Ровно в девятнадцать часов она выключила компьютер: нажала клавишу, подождала несколько мгновений, пока не погас экран, слегка потянулась и пружинисто встала из-за стола. Подошла к одежному шкафу-пеналу, сняла с плечиков норковую шубку и набросила ее на плечи. У двери повернулась и внимательно оглядела кабинет. «Кажется, все», — подумала она и выключила свет.

Быстро шагая по длинному стеклянному коридору, женщина морщила нос. «Поздновато идешь, на тебя не похоже», — обратился к ней молодой человек с дымящейся сигаретой в зубах. С взъерошенными волосами и кофте-толстовке с капюшоном, он скорее походил на уличного хулигана, чем на офисного сотрудника. Она не ответила, только махнула парню рукой на прощание. На выходе сдала ключ и поспешно вышла на свежий воздух.

Сегодня она решила обойтись без такси — хотела прогуляться по городу и полюбоваться зимним пейзажем. Кто знает, когда она увидит их снова? Ее дом был в получасе ходьбы, поэтому незнакомка шла не торопясь, рассеянно скользя глазами по сторонам. А вот встречные прохожие посматривали на нее с любопытством, эффектная и со вкусом одетая женщина обращала на себя внимание. Она не переносила пристальных взглядов, поэтому свернула на другую улицу — потемней и малолюдней.

Женщина поворачивала еще несколько раз, словно запутывала следы или отрывалась от слежки. Дорога ей была хорошо знакома. Сейчас, за углом, покажется остов полуразрушенного двухэтажного дома с типовой табличкой «Памятник архитектуры» на почерневшей от времени стене. А за следующим поворотом откроется панорама широкого проспекта с потоком разномастных автомобилей и огнями неоновой рекламы преуспевающих компаний и банков.

Вот так и в человеческой жизни, подумалось ей: поворот — и ты оказываешься в глухом тупике, где темно и страшно, другой поворот — и выныриваешь на широкий простор, где светло и спокойно. Она всеми фибрами души желала себе спокойствия и беззаботного существования. Да, именно этого, чтобы никуда не спешить и никому не быть обязанной. Наслаждаться каждым днем, дышать полной грудью, смаковать жизнь, а не скакать по ней галопом, как она это всегда делала.

От этой мысли ее окатило теплом, она пошла еще медленнее, чтобы растянуть удовольствие от приятной прогулки. На светофоре перешла на противоположную сторону, снова повернула за угол и оказалась в фешенебельном квартале, где находился ее дом. Крупные снежинки кружились в желтом свете кованых уличных фонарей. От этой красоты незнакомка приостановилась и вновь окунулась в раздумья. Пожалуй, ей хотелось испытать себя в новом литературном жанре. Хорошо бы писать романы. Но не слезливо-сентиментальные, называемые в обиходе «женскими», а глубокие — «философские», которыми бы зачитывались интеллектуалы. А что, стоит попробовать, твердо решила она, крепко сжав кулаки в карманах короткой шубки. Женщина даже улыбнулась: «Обязательно возьмусь за книгу и произведу фурор. И сюжет, кажется, есть».

Пятничный вечер обещал быть веселым. Ближайшие рестораны заполнили гости, оттенками разных огней сверкали украшенные новогодней иллюминацией магазины — повсюду царила атмосфера приближающегося праздника. На чистом от облаков небе взошел месяц, яркое сияние которого еще больше добавило ей настроения. Сколько же осталось до Нового года, прикинула она? Ух ты, всего двадцать дней! Ей показалось символичным войти в новую жизнь вместе с Новым годом. Хорошая примета, — решила она, — на удачу!

Войдя в подъезд, женщина по привычке поднялась по широкой лестнице на свой этаж: лифтом она никогда не пользовалась. Спускавшийся сверху сосед поздоровался, она с улыбкой ответила на приветствие и подошла к своей квартире. Секунду постояла на красивом коврике, доставая из сумки ключи и стряхивая с модных сапог налипший снег, потом повернула ключ в замочной скважине. Вошла, сказав по давно заведенной привычке: «Здравствуй, дом!» — и бесшумно затворила за собой дверь…

Профессор Хабаров испуганно подскочил от крика жены, доносившегося из соседней комнаты. Господи, опять ей приснился кошмар, с раздражением подумал он. Они были женаты много лет, но Кирилл Борисович так и не свыкся с этой странностью супруги.

Был шестой час утра, вставать, конечно, рановато, но сон слетел окончательно. Профессор начал энергично растирать уши и виски, прижимать ладони к устававшим от компьютера глазам. Эти манипуляции, называемые почему-то «тибетской гормональной гимнастикой», он почерпнул из Интернета.

Несмотря на ранний час, Кирилл Борисович включил телевизор. Собираться на работу в полной тишине он так и не научился. На центральных каналах начинались утренние передачи: «Веселое настроение», «Доброе утро», на местном канале — «Бодрое утро», с участием кукольной вороны Каркуши, в задачу которой входило будить несчастных детей. Другие каналы, будто сговорившись, показывали приготовление завтрака. Повар, с татуированными от запястий до локтей руками, жарил яичницу с «бэконом» — так он выговаривал это слово. Другой кулинар, находившийся на улице, готовил говяжьи стейки на барбекю, от которого валил густой дым, кажется застилавший собой все Останкино. Повар с церковного канала выпекал аппетитные оладьи. Уверял, что они постные, но почему-то обильно сдабривал их сливочным маслом.

Хабаров искал сюжет с астрологическим прогнозом. Интересоваться гороскопами его приучила жена, встававшая в одно и то же время, чтобы послушать звездочетов. «Вашему знаку день сулит удачу, только избегайте конфликтов», — проворковал женский голос за кадром. «Чур-чур меня». — Кирилл Борисович в испуге отшатнулся от телевизора. Его рабочий день обещал быть хлопотным. Любой из пунктов насыщенного расписания мог обернуться неприятностями. Но главное, как к ним относиться? Вздохнув, Кирилл Борисович начал собираться:

«Надо работать над собой». — Он мысленно составил десятибалльную шкалу настроения. По внутренним ощущениям оно находилось на уровне пяти-шести баллов, не выше. Чтобы поднять дух, начал напевать маршевые советские песни. В особенности ему помогала «Эй, товарищ! Больше жизни!».

Понажимав по инерции кнопки пульта, профессор наткнулся на программу «Семь с четвертью». Ее ведущий — журналист с говорящей фамилией Шершень, безжалостно жалящий острым словом всех без разбору, анонсировал очередной выпуск: «жуткая авария на кольцевой дороге», «кончина журналистки», «смерть от передозировки», «коммунальный апокалипсис», — перечислял он заголовки новостных тем. От нарочитой артикуляции его щеки то раздувались, то сдувались попеременно, губы сжимались и разжимались, будто выплевывая слова. Кирилл Борисович хотел было сменить канал, но заинтересовался первым репортажем: «Вчера в квартире элитного дома на улице с неподобающе революционным названием Красногвардейская обнаружен труп журналистки Светланы Каретной. Пропажу работницы пера не сразу обнаружили, помогли «энэны» — энергичные энтузиасты из числа соседей, которые во вторник почувствовали неладное, разносящееся не парфюмерными ароматами по вентиляции буржуазного гнездышка. Каретная, прославившаяся авторством криминального чтива, вела замкнутый образ жизни, поэтому правоохранителям для проникновения в квартиру пришлось обращаться к труженикам элитного ЖЭКа. Труп журналистки оказался давнишним, что потребует дотошной экспертизы для установления причин внезапной смерти. По словам коллег трупа у Каретной было немало недоброжелателей, желающих ей скорейшего путешествия в мир иной. Редакция „Семь с четвертью“ соболезнует близким покойной, которых у нее, как говорят, нет».

«Хм… Коллег трупа», — произнес про себя Кирилл Борисович. Шершень то ли сбрендил, то ли «блеснул» очередным неологизмом, на которые он был мастак. Профессор не знал Каретную лично, но имя журналистки было ему знакомо. Он даже читал парочку ее статей. Что-то об уголовных делах из далекого прошлого.

Хабаров начал собираться. Тщательно отглаженные брюки, свежая, светлых тонов рубашка, на которую он аккуратно повязал красивый галстук, плотный пиджак из хорошей шерсти, с вошедшей в моду крупной клеткой — он хотел выглядеть эффектно. Этому его научил один старый профессор: «Когда идете на занятия, надевайте самое лучшее». Сколько лет прошло, а Кирилл Борисович неукоснительно следовал этой установке.

Из своей комнаты появилась заспанная жена.

— Гороскоп уже был? — торопливо проговорила она не поздоровавшись. — Или еще рано?

— Нет, ты его пропустила, — холодно ответил Кирилл Борисович, вспоминая прерванный сон.

— Что у Козерогов? — продолжала выпытывать супруга.

— Не объедайтесь на ночь, — съязвил он в ответ. — Ты опять кричала благим матом.

— Извини, как всегда, испугала тебя. Ты же всего боишься…

— В особенности криков ночной совы…

Первый за этот, едва начинавшийся, день обмен любезностями состоялся. Кирилл Борисович называл это «пикировкой», вычитав в юности понравившееся ему словцо у какого-то французского романиста. Он не мог вспомнить имя автора. Кажется, это был Андре Моруа… Следивший за фигурой Кирилл Борисович легко позавтракал. Поспешив удалиться из дома, он на прощание чмокнул в щеку жену, которая привела себя в порядок.

— Good bye my love. — Хабаров имел обыкновение разбавлять свою речь обиходными иностранными словами.

— Ты целуешь воздух, а не меня, — возмутилась супруга.

— Ну что ты, — с деланым недоумением возразил он и посмотрел на себя в зеркало. Улыбнулся своему отражению и был таков…

На улице было темно. Вторую зиму в их городе светало в одиннадцать утра, и все из-за того, что власти распорядились о смене часовых поясов. Люди изнывали от такой нелепости, жаловались на одолевавшую их депрессию и вспоминали «добрым словом» реформаторов. Журналисты, мучившиеся наравне со всеми, нагоняли жути, дескать, плохо доятся коровы и несутся куры. Написать о неважном самочувствии людей, видимо, побаивались. А может быть, об этом следовало читать между строк…

Хабарова обгоняли спешащие по делам прохожие. Сперва это задевало его, но потом он свыкся. С незаметно подкравшимся возрастом куда-то исчезла былая легкость в движениях, зато, успокаивал себя Кирилл Борисович, он научился правильно дышать при ходьбе: вдыхал носом, выдыхал через рот — ровно и ритмично. В молодости он всегда ускорял шаг, когда его нагоняли, сейчас отдавал предпочтение качеству ходьбы, а не ее скорости. И так во всем: качество собственной жизни стало с недавних пор его кредо.

Хабаров находился в возрастной категории 50+, но в это с трудом верилось. Поджарый, подтянутый, он выглядел моложе своих лет. Да и по факту плюс был всего лишь маленьким плюсиком, который можно было не замечать. Во всяком случае, пока.

Его устраивала профессорская должность на кафедре, поэтому он не искал повышения по службе. Будучи молодым, занимался в университете общественной работой, трудился на разных административных должностях, но желаемого удовлетворения не получал. Обязанности были не то что хлопотными, скорее бестолковыми, к тому же они отнимали много времени от науки, а Кирилл Борисович дорожил ею. Кроме того, у него была большая учебная нагрузка, воз которой он тащил с терпением и выносливостью вьючного животного. В перерывах между бесконечными лекциями и семинарами защитил кандидатскую, а потом и докторскую диссертацию.

Служившие в силовых структурах однокашники периодически привлекали Хабарова консультантом по разным уголовным делам. Однако постоянное напряжение вконец измотало и задергало его. На этом фоне появились признаки болезней. С возникшими проблемами со здоровьем Кирилл Борисович, к счастью, справился, радикально поменяв взгляды на жизнь. Буквально-таки приказал себе не суетиться. Стабильный эмоциональный фон и психологическая устойчивость, которых он осознанно добивался путем нехитрых дыхательных практик и физических тренировок, перестали быть для него отвлеченными абстракциями. Ранние отбой и подъем в одно и то же время, умеренное питание, регулярные пешие прогулки и позитивный настрой, над выработкой которого ему пришлось потрудиться более всего, сделали свое дело. Кирилл Борисович поправился, окреп, обрел второе дыхание.

Полчаса неспешной дороги по свежему воздуху взбодрили профессора, шумно отряхивавшего обувь от снега на ступеньках здания юридического факультета Камского университета, в котором он трудился. После недавнего капитального ремонта оно обрело вполне респектабельный внешний вид. Предъявив пропуск дежурному, Кирилл Борисович поднялся по лестнице на третий этаж. Новые ступеньки, сверкающие перила из нержавейки, ровные стены лестничных маршей — все указывало на качественный ремонт. «Ай, молодец», — одобрительно подумал он о ректоре университета. Тот большую часть своей жизни преподавал диалектический материализм, но, вопреки распространенному мнению о философах как о людях непрактичных и даже со странностями, зарекомендовал себя руководителем крепкой административной и деловой хватки. Он долгое время успешно возглавлял вуз, но теперь на его горизонте замаячили грозовые тучи. Молодое руководство министерства образования — все сплошь выпускники московского инновационного центра «Скопцево» — с подозрением взирало на ректора Камского университета, недавно отметившего свое 65-летие. Это был предельный возраст нахождения в ректорской должности, и потому-то в коллективе упорно гуляли слухи о его предрешенной отставке.

К тому же ректор имел собственное мнение, а по поводу скопцевских управленческих новинок, навязчиво требовавших «внедрения лучших практик стратегического развития вузов», открыто подсмеивался. Трескучий язык свежей поросли министерской бюрократии о «профессиональных компетенциях», «обучающих платформах» и «дискуссионных панелях» его даже не раздражал, а коробил. Может быть, он потому был откровенен в высказываниях, что чувствовал скорый уход на пенсию?

При всем уважении к ректору, Кириллу Борисовичу было ясно, что с такими «взглядами на жизнь» тому не удержаться. Собственное мнение сейчас никого не интересовало, правильным считалось уловить тенденцию, поймать волну или, как выражались скопцевские, — «мэйнстрим». А жаль, ректор мог бы принести еще много пользы, размышлял Хабаров, подходя к кабинету. Правда, осведомленные на факультете люди уверяли, что с ректором обязательно продлят контракт. «Вот увидите», — многозначительно подмигивали они. Дилемма «оставят — не оставят», «продлят — не продлят» стала главной университетской сплетней последних месяцев.

В кабинете кафедры криминалистики Кирилл Борисович нос к носу столкнулся с доцентом Эфировой. Нехорошее начало, молниеносно пронеслось в его голове.

— Доброе утро, профессор, — с долей фривольности поприветствовала она. — Какие новости?

Этот вопрос Дана Васильевна задавала каждому встречному. Кирилл Борисович хорошо понимал его подтекст, означающий желание выудить что-нибудь «горяченькое».

— Какие новости в девять утра?! — кивнув в ответ, сухо заметил он.

К Дане Васильевне он относился ровно, дружбы с ней, однако, не водил, так как едва выносил колючий взгляд ее темных глаз, как ему казалось, прожигающих насквозь. В общении с доцентшей он приспособился смотреть поверх ее испепеляющих очей, глядя на тщательно запудренный эфировский лоб. И только.

Сославшись на занятость, Кирилл Борисович не поддержал разговор. Через пять минут начиналась лекция. Он догадывался, что его ждет полупустая аудитория, так как вольготно чувствовавшие себя старшекурсники, за глаза звавшие его «КэБ», нередко пропускали занятия. А утром и подавно. Одни уже работали, другие спали, третьи опаздывали. Кирилл Борисович решительно вошел в аудиторию и шумно закрыл за собой дверь. Заняв место за кафедрой, буднично поприветствовал лениво привставших со своих мест студентов: «Доброе утро!» В благодушном настроении он порой обращался к ним: «Здравствуйте, мои маленькие друзья!» В минуты раздражения ему хотелось, подражая Остапу Бендеру, громко воскликнуть: «Здравствуй, толстомордая юность!» — но каждый раз благоразумно сдерживался. Шутка была явно грубоватой. Ему, в отличие от «великого комбинатора», ее вряд ли бы простили.

Начал он бодро, но уже через пять минут в дверь постучали. На пороге появилась девушка, спустя некоторое время другая, потом третья. Кирилл Борисович, помня о гороскопе, без комментариев показывал им рукой, мол, проходите. Помимо опоздавших, его злила студентка, сидевшая в середине зала, аккурат напротив него. Девица всякий раз занимала одно и то же место, словно оно было именное. Все бы ничего, но у нее был немигающий, исподлобья взгляд. Полуприкрытые веки делали его особенно тяжелым. Перед студенткой, как обычно, стояла пластиковая бутылка воды «Шишкин лес», из которой она периодически делала медленные глотки: размеренно, не торопясь, напоказ. Надо же, как старательно она соблюдает питьевой режим, ловил себя на мысли вдруг захотевший пить профессор, сколько же в нее входит?

От раздражения и жажды Кирилл Борисович сбился, на мгновение потерял нить рассуждений; взявшись за мел, чтобы нарисовать на доске «дорожку следов», раскрошил его, обсыпав пиджак белой пылью. Вот оно, пронеслось у него голове, сбылось предсказание, не соврали астрологи, черт их подери. Вконец расстроенный, он не помнил, как закончил лекцию.

По пути на кафедру Кирилл Борисович встретил профессора Кораблева — человека столь же пожилого, сколь и уважаемого. Он был факультетским достоянием, чтимым и упоминаемым по любому поводу, ученым с громким в юридической науке именем. За ним, правда, водился один грешок, но кто не без греха? О достоинствах Кораблева свидетельствовали изданные большими тиражами учебники, по которым занимались студенты нескольких поколений, а также многочисленные звания. На его недостаток указывали набрякшие под глазами мешки и красновато-синее разноцветье склеротических прожилок, испещривших профессорскую физиономию. Несмотря на свое пристрастие, Кораблев сохранил ясность ума, отличную память, а по живости характера мог дать фору любому. Как ни странно, сберег он следы и былой внешней импозантности: величавую осанку, густые с проседью волосы.

КэБ ценил Кораблева, в первую очередь, за темперамент, а уж потом за все остальное.

— Здравствуйте, Тимофей Иваныч, — тепло поприветствовал он мэтра. — Как всегда, рад вас видеть.

— Привет, дорогой, — услышал он в ответ. — Почему такой вялый? Может, недоспал?

— И это тоже. — Кирилл Борисович в двух словах поведал о неудачной лекции.

— Это что, — охотно откликнулся Тимофей Иванович, — я сейчас рассказывал о возбуждении уголовного дела.

— И как?

— Слушай, два часа молотил, но так и не возбудил, — громко рассмеялся Кораблев. — Ты, Кирилл, кончай рефлексировать, — заговорил он серьезно. — Молодежь не исправишь. Привыкай.

Коротко взмахнув рукой, Кораблев степенно удалился, напевая себе под нос: «И все-таки море останется морем, и нам никогда не прожить без морей…»

Разговор со старшим товарищем приободрил Хабарова. Действительно, сказал он себе, нашел о чем переживать, выше голову. В конце концов, спокойствие и благополучие, ставшие его кредо, превыше всего.

На кафедре было тихо. Эфирова носилась по кабинетам в поисках новостей, заведующий отбыл на очередное заседание, а недавно устроившаяся лаборантка, забившись в углу, что-то печатала на компьютере. Длинные, накрашенные ногти ярко-синего цвета не давали ей этого делать, поэтому она вооружилась двумя карандашами, которыми ловко отбивала по клавиатуре. Кирилл Борисович с трудом сдержался, чтобы не съязвить по поводу этого ноу-хау.

Он машинально оглядел кабинет. Взгляд остановился на шкафе для корреспонденции с ячейками, подписанными фамилиями членов кафедры. Опытные люди хорошо понимали его значение, поскольку шкаф являлся не просто предметом мебели, а негласным кафедральным табелем о рангах. Чем выше располагалась в нем фамилия сотрудника, тем значимее был его статус. Первым, естественно, шел заведующий, следом за ним он — профессор Кирилл Борисович Хабаров. Доцент Эфирова значилась четвертым номером. Последняя ячейка принадлежала ученику Кирилла Борисовича — Максиму Авдееву — единственному на тот момент аспиранту кафедры криминалистики.

Расположившись за длинным столом, КэБ от нечего делать взялся за оставленную кем-то газету. Это был номер «Вечернего Камска» — официоза городской власти. Судя по гладким, не измятым страницам, ее содержанием до него никто не интересовался. КэБ выписывал газету домой, но этого номера не получал. Опять соседи сперли, решил он.

Как и подобает рупору власти, «Вечерка» подробно освещала ее деятельность. Статью о разъезжающем по закоулкам Камска мэре, который резко активизировался в преддверии выборов, Кирилл Борисович оставил без внимания. Зато вник в детали репортажа из зала заседаний городской думы: депутаты при одном воздержавшемся утвердили городской бюджет, как обычно дефицитный.

Кирилл Борисович хотел было отложить газету, как его взгляд поймал заголовок небольшой заметки: «Смерть журналистки». Он быстро пробежал ее глазами: «В среду, 17 декабря, в собственной квартире обнаружено тело известной камской журналистки Светланы Каретной. Подробности трагедии до сих пор остаются невыясненными, а причины неожиданной смерти молодой женщины устанавливаются». Далее сообщалось, что компетентные органы возбудили уголовное дело — обычная в таких случаях процедура.

Это о ней сегодня жужжал Шершень, вспомнил телевизионные новости КэБ. М-да… Он снова углубился в чтение. Ярко рисовался образ покойной: душа-человек, гордость журналистского сообщества, увы, теперь осиротевшего, талантливое перо, блестящий мастер криминального очерка. «Профессиональная специализация Светланы невольно побуждает ее коллег из информационного агентства „Говорит Камск“ усомниться в естественных причинах ее преждевременной смерти» — такими словами заканчивался этот импровизированный некролог. Под коротким текстом помещалась фотография Каретной. Улыбающаяся, она обнимала светлого окраса собаку. «Последнее фото Светланы», — гласила надпись под снимком миловидной женщины лет не больше тридцати пяти.

Раздался телефонный звонок. Жена… Она имела обыкновение спрашивать супруга среди рабочего дня о чем-то пустячном. Увидев, как навострила уши лаборантка, до того самозабвенно стучавшая по клавишам, Хабаров вышел в коридор. Шли занятия, поэтому было тихо и пустынно. Да… Хорошо… Еще не обедал, односложно отвечал он. Обязательно зайду, какого взять, белого или черного, переспросил он о хлебе, который ему заказали. «Бородинский», с семечками, отрубями, бездрожжевой, он настойчиво уточнял просьбу супруги, измотав ее своими вопросами. «Любой!» — крикнула она в трубку и отключилась. Прерванный на такой ноте разговор служил гарантией, что звонков сегодня больше не поступит.

На следующий день Хабаров не пошел на работу. Во-первых, у него не было занятий, а во-вторых, после вчерашнего совещания идти в университет совсем не хотелось. Надо было осмыслить сказанное и переварить услышанное.

В теории все было гладко да сладко, на деле же — запутанно и туманно. Пламенная речь декана о преимуществах чужеродной системы перед нашим образованием, нашпигованная заезжими словами о «новых методиках и технологиях», вызвала вопросы, оставшиеся, увы, безответными.

Кирилл Борисович слушал декана и удивлялся произошедшим в ней переменам. До назначения на должность это была настоящая серая мышка: застенчивая, угловатая и неухоженная. Сейчас перед ним стояла почти светская дама. Уверенные манеры, расправленные плечи, гордо вскинутая голова и поставленный голос — ни дать ни взять телевизионная дива. Метаморфозы затронули гардероб декана и ее внешний вид. На смену невыразительным нарядам пришли элегантные деловые костюмы. Собранные в неряшливый пучок волосы заменила аккуратная продуманная стрижка. Умело наложенный макияж дополнял общую картину превращения гадкого утенка ну, если не в прекрасного лебедя, то хотя бы… КэБ не мог подобрать подходящего сравнения. Может быть, в чайку? Чеховскую? Нет, слишком громко сказано! Возможно, в иволгу? А что, птичка яркая, отличающаяся к тому же непомерной активностью и шумным поведением. Пожалуй, да.

Все это были перемены, которые стоило поставить декану в заслугу. Но вот что Кирилл Борисович не мог ей простить, так это смену ее отношения лично к нему. Прежде она едва не раскланивалась с ним при встрече, теперь же снисходительно кивала ему. Впрочем, не один он заметил эту особенность ее начальственного поведения. Но откуда все это взялось, недоумевал он?

Что касается компетентности, то здесь декан далеко не продвинулась. Вот и сейчас она «поплыла» от посыпавшихся на нее вопросов. Не зная, что ответить, больше отсылала к мнению столицы, из которой в ближайшее время следовало ожидать конкретики. Уклоняясь от расспросов, как от назойливых мух, акцентировала внимание слушателей на перспективах «академической мобильности» — возможности поработать или поучиться в европейских вузах.

— И все благодаря Болонской образовательной системе, — всякий раз назидательно подчеркивала она.

Этот прием, служивший, по видимости, заготовленной приманкой для аудитории, возымел действие. Часть зала возбужденно задвигалась. Глаза преподавателей заблестели, они, вероятно, мысленно прокладывали маршруты своих будущих поездок.

Деканша едва не попалась на заданном кем-то вопросе о распределении предметов между бакалаврами и магистрами. Не сразу, но она нашлась: «Предлагаю включать в программу магистратуры проблемные темы, а бакалавров обучать азам юридической науки».

Ей тут же парировал заведующий кафедрой конституционного права, ходивший на все совещания с конституцией:

— Вы что же, думаете, бакалаврская программа может быть беспроблемной?

В зале повисла тишина. Всем было интересно, как начальница выйдет из положения. Неожиданно на помощь ей пришел профессор Кораблев, переключивший внимание публики:

— У вас — конституционалистов — только одна неразрешенная проблема. К какой отрасли власти отнести главу государства? Обсуждайте ее, а бакланов этих или как их там… бакалавров — не трогайте! Пусть ими экологи занимаются!

После этого декан окончательно утратила контроль над совещанием. Участники, разбившись на отдельные группы, говорили о своем, обсуждая статус президента, хитрость Кораблева, шопинг в Милане, погоду, словом, все, но не реформу. Совещание превратилось в балаган и закончилось само по себе. Люди расходились в недоумении, что делать и с чего начинать, они так и не узнали. Деканша казалась взбешенной своей неудачей, конституционалист пытался оправдаться перед Кораблевым, мол, по его глубокому убеждению, президент стоит выше всех властей.

— Он как бы над всеми, вне системы, — горячился он.

Домой Кирилл Борисович добирался, как обычно, пешком. Было еще светло — сдвиг часовых поясов обернулся для здешних мест поздними закатами солнца. Накануне Нового года в Камске темнело не раньше семи вечера. Чудеса! А все безудержный зуд преобразований, сказавшийся даже на природных явлениях.

Шел он не торопясь. Дышал по системе: вдыхал воздух носом, ртом — выдыхал. Под ногами в парке приятно хрустел белый снег. Лучи уходящего за горизонт солнца золотили верхушки старых сосен. Было красиво, легкий декабрьский морозец бодрил… Живи да радуйся, думал Кирилл Борисович. Но нет…

Именно сегодня он отчетливо осознал, что над его благополучием, частью которого являлось тихое университетское существование, появились тучи. Ему все труднее стало находить общий язык со студенческой молодежью. Лекции, всегда бывшие его коньком, утратили значение приятного события, некогда состоявшего из смеси приподнятого настроения, легкого волнения и удовольствия от удачного выступления. Сегодня оно не заладилось, в чем не было ни капли его вины, а что в следующий раз? Быть держимордой? Без конца одергивать студентов? Призывать их к порядку? Этого ему совсем не хотелось. Какой же выход? Он пока его не видел. Подстраиваться — не хотел, плыть, как все, по течению — не желал. Идти против течения — себе дороже! Получался замкнутый круг.

Основательно утоптанная парковая дорожка поворачивала в сторону дома. Мысли вновь завладели профессором. Относительно поездок за рубеж можно не обольщаться, они в лучшем случае коснутся избранных. А вот чем реформа неминуемо затронет всех, так это кучей бумажной возни: новые учебные дисциплины нужно будет снабжать методичками, пособиями, практикумами и еще бог знает чем. С появлением магистратуры как пить дать увеличится приток студентов, а с ним вырастет и учебная нагрузка преподавателей. Все это видимые последствия нового эксперимента над образованием. А сколько их еще скрыто? Как говорит его мама: «Вагон и маленькая тележка». Плюсом надо учитывать служебное рвение министерских чиновников, готовых реформировать даже… здесь Кирилл Борисович вновь вспомнил цитату из Моруа… «Солнечную систему».

Открывая ключом дверной замок, профессор сообразил, что забыл купить хлеб. Определенно, это был не его день…

За ужином Кирилл Борисович поделился с женой своими раздумьями. В подробностях рассказал о лекции и заседании методсовета.

— Вот и не знаю, чего ждать, — заключил он невесело.

— Главное, не нагнетай! — категорично отрезала супруга. Далее последовали «откровения» о материальности мыслей, позитивном мышлении и доброжелательном настрое к окружающим. КэБ едва дослушал до конца эту популярную лекцию по прикладной психологии.

Они перешли в гостиную: жена при мягком свете торшера читала томик стихов Пастернака, он равнодушно листал тысячестраничный учебник, присланный коллегами из другого вуза. Вечер так и прошел бы в молчании, если бы не телефонный звонок.

— Извините, Кирилл Борисович. Это Дымов. Удивлены?

— Не скрою, — протянул тот, — удивлен, и немало. Здравствуйте, Вячеслав Владимирович.

— Звоню по поводу собаки, которая действительно оказалась лабрадором. Лабрадор-ретривер. Это мы выяснили у одной соседки — тоже собачницы. Светлана ей все уши прожужжала о своем питомце. Любила очень. Держала его не меньше года. Но дня за два до случившегося собака исчезла.

— Потерялась, что ли? — уточнил профессор.

— Соседка говорит, что Каретная садилась с лабрадором в такси. Куда они направлялись, она не в курсе. Светлану она больше не видела.

— Well, well, well… — протянул КэБ. — Собака пропала, Каретная умерла… Туманно все это, согласитесь, Вячеслав Владимирович.

— Думаю, стечение обстоятельств. — В голосе следователя уже не было прежней уверенности. — Да и что доказывает пропажа пса? Ровным счетом ничего. Дело Каретной я закрываю. Поверьте, Кирилл Борисович, у меня на столе ворох бумаг, не терпящих отлагательств. Причем с реальными преступлениями, — с легкой укоризной добавил он. — Чего только стоит мошенничество с долёвкой, о котором в Камске гудят со всех щелей…

— Понимаю вас, процессуальные сроки, начальство, опять же текучка. — Профессор поблагодарил Дымова за звонок. — У меня высветился ваш номер, не возражаете, если наберу вас при необходимости.

— Ну что вы, — живо откликнулся майор, как показалось, довольный завершением разговора. — Всегда рад…

Лежа в постели, Хабаров не мог уснуть от одолевавших его мыслей. Чутье подсказывало: в деле журналистки не все так просто, как представляется Дымову. Следователь — несомненно, добросовестный сотрудник — в данной ситуации рассуждал явно стандартно, по заведенной на службе инерции. Раз ничего подозрительного не выявлено, дело с концом. Закрыть его поскорее, и точка. Еще не вполне осознанно, больше на эмоциях, Кирилл Борисович захотел покопаться в истории Каретной. Возможно, думал он, это отвлечет его от университетских проблем.

Приняв решение, он заснул безмятежным сном.

На следующий день Хабаров по собственному почину завел беседу с Эфировой:

— Дана Васильевна, какие новости? Та, озадаченно тряхнув головой, пронзила его взглядом-лазером. Кирилл Борисович едва успел отвести глаза.

— Что именно вас интересует, дорогой профессор? — польщенная вниманием, она разлилась соловьем.

— То же, что и всех. Что с ректором? Он остается с нами или уходит на заслуженный отдых?

— С чего это вдруг? Мне казалось, вы избегаете таких разговоров. — Эфирова, не моргая, смотрела в его сторону.

— Планирую занять ректорскую должность. — Кирилл Борисович произнес это с видом человека, принявшего для себя трудное решение. — Собираюсь выставить свою кандидатуру на конкурс. Уже начал набрасывать программу первоначальных действий. У меня и название ее готово — «100 ректорских дней». У Явлинского, если вы помните, была программа «500 дней», но я не могу позволить себе так долго раскачиваться. Сто, и ни днем больше!

В руке печатавшей лаборантки сломался карандаш. Расширившая до сверхъестественных размеров глаза Эфирова задохнулась от нахлынувших на нее эмоций:

— Смелое решение, но вам придется подождать. Говорят, все случится не сегодня завтра. Я обсудила со всеми кафедрами, обзвонила все факультеты. Информация стопроцентная. Но вы… я никогда бы не подумала. Надо же, столько лет вместе работаем, а я вас, оказывается, совсем не знала.

— Напрасно, я честолюбив, хотя до поры старательно гасил в себе это качество. — Он с трудом сдерживал смех. — У меня к вам, Дана Васильевна, просьба. Держите меня в курсе событий, от них будут зависеть мои дальнейшие действия.

— А заведующий знает? — Эфирова подалась вперед.

— Сегодня скажу, — как будто сделав над собой усилие, признался Кирилл Борисович. — Как вы полагаете, он примет мое решение?

— Для него это будет шоком. — Она драматически вскинула руки к небу. — Из начальника он станет вашим подчиненным, не всякому понравится. — Весь ее вид выдавал нетерпение от желания поделиться «сенсацией» с университетскими подружками.

— Ну, до этого далеко. Еще надо выиграть выборы. Если они, конечно, будут. — Он напустил на себя вид глубокой задумчивости.

Эфирова хотела что-то ответить, но в широко распахнувшейся двери показался рослый парень с густой шапкой темных волос. Это был Максим Авдеев — аспирант Кирилла Борисовича.

— Начинаю формировать предвыборную команду, — кивнул на молодого человека профессор. — Проходи, Максим, в кабинет заведующего, потолкуем.

Эфирова пулей вылетела с кафедры. Лаборантка взялась за трубку стоявшего на столе служебного телефона. КэБ понял, что его «секрет» через пять минут станет факультетским достоянием.

— Что с ней? — спросил Максим, с удовольствием располагаясь в мягком кресле.

Кирилл Борисович передал содержание разговора.

— А вы это всерьез или разыгрываете?

— Мистификация чистой воды, — признался профессор, — тебя ведь не проведешь! А Эфирова, кажется, поверила. Сейчас разнесет по секрету всему свету.

С Максимом или Максом, как иногда называл его КэБ, можно быть откровенным. Он знал парня, когда тот был еще студентом, а за последние три года, в течение которых Максим под руководством Кирилла Борисовича писал диссертацию, они так и вообще сблизились. До того, что Хабаров позволял тому несколько фамильярно называть себя шефом. В Максиме было то, чего не было в характере профессора, — железной уверенности в себе и собственной правоте. Сообразительный и находчивый, он быстро принимал решения, тогда как Кирилл Борисович всегда подолгу раздумывал, взвешивая все за и против. На первых порах он, как научный руководитель, помог парню полезными связями в правоохранительных органах, необходимыми для сбора уголовной статистики, но, слегка оперившись, Максим постарался взять собственную научную судьбу в свои руки.

Быстро оценив силу социальных сетей для собственной раскрутки, Максим освоил их на практике. Кирилл Борисович знал о них только понаслышке. В отличие от шефа Макс не прятал глаз под взглядом Эфировой, а, напротив, смело смотрел на нее. Экстраверт по натуре, он был открыт людям, в то время как КэБ сосредоточился на собственном внутреннем мире. Объединяла их, пожалуй, только наука, в которой у Максима, по мнению профессора, было большое будущее.

Правда, его ученик, как представлялось учителю, разбрасывался. Зачем-то взялся за изучение португальского, завел знакомства в цыганском таборе, консультировал по юридическим вопросам какие-то фирмы и частных лиц. Последнее Кирилл Борисович объяснял желанием молодого человека подзаработать — надо же на что-то жить! Но для чего водить дружбу с цыганским бароном, профессор понять не мог. «Мне интересно», — всякий раз отвечал Максим на его недоуменные вопросы.

— Как поживает твоя диссертация? — Кирилл Борисович для начала хотел обсудить тему, волновавшую аспиранта. — Ты каждый день занимаешься или от случая к случаю? В библиотеке бываешь? Я рекомендовал тебе книги. Или ты больше обретаешься в таборе? Извини, но я не понимаю твоего интереса к этой публике. Наверное, ты уже бренчишь на гитаре и скачешь на лошади… Или того хуже…

Максим заразительно рассмеялся:

— Да, гадаю на вокзале! У меня, Кирилл Борисович, цель — собрать материал о цыганской жизни. Напишу книгу. Будет бомба, вот увидите. А рекомендованные вами монографии я прочел — они пригодились. А что касается последней главы, то к праздникам закончу! — Макс клятвенно положил руку на сердце, как это делают иностранные футболисты перед ответственной игрой.

— Знаешь, Максим, что я думаю. — Профессор прищурился. — Обсудить твою работу на кафедре весной, а перед летним отпуском сделать это повторно. В следующем декабре выпустим тебя на защиту. Тянуть нельзя, скоро нас загрузят бестолковой бумажной работой, будет не продохнуть. С заведующим я договорюсь, уверен, он не откажет, на кафедре давно не было такого талантливого аспиранта. Нет сомнений, ты ее будущее.

— Шеф, надо определиться: будущее кафедры или надежда табора?!

Выражение лица Кирилла Борисовича изменилось. Выждав немного, он сказал:

— Собственно, вот о чем я хочу с тобой поговорить. Послушай внимательно.

Кирилл Борисович встал и прикрыл дверь. Вернувшись на место, он в мельчайших подробностях поведал о Каретной и разговоре со старшим следователем. Упомянул об исчезновении собаки.

— Не зря я посоветовал майору заняться лабрадором! — Было видно, что профессор доволен своей догадкой. — Не подвела интуиция!

Во время рассказа он поглядывал на собеседника: хотел понять, интересны ли Максиму его рассуждения? Молодой человек слушал в оба уха.

— Фактов у меня никаких. Откуда им взяться? Но смущающие обстоятельства в этом деле все-таки имеются. Будем объективны: Каретная умерла ни с того ни с сего. Вряд ли это смерть по естественным причинам, на чем настаивает Дымов. Либо суицид, либо, — в этом месте Кирилл Борисович прибавил в голосе, — хорошо замаскированное убийство. Другого варианта не дано.

— Вы подозреваете последнее?

— Ну да, — на удивление беззаботно ответил профессор. — Надо бы проверить, не страдала ли Светлана какими-то хроническими заболеваниями. Думаю, нет. А вот в пользу версии убийства говорит ее журналистская специализация. Каретная сделала себе имя на забытых преступлениях, но по случайности могла откопать что-то из нашего времени. Как считаешь?

— Исключать нельзя, мало ли, — поддакнул Максим.

— Рассуждаем дальше.

Кирилл Борисович снова встал, подошел к окну и раздвинул жалюзи. На улице шел снег, сквозь который пробивались слабенькие лучики солнца.

— За пять суток нахождения тела в хорошо натопленной квартире возникли выраженные трупные явления. А это в свою очередь могло отразиться на выводах судмедэксперта. Дымов думает, что жара как раз и спровоцировала приступ удушья и остановку сердца. Но температурный фактор мог использовать убийца, чтобы замести следы. Он знал, что Каретную кинутся искать, поэтому выставил температуру на максимальный режим, пытаясь таким способом ускорить процесс органических изменений. Разве не так?

— Именно. — Казалось, Максим готов согласиться с любой гипотезой руководителя. Даже если бы тот вдруг заявил, что Земля плоская.

— Ну и напоследок — собака. Куда она подевалась? Если бы с ней что-то произошло, Каретная не стала бы скрывать от знакомых. Как ни крути, такая реакция укладывается в логику поведения человека, привязанного к своему питомцу. Резюмирую, — бодро завершил свои умозаключения КэБ. — В деле Каретной не все гладко. Поэтому я хочу предпринять собственное расследование и по возможности помочь Дымову, хотя он об этом не просил. — Профессор посмотрел на аспиранта: — Вот такая история. Ты ведь любишь все таинственное и неизвестное? Поможешь мне?

— Шеф, я обеими руками за, — затараторил Максим. — К вашему сведению, я бывал в офисе Каретной, и меня ей представляли. Я и с главным редактором знаком…

— Ба! — Хабаров развел руками. — Наш пострел везде поспел, как говорит моя мама.

— Не знаю, как мама, но вы уверяли, что следите за моими публикациями! Цыганские очерки выходили на сайте информагентства «Говорит Камск». Вы же читали их?!

— Конечно, — заверил его Кирилл Борисович, хотя на деле даже не пытался этого делать. Уж очень ему не нравилась связь аспиранта с табором. — И как тебе Каретная? — Профессор обратился в слух.

— При первой же встрече устроила форменный допрос, спросила о моей научной специализации, о чем пишу. Я сказал, что вы мой научный руководитель.

— И что она?

— Отреагировала восклицанием: «О, Хабаров!» И дальше типа: «Вам повезло». А вы знаете, что Каретная работала у нас в универе? На журфаке вела спецкурс «Журналистское расследование».

— Надо же! Эта Каретная — девушка-сюрприз!

— Хотите, я сейчас же поеду к знакомым на факультет и расспрошу о ней больше? — Максим уже видел себя активным участником расследования.

— Отлично! Гони на журфак и потом перезвони мне.

Аспирант пошел к двери, на ходу набрасывая куртку, но внезапно обернулся:

— Кирилл Борисович, правильно, что вы занялись этим делом. Честное слово. Еще десять лет назад ваше имя в Камске было на слуху — мне рассказывали. Но почему вы отказались от практики, не понимаю. Вы заточили себя в университетских стенах, стали затворником. Мое мнение, зря!

— Мне было не до этого, — поморщился профессор. — Поезжай-ка лучше, да разузнай подробности. И… — Кирилл Борисович сделал паузу. — Спасибо тебе за понимание и согласие помочь…

В дверях Авдеев подчеркнуто громко, с тем чтобы слышала лаборантка, обронил:

— Обязательно включите это в свою предвыборную программу.

«Конспиратор, — одобрительно подумал КэБ об ученике, — хорошо подыграл»…

Все следующие дни ему непрерывно звонили. Первой была декан, набравшая его через пару часов после озвученного Кириллом Борисовичем «решения» баллотироваться в ректоры. Скороговоркой поздоровалась, говорила неприязненно, сквозь зубы.

— Вы надеетесь, что будут выборы? Зря, — металлическим голосом сказала она. — Нового ректора назначат, даже не сомневайтесь! А вы со своими амбициями только факультет подведете.

Под факультетом она имела в виду, конечно, себя.

— А как же вузовская демократия? Неужели ей пришел конец? — возразил Кирилл Борисович, через силу изображавший серьезность.

— Это оттого, что вы мало загружены на кафедре. Я поговорю с заведующим, — будто не расслышав его, злобно выговаривала деканесса.

— Сейчас мне особенно некогда: заканчиваю предвыборные тезисы.

Следующий разговор был с заведующим.

— Кир, привет! Что за чушь несет Эфирова? Трубит, ты идешь в ректоры. Это правда?

— Саша, признаюсь тебе: я все выдумал.

— Но зачем?

— Разыграл Дану, — беспечно ответил он. — Решил, наконец, вывести сплетницу на чистую воду.

— Ну, если так, — с ноткой недоверия откликнулся завкаф. — Хотя мог бы предупредить. Эфирова, пока рассказывала, просверлила меня глазищами. Все всматривалась, не заодно ли я с тобой? Декан вообще рвет и мечет, говорит, я потакаю тебе. В ультимативной форме потребовала: «Загрузите его работой».

— Я впахивал, когда она еще не родилась.

— Вот вспомнишь теперь молодость.

— Хорошо, — примирительно ответил Кирилл Борисович. — Пусть так. Мне не привыкать.

— На всякий случай я всем отвечаю, что не в курсе твоего решения. До свидания.

Непонятно, поверил ли он ему?

Звонков было много. Часть коллег рекомендовала ему заблокировать Болонский процесс в родном университете. «Не надо нам иностранщины», — твердили они. Другая часть была склонна адаптировать его к камскому менталитету: «Мы должны показать гибкость, приспособив лучшие зарубежные практики к исконным корням». Кирилл Борисович делал вид, что внимательно слушает и даже записывает. «Минутку, я пишу», — через раз повторял он.

В эти дни он лишь однажды появился на факультете, чтобы прочитать лекцию. К его изумлению, аудитория была до отказа набита студентами — слухи, очевидно, дошли и до них. Казалось, их пришло даже больше, чем было на потоке. Хабарова поразило и то, что никто не опоздал, ему с жадностью внимали, а волоокая слушательница в середине зала припрятала «Шишкин лес» куда-то под стол. Ради лектора она пошла на нарушение питьевого режима. С ума сойти…

Самый ожидаемый звонок поступил от Максима.

— Шеф, вы были правы, — выпалил Макс, — с Каретной не все однозначно. Вообразите, незадолго до смерти она ушла с журфака.

— Не может быть!

— Еще как может. По собственному желанию. Подала заявление в конце ноября. Просила отпустить без отработки. Во как! — Дистанция, разделявшая собеседников, не могла скрыть довольство Максима собой.

— А причины объяснила?

— Говорила, по здоровью. Сильно настаивала, приперла декана к стенке. Тот возражал и, как считают, не очень-то ей поверил. Да и другие тоже. Но деваться некуда — просьба уважительная!

— Мало ли. О таких вещах не говорят на каждом углу.

— Как сказать. Думаю, это зависит от человека. — Макс сослался на свою тетку, много лет озабоченную то ли мнимыми, то ли настоящими недугами. Она каждый год собиралась умирать, но живет до сих пор, как будто с сожалением заключил он.

— Если Каретную на самом деле беспокоило здоровье, то моя версия летит к чертям, — засомневался Кирилл Борисович, — но факт остается фактом, Светлана скоропалительно уволилась, что еще больше наводит на подозрения. Удалось узнать что-то еще?

— Немного, — откликнулся Максим. — С ней расстались с сожалением, поскольку считали классным лектором. Да и самой ей работа в универе, по словам коллег, нравилась. А потом, увольнение между семестрами поставило факультет в трудное положение. Замену преподавателю в это время найти не просто.

— А прежде она не заикалась об уходе?

— В том и дело, что нет. Полная неожиданность.

Кирилл Борисович помолчал. Он обдумывал дальнейшие шаги. Следует разузнать о состоянии здоровья Каретной. Но каким образом? Заглянуть в ее карту в поликлинике, почитать анамнез? Или расспросить близких знакомых? Определенно, их можно найти в редакции.

— Максим, слушаешь? Я должен встретиться с директором агентства. Ты же знаком с ним? Позвони и договорись о встрече. А я поговорю с Дымовым, он удивится увольнению Каретной не меньше нашего.

Предположения насчет Дымова оказались напрасными. Старший следователь стоически выслушал Кирилла Борисовича, но остался равнодушен к новости об увольнении Каретной.

— Разве это опровергает или хотя бы колеблет вывод следствия о скоропостижной смерти? — был непреклонен майор. — Каретной просто не повезло. Она умерла молодой, во цвете лет. И здесь ничего ни убавить, ни прибавить. Это факт, подтвержденный экспертизой. Я сто раз говорил вам об этом.

— Смерти журналистки предшествовали малопонятные обстоятельства, количество которых с каждым днем растет, — возразил профессор. — Сначала пропажа собаки, сейчас — скороспелое увольнение.

— Тут вы передергиваете. Его-то она как раз объяснила. Сами же сказали, что Светлана мотивировала свой уход плохим самочувствием. Кирилл Борисович, при всем уважении к вам, но дело закрыто! — От былого радушия следователя не осталось и следа.

— No problem. — КэБ раздумывал, стоит ли сказать Дымову о предстоящем визите в агентство. В последний момент он все же решился: — Я хочу встретиться с редактором.

— Прогуляйтесь, — повеселев, ответил Дымов, — он произведет на вас впечатление.

На встречу Хабаров направился со своим помощником. Это будет не лишним, решил он. Макс не чужой в агентстве человек, что упростит разговор и сделает его более доверительным. А кроме того, у них появится возможность обсудить услышанное и наметить новые шаги.

Аудиенцию назначили на одиннадцать утра. Кирилл Борисович надел хорошей вязки темно-зеленый кардиган с двумя рядами пуговиц, который как влитой сидел на его ладной фигуре. Подобрал в тон темного цвета рубашку, оттенил ее красным галстуком, подаренным ему супругой к 23 февраля. Выглядел он вполне презентабельно, однако чувствовал себя более непринужденно, нежели в строгом костюме.

Оказавшись в редакции, Кирилл Борисович понял, что здесь его гардероб вряд ли оценят. Все, кого он увидел, сплошь были в видавших виды свитерах, поношенных кофтах и затертых джинсах. Максим, свободно ориентирующийся в лабиринтах агентства, вел его по длинному коридору, с обеих сторон которого за стеклянными перегородками, прилипнув к мониторам, работали сотрудники — немногочисленные и преимущественно молодые.

— Не офис, а аквариум какой-то, — бросил он шагавшему впереди Авдееву.

В этот момент КэБ вник в истинный смысл понятия «творческий беспорядок». На рабочих столах вперемешку с бумагами, карандашами, скрепками и прочей канцелярской дребеденью находились банки кофе, пачки с чаем, коробки рафинада, сухари, баранки и другой перекус в целлофановой и картонной упаковке. Стены кабинетов были густо завешаны календарями, фотографиями, постерами, приколотыми кнопками с разноцветными пластмассовыми головками. В воздухе витал запах отвратительной смеси из табачного дыма, дешевой еды и заношенной одежды. Если СМИ все-таки четвертая власть, подумал Кирилл Борисович, то очень неряшливая. И эти люди формируют информационную повестку в городе? Не много ли берут на себя эти ребята?

Окончательно его добил главный редактор — здоровенный детина в безразмерных джинсах и черной футболке с надписью, едва не заставившей Кирилла Борисовича расхохотаться: «Icon Style». В левом ухе главреда поблескивала золотая серьга.

— Альберт Николаевич Рассказов, — представился он тонким голосом, забавно диссонирующим с его огромными размерами. — Для вас просто Альберт… — Рассказов учтиво протянул руку профессору. — Располагайтесь.

«Хорошо, что он еще не разрешил называть себя Аликом», — прикинул Кирилл Борисович.

Пока чувствовавший себя вольготно в знакомой обстановке Максим перебросился с редактором несколькими фразами, Хабаров огляделся вокруг. Рассказовские пенаты ничем не отличались, а то и превосходили по степени захламленности кабинеты его подчиненных: те же горы бумаг, утыканные булавками стены, пирамида из немытых чайно-кофейных приборов. Что же, каков поп, таков и приход.

— Может быть, чай или кофе? — предложил Рассказов.

— Нет-нет, — чересчур торопливо ответил Кирилл Борисович, на секунду представивший, что ему придется пить из грязной посуды. — Не беспокойтесь.

В знак солидарности с шефом отказался и Максим.

— Ну, смотрите. А я дерну кофейку.

Главред потянулся за пузатой, как он сам, банкой «Jacobs». Сыпанул на глазок в огромную кружку порцию кофе, способную свалить с ног слона, добавил пять или шесть кубиков рафинада, залил смесь крутым кипятком и стал громко помешивать ложкой. Все это время гости молча смотрели то на Рассказова, то на его рабочий стол, заваленный кипами газет и журналов.

— Слежу за событиями в стране и в мире, — скромно сказал Альберт Николаевич, поймавший профессорский взгляд. — «Форбс», — он взял в руки толстенный журнал, — уважаю за серьезные экономические и политические статьи, а также независимую редакционную политику. В мире СМИ она высоко ценится.

— Мы у вас по поводу Светланы Каретной, — сказал о цели визита профессор, — приносим редакции наши соболезнования.

— Благодарю вас. Все это очень печально. А вы пришли в приватном порядке или надоумил кто? — перешел на расспросы Рассказов.

— Исключительно по собственной инициативе, — сообщил Кирилл Борисович, — хотя я предупредил старшего следователя Дымова о визите к вам. На всякий случай…

— И что он, как воспринял?

— Выказал равнодушие, — не стал таить Хабаров.

— А вам, значит, не все равно?

— У меня есть предположения, что смерть Светланы не была случайной. Не скрою, они довольно хлипкие, но косвенно указывают на то, что дело не столь явное. Собственно, поэтому мы здесь. Расскажите нам о Каретной. Какой она была, о чем писала?

— Эхе-хе, потеря страшная. — Редактор взял со стола пачку «Marlboro». Что вам сказать… Света была исполнительной, но не это главное. Понимаете, я считал ее журналисткой от Бога: въедливой, настырной, компетентной. Любое дело доводила до конца. Вцепится в материал и грызет его как бульдог или питбуль, не знаю, кто из них страшней?

— Сама она предпочитала собачек поспокойнее, — ввернул Максим, по-прежнему изучающий стол Рассказова, — лабрадора держала.

— Да, так говорят. Сам я не вникал, поскольку собаками и прочей живностью не интересуюсь. — Рассказов смачно затянулся сигаретой. Не спеша выпустил тонкую струйку дыма в потолок. — Ну, и без сомнения, у Светы было талантливое перо, — продолжил он. — Мы так и написали в некрологе. Сочный язык ее очерков изрядно добавил нам аудитории. К тому же она умела интриговать читателей.

— О каких преступлениях она писала? — вставил Кирилл Борисович.

— О громких, естественно. Взять хотя бы дело маньяка Фофанова. В восьмидесятых он держал в страхе весь Камск. Помните такое?

— В деталях, — сообщил профессор. На занятиях он неоднократно обращался к этому случаю. Его коллеги-криминалисты повели себя тогда не лучшим образом, а следствие, несмотря на противоречивые показания подозреваемых и недостаток улик, упорно подгоняло выводы под требуемый начальством результат.

— Так вот, Каретная написала серию материалов об этом душегубе. Там было все: и триллер, и экшн, и драма. Получился классный детектив, не хуже Агаты Кристи.

— Кристи о маньяках не писала, — поправил Максим.

— Ну, может, Сименон или кто-то другой. Наши рейтинги тогда резко подскочили. Светлана не просто живописала эту жуткую историю, но нашла некоторых участников тех событий: кого-то из родственников жертв, бывших ментов, причастных к расследованию. Включила в текст их прямую речь. Это был ее фирменный журналистский прием — связывать прошлое и настоящее. Вышло что надо — актуально, ярко, остро!

Рассказов отхлебнул кофе, да так, что опустошил половину кружки.

— Чтобы вы знали, Каретная раскрутилась именно на этом материале, — продолжил он. — Из-за нее у нас тогда с правоохранителями вышли трения. Те посчитали, что Светлана выставила следователей в черных красках. Только что тупицами не называла. Недоразумение удалось замять лишь потому, что речь шла о событиях тридцатилетней давности. Но неприятный осадок все равно остался — редакцию попрекали тем, что раскопанная Светкой история бросила тень на систему. Понимаете меня? Необъективное следствие, смертный приговор невиновному, другие подозреваемые, в итоге оказавшиеся непричастными, а настоящий убийца разгуливал на свободе. Любой мог предположить, что такое возможно и сейчас. Именно это и задевало наших критиков в погонах…

— Следствие велось из рук вон плохо, — поддержал редактора Кирилл Борисович. — Маньяк орудовал несколько лет, а зацепок, указывающих на него, так и не нашли. Его задержал сотрудник милиции, возвращавшийся с дежурства. Чистая случайность. Не окажись он в тот момент в нужном месте, Фофанов, возможно, до сих пор оставался бы безнаказанным. Что ж тут обижаться?

— И тем не менее обижались. Все упреки из серии: подрываете авторитет, порочите честь мундира, сеете недоверие среди граждан… Тогда ведь нашелся один сотрудник, заподозривший серийного преступника, но ему не то что не поверили, а чуть ли самого не обвинили в этих убийствах, которые он якобы совершал с целью доказать свою правоту. Воображаете? Бедолагу отстранили от расследования, а потом и вовсе уволили из органов. Каретная в особенности нажимала на данный факт, даже пыталась разыскать этого парня, но так и не нашла. Чему, признаться, я удивился…

— Да, дело такое, что нарочно не придумаешь, — согласился Кирилл Борисович, — сплошь заблуждения и ошибки. Причем все фатальные.

— Вот-вот. Повторюсь, цикл, написанный Светкой о деле Фофанова, читался на ура. Аудитория ей рукоплескала. С тех пор о ней только и говорили. Даже в полиции у нее появились свои читатели. Похоже, там решили, что с такой журналисткой лучше дружить, чем ссориться. Себе дороже…

— По-моему, здравый подход, — поддержал редактора КэБ. — Альберт Николаевич, а что представляла собой Каретная как человек? Выражаясь научно, меня интересуют ее характерологические особенности.

— Характерологические, говорите… — Он задумчиво затушил сигарету. Потом, будто вспомнив, воскликнул: — Ну, конечно, она была страшно скрытной. Я, например, ничего не знаю о ее личной жизни. Притом что я в курсе дел большинства своих подчиненных. Здоровье родителей, рождение детей и все такое… А о Светке ровным счетом ничего не знал, кроме того, что она выпускница нашего журфака, и даты ее рождения. У нас в коллективе принято отмечать днюхи. Она же никогда этого не делала. Отнекивалась, говорила, чему радоваться, когда на год становишься старше. Да и мы свыклись, перестали приставать с расспросами.

— Ее скрытность касалась и рабочих моментов?

— Целиком и полностью. Все держала при себе — клещами не вытянешь. Я спрашиваю, чем занимаешься, какой материал ожидать? А она улыбнется только и скажет: «Будете довольны». Вот такой была наша Света, — на лице Рассказова появилась отрепетированная маска печали.

— Судя по реакции агентства, коллектив не очень-то поверил в озвученную следствием причину смерти? — задал главный вопрос Кирилл Борисович.

Рассказов моментально среагировал:

— Откровенно говоря, нет. — Судите сами: на здоровье Света не жаловалась, нервы — железные, если не стальные, выглядела прекрасно. Не знаю, была ли она «зожница», но не курила точно. Алкоголь почти не употребляла. Сам не раз видел: на мероприятиях подержит бокал в руке, чуть пригубит да и поставит обратно на стол. Да и не любила она посиделки. Но все это слова, а у следствия, понимаете ли, на руках заключение экспертизы. И хоть кол им на голове теши! Между прочим, в деле Фофанова были десятки заключений, да только все оказались ошибочными.

— Вы не одиноки, — уверенно проговорил Кирилл Борисович, — мы с Максимом тоже сомневаемся. Но у нас помимо эмоций появились факты, указывающие на то, что со Светланой происходило что-то непонятное. Она, к примеру, нежданно-негаданно ушла с журфака. Вы не в курсе?

— Ни сном ни духом. То, что она сотрудничала с университетом, я знаю — просто забыл сказать об этом. Но про увольнение слышу впервые. Странно, что мне оттуда не маякнули, — я там многих ребят знаю.

— Дело в том, что причиной ухода Каретной стало состояние здоровья. Во всяком случае, она так объявила, — вклинился Максим.

— Тогда не понимаю. Может, студенты допекли? Они кого хочешь доведут. Но у нас она работала в удовольствие и на самочувствие не жаловалась. Отвечаю.

— Альберт Николаевич, можете показать кабинет Каретной? — попросил КэБ.

— Почему нет. Я так понимаю — мы единомышленники. Поэтому готов оказать любое содействие. Ключ от ее кабинета у меня. — Рассказов выдвинул ящик стола. — Пойдемте.

Он двинулся первым, за ним Хабаров, чуть замешкавшийся Максим замыкал шествие. Оказавшись в стеклянном коридоре, редактор как бы между прочим сказал:

— Дымов приходил сюда, но, в отличие от вас, особенностями характера Светланы не интересовался. Задавал дежурные вопросы: чем занималась, были ли у нее враги?

— А и вправду, что насчет недоброжелателей? — уточнил профессор.

— Не в этих стенах точно… Здесь у Каретной не было соперников.

— А Шершень другого мнения…

Главред с досадой махнул рукой:

— Слушайте вы его. Он и не такое наплетет, чтобы заманить зрителей…

— Тогда, может быть, завистники?

— Мне кажется, из зависти не убивают.

— Ну как же? А Моцарт и Сальери? — нашелся Максим.

— Так ведь это все выдумки… Доказано же, Сальери не травил Моцарта.

Кирилл Борисович, осведомленный о подноготной «дела Сальери», знал, что в 1997 году суд Милана оправдал опороченного ложными слухами композитора «за отсутствием состава преступления».

Ведомые Рассказовым, они свернули направо и попали в тупик.

— Странный выбор места для кабинета. Глухой угол с единственной дверью. — Кирилл Борисович обвел рукой окружающее их пространство.

— Сама его выпросила. У нас тут раньше подсобка была, но Светке я пошел навстречу. Она убедила меня, что это идеальное место для творчества: тишина, никто и ничто не отвлекает, опять же подальше от начальства. — Рассказов сверкнул золотой серьгой в свете коридорной лампы. — Каретная к тому моменту настолько увеличила аудиторию наших читателей, что я готов был согласиться с любой ее прихотью. Лишь бы работала…

Главред открыл ключом дверь и пригласил гостей войти. Первое, что бросилось в глаза, — стерильный порядок. Минимум мебели, чистый стол, не считая сиротливо стоявшего на нем компьютера, шкаф для бумаг с аккуратно расставленными папками. Кирилл Борисович вспомнил дымовское описание квартиры Каретной. Аналогия полная. Единственной, с позволения сказать, вольностью была рамка, висевшая на противоположной от стола стене, с набранными крупным шрифтом словами «Мы видим преступление везде».

— Серьезная заявка, — прокомментировал журналистский девиз КэБ, — интересно, он авторский или Каретная его позаимствовала? — Он обернулся к Рассказову: — Альберт Николаевич, а следователь сюда заходил?

— Даже не подумал.

— В таком случае, не возражаете, если мы заглянем в компьютер Светланы. — Профессор вопросительно посмотрел на Рассказова.

— Валяйте!

— Максим, взгляни, ты у нас мастак по части техники. — Кирилл Борисович слегка подтолкнул аспиранта к столу.

Макс, не тушуясь, уселся и приступил к манипуляциям с компьютером. В это время Кирилл Борисович подошел к шкафу, открыл дверцу и достал одну из папок. Она оказалась пустой. Он потянул за вторую — результат тот же. В следующей папке он обнаружил вырезки из криминальной хроники. Все они были разложены по датам и ровно подшиты. По всей видимости, особо интересные материалы журналистка помечала цветными стикерами. Все, как и рассказывал майор. Педантизм журналистки одинаково распространялся на ее домашний и рабочий быт.

На средней полке Хабаров заметил советских лет «Справочник следователя»: страниц на сто пятьдесят, карманного формата, в твердой обложке кирпичного цвета. На титуле значились выходные данные: «Москва, Госюриздат, 1957 год». На оборотной стороне книжки КэБ увидел наклейку интернет-магазина, датированную ноябрем 2011 года. Недавно приобрела, отметил профессор, значит, понадобился справочник.

— Надо же, — проговорил он, — у меня такого нет. По сегодняшним меркам раритет.

КэБ пролистнул несколько страниц с карандашными рисунками, содержащими описание деталей воровской фомки, ножа-финки, анатомических частей человеческого тела и многого другого. Находка заставила задуматься: «Обстоятельная дама эта Каретная». Он вслух поделился своим наблюдением. Рассказов с удовольствием подхватил:

— Настоящая профи.

Продолжая листать справочник, Кирилл Борисович наткнулся на листок перекидного календаря от 25 декабря прошлого — 2010 года.

На его оборотной стороне обнаружилась сделанная гелевой ручкой надпись: «КДЛ» и далее через запятую: «Марина», «Что дальше?». КэБ покрутил листок в руках и вложил его обратно в книжку, которую вернул на полку.

Максим тыкал в кнопки клавиатуры, скользил взглядом по экрану в поисках любой ниточки, за которую можно было бы потянуть клубок. Кирилл Борисович между тем открыл одежный шкаф-пенал. Кроме трех болтавшихся на поперечной перекладине плечиков под одежду, ничего не нашел.

— Здесь не убирали? — решил он выяснить у Рассказова, присевшего на стул у двери.

— Нет, я распорядился ничего не трогать. Мало ли!

— А вам не кажется, здесь пустовато для рабочего кабинета? Ни личных вещей, ни деловых бумаг… Такое ощущение, что их вынесли…

Редактор помотал головой:

— Похоже на то…

— Но кто это сделал? Сама Каретная? Или кто-то посторонний?

— Не знаю, что и думать…

Максим между тем оставил компьютер в покое.

— Ничего не обнаружил, — доложил он обоим. — По-моему, все основательно подчищено.

— Несуразица какая-то, — Кирилл Борисович повернулся к Рассказову, — ваша Каретная загадала трудный ребус.

Искать больше, в общем, было негде. Кроме… ящиков стола. КэБ попросил разрешения у Рассказова заглянуть внутрь. Тот кивнул:

— Чего уж там, давайте. Ройте по полной.

Максим уступил шефу стул. Кирилл Борисович начал с нижнего ящика. Стопка писчей бумаги. Немного… В среднем нашел нераспечатанный канцелярский набор. Повертев его с разных сторон, положил находку на место и задвинул бесполезный ящик. Оставался последний шанс. Верхний ящик и вовсе оказался пустым, не считая трех ручек. Гелевой среди них не оказалось.

— Кажется, все. Скажу так, Альберт Николаевич. Это кабинет, хозяйка которого собиралась съехать… Из личных вещей обнаружен «Справочник следователя»… Ни гребней, расчесок или заколок, указывающих на то, что здесь до недавнего времени работала женщина. Ровным счетом ничего…

Он разочарованно поглядел на главреда.

— Да, вот еще что. Не подскажете, с кем из сотрудников дружила Каретная?

— Не уверен, что у нее вообще были подружки или друзья… — хмыкнул Рассказов.

— А была ли в ее окружении некая Марина? — спросил КэБ, вспомнив о надписи на календарном листке.

— Есть такая. Маринка Белоглазова — наш администратор. Поговорите-ка с ней, они общались. Ее сегодня нет, приболела, но я дам номер.

Гости стали прощаться с главным редактором. Последовали приличествующие в таких случаях слова благодарности, поздравления с наступающим Новым годом и пожелания успехов…

— Вас не затруднит информировать меня? — обратился Рассказов к Хабарову.

— Непременно, — заверил Кирилл Борисович.

Они вышли на улицу. Припорошивший город свежий снег искрился на солнце миллионами сверкающих кристалликов.

— Давай постоим, — попросил КэБ, — мне нужно отдышаться после здешних копчено-квашеных ароматов. Одно непонятно, как чистюля Каретная могла работать в этих «авгиевых конюшнях»? — Кирилл Борисович несколько раз втянул носом холодный воздух камской зимы. Вдох — выдох, вдох — выдох… — Скорее всего, она специально отгородилась от этого «розария», а редактору наплела, что ищет в уединении творческого вдохновения. Я бы так же поступил…

Максим терпеливо наблюдал за дыхательной гимнастикой шефа.

— Вы прямо как йог. — Затем без всякого перехода предложил «подбить бабки».

— Подвести итоги, — поправил его профессор, — начну, пожалуй, с кабинета. Его осмотр почти убедил меня, что смерть Каретной не была случайной. Это она сама вынесла все вещи. Но для чего, сказать пока не могу… Может, нанюхалась в редакции и решила уволиться и оттуда? Шучу… Принимая в расчет, что с ней произошло, причина была посерьезней…

— Только не ругайте меня. — Макс, переминавшийся до того с ноги на ногу, скинул с плеча рюкзак, расстегнул молнию и извлек толстый блокнот в сафьяновом переплете с тиснением «Каретная — Говорит Камск».

— Что это?

— Думаю, ежедневник Каретной.

— Где ты его взял? — На скулах Хабарова заходили желваки.

— Спер с редакторского стола, — с виноватой улыбкой ответил Максим. — Рассказов его не скоро хватится. Разве можно что-то найти в его бардаке. А я тем временем изучу и верну…

— Кто же так делает? Доказательства, изъятые с нарушением закона — доказательствами не являются! — рявкнул профессор. Он вышел из себя, сопровождая возмущение фразами: «ну и ну», «вот это да», «кто бы мог подумать».

— Шеф, вы так-то тоже не следователь. Все, что найдете, — уликами не является.

— Еще учить меня будешь! Я просто в шоке! Ты… — КэБ задохнулся от нахлынувших эмоций, — авантюрист!

— Кирилл Борисович, а ваше надуманное выдвижение в ректоры, разве не авантюра? — защищался Макс.

Эти слова возымели эффект и заставили профессора немного поостыть.

— Это всего лишь розыгрыш, понимаешь? А ты стащил чужую вещь. Да как ловко! И когда ты только успел?

— Когда мы пошли смотреть кабинет Каретной. Схватил, сунул в рюкзак. Одно движение…

— Догадываюсь, откуда эти навыки… А я все не мог взять в толк, почему ты пялишься на стол Рассказова? Не представляю, как ты вернешь ежедневник, но найдешь способ. А пока, — нехотя сказал он, — изучи его содержимое. Обрати внимание на повторяющиеся записи, и нет ли там чего насчет медицины? Не поймешь эту Каретную. То она хворала, то была здорова… Кому верить? Запутала всех эта любительница детективов…

«Мы видим преступление везде», — вспомнил он слова в настенной рамке. Это что, жизненный принцип? Не заигралась ли она в криминал? Раздобыла какую-нибудь информацию, начала копать да и влипла в историю… Она ведь была въедливой — так, кажется, ее охарактеризовал Рассказов.

— И как ежедневник оказался у него? — подбросил в его рассуждения новую загадку Максим.

— И это тоже… Каретная экстренно уволилась с журфака, полагаю, без огласки решила уйти из редакции. Рассказов смутился не меньше нашего ее пустому кабинету, заметил?

— Да, на глазах сник… А не мог он ей помогать?

— Если она планировала уходить из агентства, почему не прихватила ежедневник? Подчистила кабинет до мелочей, а собственные записи, фактически хронологию последнего года своей жизни, оставила? Не клеится одно с другим.

Профессор и аспирант кружили по центру города.

— Будем завершать, я замерз. — Кирилл Борисович зябко поежился. — Твоя задача основательно порыться в блокноте. А я поговорю со знакомой Каретной, с той самой Мариной! Auf Wiedersehen, mein Freund.

Тридцатого декабря пришел министерский приказ об увольнении ректора Камского университета. «В связи с достижением предельного возраста», — гласила казенная формулировка. В тот день Кирилл Борисович случайно оказался на факультете — подменял внезапно приболевшего заведующего кафедрой. Эфирова, не таясь, обвинила Хабарова: «Это он по вашей милости заболел», — вперилась она в него немигающим взглядом. Наверное, так перед атакой сова смотрит на полевую мышь. А затем с наигранным сочувствием к завкафу добавила: «И все из-за вашего эгоизма».

— Прекратите нести чепуху, вы мне надоели, — без церемоний ответил Кирилл Борисович.

Не ожидавшая отпора Эфирова на миг оторопела, затем сорвалась с места и с всхлипываниями кинулась в коридор. На кафедре воцарилась тишина. Лаборантка, орудовавшая маникюрной пилкой, от волнения поранила палец. Присутствовавшие коллеги, пряча улыбку, потупили глаза, а сидевший в углу доцент Бояринов, бывший номером три в кафедральном табеле о рангах, незаметно для остальных в знак одобрения поднял вверх большой палец. Хабаров в ответ подмигнул ему. «Я не одинок», — обрадовался он.

Взбудораженный новостью юридический факультет гудел как пчелиный улей. Или как осиное гнездо — оба сравнения точно соответствовали обстановке. До Хабарова доносились обрывки разговоров. Все сошлись во мнении, что увольнение заслуженного человека, руководителя с большим стажем работы накануне праздников по меньшей мере бестактно. «Поздравили, называется», — разносился голос Эфировой по коридору. Ее поддержал дружный хор:

— Это в духе нашего времени.

— Сейчас никого не ценят.

— Отблагодарили человека.

— Какое свинство!

Когда Кирилл Борисович проходил мимо кучки обступивших Эфирову адептов, все притихли.

— Глядите, самовыдвиженец пошел, — прошипела вслед доцент.

Он даже бровью не повел. Только подтянул и без того плоский живот да пошире расправил плечи, демонстрируя уверенность в себе и в завтрашнем дне. Как и подобает перспективному кандидату на выборную должность!

Зачет в группе заочников прошел организованно, а главное быстро — все торопились по своим делам. Кирилл Борисович спешил на встречу с подругой Каретной, студенты — отмечать наступление Нового года. Судя по разговорам, они намеревались пойти в ближайшую от факультета пиццерию.

Это была обычная группа, каких КэБ за время своей преподавательской карьеры повидал сотни.

Заочники отвечали вполне сносно, пока один из них не допустил ляп. Перечисляя основоположников криминалистики, он назвал австрийца Ганса Гросса «первопроходимцем» этой юридической науки.

КэБ подумал, что ослышался.

— Как? Повторите…

— Первопроходимец…

Отсмеявшись, профессор поправил: «Первопроходец».

На лице ничуть не смутившегося студента читалось: «Какая разница?»

Отпустив его с миром, Хабаров поспешил на встречу с Мариной Белоглазовой.

Еще вчера он звонил ей, и они договорились увидеться в обеденное время в кафе торгового центра неподалеку от агентства. Ее пришлось немного поуговаривать: «Это поможет пролить свет на смерть Каретной». Однако сработал, главным образом, другой аргумент.

— Вас порекомендовал Альберт Николаевич… Как ее лучшую подругу.

— Пусть не гонит, — отрезала Белоглазова, — никакая я не подруга…

— Ну вот и расскажете… Это важно, поверьте.

Он торопился прийти первым, нельзя же заставлять даму ждать. Едва Хабаров расположился за столиком в дальнем углу, показалась стройная девушка в приталенном черном пуховике, украшенном ненавязчивым рисунком на груди. Комплект из шапочки, шарфа и перчаток фисташкового цвета, кроссовки Adidas с красными полосками по бокам — все было новым, будто с обложки глянцевого журнала.

«Она», — предположил Хабаров. Как и договаривались, Марина позвонила:

— Чё, вы здеся?

Хабарову хотелось ответить: «Тута», но он не стал экспериментировать, опасаясь вспугнуть девицу. Вместо этого сказал: «Это я» — встал и помахал рукой.

Она подошла и представилась:

— Марина…

Кирилл Борисович помог ей снять пуховик, который аккуратно повесил на вешалку. Все это время он разглядывал ее.

— Мне показалось или вы действительно похожи на Каретную? Я видел ее фото — между вами есть сходство. Едва уловимое, мимолетное…

— Вы не один приметили. Были случаи, когда нас принимали за сестер. Но я куда симпатичнее, не находите?

— Определенно… Спасибо, что пришли. Тем более вы плохо себя чувствовали.

— Траванулась чем-то! На больничном неделю провела…

— А я как раз хотел предложить вам пообедать. Не против?

Марина придирчиво оглядела его и как будто осталась довольна.

— Ну а чё, можно… — Она отказалась от меню, предложенного официанткой. — Я знаю вашу кухню, — сообщила Марина и без запинки продиктовала заказ из зеленого салата с авокадо и креветками, супа-пюре со шпинатом и филе лосося с запеченными на гриле овощами. Изысканный выбор резко контрастировал с напитком — большой кружкой нефильтрованного пива. — Пиво вперед, — нетерпеливо бросила она официантке.

Кирилл Борисович внутренне напрягся: «Только бы хватило денег заплатить по счету». Сам он поскромничал — ограничился тарелкой мексиканской кесадильи.

— С Каретой… Ой, с Каретной мы не были подругами, — Белоглазова решила взять инициативу разговора на себя, — одно время общались, потом прекратили. Кстати, в это кафе заходили вместе. Раза два, может быть…

— Извините за любопытство, чем вы занимаетесь в агентстве? — приступил он к расспросам.

— Администратор… Отвечаю за все… Закупки, организация мероприятий, работа техперсонала, — заученно перечисляла Белоглазова. — Все на мне…

КэБ не разобрал, досадовала ли она или подчеркивала свою значимость. На общие вопросы о личной жизни журналистки, ее интересах и круге знакомых Марина отвечала неохотно и односложно.

— Личной жизни никакой… Если бы у Светки кто-то был, она точно бы сказала. Женщины любят этим прихвастнуть. — Девица с удовольствием отхлебнула пива.

Кирилл Борисович вежливо поддакнул:

— Обычно так и есть.

— Об интересах сказать ничего не могу. По-моему, у нее одна работа была на уме. Все строчила… В редакции стопудово ни с кем не дружила. На журфаке — не знаю. Кажется, нет. Она больше о Бродвее своем пеклась…

— О ком?

— О лабрадоре… Бродвеем звала. Редкая кличка, правда?

— Я таких не слышал.

На вопрос о здоровье Каретной, который КэБ задавал всем, кто ее знал, Марина ответила неожиданно грубо:

— Здоровая была как лошадь…

С появлением на столе еды девушка заметно повеселела.

— О чем вы обычно говорили? — спросил Хабаров.

— Больше кости перемывали нашим утыркам…

— Кому, простите?

— Утыркам. Так мы с Каретой называли наших журналюг. Она их презирала, хотя виду, надо сказать, не подавала. Ох, вы бы слышали, как она их чморила… Всем придумала смешные погоняла. Сашка Иванов из отдела политики был у нее Ванька-дурак, Ксюша Точилина из культуры — Точилка, Андрей Уколов из спорта — Шприц…

— Рассказову тоже доставалось?

Она громко рассмеялась:

— Ему больше всех. Боров, бегемотина, Бэримор… Как только не называла, всего не помню, — администратор с аппетитом уплетала салат. — Креветки вкусные, — похвасталась она. — Обожаю…

— А в чем причина такой нелюбви к коллегам?

— Да мерзотные они… Вы же были в редакции, видели. Неопрятные, вонючие, не к столу сказано, — она брезгливо поморщилась.

Кирилл Борисович не стал возражать.

— Светлана с кем-то конфликтовала?

— Нет, говорю же, презирала только. Считала неудачниками, неучами… Тут она не врала. Я сама слышала от Изольды Владимировны — это наша корректорша, — как та ныла про безграмотность и невнимательность писак. Все переврут, вплоть до фамилий… И пофиг им…

— Соглашусь с вами, уровень журналистики упал… А Света не делилась с вами, почему она выбрала криминальную тематику? — КэБ подсадил на вилку кусочек пряной кесадильи.

Марина, громко стучавшая ложкой по дну суповой тарелки, откликнулась:

— Были такие тёрки. Говорила, что любит вывернуть человеческое нутро наружу, покопаться в психологии преступлений… В общем, несла пургу… По-моему, она просто рыла под людей, вынюхивала да выспрашивала.

— Не понимаю выгоды из историй забытых преступлений! Что полезного можно извлечь для себя? Написать еще один очерк, укрепить популярность, наконец, конвертировать ее в хороший гонорар — и только!

— А чё этого мало, по-вашему? — горячо возразила Марина. — Мне бы так! А потом, Светка не только старьем интересовалась.

— Что вы имеете в виду? — насторожился Хабаров.

Расправившись с рыбным филе, девушка промокнула пухлые губы салфеткой и звучно прихлебнула пенный напиток.

— Кайф… Однажды она проболталась, что собирает… вот я лохушка, слово позабыла… В общем, сведения…

— Досье? — подсказал профессор.

— Точно. Собираю, говорит, досье на бизнесменов, чиновников и других «жирных котиков». Сказала, среди них есть «перспективные экземпляры»…

— С какой целью?

— Богатенького мужичка искала, для чего же еще? Мечта любой нормальной женщины. — Марина с интересом вгляделась в Хабарова.

«Я не из таких, не надейся», — чуть не вырвалось у него под оценивающим взглядом.

— Мне хотелось разговорить ее, но она не раскололась. Ушла в сторону… Кофе выпить, что ли? Как вы?

— Прекрасная идея, — выдавил из себя КэБ, мысленно прикидывавший сумму счета.

За чашкой капучино и приличной порцией тирамису Марину вдруг понесло на откровенность.

— А рассорились мы знаете как? Я сдуру брякнула, что познакомилась с мужчиной… Он помоложе вас будет, с положением… Показала Карете его фото на телефоне.

— Похвастались?

— Ну да. А Светка, как на грех, была знакома с ним… Представляете? Она сначала расхохоталась мне в лицо, а потом говорит: «Ты кем себя возомнила? Ты техничками командуешь, а он знаешь кто?» Ну и пошло-поехало… У вас, говорит, ничего общего, не по зубам он тебе… А я ему не зубы вовсе показывала… В общем, унизила меня. Подумаешь, администратор! Я не дура какая-нибудь! Между прочим, колледж окончила по специальности «Государственное и муниципальное управление» и легкой атлетикой занималась…

«Ах вот оно что, — мелькнуло у Кирилла Борисовича, — Марина — спортсменка. Это объясняет ее зверский аппетит». Он развел руками, как же, мол, знаю такую специальность. В Камском университете был одноименный факультет, куда брали всех подряд. Гремучая смесь из управления персоналом, права и чего-то еще маловразумительного — всего понемногу, но в итоге ничего путного.

— Вскоре после того разговора с Каретой бойфренд бросил меня. Понимаете, эта стерва все рассказала его жене! Вот какой была ваша Светочка! Дрянь такая! — разнервничалась Марина.

Они стали прощаться.

— Кстати, вы не знаете, что может значить аббревиатура КДЛ? Нашел в записях Светланы…

— Чё?

— Буквенное сокращение…

— КДЛ? Хрень какая-то. Понятия не имею.

Кирилл Борисович помог Марине надеть пуховик. Она поблагодарила:

— Вы мне звоните, если чё… В любое время…

Провожая ее взглядом, Хабаров задумался.

Поведав свою «драму», Белоглазова автоматически попала в подозреваемые. Администратор даже не пыталась скрыть свою неприязнь к покойной… Очевидно, у Марины был мотив. Какой? Такой же старый, как мир! Ее Величество — месть! Но способна ли она на возмездие? Скорее, нет. Для мести нужны мозги, которых у этой любительницы креветок, кажется, недостает.

Кирилл Борисович не жаловал Новый год точно так же, как Каретная не любила дни рождения. Как она там говорила, припомнил он рассказ главреда: «Чему радоваться, когда на год становишься старше». И в самом деле, чему?

С возрастом в нем исчезло, без остатка выветрилось и куда-то испарилось предвкушение новогоднего волшебства, всегда охватывавшее его в детстве с приходом декабря. Сколько лет прошло, а он прекрасно помнил, что, будучи ребенком, ценил каждый декабрьский день, привносивший что-то приятное в ожидании 31-го числа — апогея праздника — с торжественным боем кремлевских курантов, извещающих о наступлении Нового года, вкусным праздничным застольем, телевизионным «Голубым огоньком» и поздними посиделками. Во взрослом возрасте декабрь стал совсем иным, чем в детстве, — бесконечно суматошным, бестолковым и нервным. В университет съезжались толпы заочников, с появлением которых существенно вырастала нагрузка преподавателей, бегавших из одной аудитории в другую от студентов-дневников к студентам-заочникам. Занятия, зачеты и экзамены сливались в один нескончаемый поток. Все были в запарке и на нерве. Так суетливо заканчивался очередной год, так же спешно проходила жизнь.

Кирилл Борисович, выпросивший у заведующего кафедрой облегченную учебную нагрузку, чувствовал себя в такой ситуации «легкотрудником». Его рабочий график был относительно размеренным, и, если бы не задувавший из столицы «ветер перемен», волноваться вообще было бы не о чем.

Сейчас его занимало лишь расследование причин непонятной смерти Светланы Каретной — без сомнения, талантливой журналистки, но, как выяснилось, довольно загадочной личности. Ее поведение, заинтриговавшее профессора, было под стать написанным ею детективным историям, державшим в напряжении читателей. Кирилл Борисович решил для себя, что от исхода этого дела, возможно, будет зависеть продолжение его педагогической карьеры. На фоне головоломки, устроенной Каретной, университет с его рутиной показался ему скучным, а в преддверии бестолковых реформ еще и неуютным.

Утро 31 декабря Хабаров начал с традиционной зарядки. За поздним завтраком зазвонил телефон, который он не сразу расслышал.

— Это твой, — сказала жена. На ее мобильнике была другая мелодия — такая же меланхоличная, как она сама.

Он побежал в кабинет за трубкой. Звонил старший следователь Дымов.

— С наступающим, Кирилл Борисович, — пробасил он в трубку.

— И вас, Вячеслав Владимирович… Желаю новых должностей и званий.

— Это вряд ли, и все из-за вас. Вы меня подставили своим интересом к этой Каретной.

Хабаров недоуменно пожал плечами. Что он натворил? «Все из-за вас». Вчера этим его попрекала Эфирова, сегодня — Дымов.

— Не понимаю. Каким образом? Если вы о моем походе в редакцию, то я предупредил…

— Верно. А я на свою голову согласился, за что получил нагоняй от начальника управления. Он потребовал представить дело Каретной на проверку.

— И как это связано с моим посещением Рассказова? — В голове завертелась версия об обнаруженном похищении ежедневника. Ох уж этот Максим, будь он неладен!

— Откройте свежую «Вечерку». Вам передают привет. Больше говорить не могу, пошел выполнять поручение генерала, — холодно произнес Дымов.

Кирилл Борисович отложил телефон. Чуть помедлив, набросил куртку и спустился на первый этаж. В его почтовом ящике нашлось место самиздатовской газетенке «Народный целитель», напечатанной на папиросной бумаге, и нескольким рекламным листкам и буклетам. Газета сообщала о приезде в Камск очередного псевдоиндийского гуру, реклама предлагала услуги «мужей на час». Словом, в ящике было все, кроме «Вечернего Камска».

«Опять стырили!» — скрипнул зубами профессор. Что делать? Он воровато оглянулся и резким движением выхватил «Вечерку» из соседского ящика. «Прочитаю и верну», — успокаивал он себя. Озираясь по сторонам, Кирилл Борисович спрятал газету под куртку и почти бегом припустил на свой этаж. «Стыд-позор, — думал он. — Только что отчитывал Максима, а сам… Однако как мы спелись»…

Хабаров судорожно перечитывал заголовки, пока в рубрике «Происшествия» не наткнулся на короткий текст:

«Непредвиденная смерть популярной журналистки Светланы Каретной привлекла внимание ученого-криминалиста Кирилла Хабарова — профессора Камского университета. По словам информированного источника, Хабаров, известный как „камский Шерлок Холмс“, неоднократно выступавший консультантом в громких делах девяностых, побывал на днях в редакции информационного агентства „Говорит Камск“. Его интересовал круг общения Каретной. По непроверенным слухам, журналистка владела неплохим капиталом и новой недвижимостью в центре города, на которую наверняка уже выстроилась очередь из претендентов. Хабаров свое участие в деле прокомментировать отказался, однако есть мнение, что оно связано с отработкой заказа одного из интересантов наследства».

«Вот проныры, — взвился КэБ. — Какой к дьяволу Шерлок Холмс?! Какие комментарии? И как они пронюхали о встрече с главредом? Понятно как, — тут же одернул он себя, — информацию слили. Но кто?»

Максима он исключил сразу. Нет, это была бы непростительная вольность с его стороны. Он, может быть, и авантюрист, но не глупец, это точно. Кто тогда? Икона стиля — Рассказов? Или девочка-попевочка Марина, объевшаяся за его счет креветок?

Недолго думая, Хабаров позвонил редактору.

— Добрый день, Кирилл Борисович, — ответил тот без промедления.

«Завел мой номер в телефонную память, потому-то сразу отреагировал», — решил КэБ.

Рассказов рассыпался в поздравлениях и выразил уверенность, что профессор, будучи маститым криминалистом, непременно добьется правды.

— Вы наша единственная надежда, — закончил он свой спич.

Кириллу Борисовичу едва хватило терпения дослушать до конца льстивую похвальбу.

— Вы «Вечерний Камск» читаете? Или мелковато для вас? Все больше «Форбс»?

— Вынужден читать, к сожалению. — Рассказов пропустил шпильку мимо ушей. — Хотя это не журналистика, а самодеятельность. Любая заводская многотиражка посолиднее будет. Позавчерашний день, дремучий совок, — поставил он газете неутешительный диагноз.

— Обо мне читали в сегодняшнем номере?

— Не попадалось. А что пишут-то?

— Откройте третью страницу, внизу.

В трубке раздалось шуршание. КэБ слышал, как Рассказов, глухо бормоча, читал вслух. «Ученого-криминалиста Хабарова», «камский Шерлок Холмс», «владела капиталом и недвижимостью», — доносились до него обрывки фраз.

— Кирилл Борисович, слушайте, это не я, — главред сразу схватил суть вопроса. — Зачем это мне?

— Значит, у вас в агентстве завелся крот… Своего помощника я перепроверил, это не Максим, — на ходу врал КэБ. — Вам я склонен верить, — продолжал врать профессор, — остается кто-то из ваших сотрудников. Может, Белоглазова? Я с ней встречался, у нее был зуб на Каретную… Поговорите с ней, напугайте как следует…

— Вот мерзавка! Я подозревал, что наша инсайдерская информация утекает к чужакам. Кирилл Борисович, сделаю как надо, выведу на чистую воду эту шмындю…

Вторая половина дня прошла в умиротворении. Кирилл Борисович не стал показывать газету жене, которая и не подозревала, что живет с Шерлоком Холмсом! Что ж, пусть пока остается в неведении… Хабаров не терпел семейные распри, выяснение отношений тяготило его, тем более в праздник. Неизвестно, как супруга отнесется к его участию в расследовании, поскольку в прошлом не одобряла его «криминалистические опыты».

Вечером, прихватив приготовленные дома салаты и бутылку шампанского, они пошли к маме Кирилла Борисовича встречать Новый год. В соответствии с подсказками жены, изучившей все гороскопы, Хабаров надел подаренную ею рубашку бирюзовой гаммы, в которой больше походил на артиста цыганского театра «Ромэн», чем на университетского профессора. Проходя мимо почтовых ящиков, он незаметно от жены сунул газету соседям. Одна проблема, из-за страха быть пойманным с поличным, Хабаров не запомнил номер нужной квартиры и потому не был уверен, что газета попала по назначению.

Новогодние каникулы не прошли даром, и все потому, что Кирилл Борисович тщательно спланировал их. Набросал тезисы новой статьи, много гулял, редактировал присланную аспирантом рукопись, наконец, встретился с ним для обсуждения диссертации и ежедневника Каретной, подвергнутого Максимом скрупулезному анализу. Хабарову не хватило духу признаться себе и ученику, что записи журналистки волновали его в этот момент куда больше науки.

Когда они добрались до них, Максим произнес:

— Шеф, ваше задание выполнено! Вот результаты! — угли его черных глаз сверкнули.

Он извлек торчавший из рюкзака свиток, похожий на длинную подзорную трубу. Аккуратно развернул большой лист ватмана с вычерченными на нем столбцами: слева — «события и встречи», в середине — «даты», справа — «имена». Занесенные в них сведения соединялись множеством разноцветных линий. Со стороны могло показаться, что на листе изображен план стратегически важного наступления.

— Солидно смотрится, — подал голос профессор.

— Исследование проводилось с помощью методики рационального анализа личных и дневниковых записей, — обстоятельно докладывал Максим. — Ее задача — увязать даты, события и имена между собой для определения частотности совпадений. Указанные данные, как видите, соединяются линиями определенного цвета. Самая частотная здесь — зеленая.

— И что она означает?

— Тренировки по каникроссу.

Изучающий зеленую линию КэБ, оторвался от листа, взглянул поверх очков и переспросил:

— Какой кросс? Давай по-русски…

— Я тоже о таком не слышал, да вот пришлось… Это вид спорта, когда собака и человек бегут в одной связке. Каретная занималась пробежками строго два раза в неделю: с 4 января и по 30 ноября включительно. Затем записи о тренировках обрываются…

— Может, забросила беготню? Не очень-то, знаешь, носиться в одной упряжке со здоровенным псом… Людей пугать только…

— Шеф, я не договорил… В декабре дважды присутствует запись о посещении ветеринара. Но вот почему она к нему ходила — прояснить не смог.

— Опять собака… Надо все же найти ветеринарную клинику, куда обращалась Каретная. Скорее всего, она где-то поблизости от ее дома. А что означает красная линия?

— Красная — самая интересная! Это поздравления с днем рождения, которые она сопровождала записью «не забыть поздравить». Всего в списке тридцать два человека, в том числе коллеги. Видимо, памяти не доверяла. Из них тридцать — журналисты, чиновники, бизнесмены… К вашему сведению, есть и полицейские чины… Двое оставшихся, наверное, какие-то личные контакты, может, родственники? Я их выписал, надо бы отработать.

— Дальше. — Профессор задумчиво снял очки и прикусил их за душку.

— Записи о посещении салона красоты отмечены как стрижка или покраска. Несколько дат с интервью… Да, вот еще любопытное… Регулярно встречается пометка, которую я объяснить никак не могу. С самого начала года, раз или два в месяц значится запись «КДЛ». Как правило, это будние дни, но встречались и выходные. И почти всегда в обеденное время. Обозначил ее линией синего цвета.

— Кадээл… Эта аббревиатура мне попадалась в «Справочнике следователя» — того самого, что из кабинета Каретной. В нем находился листок календаря с таким же сочетанием букв «Ка-дэ-эл»! — Последнюю фразу Хабаров выкрикнул подобно Архимеду с его «Эврикой».

Овладев собой, он спокойно произнес:

— А листочек-то был за декабрь позапрошлого года. Припоминаю, на нем было написано также «Марина» и «Что дальше?». Предположим, Марина — это Белоглазова? Но что тогда «КДЛ», и как понимать «Что дальше?». Если эти записи не случайность, значит, намек, может быть, даже знак?

— Допустим, но на что или кого он указывает? Надо скорее забрать справочник из редакции!

— Только не говори, что хочешь стащить его! Я все еще под впечатлением от вероломства, с которым ты позаимствовал ежедневник. — Как он сам прихватил чужую газету, Кирилл Борисович от ученика скрыл.

— Вот именно, позаимствовал. К тому же на время. Здесь нет состава преступления, все продумано.

— Гипотетически справочник с вложенной запиской — улика, поэтому попросим его у Рассказова. Уверен, он не откажет. Что касается «КДЛ», то это может быть зашифрованным именем или чем-то другим. Что ж, поздравляю… Это похоже на какую-никакую зацепку. К тому же ты предложил интересную методику, привнес в ее создание творческое начало. Как ты сказал, рациональная? Действительно, все логично и наглядно.

Прохаживаясь перед аспирантом, Кирилл Борисович предложил подвести итог.

— Итак, что мы имеем? Регулярные, к тому же интенсивные тренировки Каретной — свидетельство ее крепкого здоровья. Серьезных проблем она, очевидно, не испытывала. Это же подтвердила Белоглазова, которая с присущей ей грубоватостью назвала Каретную «лошадью». Только вот эта аббревиатура — «КДЛ». Что это? Раз она многократно встречалась, значит, что-то регулярное, повторяющееся…

— Может, это заведение общепита, раз она ходила в обеденное время?

— Допускаю, но я не знаю ни одного ресторана в Камске под такой невразумительной вывеской. Кстати, как Каретная передвигалась? Был у нее автомобиль?

— На карете, — прыснул Максим.

— Между прочим, подружка-администраторша называла Светлану «Каретой». Звучало зло и неуместно по отношению к покойной. А насчет машины поинтересуюсь у Дымова, мы упустили этот момент. Далее второе. Ищем ветеринарную клинику. Кто — ты или я?

— Я возьмусь, — вызвался Максим.

— Хорошо. Что еще?

— Надо отработать тех, кого она поздравляла помимо известных нам из ежедневника людей. Их, к счастью, всего двое. Вот выписал. Первая — Мария Аверина, родилась 17 июля 1991 года. Второй — Виктор Коршунов, дата рождения — 19 августа 1982 года.

— Есть идеи, как их искать?

— Сначала поищу одноклассников, а потом посмотрим. Какой смысл ей поздравлять Марию, которой 20 лет? Непонятно…

— Итак, Макс, у тебя два задания. Приступай…

— А вы чем займетесь?

— Наберусь смелости позвонить старшему следователю…

Все эти дни Хабарову хотелось пообщаться с майором, но раздражение, с которым тот говорил в последний раз, останавливало Кирилла Борисовича. Дымова, конечно, можно понять. Ему создали проблему, да еще перед праздниками. За такое спасибо не скажут. Общественная огласка и начальственный нагоняй явно заставили старшего следователя нервничать. Хабарову даже было жаль майора. Он вспомнил хвастливый рассказ одного отставного генерала о том, как совещание под его началом закончилось инфарктом подчиненного.

Взвесив по привычке все за и против, Хабаров взялся за телефон. Его расчет оправдался. Следователь на этот раз был приветлив, сам проявил инициативу и предложил встретиться… в квартире Каретной.

— Записывайте адрес: улица Красногвардейская, дом 8. Квартира 12. Жду вас завтра в 15 часов.

Красногвардейская находилась в центральной части Камска. Зажатая со всех сторон крупными транспортными магистралями, она тем не менее сумела остаться такой же тихой, какой всегда и была. Года три назад мэрия на паях с крупной инвестиционно-строительной компанией застроила ее комфортным жильем премиум-класса. Нестандартная архитектура богатых домов с расположенными на первых этажах дорогими ресторанами и магазинами, престижным фитнес-центром с бассейном изменили Красногвардейскую до неузнаваемости. Ранее она представляла собой два ряда бревенчатых домишек, очень точно подходящих ее названию. Сейчас радикально обновленную улицу, обставленную помпезными зданиями, впору было переименовать в «Белогвардейскую».

Впрочем, нынешние «красногвардейцы» из элитных домов большей частью предпочитали загородные особняки, а дорогие квартиры использовали как апартаменты, в которые изредка заскакивали по надобности.

Как раз здесь и приобрела себе квартиру журналистка Каретная. Дом, где она жила, отличался от своих собратьев фасадом цвета беж и темно-бордовой черепичной крышей. В остальном он был копией соседних домов с панорамными окнами, подземным паркингом и закрытой территорией. Шестой этаж, широкая мраморная лестница, дверь из мореного дуба недвусмысленно указывали на то, что Каретная не бедствовала.

Но на какие средства она купила дорогостоящую недвижимость? Неужели на зарплату сотрудницы агентства? Или гонорары от криминальной журналистики? Кирилл Борисович не привык считать чужие деньги, но эти вопросы напрашивались сами собой. Именно в этот момент в нем зародилось подозрение, что Светлана Каретная жила двойной жизнью. А что, если журналистика была всего лишь прикрытием другой ее деятельности? Какой? С этим еще предстояло разобраться…

— Кстати, Вячеслав Владимирович, я здесь в каком статусе? — поинтересовался он у ожидавшего его на лестничной площадке следователя.

— Да хотя бы специалиста… Никто не придерется, вы ведь известный ученый-криминалист.

— А как квалифицировать наши действия с процессуальной точки зрения? — продолжал допытывать профессор, хитро прищурившись.

— Поскольку осмотр места происшествия мы провели, когда обнаружили труп, значит, сейчас проводим осмотр жилища.

Старший следователь просительно посмотрел на Хабарова.

— Кирилл Борисович, дорогой, оставьте эти формальности, лучше помогите мне. Говорю вам открытым текстом — моя репутация под угрозой… Генерал рвет и мечет. Я должен в короткий срок доложить, что криминала в смерти Каретной нет. А если все-таки есть? У вас, профессор, нестандартный взгляд на вещи… Вот и оцените обстановку, вдруг мы что-то упустили, хотя, если честно, ума не приложу, что здесь можно найти… В квартире ничего не трогали.

— А почему вы решили, что в квартире ничего не поменялось? Прошло больше двух недель.

— Когда вскрывали дверь, техники сняли замок, а на его место поставили новый. Ключ есть только у меня. К тому же я лично все опломбировал.

Тяжелая дверь легко подалась. Впрочем, она тут же едва не захлопнулась у них перед носом из-за порыва сквозняка.

— Видимо, окна приоткрыты, — решил Дымов и прямиком направился в комнаты. — Мы убавили радиаторы и устроили проветривание, тогда дышать было нечем, — пояснил он.

Ощутивший свежесть холодного воздуха, Кирилл Борисович решил не снимать куртку. Пока майор возился с окнами, он походил по комнатам. Планировка его не особо впечатлила, зато поразили размеры и обстановка жилища. Просторный холл, огромная гостиная, чуть поменьше спальня. Кухня… Она скорее напоминала столовую в господском доме. Хабарову подумалось, что ее внушительный метраж вызвал бы зависть его супруги. А еще она охала и ахала бы от высоты комнатных потолков.

— Да, — многозначительно произнес профессор, — у Каретной губа не дура. Жила с размахом… Думаю, общая площадь метров сто пятьдесят, не меньше.

— Это не все, — откликнулся Дымов, — я после вам покажу. Квартирка-то не простая, с секретом…

Смешанное впечатление оставляла обстановка в стиле хай-тек — стекло, металл и дерево при минимуме мебели. Темноватые на вкус Хабарова стены цвета мокрого асфальта украшали увеличенные под формат постеров черно-белые фотографии с видами европейских городов. Кирилл Борисович узнал Рим, Прагу, Барселону… Никаких признаков мещанской жизни, подумал он, ни гладильной доски за дверью, ни пылящегося в углу пылесоса, ни разбросанных вещей. Вот это да!

В центре гостиной находился элегантный гарнитур из углового дивана, стеклянного журнального столика и двух приземистых пуфов. На стене напротив висела телевизионная плазма, задекорированная легкими панелями. Все здесь было ультрасовременное и высокотехнологичное. В сравнении с квартирой Каретной его скромная обитель тянула на монашескую келью.

В сопровождении следователя Хабаров подошел к запылившемуся после смерти хозяйки стеклянному столику, на котором лежала небольшая стопка журналов с помеченными аккуратными закладками статьями.

— Как вы и рассказывали… Если не считать появившейся пыли, кругом тотальный порядок. Видите, я даже запомнил вашу фразу… Как же можно так жить? Никакого уюта… Не квартира, а какой-то сетевой отель.

— Наверное, можно, — отозвался следователь, — и, как видите, совсем не плохо.

На сделанном под заказ комоде стояла бело-синяя ваза.

— Это китайская. Шинуазри называется, — со знанием дела заметил Дымов. — Я сразу обратил внимание, такая без малого сто тысяч стоит.

— Не догадывался, что вы разбираетесь в антиквариате…

— В нашей работе поневоле станешь спецом широкого профиля. Год назад в городском музее сотрудница сперла кучу экспонатов из фонда, в том числе похожую вазу. Я подумал, что это она, показал фото музейщикам. Оказалось, что не их, но очень дорогая. — Прежде чем продолжить, он вопросительно посмотрел на Хабарова. — На мой взгляд, это противоречит версии убийства… Вряд ли бы убийца оставил такую ценность.

— Мог и не знать. Да и мотив убийства может быть совершенно другим, — возразил Хабаров. — Где был труп?

— В кухне… Пойдемте за мной.

Майор повел Кирилла Борисовича за собой.

— Тело лежало здесь, между столом и этим диваном, — показал Дымов место на полу.

— Следов, конечно, никаких, — хмуро констатировал профессор.

— Так их и тогда не было. А после того, как работники управляющей компании промыли квартиру с хлоркой, и подавно. Все, что могло заинтересовать следствие, мы изъяли заранее.

А теперь вас ждет обещанный сюрприз. — Дымов прошагал в спальню.

Излишне говорить, что здесь царил идеальный порядок, каким может похвастаться не всякая образцовая казарма.

— Оп! — сказал Дымов, нажав на выключатель около зеркала. — Это кнопка, открывающая дверь.

Зеркало бесшумно отъехало в сторону, а за ним показалась ведущая наверх лестница.

— Каково, а! — Дымов был доволен произведенным эффектом.

Они поднялись и попали в рабочий кабинет, занимавший просторную мансарду.

— Каретная не перестает удивлять…

— Ага, мы тоже офигели, когда увидели. Потом узнали, что по проекту в подъезде планировался второй лифт, а на крыше — еще одна лифтовая. От этой идеи отказались, а Каретная через связи с застройщиком приобрела пустующее помещение. И, как видите, приспособила его под кабинет. Классно придумано, а?

— Оборотистая особа, ничего не скажешь. Такие обычно к суицидам не склонны. Между прочим, вы анализировали телефон покойной?

— Его мы не нашли. Ни в квартире, ни в офисе.

— Как же так?

— Думаю, стащили работяги из ЖЭКа, не иначе. Или потеряла… Странно, конечно… Но что это дает? Труп найден в закрытой изнутри квартире, признаков насилия или криминала нет.

— Может, вы и правы. Давайте смотреть бумаги.

КэБ открыл ящики приставной тумбы письменного стола и вынул из них прозрачные папки-конверты с подписанными наклейками. «Собственность», «Счета», «Договоры» — Кирилл Борисович искал что-нибудь, имеющее отношение к собаке и здоровью ее хозяйки. Но так и не нашел.

— Вы передвигали папки? — спросил Хабаров.

— Тут все, как и в момент обнаружения трупа, есть даже фото, на телефон сделал. Хотите, скину их вам?

— Да, было бы интересно. Подскажите, у Каретной был автомобиль?

— Выяснил на днях, ездила на такси с постоянным водителем.

— Любопытно… — с этими словами Хабаров принялся за изучение содержимого папки «Собственность». Сверху оказался документ, выполненный на типовом нотариальном бланке желтого цвета. КэБ достал его и прочел вслух: — «Свидетельство о принятии закрытого завещания. Город Камск, Российская Федерация».

Дымов побледнел.

— Подождите, что это?

— Как видите. — Хабаров продолжал читать: — «Девятое декабря две тысячи одиннадцатого года. Я, Йоффе Белла Аркадьевна, нотариус города Камска, на основании статьи тысяча сто двадцать шесть Гражданского кодекса Российской Федерации…»

В этот момент Дымов, не выдержав юридических кульбитов профессора, выхватил документ.

— Погодите, я сам. По просьбе гр… Каретной Светланы Петровны… года месяца рождения… так, — глотая слова, читал Дымов. — Ага, вот, в присутствии свидетелей Зиминой и Ермоловой, проживающих там-то и там-то, «приняла от Каретной закрытый конверт, в котором по устному заявлению Каретной находится завещание, написанное и подписанное ей собственноручно…» Ёшкин кот! Вот это новости!

— Судя по вашей реакции, Вячеслав Владимирович, завещание для вас сюрприз? Может, осмотр места происшествия надо было тщательнее проводить?

— Клянусь, не видел. Не было завещания. Ничего не понимаю, — мямлил майор.

— Ну, если нотариус Йоффе не перепутала даты, то за три дня до смерти Каретная распорядилась своим имуществом.

Вдруг следователя осенило:

— Значит, она предвидела скорую смерть и готовилась к ней. Напрашивается очевидный вывод — раз она ничем не болела, значит, Каретная совершила самоубийство. И теперь понятно, почему она куда-то пристроила собаку! — Дымов задохнулся от сделанного открытия. Он схватил руку Хабарова и стал трясти ее. — Спасибо, Кирилл Борисович, если бы не вы! Я так вам благодарен. Я ваш должник…

— Генералу только не говорите, что нашли завещание при повторном осмотре. Поставите под сомнение свою компетентность. Сделайте запрос нотариусу, заодно узнаем, что в завещании.

— Заметано!

— Но не торопитесь с выводами, дело вы всегда успеете закрыть!

— Нет, Кирилл Борисович, дело всегда можно открыть, а вот сейчас его надо поскорее закрыть, иначе век в майорах болтаться буду.

Первая же рабочая неделя принесла ожидаемую весть о назначении нового ректора Камского университета. Им стал директор крупного департамента в краевом органе власти, оказавшийся по стечению обстоятельств доктором философии.

Новость Кирилл Борисович услышал не от кого-нибудь, а от деканши, как назло попавшейся ему у входа в здание. «Ну, что я говорила», — победно заявила она. Внутренне ликующий КэБ умело изобразил на лице разочарование и как бы через силу вымолвил: «Мое время еще придет!»

— Не надейтесь, выборам не бывать!

Декан с торжествующим видом переступила порог храма науки. Кирилл Борисович мысленно перекрестился тому, что не придется участвовать в процедуре голосования, и вошел за ней следом. Он настолько был доволен таким исходом событий, что решил за ужином непременно выпить рюмочку дорогого коньяка.

На кафедре изрядную порцию соли на его «душевную рану» высыпала Эфирова. Взбудораженная событием Дана, завидев Хабарова, закричала:

— Выбросьте свою предвыборную программу в мусорку, хотя бы вот в эту! — Она картинно ткнула ногой в истрепанную пластмассовую корзинку. Внезапно потеряв равновесие, доцент завалилась на бок и упала на стоявший рядом стул. Тот вместе с Эфировой с грохотом повалился на пол.

Кирилл Борисович молча переступил через нее и скрылся в комнате заведующего. Слушая из-за двери вопли Эфировой, он допустил осторожную мысль, что позволит себе, пожалуй, целых две рюмочки.

Хабаров имел привилегию не только пользоваться кабинетом заведующего, но и его компьютером. Включив старенький жужжащий ноутбук, КэБ быстро нашел то, что искал.

Еще утром, по пути на работу, он уткнулся взглядом в билборд с рекламой сети клинико-диагностических лабораторий с гениально простым названием «КДЛ». Хабаров поначалу не придал значения этой комбинации из трех букв, лишь скользнул безучастно глазами и пошел дальше. Сделав несколько шагов, он остановился как вкопанный. Так это же и есть таинственный «КДЛ»!

Подтверждение догадки нашлось в компьютере заведующего — Хабаров отыскал сайт лаборатории. Оказывается, в Камске было семь или восемь филиалов данного медучреждения. Он выписал адреса двух отделений, находившихся поблизости от места работы и жительства журналистки. По дороге домой профессор решил заглянуть в один из них, что называется, на разведку.

Подходя к лаборатории на улице Тургенева, всего в четырех кварталах от дома Светланы, Хабаров издали увидел нужную вывеску. Он так и не подыскал вразумительного повода для визита. Но благоволившая сегодня удача была на его стороне. Будь что будет… С усилием потянув на себя массивную деревянную дверь, Кирилл Борисович попал в небольшой коридор с мозаичным полом и добротной каменной лестницей, ведущей на полуэтаж выше.

Посетителей ни души. За лестницей шел поворот направо, за которым спряталась стойка регистрации с дежурным администратором в белом халате. Низко склонив голову, та заполняла от руки какие-то формуляры. За ее спиной висело объявление, обращенное к посетителям, — поучаствовать в акции: «Приведи друга — получи скидку».

Решение созрело мгновенно. Кирилл Борисович снял головной убор, распахнул пальто, демонстрируя красивый галстук, радушно поздоровался.

— Моя знакомая направила меня к вам, говорит, выгодная акция. — Он предусмотрительно вытащил из внутреннего кармана паспорт и показал им на объявление.

— Назовите, пожалуйста, ее фамилию, — улыбнувшись, ответила ему администратор.

— Каретная Светлана Петровна…

Девушка уткнулась в компьютер, минуты две-три рылась в нем, потом озадаченно тряхнула головой.

— Такой клиентки у нас нет. Вы не ошиблись, фамилия все-таки необычная…

Хабаров по буквам произнес фамилию журналистки, но все безуспешно.

— Таковой в нашей базе данных нет.

— Понял, — продолжал импровизировать Кирилл Борисович, — по всей видимости, она пользовалась услугами другого филиала. У вас ведь сеть лабораторий?

— У нас общая база. Если Светлана Петровна не числится у нас, значит, она не была клиенткой сети «КДЛ».

— Извините за хлопоты. Вероятно, моя знакомая что-то напутала. — Он попятился к выходу.

— Ничего-ничего. Я вам так скидку проведу. Какие исследования вас интересуют?

— Вообще-то, криминалистические, но не в этот раз… До свидания. — Хабаров круто развернулся и скрылся за углом, а регистраторша еще добрых полчаса изучала прейскурант в поисках криминалистических анализов. Ничего не нашла. Наверное, мужик имел в виду копрологические?

Хабаров вышел на улицу. Предвкушение скорой разгадки «КДЛ» развеялось как сигаретный дым. На поверку все оказалось до банальности просто. «КДЛ» — всего-навсего клинико-диагностическая лаборатория, в которую, как он сейчас выяснил, Каретная никогда не обращалась. Видимо, не было нужды, здоровье Светлану Петровну все-таки не подводило…

Тогда что она подразумевала под «КДЛ»? Ведь для чего-то она вносила в ежедневник эту аббревиатуру? Да еще на протяжении целого года! И планировала некий «КДЛ» в основном на обеденное время. А разве в обед в лабораторию ходят?! Похоже, рано радовался…

На следующий день Кирилл Борисович с Максимом пришли к директору агентства «Говорит Камск». Тот встретил их как старых друзей, только что не обнимал и не хлопал по плечам. Демократический стиль одежды Рассказова на этот раз включал брюки-слаксы и обтягивающую огромный живот белую футболку с полным жизненного оптимизма девизом: Life is beautiful.

КэБ с Максом дружно отказались от предложенного им на выбор кофе или чая, расселись вокруг редакторского стола и заговорили на общую для всех тему.

— Кирилл Борисович, как ваше расследование? Продвинулось? — взял быка за рога Рассказов.

— Есть немного. Вам, наверное, небезынтересно знать, что мы объединили усилия со следствием. Работаем с майором Дымовым плечом к плечу.

— Органам давно пора повернуться лицом к общественности. Не сомневаюсь, это будет плодотворный союз! — пафосно отреагировал Рассказов.

На лице Хабарова мелькнуло самодовольство.

— Правильно, что не сомневаетесь. Более того, оно уже дало результаты. — Профессор изучающе посмотрел на главного редактора.

— Любопытно, черт возьми! Не поделитесь инфой…

— Я мог бы сослаться на тайну следствия, — ответил КэБ, — но вам скажу. Мы со старшим следователем нашли завещание Каретной. Оно официальное, нотариально заверенное… Составлено за три дня до смерти…

— Завещание! — ахнул Рассказов. — Неужели Светка все-таки болела? И знала о смертельной болезни? Да не болела она… — Он запнулся. — Наложила на себя руки?! Никогда бы не подумал… Нет, не может быть…

— Версия самоубийства у нас в приоритете, но нам нужно понимать мотив. Смертельная болезнь под сомнением. Вы и сами в нее не верите. Вы, Альберт Николаевич, — Хабаров закинул ногу на ногу, — окажете следствию услугу, если передадите одну вещь. Она находится в кабинете Каретной…

— И что это? Компьютер?

— Нет, всего лишь книжка, «Справочник следователя» называется. Мы ее видели в книжном шкафу, помните?

— Нет, я был рассеян… Впрочем, пойдемте взглянем. Прошу вас, — редактор указал на дверь.

— Только после вас.

Профессору хотелось пропустить Рассказова вперед, чтобы Максим вернул ежедневник на исходное место. Краем глаза КэБ видел, как аспирант выхватил из рюкзака блокнот и в мгновение ока положил его на заваленный бумагами редакторский стол. Все прошло как по маслу. Странно, но никаких угрызений совести Кирилл Борисович в этот момент не испытывал. Только подивился ловкости своего подопечного. Похоже, они действительно спелись…

Их троица шла знакомым стеклянным коридором, воздух которого был наполнен непереносимыми запахами. Кирилл Борисович дышал через раз…

— Альберт Николаевич, вы установили источник утечки информации? Или это не для посторонних ушей?

— Отнюдь, Кирилл Борисович… Это Белоглазова сливала нашим конкурентам. Я надавил, есть рычаги, знаете ли, она и уволилась. Работала, похоже, за баблишко… По слухам, деньги у нее завелись. Неблагодарная тварь…

— Деньги — хороший мотиватор к предательству, — глубокомысленно изрек Максим.

— К сожалению… Я ведь Маринку почти на улице подобрал. Фигурально, конечно. Приехала в Камск из какой-то деревни с непроизносимым названием. Ее и на карте уже нет. А недавно едва отмыл Белоглазову от скверной истории с любовным треугольником. И вот благодарность… Уволилась не моргнув глазом. На что она рассчитывает со своим дипломом «Государственное и муниципальное управление»? На место администратора в бане? Ха-ха-ха! Между прочим, она этой ксивой хвасталась, будто из Кембриджа выпустилась…

Рассказов открыл дверь безжизненного кабинета. Еще от входа сквозь стеклянную дверцу шкафа Хабаров увидел справочник, оставленный им на том самом месте, где он обнаружил его в первый раз. КэБ взял с полки библиографическую редкость, пролистнул страницы и нашел искомую закладку в виде календарного листочка от 25 декабря 2010 года. Все верно: «КДЛ», «Марина», «Что дальше?».

— Гляди-ка, на месте, — обернулся он к Максиму.

— Альберт Николаевич, скажите, эта надпись, а я полагаю, она сделана Каретной, вам ни о чем не говорит? Что может значить это сокращение?

Главный редактор, усевшийся за стол, попытался принять позу роденовского «Мыслителя», но ему мешал большой живот.

— Людей с такими инициалами я не знаю. Во всяком случае, с ходу ответить не могу. А вот организацию, пожалуй, назову. Могу предположить, что это «Клуб деловых людей». Есть такой в Камске… Слышали?

Хабаров пожал плечами. Максим в свою очередь сказал:

— Краем уха, не более…

— Что за контора? — переспросил Кирилл Борисович.

— Этакий бизнес-клуб. Серьезные люди, в общем. Во всех смыслах…

Профессор и аспирант переглянулись.

— Альберт Николаевич, в интересах следствия я должен приобщить этот листок вместе с книгой к материалам дела… Сегодня же передам его майору Дымову.

— Да бога ради, Кирилл Борисович!

— Вот еще! Мне нужен образец почерка Светланы. Заявление ее какое-нибудь или ежедневник? Дадите?

Рассказов немного замялся, но тут же обрел уверенность.

— Насчет последнего, не знаю. У меня его попросту нет. А вот заявление возьмем в кадрах…

Он набрал номер телефона и сделал распоряжение. «Любое заявление», — нетерпеливо бросил он кадровику в трубку.

На улице Кирилл Борисович спросил Макса:

— Фокусник, как думаешь, почему Рассказов соврал насчет ежедневника?

— Так замешан, очевидно… Только как?

Вячеслав Дымов поступал на юридический факультет Камского университета, твердо зная, что будет следователем. И только. На то были причины. В органах тридцать лет прослужил его отец — полковник Владимир Дымов — крупный спец в городском сыске. Он умер вскоре после выхода в отставку — не редкость с людьми, оставшимися без любимого дела. Славка на тот момент учился на третьем курсе.

По окончании вуза он осуществил свою мечту: пришел в следствие, правда, как оказалось, не в лучшее время. Разгул криминала, мизерная зарплата, хронический дефицит самого необходимого, вплоть до писчей бумаги, не раз заставляли задуматься, а тот ли жизненный путь он выбрал? Вячеслав хорошо запомнил, как канцтоварами, бензином и прочей ерундой их снабжали предприниматели. И руководство принимало эти подачки, хотя у части дарителей было не только бурное прошлое, но и сомнительное настоящее.

Кроме того, со смертью отца лейтенант Дымов оказался без поддержки и серьезных видов на будущее. Влиятельные сослуживцы его родителя как-то разом перевелись в другие места, ушли на заслуженный отдых или в мир иной. Служебное рвение и профессиональные задатки, которыми обладал Вячеслав, как ни странно, его карьере особо не помогали. Он медленно рос в званиях, со временем погряз в служебной рутине и в совершенстве овладел навыком «спихотехники», хотя, видит бог, с презрением относился к полузаконным приемам, облегчающим работу. «Спихотехникой» опытные следователи называли умение найти способ не возбуждать дело вообще, а если уж пришлось это сделать, то отыскать лазейку, чтобы его закрыть. Неплохим вариантом считалась приостановка расследования. Высшим же пилотажем признавалось умение передать дело по подследственности — в другое подразделение.

Вячеслав отчетливо сознавал, что такой подход к работе — путь в никуда, но каждый раз находил себе оправдание. То «дело не такое важное, и нужно расчистить время для чего-то более серьезного», то «вот разгребу завал, и начну работать как надо». Но до настоящей работы руки все не доходили: мелкотравчатая возня, отчеты, совещания, профилактическая работа с населением, контроль сроков следствия не оставляли места для вдумчивого подхода к каждому уголовному делу. Он крутился как белка в колесе, а времени не оставалось ни для семьи, ни для себя лично. А тут как на грех грянула реформа следственных органов с внеочередной аттестацией, заставившей Дымова и его сослуживцев поволноваться. Тогда ему казалось, что выходом из этого порочного круга может стать увольнение со службы, которое он обдумывал весь последний год. От крайнего шага его удерживала только память об отце, которому он дал слово стать классным следаком. Ну, быть может, еще юношеская мечта!

Спонтанная встреча с профессором Хабаровым, случайный интерес того к делу Каретной сначала насторожили Дымова, а затем заставили понервничать. В душе он понимал, что его бывший преподаватель, возможно, прав в своих сомнениях, но профессиональное мышление брало верх. Легко умничать, когда ты не связан процессуальными сроками и не ведешь одновременно десяток разных дел, по которым нужно своевременно совершить стандартные действия. Ему некогда рассуждать, надо принимать решения, которые к тому же следует правильно оформить. По большому счету Дымову, как следователю, было не важно, отчего именно умерла Каретная — от болезни, несчастного случая или в результате самоубийства. Главное, чтобы не было криминала.

Раздражение, которое он испытывал к Хабарову, на фоне мыслей о собственной профессиональной несостоятельности, сменилось интересом к делу. Профессор его встряхнул, придал новый импульс. «А может, Хабаров прав, и это не несчастный случай? Вдруг это суицид, да еще и вынужденный? А если Каретную все же убили? Тогда это настоящий детектив», — думал он, заново погружаясь в перипетии смерти журналистки.

Как завещание Каретной оказалось в письменном столе, когда он его лично обшарил и сфотографировал, Дымов вообще не понял. Он заново пересмотрел фотографии, напрягал память, стараясь вспомнить мельчайшие детали осмотра, и приходил к выводу, что ничего похожего на завещание в личных бумагах Светланы не было. Да и подкинуть никто не мог, ключ от квартиры был только у него. После недолгих сетований и упреков, адресованных себе, майор списал прокол на собственную невнимательность.

Заполучив завещание, старший следователь немедленно направился в контору Беллы Йоффе — старейшего нотариуса Камска. Ее кабинет находился в подворотне старого дома дореволюционной постройки. Если молодые нотариусы, которых Белла Аркадьевна знала еще девчонками, обустроили себе современные офисы, Йоффе довольствовалась дворницкой, выделенной районной администрацией в 1993 году. Убогость помещения она старалась компенсировать невероятным количеством растений разных видов, оттенков и форм, их Белла Аркадьевна выращивала сама или доставала у знакомых. Благо тех было хоть отбавляй.

Открытая и радушная, она не гналась за сверхдоходами и даже не имела помощницы. С трудом справляясь с компьютером, Йоффе больше любила заверять копии, чем оформлять нотариальные сделки, приносившие в сотни раз больше дохода. Однако ей доверяли и могли прийти за советом в самых запутанных случаях. Поэтому неудивительно, что редкое в юридической практике закрытое завещание Каретной было оформлено именно у нотариуса Йоффе. Дело в том, что закрытым оно считается, если завещатель желал сохранить тайну волеизъявления вплоть до своей смерти.

С трудом пробравшись сквозь цветочные дебри, Дымов застал Беллу Аркадьевну за церемонией неторопливого чаепития. Не мешкая, он предъявил нотариусу служебное удостоверение.

— Я за долгие годы в нотариате вроде бы ничего противозаконного не сделала, гражданин начальник! — зычно захохотала Йоффе. — Могли бы, молодой человек, просто представиться без этих пугающих ксив.

— Визит официальный, касается завещания гражданки Каретной.

Многоопытная Белла в мгновение ока «считывала» людей, находя к каждому единственно верный подход. Со следователем она решила вести себя максимально доверительно, со смесью легкой эмоциональности и фамильярности, которые можно списать на ее возраст.

— Несчастная девочка, как мне ее жаль, — чуть не всхлипывая, начала она свой рассказ. — Когда она пришла ко мне, я искренне удивилась и спросила, не больна ли она? Светочка ответила, что нет, но в завещании, дескать, есть необходимость. Я, видите ли, знала ее покойную мамочку, артистку театра драмы, та тоже рано ушла из жизни. У девочки после смерти матушки никого не осталось. И надо же такое трагическое повторение судьбы.

— А наследники есть?

— Официальный запрос на нотариальную палату факсом кинете? — прищурившись, скороговоркой произнесла нотариус.

— Обязательно.

— Тогда расскажу авансом. — Здесь Белла Аркадьевна перешла на заговорщический полушепот, хотя в конторе кроме Дымова, самой Йоффе и ее цветов никого не было. — Буквально на днях ко мне явилась Аверина Мария Андреевна, представилась племянницей покойной. Приехала с Дальнего Востока, поселок Эльбан. Слышали о таком? Вот и я не слышала. Утверждает, что она родственница Каретной. Как положено, предъявила свидетельство о смерти, говорит, пришла оформлять наследство. Завещание, про которое она ничегошеньки не знала, мы вскрыли. А там! Как думаете, что?

— Интригуете?

— Есть такое, простите меня, старую. Так вот, там все завещано некоей дамочке с фамилией Бурекони.

— Итальянка?

— Написано, гражданка России, паспорт выдан в Тиходонске. Может, кавказская фамилия? Сейчас посмотрю имя, — Белла Аркадьевна порылась в груде бумаг, — а, вот она. Бурекони Снежана Лольевна, 1976 года рождения. Факс с запросом пришлете, все официально отвечу.

— А дальневосточница себя как повела?

— Аверина? Говорит, что о родственниках с такой фамилией никогда не слышала и потому сильно сомневается в законности завещания. На что я сказала, что почти месяц прошел, наследница не объявилась, и если не явится в течение полугода, то наследство примет Аверина. Но я должна начать розыск, так что уже сделала запросы по этой Бурекони. Может, вы поможете?

— Тоже запрос пришлете факсом? — засмеялся Дымов.

— Иронизируете, майор, над старым работником нотариального труда.

— Работником пера и печати. А еще дырокола и амбарной книги. Телефончик Аверина вам оставила?

— А як же, вот он. Записывайте.

Продиктовав телефон и еще раз посетовав на старость, Йоффе ловко выпроводила следователя, напомнив про факс. Покидая контору, Дымов выдохнул: «Крутая тетка».

— Алло! Кирилл Борисович, узнали? — В трубке шуршало и потрескивало. — Это Дымов. Мы можем с вами увидеться через два часа?

— Да, я свободен. Скажите, где? — отозвался Хабаров.

— Нашлась наследница Каретной. Она только что ушла от меня. Приходите ко мне в отдел, надо посоветоваться. Адрес знаете?

До встречи было больше часа, но Хабаров решил выйти из дома пораньше. Ему хотелось не спеша прогуляться и еще раз обдумать происходящее в университете. Болонская система постучала в его двери гораздо раньше, чем на это по наивности рассчитывал преподаватель. Уже после новогодних каникул прокатилась волна совещаний, на которых обсуждались «компетентностная модель образования», «интерактивное обучение» и прочая ерундистика. Кирилл Борисович завел записную книжку, в которую тайком от коллег вносил малопонятные словечки.

Вчера агитировать за новшества на юрфак приехал новый, ниспосланный сверху ректор, который в сравнении со своим предшественником смотрелся невыигрышно и даже жалко. Он уселся на краешек стула, свел узкие плечики и просидел в позе нахохлившегося воробья без малого два часа.

Больше всего Хабарова поразила ректорская манера говорить. В течение затянувшегося монолога он смотрел в одну точку, куда-то в безбрежную даль, словно юная Ассоль в поисках шхуны с алыми парусами. Бесстрастное лицо, полное отсутствие мимики, каких-либо жестов, не говоря уже об эмоциях, невольно побудили Хабарова задуматься: «А все ли у него в порядке с головушкой?» Возникшие сомнения усилились от безостановочного потока начальственных слов, произносимых без видимых запинок и мимолетных пауз.

На сорок пятой минуте рассказа о ректорских планах зал стал выказывать признаки усталости и нетерпения. Люди зашевелились, задвигали стульями, закашлялись и стали обмахиваться сложенными пополам листами бумаги или газетами. Потерявший бдительность заведующий кафедрой конституционного права энергично обмахивался текстом конституции. Профессор Кораблев в изнеможении закатил глаза к потолку, ему, по всей видимости, хотелось выпить, так как он без конца облизывал губы. Заведующий кафедрой трудового права разгадывал кроссворд, причем настолько демонстративно, что без стеснения спрашивал подсказки у соседей. Вернувшийся в строй после болезни криминалист Коромыслов выводил на страницах своего блокнота геометрические фигуры. Их было так много, что к исходу встречи его шариковая ручка перестала писать. И только декан факультета старательно фиксировала высокопоставленные мысли. Всем своим видом она выражала согласие, покорность и готовность выполнить во что бы то ни стало любое задание.

Не чувствующий настроение зала ректор говорил еще минут двадцать, доведя слушателей до полного исступления. В его речи постоянно проскакивали слова, редкие в юридическом обиходе, а потому обращавшие на себя внимание: «парадигма», «дискурс», «месседж», которых он нахватался за время двухнедельной учебы в «Скопцево».

Как закончилась встреча, никто не помнил. Было ощущение, что присутствующие выходили из римской аудитории полуживыми.

Погруженный в раздумья Хабаров незаметно преодолел расстояние от дома к зданию следственного отдела, расположенному в бывшем детском саду «Чебурашка». Наспех заселенный силовиками, он сохранил следы недавнего детсадовского прошлого. Поднимаясь по лестнице, Хабаров увидел расписанные сказочными героями стены: румяный Колобок, озорная Лисичка, огромных размеров Репка, сгорбленные от старости и крепостной жизни Дед и Бабка.

Старший следователь занимал кабинет один. Профессор бегло оглядел дымовские «хоромы». Кириллу Борисовичу бросилась в глаза висевшая на стене фотография руководителя следственного комитета в генеральской форме. Огромный лоб, проницательный взгляд строгих глаз вынуждали отбросить всякую мысль шутить с законом. Две стопки папок разной толщины лежали на подоконнике, третья — с текущими делами — находилась на столе, по соседству с деревянным канцелярским набором. Обычно такие делали в местах лишения свободы.

— Наборчик оттуда? — решил проверить себя Кирилл Борисович, указав рукой по направлению тюрьмы, располагавшейся в центральной части города.

— Оттуда, — кивнул Дымов, — точно так же, как и это. — Он показал на резной герб Камска. — У нас весь отдел в таких поделках.

— Дешево и сердито, — хмуро обмолвился профессор. — Какие новости, Вячеслав Владимирович?

Дымов неторопливо уселся за стол, положил руки на подлокотники кресла и размеренно произнес:

— У нас, Кирилл Борисович, сенсация. Каретная завещала наследство некой гражданке Бурекони, в то время как в Камск нагрянула племянница покойной, заявившая свои права на имущество. Об обеих я вчера узнал от нотариуса.

— Вот как?! Интересно! И кто же они?

— О первой известно немного — Бурекони Снежана Лольевна, 1976 года рождения. Правда, странная фамилия? Никогда такой не слышал. Я предположил, что итальянская. Или грузинская? Да еще и Лольевна! Как же зовут ее отца? Лолий? Лоль? Или Лель, как в «Снегурочке»? — блеснул знанием фольклора следователь.

— Да, звучит необычно, — поддакнул Хабаров, — эта Бурекони тоже заявила свои права? Или, может, она отказалась от свалившейся на нее обузы в виде элитной квартирки?

— В том и дело, что нет. Со смерти журналистки прошло больше месяца, а от Бурекони ни слуху ни духу. Хотя она могла и не знать о завещании. Но ничего, скоро найдется. Нотариус уже разыскивает ее, и я в свою очередь подключусь.

— А что со второй наследницей? — поинтересовался профессор. — Как ее величают?

— Тут без выкрутасов. Мария Андреевна Аверина, двадцати одного года от роду, уроженка поселка Эльбан Амурской области, студентка журфака Приморского университета.

Она племянница Каретной, покойная мать Авериной приходилась Светлане двоюродной сестрой. Девушка ушла отсюда два часа назад.

Хабаров внутренне напрягся. Он хотел было сказать майору, что встречал эту фамилию в ежедневнике Каретной, но предусмотрительно промолчал. Проговорись он, начались бы расспросы, откуда заполучил и почему утаил. Сейчас это было бы некстати. Всему свое время. Поэтому Кирилл Борисович ограничился просьбой:

— Расскажите о племяннице подробнее, она дала новую информацию?

— Значит, так. — Дымов поудобнее расположился в кресле. — Мария в течение долгого времени поддерживала тесные отношения с Каретной… Особенно после смерти матери. Переписывалась, перезванивалась, под ее влиянием поступила на журфак. По словам Авериной, тетка была для нее идолом: современной, целеустремленной, амбициозной.

— Как она узнала о смерти Светланы?

— Каретная не отвечала на звонки. Племянница набралась терпения, ждала, но когда Светлана не поздравила ее с Новым годом, разволновалась не на шутку и взяла билет до Камска. Уже здесь от соседей узнала о случившемся. Мария, надо сказать, проявила смекалку, сбегала в городской ЗАГС, получила свидетельство о смерти. Там ей подсказали, что нотариусы ведут электронный реестр завещаний.

— Таким образом она вышла на контору Йоффе. — Хабаров договорил за майора. — Наверное, ее удивило, что все завещано Бурекони.

— Не то слово. Говорит, что до сих пор в трансе. Мол, это не от жадности, а оттого, что считала себя самым близким тетке человеком. Та сама уверяла ее в этом. Твердила, что никого ближе у нее просто нет. — С этими словами Дымов встал с кресла и заходил взад-вперед. — Аверина несколько раз повторила, что «тетя Света» не могла завещать имущество постороннему человеку.

— О здоровье Каретной она не обмолвилась?

— Сам поинтересовался. Мария никогда не слышала от Каретной жалоб на самочувствие, притом что они периодически обсуждали такие темы. Светлана охотно раздавала племяннице советы о том, как держать себя в тонусе и не превратиться раньше времени в развалюху. — Дымов наконец перестал мерить комнату шагами.

— Вячеслав Владимирович, ваше мнение, причастна ли Аверина к смерти дорогой тетушки?

— Ну нет, это исключено. Открытая, славная, здравомыслящая. Нет, даже не допускаю. Повторяю, Каретная была для нее кумиром. Уверен, что живая Светлана принесла бы племяннице несравненно больше пользы, чем мертвая. Помогла бы с работой, научила всему. Нет, она вне подозрений.

— А теперь о другом, товарищ майор. Вы когда-нибудь слышали о Борисе Буряце, артисте цыганского театра «Ромэн»?

— Что-то мельком припоминаю. А какое отношение он имеет к нашему делу?

— Ровным счетом никакого. Я не об этом. Имею в виду сходство фамилий: Бурекони и Буряце. Я к тому, не цыганская ли она? Погодите-ка минутку.

Кирилл Борисович вытащил из кармана пиджака телефон и набрал номер Максима Авдеева.

— Привет! Скажи-ка, фамилия Бурекони цыганская? Спрашиваю тебя как знатока таборных тайн. — Он выслушал ответ. — Хорошо, поинтересуйся, пожалуйста. Созвонимся позже. — Хабаров повернулся к Дымову: — Мой источник утверждает, что похоже на то. Он выяснит, а я дам вам знать, Вячеслав Владимирович.

Оказавшись на улице, Кирилл Борисович сообразил, что сегодня одной загадкой ежедневника Каретной стало меньше. Аверина нашлась, и она вне подозрений. Осталось разыскать второго. Как там его? Коршунов? Да, найти и проверить алиби. А заодно выяснить, почему Рассказов скрыл, что ежедневник у него. Пустяк…

Миновала первая неделя февраля. На Камск обрушился арктический циклон с ветром, продувавшим людей насквозь, а на Кирилла Борисовича напали сомнения в правильности собственных действий. В сущности, предпринятое им следствие топталось на месте: Хабаров безуспешно искал подходы к Клубу деловых людей, в то время как Максим безрезультатно добивался встречи с цыганским бароном по поводу Бурекони. Из поля зрения обоих выпала ветеринарная клиника, в которую Каретная водила своего пса, а также некий Коршунов, однажды мелькнувший на страницах ежедневника Каретной. Найти их вызвался Максим, но он выбивался из сил, чтобы сдать диссертацию на кафедру — стандартная в таких случаях процедура. Просить от парня чего-то большего в этих условиях Кирилл Борисович не смел. Диссертация, над которой они трудились три года, оставалась в приоритете, а все остальное — потом.

Когда работа была готова, Хабарова насторожил состоявшийся между ним и заведующим кафедрой разговор. Мало того, что тот поручил читать диссертацию сразу трем рецензентам вместо обычных двух, так еще и сам вызвался полистать, как он выразился, «сей труд».

— Не многовато ли вас, чтецов? — досадливо поинтересовался КэБ. — У нас с диссертациями всегда знакомятся два человека. Что-то изменилось?

— А теперь их будет четыре, — с вызовом ответил Коромыслов.

— В связи с чем такой небывалый интерес? Ты все годы, пока учился Авдеев, нахваливал его, а теперь засомневался, что ли?

— Твой Максим — молодой да ранний! По-моему, просто выскочка!

Хабаров с недоумением посмотрел на заведующего.

— Саш, ты что, ревнуешь к его успехам? Парень три года пахал, как раб на галерах. Извини за плагиат, но иначе не скажешь! А потом, ты включил в состав рецензентов Эфирову. Знаешь, что я с ней на ножах, зачем это делать, а? Она запросто отыграется на парне! Он этого явно не заслуживает.

— Кир, у тебя слишком много вопросов, не находишь? Лучше поищи объяснение в своем поведении.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, хотя бы твое выдвижение в ректоры. Уж не знаю, что ты надумал на самом деле, но твои претензии на руководство университетом наивны, если не смехотворны!

— А, понятно, откуда ветер дует! Вы мне мстите, что ли? А диссертация Максима всего лишь удобный повод?

— Ну, почему мстим? Просто ставим на место. — Коромыслов неприязненно улыбнулся. — У меня возникли сложности с деканом — и это накануне истечения срока моего контракта в должности заведующего. Для полной ясности скажу прямо — повинен в этом ты! Декан твердит, что Хабаров бездельничает, занимается каким-то расследованием. А я, по ее мнению, снисходителен к твоим проделкам.

— Занятия я веду согласно учебной нагрузке, а расследование — мое личное дело. Им я занимаюсь в свободное от работы время. — Кирилл Борисович стал закипать, но вовремя остановился. — Хорошо, — заключил он сдержанно, — пусть будет по-твоему. Где наша не пропадала…

Словом, кафедральные дела расклеились, а частный сыск не задался.

Чтобы отвлечься от дурных мыслей, Хабаров приступил к поиску ветеринара. Нашел телефоны клиник, адреса которых находились в относительной близости от дома Каретной. Услышав после пары звонков категоричный ответ «Справок не даем», он решил наведаться в одну из них лично. То, что он увидел, отбило у него всякую охоту выяснять что-то вообще. К окошку регистрации было не протолкнуться, в холле и коридоре толпились взвинченные люди со своими не менее возбужденными питомцами. Причиной общего беспокойства явился пушистый енот, на которого дружно шипели коты и лаяли собаки. Симпатичный зверек, которого хозяйка держала на поводке, в страхе забился под стул и ощетинился острыми когтями. Своим воинственным видом он показывал: «Не подходи, убью!»

Голоса людей вперемежку с собачьим лаем и испуганными криками невесть откуда взявшегося попугая в клетке заставили Кирилла Борисовича быстро ретироваться из клиники. В сравнении со зверинцем уличный шум с гудками автомобильных клаксонов и звуками находившейся рядом стройки показался ему приятной музыкой.

— Нет, так дело не пойдет, — буркнул КэБ себе под нос, — надо искать помощи у старшего следователя Дымова.

Кирилла Борисовича ко всему прочему терзали угрызения совести оттого, что он утаил от майора добытые улики. Ну, ладно календарный листок с пометками — тот ему добровольно отдал Рассказов, а вот ежедневник он заполучил способом, в котором профессору было стыдно признаться. А ведь именно из заметок Каретной стало известно о ее планах отвести собаку к ветеринару, самостоятельные поиски которого ни к чему не привели.

Нет, со старшим следователем следовало поговорить начистоту, в конце концов, они союзники, а не конкуренты. Кирилл Борисович принял твердое решение явиться к Дымову «с повинной». Но не с пустыми руками, а с заслуживающей внимания информацией.

Увы, ее пока не было. Выручил Авдеев. Он-таки дозвонился до барона, и тот пообещал принять его на следующий день у себя в таборе. Об этом Макс доложил Кириллу Борисовичу, снабдив свой рассказ массой никчемных подробностей.

— Шеф, я не сидел сложа руки. Искал Снежану Лольевну Бурекони в Интернете. Забил ее данные в поисковик. И что вы думаете? Кого он мне выдал?

— Кого же?

— Снежану Денисовну — героиню скетчей из «Нашей Раши». Ну, ту учительницу, что под разными предлогами вымогала у учеников и их родителей деньги. Естественно, училка вымышленная — комедийный образ, не более. Не могу вообразить, что у нее есть реальный прототип в нашей системе образования.

— И я не могу. Давай дальше, — проворчал Хабаров.

— Нашлись еще несколько Снежан с похожими фамилиями: Буракова, Бурковская, Бураевская. Первая — флористка, вторая — аферистка — предлагает за небольшие деньги обучить женщин искусству соблазнения. Третья…

— Хватит, Максим, — отозвался Хабаров, — Интернет нам не помощник. Вся надежда на цыган, может, прояснят что-то. Ты уж постарайся, чавалэ…

Знакомство Авдеева с табором началось в студенчестве, когда он писал курсовую работу об особенностях тактики следственных действий с участием цыган. Вместо того чтобы штудировать литературу, Максим набрался смелости и отправился в табор. Здесь молодого юриста встретили неприветливо.

— Пришел копать под цыган? — хмуро спросил барон, готовый показать гостю на дверь.

В эту секунду Макс пожалел, что не назвался филологом или этнографом, коллекционирующим цыганские поверья и легенды, возможно, тогда вожак повел бы себя иначе? Однако веселый нрав и жизнерадостность парня расположили к нему таборное начальство. Его покровителем стал сам Червонец — золотозубый и седовласый «баро» — именно так, без буквы «н», обращались к нему соплеменники.

Наблюдая жизнь рома, Макс поднаторел в их именах и прекрасно понимал, что определить принадлежность человека к цыганам по его имени непросто. Ему встречался стопроцентный цыган, являвшийся по паспорту Ивановым, а что касается фамилии Бурекони, она только на слух звучала, как цыганская. А на деле, кто знает?

«Да уж, подкинул задачку шеф», — думал Максим, сворачивая на улицу Виктора Гюго. Ее частоколом окружали высотные кварталы, но здесь за дощатыми заборами царил совсем другой мир, обитателями которого были чумазые дети, бегающие на улице с раннего утра до позднего вечера, кучкующиеся в группы женщины в цветастых юбках и платках, степенно курившие табак старики.

Показался дом Червонца — сколоченная из разных стройматериалов хибара, на крыльце которой стояла жена барона — Лолита — с двумя седыми косичками и неизменной папиросиной во рту, сверкающая золотыми зубами. Увидев Макса, цыганка заголосила:

— Здравствуй, дорогой, давно не приезжал, дай Бог счастья и здоровья тебе! Проходи в дом.

Авдеев отворил дверь, а Лолита прикрикнула на молодых невесток, чтобы те поспешили накрыть стол. Червонец восседал в старинном кресле циклопического размера, выполненном в любимом цыганами барочном стиле. В его руках была курительная трубка и… пульт от телевизора.

— Здравствуй, Максим! По делу или так зашел?

— И так, и по делу!

— Давай к делу сначала. — Барон жестом пригласил молодого человека присесть. Он, как и все цыгане, был немногословен. «Лев молчит — собака лает», — не раз говаривал Червонец.

— Баро, ты слышал о такой журналистке — Светлане Каретной?

— Да, слышал, она была у нас в таборе — репортаж делала.

— О чем?

— Интересовалась, почему у нас наркотиками не торгуют, а в соседнем таборе — торгуют. Хорошо про нас написала, нам потом гуманитарную помощь привезли.

— Умерла она.

— Царствия небесного, что случилось?

— Вот расследуем.

Червонец выпустил изо рта колечко ароматного дыма. Он бережно переложил телевизионный пульт в нагрудный карман клетчатой рубахи.

— Дорогой, ты следователем стал?

— Нет, помогаю научному руководителю, а он консультирует официальное следствие.

— А почему к нам приехал, неужели думаешь, цыгане причастны?

— Тебе знакома фамилия Бурекони? — Максим произнес по слогам. — Как думаешь, цыганская фамилия?

— Похоже на то, есть у нас род — Бурикони — звучит одинаково.

— Как считаешь, сама Светлана могла быть цыганкой?

— Каретная? Нет, брат, какая она цыганка…

— А ее наследница по завещанию — Бурекони Снежана Лольевна.

— Если Лольевна, то точно цыганка, имя есть у нас такое — Лоло.

— Как считаешь, зачем она могла завещать все цыганке? И как ее найти?

— Всякое может быть, не могу сказать. Зачем слепого про солнце спрашивать? — вывернулся барон.

По комнате бесшумно сновали молодые цыганки, сноровисто накрывавшие обеденный стол: тарелки в цветочек с многочисленными закусками, холодным мясом и запеченными голубцами в качестве главного блюда, огромный каравай душистого хлеба и жарко пыхтящий на углях самовар.

— А обмануть Каретную не могли? Ну или загипнотизировать?

Червонец искренне возмутился:

— Да какой гипноз, ты столько лет в таборе, был хоть раз под гипнозом? Да твоя Каретная кого хочешь сама загипнотизирует. А тут пришла цыганка и нагадала себе квартиру в наследство? Не бывает такого уже. Гадалок у нас не осталось, вымерло ремесло.

— Скажи, Червонец, а можно по цыганской почте про наследницу спросить?

— Все-то ты знаешь, даже про нашу почту! Хочешь, чтобы я тебе нашел эту Снежану? Найти-то я найду, а ты возьмешь и посадишь бабу? Как на меня тогда сородичи будут смотреть? У цыгана, знаешь, везде родня найдется.

— Садить ее не за что, она ничего противозаконного не совершила, просто поинтересоваться. А там уж как дело пойдет.

— Дело твое так пойдет, что цыган всегда крайними назначат, это я лучше тебя знаю. Прости, парень, помогать тебе здесь не буду.

От барона Максим вышел затемно: сытый, навеселе и никем не обворованный. «Зачем я ходил к Червонцу?» — думал он, спотыкаясь в потемках. Ах да, Бурекони — все же цыганская фамилия, но что это даст шефу?

Майор Дымов пребывал в отвратительном расположении духа. Он рассылал во все концы запросы на Снежану Лольевну Бурекони, но все мимо. Наследница Каретной будто сквозь землю провалилась. С тем же результатом ее разыскивала нотариус Йоффе. Знавшая все ходы и выходы, Белла Аркадьевна расписалась в собственном бессилии, в чем откровенно призналась старшему следователю.

— Безобразие какое! Это впервые в моей многолетней и беспорочной практике, дорогой майор. И надо же такому случиться, завещателем выступил человек, которого я знала лично. Я о Светочке, понимаете? И с матушкой ее тоже была знакома. Я вам говорила, помните?

Дымов устало отвечал, что все понимает и помнит, но куда подевалась наследница Бурекони, врубиться не может.

— В полицейской картотеке она не числится, по другим базам тоже не проходит. Чертовщина какая-то!

Белла Аркадьевна хотела посоветовать старшему следователю сходить в церковь, но не решилась. Она сочувствовала майору, решив про себя, что он «хороший мальчик».

Дымов порывался позвонить Хабарову, но ему было неловко. Профессор и так обскакал его с завещанием. Подумает, что он совсем беспомощный. Обхватив в отчаянии голову, майор погрузился в тяжелые раздумья, из которых его вывел звонок Кирилла Борисовича.

Поразительно, но Хабаров заговорил с ним каким-то извинительным тоном. С чего бы это? Попросил о встрече, желательно на нейтральной территории.

— Очень не хотелось бы в вашем детском саду с его лисичками да репками. Не располагает к задушевной беседе.

— Давайте в торговом центре «Палладин», там на третьем этаже есть симпатичная кофейня. Идет? — Майор предложил послеобеденное время. — Посетителей в этот час мало, никто не помешает.

Хотя Дымов подошел за десять минут до назначенного времени, профессор уже поджидал его. Перед ним на столике лежал рулон ватмана и небольшая книжица кирпичного цвета.

— Попробую угадать, Кирилл Борисович. Вы идете с занятий с учебными пособиями?

— Нет, Вячеслав Владимирович, я прямиком из дома.

— Тогда это вещдоки по делу Каретной? — предположил майор.

Профессор кивнул на книжку с вложенным в нее листком бумаги. Глубоко вздохнув, он признался:

— Отчасти… Я, уважаемый Вячеслав Владимирович, виноват перед вами.

Далее последовал рассказ о том, как более месяца назад Хабаров заполучил ежедневник Каретной.

— Только прошу вас, не выясняйте подробности, — сбивчиво говорил он, опуская глаза в пол.

— Вы кого-то выгораживаете, Кирилл Борисович? Кажется, я догадываюсь. Своего помощника?

Вместо ответа, профессор припал к чашке кофе.

— Нам удалось незаметно вернуть ежедневник во время повторной встречи с Рассказовым, — продолжил КэБ. — Тогда же мы забрали этот «Справочник» с календарным листком внутри. Не думайте о нас плохо. Его мы взяли с ведома редактора. Видите буквы «КДЛ» и далее три слова: «Марина», «Что дальше?». Относительно Марины я, кажется, выяснил. Это знакомая Каретной по агентству. Та еще девица… Мотив расправиться с Каретной у нее был, но думаю, что воплощать его она не стала бы. Это Белоглазова растрезвонила о моем участии в расследовании. Помните заметку в «Вечерке» о камском Шерлоке Холмсе?

Дымов кивнул.

— Ничего не могу сказать по поводу «Что дальше?» — Хабаров ухмыльнулся. — Откровенно говоря, я задаю себе этот вопрос каждый день, — имею в виду наше следствие, — но ответа на него не знаю. Поэтому ума не приложу, что имела в виду Каретная в этой записке.

— Хорошо, что она не задавалась вопросами «Что делать?» и «Кто виноват?». — Дымов снова блеснул литературной эрудицией.

— На последний вопрос предстоит ответить нам обоим. Теперь об аббревиатуре «КДЛ». Точно такая же многократно повторяется в блокноте ежедневных записей Каретной. Их содержание отражено в этой схеме. — Профессор развернул лист ватмана.

— Да, Кирилл Борисович, не ожидал от вас такого, — шутливо распекал его Дымов. — Стащить ежедневник и помалкивать целый месяц. Видите, и вас не миновала профессиональная деформация.

Хабаров снова потупился.

— Возможно… И на старуху бывает проруха. — Видя, что Дымов не сердится, он успокоился. — Предлагаю лучше разобрать содержание записей.

В течение получаса они водили пальцами по разноцветным стрелкам, аккуратно расчерченным Максимом.

— Итак, что я могу сделать? — спросил майор.

— Во-первых, помогите разобраться с этими ветеринарными клиниками, — КэБ передал Дымову составленный список. — Все они в относительной близости от жилища Каретной.

Во-вторых, сличите в лаборатории надписи на листке календаря с ксерокопией заявления Светланы на отпуск, вот он, пожалуйста. — Хабаров вынул из кармана вчетверо сложенный листок бумаги. — Не сомневаюсь, почерк ее, но все же… В-третьих, вы что-то слышали о Клубе деловых людей?

— Слышал… И даже знаю нескольких его завсегдатаев. Публика еще та, доложу я вам. Ничего они не скажут.

— Я так же мыслю, зацепить их не на чем. И о чем, собственно, спрашивать? Знали ли они журналистку? Интересовалась ли она их делами? Но для порядка, полагаю, поговорить стоит.

— Хорошо, Кирилл Борисович, считайте, мы договорились. Скажите-ка лучше, что делать с Рассказовым? Предлагаю тряхнуть его как следует. Почему он скрыл от следствия ежедневник как важную улику по делу горячо любимой коллеги Каретной. Как смотрите?

— Не рановато ли? — с сомнением произнес Хабаров. — Дождемся лучше новых данных. А потом возьмемся за редактора. Да, чуть не забыл. Выяснилось, что фамилия Бурекони все же цыганская.

Расстались они почти друзьями. Оба были довольны разговором. Перед Дымовым вновь забрезжила перспектива раскрыть измучившее его дело. А у Хабарова будто камень сняли с души — он повинился в проступке, который не совершал.

В феврале «болонщина» в Камском университете приобрела размах ударной комсомольской стройки. Преподавателей засадили писать учебные программы под новый ГОС — государственный образовательный стандарт. Этим словцом, внесенным в записную книжку, Кирилл Борисович в который раз за истекший месяц «обогатил» свой лингвистический багаж. Бьющийся над разгадкой букв «КДЛ», он выходил из себя при мысли о нелепой терминологии, сыпавшейся как из рога изобилия в беспросветную университетскую жизнь.

На фоне болонской лихорадки на юридическом факультете невиданную до того значимость приобрел учебно-методический отдел, в задачу которого ранее входило составление удобного учебного расписания. Его новая начальница — Инга Валерьевна Морозова — мнила себя «королевой бала», хотя еще недавно преподавала на кафедре овощеводства Камского сельхозинститута, откуда ее переманил вновь назначенный ректор. Его окружение представляло Ингу Валерьевну как «знатока» лучших скопцевских практик, которая выведет юрфак в университетские передовики. И лишь Эфирова без зазрения совести твердила: «Любовница нового».

На очередном совещании Морозова завела разговор об общекультурных и профессиональных компетенциях студентов-юристов, овладев которыми те должны знать законодательство, уметь применять его нормы и владеть определенными навыками. Говорила она сбивчиво, поверхностное знание темы маскировала бюрократическими штампами. Кафедры называла «учебными подразделениями», университет — «государственной образовательной организацией высшего образования», а преподавателей — «сотрудниками, осуществляющими научно-педагогическую деятельность». Сказанное Кирилл Борисович спроецировал на себя. Выходило так, что теперь он не профессор кафедры криминалистики, а «лицо, осуществляющее научно-педагогическую деятельность в учебном подразделении государственной образовательной организации высшего образования». Сколько он ни бился, проговорить эту абракадабру без запинки не получалось.

— Что же отнести к компетенциям? — спрашивали ее. — Посоветуйте.

Не смыслившая в юриспруденции Морозова без лишних раздумий назвала знание русского языка и умение студентов «выражать свои мысли». Ей возразили, как же, мол, «без языка» молодые люди поступили в университет?

— Нас подымут на смех, — взвился заведующий кафедрой конституционного права, по обыкновению сжимавший в кулаке конституцию. Он предложил внести в кафедральные программы обязательное знание студентами основного закона.

— Согласен, — выкрикнул с места профессор Кораблев, — но при одном условии, что после конституции будет указан уголовный кодекс, который, как известно, следует чтить!

— И трудовой тоже, — вставил отвлекшийся от кроссворда профессор-трудовик.

Ничего не решив по существу, совещание перешло ко второму вопросу о неких интерактивных формах обучения. Чего там только не было: «лекция-провокация», «лекция-панель», «лекция — пресс-конференция», что-то еще совершенно немыслимое и экзотическое. Кирилл Борисович едва успевал заносить на бумагу виды интерактивных практик: «портфолио», «мозговой штурм», «воркшопы», «сократический диалог», «древо решений», «попс-формула»…

— Что еще за «мопс-формула?» — язвил Кораблев. — Толку мало — лая много?

На него зашикали. Кто-то подсказал:

— В аббревиатуре «попс» «п» — точка зрения собеседника, «о» — ее обоснование, «п» — иллюстрация, «с» — следствие. Видите, все просто.

— Позвольте, — не унимался Кораблев, — а разве сейчас мы дискутируем как-то иначе? Неужели, заявив, что уголовное право — самый важный раздел права вообще, я не приведу аргументы в пользу данной позиции и не покажу это на конкретных примерах?

«Какой же умница Тимофей Иваныч», — восхитился КэБ, которому стало ясно, что стандарты предлагают уже давно известное нашей практике, но на иностранный манер.

После трехчасового заседания Кораблев сказал ему обреченно:

— Кирилл, болонскую реформу мне не пережить.

Майор Дымов стучал пальцами по столу. Отбарабанив мотив популярной в их отделе песни «Я свободен», он вызвал к себе подчиненного:

— Котов, зайди! Через минуту в кабинет влетел лейтенант Котов — выпускник юрфака, где когда-то учился майор. Он всего месяц как приступил к работе, самостоятельных дел не вел и пока прославился способностью пропускать мимо ушей все самое важное.

— Андрей, слушай внимательно, — начал майор, — вот тебе список адресов ветеринарных клиник. Выясни, обращалась ли в них Светлана Петровна Каретная по поводу своего пса Бродвея — породы лабрадор-ретривер. Она могла побывать в одной из этих клиник в первой половине декабря прошлого, 2011 года. — Дымов говорил четко, акцентируя голосом внимание на деталях. — Уловил? Это упростит тебе поиск.

На лице Котова отразился мучительно протекающий мыслительный процесс.

— А как действовать?

— Пошевели мозгами. Где надо мяукни, а кому надо — морду расцарапай. Выполняй! Кругом марш!

Андрей полночи штудировал список из четырех клиник, составлял план действий и разрабатывал собственную модель поведения. Решил, что будет вести себя начальственно, не смущаясь и без церемоний. На всякий случай посоветовался с мамой, которая одобрила его:

— Правильно сынок, ты — представитель власти! Не робей!

В клинике «Хавроша» Котов вальяжно подошел к окошку регистрации, представился сотруднице клиники, полез в нагрудный карман пиджака за служебным удостоверением, которое хотел предъявить для порядка. Увы, документа не оказалось. Лейтенант растерянно хлопал себя по карманам, от его важности не осталось и следа, лоб покрылся испариной, а руки предательски задрожали.

— Да где же оно? — в отчаянии лепетал он.

В последний момент вспомнил, что сунул удостоверение в портфель. Все это время сотрудница молча наблюдала за манипуляциями следователя. Она догадалась, с кем имеет дело.

Насмешливо спросила: «Что вас интересует, молодой человек?»

— Ищем собачницу, которая могла обращаться к вам.

— Фамилия?

— Моя или собаки?

— Владелицы! — рявкнула регистраторша.

— Каретная Светлана Петровна.

Регистраторша погрузилась в изучение компьютерной базы. В очередь за лейтенантом встал мужчина с упитанным ротвейлером в наморднике, который скалил на Андрея зубы. Под свирепым взглядом собаки Котову стало не по себе. Из оцепенения его вывел голос:

— Такой у нас не было. До свидания.

Несолоно хлебавши, Котов направился в клинику «Леопольд». Он заранее приготовил удостоверение, мысленно отрепетировал первую фразу: «Здравствуйте, я лейтенант Котов, из следственного комитета», открыл было рот, но от стойки регистрации его бесцеремонно отодвинула старушка, взявшаяся откуда-то сбоку.

— Я первая, молодой человек. Милая, — зачастила бабка скороговоркой, — запиши нас к доктору. — Далее последовало описание симптомов болезни собачки, которую бабуля держала на руках. — Она мне сказала, что у нее болит вот здесь, в груди.

— Кто сказал? Собака?

— Да, моя Аделаида очень умная.

Собачка тем временем радостно махала хвостом и норовила вырваться из цепких рук хозяйки. На больную она не походила, что определил даже Котов, терпеливо слушавший бабкины причитания.

Когда подошла его очередь, выяснилось, что электронной картотеки в клинике нет и карточки надо перебирать вручную. Котов перелистал сотни картонных бланков, но нужной фамилии так и не встретил.

Из «Леопольда» он вышел ближе к обеду: разбитый, с ноющей в затылке головой, голодный и расстроенный. По дороге в клинику «Кот Котофеич» лейтенант съел два беляша, выпил бутылку «Колы», хотя мама строго-настрого запрещала ему прикасаться к такой пище. Когда он добрел до лечебницы, зимнее солнце клонилось к закату. К счастью, в «Котофеиче» образцово велась электронная база, потому-то Андрей тут не задержался. А жаль, ему понравилась симпатичная регистраторша… Одно плохо — Каретную он так и не нашел.

В клинике «Пегас», ютившейся, подобно нотариусу Йоффе, в домике-развалюхе на улице Толкачева, его постигло разочарование. Компьютерами здесь не пользовались, поэтому лейтенант вновь засел за карточки, заполненные от руки. Через час работы в его голове все перемешалось. Он путал фамилии владельцев с кличками животных и наоборот. «Кот Агрессор, рыжей масти, владелец — Абрамович В. А., шиншилла Бандитка, хозяйка — Коровникова К. И., годовалый лабрадор Бродвей черного окраса, хозяйка — Бурекони С. Л.

Котов хотел отложить карточку в сторону, но его рука повисла в воздухе. Бурекони! Эту фамилию он выучил наизусть, направляя во все концы запросы по ее розыску. И инициалы те же — С.Л. — Снежана Лольевна, должно быть? Не иначе!

Лейтенант от радости набрал маму:

— Скоро буду, не волнуйся. Все тебе расскажу. Мама, я думаю, меня наградят или даже представят к внеочередному званию.

Находясь в крайней степени возбуждения, Котов хотел сделать второй звонок — Дымову, но вдруг подумал, а если в пачке непроверенных карточек он найдет Каретную? Хотя вряд ли. Какая Каретная? Всех кого надо, он уже нашел: и Бурекони, и лабрадора Бродвея. Тем не менее лейтенант на скорую руку пролистал оставшуюся картотеку и, окрыленный удачей, выпорхнул из «Пегаса».

В восемь утра лейтенант Котов занял место под дверью старшего следователя Дымова. По совету мамы надел парадную форму, которую она отгладила до умопомрачительного состояния. Андрей поначалу отнекивался, но в итоге поддался уговорам.

— У тебя праздник, сынок. Вчера ты стал настоящим следователем, как майор Знаменский из «Знатоков». Это мой любимый герой, ты не знал? Красавец и умница! В молодости я сходила по нему с ума…

Андрей посмотрел на нее с изумлением. До этой минуты он полагал, что мама всегда была без ума от папы. Его папы… Оказывается, нет. В душе шевельнулась сыновняя ревность… К тому же Андрею больше понравилось бы сравнение с лейтенантом Коломбо, но он не стал спорить. Знаменский так Знаменский! Тоже неплохо. Нет, но какова мама…

Не посвященный в детали следствия, Котов не мог осознавать ценности своего открытия. Его понимание ситуации было предельно простым: Бурекони искал опытный майор Дымов, а нашел ее он, лейтенант Котов — новичок-неумеха, над которым в отделе откровенно насмехались. Хотя нашел — это громко сказано. Ведь он не привел Бурекони за руку, но все же…

Майор появился в восемь пятнадцать. Завидев его в коридоре, Андрей вскочил со стула для приветствия старшего по званию.

— Здравия желаю, товарищ майор!

— Привет, Котов. А ты почему в парадке? Может, в ЗАГС собрался? Тогда это повод…

— Ну что вы, — зарделся Котов, — мне еще рано.

— Заходи. — Старший следователь открыл дверь кабинета. — Обошел клиники? Докладывай, не тяни кота за хвост.

Андрей сделал вид, что не заметил шутки начальника, в очередной раз обыгравшего его фамилию.

— Товарищ майор, Каретная в картотеках посетителей ветлечебниц не значится, зато я наткнулся на фамилию Бурекони.

Майор чуть не выронил из рук мобильник, который вынул из кармана пальто. Он с недоверием поглядел на подчиненного.

— Ничего не понимаю… Как Бурекони? Снежана Лольевна, ты проверил?

— Инициалы те же — С.Л. И собака — лабрадор. Кличка — Бродвей.

— Подожди, дай сообразить. — Майор обхватил руками столешницу. — Так, с собакой понятно — ее данные совпадают. А полное имя-отчество Бурекони записано?

— Нет, только инициалы.

— Пусть так. А паспортные данные хозяйки указаны?

— Никак нет, товарищ майор!

— Ну, ты хотя бы сфотографировал карточку на телефон?

Котов, до того чувствовавший себя героем, понурил голову.

— Не догадался…

Дымов, готовый разразиться гневом, вовремя остановился. Он решил испробовать другую тактику — выступить в роли педагога, снисходительного к своему ученику.

— Андрей, подумай сам. Кар…, нет, Бурекони обратилась в клинику, услуги которой платные. Значит, с ней заключили договор на их оказание, а тот в обязательном порядке содержит паспортные данные хозяйки. Разве нет?

— Я не подумал, товарищ майор. Извините…

— Ну, это поправимо… Сейчас ты пойдешь в клинику, найдешь карточку, возьмешь копию договора и вернешься сюда. Тебе ясно задание?

— Так точно!

— Тогда когти в руки и вперед, выполняй…

Лейтенант сделал поворот кругом и зашагал на выход.

— Задержись, — майор остановил Андрея в дверях, — я понял, почему ты в парадной форме. Поздравляю тебя, ты очень помог…

Если бы не одобрительные слова старшего следователя, Андрей сник бы совсем. По правде говоря, он думал, что сегодня его будут чествовать всем отделом, а вместо этого повторно отправили к ветеринарам. Да еще при полном параде! Глупо же он будет выглядеть в окружении кошек и собак.

Прошел полдороги, и его охватило сомнение: а в какую собственно клинику он направляется? «Хаврошу» лейтенант отмел сразу. Она была первой, а вот потом он позабыл. Кажется, «Пегас»? Или «Кот Котофеич»? Напрягая что есть силы память, решил все же, что это «Пегас». Так и есть. Вчера он обратил внимание на то, что вычурное название клиники не соответствовало помещению, в котором она располагалась. Крылатый конь, воспетый греческой мифологией, и вдруг в покосившемся домишке…

В «Пегасе» его встретили как старого знакомого… Напоили чаем, помогли найти карточку Бродвея, распечатали договор с Бурекони, дружно отметили то, как ладно на нем сидит форма. Все было бы просто прекрасно, если бы на выходе из клиники Андрея не покусала собака…

Сбежавшиеся на шум и крики о помощи ветеринары строго отчитали владельца, который в оправдание своего пса твердил, что Рекс не любит ментов, прекратили прием, зашили штанину форменных брюк и посоветовали Андрею поставить прививку против бешенства. «По прозвищу „Бешеный“…» — подумал о себе следователь и тут же забыл про рекомендацию.

Майор Дымов, узнав об этой истории, хохотал как дикий. Впервые за последние месяцы он пришел домой со службы в прекрасном настроении.

На следующий день он пригласил Кирилла Борисовича в отдел на «серьезный разговор».

— Появилась ценная информация, — предупредил старший следователь, — необходим, так сказать, «мозговой штурм».

Хабаров, прослушавший на днях лекцию об интерактивных формах обучения, хотел было взамен предложить дебаты или «сократический диалог», но благоразумно воздержался. Понимал, майору не до шуток…

— Ну, раз «мозговой штурм», тогда я приду с помощником. Не возражаете? Запишите его фамилию для оформления пропуска — Авдеев Максим Леонидович…

— Договорились. А я позову своего сотрудника. Проведем встречу в формате «два на два». Для паритета, что называется…

В пятнадцать часов четверка расселась в кабинете Дымова. Тот представил лейтенанта Котова, воодушевленного приглашением на важную встречу, о чем успел сообщить маме по телефону.

Майор кашлянул в кулак и начал излагать:

— Андрей побывал в ветлечебницах, они из вашего списка, Кирилл Борисович, и добыл прелюбопытные сведения. Извините за пафос — сенсационные…

— Догадываюсь, лейтенант нашел документальные следы присутствия Каретной, — высказал предположение Хабаров.

— А вот и нет.

— Что тогда?

— В клинике «Пегас» Андрей обнаружил карточку посетительницы с фамилией Бурекони! — Майор торжествующе посмотрел на профессора и его ассистента. В глазах старшего следователя читалось: «Ну, что скажете? Мы тоже не лыком шиты!»

— Оба-на! — Кирилл Борисович даже присвистнул от растерянности. — Максим, — повернулся он к аспиранту, — ты, бедняга, ищешь Бурекони в таборе, а нашлась она в ветеринарной клинике. Сыскная романтика обернулась прозой. Вы нас удивили, Вячеслав Владимирович, честное слово!

Сияющий майор потер руки от удовольствия.

— Сходится абсолютно все: фамилия, имя, отчество — Бурекони Снежана Лольевна, а также дата рождения — 23 марта 1976 года. Данные собаки тоже совпадают: годовалый лабрадор по кличке Бродвей. Из договора на оказание услуг известны паспортные данные Бурекони и адрес ее места жительства. Андрей, напомни, — обратился майор к Котову.

— Город Тиходонск, улица Коменского, 22. Телефон не указан.

— Раз нет номера квартиры, дом, скорее всего, частный, — высказался Максим.

— Думаю, вы правы, — поддержал его Дымов. — Мы сопоставили данные Бурекони, указанные в завещании, со сведениями о ней из договора с клиникой, — они идентичны. Таковы факты. Чего у нас нет, так это правильных выводов. В этой связи предлагаю обсудить все возможные версии и дальнейшие шаги следствия.

Он встал и подошел к стене со схемой дела Каретной, склеенной из нескольких листов ватмана, среди которых находился фрагмент с данными, выписанными Максимом из ежедневника журналистки.

Все четверо столпились около него. Старший следователь ткнул в лист шариковой ручкой с логотипом крупного камского банка.

— В ежедневнике есть две записи о посещении ветеринара — за 2 и 9 декабря. Бурекони ходила к нему 9-го числа. При этом Каретная никогда не была ни в одной из проверенных нами клиник. Тогда куда она ходила?

— В другую клинику из числа непроверенных, — первым взял слово Хабаров, — их в городе немало, наверняка есть также частные доктора. Ежедневник подсказок на этот счет не дает. Просто записано «ветеринар» и время. Всех обойти немыслимо — не хватит следственного аппарата. Да и надо ли…

— Может быть и другой вариант, — подхватил Макс, — Каретная всего лишь планировала побывать в клинике, но по каким-то причинам не пошла. Я в таких случаях обычно ставлю «галочку» или «минус». Но в блокноте таких отметок не было, помню точно…

— Есть третья версия, — включился Дымов, — с собакой пошла все-таки Бурекони. Я склоняюсь к этой трактовке событий, на нее указывает совпадение даты и клички пса. Было бы странно, если бы эта гражданка завела собаку с тем же именем и той же породы, что у Каретной?

— Абсурд, конечно, — снова вступил в разговор Кирилл Борисович. — Поскольку Каретная была человеком системным, свой несостоявшийся визит к ветеринару она перенесла со второго на девятое декабря. Разница в датах — ровно неделя. Сама отвести собаку почему-то не смогла, а потому обратилась за посторонней помощью, то есть к Бурекони. А причина визита к врачу в карточке отмечена?

Котов, чувствовавший себя профессионалом в вопросах ветеринарии, решил, что настал его звездный час.

— Первичный осмотр, никаких болезней у собаки не обнаружено.

— Думаю, надо опросить ветеринара и заодно взять у него описание внешности Бурекони. Пока что врач — единственный человек, кто видел эту таинственную даму, — размышлял старший следователь. — Андрей, придется тебе опять сходить в клинику. Смотри, чтобы на этот раз четвероногие друзья не разорвали тебя в клочья…

Хабаров, расхаживающий вдоль стены, задумчиво произнес:

— Какой-то фантом эта Бурекони… Она везде, и в то же время нигде ее нет… Мы исходим из того, что по какой-то причине вместо Каретной к ветеринару направилась Бурекони, а тем временем в тот же день сама Каретная пошла к нотариусу и оформила завещание на эту цыганку. Насколько верны эти предположения?

— Возможно, журналистка сама обратилась с подобной просьбой, мол, ты моя наследница, тебе и за собакой ухаживать в случае чего, — предположил Максим.

— Вот где мне эта головоломка, — Дымов провел ладонью руки по горлу, — никогда с таким запутанным делом не сталкивался. А ведь я десять лет в следствии. Не могу даже представить, зачем Каретная при наличии любимой племянницы с Дальнего Востока завещала имущество никому не известной женщине из южного города. Да еще цыганке. Последнее, конечно, предположительно. Если бы вы знали, как меня достали эти предположения!

— Вас можно понять, Вячеслав Владимирович, — с участием молвил Хабаров. — Дело действительно сложное… Либо Каретную убили и к этому как-то причастна Бурекони, либо журналистка хотела свести счеты с жизнью, и та же Бурекони была посвящена в ее планы. Обе версии, на мой взгляд, состоятельны…

— Хотелось бы уже результатов, — горячился майор. — Кстати, о них самых. Кирилл Борисович, я получил заключение почерковедческой экспертизы. Вы были правы — надписи на календарном листке сделаны Каретной. Наш специалист категоричен на этот счет.

Кирилл Борисович пробежался глазами по бумаге: «Текст заявления без даты на имя главного редактора информационного агентства „Говорит Камск“ и запись „КДЛ“, „Марина“, „Что дальше?“ на листе перекидного календаря выполнены одним лицом. Запись на календаре выполнена в каких-то необычных условиях — действие обстановочных факторов (непривычная поза, использование непривычного пишущего прибора и т. п.)».

— Ну вот, — помахал бумажкой Хабаров, — что и требовалось доказать.

— А я, простите, не вижу особого смысла радоваться, — скривился Дымов, — очередная капля в море информации, которая ничего не дает. Давайте проанализируем содержание этой записи. О Марине вы мне рассказали. Допустим, это Белоглазова. Девушка с самомнением, но, как выяснилось, без принципов — разболтала редакционные секреты. Мотив у нее имелся, но Белоглазова совершенно не вписывается в историю с завещанием или пропажей собаки. Не вписывается, хоть тресни! А потому объяснить рационально появление ее имени на листке календаря я не могу.

— Аналогично, — поддержал майора Хабаров. Максим в знак согласия кивнул. Не знающий деталей дела, Котов мотал головой во все стороны.

— Далее «КДЛ», — продолжил свой монолог Дымов. — Кирилл Борисович выяснил, что сеть клинико-диагностических лабораторий точно с таким же названием не подходит. Каретная не была с ней связана. Тогда о чем речь? О Клубе деловых людей? Ничего другого в голову не приходит. Я, Кирилл Борисович, после подскажу, с кем из членов Клуба можно переговорить. Попробуем подобраться к ним. Если же исходить, что «КДЛ» — это инициалы конкретного человека, то таковой в записках Каретной нам не встретился. В агентстве с такими инициалами никто не работает. В общем, тупик…

— И, наконец, слова «Что дальше» со знаком вопроса. Что имела в виду Каретная, записывая их на листок бумаги, по видимости, так и останется загадкой. А вот что делать нам — большой вопрос!

— Ну, с этим как раз понятно, — успокоил его Хабаров. — В ветлечебнице лейтенант выяснит причину обращения Бурекони. Заодно попробует получить описание ее внешности, хотя с этим наверняка будут проблемы. Сколько времени прошло…

— А что предпримете вы?

Хабаров держал ответ наготове:

— Встречусь с членами Клуба, которых вы порекомендуете. Попытка, как говорится, не пытка. Может, что-то удастся прояснить. И давайте уже тряхнем старину Рассказова.

Дымов заглянул в свой телефон, набрал нужный номер.

— Альберт Николаевич, здравствуйте! Говорит старший следователь Дымов. Хотел с вами встретиться и желательно завтра… Не можете? Почему? — Майор выслушал ответ и отключил телефон.

— Рассказов в командировке, вернется в Камск шестнадцатого числа.

Уже в дверях Кирилл Борисович, обращаясь ко всем, заметил:

— Парадокс в том, что мы ищем Бурекони, а ведь она сама объявится, когда придет за наследством. И вообще, думаю, это не самоубийство, а самое настоящее убийство…

Следующие два дня прошли в суете. Майор Дымов отписывал бумаги по завершающемуся расследованию убийства охранника на камвольном комбинате (несложное дело о пьяной ссоре во время ночного дежурства), одновременно погрузился в материалы о мошенничестве в ходе долевого строительства нового в городе жилого комплекса. Дело было настолько крупным, что его изъяли из ведения местной полиции и передали в следственный комитет.

Камский случай был типичным, так как новый вид обмана приобрел повсеместный характер. Сообщениями о «долёвке» пестрели газеты, об объегоренных вкладчиках и недобросовестных застройщиках, не умолкая, говорили по телевидению. Депутаты обещали придумать механизм, исключающий всякую возможность злоупотреблений, но, пока он не появился, жулики выворачивали карманы простаков наизнанку.

Следователь тяжело вздохнул и погрузился в чтение. Вернее, он сделал попытку, но теснившиеся в голове посторонние мысли отвлекали. Все бы ничего, но дело Каретной повисло на его шее пудовой гирей и тянуло вниз. Свое неудовольствие ему высказывали начальник управления, жена и даже шестилетний сын. Супруга, которая, по наблюдениям Дымова, начала терять к нему интерес, упрекала: «Ты круглосуточно пропадаешь на службе, а все еще в майорах ходишь». По той же причине вторивший ей сын картаво заявил, что никогда не будет следователем «как папа». «Вот и умничка», — хотел было ответить ему старший Дымов, но отмолчался. Согласиться с этим означало признать себя неудачником…

Кирилл Борисович в эти дни в перерывах между занятиями беседовал с двумя весьма колоритными персонажами из Клуба деловых людей. Первый — Георгий Иванович Таранцев — владелец сети соляриев согласился на общение по телефону.

— Чё время зря терять, — категорично заявил он, — завтра улетаю в Ниццу, некогда базары разводить.

К негодованию Кирилла Борисовича, Таранцев сразу перешел с ним на «ты». На деликатные расспросы о Каретной, реагировал резко:

— Как же, знал эту пройдоху, пусть земля ей будет пухом. Она несколько раз подкатывала ко мне.

— Под каким предлогом?

— Впаривала, что может помочь моему бизнесу. Я, говорит, журналюга с именем, могу рекламировать ваши солярии в социальных сетях. Дескать, ее знают, ей доверяют, и у меня не будет отбоя в клиентах.

— А для чего ей?

— Ну, ты странный, ей-богу! Ясный перец, годовой абонемент хотела отхватить бесплатно. Да только у меня и без ее рекламы очередь на месяцы вперед… Народ, знаешь, сейчас красоту наводит. И ты давай приходи…

— Скажите, Каретная обращалась с подобными предложениями к вашим друзьям по Клубу?

— Много хочешь знать. За себя скажу, а за других ребят — нет. Ты их еще на подозрение возьмешь да на меня сошлешься сдуру. Дам тебе наводку, а ты думай, шевели извилинами. Если Светка обещала мне помощь, то кому-то другому могла создать проблемы. Усёк? Давай, покедова. А в солярий приходи, погреешься…

Кирилл Борисович шел на встречу со вторым членом Клуба деловых людей и думал, зачем владельцу камских соляриев горячее солнце Ниццы? Откроет там еще один солярий? И не такой уж простой этот Георгий Иванович, каким хотел показаться. Ничего не сказал, а намек дал. Каретная могла создать проблему. Вопрос только, кому…

По разумению Хабарова, тот, к кому он торопился сейчас, был не просто членом Клуба, а его неофициальным предводителем. Семен Александрович Апраксин обладал в камских деловых кругах репутацией непререкаемого авторитета. Кирилл Борисович не представлял, каким образом Дымову удалось договориться о рандеву, но Апраксин ждал его звонка.

— Да, знаю про вас, — ответил он на профессорское приветствие по телефону. — Приходите ко мне в ресторан «На набережной». Зайдете с торца, вас встретят.

И верно, у служебного входа его поджидали. Кирилла Борисовича проводили на второй этаж и оставили в одиночестве в круглом по форме зале с четырьмя дверями, выходившими на все стороны света. Пристроившийся на краешек стула профессор пытался угадать, из какой двери появится Апраксин. Из расположенной напротив него, северной, или из-за спины, с южной. Не угадал, Семен Александрович появился справа, с восточной стороны, причем совершенно бесшумно. «Эффектная постановка», — сцена произвела впечатление.

В движениях Апраксина чувствовалась значительность, но не наигранная, а самая что ни на есть натуральная. Именно так ведет себя уверенный человек. Судя по всему, он был постарше Хабарова, но выглядел хорошо. Не расползся, не размяк и, очевидно, не собирался на пенсию.

Авторитет сел напротив Хабарова, положил руки на стол и заговорил:

— Мы незнакомы, но я вас помню по прошлым временам. Решили тряхнуть стариной. Хотя какой вы старик? — усмехнулся Апраксин. — Чем сейчас занимаетесь?

— Обстоятельствами смерти журналистки Каретной. — Свои соображения Кирилл Борисович изложил в общих чертах. Сообщил о малопонятной записи «КДЛ», которую он истолковал как Клуб деловых людей. — Поэтому я здесь, у вас.

— Вы уже встречались с кем-то из членов Клуба? — как бы невзначай поинтересовался Апраксин.

Ничего не утаивая, Хабаров рассказал о телефонном разговоре с Таранцевым.

— Видите ли, Семен Александрович, у меня сложилось твердое мнение, что Каретная была из числа людей, которые суют свой нос в чужие дела. Об этом качестве Каретной мне не раз говорили. Тот же Таранцев, например…

— Ну, это небольшой грех… Правда, он может обернуться проблемами, — со знанием дела заключил Апраксин.

— И я того же мнения… Мотивы могут быть разными. Корысть, жажда обогащения, стремление подзаработать на стороне…

— Жажда наживы, как вы говорите, и стремление подзаработать, по-моему, не одно и то же, — возразил Апраксин, — отличительная грань все же есть. Вы согласны со мной?

— Дело в оттенках, но в целом соглашусь…

— Вот именно. Поэтому, когда Каретная обратилась ко мне с просьбой помочь ей написать книгу о криминальной войне в Камске, я расценил это как второе. Она хотела хорошо заработать, вложив максимум своего труда и таланта. Кроме того, она рассчитывала на сенсацию, даже предсказывала ее. Представляете, говорит, какой шум выйдет?

— Речь шла о событиях девяностых?

— Ну, конечно… Я отказал. Зачем ворошить прошлое? Знаете, какой звон может пойти от такой публицистики?

— А она?

— Проявила изобретательность. Сказала, давайте изложу историю в романическом жанре. Фактуру оставлю прежнюю, что-то придумаю от себя, поиграю событиями, выправлю имена действующих лиц и подам блюдо под соусом художественного произведения. А заодно подправлю репутацию героев. Уверяла, что получится не хуже «Крестного отца»…

— Но вы отвергли и этот вариант?

— Верно, отверг. Мне хочется забыть те времена, а не перебирать их в памяти…

— Как отнеслась Каретная?

— Расстроенной она точно не выглядела. Я тогда подумал, что такая своего добьется, не в этом, так в другом…

— Ну вот и добилась, — тихо обронил Кирилл Борисович.

— Бывает… На прощание скажу, что мне всегда хотелось выскочить из круга, в котором я волею судьбы оказался, а она, похоже, по натуре была искательницей приключений. Среди наших был треп, дескать, деваха эта совала свои ноздри в чужие дела. Но она же при интересном раскладе могла их и высунуть. Понимайте, как хотите, добавить мне нечего…

Выйдя на свежий воздух, Хабаров принял решение прекратить поиски подозреваемых по линии Клуба деловых людей. Не имея малейших зацепок, а тем более улик или доказательств, ничего не добьешься. Если повезет, можно, конечно, получить еще пару-тройку признаний о неистощимой предприимчивости ловкой журналистке. Но и того, что он услышал, было вполне достаточно. Хабарову стал ясен образ мыслей Каретной. Она была охотницей…

* * *

Ровно в семь утра лейтенанта Котова разбудила мама, которая на цыпочках зашла в его комнату и ласково сказала:

— Андрюшенька, пора вставать. Как спалось моему майорчику? Моему Знаменскому?

В Андрее вновь пробудилась ревность.

— Мама, называй меня лучше лейтенантом Коломбо. Мне так больше нравится, и я в одном с ним звании.

— Хорошо, дорогой! Как скажешь… Что тебе снилось?

— Ветлечебница, — сердито буркнул он из-под одеяла, — а мне, как назло, сегодня снова туда идти. Что это было? «Сон в руку», как ты говоришь?

Мама внимательно посмотрела на своего «малыша», на мгновение задумалась, а потом переспросила:

— Ты идешь в «Пегас?»

— Туда, — тяжело вздохнул Андрей.

— Не хотела тебе говорить, но мне тоже снился сон. Нехороший… Даже рассказывать страшно. Ну да ладно. Будто на тебя в клинике напали звери и разорвали в клочья. Я вся на нерве. Словом, пойду с тобой.

— Мама, ни в коем случае. Я ведь сотрудник следственного комитета, представитель власти…

— А я твоя мама. Не спорь со мной. Пока тебе не выдадут личное оружие, в ветлечебницу будем ходить вместе.

На самом деле мамой владели совершенно другие мысли. В прошлый раз Андрей, приученный рассказывать обо всем, что с ним происходило, проговорился о понравившейся ему девушке-регистраторе. Из какой клиники мама точно не помнила, но коль скоро Андрей зачастил в «Пегас», значит, оттуда. Мама решила обязательно взглянуть на девицу и понять, что та собой представляет. Хотя и без того ясно, что рецепционистка не ровня ее сыну. Он перспективный следователь! А она кто? Нет, надо раскрыть мальчику глаза, Андрюша ничего не смыслит в женщинах.

Когда до «Пегаса» осталось десять минут ходьбы, Андрей с разрешения мамы зашагал быстрей. Оторвавшись от нее, он быстро прошмыгнул в клинику, где его тотчас узнали.

— Опять вы, Андрей Аполлинарьевич, проходите!

— Вера Ивановна, доброе утро! — поприветствовал он уже хорошо знакомую сотрудницу.

— Как ваша ножка, не болит?

— Извините за каламбур: «Зажило как на собаке». — Андрей посмеялся собственной шутке.

Пока он излагал цель очередного визита, появилась мама. Она вошла с двумя посетительницами и потому осталась незамеченной. Присела в уголке, из которого стала вести оперативное наблюдение. Она видела, как ее Андрей направился в один из врачебных кабинетов.

«Вот и отлично, пусть работает, а я займусь собственным расследованием», — подумала она. Не отрывая глаз, мама бесцеремонно разглядывала сотрудниц, стараясь определить опытным взглядом незамужних. Через полчаса пристальных наблюдений и аналитической работы мысли мама поняла, что беспокоиться нечего. Симпатичных девушек она не встретила, а те, что попались ей на глаза, не могли представлять интереса даже в теории.

Успокоившись, мама взяла с журнального столика газету «Питомец». Среди бесчисленных объявлений поместилась фотография красавца лабрадора, приправленная душещипательным текстом. Владелица гостиницы для домашних животных из небольшого курортного городка разыскивала хозяйку песика, оставленного на неделю в середине декабря прошлого года. Миновало два месяца, но собачку никто не забрал. «Бродвей очень скучает по своей мамочке, скулит и отказывается от еды. Хозяйка, отзовись! Сердце Бродвея разрывается, а кошелек владелицы отеля не бесконечен». Под фото указывались реквизиты счета для перечисления денежных средств и телефон хозяйки приюта Нелли Буйносовой. Растрогавшаяся до слез Котова спрятала газету в кармане.

Появился улыбающийся Андрей. В конспиративных целях он прошел мимо мамы, мило попрощался с женщиной в регистратуре и вышел на улицу. Через минуту мама последовала за ним.

— Ну что, сынок, раскрыл преступление?

— Нет, мама! Врач не помнит, как выглядит эта Бурекони, а видеокамер в лечебнице нет. Зато я узнал, что она приходила за ветеринарным паспортом для собаки. Значит, хотела ее куда-то увезти!

— Андрюша, ты гений!

— Я сейчас на службу, а вечером все расскажу тебе в подробностях. Надеюсь, ты не будешь сопровождать меня?

— Нет, конечно, ты же не в зверинец идешь…

Старший следователь Дымов припарковал автомобиль на служебной стоянке, бодро выбрался наружу, энергично потыкал ногой переднее колесо, вприпрыжку поднялся по лестнице, на входе весело поприветствовал дежурного и вошел к себе в кабинет. Приподнятое настроение майора объяснялось вчерашними сведениями, полученными от Котова и Хабарова.

Рассказ лейтенанта сводился к следующему. Осматривавшая собаку докторша хорошо ее запомнила: «Довольно симпатичный лабрадор с оригинальным для наших мест именем — Бродвей». Прекрасного сложения, широкогрудый, крепко сбитый, с массивной головой — врач в общих чертах описала пса. Что-то добавила про ухоженный внешний вид и отличную шерсть…

— Через вас проходят десятки животных, а вы держите в памяти такие подробности? — с недоверием отнесся к ее информации Котов.

— Даже не сомневайтесь. Во-первых, это профессиональное качество, а во-вторых, я заполняла ветеринарный паспорт Бродвея.

— У животных есть собственные паспорта? — Андрей был поражен этой новостью до глубины души. — А для чего они им?

— Обычно для дальних поездок…

Котов, пустившийся в расспросы о лабрадорах, их нравах, особенностях поведения и питания, едва не забыл спросить о главном.

Уже в дверях он поинтересовался:

— Скажите, а вы не запомнили, как выглядела хозяйка собаки? Можете ее описать?

— Простите, не могу. Сколько времени прошло, сами подумайте. А потом, я осматриваю животных, а на владельцев внимания не обращаю. Нет времени, да и желания тоже. Допускаю, мне показалась забавной ее фамилия…

Андрей вторично попрощался, снял с вешалки шапку-ушанку и направился к выходу, когда врач задумчиво проронила:

— Пожалуй, вот что. Припоминаю, женщина была молодой и симпатичной. Я еще подумала, какая хозяйка, такая и собачка. Это часто бывает. И наоборот, между прочим, тоже…

Котовское повествование вышло коротким, еще короче получился телефонный разговор с Хабаровым.

— Колоритные люди эти Таранцев и Апраксин. Второй, извините за лирику, ни дать ни взять дон Корлеоне. Прелюбопытный типаж… Однако я отвлекся. Как и предполагалось, разговор носил общий характер. Но кое-что все же есть…

— Я весь внимание, Кирилл Борисович.

— Мои собеседники отметили авантюрные наклонности Каретной. Она искала контакты с бизнесменами, а где еще их найти, как не в Клубе деловых людей? Вот Светлана и стучалась в его двери… И делала это довольно навязчиво.

— С какой целью?

— Дополнительный заработок… Каретная в инициативном порядке толкала собственные проекты. Таранцеву — рекламный, Апраксину — литературный. Замечу, отнюдь не фантастические. Поговори мы еще с кем-нибудь — узнали бы о предпринимательской жилке Каретной еще больше. Она, по всей видимости, была неистощима на выдумки…

— И что же дает нам эта информация? Какие выводы можно сделать? — Старший следователь от нетерпения грыз завалявшийся на его столе карандаш «Кохинор».

— Светлана была нацелена на извлечение материальной выгоды. Для этого она на всю катушку использовала свою известность. Придумывала разные схемы, вынашивала планы, а затем предлагала их тому, кто может хорошо заплатить. Говоря проще, искала заказчика. А что, тоже бизнес, по-моему…

— За это не убивают, — с сомнением произнес Дымов.

— Как сказать, — возразил профессор, — допускаю, что Каретная могла выйти на того, кому есть что скрывать. Узнала о его или ее тайне. Из боязни разоблачения этот человек мог решиться на преступление.

— Кирилл Борисович, я вот о чем подумал, — в голосе майора почувствовалось напряжение. — Каретная-то наша отнюдь не простушка. Авантюры «тети Светы» заставляют меня иными глазами взглянуть на историю с закрытым завещанием. Оно ведь редкость в нотариальной практике, причуда завещателя, намеревающегося скрыть свои прижизненные распоряжения. Но для этого нужны серьезные причины. Притом Каретная отписала собственное имущество неизвестной с нелепой фамилией. Бурекони, между прочим, пока так и не нашлась, как сквозь землю провалилась.

— Да-да, — поспешно подтвердил Хабаров, — прибавьте к этому исчезновение пса, стерильный офис, девственно-чистый компьютер. Что еще? Скороспелый уход из университета, шикарную квартиру, которая вряд ли была Светлане по карману. Признаюсь откровенно, положительный облик журналистки, рисовавшийся ее коллегами, в моих глазах давно померк. Буду рад ошибиться, но факты вещь упрямая…

— Вот-вот, — согласился следователь.

— Что вы думаете делать дальше?

— Хочу завтра нагрянуть к Рассказову. Он, должно быть, вернулся из командировки. Пойдете со мной?

— Если только во второй половине дня. Не раньше двух. Завтра у нас с Максимом сложный день, кафедра обсуждает его диссертацию. Будет непросто…

— Договорились, Кирилл Борисович. Я дам знать… И удачи вам обоим!

Дымов вынул изо рта изгрызенный карандаш и подошел с ним к схеме расследования. Он приколол к стене лист ватмана и уверенными движениями художника-анималиста сделал абрис собаки. Получилось натуралистично. Единственную трудность представлял хвост. Каким его изобразить? Опущенным вниз или закрученным вверх? От раздумий майора отвлек нетерпеливый стук в дверь.

— Войдите! — крикнул он и отступил от рисунка на шаг назад.

— Разрешите, товарищ майор. — На пороге показался всклоченный Котов.

— Входи, Андрейка. — После открытий, сделанных Котовым в ветлечебнице, старший следователь подобрел к подчиненному.

— Товарищ майор, — затараторил лейтенант, — тут такое! Вчера вечером я застал маму в попытках перевести деньги через онлайн-банк.

— И? — напрягся майор. Немного наслышанный о котовской мамаше, он приготовился выслушать примитивную бытовую историю.

— Я спрашиваю: «Мама, кому ты переводишь деньги? Это могут быть жулики!»

— А она?

— Отвечает, что хочет помочь одной зоозащитнице, и протягивает мне вот эту газету. Смотрите, товарищ майор…

Дымов взял измятую газетку и прочитал ее название. «Питомец»… «Лабрадор Бродвей очень скучает по своей мамочке»… Старший следователь дважды перечитал заметку об оставленном в гостинице для животных несчастном лабрадоре по кличке Бродвей.

— Собака Каретной?! — удивленно воскликнул Дымов. — Я угадал?

— Мы с мамой так же думаем. Бродвейчик!

— «Хозяйка, отзовись!» — повторил майор газетный призыв. — Как емко сказано! Целиком поддерживаю редакцию. А от себя добавлю: «Гражданка Бурекони, откликнитесь!» — Он свернул газету трубочкой и, подражая голосу диктора Левитана, произнес: — «Вас ищут старший следователь Дымов и нотариус Йоффе». Андрей, значит так. Мигом оформляй запросы. Первый — в Тиходонск, по месту регистрации Бурекони. Второй — в Черноморск, в собачий приют с требованием предоставить информацию о владельце. Кто и когда сдал собаку, паспортные данные, словом, все, что можно. Не исключено, тебе придется туда выехать.

Лейтенант побежал выполнять задание. На пороге кабинета он обернулся:

— У вас, товарищ майор, собака без хвоста вышла…

— Не успел дорисовать… У лабрадоров он вниз или вверх?

— Обычно вниз. Точно говорю. Мы с мамой все про лабрадоров перечитали. Очень они нам понравились.

День обсуждения авдеевской диссертации у Кирилла Борисовича не задался. Он полночи ворочался с боку на бок от одолевавших его тревожных мыслей, а под утро ему приснился кошмар, главным действующим лицом которого была Эфирова. С горящими бесовщиной глазами, она сыпала Максиму бесконечные замечания, а в финале своего зубодробительного выступления назвала его «случайным в науке человеком», отчего тот едва не расплакался.

Максим встретил научного руководителя в закутке третьего этажа юрфака. Они договорились появиться на кафедре за пять минут до начала заседания. Помимо посторонних ушей и злых языков, оба испытывали психологический дискомфорт. Коллеги избегали их, а если не получалось, общались сухо, ограничиваясь дежурными приветствиями. Хабаров называл кафедральную обстановку «душной», Максим — «токсичной».

На кафедре в центре большого стола расселись рецензенты во главе с Коромысловым, по краям — остальные. Их напряженные лица и натянутые улыбки не предвещали ничего хорошего. Заведующий прятал глаза, зато Эфирова обожгла Хабарова и Максима испепеляющим взглядом.

Александр Петрович объявил повестку: обсуждение диссертации аспиранта Авдеева и выдвижение кандидатуры на должность заведующего кафедрой в связи с истечением срока пребывания в ней профессора Коромыслова.

— То есть меня, — понизив голос, с деланой скромностью проговорил он.

Максим толково доложил и ответил на вопросы. Затем настал черед рецензентов. Первым выступил семидесятилетний доцент Бояринов, назвавший тему работы недостаточно актуальной, а авторские выводы — надуманными. Это был удар под дых Хабарову, рассчитывавшему на его помощь. Как выяснилось, напрасно.

Бояринова сменил доцент Шаров, взявший много лет назад кандидатскую степень не умом, а усердием. Его главными особенностями было умение расшаркиваться перед начальством и неизжитая склонность к словам-паразитам, от избытка которых невнятная шаровская речь превращалась в словесное болото.

— Спасибо уважаемому Александру Петровичу за то, что он дал мне на рецензирование эту диссертацию. Наш заведующий, как всегда, умело распределяет диссертации для чтения, зная, у кого какие области как бы научного интереса. Я все написал в рецензии, поэтому, подражая древнегреческим риторам, выскажусь как бы лаконично.

Неуместная ссылка на греков вызвала смешки, но Шаров оставался невозмутимым.

— Чувствуется некоторое влияние Кирилла как бы Борисовича. Эти все его чересчур смелые утверждения и модели. Но что в итоге? На строгом научном поле разбиты как бы сомнительные грядки. Максим больше увлекся практикой, чем научной как бы деятельностью. Вывод такой — как бы сыро и даже как бы мокро.

— Вы, Анатолий Анатольевич, определенно ритор, — поддел его Хабаров, — стопроцентный! Как бы…

Эфирова по срежиссированному плану шла третьим номером. Дана Васильевна встала с места, взяла листок бумаги с приготовленным текстом, пробежала его глазами, откашлялась и визгливо заговорила:

— Я не соглашусь с уважаемым коллегой Шаровым, что тут сыро или мокро. Нет, тут другое. Прочитав рукопись, мне захотелось, — она брезгливо повела плечами, — отряхнуться. Отряхнуться от этого мелкого, всепроникающего и прилипчивого псевдонаучного песка. Вся диссертация не то чтобы усыпана этим песком, она утонула в безгранично пустынном море «хабаровщины»… — с этими словами Эфирова обвела аудиторию победным взглядом в расчете на аплодисменты.

Да, коллеги, именно так — «ха-ба-ров-щины». Я никогда бы не подумала, что камская школа криминалистики может так низко пасть. Диссертация написана на уровне курсовой или даже реферата. И почему так много ссылок на иностранные источники? Не из них ли позаимствовал свои странные мысли аспирант? Пользуясь знанием языков, решил обмануть нас. Почему нет ссылок на наших ведущих авторов? Профессора Коромыслова он цитирует лишь дважды?! Самого Александра Петровича!

Максим хотел что-то возразить, но Кирилл Борисович остановил его.

— На мою статью в «Российском следователе» он, кстати, сослался всего лишь раз. Но при этом двенадцать раз цитирует британца, восемь или девять — китайца. Более того, Авдеев приводит цитаты социологов. Понимаете, со-ци-оло-гов! И это в работе по криминалистике. Коллеги, у меня стойкое ощущение, что это вина профессора Хабарова. Не зря говорят: не важна тема диссертации, важен руководитель. Если бы Кирилл Борисович не занимался завиральными предвыборными программами, а ответственно выполнял миссию наставника, то не появилось бы этой пустыни на месте диссертации, казалось бы, подававшего надежды аспиранта. Эфирова резко оборвала речь и взглянула на портреты классиков отечественной криминалистики, словно в поисках их одобрения.

— А вы, Дана Васильевна, не перебираете? — спросил ее Хабаров.

— Я не сказала и половины того, что должна была сказать, — огрызнулась Эфирова и уселась на стул, на который, к сожалению Кирилла Борисовича, он не подложил кнопку.

Оставался Коромыслов. Не глядя на Хабарова, он закруглил обсуждение хлесткими метафорами.

— Этот текст — проба пера, и не более того. С горечью констатирую, что Авдеев еще не вырос из коротких штанишек и потому взрыхлил тему детским совочком из дворовой песочницы, — тяжело вздохнув, Александр Петрович, превозмогая себя, выдавил: — Работа сырая и, очевидно, подлежит глубокой переработке…

Максим не мог вымолвить ни слова, хотя по неписаной традиции должен был поблагодарить рецензентов за внимание к работе, замечания, которые он обязательно учтет, и доброжелательность, с которой те отнеслись к нему и его писанине. Но что сказать в случае полного разгрома?

Поскольку пауза затягивалась, поднялся Кирилл Борисович.

— Да, коллеги, Максим молчит, но заметьте, как глубокомысленно он это делает… С учетом сложившихся обстоятельств мы подумаем и примем решение, что делать дальше…

Хабаров хотел еще что-то добавить, но в дверях показалась деканша. Она подошла на второй вопрос, что практиковалось при выдвижении кандидатов на должности руководителей кафедр. По тому, как Коромыслов быстро свернул разговор и засуетился в поисках свободного стула для важной гостьи, было видно, что он нервничает.

Он посетовал на то, как быстро летит время, пять лет, казавшиеся большим сроком, миновали как один день, и ему приходится заново проходить процедуру выборов.

— Я готов выставить свою кандидатуру на очередной срок и, если кафедра меня поддержит, буду признателен коллегам за оказанное доверие, — посмотрел заведующий на подчиненных, наблюдая за их реакцией.

— А как иначе, — загалдел Шаров, — поддержим, конечно. Вы наше всё, дорогой Александр Петрович! — Он бы и дальше разливался соловьем, но слово взяла гостья.

Машинально одернув подол юбки миди с неуместным для ее должности высоким разрезом, декан вышла на середину кабинета.

— Коллеги, должна вас уведомить, что деканат рекомендует на должность руководителя кафедры криминалистики — доцента Дану Васильевну Эфирову.

Если бы в этот момент небеса разверзлись громом и молнией, их эффект не произвел бы на криминалистов столь сильного впечатления.

— Как? — нечаянно вырвалось у Шарова. — Не может быть!

Все разом заерзали и зашуршали бумагами, а что до Коромыслова, то он обомлел не меньше Максима, которого несколькими минутами ранее размазывал по стенке.

— Могу объяснить нашу позицию, — не давала опомниться деканша. — Сейчас, когда факультет переходит на болонскую систему обучения, кафедре нужен решительный и твердый руководитель. Александр Петрович такими качествами обладает не в полной мере. Он хорош, если так можно выразиться, в мирное время, но в острые моменты не на своем месте. Ахиллесовой пятой Александра Петровича является его мягкотелость.

— Ничего подобного, — бесцеремонно перебил ее Хабаров, — с чего вы взяли?

Декан выразительно посмотрела в его сторону.

— Понятно, почему именно вы задаете этот вопрос. Коромыслов ослабил на кафедре дисциплину, а вам, Кирилл Борисович, он вообще потворствовал, просто-таки подыгрывал…

Развивая успех, деканша тут же предложила поставить вопрос на голосование.

— Кто готов поддержать кандидатуру доцента Эфировой, прошу голосовать, — взяла она на себя заседание.

Коромыслов растерянно молчал, остальные, оставшись без руководства, переглядывались, не зная, как поступить.

И тут Кирилл Борисович решил обострить обстановку.

— Подождите, так нельзя, — прервал он декана. — Надо узнать мнение Даны Васильевны, согласна ли она участвовать в выборах? — Хабарову хотелось, чтобы Эфирова раскрыла свои карты.

— Я долго обдумывала предложение деканата и решила, что не могу отказаться, — без смущения произнесла Эфирова, — просто не имею права. — Далее последовали рассуждения о сложности переживаемого момента, переходном периоде, требующем твердой воли и руки. — В этот тяжелый час, — перешла она на визгливый пафос, — я не могу отстраниться от проблем коллектива и готова возглавить кафедру, убежденная, что это мне по силам.

Хабаров лихорадочно размышлял, как поступить. Принять Эфирову в качестве заведующей — своей начальницы — он не мог даже в дурном сне, поэтому решил гнуть линию на дальнейшее обострение ситуации.

— Предлагаю голосовать в порядке поступления кандидатур, а первым о самовыдвижении заявил профессор Коромыслов. Коллеги, таков порядок, это общепринятая демократическая процедура.

Казалось бы, открытое голосование должно было занять пять минут. Однако обе стороны никак не могли правильно сосчитать голоса своих последователей. Всех запутал Шаров, который на вопрос «Кто за?» молниеносно поднимал и опускал руку, делая это так ловко, что становилось непонятно, проголосовал ли он вообще.

— Не опускайте руки, чтобы была возможность посчитать, — призвал Хабаров, — в особенности вы, Анатолий Анатольевич. Что за эквилибристика?

— Не учите меня, — вспылил тот и… проголосовал за Эфирову, победившую в итоге с разницей в один голос.

Деканша лучилась счастьем — она, надо отдать ей должное, добилась своего. Сработал ее давний план, о чем она, естественно, умолчала. Не будешь же прилюдно говорить, как задолго до сегодняшнего голосования она договорилась с Эфировой, как в мельчайших подробностях обсуждала с ней детали спецоперации, обрабатывала отдельных членов кафедры и вербовала из них сторонников. И все это осталось незамеченным… Ни увалень Коромыслов, ни этот сыщик-самоучка Хабаров ничего не подозревали и ни о чем не догадывались. Тоже мне, Пинкертон нашелся… Она специально нагнетала обстановку вокруг Хабарова с его глупой затеей ректорства, а Дана искусно ей подыгрывала. Вместе они быстро смекнули, что КэБ дурит их, но в итоге обставили его самого, да еще ловко натравили на него Коромыслова.

Нет, что ни говори, а свою партию она разыграла как по нотам. Хорошо бы, подумала декан, свалить еще парочку заведующих и привести на их места надежных девчонок вроде Даны. Начать можно хотя бы с этого конституционалиста, не от мира сего человек… Потом взяться за кроссвордиста-трудовика. Впрочем, того можно попробовать обратить в свою веру. Ее суть проста: время рефлексирующих чистоплюев прошло, пусть уйдут с дороги и освободят место людям без комплексов…

Коромыслов на одеревенелых от пережитого стресса ногах с трудом выбрался из-за стола. Потерявший власть и лишившийся полномочий, он выглядел жалким. Правда, за Эфирову должен был еще проголосовать ученый совет, и до того момента Александр Петрович формально оставался заведующим, но, зная характер Коромыслова, все понимали, что уже завтра его кабинет займет Дана Васильевна.

— Максим, сегодня мы проиграли, — констатировал Кирилл Борисович, когда они вышли из кабинета ни с кем не попрощавшись. — Но не падай духом, друг мой, поражение Коромыслова во сто крат хуже, болезненнее и обиднее. Выше голову! Все будет хорошо!

КэБ сыпал жизнеутверждающими аффирмациями не хуже заправского психотерапевта. Откровенно говоря, он удивлялся себе. Разнос, который им учинили, подействовал неожиданно благотворно, обернулся нахлынувшим душевным подъемом. С него слетели уныние и мнительность, Кирилл Борисович наконец поймал кураж, с которым ни за что не хотел расставаться.

— Нет худа без добра, как говорит моя мама. Я уверен, в итоге мы победим. Каким образом, спрашиваешь? Изволь… Дело в том, что в сложившейся ситуации Коромыслов обязательно примкнет к нам, даже к бабке не ходи. Ему просто некуда деваться. Эфирова, думаю, поведет себя аналогично.

— С чего вдруг? — вяло поинтересовался Максим.

— Понимаешь, ей как новой заведующей нужен успех. Приплюсуй к этому ее тщеславие. Сейчас она будет бить копытом: для начала заставит нас подготовить новые учебные программы, что, без сомнения, занесут в ее копилку, а твоя диссертация станет той вишенкой на торте, которой ей не хватает. Успешную защиту, будь уверен, тоже запишут на ее счет. Поэтому повторное обсуждение пройдет без сучка без задоринки. Нас поддержат все до единого, верь мне. Все будет ОК!

Максим слушал, понурив голову. Он решил, что научный руководитель бредит, но то, с каким жаром говорил Хабаров, произвело на него впечатление.

— Так что забудь. Чтобы развеяться, я приглашаю тебя на встречу с месье Рассказовым. Она состоится в присутствии старшего следователя Дымова. Потолкуем с Альбертиком по душам… Как ты? Идешь со мной?

Макс воспрянул духом.

— С удовольствием, шеф!

В назначенное время майор поджидал их на ступеньках редакции «Говорит Камск». Первым делом следователь вежливо поинтересовался:

— Как прошло обсуждение?

— Разнесли подчистую, — не стал скрывать Хабаров, здороваясь с Дымовым за руку.

— Да что вы? Я полагал, у вас все схвачено…

— Вы плохо знакомы с научным миром. Он переполнен завистью.

— Ее, проклятой, сейчас везде хватает. — Дымов в знак солидарности с Максимом хлопнул того по плечу. — Крепись.

Рассказов встретил их в холле первого этажа, сразу за постом дежурного. Хабарову показалось, что за время, пока они не виделись, Альберт раздался еще шире. Всему виной свободного кроя рубашка — удлиненная, она едва не доходила главному редактору до колен. «С длиной он явно переборщил, — хмыкнул Хабаров, — будто в исподнем».

— Здравствуйте, товарищ майор. Кирилл Борисович, и вы здесь? Не ожидал… И Максим? Вижу, ваше сотрудничество стало свершившимся фактом. Я прав?

— Вы не ошиблись, — туманно ответил старший следователь за всех.

Они вошли в кабинет главреда.

— Проходите и располагайтесь. — Рассказов услужливо подвинул стул майору. — А я только вернулся из Скопцево, был фасилитатором панели «Роль СМИ в условиях социально-экономической турбулентности».

— Альберт Николаевич, сказанное вами нуждается в переводе, — усмехнулся Хабаров, — проясните, кем вы были? Фальсификатором?

— Скажете тоже, Кирилл Борисович. Я провел креативную сессию, помогал слушателям уяснить актуальные феномены провинциальной журналистики. Это миссия фасилитатора.

— Сделаю вид, что понимаю, — наступал Хабаров, — но почему на панели? Неужели другого места не нашлось?

— Вы старомодны, в Скопцево сейчас так все говорят.

Рассказов пустился в разглагольствования о современном управленческом сленге, а профессор исподволь разглядывал его стол. В куче хлама он увидел уголок знакомого ежедневника.

— Пока, Альберт Николаевич, вы экспериментировали в роли фасилитатора, — КэБ приблизился к столу главного редактора, — я овладел техникой ясновидения. Не слышали о такой? Помогает развить способность заглядывать в будущее и одновременно разгадывать тайны прошлого…

— Прикалываетесь, Кирилл Борисович. Ясновидение — это природный дар, который не развить тренировками…

— Ошибаетесь. Ваши представления о мистике устарели. Вам нужны доказательства моих способностей? Пожалуйста… Я утверждаю, что на вашем столе находится ежедневник Светланы Каретной, которым вы завладели непонятным мне способом. Но я выясню… Товарищ майор, — обратился Кирилл Борисович к Дымову, — подойдите ближе.

Заерзавший Рассказов непроизвольно схватился рукой за кипу бумаг и накрыл ими ежедневник.

— Сами его покажете? — Хабаров гипнотизировал редактора взглядом. — Или изъятие важнейшего вещдока произвести по всем правилам?

— Перестаньте меня третировать. Вы запугали меня недозволенными методами. — Ушлый главред быстро пришел в себя. — Я требую адвоката. Заявляю официально…

— Прекрасно, — подключился следователь, — тогда я привлеку вас по всей форме. Обещаю… Впрочем, допускаю, что чистосердечное признание позволит мне найти вашему поведению хоть какое-то оправдание. Мой совет: говорите правду. — Майор сдвинул листы бумаги и взялся за ежедневник.

— «Каретная — «Говорит Камск», — прочитал он надпись на сафьяновой обложке. — Кирилл Борисович, вы действительно ясновидящий. — Дымов бегло пролистал страницы ежедневника.

На Альберта накатилась слабость. Он обмяк, расплылся в кресле, закатил кверху глаза и часто задышал.

— Прекратите ломать комедию, господин редактор, — прикрикнул на него Кирилл Борисович, — это я вам как эзотерик говорю.

— Вы меня подозреваете? — жалобным голосом спросил Альберт.

— Как к вам попал ежедневник? Только не говорите, что Каретная по забывчивости оставила его в вашем кабинете, — пресек он попытку Рассказова выкрутиться. — Во-первых, она не была растяпой. Во-вторых, я отчетливо вижу, что вы взяли блокнот из… — Хабаров сделал многозначительную паузу.

— Из Светкиной квартиры, — не выдержал Рассказов. — Я приехал туда одновременно с полицией. Когда открыли дверь, вошел со всеми, прошел по комнатам, на журнальном столике в гостиной увидел ежедневник. Решил взять…

— Зачем?

— Это непросто объяснить…

— А вы попробуйте.

— Хорошо… Но мне нужно закурить и выпить кофе, чтобы собраться с мыслями. Не могу по-другому…

Он глубоко затянулся, причем настолько, что сигарета уменьшилась в размерах наполовину. Рассказов налил бадью крепкого кофе и снова плюхнулся в кресло.

— Какое-то время Света сотрудничала с крупнейшим в городе застройщиком — компанией «Камск-Инвест». Писала хвалебные отзывы, мол, лидеры бизнеса, профессионалы, реализуют социальные программы, и прочую чепуху. По-моему, даже участвовала в рекламных акциях «Инвеста», в общем, из штанов выпрыгивала — лоббировала его интересы. Надо полагать, не бесплатно… По правде, я не вникал в тонкости их взаимоотношений.

«Так вот оказывается, кто был ее финансовым донором. Теперь понятно…» — Кирилл Борисович выразительно посмотрел на Дымова. Что ж, в Клубе деловых людей ему не соврали.

— Альберт Николаевич, Каретная — криминальный журналист, а тут в чистом виде коммерция, вас это не смущало? — спросил Хабаров.

— Глупости! Кто в наше время откажется от возможности срубить деньжат на стороне? Я прямо удивляюсь вам, Кирилл Борисович. Сразу видно, что вы живете иллюзиями или эзотерикой… — Рассказов снова закурил. — Между прочим, с вашими способностями ясновидения вы можете зарабатывать, не выходя из дома…

— То есть вы не противились сотрудничеству Каретной с «Камск-Инвестом»? — подключился к расспросам майор.

В это время некстати зазвонил телефон Максима. Извинившись, он вышел из кабинета.

— С чего? Контракт не запрещал Светке работать на стороне, а потом, в нашем деле бизнес, случается, переплетается с творчеством. Днем Каретная была криминальным хроникером, а вечером — коммерсанткой. Условно, конечно… А потом, я шел ей навстречу, Светлана несла нам золотые яйца…

— Опять условно?

— Нет, на сей раз в прямом смысле: читательский интерес, рейтинги, популярность агентства — все это имеет цену. Потому я не возражал, лишь бы работала девчонка.

— Что дальше? — нетерпеливо спросил старший следователь.

— Однажды Каретная написала очередной панегирик и принесла его на согласование. Я, конечно, утвердил, но через два дня материал вышел в исправленном виде. Собственно, основной текст остался без изменения, а вот его концовка радикально поменялась. И не в пользу «Инвеста».

— О чем материал?

— О благотворительном проекте, связанном с помощью детям с редким заболеванием. Забыл, как называется… Синдром какой-то… Каретная не впервые обращалась к этой теме, и все было нормально. А тут такой финт ушами. Я, конечно, устроил ей скандал, наорал… Обычно я не позволял себе это с Каретной, звезда все-таки… А тут сорвался. С какой стати, спрашиваю? Я же утвердил другой текст. Видите ли, товарищ майор, ссориться с «Инвестом» мне не с руки. Они — спонсоры нашего агентства. Да и Светка меня удивила. Я говорю, ты же с Петровским вась-вась.

— С кем?

— Роман Петровский — генеральный директор «Камск-Инвеста». Не знаете? Ну как же… Большой человек, миллионер, несомненно, долларовый. В список «Форбс» пока не попал, но, думаю, не за горами. Он полгорода застроил… Мне бы такой размах, — завистливо прибавил главред.

— Как повела себя Каретная?

— Точно не помню, но как-то односложно. Вроде того, что Петровский нечисто играет…

— А когда это было, Альберт Николаевич? — задал свой вопрос Хабаров.

— Больше года назад… Примерно…

— Реакция Петровского на статью последовала?

— В том и дело, что нет. Я был уверен, что меня ждут разборки. Больше всего боялся, что агентству откажут в финансовой подпитке. Странно, но все обошлось. Спонсорская помощь сохранилась на прежнем уровне, претензии никто не предъявлял, неудобных вопросов не задавал. Я тогда, знаете, как струхнул, а когда понял, что опасность миновала, выпил за один присест две бутылки коньяка. До того обрадовался!

— Очень интересно. Как бы взглянуть на эту статейку, точнее на обе ее версии. Вы их сохранили?

— А как же. На всякий случай. — Рассказов запустил руку в нижний ящик стола и вынул из него пластиковую папку красного цвета. — Вот они… Сверху первый вариант.

Дымов с Хабаровым склонились над первоначальным текстом с заголовком: «ЦЕНА ЖИЗНИ — 150 МИЛЛИОНОВ».

Политики и бизнесмены, журналисты и артисты — таков далеко не полный перечень персон, собравшихся в Малахитовом зале камской филармонии. Общественный комитет по обеспечению доступности лекарств провел очередной благотворительный марафон в помощь детям, больным синдромом Хиддинка. Шампанское, легкие закуски и авторские десерты, от которых ломились столы, не отвлекали участников вечера от главного — соревнования в щедрости и богатстве. Ошеломляющее впечатление на публику произвел видный камский бизнесмен Алексей Поспелов, пожертвовавший на доброе дело 250 миллионов рублей!

«Я не могу стоять в стороне, когда дети нуждаются в помощи. Сегодня в Камске и окрестностях проживает почти сотня ребятишек с синдромом Хиддинка, и от этих денег зависит их жизнь», — отметил Поспелов. Синдром Хиддинка — генетическое заболевание, развитие которого еще недавно приводило к неминуемой гибели. Благодаря достижениям молекулярной биологии появился уникальный препарат «Бетапарвовек», две инъекции которого полностью избавляют от ужасной болезни. Однако стоимость препарата — запредельная — 75 миллионов за укол.

Этим вечером среди крупных жертвователей был замечен медиамагнат Игорь Эйхель, даровавший комитету 50 миллионов. Как всегда, вместе с родителями присутствовали и некоторые из спасенных детей: Миша Зуев и Таня Якупович. С момента приема препарата прошло два года, и, к счастью, ничто не напоминает о страшном заболевании, некогда скрывавшемся в этих жизнерадостных детках.

Напомним, что комитет по обеспечению доступности лекарств был создан несколько лет назад по инициативе видного застройщика, инвестора и благотворителя Романа Петровского. Благодаря его авторитету и неукротимой энергии случилось чудо — только за один вечер на счета комитета поступил без малого миллиард рублей! Камская земля еще не знала столь щедрых меценатов. С места события Светлана Каретная.

— Изящно сработано — за один вечер миллиард! — Хабаров передал текст присоединившемуся к ним Максиму. — Посмотри…

— А теперь прочтите второй вариант, — напомнил о себе главред. — Крайне любопытно… Читайте заголовок и последний абзац.

Вторая версия статьи называлась «ШЕСТЬ МИЛЛИАРДОВ СПАСЕННЫХ РУБЛЕЙ».

Начало заключительного абзаца повторялось, а затем следовал неожиданный пассаж.

Напомним, что комитет по обеспечению доступности лекарств был создан несколько лет назад по инициативе видного застройщика, инвестора и благотворителя Романа Петровского. Благодаря его авторитету и неукротимой энергии случилось чудо — только за один вечер на счета комитета поступил без малого миллиард рублей! Однако, с учетом имеющейся информации о финансовых проблемах самого Петровского, его вклад, очевидно, был минимальным, хотя именно он первым обратил внимание на проблему детей с синдромом Хиддинка. По словам Петровского, помощь за время существования комитета была оказана 38 детям. Простая арифметика дает колоссальную цифру: почти шесть миллиардов рублей! Камску однозначно повезло с благотворителями. Как всегда, в зале присутствовали некоторые из излеченных детей: Миша Зуев и Таня Якупович — постоянные участники предыдущих марафонов. С момента приема препарата прошло несколько лет, и ничто не напоминает о страшном заболевании, некогда скрывавшемся в этих жизнерадостных детках. Интересно, что другие 36 ребят, спасенные комитетом, никогда не появлялись на благотворительных акциях. Роман Петровский объясняет это следующим: далеко не все родители хотят, чтобы медицинская тайна их детей получила ненужную огласку. Остается только уповать на то, что в делах комитета господин Петровский поступает честнее, не то что в делишках наполовину обанкротившегося «Камск-Инвеста», водящего за нос сотни клиентов. С места событий Светлана Каретная.

— С чего вдруг такой кульбит? — спросил Хабаров, обращаясь к редактору. — Дифирамбы Каретной обернулись обвинениями против Петровского.

— Да еще столь серьезными, — ввернул следователь, — банкротство, обман дольщиков… — Внезапно Дымов осекся. Ну конечно, он только что знакомился с делом о мошенничестве застройщика, в котором была замечена дочерняя фирма «Камск-Инвеста».

Максим, оторвавшийся от чтения, сказал:

— Серьезная заява… Трудно поверить, что опубликованный Каретной негатив остался без внимания.

— Да, Альберт Николаевич, как развивались события?

— Ну, как. Светка угомонилась. Покладистая ходила, веселая такая. Думаю, знать, помирилась с Петровским. И точно, весной прошлого года приходит и говорит, хочу снимать фильм о благотворительном проекте «Инвеста». Благое дело, стране покажем, прогремим и все такое.

— А вы?

— Я обрадовался… Занимайся, говорю, но об агентстве не забывай, помни, где работаешь…

— И что, вышел фильм? — поинтересовался Хабаров.

— Нет, хотя Светка отсняла не менее двадцати часов видеоматериалов. Они есть на диске у нашего видеоинженера. Несколько месяцев моталась по благотворителям, договаривалась, брала интервью. С этим все в порядке, а дальше дело застопорилось. Поделилась со мной, что не может найти семьи детей, которым оказывалась помощь. Странно, говорит, Зуевых и как их там? Те, что в публикации упоминались… Якуповичи… Их нашла, а остальные будто испарились.

— Любопытно! И что потом?

— А ничего. Стала тянуть резину, отнекиваться, а я не настаивал. Тема-то не моя, чего беспокоиться. Тем более денежки «Инвеста» нам капали… А после случившегося со Светой я запаниковал. Когда мы приехали к ней на квартиру, я не имел представления, отчего она умерла. Но первое предположение было такое, что ее убили из мести за ту статейку, которой она и меня подставила. В общем, испугался. Поэтому взял ежедневник, решил, вдруг найду что-то о Петровском или, еще хуже, о себе. Но ничего путного не разобрал, бросил на стол, да и забыл.

— Следовало отдать блокнот мне. — Дымов насупил брови. — Вы скрыли важные сведения.

— Да там нет ничего. Забирайте, и сами увидите. Ничегошеньки! Извините, товарищ майор, но вы сами не проявляли особого интереса к делу. Даже в кабинет Светкин не заглянули. Что не так? — стал попрекать Дымова главред. — Решили, смерть была естественной, и все на этом…

— Роль обличителя вам не подходит, — заступился за следователя Кирилл Борисович. — Не усугубляйте свое положение…

— А я что, я ничего…

— Вы тертый калач, Рассказов, поэтому не могли не заметить странностей в поведении Каретной. А ее почти пустой кабинет разве не насторожил вас? Ни одной бумажки, чистый компьютер, да вы удивились не меньше нашего.

— Бросьте, Кирилл Борисович, я не экстрасенс, в отличие от вас. Видите все насквозь, — снова перешел в наступление Рассказов.

— Несите, — резко сказал майор Рассказову.

— Что нести?

— Видеоматериалы…

— Ах, это… Момент. — Он набрал номер. — Никодим, ко мне в кабинет, быстро. И захвати диск с материалами Каретной к фильму. Через три минуты как штык…

Пока они ждали сотрудника, носившего апостольское имя, Кирилл Борисович взялся за повторное чтение статей. Рассказов затянулся новой сигаретой, старший следователь рассматривал настенную карту Камска, Максим, подперевший голову кулаком, размышлял о диссертации.

Робко постучавшись, вошел Никодим — бородатый молодой человек в синем свитере с белыми оленями посередине.

— Вот, — протянул он Рассказову диск.

— Ступай восвояси, — по-хозяйски отпустил его главред, даже не взглянув на видеоинженера.

Майор спросил:

— Вы материалы смотрели?

— Зачем они мне? Готовый фильм посмотрел бы, а черновики на фиг не нужны.

— Еще вопрос, вам знакома фамилия Бурекони?

— Первый раз слышу. — Чувствовалось, что Альберт полностью восстановился. Его лицо порозовело, руки перестали дрожать, а манеры обрели прежнюю уверенность.

— Рассказов, завтра жду вас в девять утра у себя в кабинете. Запротоколируем ваши показания, заодно официально приобщим к делу изъятые видеоматериалы и статьи. Подумайте также, о чем еще делилась с вами Каретная в связи с «Камск-Инвестом» и благотворительным фондом.

— Хорошо-хорошо, товарищ майор, как скажете, — снова напугался главный редактор. — Всю ночь буду думать, вспоминать…

Они вышли из здания агентства.

— Я на машине, — сказал Дымов, — подвезти кого?

— Спасибо, не надо, лучше посидим в авто, подведем итоги, — предложил Кирилл Борисович.

— У меня для вас новость, — объявил Авдеев, — мне звонил Червонец. Я выходил, помните?

— Червонец, это кличка? — заинтересовался следователь.

— Барон в цыганском таборе, — ответил за Макса Хабаров, — что говорит?

— Хочет завтра встретиться. Наверняка о чем-то попросит.

— Только ничего противозаконного, понял… Взамен на услугу пусть повспоминает о Бурекони. А то не знаю, моя хата с краю… — Хабаров довольно улыбнулся. — Друзья, кажется, я раскрыл секрет букв «КДЛ».

— Ну-ка, ну-ка, Кирилл Борисович, поделитесь…

— Помните, в статьях шла речь о комитете по доступности лекарств? Ну, так сокращенно это и будет «КДЛ».

— Yes! — восхищенно воскликнул Максим. — Наша взяла!

— Классно, Кирилл Борисович, я бы не допёр. Извините, за простоту речи…

— Сейчас выяснилось, что Каретная была связана с «Инвестом» множеством нитей: сотрудничала с компанией и ее директором, строчила о них статейки, готовила фильм, была осведомлена о комитете по доступности лекарств, собиравшем огромные суммы пожертвований. Не скрою, они меня поразили.

— Удивляться нечему, отдельные препараты стоят десятки миллионов, — вставил Максим, — по телевидению об этом через день говорят.

— Буду знать, — продолжил Хабаров. — Вот почему ежедневник журналистки буквально пестрит пометками «КДЛ». Для простоты Светлана сократила длинное название комитета, но почему она шифровала именно его, а не «Камск-Инвест»? В этом был какой-то скрытый смысл.

— Рассказов отметил, что Каретная не нашла ни одной семьи с детьми, больными синдромом, кроме тех, о которых говорилось в заметках. — Дымов ударил ладонью по рулю. — Точно! На словах таких было несколько десятков, а на публике появлялись лишь Зуевы и Якуповичи.

— Вот это, видимо, и насторожило Каретную. Отсюда ее фраза «Он нечисто играет». И намекала она на господина Петровского. У него, по всей видимости, тоже был мотив на убийство…

Следующим утром Максим засобирался в табор. Расчесал на пробор темные вьющиеся волосы, надел цветастую рубашку, вызвал такси. Водитель средних лет был категоричен:

— В табор не поеду, высажу неподалеку. Год назад тамошняя гадалка оставила меня без дневной выручки. — На лицо таксиста легла хмурая тень.

— Что нагадала?

— Победу на выборах…

— Есть результат?

— До сих пор баллотируюсь, — горько усмехнулся таксист.

Максим застал Червонца полулежащим в безразмерном кресле. Тот поджал под себя левую ногу, а правую — в поношенном шерстяном носке — выставил вперед. Старик в удовольствие смолил трубку и щелкал пультом от телевизора. Ощущение было таким, что он не вставал со своего трона с их прошлой встречи. Оглянувшись на скрип дверных петель, барон крикнул:

— Заходи, дорогой, счастья и здоровья моему гостю! Присаживайся к столу, голод хуже Божьего гнева. — Он с легкостью соскочил с кресла и обнял Макса за плечи.

Таких знаков внимания ему еще не оказывали. Знать, что-то будет, Авдеев настроился на непростой разговор. Стол ломился от угощений с мясными и рыбными блюдами, фруктовых и овощных корзин, банок с соленьями, супниц, сотейников и чугунных сковородок. Похоже, невестки Червонца извлекли на белый свет все содержимое баронской кухни, вплоть до дюжины баночек детского питания «ФрутоНяня».

— Отведай, друг мой, этого напитка, — старик ткнул пальцем на бутылку с этикеткой «Рассольная». — Это настойка, один парень из местных делает… Так, по мелочи — для друзей и знакомых. Меня угощает…

Они выпили уже по три стопки, попробовали несколько блюд, а Червонец так и не решался начать серьезный разговор. Тогда Макс проявил инициативу:

— Что-то случилось, баро?

— Цыгане говорят: «К своему уму чужого добавь». Нужен твой совет, брат! Дочь мою, Березу, задержали вчера.

— Натворила чего?

— Помнишь, она родила дочку в прошлом июле, Чародейкой мы ее назвали. А потом еще дочка появилась. Вот за нее.

— Задержали за дочку?

— Да нет, ешь пока. Жадному золото снится, голодному — хлеб, как говорится. Ты ведь знаешь, мы люди небогатые. А тут материнский капитал объявили. Почти 350 тысяч за второго ребенка. А у нас Береза все родить не могла второго, а девочки наши часто дома рожают. Ну, ты понял уже, наверное, умный ведь.

— Не совсем, — ответил напрягшийся Максим.

Неожиданно из-за занавески выскочила баронская жена Лолита.

— Да чего мальчику не объясняешь как надо, Червоня! Короче, два раза они одного ребенка записали в ЗАГСе. У Матали дочка родилась, и мы сказали, что Березка тоже родила. Записали, что две родили, а показывали одну Маталину девочку. И Березка мамкин капитал получила как за второго. Пошла на обналичку, и тут менты разнюхали. Дело теперь шьют…

— Все так, Максик! Волк хоть обожрется, а волком останется. Это про нас цыган верно говорят. Мы так часто делаем. Раньше при Союзе на мать-одиночку так делали, ради пособия. Потом пособия маленькие стали. А сейчас подняли капитал, сразу и аппетит на эти деньги пришел.

— Получается, что одному ребенку выдано два свидетельства о рождении? А затем как объяснить, что ребенок один? Потом ведь школа и все остальное?

В разговор снова вмешалась Лолита:

— Да мы знаем, как тут делать, налажено давно. Лишний документ можно продать тому, кому он позарез нужен. По свидетельству получаем паспорт, и вот есть новый документ.

— Интересно, — Максим обратился в слух, — с этого места поподробнее…

— Кому надо новый паспорт, по цыганской почте подбираем. Есть паспортисты прикормленные — кому надо на нужное имя выправят. Вот в прошлый раз ты про Бурекони спрашивал. Так и сделали. Мы тогда помогали. — Лолита засмеялась и исчезла за занавеской.

— А кто тогда через вас оформил паспорт Бурекони? Это очень важный вопрос. Этот человек, очевидно, причастен к смерти Каретной.

— Максик, мы к смерти отношения не имеем. Я ничего об этом не знаю, Богородицей клянусь. Мы только помогли документ делать человеку. Взяли за это деньги и знать не хотим, зачем он нужен был.

— Интересный поворот, баро! Я думал, ты мне доверяешь.

— Доверяю, но проблем иметь не хочу. Я бы не сказал тебе ничего, все болтливая Лолита, наградил же Господь такой женой.

— Тогда давай так, ты не скажешь — и я на твой вопрос по Березе ничего не скажу. — Максим встал и вышел из-за стола — непозволительная дерзость по нормам цыганской жизни. Он дожидался на улице такси, когда позвонил Червонец.

— Ты неправильно поступаешь. Должен меня понять. Сам говоришь, что тот, кто взял паспорт Бурекони, причастен к смерти. Если я тебе все расскажу, этот человек может навредить моей семье. Ты знаешь, нас никто не защитит. Как бы мне Березе помочь, найди ей хорошего адвоката.

— Найду, но сначала скажи, кто купил документы Бурекони?

— Хорошо, только знай, дымок к костру приводит. Как бы мне не навредить своей семье.

— Червонец, я знаю о твоих грехах, кому я об этом сказал?

— И то верно. Хорошо, паспорт купил человек по фамилии Коршунов. Виктором зовут. Больше ничего не знаю о нем. Помоги с адвокатом, прошу тебя…

— Тома, это Хабаров. — Кирилл Борисович позвонил на домашний телефон бывшего заведующего. — Здравствуй!

— Привет, Кирилл, — ответила жена Коромыслова. — Рада тебя слышать, спасибо, что не забываешь. А то сейчас от нас все отвернутся… Хотел с Сашей поговорить? Не получится, он спит.

— Как так? Время обеденное.

— Вчера пришел никакусенький. Дома за ужином принял еще, а сегодня встать не может. Утром извинялся, прости, говорит, я заливал свой позор. И снова улегся. А ему ведь нельзя — давление может подскочить.

— Ты его не ругай. Проспится, поговори спокойно, скажи, все наладится. — Кирилл Борисович знал, какое сильное влияние оказывает на Александра Петровича супруга. Властная и энергичная Тамара Белоусова могла заровнять кого угодно, не говоря уже о слабовольном муженьке.

— Хорошо, так и сделаю. Но ты поделись, что случилось? Вчера Сашка нес околесицу, я ничего не разобрала. Его что, Эфирова подсидела?

— С помощью деканши и нескольких кафедральных холуев, проголосовавших за Дану. Бессовестные люди…

— Не то слово. Этот бездарь Шаров целиком обязан Саше. До сих пор ходил бы в старших преподавателях или еще смешней — в ассистентах. Старый дуралей! А кто еще за Эфирову? — уточняла она список виновных в низвержении мужа с должности.

— Кротова, Парамонов, Вакульская… Слушай, всех не помню, быстро все произошло…

— Нет, ты подумай! Вакульская, эта разведенка с тремя детьми. И туда же. Да Саша ее без конца выручал. Она же вообще на занятия не ходила, у ее детей то понос, то золотуха… А Парамонов? Какой он криминалист? Кухонный нож от финки не отличит… Одно недоразумение, а не преподаватель…

— Тома, остынь… Я сам потрясен, как они ловко все провернули. Ясное дело, готовились, а мы прохлопали… Да и Коромыслов твой на меня дулся, вместо того чтобы смотреть по сторонам. Не в обиду ему сказано…

— Он же простой, как три рубля… Ему напоют в уши, он и верит. А Эфирова вообще его запутала. С Нового года только о ней и твердит: «Дана», да «Даночка». Я даже приревновала, дура такая…

— Ой, смеюсь!

— Сейчас над ним смеются. Ты, Кир, на Коромыслова зла не держи. Вчера он мне рассказал, как ты его защищал, как боролся. Не спьяну хоть наговорил, — уточнила она, перепроверяя болтовню мужа.

Ловко у нее получилось, поразился Хабаров. Он заверил, что все так и было, и поспешил закончить разговор. Едва он отложил телефон, раздалась трель звонка. Звонил Максим.

— Выходит, ты раскрыл мошенническую схему? Прими мои поздравления. — Кирилл Борисович прикрыл дверь домашнего кабинета. Ему не хотелось, чтобы жена слышала разговор. Во избежание ненужных вопросов он не посвящал ее в расследование. Зачем?

— Думаю, те, кому положено, о ней давно знают, — поскромничал аспирант. — Такие махинации появились еще при царе Горохе, поэтому схема отработана до автоматизма: желающий приобрести «левый» паспорт обращается к цыганскому барону, тот по «почте» находит цыган, у которых есть «лишние» документы и организует их выдачу интересантам. Вуаля!

— Что же получается? В нашем случае нужные документы оказались в таборе из Тиходонска, которые затем переправили в Камск. Значит, Бурекони никогда по факту не существовала, а была только «в документах», что и объясняет, почему никто не может найти ее следов. О-ля-ля… Чичиков отдыхает! Выходит, твои дружки не только зарабатывают на маткапитале, но и помогают оформить «левые» паспорта!

— Поддельные, — уточнил Максим.

— Нет, Макс, не поддельные, а самые что ни на есть настоящие. С помощью такого документа на свет божий является новый человек с чистой биографией, но с цыганским именем. Хотя при желании его можно поменять в ближайшем ЗАГСе. Соответственно, под фамилией Бурекони скрывается неизвестная дама, молодая и симпатичная, как ее описала ветеринар. А теперь еще и Коршунов с паспортом от цыган. По видимости, это он засветился в ежедневнике Каретной?

— Ну да. Она поздравляла его с днюхой. Только как его найти? Фамилия все-таки распространенная.

— У нас есть дата его рождения. Подключим Дымова. Коршунов, возможно, приведет нас к разгадке. Что касается цыганских проделок, забудем об этом. Как говорит один мой знакомый: «это не наша война». А барону все же помоги, найди приличного адвоката для дочери. Как там ее, позабыл — Осина… Рябина?

— Береза, Кирилл Борисович.

Старший следователь Дымов перечитывал ответы на запросы, поступившие из Тиходонска и Черноморска. Проверка установила факт регистрации гражданки Снежаны Лольевны Бурекони по адресу: Тиходонск, улица Коменского, 22. Оперативник, побывавший на месте, подтвердил, что дом частный и в нем проживает многочисленное цыганское семейство. Его попытка встретиться с хозяином дома не увенчалась успехом. На звонки полицейского никто не отвечал. Опрошенные соседи засвидетельствовали, что никогда не видели гражданку Бурекони, и как она выглядит, не знают.

Ответ из Черноморска, подписанный старшим лейтенантом Петренко, гласил, что лабрадор по кличке Бродвей помещен в гостиницу-приют для домашних животных по договору от 11 декабря 2011 года. Договор заключен гражданином В. С. Коршуновым, но контактным лицом в договоре указана все та же Бурекони. Срок действия договора истек 25 декабря. Он не продлевался, хозяйка за собакой до настоящего времени не явилась. Владелица гостиницы гражданка Н. Г. Буйносова оставила животное в приюте и обратилась в газету «Питомец» с просьбой опубликовать историю Бродвея, помочь разыскать С. Л. Бурекони либо содействовать его передаче другим лицам.

Дымов подошел к стене со схемой расследования. В раздумье постоял перед листом ватмана с рисунком собаки и написал на нем три фамилии: Каретная, Бурекони, Коршунов. Как связаны между собой эти люди? Первый, разумеющийся вывод, представлялся майору следующим. С учетом того, что Каретная была знакома с Коршуновым, даже поздравляла того с днем рождения, а незадолго до смерти все завещала Бурекони, при этом Коршунов пристроил собаку в приют, указав контактным лицом Бурекони, означает, что парочка Бурекони и Коршунов были хорошо знакомы и действовали сообща. Вероятно, они прихлопнули журналистку и обставили убийство как несчастный случай в расчете запутать следствие. Собственно, первоначально оно и пошло по этому пути. И если бы не Хабаров, начавший копаться в этой истории, все прошло бы как по маслу: Бурекони обратилась бы к нотариусу, получила наследство и все, дело с концом.

Нет, в эту гипотезу никак не вписывается поведение Бурекони и Коршунова, тут же опроверг себя майор. Если бы они были убийцами, то зачем им столько сложностей с собакой? Убийцам она точно не нужна. А вот Бурекони, будучи наследницей, бросить несчастное животное не могла, так как пообещала это Каретной, которая, в свою очередь, упросила Коршунова помочь своей наследнице принять на себя заботы о собаке.

Версия как будто здравая, но тоже не без недостатков. С какой целью наследница пристроила животное в приют, да еще за тридевять земель? Тем более что документы на перевозку оформлялись при жизни Каретной, стало быть, в соответствии с ее распоряжениями…

Опять-таки, будь Бурекони с Коршуновым убийцами, оставить собаку одну в квартире с трупом они не могли. Та своим лаем и воем привлекала бы внимание, и тогда мертвую Каретную нашли бы раньше, а это никак не входило в их планы. Чем позже нашли бы журналистку, тем меньше шансов докопаться до истинной причины ее смерти. Потому-то исчезновение собаки вполне соответствует замыслу преступников, которые также могли рассчитывать на то, что про пса вообще не вспомнят. Ну, был и был…

Размышления следователя прервал звонок Хабарова. Взволнованный открытием своего помощника, Кирилл Борисович рассказал о паспорте Бурекони, полученном Коршуновым.

— Это тот парень, который упоминается в ежедневнике Каретной», — выпалил профессор.

— О Коршунове я знаю… Удивлены? Час назад прочитал ответ из Черноморска. Это он поместил собаку в гостиницу для животных…

— Ах вот оно что, — протянул Хабаров. Помолчав, он продолжил: — Я вот о чем, Вячеслав Владимирович. А существует ли Бурекони как физическое лицо? Допускаю, что она есть лишь на бумаге — по паспорту, полученному незаконным путем. Понимаете меня? Неудивительно, что никто не может ее найти. Говорю же, фантом…

— Вы меня вконец запутали, Кирилл Борисович… Я уже хотел докладывать генералу.

— Не представляю, что вы ему скажете. О наших догадках и умозаключениях? Притом что у нас появилась новая линия, связанная с богатеем Петровским и его фондом.

— Кирилл Борисович, я сдаюсь. Пойду к генералу и попрошу передать это дело более опытному следователю, не могу больше…

— И поставите на себе крест. Не делайте этого, прошу вас… Давайте-ка лучше найдем Коршунова, поговорим с Петровским и отсмотрим видеоматериалы по фильму.

— Ну хорошо… Сейчас же позвоню в «Камск-Инвест», не знаю только, кому поручить просмотр видео? Это кино на несколько сеансов, хотел Котова напрячь, но он просится в Черноморск, забрать Бродвея. Говорит, решил привезти собаку к себе домой. Думаю, отпущу, пусть сгоняет на три дня за свой счет… но сначала найдет Коршунова. А по приезде видяшки пусть смотрит. Авось, найдет что-то интересное…

Прошла неделя, а вместе с ней миновал и февраль. Март заявил о себе ярким солнцем, хотя ранняя весна в Камске ровным счетом ничего не значила. Холода могли вернуться в любое время. Зато прибавился световой день, а вместе с ним и настроение горожан, измученных за время зимы дефицитом солнечных лучей и витамина D.

Кирилл Борисович дважды появился на занятиях, но кафедру, которой отдал много лет, обходил стороной. Не хотел ни с кем видеться. То же самое проделывал Коромыслов, встретившийся ему в коридоре.

— Дожили, — начал как ни в чем не бывало Хабаров, — обходим родные пенаты за версту. Здравствуй, Саша!

— Здравствуй, Кир! Да, настали времена… Ты извини меня дуралея, я виноват перед тобой и Авдеевым… Хорошая у него работа, зря я так себя повел. Сдрейфил перед деканом, наслушался сплетен, да и сам влип по уши… Обещаю поддержать Максима на повторном обсуждении. А тебе, Кир, спасибо, ты единственный за меня заступился…

— Ладно, проехали. Ты, Александр Петрович, лучше борись. Шансы есть, я говорил твоей Тамаре. Заседание уже не за горами, встряхнись… Выдвигайся в заведующие…

— Я бы махнул рукой, но Томка не позволит. Говорит, выгонит из дома. Мол, Эфирова выперла тебя из кабинета, а я — из квартиры… — Он помолчал, раздумывая, стоит ли продолжать дальше. Преодолев смущение, все же рискнул: — Мне неудобно рассказывать, но Тамара позавчера всыпала Эфировой. Вообрази, поджидала ее утром целый час, ноги едва не обморозила, а когда Дана хотела войти в здание, подскочила к ней и обругала на чем свет. Еще и плюнула в нее… Стыд-то какой! — Сгорбившийся Коромыслов, шаркая ногами, направился на занятия.

Между тем в университете грянула волна кадровых перестановок, которая пришлась в канун 8 Марта. Ректорским приказом от своих должностей освобождались деканы всех факультетов. Новым руководителем юрфака назначили Ингу Морозову — ту самую, что пришла с кафедры овощеводства сельхозинститута. Ей, по всей видимости, сразу пообещали это место, а поведение ее предшественницы лишь подстегнуло ход событий. Та, как вскрылось, организовала в социальных сетях травлю Морозовой, испробовав на практике ранее не известный провинциальному вузу метод борьбы с конкурентами. «Неизвестные» опубликовали в соцсетях пост, переполненный ядовитыми замечаниями по поводу ее некомпетентности. Броский заголовок «Мы — не овощи!» содержал намек на недавнее «сельскохозяйственное» прошлое Морозовой, а основной вывод сводился к тому, что, будучи «специалистом по моркови и свекле», она представляет собой угрозу болонской реформе. Концовка содержала кричащий вопрос: «Доколе овощеводы будут копаться на благодатной ниве юриспруденции?»

Противоположная сторона пришла в лютую ярость. Быстро оценив эффективность испробованной новинки, она не стала тянуть с «ответкой». Автор, подписавшийся «Правовед», перечислил все прегрешения действующего декана и экспрессивно заключил: «Вы не овощ, вы — тот еще фрукт!»

Смещенная деканша была вне себя от того, с какой легкостью потеряла должность. В кулуарах пообещала судиться «до победного конца», а в ожидании «торжества справедливости» вернулась на кафедру. Оставшаяся без поддержки Эфирова попыталась «навести мосты» с Морозовой, но ей дали понять, что у «любовницы» ректора нет ни малейшего желания встречаться с человеком, распускающим инсинуации.

Что до Коромыслова, то он повеселел, под диктовку жены «накатал» заявление на участие в конкурсе и вообще ходил гоголем в предвкушении расправы над изменниками, которых «пригрел на груди».

Ученый совет закончился ожидаемо. За Коромыслова проголосовали единогласно, и все это в присутствии Эфировой. Когда объявили результаты, она встала и, обращаясь к совету, сказала: «На днях мне плюнули в лицо, а сегодня — в душу».

На поиски Виктора Коршунова лейтенант Котов потратил время и нервы. Однако тот никак не находился. Его имя, фамилия и дата рождения не стыковались между собой. Котов выходил из себя: дома его торопила мама, собравшаяся в дорогу за Бродвеем, на службе — старший следователь Дымов, настроенный завершить расследование в самый короткий срок. Именно он подсказал идею искать Коршунова, ориентируясь в первую очередь на фамилию и дату рождения: «Случается, человек по паспорту зовется одним именем, а в реальности ничего общего. Ищи по фамилии».

Через два часа упорной работы за монитором Котов наткнулся на Вальдемара Коршунова, день рождения которого приходился на 19 августа 1982 года. Прекрасно, но тот ли это Коршунов? Может, позвонить?

— Алло, Вальдемар Кузьмич?

— Положим. Сразу говорю, кредит не нужен. — Голос неизвестного собеседника выдавал нетерпение и нежелание говорить. В трубке раздались короткие гудки. Отбой связи, понятно…

Поборов собственную робость, Котов направился к Коршунову домой. В раздумьях он с минуту потоптался у обитой дерматином двери его квартиры и решительно нажал кнопку звонка. Открыл мужчина невзрачной наружности: невысокий, худой, с веснушчатым лицом и рыжей шевелюрой. Держался он неприязненно.

— Я впервые сталкиваюсь с правоохранительными органами. Меня даже гаишники не штрафовали, — сказал он лейтенанту.

— Вам не о чем беспокоиться, — заверил Котов, — расслабьтесь. Хочу спросить о Светлане Каретной, — наугад выпалил Андрей.

— Она умерла, говорить вроде не о чем. — Виктор-Вальдемар ничуть не смутился.

Лейтенант несказанно обрадовался, что нашел именно того Коршунова, но виду не подал. Выяснилось, что его собеседник таксист, крутит баранку пять лет, пару раз подвозил Каретную из редакции, так и познакомились. Со временем стал возить ее регулярно. Почему? Так она сама предложила, ей нравилось, что он не задавал вопросов. «Ты, Витя, молчун, каких поискать», — примерно так и выразилась.

— Она поздравляла вас с днем рождения… Необычно для отношений клиентки с водителем.

— А что такого? Я Светлану Петровну три года возил, был вроде помощника по бытовым вопросам: привез, увез, помог донести. В общем, помогал по жизни.

На вопрос, почему Каретная звала его Виктором, Коршунов нехотя рассказал историю:

— А меня так все зовут. Вальдемаром назвали по прихоти отца. Насмешка какая-то, а не имя. Какой на хрен Вальдемар в деревне… Надо мной все ржали, обзывали всяко… Мне жутко не нравилось, да и матери тоже. Она меня Витей звала, так и приклеилось.

Дальше разговор пошел по существу. Последний раз Коршунов видел Каретную 10 декабря. Она попросила отвезти Бродвея в Черноморск. Это ее собака, лабрадор… Он не сразу согласился, все же десять часов пути. Для чего? Этого Светлана Петровна не пояснила. Сказала, что собаку заберет родственница. Дала адрес, но когда он по нему приехал, никого не оказалось. Тогда Каретная распорядилась оставить собаку в гостинице для животных.

— Как зовут родственницу? — У лейтенанта перехватило голос.

— То ли Жанна, то ли Снежана. Не помню, я же не видел ее никогда.

— Бурекони? Фамилия Бурекони?

— Ну да, она.

Больше о Бурекони Виктор ничего не знал.

Однажды Каретная попросила его привезти для родственницы конверт, та вроде как забыла. Съездил, забрал. Взамен передал другой конверт, который ему вручила Светлана Петровна. Где забирал? Так в цыганском поселке. Взял конверт у старой цыганки. Ей передал другой…

Дальше настала очередь Коршунова. А с чего вдруг вы копаете, спросил он. Вроде все без криминала, сам слышал в передаче Шершня. Лейтенант нагнал важности: «Проводится тщательное расследование». Так всегда делается при смерти общественного деятеля, каким была Каретная.

Таксист заговорил о том, как ему не хватает Светланы Петровны. Она ведь так хорошо платила! Больше такой клиентки ему «в жисть» не сыскать. Котов едва прервал его сетования.

— Светлана Петровна не жаловалась на здоровье?

Коршунов на миг задумался. Потом категорично ответил:

— Это вряд ли, ни разу в больницу не доставлял. Хотя накануне поездки в Черноморск возил Светлану Петровну к нотариусу. С ней был Бродвей и какие-то бабки. Каретная то ли в шутку, то всерьез сказала, что написала завещание. Уже после произошедшего с ней подумал, неужели болела? Потому и собаку хотела пристроить в надежные руки. Кому как не к родственникам?

Лейтенант стал прощаться.

— Завтра приезжайте по этому адресу, — Котов сунул таксисту визитку, — ваши показания следует оформить.

Закончив телефонный разговор, генеральный директор компании «Камск-Инвест» Роман Петровский откинулся на спинку кресла и задумался. В прошлом жизнь не раз сталкивала его с милицейскими и прокурорскими чинами, а вот со следственным комитетом встречаться не доводилось. Ну, так он недавно создан, потому и не успел. Что ж, тем интереснее посмотреть на майора Дымова, который придет к нему через три часа. Так они условились…

Бурная жизнь Романа Константиновича знала падения и взлеты. По молодости он едва не угодил за решетку — подрался на улице. Эта история могла плохо закончиться для Романа, да Бог помог, и хороший адвокат… Он твердо решил впредь быть умнее и пошел торговать на рынок стройматериалов. Здесь постиг азы уличной торговли, узнал людей, рэкет и все остальные «прелести» девяностых годов.

У хваткого по натуре парня обнаружились хорошие задатки предпринимательства. Что бы ему ни привозили оптовики, начиная от гвоздей, масляной краски и простеньких обоев в цветочек, все разлеталось с его прилавка как горячие пирожки. У него появились деньги на текущие расходы, а также небольшой капиталец на черный день.

Все бы ничего, но на рынке появилась шпана, повадившаяся собирать с палаток и лотков дань. Роман отдал деньги один раз, потом второй, а в третий задумался, чего ради? Организовал из крепких ребят бригаду, которую для хохмы называл «строительной», и в два счета отвадил непрошеных гостей от своей торговой точки. Вскоре к нему потянулись соседи, помоги, мол, и нам, возьми под защиту.

Это, конечно, можно, рассудил Роман, но не за бесплатно… Подумав день-другой, предложил просителям элегантное решение: прилепить на свои палатки наклейки с надписью «Я с вами. Петровский». Тот, кто соглашался, автоматически подпадал под защиту его «строителей», а в конце каждого месяца вносил в его кассу приемлемую плату.

Взяв под контроль рынок стройматериалов, Петровский задумался о расширении собственного дела. Решил окунуться в новую для него бизнес-сферу. В разваливающихся строительных трестах и строительно-монтажных управлениях прикупил технику, оттуда же переманил работяг, выбил в камской администрации земельный участок под застройку жилого квартала, словом, начал отстраивать город, а заодно и собственный бизнес. Вскоре о нем и компании «Камск-Инвест» заговорили как о надежном и солидном партнере. Этот имидж Петровский старательно поддерживал с помощью продуманных рекламных акций и прикормленных им журналистов, список которых возглавляла Светлана Каретная. О ней-то и хотел поговорить с Петровским старший следователь Дымов.

Каретная появилась в офисе «Камск-Инвест» в период, когда имя компании гремело из каждого радиоприемника. Позвонила ему на мобильный телефон. Извинилась, пояснив, что ее под разными предлогами не соединяла секретарь. Сказала, что у нее к Роману Константиновичу деловое предложение, от которого он, без сомнения, может отказаться, но прежде пусть выслушает ее.

Петровский был наслышан о Светлане Каретной, в городе ее хорошо знали. Он подумал, что ей нужно? Она — криминальный хроникер, он — преуспевающий бизнесмен, что у них может быть общего? А потом осекся: чего доброго, раскопала его старые грехи? Или новые? Что ж, это легко проверить… и согласился на встречу.

Они проговорили около часа. Умная собеседница, Каретная была убедительна в разговоре не меньше его самого. Предложила взаимное сотрудничество в виде подготовленных с ее стороны рекламных материалов, прославляющих «Камск-Инвест», с его стороны — достойной оплаты ее труда. Сказать, что Каретная открыла ему Америку, нельзя. Он давно практиковал такие вещи, но их качество его не совсем устраивало. Публикациями занимались никому не известные писаки, не бездари, конечно, но и не звезды журналистики вроде Светланы. Ее материалы могли бы сослужить «Инвесту» хорошую службу. Это он понимал, потому и согласился.

А кроме того, у Романа Константиновича отлегло от сердца, когда он понял, что Каретная пришла вовсе не по его «криминальную душу». От нечаянной радости он даже немного ослабил узел галстука, услышав ее «деловое предложение». Заметила ли она это движение? Кажется, да. Она наблюдательная, эта Света Каретная, мелькнуло у него тогда. В качестве условия попросил написать что-то на пробу и без оплаты. Она согласилась и многозначительно улыбнулась. Ему бы понять тогда истинное значение этой улыбки, оценить наблюдательность и недюжинный ум Каретной, но он не воспринял ее в тот момент всерьез. Это пришло позже, к сожалению…

Журналистка попросила назвать тему, которая его интересует.

— Не сочтите меня тщеславным, напишите статью обо мне. Но такую, чтобы ею зачитывались. Срок — неделя!

— Зачем так много, — возразила Светлана, — два дня за глаза.

Она уложилась. Название статьи «Человек дела» показалось ему затертым и напыщенным, но вот содержание… В нем все было в меру: в двух предложениях о непростом детстве, чуть больше о трудностях становления, создании строительной империи и о личностном росте. Герой рисовался новатором в управлении многопрофильным хозяйством, качества которого он обрел в том числе в швейцарской бизнес-школе, основанной таким же неуемным и прогрессивным человеком. «Ценные знания, помноженные на природные таланты и волевой характер, — писала журналистка, — дают все основания судить о Петровском как о человеке слова и дела». Финальные строки о заботливом муже и отце Роман Константинович пробежал по диагонали, на упоминание о нем как о спортсмене одобрительно улыбнулся. Более всего ему понравился ритмический слог статьи, в котором угадывались энергия и напор, присущие Роману Константиновичу по жизни. Именно это Каретная и показала массовому читателю, причем живо, образно и доходчиво.

Публикация имела успех. Она вновь привлекла к нему внимание обывателей и, что важнее, — людей из власти и бизнеса. Вскоре на один из объектов «Инвеста» приехал камский мэр. Его покорили заасфальтированные подъездные пути, которые не встречались на других стройках города. Специально оборудованная автомойка, где мылись кузова и колеса большегрузных машин, привела градоначальника в восторг. Окончательно его добил внешний вид рабочих, трудившихся в новой спецодежде — не чета работягам в грязных ватниках с соседних строек. «Роман Константинович — вы пример для подражания», — заверил Петровского мэр, пожимая ему руку.

После того случая мэрия отвела Петровскому несколько выгодных участков для застройки. Он встрял во все объекты сразу, но так случилось, что осилить их не сумел. В итоге у «Инвеста» возникли долги, которые глава компании искусно маскировал. Через подставных лиц создал несколько фирм-однодневок, взявшихся за долевое строительство на своих земельных участках. Они выполняли нулевой цикл, брали с дольщиков деньги и благополучно исчезали со своим наваром. Основную часть полученных средств кружным путем переправляли в «Инвест», который таким образом латал финансовые дыры. Долго так продолжаться не могло, к тому же камские дольщики создали собственное движение, что привлекло ненужное внимание.

Роман Константинович не знал, как поступить. Выход подсказала Каретная. Совершенно случайно, сама того не подозревая. Однажды она написала сентиментальный рассказ о том, как пенсионерка Клавдия Ивановна Хохлова, заключившая с компанией «Камск-Инвест» договор долевого участия, самоотверженно, метр за метром, оплачивала из скромных сбережений и смехотворной пенсии цену будущей квартиры. Срок договора истек, а бабуля по факту внесла сумму, которую едва хватило на маленькую прихожую и совмещенный санузел. С ней хотели расторгнуть договор и вернуть деньги, но она каким-то образом вышла на Петровского и умолила его не делать этого: «Не для себя стараюсь, а для внука, которого воспитываю одна, можете вы понять?» Роман Константинович пошел навстречу и оплатил оставшиеся метры из собственных средств — так его тронула эта история. Никому не сказал, но о случившемся стало известно. Рассказывали, что главбух компании плакала навзрыд, а молодые сотрудницы «Инвеста» дали слово назвать еще не родившихся у них сыновей именем генерального директора. И надо сказать, свое обещание выполняли, несмотря на возражения мужей, бабушек и дедушек, предлагавших новомодные на тот момент имена вроде Корнея, Матвея и Платона.

Новость донеслась и до Каретной. Ее рассказ «Благородство души», начиненный моралью, растрогал всех. И только Петровский высказал неудовольствие: «Вы, Светлана Петровна, подвели меня. Из-за вас ко мне выстроится очередь из просителей помощи. И потом, почему не согласовали публикацию со мной?» Повинившись, она опустила голову и сказала, что сделала это с намеком.

— И на что же вы намекаете?

— Помогите мне улучшить жилищные условия, дорогой Роман Константинович.

Он опешил от такой наглости, но сдержался. Решил выяснить, на что же претендует эта прощелыга? «О чем речь?» Светлана, не мешкая, попросила трешку в элитном доме на Красногвардейской — престижной улице Камска, которую местные прозвали «золотой милей». С ухмылкой добавила: «Дома на Фрезеровщиков, куда заехала хрычиха Хохлова с внуком, меня не интересуют».

— Вы спятили, Светлана Петровна. — Он старался говорить спокойно.

— Я заслужила, Роман Константинович, разве не так? Нахваливаю вас в течение нескольких лет, а вы, по сути, банкрот, обманщик, который со своими корешами дурит дольщикам головы и обворовывает их. Хотите, чтобы я написала об этом? Тогда перед вашим кабинетом появится очередь не из смиренных просителей благотворительной помощи, а разъяренная толпа обманутых вкладчиков. Это вам надо?

— Ах вот как вы заговорили? — дернулся он в кресле. В этот момент Петровский понял, что имеет дело не с заурядной шантажисткой, а с матерой аферисткой, готовой на крайности. Собрав волю в кулак, он сказал: — Разговор окончен, больше мы не работаем. Забудьте…

— Нет так нет. Когда передумаете, дайте знать. — Каретная вышла из кабинета, покачивая бедрами.

Первым его желанием было позвонить старым друзьям из «бригады строителей». Пусть разберутся, поговорят, разъяснят проходимке, что к чему. Нет, одернул он себя, так не пойдет. Наверняка Каретная подстраховалась и уже обзавелась «домашними заготовками» в виде материалов, способных нагнать кипеш. Еще хуже, если она накатала заявление в полицию, которое лежит где-то под сукном и ждет своего часа. Нет, сейчас с ней надо по-хорошему. А затем, когда она расслабится и потеряет бдительность, можно вдарить побольней…

Он выжидал три дня, потом позвонил ей: «Приходите, потолкуем». Когда она вошла, Петровский незаметно включил диктофон — в расчете, что запись скомпрометирует ее. Журналистка держалась раскованно, никаких признаков волнения или страха не выказывала. А чего бояться? Она сразу поняла, что будет торг. Самая настоящая стерва, в который раз мысленно обругал ее генеральный директор.

— Вы, Светлана Петровна, все еще настаиваете на своей просьбе? Она, замечу, нескромная…

— Это и не просьба вовсе, а крик о помощи, который вы вольны услышать или, напротив, остаться глухим к мольбам. Все зависит от вас… Но я рассчитываю на ваше щедрое сердце. — Каретная с осторожностью подбирала слова, опасаясь подставы.

Петровский это понял, но, сколько ни пытался своими вопросами вывести журналистку на откровенный разговор, ничего не добился. Подставляться она не желала, поэтому говорила обтекаемо. В конце концов ему надоела игра в поддавки, и он сказал:

— У меня есть интересующий вас объект, но он оформлен на компанию. Таким и останется…

Она пожала плечами:

— Пусть так. Когда я могу посмотреть? Может, сами его покажете? Не сочтите за труд, Роман Константинович…

— Хорошо, завтра в обеденное время. — Петровский удивлялся и злился своей податливости одновременно.

В душе он оправдывал свое поведение следующим образом. Даже если квартиру со временем придется переписать на Каретную, невелика потеря. В сравнении с его личными доходами и финансовыми оборотами «Инвеста» жилплощадь на Красногвардейской — капля в море. Но главное заключалось в другом. Своим очерком о страждущей пенсионерке Каретная, не зная того, подсказала оригинальную идею. В случае ее успешной реализации можно будет не только поправить дела компании, но и основательно разжиться самому.

Петровский погрузился в план создания благотворительного фонда, помогающего детям, страдающим тяжелыми заболеваниями. Какими? Да, в общем, не важно! Судя по телевидению, каждый день взывавшему о помощи, болезней было бессчетное количество. Желательно, что-то редкое и, главное, очень дорогостоящее… Роман Константинович проконсультировался со специалистами, от них узнал о синдроме Хиддинка — редком генетическом заболевании, развитие которого можно остановить всего двумя инъекциями препарата, изобретенного где-то в Европе. Все бы ничего, но лекарство стоило баснословных денег — один укол порядка 75 миллионов рублей. Кто это потянет без помощи меценатов?

Нет, лучше не придумаешь, рассуждал он, остается только найти таких детей. Если они есть в Камске, то, вероятно, их наперечет?

В этом-то и заключалась главная заковыка. Когда он публично объявил о намерениях, к нему прибежали Зуевы и Якуповичи — родители, чьим детям позарез была нужна инъекция чудодейственного лекарства. Плача, они просили денег. «Сколько?» — поинтересовался Петровский, сделав вид, что не знает тонкостей вопроса. Услышав размер суммы, он изобразил смятение и после театральной паузы сказал родителям: «Сделаю все, что смогу»…

«Камск-Инвест» внес в учрежденный комитет по обеспечению доступности лекарств десять миллионов. Конечно, это был чистой воды блеф, но в своей жизни Петровский блефовал столько раз, что разучился отличать правду от вымысла. Комитет провел первый благотворительный марафон, которому предшествовала мощная информационная накачка. Петровский не хотел обращаться к Каретной, но лучше нее с этой задачей никто бы не справился, поэтому пришлось поклониться… Она сделала все в лучшем виде: много чего понаписала и даже сняла незатейливый рекламный ролик. Петровский стоял в окружении Миши Зуева и Тани Якупович с упаковкой препарата «Бетапарвовек», название которого он так и не смог выговорить, сколько ни репетировал. По сюжету он вынимал из коробочки ампулу с прозрачной жидкостью и с чувством произносил: «Это стоит 75 миллионов рублей!»

Марафон привлек внимание камских толстосумов, пожертвовавших на спасение Миши и Тани сотни миллионов рублей — значительно больше требуемой на лечение суммы. «Оставшиеся деньги пойдут во благо других страдальцев», — заверил Роман Константинович публику, хотя на деле…

Все шло как по маслу, но вскоре о себе дала знать известная наперед проблема. Где найти других детей, больных синдромом, чтобы продолжить выгодное дело. К разочарованию Петровского, никто больше не объявлялся.

И тогда ему пришло в голову их придумать. Он обратился к самым проверенным приятелям, чтобы они выступили в роли несчастных родителей, а собственных детей выдали за жертв коварной и безжалостной болезни. Не все согласились, один даже назвал это тяжким грехом, но некоторые — не боявшиеся ни черта ни дьявола — дали добро… за большие отступные. Участников будущего шоу подгримировали, да так, что их не узнала бы родная мать. Детей подбирали маленьких, такие не сболтнут лишнего, а если и скажут, кто поверит крохам… В общем, все повторилось заново. Второй марафон многократно побил рекорды первого. Их участниками вновь стали Миша и Таня, окончательно выздоровевшие, повеселевшие и немного набравшие в весе. Каретная не преминула сообщить общественности: «„Бетапарвовек“ творит чудо! Было бы чудом, если бы он подешевел. А пока этого не произошло, комитет по обеспечению доступности лекарств продолжает благородную миссию».

Она не была посвящена в детали операции, поэтому ничего не знала о мнимых больных и их родителях. Так продолжалось два года. Периодически появлявшиеся «больные» дети, засветившись на очередной акции, затем бесследно исчезали вместе с папами и мамами. Именно на это и обратила внимание проныра Каретная. Однажды она вскользь упомянула об этом в присутствии Петровского, что заставило того насторожиться.

Напряжение спало после оформления права собственности Каретной на квартиру. За прошедших два года она сделала из нее конфетку: провернула классный ремонт, обставила современной мебелью.

— От подобного предложения, Роман Константинович, откажется только сумасшедший или чистоплюй, а я не принадлежу ни к тем, ни к другим, — самодовольно призналась журналистка. — Спасибо, вы по-настоящему отзывчивый человек. Вы уж простите, у меня к вам еще одна просьба.

— Какая? — спросил он, снова напрягшись.

— Уступите мне помещение лифтовой, оно как раз над моей квартирой. Я бы сделала из нее кабинет или что-то другое, на манер девичьей светлицы в сказочном теремке, из которой буду выглядывать на улицу в поисках суженого. Как вы смотрите?

— Положительно, — отлегло у него. — Я распоряжусь подготовить необходимые технические и юридические документы.

Миновали полгода. Каретная времени не теряла, сделала из лифтовой стильный кабинет, соединив его с квартирой винтовой лестницей. Получилось лучше не придумаешь.

Он окончательно успокоился и окунулся в дела с удвоенной энергией. Еще не было случая, чтобы Роман Константинович проигрывал. Вот и на этот раз все обошлось, вышло как в поговорке: «И волки сыты, и овцы целы». Через несколько месяцев выяснилось, что он рано радовался. Давний друг из числа участников лжепроекта рассказал, что вокруг его дома паслась «телка», да не одна, а с парнем, на плече которого болталась видеокамера. Представлялась журналисткой и расспрашивала соседей насчет интересующей ее семьи. Ничего толком не узнала, но это обеспокоило приятеля Романа Константиновича: «Братан, кто-то сел нам на хвост. Выясни, кто?» Петровский попросил не волноваться: «Я догадываюсь, о ком речь, все улажу, не кисни».

Совсем оборзела эта Каретная, Роман Константинович кипел гневом. Не раздумывая, предложил ей встретиться. Журналистка пообещала, но в назначенное время не пришла, заставив его дергаться. Вечером, когда он вышел из офиса, к нему откуда-то из-за угла подошла Каретная. Она застала его врасплох, поскольку диктофона с ним не было. Светлана предусмотрела это, потому и не пришла в офис, догадался Петровский.

— Вы опять занялись самодеятельностью? — спросил он. — Чего хотите на этот раз? Может, «Лексус»? Впрочем, для вас это мелко… Не иначе «Бентли»?

— Ошиблись, Роман Константинович. Мне нужно сто миллионов наличными…

Он чуть не ударил ее.

— Вы — идиотка? Это же несуразная сумма… Рехнулись от жадности, милочка?

— В сравнении с вами мои запросы скромные. Вы, господин Петровский, на благотворительных марафонах собираете миллиарды, сто миллионов для вас сущий пустяк…

— Пошла вон, — сказал он, сел в машину и уехал.

Через два дня появилась ее гнусная статейка, в которой говорилось, что никто не видел спасенных от болезни детей, кроме Миши Зуева и Тани Якупович. Автор выражала надежду, что в спонсорстве Петровский несравненно чистоплотнее, чем в случае с обанкротившейся компанией «Камск-Инвест».

Первым желанием разъяренного Петровского было набрать Рассказова, ведь «Инвест» годами спонсировал его вшивое агентство. Нет, соображал он, Альберт мне не помощник, надо действовать самому. Но как? Торговаться, решил Петровский. Они встретились с Каретной на углу шумного проспекта.

— Ваши запросы неподъемные… во всяком случае, одномоментно я не могу решить вопрос, — сказал он.

— Тогда на следующей неделе передадите двадцать миллионов, а оставшуюся часть суммы в декабре. Из собранных видеоматериалов я смонтирую фильм, не пропадать же добру. Я проинтервьюировала наших олигархов, все наперебой хвалят вас. Остается только записать ваш монолог, и все будет тип-топ… Принимаете предложение?

— Получасовой фильмец ценой сто миллионов? Он что, будет номинирован на Оскар?

Она засмеялась.

— Ну, вы замахнулись… А вот на премию «Кинотавра» можно попробовать. Лопуху Рассказову подсуну рабочие пленки, а готовый материал смонтирую втайне от него. Надоел он мне… Все интересуется, почему я плохо написала о вас, ругал меня, даже скандалил… Тряпка…

Петровский согласился. Она получила первый транш, а он стал собирать оставшуюся сумму. Полный расчет состоялся 8 декабря. Светлана приехала с большой сумкой на такси. За машиной проследили, оказалось, она отвезла Каретную домой, на Красногвардейскую. Сумку тащил водитель, который через пять минут вышел из подъезда.

В день, когда Каретная умерла, Роман Константинович по чистому совпадению был на столичном форуме строителей. Он ни одной минуты не верил в ее случайную смерть. Кто же ее укокошил? Этот вопрос он задавал себе тысячу раз. Таксист? Рассказов? Кто-нибудь из соседей? Кого, в конце концов, благодарить за этот неожиданный и во всех отношениях приятный подарок. А деньги, которые он отдал? Черт с ними! Главное, нет человека — нет проблемы…

Майор Дымов понравился Петровскому. Нормальный парень, без понтов и наездов. Не то что тот хмыренок-следователь, который вел его давнишнее дело об уличной потасовке. С Дымовым Роман Константинович разговаривал спокойно, доброжелательно и с той долей откровенности, которую он сам отмерил.

На ожидаемый вопрос о знакомстве с Каретной, ответил подробно. Да, знакомы несколько лет… Вместе успешно сотрудничали. Кто познакомил? Так Светлана сама предложила услуги… Он с радостью согласился. Отличный профессионал, к тому же человек с именем… Да, ее услуги он оплачивал на вполне законных основаниях — по гражданско-правовому договору. Документы при необходимости можно поднять в бухгалтерии… Платили достойно, в соответствии с высокой квалификацией журналистки.

Как относился к Каретной? С исключительным уважением. Чудесный человек, одаренная личность, трудолюбивая и к тому же красивая женщина. Ее смерть стала для него настоящим ударом. Нет, не так… шоком, от которого он не оправился и по сей день. Помог агентству с организацией достойных похорон Светланы Петровны… Не поверите, почти каждый день ее вспоминаю, уверял Роман Константинович: «Второго такого мастера не найти». А еще говорят, незаменимых людей нет… Есть, еще как есть… Он только сейчас это понял.

На вопрос о том, где он был 12 декабря прошлого года, ответил непринужденно. В командировке, на форуме строителей. Даже выступил там с презентацией, делился опытом работы «Инвеста». Три дня, не меньше… Останавливался в отеле «Плаза»… Проездные документы, гостиничная квитанция подшиты и приколоты в делах бухгалтерии, он аккуратен в таких вещах, да и главбух у них строгая… Вернулся в Камск, кажется, четырнадцатого числа, в воскресенье. Следующим утром был в офисе…

Майор Дымов внимательно слушал, делал в блокноте пометки.

— Как вы объясните появление статьи, в которой Каретная намекала на злоупотребления в благотворительном фонде и в вашей компании. Это не по-дружески. Не укладывается в ваши отношения…

— А мы не были друзьями, деловыми партнерами скорее… Что касается статьи, то это личная история, не имеющая отношения к делу. Но коль скоро у нас откровенный разговор, расскажу, как есть. Видите ли, я какое-то время встречался с одной особой. Есть такой грех, каюсь…

— Можете назвать ее имя?

— Почему нет. Назову, тем более что мы давно прервали отношения. Марина Белоглазова… Как назло, она работала со Светланой Петровной в информационном агентстве. Ну, вы знаете… «Говорит Камск». Маринка разболтала о нашей связи, показала Каретной мое фото, в общем, прихвастнула, дурочка. Ну, сказала и сказала, казалось бы, ничего страшного… Но Светлана Петровна повела себя странно… Не могу объяснить даже… Кто этих женщин разберет? Короче, выдала секрет моей жене. Каким образом, не спрашивайте. Ума не приложу… И главное, зачем? Мы ведь с ней сотрудничали, я хорошо платил, зачем нарушать гармонию?

Дымов в знак согласия кивнул. Действительно, зачем?

— Слушайте, я сейчас подумал, может, Света приревновала меня к Марине, ну, по-женски, что ли? — продолжал строить догадки Петровский. Марина — простая девчонка. Секса в ней, откровенно говоря, больше, чем ума, но она хорошенькая, спортивная… Вы знаете, они чем-то похожи — Марина с Каретной. Точно! Я сейчас только врубился, что Света из-за этого и приревновала Белоглазову. И потому решила отомстить. Думала, я такая умная, симпатичная, знаменитая, а он почему-то предпочел деревенскую деваху…

Петровский прервался. Задумчиво посмотрел в панорамное окно, помолчал.

— Извините, мне непросто говорить об этом. Дома случился жуткий скандал, тем более отвратительный, что я люблю свою жену, дорожу ею… Конечно, я все отрицал, говорю, доказательств же нет. А что до моего фото на чужом телефоне, так его могли закачать. Человек я публичный, мои фотографии в открытом доступе, в Сети… В общем, кое-как замял недоразумение, с женой объяснился, живем с тех пор душа в душу. Она мне поверила, извинилась даже.

Он снова взял паузу, медленно отпил воды из высокого стакана.

— А с Мариной я расстался. Честно рассказал о скандале дома. Кто-то, говорю, нас с тобою выдал, поэтому все — финита ля комедия! А она разревелась как белуга, говорит, знаю, кто. И рассказала о фото, Каретной и ее реакции.

— И? — Майор проявил интерес к «драме».

— Устроил разнос Светлане Петровне… Сказал, не могу объяснить мотив… Зачем? Почему?

— А она?

— Ответила статьей, той самой, о которой вы спрашиваете, товарищ майор. — Роман Константинович вновь замолчал, потом, будто преодолев муки совести, добавил: — Вы не представляете, как я рад нашему разговору. Только сегодня я понял подоплеку того, прямо скажем, некрасивого поступка Каретной. Это была самая настоящая месть влюбленной женщины. Я нравился ей, но не замечал этого, думал, мы деловые люди, соратники и не более… А оно вон как, оказывается, вышло. Ах я лопух…

Дымов немного запутался в этой истории, но в душе готов был поддержать Петровского. Действительно, не поймешь этих женщин. Он и в жене-то своей до сих пор не разобрался, хотя прожил с ней много лет. Майору вдруг захотелось сказать что-то ободряющее, но он сдержался.

— Чуть не забыл, а как получилось, что история с Белоглазовой не помешала Светлане снимать о вас фильм?

— Фильм о синдроме Хиддинка? — Петровский провел ладонью по лицу, потом устало сказал: — Каретная обладала редким умением продать идею. Какой бы стервой она ни была, в Камске нет профессионалов ее уровня…

— Еще вопрос, связанный с «КДЛ».

— «КДЛ»? Светлана единственная, кто так емко называла наш благотворительный комитет.

— Каретная удивлялась, что кроме двух вылечившихся детей остальные как в воду канули. Что вы на это скажете?

— А ничего удивительного. Почти все родители, с кем я говорил, отказались афишировать болезнь своих детей. Хотя я настаивал, просил, мол, откровенность поможет нашему делу. Но ни в какую… Не убедил. Что тут скажешь, их можно понять…

Старший следователь исчерпал все вопросы, поэтому стал собираться. Он решил, что проверит показания Петровского, хотя что тут проверять. Факт его декабрьской командировки? Конечно, Петровский мог кого-то подослать к Каретной, но как это доказать? Мотив убивать Светлану у него, наверное, был, но очень слабенький…

Довольный собой Петровский догадывался, что попал в круг подозреваемых, но был уверен в благоприятном исходе дела. Каретную он не убивал, хотя с удовольствием прикончил бы эту вымогательницу. При этом он ни на йоту не соврал следователю, а лишь утаил историю с шантажом.

«Молодец, — похвалил он себя, — так держать!»

Семья Котовых — Андрей, его мама и лабрадор Бродвей, развалившийся между ними на диване, — поздним вечером сидели перед телевизором, и третий час кряду просматривали видеозаписи Каретной.

— Мама, ничего, что он лег на диван? Может, не стоит баловать собаку?

— Да ты что, Андрюшенька… Натерпелся Бродвейчик в приюте один-одинешенек, — она ласково потрепала пса за ухом, — пусть себе лежит в удовольствие.

— И все же с животными надо бы построже. Я так считаю…

— А мама считает иначе… Ты, Андрюша, знаешь-ка что, иди отдыхай. Уже поздно, а я еще посмотрю это «кино».

Андрей поблагодарил маман и, обессиленный, поплелся в свою комнату. Они только вчера вернулись из Черноморска, куда ездили за Бродвеем. В гостинице для животных их приняли с распростертыми объятиями. К Бродвею их повела сама хозяйка гостиницы — Нелли Буйносова — расторопная женщина средних лет. «Вот он ваш лабрадорчик, хорошенький, правда? А умница какой, все понимает, кушает за обе щеки, весь корм на него извели. Нравится? Заберете собачку?» — Она говорила без передышки.

Андрей тут же согласился, но мама дернула его за рукав.

— Не торопись, Андрюша… Сейчас я осмотрю собаку, проверю, мальчик ли? А то подсунут сучку какую-нибудь. — Мама сноровисто заглянула собаке под хвост. — Вижу, мальчик, да еще какой!!!

Андрей густо покраснел, Буйносова раскатисто рассмеялась.

— Мама у вас шутница…

— Бродвей, Бродвей.

Мама несколько раз окликнула пса, проверяя, отзывается ли он на имя. Убедившись, что их не обманывают, достала копию собачьего паспорта, сличила его с оригиналом.

— Все в порядке, оформляйте Бродвея на меня. Тебе, Андрюша, светиться не надо, мало ли, — шепнула она сыну. А вслух произнесла: — Ты ведь в органах работаешь!

Буйносова, открывшая было рот, чтобы попросить денег за проживание собаки сверх установленного договором срока, при этих словах осеклась. «Ну их от греха подальше… Сын-то, похоже, пентюх, а мама еще тот кадр…» Она протянула собаке руку на прощание и процитировала Есенина: «Дай, Джим, на счастье лапу мне». «Не Джим, а Бродвей… Не путайте животное», — строго поправила мама.

Андрей не заметил, как уснул. В шесть утра его разбудила мама: «Андрюша, подъем! Иди погуляй с Бродвеем».

За завтраком она делилась впечатлениями от просмотра видео.

— До трех ночи смотрела…

— И что там?

— Пока интервью одни с олигархами — теми, что спонсировали комитет по обеспечению доступности лекарств. Тьфу, название какое-то нескладное… Я, Андрюша, и не знала, что у нас в городе столько богатеев: Поспелов, Эйхель, Дорохов, всех не упомнила… Этот еще… Апраксин… Бандит вылитый, по-моему…

— Уважаемые люди, ма…

— Да уж… И себя обеспечили, и потомство свое до седьмого колена. А деньги все не кончаются… Сейчас вот другим помогают, деткам больным. Сотнями миллионов ворочают… Откуда они у них, деньжищи-то эти? Я всю жизнь думала, быть богатым плохо, так нас учили с малолетства, а сейчас все наоборот. Жизнь прожила, а не поняла, что такое хорошо, а что такое плохо…

Вечером они снова засели за телевизор. Вторая часть видео целиком посвящалась поискам семей, детям которых благотворительный фонд Романа Петровского оказывал помощь. Журналистка моталась по адресам, стучалась в двери, опрашивала соседей, разыскивая то Анжелику Семенову семи лет, то пятилетнюю Кристину Барабанову, то Матвея Кислова, которому относительно недавно поставили две дозы уникального препарата. Все безуспешно, ни дети, ни их родители не находились. Порой за кадром звучал голос Каретной: «Ой, что-то здесь не так», а однажды она в сердцах бросила оператору: «Петровский-то наш, похоже, жулик!»

— Мам, ты что-нибудь понимаешь? — сонным голосом поинтересовался Андрей.

— А как же… Светлана ваша, упокой, Господи, ее душу, искала детей, которым поставили дорогущие уколы, да так и не нашла… От того и злилась. Слышал, как она сказала о Петровском: «Жулик, говорит, стопудовый»…

Следующим утром Котов положил на стол своего начальника отчет о проделанной работе, содержащий осторожный вывод о том, что журналистка могла подозревать Петровского в махинациях. Однако факт их совершения требует проверки и доказательств.

Пятнадцатого марта состоялось повторное обсуждение диссертации аспиранта Авдеева, инициированное заведующим кафедрой Коромысловым. Присутствовали все, за исключением Эфировой и Шарова, они, сказавшись больными, на заседание не явились. Вернувший себе «корону» заведующего Коромыслов преобразился: повеселел, приосанился, подобрал живот. «Вторую неделю на диете», — шепнул он Хабарову доверительно.

— Коллеги, — начал Коромыслов заседание, — Максим Авдеев показал пример завидного трудолюбия. В сжатый срок устранил замечания и вынес на суд кафедры исправленный вариант диссертации. Это похвально… Я повторно перечитал работу и отметил, что она стала значительно лучше, если хотите, заиграла новыми красками. — Он отметил «глубину выводов», «отточенность формулировок» и «зрелость суждений». — В этой связи предлагаю запланировать защиту диссертации на июнь, тянуть не стоит, ибо Максим фактически готовый кандидат наук, и все присутствующие это прекрасно понимают.

Он посмотрел на подчиненных, гипнотизируя их взглядом, словно киплинговский удав Каа бандарлогов. «Поддерживаем», «Авдеев давно состоялся», «другого мнения быть не может», — тут же раздалось с мест.

Предложенные Коромысловым сроки защиты как нельзя лучше отвечали интересам самого диссертанта и его научного руководителя. Поскорее развяжемся, подумал Хабаров, как говорится, с глаз долой — из сердца вон.

В этот день Кириллу Борисовичу с Максом все казалось прекрасным: университет, коллеги по кафедре, снующие по сторонам студенты и даже болонская система… По дороге домой КэБ говорил без умолку:

— Ну, вот видишь, Максим, все случилось, как и должно было случиться. С тобой мы проблему решили, теперь осталось закрыть дело Каретной — классной журналистки, большого профессионала, но при этом редкостной аферистки.

— Вы полагаете, что она все же отрицательная героиня нашего романа?

— Без сомнения. Так ее характеризуют знающие люди, да и поступки Светланы говорят сами за себя. Возможно, завтра мы узнаем больше. Мне звонил Дымов, пригласил на подведение итогов. Я сказал, что мы придем вместе. Тебе полезно, и к тому же ты ценный участник расследования.

— Добрый день, Кирилл Борисович… Приветствую, Максим! Проходите. — Дымов подошел к гостям, чтобы поздороваться за руку. — Андрея, — он кивнул на лейтенанта, — не представляю, вы его знаете.

Котов учтиво поздоровался. Окинувший его взглядом Хабаров отметил перемены, произошедшие с молодым человеком. В первую очередь его уверенный взгляд.

— Пока вы занимались диссертацией, Андрей много чего сделал, — продолжал старший следователь, — нашел Коршунова, побывал в Черноморске, привез оттуда собаку, просмотрел диск с видеозаписями Каретной. Я тоже не прохлаждался, встретился с Петровским.

— И как он вам?

— Скользкий тип, да такой, что ухватить не за что. Но при всем этом он не убийца. В день смерти Каретной, 12 декабря, находился вне города. Был в командировке, так что у него железобетонное алиби, не подкопаешься. В гостинице «Плаза», где он останавливался, подтвердили данный факт. Мы не поленились, связались с организаторами форума строителей, которые тоже свидетельствуют в пользу Петровского. Он выступал с докладом, его видели и слышали десятки людей…

— А что по его фонду?

— Пускай Андрей скажет, он смотрел диск…

Котов, откашлявшись, изложил свои выводы.

— Каретная предполагала, что Петровский при осуществлении благотворительности занимался обманом. Не могу этого утверждать, на видео негативное высказывание о генеральном директоре звучит разово. Но вкупе со статьей, о которой вы знаете, подозрение представляется небеспочвенным.

— Я потом поясню значение этой статейки, — вклинился в рассказ лейтенанта Дымов.

— Разрешите продолжать, товарищ майор?

Старший следователь кивнул.

— Подозрения касались получивших лечение детей, которые потом бесследно исчезли из поля зрения. Собственно, кроме Зуевых и Якуповичей — постоянных участников всех акций, никого больше не видели. Поэтому Каретная сосредоточилась на поисках пропавших. Но, судя по отсмотренным материалам, так никого и не нашла…

Хабаров повернулся к старшему следователю.

— И как это объясняет Петровский?

— Очень просто. Утверждает, что другие не захотели огласки, и сколько он ни упрашивал родителей подключиться к благотворительной акции, те отказывались. Нет, и все тут…

— А что говорит по поводу статьи, опубликованной в обход Рассказова?

— О, здесь, по его словам, целая история. Какая только, не пойму. Мелодраматическая или комедийная? У Петровского, оказывается, были отношения с Мариной Белоглазовой…

— What a small world, — тихо проронил Хабаров.

— Что? Кирилл Борисович, выражайтесь яснее, — поморщился Дымов.

— Мир тесен, говорю. Я эту Марину хорошо помню, — живо откликнулся КэБ, — эффектная спортивная девушка с прекрасным аппетитом. — Он чуть было не озвучил сумму оплаченного им ресторанного чека. — Грубоватая, правда. Но возможно, это его и привлекало. Сам, поди, тоже не голубых кровей…

— В общем, Каретная, узнав об этом от Марины, выболтала все жене Петровского. И сделала это, по его мнению, из ревности. Очевидно, она была в него влюблена, а он, такой-сякой, предпочел Белоглазову.

Снова заговорил Хабаров:

— Понимаю, о чем речь… Видимо, Каретную задело, что Марину — девушку без роду и племени, предпочли ей, а на нее — блестящую журналистку — ноль внимания. Так, что ли?

Они к тому же внешне похожи. Следовательно, у Каретной были шансы понравиться Петровскому, но этого не произошло. Сердцу, как говорится, не прикажешь. В общем, черт ногу сломит. Или он пускает нас по ложному следу? Наговорил ерунды всякой в надежде, что мы поверим.

Хабаров на секунду задумался, потом, как бы очнувшись, спросил:

— Но вы ничего не сказали о Коршунове. Кто это?

— Водитель такси, услугами которого Светлана пользовалась в течение долгого времени. Простецкий парень, услужливый, нуждающийся в деньгах, семейный… По рассказам Андрея, он выполнял роль порученца Каретной. Именно он отвез Бродвея в Черноморск. Поскольку никакой Бурекони там не оказалось, Бродвей остался в приюте для животных. Опять же Коршунов получил в камском таборе какой-то конверт, в обмен вручил цыганке конверт от Каретной. Может, расчет за услугу?

Хабаров хотел ответить, но его опередил майор.

— Но вот что в итоге, — растерянно сказал он, — я понять не могу.

Все переглянулись и вопрошающе посмотрели на Хабарова.

— Вячеслав Владимирович, — ответил тот, выждав паузу, — предлагаю испробовать последнее средство. Давайте обойдем всех соседей Каретной и тщательно их опросим.

— На предмет?

— Сбора свидетельских показаний о подозрительных лицах, которые могли крутиться вокруг дома Каретной в день ее смерти. Вернее, вечером или даже ночью. Не обижайтесь, но следствие сразу посчитало причину смерти естественной, а потому никого особенно не опрашивало. Или я ошибаюсь?

— Так и было, Кирилл Борисович. — Майору нелегко далось это признание.

— Ну вот. Стало быть, нужно поискать людей, которые видели кого-то возле ее квартиры или в подъезде. Камер видеонаблюдения в доме нет, это я сразу отметил, когда мы были у Каретной. Значит, сделаем поквартирный обход, поговорим с собачниками. Словом, поищем тех, кто мог что-то видеть или слышать. Пойдем вечером, так больше народа застанем дома. Как мое предложение?

— Принимается, Кирилл Борисович. Но будет ли в этом толк? Столько времени прошло, все давно забылось…

— Э, нет. Смерть Каретной получила резонанс. Подумайте сами: умерла молодая женщина, внезапно, без видимых причин, к тому же известная. Любопытно? Подозрительно? Без сомнения… Поэтому среди соседей наверняка были пересуды, ходили слухи. Людей надо разговорить. Мы пойдем с вами. Предлагаю завтра.

Обход следственной группы начался в семь вечера. Дымов прихватил себе в помощь Котова и еще одного сотрудника — здоровенного парня, ростом и комплекцией с Николая Валуева. Все трое были в форме, чему, похоже, радовался только Котов.

— Денис, — представился «Валуев» Кириллу Борисовичу с Максимом, поджидавшим майора на Красногвардейской.

— Боюсь, Денису ни в одной квартире не откроют, — усмехнулся КэБ, — уж очень он грозно смотрится. — Не возражаете, если вы пойдете с Максимом, перед ним любые двери распахиваются. Хоть в науке, хоть в таборе. Я поработаю в паре с Андреем, а вы, Вячеслав Владимирович, будете один. Ох, извините, я раскомандовался…

— Нормально, Кирилл Борисович. Не до церемоний… Дом шестиэтажный, из трех подъездов, на этаже по две квартиры, — начал инструктаж старший следователь, — стало быть, всего их тридцать шесть. Судя по неосвещенным окнам, не все еще вернулись домой или же часть квартир пустует. Это мы уточним при обходе. Мы должны уложиться за полтора-два часа, позже неудобно беспокоить людей.

Они разбились на группы и начали обход. Дымов взял на себя подъезд, в котором жила Каретная.

В восьми квартирах им не открыли вообще, в двенадцати — держали на пороге, в четырех — разговаривали через дверную цепочку, еще в двенадцати — запустили внутрь, но не дальше прихожей. Их подолгу рассматривали в дверные глазки, дотошно выясняли «Кто там?» и внимательно читали удостоверения. Случалось, записывали фамилии. Котову прямо сказали, что он слишком молод для работы в органах. Денису вообще не хотели открывать. «Аркадий, иди сюда, — раздался женский голос за дверью одной квартиры, — здесь Кинг-Конг какой-то пришел». Форма сотрудников следственного комитета, которая, казалось, должна была вызвать доверие, напротив, многих отпугивала. Трижды они услышали: «Мало ли сейчас оборотней в погонах». Иногда интересовались, что за следственный комитет такой? «Впервые слышу», — недоверчиво бросила женщина в вышитом золотом домашнем халате. «Развелось вас, законников», — попрекнул мужчина в спортивном костюме. Он же задал вопрос, поставивший в тупик Котова: «Зачем милицию переименовали в полицию?»

Открытое неудовольствие продемонстрировали жильцы пятнадцати квартир. Кто? Каретная? Знать не знаем, до свидания… О Каретной слышали, но ничего конкретного сказать не можем, — она жила в другом подъезде, там и спрашивайте. Больше всех наслушался Дымов. «Это ж сколько времени прошло, а вы только сейчас кинулись искать, — выговорил один дед, — вы бы еще летом пришли». И только на пятом этаже мужчина, представившийся Сергеем Васильковым, сказал, что видел Каретную вечером 12 декабря.

— Часов около двадцати… Я выскочил в магазин, она поднималась по лестнице, поздоровались и разошлись…

— Одна была? Ничего подозрительного в ее поведении не заметили, может, волнение или тревогу? — уточнил Дымов.

— Нет, ничего девиантного, — блеснул эрудицией Васильков.

В половине десятого группа собралась во дворе дома. Обменивались впечатлениями, которых, в отличие от результатов, было в избытке. Кирилл Борисович, надеявшийся выудить хоть малейшую зацепку, чувствовал себя неловко. Его затея провалилась. Дымов смотрел волком, проголодавшийся Денис думал о еде, а Котов звонил маме с вопросом, выводила ли она Бродвея на вечернюю прогулку?

— Результат нулевой, — констатировал старший следователь, — и как нам быть? Снова закрывать дело?

— Я так надеялся, Вячеслав Владимирович, — виновато заговорил КэБ. Он хотел что-то прибавить, но из-за угла дома показалась пожилая женщина с собакой, направлявшаяся в их сторону.

В отчаянии Хабаров двинулся ей навстречу.

— Добрый вечер, — поздоровался он издалека, не рискуя приблизиться ближе из-за крупной овчарки на поводке, — скажите, вы из этого дома?

— А вам что за дело? — настороженно спросила она. Собака угрожающе зарычала.

— Мы из следственного комитета, ищем свидетелей…

— Свидетелей чего?

По-прежнему держась на безопасном расстоянии, он пояснил суть вопроса.

— А меня уже спрашивал ваш сотрудник. Странный какой-то, честное слово… Была ли, говорит, у Каретной собака? Я тогда удивилась, Бродвеем интересуются, а про Светочку ни слова.

— А вам есть что сказать? — Хабаров от нетерпения сделал несколько шагов вперед. Но, увидев, как ощетинился пес, попятился. — У вашей собаки отличный экстерьер, сейчас таких овчарок не встретишь, — решил он расположить хозяйку, — мощный пес, красивый… Но чувствуется, в возрасте?

— Лорд, сидеть, — скомандовала женщина. — Вы правы, повывелась порода. Мой один такой в Камске остался. С отличной родословной, медалей столько, что вешать некуда. Только все это в прошлом, тринадцать годков ему стукнуло. Пенсионный возраст… Да вы подходите ближе, не бойтесь, он команды понимает.

— Лорд, наверное, дружил с Бродвеем?

— О, еще как! Играли, прыгали по часу, а то и больше… Мы уже со Светой замерзнем, а им все нипочем. А сейчас ни Светы, ни Бродвея…

— Нашелся он… На днях в Камск привезли. Видите того лейтенанта, что ростом поменьше. У него сейчас Бродвей живет. Поговорите с ним, он расскажет подробнее…

— Да что вы! — радостно воскликнула женщина. — Лорд, слышишь, объявился твой друг! Спасибо, что сказали, обрадовали нас…

— Скажите, вы заметили что-то подозрительное накануне смерти Светланы? Случайных людей, например, или машины какие посторонние, — вернулся к расспросам Хабаров.

— Видела, как из подъезда Светы выскочила молодая женщина. Сама-то я в соседнем живу — вот в этом, — показала она рукой. — Вышли мы с Лордом тогда поздно, в двенадцатом часу ночи. Пес старый, бывает, просится на улицу не по расписанию, приходится идти, куда деваться? Гуляем, значит, около дома, далеко не уходим. Смотрю, из этого подъезда, — она снова показала рукой, — выбегает девушка. Я сначала, грешным делом, приняла ее за Свету…

— Было поздно, а вы разглядели? — с недоверием переспросил подошедший к ним Дымов.

— Так вы же видите, двор хорошо освещается, а мы рядом были.

— А почему вы подумали, что это Каретная? — уточнил КэБ.

— Лицом похожа. И ростом такая же… А потом из подъезда ее выскочила. Вроде она, а вроде и нет. Гляжу, и понять не могу. Думаю, померещилось… Но одежда не Светина точно.

— А в чем она была? Можете описать? — От предчувствия удачи Хабаров затаил дыхание.

— В темном пуховике, средней длины, знаете такой, с рисунком на груди. То ли цветочки, то ли снежинки… На ногах кроссовки, сейчас вся молодежь так одевается. На голове шапочка вязаная, темная, но какого цвета, ручаться не могу… В руках сумка…

— Обычная дамская или большая… Не заметили?

— Большая… Дорожная или хозяйственная, не знаю точно. Но тяжелая, по-моему, она чуть не волоком ее тащила… Мотало ее из стороны в сторону как пьяную. Сумка по ногам бьет… Я так и подумала, пьяная… От кого она выбежала? Всех соседей мысленно перебрала, но так и не поняла…

— Вы уверены, что это было в ночь с 12 на 13 декабря?

— Я, быть может, и не придала значения… О том случае вспомнила лишь после Светиной смерти, стала восстанавливать события, считать дни, когда видела эту девушку. Покоя себе не находила, все думала, Света это была или не она? Наваждение какое-то! Потому и запомнила дату…

— А сами-то вы когда Каретную видели в последний раз?

— Дня за два-три, она с Бродвеем в такси садилась… Думаю, куда поехали? Но выяснить не выяснила. Не успела… А что, Света не своей смертью умерла, что ли?

— Этого мы пока не знаем, но с вашей помощью установим, — искренне заверил Кирилл Борисович, — будьте уверены. И большое вам спасибо…

Дымов записал фамилию свидетельницы, номер ее квартиры, телефон, предупредил, что обязательно позвонит.

— И кого нам искать? — спросил следователь Хабарова. — Молодую женщину в черном пуховике? Чем-то похожую на Каретную… Не завирает бабуля?

— Никого не надо искать, Вячеслав Владимирович, — ответил Хабаров. — Я догадываюсь, о ком речь…

— Еще бы, вы же ясновидящий! Помню, как вы дурили Рассказова.

— Под описание соседки подходит только один человек, — КэБ от возбуждения не заметил дымовского ехидства, — причем с высокой долей вероятности.

— Не тяните, Кирилл Борисович, что за манера такая? — Дымов от нетерпения даже затопал ногами.

— Это Марина Белоглазова — бывшая сотрудница агентства «Говорит Камск»… Я видел на ней такой пуховик. Здесь, — он показал рукой на грудь, — цветочный орнамент. И фисташковая шапка на ней была, и шарфик такой же… Не обманывается наша свидетельница. Точное описание дала…

— Завтра утром ее найду. Попалась, родимая, — хлопнул ладонями Дымов. — Кирилл Борисович, не могу поверить, неужели мы победили?

— Надо будет еще доказать вину Белоглазовой. Кто знает, как она себя поведет? Но мотив на убийство у нее был. Месть… Каретная выдала ее связь с женатым мужчиной, впрочем, об этом вы в курсе.

Марину Белоглазову майор застал дома. Когда старший следователь предложил проехать с ним, она возразила: с какой стати?

— Это чё? Задержание? — бесстрастным голосом спросила она.

— Задам вам несколько вопросов, — расплывчато ответил майор.

— По поводу?

— По поводу Каретной. Знаете такую?

— Конечно, мы работали вместе в агентстве «Говорит Камск».

— Ну, вот о ней и поговорим…

В машине Марина безучастно откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза. На ней был темный пуховик с орнаментом на полгруди, фисташкового цвета комплект из шапки, шарфика и перчаток. «Все верно, — размышлял старший следователь, — все-таки она, Белоглазова». Пока ехали, майор исподволь разглядывал Марину, искал внешнее сходство с Каретной. Что ж, овал лица, форма носа и, пожалуй, бровей смахивают на облик Светланы.

По совету Хабарова майор решил не ходить вокруг да около, а сразу припереть Белоглазову фактами: сказать о свидетеле, который видел ее выбегающей из подъезда, назвать запомнившиеся детали, перечисление которых должно было ошеломить Марину, сломать ее психологически. Они вошли в кабинет старшего следователя, где их заждался Кирилл Борисович.

— Здравствуйте, Марина, — поприветствовал он девушку, вставая со стула.

— А, это вы, — ответила она вместо приветствия. — Мы вместе обедали, правильно? Вас Кириллом зовут? По отчеству не помню…

Едва Марина присела, майор обратился к ней:

— Сейчас с минуты на минуту сюда подойдет Зоя Николаевна Порываева.

— Кто это? — упавшим голосом спросила Марина.

— Чудесная женщина, которая имеет обыкновение гулять поздними вечерами с собакой. Она — ценный свидетель, видевшая вас вечером 12 декабря возле дома Каретной. Вы в панике выскочили из ее подъезда. И это, напомню, в последний день, когда Светлана была живой и невредимой. Потому-то она вас и запомнила. Еще Порываева отметила ваше внешнее сходство с Каретной, а вы, как известно, этим бравировали. Говорили Кириллу Борисовичу, что иногда вас принимали за сестер. Было дело?

— Тетка ваша все перепутала, три месяца прошло, а она резко вдруг вспомнила. С чего баня упала? Или вы ей подсказали?

— Ну и камеры видеонаблюдения вас зафиксировали, — уверенно приврал майор, используя стандартный следовательский прием.

— Там вроде не было камер… — осеклась Марина. — Так вы все знаете, получается?

— Даже не сомневайтесь, запираться бесполезно.

Марина обхватила голову руками.

— Хорошо, скажу. Это я убила Каретную, но в целях самообороны. Защищала себя… — Слезы градом полились из ее накрашенных глаз, мгновенно окрасив щеки сине-черными ручьями.

— Я вам верю, но давайте по порядку, — сказал Дымов. — Воды хотите?

— Нет. Чего покрепче бы выпила, — Белоглазова криво улыбнулась, — ну да ладно… Накануне Светка позвонила и пригласила меня домой, — начала она рассказ, — сказала, что чувствует себя виноватой передо мной, хочет помириться и сделать подарок. В знак прощения, как она выразилась…

— И вы приняли приглашение?

— А почему нет. Подумала, восстановлю с ней отношения, к тому же рассчитывала на ее помощь в делах. Она же со связями. Надеялась также расспросить о своем друге, закинуть, может, он вернется ко мне… Да и подарок хотела получить… Дура такая, — с горечью сказала она.

— Друга вашего не Романом Константиновичем, случайно, зовут? — мимоходом поинтересовался Дымов.

— Вы и это знаете? — с испугом посмотрела Марина.

— Говорю же, мы знаем все, — непререкаемым тоном подтвердил майор и задал уточняющий вопрос: — Каретная назвала свой адрес?

— Я знала, где она живет. Один раз случайно была. Потом полночи не спала, обзавидовалась вся. Я такие квартиры только в сериалах видела… Огромная, шикарная отделка, дорогие предметы, дубовая дверь, а мансардой своей она заколебала. Пойдем наверх, говорит, покажу комнату с секретом… Я, когда кабинет увидела, чуть от тоски не лопнула. Ну почему, думаю, одним все, а другим шиш с маслом…

— Во сколько пришли?

— После девяти вечера… Светка сама так просила, говорит, пока приду с работы, то да сё, в общем, не раньше… Пригласила почему-то на кухню… Я сразу засомневалась… Думаю, мириться позвала, а ни угощения, ничего такого, только чай предложила. Хороший, правда. Больше тараторила, без конца прощения просила, говорила, это я от ревности тебя с Романом выдала. Втюрилась она в него, походу…

— А вы?

— А чё я? Чай попиваю да про себя думаю, где подарок-то? Спросила про Бродвея, где он? Ответила, что отдала родственникам на время. Хотела заговорить про Романа, а Светка все трындит о своем… Дескать, она с ним столько лет проработала, а он к ней равнодушен, закрутил со мной… В общем, слово не дает вставить. А потом чувствую, сон на меня наваливается. Глаза закрываются, зеваю как ненормальная… Света, говорю, жарко у тебя, как в бане, что-то развезло меня, никогда такого не было. Попросилась в ванную, чтобы умыться, хотела встать и как провалилась…

— Что было дальше?

— Очнулась спустя какое-то время. Веки чуть приоткрыла, смотрю на полу лежу, тут же на кухне, рядом со столом. Никого нет. Хотела окликнуть Светку, да снова откинулась…

— Алкоголь не пили? — давил Дымов.

— Мамой клянусь, только чай, а впечатление такое, что выпила водки. Лежу как пьяная, ни рукой ни ногой пошевелить не могу.

— Сколько пролежали?

— Откуда мне знать? Повторно пришла в себя от того, что кто-то меня тормошит, двигает туда-сюда. Смотрю, Светка стягивает с меня джинсы. Как я не заорала, до сих пор не пойму. Подумала сначала, что она раздевает меня, чтобы уложить спать. Но почему на полу?

— Дальше…

— Она бегала туда-сюда. Вижу, принесла какое-то шмотье: штанцы, кофточку. Про себя думаю, если бы она мне домашний халат дала, я точно бы ее окликнула. А здесь что-то не так. Начала соображать, уж не опоила ли меня эта сучка? Затаилась, значит, лежу…

— А что Каретная?

— Давай на меня вещички примерять. Штаны надела, потом кофту кое-как напялила. Мне страшно стало, верите? Главное, соображаю, себя как не выдать… А тут она принялась из моих ушей серьги вынимать. Осторожно так, чтобы я не проснулась. Ну, вот сережки мои сняла, а потом за свои принялась…

— Как это? — спросил Дымов.

— Из своих ушей сережки вытащила и давай их толкать в мои. Чё непонятного? Я от страха чуть не окочурилась. Думаю, неспроста это, грохнуть меня хочет, раз в свою одежду переодела да сережками поменялась.

— Удивляюсь, что, будучи в таком состоянии, вы здраво рассуждали?

— Сама не пойму, да только от прикосновений к ушам в голове у меня прояснилось.

Сонливость слетела… Думаю, сколько мне еще лежать? Выбираю момент… Гляжу, Светка взяла подушку с кухонного дивана. Присела на корточки и подносит ее к моему лицу. Я резко открыла глаза, она на мгновение оторопела, растерялась… В этот момент я ударила ее ногой в плечо. Светка потеряла равновесие, повалилась на пол. Я перевернулась и на нее. Схватила эту же подушку, навалилась сверху и держала, пока Каретная не затихла.

— Она оказывала сопротивление?

— Не успела, вернее, я не дала ей такой возможности. Думала не сильно ее придушить, чтобы успеть убежать, да только силы не рассчитала. Я же спортсменка, тренированная, и состояние мое учтите. Все делала как в бреду…

— Таким образом, вы задушили Каретную? — задал решающий вопрос Хабаров.

— Да, сознаюсь… Хлопала ее по щекам, осторожно… Боялась повредить лицо, — залилась слезами Марина. — Я и пульс на шее проверила. — Помолчав, добавила: — Он отсутствовал.

— Что вы предприняли?

— Минут десять тупо сидела рядом с ней на полу. Жутко испугалась. Думала, что делать? Хотела сначала вызвать ментов. Да кто бы мне поверил, загребли бы за убийство, и все тут. Пока думала, пришла в себя. Вымыла чашку, стерла кухонным полотенцем следы рук, помнила, за что бралась. Светку оставила тут же на кухне. Подумала, что так будет лучше. Типа сидела, пила чай да и откинулась.

— А как вышли из квартиры?

— Поднялась в кабинет. У нее там, знаете, секретная дверь. Смотрю, на столе стоит большая дорожная сумка, заглянула, в ней какие-то документы и куча денег в банковской упаковке. Огляделась, в кабинете еще одна дверь, куда ведет, не знаю. Смотрю, в замке ключ, открыла, за дверью чердак оказался. Я поняла, что надо бежать через него. Так и сделала… Дверь снаружи закрыла, ключ сунула в карман и бегом. Спустилась по чердачной лестнице в подъезд и выскочила на улицу.

— А ваши вещи?

— Те, которые Светка с меня сняла? Сунула в сумку сверху, пуховик свой накинула и выбежала. Помню, бабка какая-то с собакой ко мне подлетела, но я шарахнулась от нее.

— А сережки?

— Про них я в спешке забыла, выбежала в Светкиных, а на ней мои остались. Золотые, с красным рубином. Подарок друга… Дорогие… А Светкины у меня дома лежат. Я в ее одежде выскочила, в той, что она на меня нацепила.

— Сколько было денег в сумке? Вы их пересчитывали?

— У себя дома, вышло два миллиона. Никогда таких бабок в руках не держала. Себе ничего не взяла…

— Не обманываете? Точную сумму называете?

— Правду говорю, — не моргнула глазом Марина.

— Какой смысл Каретной убивать вас?

— Кто ее знает, мстила, может. У нее в бумагах я нашла паспорт на фамилию Бурекони, но со Светкиной фоткой. И завещание в придачу. А когда после разговора с вами, — она кивнула на Хабарова, — поняла, что вынюхивать стали, решила подкинуть завещание. Думаю, пусть все убедятся, что Карета сама концы отдала. В Новый год залезла в ее квартиру через чердак и положила бумагу в стол на видное место.

Услышав это признание, майор облегченно выдохнул. Он грешил на развивающийся у него склероз, а оказалось, что завещания в момент осмотра квартиры просто не было.

— Почему мы должны верить вашим словам? — спросил Кирилл Борисович.

— На Каретной были мои серьги. Что я за убийца такая, если оставила их? Сами подумайте. Они есть на моих фото.

В середине мая Дымов завершил следствие. В первую очередь провел официальное опознание Белоглазовой, в ходе которого на нее безошибочно указала свидетельница Порываева.

— Вот эта, — ткнула она пальцем с облезшим лаком на ногте в Марину, находившуюся в ряду из нескольких женщин, — лицо вылитое Светино… пуховик, опять же, с рисунком, видите?

— Приглядитесь внимательно, не торопитесь, — настоял Дымов.

— Она, — подтвердила Зоя Николаевна, — истинный крест, говорю! — Она осенила себя крестным знамением.

— Ты, старая, случайно, не грибов объелась? — набросилась на нее Марина.

— Ах ты, нахалка, — не осталась в долгу Порываева, — надо было тогда на тебя Лорда натравить. Далеко бы не сбежала…

Белоглазовой предъявили официальное обвинение в превышении пределов необходимой обороны. Дымов провел два следственных эксперимента. Когда стемнело, вывез Марину на место преступления. В свете дворовых фонарей Белоглазова выскочила как ошпаренная из подъезда Каретной и, переходя с быстрого шага на бег, устремилась в сторону проспекта Косыгина. В правой руке она держала дорожную сумку, набитую для веса книгами. Майор убедился, что близкое расстояние и сносное освещение позволяли разглядеть Белоглазову. Из окон таращились жильцы… Оказавшаяся в эпицентре внимания Зоя Николаевна была довольна, а Марина высунула любопытствующим язык…

В квартире журналистки Белоглазова показала, как действовала Светлана и что делала она сама. То, как сидели на кухне, как лежала на полу, одурманенная снотворным, как душила Каретную подушкой. Та была здесь же на кухонном диване. В деталях рассказала о сумке, найденной в потайном кабинете, продефилировала к двери, ведущей на чердак, словом, ничего не скрывала и ни на грамм не обманула старшего следователя.

Обыск в жилище Белоглазовой подтвердил ее готовность сотрудничать со следствием. Она не выкручивалась, добровольно предъявила дорожную сумку с деньгами. Все, как и сказала, два миллиона в тысячных купюрах… Здесь же лежали завернутые в пакет личные вещи Каретной: телефон, кофточка с брюками, которые та надевала на Марину, палантин, пара перчаток, нижнее белье. Во внутреннем кармашке нашлись серьги Светланы и ключ от чердачной двери. В протокол внесли казенную запись, что все вещдоки подозреваемая выдала добровольно.

Улики были собраны, признательные показания Марины получены. На фотографиях трупа Каретной отчетливо виднелись сережки Белоглазовой: золотые с темно-красным камнем. Точно такие же Дымов обнаружил на многочисленных селфи Марины в ее телефоне.

Они были идентичными, значит, Белоглазова не врала и не оговаривала себя. Дело можно было передавать в суд, однако, если с подозреваемой все было ясно, то действия Каретной майор объяснить не смог. Зачем она хотела убить Марину? Какой мотив двигал ею? Для чего ей понадобился паспорт Бурекони и завещание в ее пользу? У Дымова никак не складывалась общая картина, а нагромождение догадок запутало его.

Одна голова хорошо, а две лучше, решил Вячеслав, и набрал телефон Хабарова.

— Нет полной ясности, Кирилл Борисович, помогите разобраться. Вас не затруднит подойти ко мне в отдел? Можете с Максом.

Пока гости рассаживались за столом, Дымов пригласил Котова.

— Беру пример с вас, Кирилл Борисович, — сказал он, — у меня тоже появился ученик. Андрей — перспективный сотрудник, решил его опекать.

Майор в подробностях рассказал о деталях завершенного расследования.

— Вина Белоглазовой доказана полностью. Есть ее признание — это раз, — по-фандорински начал считать Дымов. — Что очень ценно, Марину опознала свидетельница и весьма уверенно. Это два. Против нее свидетельствуют многочисленные улики — от сережек Каретной до предметов ее одежды. Это три. Записей с камер видеонаблюдения у нас нет, о них я сказал для острастки, но и этого, по-моему, вполне достаточно для обвинительного приговора…

— Почему она не избавилась от улик? — задал резонный вопрос Котов. — Тем более что у нее была уйма времени выбросить их или понадежнее спрятать.

Майор будто ожидал этого вопроса:

— Верная мысль, Андрей. Я спрашивал у Марины об этом. Она ответила в том смысле, что обнаруженные улики служили гарантией ее невиновности в совершении умышленного убийства. В логике ей не откажешь. Выброси она серьги Каретной или ее кофточку, чем бы тогда Белоглазова подтвердила свой рассказ? Вкупе с ее сережками, оказавшимися в ушах Каретной, он стал более чем достоверным.

— И все-таки странная она убийца какая-то, — заметил Максим, — обычно преступники заметают улики, а Марина хранила их дома.

— Говорю же, для подстраховки, чтобы убедить следствие в непредумышленном убийстве, — стоял на своем старший следователь. — Она потому и деньги не тронула, хотя могла прикупить чего-нибудь на два миллиона. Сумма большая, а искушение велико. Но нет, не пожадничала…

— Товарищ майор, а почему, по-вашему, Белоглазова не стала отпираться? — снова спросил Котов. — Взяла да и созналась в содеянном. Еще до опознания, между прочим. Подозрительно быстро как-то…

— Какой следователь будет спрашивать об этом? Марина, скажите, пожалуйста, почему вы признались в совершении преступления? — Дымов передразнил манеру Котова говорить. — Не поторопились ли вы? Как ты себе это представляешь? Задай я Белоглазовой такой вопрос, она, возможно, тут же и отказалась бы от признательных показаний…

Майор встал со своего места и прошелся по кабинету.

— Не скрою, это сложный вопрос, но ответ у меня есть. По сути, Марина не убийца. Она стала ею поневоле. Белоглазова шла к Каретной домой не на «дело», а в гости… И попала в ловушку. Ее заманили обманом, опоили снотворным, переодели и едва не задушили. В такой ситуации она защищала себя, но, спасая свою жизнь, перестаралась. Учитывая ее состояние, Марина не отдавала отчет своим действиям.

Хранивший молчание Хабаров кивнул:

— Так и есть…

— Кроме того, Марина, с ее слов, переживала из-за случившегося, мучилась совестью, боялась, что ее найдут. Держать в себе страхи не просто, поэтому при первом же нажиме она созналась… Такое мое видение. Что скажете?

— Марина — хитрованка, — произнес Кирилл Борисович, — но ее действия вы оценили верно. Собранные следствием улики действительно подтверждают достоверность рассказа Белоглазовой.

— Не пойму, в чем тогда ее хитрость? — До того меривший кабинет шагами старший следователь остановился.

— Ну, хотя бы в том, что она вернулась на место преступления и подложила в папку с документами завещание Каретной. Не побоялась, заметьте. Что еще важнее, Марина точно оценила ситуацию. Поняла, что завещание может навести нас на ложный след. Она сильно рисковала, но риск оказался оправданным. Таким образом, Белоглазова не сидела сложа руки, а предпринимала активные действия, запутывавшие следствие. А еще вспомните, как она предала огласке информацию о моем участии в расследовании. Нет, она не овечка…

— Пусть так, Кирилл Борисович, но вы же не будете спорить, что Марина совершила преступление в силу обстоятельств. Не будь их, не было бы и убийства.

— Не возражаю, — ответил Хабаров, — однако Белоглазова натура более сложная, чем представляется.

— Да что мы все о ней, — свернул тему следователь, — я не могу ухватить замысел Каретной. В чем он заключался? Догадки, конечно, имеются, но хотелось бы сверить их с вашими умозаключениями.

— Что ж, я поделюсь соображениями, но они тоже из разряда предположений, — пожал плечами КэБ. — Прямых доказательств у нас нет. Исчерпывающие ответы на интересующие вопросы Каретная унесла с собой. У нас даже свидетелей стоящих нет.

— В том и дело…

— Возьмем, к примеру, таксиста Коршунова. Он же ничего толком не знает. Отвез собаку куда-то в тмутаракань, по подсказке устроил животное в приют. Что-то привез Каретной из табора, взамен передал цыганам конверт. Что это было, Коршунов не в курсе. Удобную позицию занял парень. Ничего не знаю, и идите лесом. Этакий мальчик по вызову… На побегушках, в общем. Или Рассказов. Он отделывался общими фразами, и, пока его не прижали, не упомянул бы о Петровском с его фондом. Уверен, что этот благотворитель тоже в состоянии поведать нам куда больше о своих взаимоотношениях с Каретной, но по каким-то причинам отмалчивается. Так что со свидетелями не густо.

— Шеф, все ведь поняли, что было в конвертах? — Максим от волнения позабыл, что такое обращение допускалось ими только с глазу на глаз.

— Паспорт. На фамилию Бурекони. Снежану Лольевну… Второй конверт был с деньгами за оказанную услугу. В отличие от Петровского цыгане не благотворители…

Хабаров немного помолчал, собираясь с мыслями.

— Но мы, кажется, отвлеклись от главного. Я готов изложить свои соображения.

— Аудитория у ваших ног, — пошутил Дымов.

— Дело Каретной непосредственно связано с КДЛ — комитетом по обеспечению доступности лекарств и его основателем Петровским. Между ним и Каретной выстроились рабочие отношения, которые со временем переросли в личный и финансовый интерес Светланы к Роману. Это странные отношения, которые встречаются среди людей, связанных не только деловыми вопросами. Думаю, вы понимаете, о чем я. Петровский являлся то ли добровольным, то ли вынужденным спонсором Каретной. Второе, мне кажется, более верно, хотя подтвердить или опровергнуть сказанное может только он сам.

Когда на горизонте забрезжила Марина Белоглазова — Каретная включила в себе обиженную женщину. Так появилась известная нам публикация о махинациях в КДЛ. Уверен, Каретная догадывалась о мухлеже. Снимая фильм о КДЛ, она специально собирала материал, подтверждающий факт махинаций, так как знала, куда бить. Получив от Петровского деньги, а я настаиваю на таком развитии событий, она фактически стала соучастницей грязной схемы. Думаю, что именно эти деньги Белоглазова вынесла из квартиры Каретной. Сумма только смехотворная…

Что происходит потом? Появляется уголовное дело об обманутых дольщиках «Инвеста» и его фирмах-спутниках. Круг подозреваемых ширится, а кольцо вокруг Петровского, напротив, сжимается. Почти одновременно Каретная получает в собственность квартиру от «Камск-Инвеста». Светлана понимает, что ее тесная связь с ним, квартира, деньги и все остальное наводят на нее подозрения. Она небезосновательно полагает, что спонсор может утащить ее за собой в пучину громкого уголовного дела.

— Резонно, — солидно заметил Дымов, — и какой же выход в такой ситуации?

— Какой выход, спрашиваете? — взглянул на него Хабаров. — Отвечу… Все бросить и уехать куда подальше. Однако Каретная боится, что исчезновение известной журналистки вызовет интерес, и рано или поздно ее найдут. А исчезновение на фоне уголовного дела о махинациях неизбежно вызовет вопросы у следствия. К тому же, имея имущество в Камске, исчезнуть сложно. Продать квартиру незаметно тоже не выйдет — об этом быстро узнает Петровский через свою управляющую компанию, обслуживающую дом журналистки.

И тут она находит оригинальный способ — инсценировать свою пропажу, при которой она оказалась бы потерпевшей, а не преступницей. Но как в этом случае быть с имуществом? Тут ей вспоминается история, о которой Светлана узнала в период ее контактов с цыганами. Лишние документы, которые остаются в результате махинаций с пособиями в цыганском таборе. Она решает «купить» паспорт. Ничего не подозревающий Коршунов выступает ее руками, через которые она получает документ на имя Бурекони. На эту несуществующую гражданку она оформляет наследство, чтобы вступить в него после своей смерти.

— Вымышленной смерти, вы имеете в виду, — уточнил Котов.

— Естественно. Скорее всего, Каретная не сама придумала этот способ. Ей подсказала его французская псевдодолгожительница Жанна Кальман. Несколько лет назад Светлана писала о ней. Дочь Кальман решила выдать себя за умершую мать и жить под ее именем, чтобы получать пенсию Жанны. А затем, обретя славу старейшего человека на Земле, стала зарабатывать на ней. Известность ее и выдала. Именно это Каретная и попыталась учесть. Как обставить свою собственную смерть? Она понимает, что в случае признания ее без вести отсутствующей, пройдет не менее полугода, как того требуют законные процедуры. Нет тела — нет дела! Может так случиться, что ее вообще не будут искать. И тут подвернулась Марина, которая мешала Светлане заполучить «жирного котика» по имени Роман. Она специально рассказала обо всем жене Петровского и придала его интрижке с Мариной огласку. Белоглазова реагирует так, что все узнают об этом. Собственно, и мы увидели этот мотив у Марины — отомстить за расставание с Петровским. Теперь в случае пропажи Каретной подозрение неминуемо падет на Белоглазову.

Что немаловажно, Каретная расставила дополнительные ловушки. Среди них — записка с надписью «КДЛ, Марина, Что дальше?». С ее помощью она подсказывает, что ее исчезновение напрямую связано с Петровским и Мариной. Она жертва их связи. Зная, что ее рабочий кабинет будет осматриваться, намеренно кладет записку в специально купленный «Справочник следователя», на который, по ее мнению, всякий оперативник обязательно обратит внимание. Так и вышло, правда, в роли дотошного следователя выступил профессор Хабаров.

— Вы, Кирилл Борисович, не можете не укусить, — с обидой произнес Дымов.

— Продолжу. — Хабаров не обратил внимания на реплику майора. — Завещание Каретная оформила в закрытом виде для того, чтобы максимально оттянуть момент, когда всплывет правда о Бурекони. Очевидно, к нотариусу Бурекони-Каретная за получением наследства сама не пошла бы, а направила бы поверенного. Йоффе хоть и старая, но обвести ее вокруг пальца сложно. Светлана задумала жить в южном городе под новым именем, с деньгами и с любимой собакой, которую заблаговременно увезла в Черноморск. Сама она ехать не может, это бы заметили, поэтому отправляет Коршунова, заодно рассказав ему о Бурекони, которая якобы его встретит. Она знала, что рано или поздно Коршунова найдут. Поэтому его рассказ о том, что он по просьбе Каретной увез собаку ее наследнице Бурекони, не вызвал бы никаких подозрений.

В какой момент Каретной пришла мысль убить Марину, возможно, обезобразить ее лицо и выдать ее труп за свой — непонятно. Думаю, это не столь важно. Она приглашает похожую на себя Белоглазову домой. Ее план прост — усыпить Марину, переодеть, задушить и выдать за себя. Она заранее увольняется с журфака, чтобы максимально отодвинуть момент обнаружения трупа. Невыход преподавателя на занятия мгновенно обратит на себя внимание, в отличие от вольготного графика в хаотически устроенном агентстве. Поэтому оттуда ей нет смысла увольняться — не потеряют. Так, между прочим, и произошло. О смерти Каретной стало известно спустя несколько дней, и то благодаря соседям.

Итак, она приглашает Марину в вечернее время, дает ей снотворное, переодевает, меняет серьги и готовится убить. Она включила батареи на всю мощь с таким расчетом, что это ускорит гнилостные изменения тела. Ни у кого не должно было возникнуть сомнений, что это Каретная. С чего собственно? Она находится в своей закрытой изнутри квартире, в своей одежде. Одновременное исчезновение Марины должно было навести следствие на мысль о ее причастности к смерти Каретной. Нехитрый опрос и осмотр кабинета должны были убедить следствие в этом. Марину объявляют в розыск, в то время как она лежит в могиле под табличкой «Светлана Петровна Каретная».

— Ужас какой, — не выдержал Котов, — нарочно не придумаешь. У меня даже мурашки по телу…

Непосредственность молоденького лейтенанта заставила Кирилла Борисовича улыбнуться.

— Но на деле все пошло не по плану. Марина действительно поневоле убила Каретную. Тут Вячеслав Владимирович прав. Собака осталась в Черноморске, Бурекони по понятным причинам так и не объявилась, а Марина, пережидая время, тихо сидела дома. Однако, — в этом месте Кирилл Борисович сделал выразительную паузу, — нежданно-негаданно появляется профессор Хабаров, который выходит на Марину по следу, заранее проложенному самой Каретной.

Марина, испугавшись, предпринимает два шага: сливает информацию о следствии для того, чтобы отвлечь его от себя, берет из сумки завещание и подкидывает его в квартиру Светланы. Путь туда через чердак ей известен. Никто не удосужился проверить эту дверь, что дало Марине возможность вернуться на место события. Что было дальше — все знают.

— Вы, Кирилл Борисович, выставили Каретную абсолютным монстром, — заключил Дымов. — Такое впечатление, что речь идет о чудовище…

— Может, я и перестарался, но самую малость. Мой вывод основан на анализе психологического портрета Каретной. С одной стороны, она профессионал, авторитет в мире журналистики. Но с другой — демоническая личность, я бы даже сказал, уникальный тип личности. Мой учитель, профессор Забельский, говорил, что за педантом часто стоит или гений, или маньяк. Так вот Каретная оказалась гениальным маньяком! Умение расставить все по полочкам, спланировать детали, уверенно предсказать поведение людей Светлана использовала не только в своей работе, но и в преступных целях.

Корысть и незаурядный ум сделали из нее опасную преступницу, чрезвычайно решительную в своем злодействе. То, с каким расчетом и цинизмом она пододвинула Марину к краю пропасти, просто невероятно. Желание заполучить деньги затмило мораль, сострадание, словом, все. И тем удивительнее, что побеждает не умный, а сильный. В нужный момент Марина оказалась банально сильнее.

— Вот это история! — восхищенно протянул Котов.

— Секундочку, лейтенант, я не закончил, — прервал его Хабаров. — Надо сказать, что Каретная совершила серьезный просчет. Как говорит профессор Кораблев, никогда не думай, что другой глупее тебя. Высокомерие Каретной по отношению к Марине и погубило ее. Белоглазова оказалась не такой дурочкой, какой ее представляла Светлана. Марина не только направила следствие в нужное ей русло, но, полагаю также, не все рассказала…

Перед недавно открывшимся рестораном «FOTINA» остановился «мерседес» представительского класса. Шофер услужливо открыл дверь машины, из которой выпорхнула элегантно одетая молодая женщина. Тонкое полушерстяное пальто, отороченное снизу черными страусиными перьями, отзывающимися на каждое движение, выдавало хороший вкус и богатство владелицы. Общую картину процветания дополнял стелющийся за женщиной тонкий аромат дорогого парфюма. Ее поприветствовал персонал, метрдотель проводил красотку до лучшего столика с видом на Невский проспект. Сделанный заказ был прост, но изящен и дорог, как все, что окружало эту женщину: бокал шампанского Louis Roederer Cristal и средиземноморский сет от шеф-повара.

В ожидании заказа женщина открыла модный глянцевый журнал на развороте, озаглавленном «Нечаянное зло». Под заголовком поместился выделенный жирным текст:

«Интервью с Альбертом Рассказовым о том, как провинциальная девушка поневоле стала убийцей известной журналистки и похоронила старейшее информационное агентство Камска».

— Альберт, вы теперь безработный?

— Да, начинаю жизнь с нуля. И все из-за скандала со Светланой Каретной, который уничтожил «Говорит Камск» — процветающее под моим руководством информационное агентство. После вскрытия фактов заказных публикаций, организованных Каретной, рейтинги нашего издания покатились вниз. В итоге нас перестали читать.

— Заказные статьи Каретной — полдела. В суде ее представили едва ли не изувером. Что вы на это скажете?

— Прежде авторитет Каретной всегда был наивысшим в Камске. Тем оглушительнее вышел процесс по ее делу, в ходе которого смаковались подробности преступного плана, задуманного ею. Из любимицы публики она в момент превратилась в расчетливую и хладнокровную злодейку, каких наш город еще не видывал. Ну, может быть, за исключением психопата Фофанова, державшего в страхе Камск тридцать лет назад. Вы не представляете, как только не называли Каретную ее коллеги по цеху: «Абсолютным злом», «камским позором», «упырихой». Естественно, досталось и агентству, которое, по мнению наших конкурентов, «пригрело на груди змею».

— Альберт, скажу честно. Я вас не узнала — настолько вы изменились внешне с нашей последней встречи.

— Да, похудел на 60 килограммов, стресс, знаете ли. Никаких диет не нужно. Подумываю начать карьеру политконсультанта. Не сомневаюсь, она будет успешной, как и все, за что я берусь. Харизма, опыт, связи у меня имеются.

— Теперь о Марине Белоглазовой, убившей Каретную.

— Сразу уточню, убийцей она судом не признана, поскольку ее действия квалифицированы как самооборона. Белоглазова лишь по злому року судьбы стала преступницей. В этой связи симпатии общественности оказались на стороне Марины — деревенской девчушки, попавшей в большой город в поисках лучшей жизни.

— Да, вот цитата из одного издания: «Бедняжка не подозревала, сколько опасностей таят в себе мегаполисы, подобные Камску, — наш гражданский долг вызволить Марину на свободу».

— Верно. Так и было. В защиту Белоглазовой в городе возникло женское движение, участницы которого дежурили возле здания Фемиды и вели переписку в социальных сетях, прибавляя Марине известности с каждым днем судебного разбирательства. В конечном счете обвинение Белоглазовой в превышении пределов необходимой обороны развалилось, поскольку Марина столкнулась с реально угрожающим ее жизни посягательством, а значит, имела законные основания причинить напавшей на нее Каретной любой вред… вплоть до смерти. Вы знаете, как люди встретили такой приговор «убийце поневоле»? Овациями…

— А как вы оцениваете ее первое интервью после освобождения?

— Где она обвинила меня во всех смертных грехах? На то, наверное, у нее были основания. Как вы понимаете, субъективные. Кстати, Марина в этом же интервью передала привет разоблачившим ее следователю Дымову и профессору Хабарову.

— Профессор Хабаров — феномен. Вы с ним общались, сумели понять его мотивацию? Зачем он стал заниматься этим делом?

— Мне кажется, он хотел вырваться из своей скучной реальности. Собственно, после суда, дождавшись защиты диссертации его аспирантом, он ушел из университета. Чем сейчас занимается профессор, я не знаю. Следователь Дымов, возбудивший дело в отношении Белоглазовой, впал в немилость регионального главка за то, что оно развалилось. Дошло до того, что его не представили к очередному званию. Вот так-то. Но есть очень интересный эпизод…

— О чем это вы?

— Мария Аверина, племянница Каретной, вступила в наследственные права и перебралась в Камск. Она поселилась в квартире своей тетки и познакомилась с лейтенантом Андреем Котовым, который приютил у себя собаку Светланы. Я слышал, Котов женился на Авериной.

— А что стало с Мариной Белоглазовой после завершения суда?

— Она потерялась из поля зрения. Говорят, переехала в Питер. О ней благополучно забыли, так как Камск захватила новая «сенсация» — переданное в суд уголовное дело директора компании «Камск-Инвест» Романа Петровского, имя которого также фигурировало в расследовании.

Женщина отложила журнал в сторону. Подошел официант с сетом от шеф-повара.

— Марина Сергеевна, сет для вас!

— О, креветки, обожаю.

Сидевший неподалеку пожилой господин украдкой спросил официанта:

— Извините, а кто эта дама?

— Это Марина Сергеевна Белоглазова, владелица ресторана «FOTINA».