Летний вечер в Чикаго шел своим чередом. Марсианские байкеры отдыхали у себя в логове под шипучку и сосиски. Модо смотрел любимый фильм про Джеймса Бонда, Винни и Троттл играли в шашки, за каждую «съеденную» фишку награждая друг друга мощным щелбаном. Рыжий выигрывал, и ходить бы альбиносу в синяках, если б тот не догадался подставлять под каждый удар лидера ту часть лица, на которой была металлическая маска. Троттл уже и сам был не рад, перепрыгивая через очередной пластиковый кругляшок противника: пальцы болели, а белый, будто нарочно, снова и снова вынуждал забирать с доски шашки и тут же, ухмыляясь, с готовностью поворачивался стороной, покрытой блестящей сталью.

Внезапно фильм прервался, и на экране появилась заставка срочного выпуска новостей: репортер, протокольно хмурясь, сообщил, что группа неизвестных с тяжелой техникой пытается уничтожить Линкольн-парк. Тройка воинов, лишь переглянувшись, рванула к байкам. Взревели моторы, машины уже были развернуты к воротам, и в этот самый момент шум от работающих двигателей перекрыл сигнал рации.

— Марс вызывает! — Модо, снова скинув передачу на нейтральную, повернулся к друзьям.

— Потом перенаберем, братья! — рыжий лидер, серьезный и собранный, выкрутил ручку газа. — Или Карабина снова поболтать звонит, или Сток на твоего племянничка опять будет жаловаться. А там вонь-рыба рушит Землю! Погнали!

Марсианские рокеры сорвались с места, оставив мигать тревожным красным сигнал вызова с родной планеты.

Бой дался не просто: головорезы их ждали, злодеи подстроили очередную западню. Байкеры серьезно пострадали и едва сумели вырваться из ловушки: в схватке Винни был ранен в плечо, Троттл — в бедро, а Модо получил мощный удар в голову, от которого перед взглядом великана все плыло и двоилось. Да и мотоциклы имели повреждения. Марсиане, едва живые от усталости, только к ночи добрались до дома и рухнули в кровати, даже и не раздевшись.

Мигающий сигнал вызова с Марса ни один из них не заметил.

Несколько часов спустя альбиносу стало плохо: рана воспалилась, температура поднялась. Он храбрился, но было видно, что воина бьет дрожь, а любое движение рукой причиняет боль. Пришлось срочно сорваться к Чарли, чтобы попросить ее купить лекарства и оказать первую помощь. Подруга их из «Последнего шанса» не отпустила: а вдруг понадобится что-то еще, ей проще добежать до аптеки за углом. Ломало Винни больше суток, и все это время друзья почти не отходили от него, а когда марсианину стало лучше, принялись за восстановление техники, без которой не было возможности продолжить борьбу с плутаркийскими захватчиками.

И все это время каждые несколько часов в их логове раздавались звуки вызова с Марса, и мигала красная тревожная лампочка.

Результатом визита в «Лимбургер-плаза» и «разговора по душам» с ее хозяином оказалась внезапная поездка в штат Мичиган и разборки с Наполеном Бри. Выяснилось, что детройтский тухлый карась пытался подставить их карася в надежде захватить Чикаго. Поставив ненормального коротышку на место, потрепанные, но довольные байкеры снова остались ночевать в «Последнем шансе», тем более, что Винни едва держался на мотоцикле.

— И что, даже не разнесем вонючке башню? — альбинос, едва не падая и почти уснув, не переставал рваться в бой.

— Не волнуйся, забияка, успеете! — Чарли тепло улыбнулась марсианину, который снова в последний момент вырвал еще один шанс для ее планеты на жизнь. — Не сегодня, так завтра натворит что-то — разнесете.

Посмеиваясь, уставшая, но счастливая от чувства выполненного долга компания устроилась на ночь.

К тому времени вызовы с Марса приходить перестали.

Лучи розоватового заходящего солнца освещали внутренние помещения табло стадиона Квикли, которое трое марсиан превратили в свое жилище. Автоматические ворота, повинуясь сигналу, отъехали в сторону, и байкеры, лихо развернувшись, влетели в помещение. Лучи играли на отполированных, свежеотремонтированных машинах, альбинос издал боевой клич и вскинул руку, показывая, что победил в их дружеской гонке, а заодно демонстрируя, что рана почти не беспокоит.

— Ииии… снова первый!

— Побереги конечность, хвастун, — рассмеялся Троттл, аккуратно паркуя «Харлей» точно на предназначенном для этого месте. — Чарли тебя едва вытащила. Цени ее труд и не перенапрягайся!

— Да что может сделать с самым крутым мотобойцом во вселенной какая-то царапина? — самодовольно усмехнулся белый, спешившись, и направился к холодильнику за шипучкой.

— Заставить бредить, стонать и звать мамочку? — фыркнул Модо, заваливаясь на диван и закидывая на подлокотник ноги прямо в ботинках. Диван жалобно скрипнул под его весом.

— Надо было записать это на видео, он без доказательств никогда не признает, что эта рана его чуть не убила, — протерев мягкой тряпочкой черный пластик мотоцикла от следов пальцев, Троттл тоже открыл банку газировки и сделал пару глотков. Аккуратность, следствием которой был всегда идеальный вид «Харлея», являлась пунктиком лидера, над которым не раз потешались друзья; даже Модо переводил меньше полироли и не сдувал каждую пылинку с байка. Наконец, внимание рыжего привлек красный сигнал мигающей лампочки. — О, черт! Нас же Марс вызывал… ауч… шесть дней назад! Карабина меня убьет! Надеюсь, она еще не летит сюда, решив, что мы попались в лапы Лимбургера и нас надо спасать?..

— Аккуратнее, бро! — рассмеялся Модо. — И учти: если это Карабина тебя потеряла, мы с Винни поедем провертриться, пока ты будешь оправдываться, где шлялся. Нас в ваши разборки не втягивай!

— Только ответит — пой о любви и о том, как скучал! А то разойдется — не остановишь, — Винни с видом знатока женской психологии уселся в кресло.

— Ой, не учи! Тоже мне, Казанова-теоретик нашелся!.. — посмеиваясь, но инстинктивно прижимая уши, Троттл проверил рацию и присвистнул. — Мать моя… 17 вызовов за три дня! А последние три — тишина.

— Ммм… ты — труп, — констатировал серый. — Нам свалить, чтоб ты спокойно мог успокоить генерала?

— А может, не перезванивать? У них там что-то случится, и она просто… забудет? — предложил Винни.

— Угу… на память Карабина не жаловалась никогда. Помнит и то, что не стоило бы, — вздохнул Троттл и набрал шифр канала связи со штабом, молясь, чтобы в генеральском кабинете оказался еще кто-то, и его девушка не принялась бы на него орать сразу же, как он появится на экране. Он уже приготовил речь, в которой бы подробно объяснил, что был занят, защищая от плутаркийцев целую планету, и не мог тратить время на болтовню, но секунды шли, а вызов так никто и не принял. Троттл проверил время — на Марсе еще не ночь, значит, кто-то точно должен быть в кабинете руководства.

— Обиделась? — Модо сочувственно посмотрел на Троттла. Если подруга не отвечает, тому придется долго подлизываться и петь о чувствах. Хотя… все же знали, что в итоге марсианский генерал простит рыжего. Всегда прощала. Бушевала, злилась, но в итоге делала так, как хотел он. И в этот раз так будет.

Троттл только пожал плечами и отключил вызов.

Вечер потек своим чередом.

В Чикаго была глубокая ночь, когда резкий сигнал рации разорвал сон марсианских байкеров, едва не заставив Винни вывалиться из гамака, а Модо — удариться головой о верхний ярус кровати. Троттл, закутанный в одеяло, отчаянно зевая, на ходу надел очки, плюхнулся на стул и щелкнул по кнопке приема входящего. Вот же Карабина расчетливый стратег: подгадала время сна, чтоб разбудить и устроить скандал тогда, когда он плохо соображает спросонья!

Но по ту сторону экрана был другой марсианин: с монитора на Троттла смотрел залитый кровью и смертельно уставший Стокер.

— Твою мать! Сток! Что…

— Налет неделю назад. Карабину захватили в плен.

Троттл почувствовал, как что-то холодное, будто мертвая пустота космоса, сжало живот и грудь.

— Мы вызывали вас, прося помощи.

По рыжим пальцам внезапно прокатилась дрожь, и лидер сжал руку в кулак, чтобы унять ее.

— Искали твою девушку три дня, и нам постоянно не хватало скорости, чтобы поймать тех, кто ее похитил.

Под сузившимися, метавшими молнии глазами старого друга байкеру захотелось сдохнуть на месте.

— И все безрезультатно!.. Но три дня назад ей удалось отправить сигнал, и мы рванули по координатам.

Троттл едва не задохнулся, и впервые в жизни беззвучно взмолился божествам, в которых никогда не верил, боясь надеяться на благополучный исход, но все же чувствуя лавину облегчения.

— Сегодня мы смогли пробиться к укрытию тех, кто ее похитил.

Байкер потер переносицу, беззвучно шепча благодарность и пытаясь справиться с нервозностью. Все же хорошо, зачем показывать кому-то, как он испугался?

— Мы опоздали, Троттл. Ее успели допросить с пристрастием.

Тошнота подкатила к горлу, кровь застучала в висках, внутри будто что-то оборвалось и рухнуло с огромной высоты.

— Ей не много осталось. Приезжай проститься.

Не говоря больше ни слова, Стокер отключился.

Мир Троттла сузился до короткого «Нет!», снова и снова звучащего в голове.

«Ее успели допросить с пристрастием».

«Ей не много осталось».

«Приезжай проститься».

Троттл, дрожащими руками кое-как одевшись, прыгнул в седло «Харлея». Он не смотрел вокруг, не попытался удостовериться, что друзья следуют за ним. Не разбирая дороги, байкер гнал по пустым темным улицам чужого города, летел так быстро, как только мог. Не слышал, как Винни связался с Чарли, предупреждая, что дома беда, и они срочно возвращаются на Марс. Не слышал, как его команда спрашивала, какой у них план.

«Останься!» — сколько раз он слышал от серой мышки эту просьбу, обещал и… уходил прочь. Знал, что она будет ждать его, будет там, где дом, там, куда он всегда сможет вернуться.

И вот наконец об этом молил он сам. Об этом кричала его душа.

Впервые ее губы прошептали эту просьбу тогда, когда он, студент юрфака лучшего в столице университета, бросил учебу и вступил в ряды марсианского сопротивления. Тройка молодых байкеров, решив, что довольно им лишь читать в новостях о геройских атаках Борцов за свободу на захватчиков и отсиживать хвосты на занятиях, гордо объявили семье серого, что записались добровольцами, чтобы бороться под началом Стокера с творящими беспредел плутаркийцами. Троттл не помнил, как прикрыла рукой рот мама великана, поймав в маленькую ладошку крик ужаса, как схватилась она за сердце, но он ясно помнил, как беззвучно прошептали «Нет! Останься!» губы кузины Модо, шестнадцатилетней мышки с длинной черной косой. Семья Карабины жила по соседству, и девушка будто случайно заглядывала в гости к тетке каждый раз, как видела около ее дома блестящий новенький «Харлей». В тот день совсем еще юная девушка, опускавшая глаза каждый раз, как его видела, впервые посмотрела прямо своими бездонными светлыми глазами и, глядя в самую душу, молила. Но ее беззвучная просьба ничего не могла изменить: их с друзьями звал долг.

Ее второе «Останься!» окутывала дымка алкогольной вседозволенности и желания забыться. В тот день они трое, впервые отпущенные в увольнение молодые солдаты, нюхнувшие за полгода службы пороху и попробовавшие крови, сидели на веранде дома Модо, пили крепкую домашнюю настойку его матушки, жмурясь от каждого глотка, и пытались сбежать от того, что повидали. Когда друзья, пошатываясь, впервые за многие месяцы отправились спать в чистые постели, Троттл решил ненадолго заглянуть в гараж, чтобы заполировать и закрасить царапину на корпусе «Харлея», до которой не доходили руки уже пару месяцев и которая его бесила каждый раз, как попадалась на глаза. Около ворот он столкнулся с Карабиной, будто бы случайно заглянувшей в поздний час поприветствовать кузена. И снова ее взгляд — просящий, ищущий чего-то — нашел его глаза. И, найдя в этот раз ответ, поманил к себе. Прервав ее смущенное приветствие на полуслове, гонимый жаждой тепла и забвения молодой воин накрыл губы, так долго ждавшие его и с готовностью раскрывшиеся, своими. Вцепившись ему в плечи, она толкнула дверь гаража и решительно втянула их внутрь. Распаленный похотью, одурманенный постоянной близостью смерти, он прижал к себе хрупкое тело, будто бы в нем одном было все, что связывало его с беззаботной юностью, так скоро убитой на войне. Он целовал ее шею, плечи, гладил широкими ладонями бедра под легким платьем. Он почти потерял голову, когда усадил ее боком на мотоцикл, и ему было совершенно плевать на то, что ее ногти оставили глубокие следы на коже седла «Харлея», когда он вжался бедрами меж раздвинутых ног и расстегнул пуговицы на тяжело вздымающейся девичьей груди. Но что-то — возможно, совесть? — одернуло, заставляя опомниться, осознать внезапно, что она, Карабина, — родственница лучшего друга, что она значительно младше, что они знакомы с ее детсва, и никогда мышка не давала повода подумать, что с ней можно беззаботно провести ночь. Он попытался уйти, отстранился, замямлил что-то бестолковое о выпитом алкоголе, забормотал извинения, но она накрыла его рот теплой ладошкой, в самое ухо решительно прошептала: «Останься…» — и скинула с плеч державшееся на паре пуговиц платье…

«Останься!» — молил ее взгляд каждый раз, когда он приезжал к ней, сбегая из гарнизона хотя бы на пару часов. Сбегая от крови и грязи в кольцо теплых рук, к нежности губ. Она всегда ждала, ссорилась с родителями, которым не нравилось, что дочка уезжает куда-то в ночи с мужчиной, о котором они почти ничего не знают, а потом возвращается, пряча глаза, поджимая покрасневшие губы и вытряхивая из волос песок. А Троттл, даже не проводив ее до дверей, срывался куда-то. Нет, не куда-то! Он уезжал спасать их мир.

Когда война вырвалась с дальних рубежей и устремилась к городам, Карабина, отучившись на связиста и пройдя курс боевой подготовки, тоже отправилась на передовую. И всего через пару месяцев уже она, глотая слезы и шмыгая носом, дрожащими, перемазанными в крови пальцами, выстукивала сообщение, прося о встрече. Теперь ей, юной связистке, нужны были его объятия после того, как она, единственная не растерявшись после потери командира, возглавила отступление остатков подразделения к основным силам и спасла почти три десятка бойцов от неминуемой гибели, хладнокровно проведя мышей по трупам врагов. А при встрече шептала: «Останься со мной!» — дрожа в объятиях рыжего мужчины, который сам еще прекрасно помнил вкус первой крови.

Серая мышка до неузнаваемости изменилась всего за несколько лет. Из трепетной, нежной девушки война выковала решительную, бесстрашную женщину, умеющую мгновенно оценить обстановку и просчитать варианты, позволяющие сохранить большее количество жизней. Раз за разом, оказываясь в опасных ситуациях, она выходила из них пусть залитой кровью, но живой, будто была бессмертна. Лишь однажды он испугался за нее — когда она почти на месяц пропала, а потом позвонила и слабым голосом сказала, что лежит в госпитале с ранением. И коротко и сухо сообщила, что контрацепция им больше не потребуется. Он тогда сорвался, отпросился у Стокера, пробился к ней, чтоб хоть ненадолго побыть рядом, дать редкую возможность выплакаться на его плече. А потом она вернулась в строй и все реже стала просить поддержки, будто вместе с шансом стать матерью потеряла и право на слабость. Но все так же давала тепло, оказываясь рядом всякий раз, когда Троттл в ней нуждался. И это было непреложно, как мир.

Он был уверен: она будет с ним всегда. Даже не задумывался, что может не прийти, что исчезнет. Даже тогда, когда они до хрипоты ссорились из-за его преданности Стокеру и Борцам за свободу, когда он убеждал ее, что армия, которой она отдала больше десяти лет, подчиняется преступным приказам. Даже тогда, когда он грубовато шутил над ее очередным повышением, указывал на бессмысленность спланированных бессонными ночами операций. Даже тогда, когда исчез на несколько лет, оставшись защищать Землю от плутаркийцев.

Он знал, что стоит прилететь на Марс — и она будет рядом. Простит. Выслушает.

Просто так устроен мир.

Карабина была, есть и будет. Всегда, когда он в ней нуждается.

Она находила нужные слова, чтобы вернуть ему волю к победе. К жизни. Лишь благодаря ей он не сдался, потеряв зрение. Он, солдат и байкер, просто не мог представить, как можно жить вслепую. Как принять свою неполноценность. Как справиться с тем, что теперь он непоправимо искалечен. А хрупкая серая мышка, просто взяв в руки отвертку, снова вернула четкие очертания его миру. И первое, что он увидел — ее теплые, искрящиеся чувством глаза. И понял, что может продолжать бороться.

Даже тогда, когда Карабина арестовала его после возвращения с Земли, Троттл знал, что она простит. Устроит скандал, побегает по кабинету, метко запустит парочкой тяжелых предметов, выскажет, что наболело, но потом обязательно простит, обнимет и вложит в поцелуй все, что чувствует. В тот раз, уезжая на Землю, он спиной ощущал ее взгляд, безмолвно кричащий: «Останься!» Кричать это вслух генералу марсианских войск непристало.

Но его ждала целая планета, которую от повторения судьбы Марса могли спасти лишь три байкера. И он ушел, пообещав вернуться. Однажды…

Когда они наладили связь, она периодически звонила просто поболтать. И каждый ее звонок оставлял послевкусие невысказанной просьбы. Карабина не говорила, что он ей нужен, но в ее тоне, в ее вздохах слышалась тоска женщины, чья молодость стремительно проходит. Рассказывала, что очередная ее подруга родила третьего ребенка, что мучительно хочет в отставку, что смертельно устала от ответственности за пролитую кровь. Каждый раз, вздыхая, они останавливались на том, что нужно покончить с плутаркийцами, подождать еще немного, и смогут быть вместе. А потом, убедившись, что никто не подслушивает, рассказывали, что хотели бы сделать, имей они возможность касаться друг друга.

В последний визит Карабины Троттл пошел проводить ее и, едва закрылся за их спинами шлюз, набросился, будто голодный зверь на добычу. Не дойдя до каюты, уронил на пол в рубке, вцепился зубами в покорно подставленную шею, в плечи, вытряхнул из генеральскоого мундира и наконец стиснул в голодных объятиях ждущую его женщину. Нетерпеливо овладев ею, практически слепым взглядом искал ее лицо, ее глаза, зная, что она делает то же. Ему не нужно было зрение, чтобы знать, о чем она безмолвно просит.

Остаться. С ней.

Но у него был долг перед Землей. А у нее — перед Марсом.

И он в очередной раз пообещал, что вернется. Однажды…

И теперь он мчался, не разбирая дороги, а в висках снова и снова звучали страшные слова Стокера. То, чего просто не могло быть.

«Ей не много осталось».

«Приезжай проститься».

Он вломился в башню Лимбургера, даже не обратив внимания на огонь из бластеров. Не заметил, как обжигали его плоть и обдирали краску с байка выстрелы, от которых не удалось уклониться. Действуя на инстинктах и рефлексах, Троттл совершал маневры, которые моментально подхватывали бойцы его тройки. Он не помнил, сколько трупов оставил под колесами «Харлея». И даже то, как придушенно пищал плутаркиец, выдернутый за горло из постели, не отложилось в памяти. В ней осталось лишь, как считал он секунды, когда растрепанный и подвывающий от боли безумный доктор набирал переломанными пальцами координаты Марса на транспортере. Ему отчетливо запомнилось, как шины коснулись песков марсианской пустыни, как выжимал он из мотора все, на что тот был способен, и как отчаянно молил время остановиться.

Друзья молчали и просто следовал за ним слева и справа, безмолвно поддерживая в этом страшном пути. Каждый из них мчался на пределе возможного и надеялся, что весть о Карабине значила… что угодно, но только не то, что сказал Стокер.

Едва не вынеся ворота базы, Троттл резко дернул оба тормоза и, швырнув байк на выщербленный бетон, бросился в глубь коридора. Несся, не зная куда, главное — не останавливаться. Остановишься — осознание накроет лавиной. Но пока он в движении, реальность не сможет его догнать!

— Троттл! Сюда! — серый молодой марсианин с рыжим всполохом в челке, выскочивший откуда-то сбоку, схватил за руку и потянул за собой.

— Огонек! Как ты здесь?.. — хриплый голос Модо.

— Сток сказал ждать вас. Сразу проводить в медблок.

Рыжий слышал слова, но не понимал их. Его сердце билось так, будто хотело выскочить из груди, внутренности, казалось, покрылись льдом, в горле стоял колючий ком, перекрывая кислород. Наконец бег, казавшийся бесконечным, закончился. Троттл зажмурился: он хотел успеть, и в то же время безумно боялся достигнуть цели. Пока бежал — произошедшее все еще не было реальным. Не было его реальностью.

Напротив одной из палат, сжавшись в комок, сидел Стокер. Растрепанный, пахнущий кровью и паленой шерстью, покрытый бурыми пятнами, он устроился на полу, обняв колени руками и хвостом, и полумертвым взглядом смотрел в стену, за которой умирал его друг. Лидер Борцов за свободу поднял на тяжело дышащего рыжего больной взгляд и просто мотнул головой в сторону двери, не говоря ни слова. На плечи опустились руки — белая и серая, сжимая их в безмолвной поддержке. А Троттл стоял, растягивая последний миг реальности, в которой все это происходило не с ним.

Не с ними.

В которой искалеченная Карабина не ждала его, чтобы навсегда попрощаться.

Он остановился — и эта реальность догнала его, врезалась, будто волна, едва не сбила с ног.

Там, за этой стеной, ему предстоит в последний раз увидеть ту, которая должна была всегда быть рядом.

Бежать больше некуда — и он сделал шаг в палату, будто ступая в свое настоящее, в реальный мир из прошлого, в которое он перенесся душой после сообщения Стокера.

Писк многочисленных приборов больно ударил по барабанным перепонкам, от запахов антисептика и лекарств к горлу подкатила тошнота, а от увиденного он пожалел, что очки позволяют ему видеть. В этот миг ему захотелось вернуться в прошлое, чтобы полностью лишиться глаз при взрыве, вырвать из памяти картину, которая навсегда теперь будет в ней храниться. Под скрывающими Карабину простынями угадывалась лишь половина его женщины. Множество проводов пряталось под больничным покрывалом или тянулось к тонкой серой руке, безвольно лежащей поверх него. Перебинтованная кисть казалась короче, чем ей следовало быть, и воин, видевший множество смертей, почувствовал, как кружится голова и плывет сознание. Туда, где когда-то были стройные ноги, так крепко сжимавшие порой его бедра, он старался не смотреть. И на спрятанное от его взгляда плечо — тоже.

— Пришел… — ее голос был тих, словно шелест листвы на деревьях, когда-то росших на Марсе.

— Пришел, детка. — Взяв себя в руки и оттолкнувшись от стены, за которую схватился, чтоб не упасть, Троттл сделал шаг на едва держащих его ногах и наконец посмотрел ей в глаза. На бледном, израненном лице как прежде светился мягким светом взгляд, пытающийся разглядеть что-то за стеклами его очков; на разбитых губах блуждала едва заметная улыбка. Дойдя до больничной койки, он осторожно дотронулся до ее руки, боясь причинить боль, и, едва коснувшись, поцеловал пахнущие лекарствами губы. Сухой и шершавый рот чуть шевельнулся в ответ.

— Детка… я… — начал он, не зная, что сказать. Хотелось упасть на колени и молить о прощении. За то, что опоздал. Опоздал, чтоб спасти… и чтоб прожить с ней жизнь.

— Не смей! — в ее голос на мгновение вернулась сила и власть. — Не вздумай извиняться! — Она будто прочитала его мысли.

Даже извинения за время, отданное не ей, Карабина принять была не готова. Знала, что виноват. Понимала. Соглашалась, что это — его выбор. И внезапно лавиной хлынуло осознание, что все последние годы он бы мог провести тут, на Марсе, рядом с женщиной, которая шестнадцать лет ждала его и любила. Рука об руку сражаться за их мир. Называть ее женой. И, быть может, будь он здесь, на его родной планете давно бы закончилась война, которая вяло тянется чуть ли не десятилетие, вспыхивая то тут, то там вот такими единичными трагедиями.

А Земля… О Фобос! Почему ему вообще пришло в голову вмешиваться в дела чужого мира, когда его собственный еще рвало на части?!

От самого себя стало тошно. Мучительно захотелось отмотать жизнь назад и вернуться в тот день, когда он улетел с друзьями с Марса. Или хотя бы в тот, когда он рухнул на сине-зеленую планету. Он бы нашел транспортник Карбункула и заставил того вернуть его домой. К женщине, которая ждала.

— Как скажешь, Карабина, — голос сорвался. По ее телу прошла дрожь, и мышка зажмурилась. Он тут же встрепенулся, цепляясь за возможность быть хоть немного полезным. — Холодно? Принести еще одеяло?

— Нет… это лекарства, одеяло… не поможет… Лучше обними меня. — Она вскинула взгляд, но снова натолкнулась на зеркальные линзы.

Троттл, осторожно пристроившись рядом, очень аккуратно просунул руку ей под плечи и прижал к себе ставшее таким хрупким и легким тело, а потом сдернул очки и кинул их на тумбочку. Чувствовал, что ей нужно видеть его глаза, пусть даже те почти слепы. Быть незрячим сейчас было не так больно.

— Спасибо, — он знал, что она едва заметно улыбнулась, произнося эти слова.

— За что?

— Что не смотришь. Не хочу, чтоб ты запомнил меня такой.

— Карабина… это… не важно… все хорошо будет. Главное, что ты жива.

— Обязательно будет, Троттл. — Мышь готов был поклясться, что она снова улыбнулась. Внезапно ее опять передернуло, и приборы около кровати тревожно запищали. Он встрепенулся:

— Что-то не так. Позвать врача?

— Нет, все так, как должно быть. — По женскому телу вновь прошла судорога.

— Это от лекарств?

— Угу… — Она помолчала, наслаждаясь его теплом. — Ты же хочешь что-то сказать? — Ее холос стал хриплым, и она задышала чаще, будто ей не хватало воздуха.

— Да… да… я хотел сказать тебе, что вернулся, чтоб остаться, — его голос дрогнул.

— Остаться… до конца? — она чуть сместила голову, прижавшись виском к его плечу.

— До самого конца, детка.

— Я… благодарна тебе. Я… не отниму много времени. — Он знал: она опустила глаза, произнеся эту фразу, от которой его прошибло током от антенн до кончика хвоста, и очень захотелось завыть, будто псу на луну.

— Что? О чем ты? Ты жива, это главное… С остальным мы справимся… — Что еще он мог сказать?

— Я… Стокер засвидетельствовал мое согласие на эвтаназию незадолго до твоего прихода.

— Что?! Нет, Карабина, нет! Согласие еще ничего не значит, я же здесь, я буду с тобой, я…

— Сток засвидетельствовал и введение препарата, Троттл. — Она хрипло вздохнула, и тут он заметил, как редко отсчитывает удары ее сердца пульсоксиметр. Гораздо реже, чем должен был. Зато он задышал чаще, пытаясь не заорать.

— Карабина… зачем?.. — все, что мужчина смог из себя выдавить. В голове снова включился счетчик, отсчитывающий минуты ее жизни, и он непроизвольно сильнее сжал объятия, будто протестуя против того, чтобы смерть ее забирала.

— Не хочу… жить… так… — слова давались с трудом, но она продолжала говорить. Продолжала так же самоотверженно объяснять, как делала все в жизни. Он ткнулся носом в ее антенки и макушку, из последних сил пытаясь сдержать рвущий нутро вой. Не при ней! — Прошу тебя… прими мой выбор… как я всегда принимала твой…

А разве она оставила другой вариант? Спросила мнения? Хотя… а разве он спрашивал ее, в очередной раз оставляя один на один с войной?

И все, что он теперь мог, — целовать бледные, почти белые, кончики антенн и быть рядом, провожая подругу в мир, который она выбрала.

— Храни там наших детей, Карабина. — Он стиснул зубы. В груди горело, будто вместо сердца в ней было адское пламя.

Она вздрогнула всем телом, и в этот раз причиной дрожи были не лекарства:

— Обязательно… любимый… — он зажмурился что есть сил и едва остановился, чтоб не вцепиться ей в плечи.

Монитор пациента показал, что кривая ее сердцебиения все больше становится похожей на прямую линию, дыхание делалось все тише и ровнее.

— Я люблю тебя, Карабина, — прошептал он ей в ухо, глотая комок, почти не дающий дышать. Он бы не понял, что она кивнула, если б не прижимал к себе, пытаясь всем своим существом запомнить ее, еще дышащую. Запомнить последние мгновения с ней. — Жди меня. Я закончу дела и сразу приду к тебе… чтоб навсегда остаться.

Ее сердце в последний раз стукнуло, ответив ему, и навсегда остановилось.

А Троттл еще долго лежал рядом, кончиками пальцев поглаживая неподвижное лицо, запоминая шрам, тянущийся через аккуратный нос, гладил изогнутые брови, обводил такие знакомые и родные губы.

Растворившись в мгновении и больше никуда не торопясь, он делал то, на что никогда не хватало времени раньше.

То, для чего — он был уверен всего сутки назад — у него еще будут многие годы.

То, что теперь стало пеплом.