Начало XVII в. в жизни народов Восточной Азии ознаменовалось весьма значительным по своим последствиям событием. В 1616 г. на территории нынешнего северо-восточного Китая появилось маньчжурское государство — «Позднее Золотое», сплотившее воедино основные племена чжурчжэней, древних насельников северо-восточной окраины Азии. Создателем маньчжурского государства, объединившим чжурчжэней, выступил Нурхаци (1559–1626). К раннему периоду его жизни и деятельности автор обращался в ранее написанной книге «Нурхаци» (Новосибирск: Наука, 1985). События в ней доведены до того времени, когда. после провозглашения в 1616 г. независимого маньчжурского государства оно столкнулось с угрозой уничтожения объединенными усилиями империи Мин и Корейского королевства. В походе на ставку Нурхаци в Хету-Ала участвовали китайские и корейские войска, дружины чжурчжэньского княжества Ехе, правители которого не захотели подчиниться. Нурхаци. Верховное руководство кампанией против Нурхаци было возложено на Ляодунского цзинлюэ Ян Хао.

Итак, на исходе была зима 1619 года.

Сама земля маньчжурская, казалось, насторожилась и затаилась. В безмолвии теснясь друг к другу, как ратники перед сражением, деревья, широко расставив свои руки-ветви, как будто норовили не пускать в долины чужаков. Ручьи и речки, ужавшись за зиму и не набравшись силы запоздалою весной, бежали неприметно. Не слышно было птичьих голосов, да и зверье укрылось в норах и чащобах.

Оскалив пасть зубастую, желтый дракон, казалось, спустился сам с полотнища знамен на эту землю, и замерла она тревожно под грузом многотысячной толпы людей, повозок, пушек. Нашествия такого ей уж давно не доводилось испытать. Нестройными рядами брело в маньчжурских землях войско Сына Неба. Разворотить осиное гнездо, что свил Нурхаци, и племя все его срубить под корень — таков приказ. Иначе не вернуть покой для Поднебесной. Но рядовое воинство, вся та безликая толпа, что под знаменами с драконом шла, меньше всего пеклась о Поднебесной. Ее гнало в маньчжурские пределы лишь серебро да ожидание добычи. Наемная орда шла отрабатывать задаток и, грабя, поживиться — не землю защищать, где предки жили испокон веков. И стоило им деньги получить, как в пекло одурело лезть уж многим расхотелось. «Достаточно того, что чрез чащобу леса продираюсь и волоку притом копье и меч, карабкаюсь по сопкам. И столько нас, что не разобрать потом, кто лез вперед, кто прятался за спину», — так думал каждый.

Вот не одно уж ли осталось за спиной, а дикарей все не видать. «Наверное, застанем мы врасплох их, — так рассудил Ду Сун, — и потому надо спешить». Очень уж хотелось Ду Суну управиться с Нурхаци самому и не делиться почестями, славой с цзянцзюнями другими^{1}. Их трое было, и на них смотрел он с самого начала как на соперников своих и только. «Любой ценой я буду первый, — играя желваками, упрямо про себя твердил Ду Сун. — А этот сброд, которого главою поставлен я, жалеть причины нету. Пускай передние под ноги задних лягут через дороги эти, топи и ущелья».

Вот на пути река. Она у них зовется Хуньхо-бира, Какой ей быть еще? Вода ее спокойна, но мутна, и потому она на вид как пыльная, но зыбкая дорога. По ней ногами не пройдешь. Не проползешь на животе. Лодки нужны. Они, однако, где-то тянутся в обозе. «Лодок не ждать! — команду дал Ду Сун. — Этот ручей пройти, кто может как. Кто вплавь, кто бродом. И скорей!»

Сколько ко дну пошло, сколько отстало — не до того было Ду Суну. Уж где-то близко должно быть логово Нурхаци. Скорей туда!

Он храбрый воин был, Ду Сун, и только. В стремлении своем скорее взять врага за горло он так спешил, что не успел разведать, где тот и что^{2}. Нурхаци же и люди все его (земля родная их хранила) уже давно внимательно следили, куда ведет свои войска Ду Сун. Какой-то посвист вдруг раздался, и эхо, отзовясь, угасло. Ко звукам этим Ду Сун остался безучастен: «Что птичьи дела ему?» И невдомек храбрейшему Ду Супу, что то не посвист птиц, а разговор дозорных Нурхаци.

В прерывистом звучании птичьих голосов порою чудилось сороки стрекотанье. Оно уверенности придавало тем из маньчжур, что слышали его: видать, дает так знать через сородичей своих та птица вещая потомку своему Нурхаци-государю, что с ним она и не оставит с людьми его в беде.

— Со мной сейчас три старших сына и племянник, который мне как сын родной. Они, сыны мои, давно уже не сосуны. Как не сейчас попробовать им силы и показать, на что они способны! А пестуном, — немного поразмыслив, решил Нурхаци, — Эйду им будет.

Вот завиднелись горы впереди, вернее, пара сопок, слитых в основание Сарху. А уж от них до ставки Нурхаци каких-нибудь ли 60. Они б, конечно, не заняли столь много времени, коль ехать просто в паланкине да по наезженной дороге. А тут — тропа войны. Она извилиста, узка, на ней самой препятствий тоже много. Вот встало на — пути селение Гяйфан. Оно подобно валуну легло в развилке сопок. Часть войска своего Ду Сун оставил осаждать Гяйфан, куда уже приспели на подмогу сыновья Нурхаци, о чем еще не знал Ду Сун. Гяйфан остался осажденным в стороне. Ду Сун пошел в обход. А у подножия Сыарху его уж ждал Нурхаци с войском основным.

Сражение, вспыхнув около полудня, еще и ночью длилось. Ночная темень равно застилала глаза китайцам и маньчжурам, по-разному, однако, видели они, Маньчжурам не чужими были здешние места. Знакомы были каждая низина, возвышение, и знали потому они и ночью, куда ступить, а где залечь. Врага не видя пред собой, китайцы принялись напропалую палить из ружей. Не причиняя зла маньчжурам, пули выказывали лишь расположение стрелков. По вспышкам пороха маньчжуры стали бить из луков. От смертоносных стай маньчжурских стрел китайцам не было спасения. А поутру, чуть небо засветилось, маньчжуры врукопашную со всех сторон пошли, последним в жизни сделав утро то для многих из людей Ду Суна. О том он не успел узнать, упав с пробитым горлом навзничь и пальцами вцепившись в редкую траву.

Пошевелив затекшими перстами опущенной руки, Нурхаци, подняв ее к лицу и повернув ладонью, пальцем большим указательный пригнул: «Уж нету одного», — с удовлетворением деловито произнес. И следом уже, заботы не скрывая, добавил: «Больше осталось».

— Страшнее враг не тот, что впереди, а тот, что за спиной, — внушал Ма Линь помощникам своим, пред тем как выступить в поход. И словно в подтверждение слов своих глазом косил (Ма от рождения был крив на левый глаз), и казалось, что он высматривает кого-то сзади.

И войско так повел свое Ма Линь, с оглядкой, чтобы с тылу не ударили маньчжуры.

Едва лишь от Телина отойдя, Ма войска часть оставил для прикрытия, а с остальным, не торопясь, отправился вперед. Спешить не надо, говорил Ма Линь, поскольку силы надо сохранить для схватки, и потому привалы делал он частенько.

Прикрытие, которое Ма Линь оставил у Телина, Нурхаци снес мгновенно, вроде того как в половодье поток сметает заплот из хвороста и глины, и ринулся на основные силы. От неожиданности оторопев, Ма Линь толком не знал, что предпринять. Распоряжение отдавал одно, а следом говорил другое. Пришло в смятенпе войско, чем только помогло маньчжурам. «Нам не спасти наших людей», — кося сильнее глазом, скороговоркой произнес Ма Линь, слюну сглотнув от напряженья. «Копя подать?» — его спросили. В ответ он только головой кивнул. И поскакал медлительный Ма Линь так быстро, что в ушах свистело. С горсткой помощников своих спешил укрыться он за стенами Кайюани.

Ехеские ополченцы, которым надлежало помогать Ма Линю, услышав о разгроме его войска, в свои пределы вернуться поспешили, чтоб избежать встречи с маньчжурами Нурхаци^{3}.

А между тем к ставке Нурхаци Лю Тин уж приближался. Числом китайцам уступая, маньчжуры норовили их сдержать при помощи завалов. Но дерево бессильно пред огнем: люди Лю Тина наловчились завалы поджигать на расстоянии. И оттого духом воспрянули китайцы.

— Хватило б только пороха, чтоб выжечь логово дотла, — прикидывал Лю Тин, лицо кривя от дыма.

— Начальник где? Начальник где? — послышались вдруг где-то голоса.

— Пойди узнай, в чем дело там, — сказал Лю Тин своему порученцу. — А если что серьезное, веди самих тех, кто кричал.

Взглянув на ратников троих, Ду Сун прислал которых (лишь мельком порученец объявил), Лю Тин листок бумаги развернул. И сразу бросилось в глаза, — писал Ду Сун все в спешке. Знаки легли размашисто, неровно. Немудрено: уведомлял Ду Сун, что он теснит Нурхаци и пускай спешит Лю Тин скорее на помощь, чтобы не дать сбежать злодею.

Ничуть не усомнившись в том, что люди присланы Ду Суном (печать его письмо скрепляла), Лю Тин повел людей своих туда, где ждал уж их Нурхаци. Как обмануть Лю Тина, он придумал. Средь взятых в плен китайцев нашел таких, которые за щедрую награду согласие дали отнести письмо Лю Тину. А печать, которою письмо скрепили, нашли на поясе убитого Ду Суна.

Едва войско Лю Тина приблизилось к подошве сопки Абдали, из зарослей послали тучу стрел маньчжуры. Их предводитель — четвертый бэйлэ Хунтайджи — довольно хмыкнул, увидя, как стрелы разят никаней. Предупреждал недаром он своих людей: «Стрелять начнете разом, когда покажутся они у края той ложбины». Исполпили все точно, как наказал он, и потому в какой-то миг телами мертвыми взбугрилось поле.

Лю Тин, однако же, не растерялся. Сам выступил вперед, смятение среди своих людей остановил, и те приняли бой. Упорное сражение разыгралось, и вот в самый разгар его Лю Тину донесли: «Идет подмога к нам!» Потом и сам Лю уже явственно увидел, как войско с запада к нему китайское идет. Сомнений не было: одежда и знамена были китайскими. «Но что это? — Лю Тин вдруг закричал. — О, небо…» Прибывшие на помощь люди рубить, колоть взялись бойцов Лю Тина. То был бэйлэ Дайшань. Людей своих привел на помощь брату. И сообща они покончили с Лю Тином^{4}.

Под грузным телом скрипнуло сидение. Иль это только показалось? Поерзал Кванхэ-гун, хотел проверить, скрипел ли трон иль только померещилось ему. «Почудилось, наверно», — и любовно он подлокотники погладил. Не мешкая он занял это место и делал все, чтобы подольше усидеть, хоть права не имел на то. Как в детстве говорила мать, сладкий кусок охота слопать всем, и потому спеши быть первым. А кто потянет тоже лапы, по ним сильнее бей, а по голове — еще надежней будет.

К весне той, памятной, отец-ван слег. Обыкновению изменив, уже не выходил в дворцовый сад он полюбоваться цветением сливы. И тронный зал стал пустовать. В личных покоях ван уединился. «Почти что не встает, — шептал на ухо одному из сыновей его, Кванхэ, верный человек,_больше лежит». От этих слов как часто билось сердце и на ладонях выступал пот. «Видно, ван умрет вот-вот. И кто тогда сядет на трон? — Кто поспешит и ждать не станет? — Так говорил себе наложницей рожденный Кванхэ-гун. — А я-то уж не стану медлить. В отличие от тех двух вана сыновей, которые на трон права имеют, надеяться мне нужно только на себя».

— Государь умирает, — эти слова, которые выкрикнул слуга, выйдя из покоев вана, разнеслись по всему дворцу и за его пределы. Кванхэ напрягся весь, как тигр перед прыжком, никак себя не выдавая. И, затаившись у себя, известий новых ждал.

В помещении, примыкавшем к королевским покоям, собрались придворные. Томительное, напряженное ожидание читалось на многих лицах. Оно усилилось, когда из комнаты вана вышел евнух, держа в руке листок бумаги. «Когда я умру, — гласила записка, — пусть Кванхэ-гун будет добр к наследнику-отроку»^{5}. Прочтя записку, сановники тут же послали её куну. С ней ознакомившись, ничем себя не выдал он, поклоном выразив почтение к воле вана. Второй записки, что послал умиравший отец, кун не читал сам, но содержание ему её пересказали слово в слово. «Семи сановникам государства. Я умираю. У меня лишь одно желание. Мальчик юн, и меня не будет здесь, чтобы увидеть, как он возмужает. Обращайтесь с ним ласково»^{6}.

Ван повернулся к стене и замер. Лекарь, что не покидал королевских покоев, склонился над недвижным телом и отошел, сокрушенно разводя руками.

Пальцами крепкими держа печать, вчерашний сын наложницы и вана Кванхэ-гун, а нынешний правитель Чосон скрепил указ свой первый: «Чвасана Ю Енгуна в ссылку».

С первым врагом внутри управившись, уведомил, как повелось, владыку Великой страны, что ван теперь в Корее — Кванхэ.

— А почему не старший сын покойного, Имэ-гун, стал чаосяньским ваном? — насторожился минский двор. — Нужно доподлинно узнать, в чем дело тут^{7}.

— Что будем делать? — спросил ван своих наперспи-ков, когда посланец минского двора в Сеул ради дозпа-ния прибыл. — Ведь Имэ нет сейчас в столице. Он в заточении на острове Кёдон.

— Сдается мне, — первым ответил Ли Ичхуп, — что хлопотно вести его сюда. Достаточно будет того, что голову его покажем посланцу минского двора.

— Нет, нет, — затряс седою головой престарелый Ли Ханбок, — этого никак делать нельзя.

— Ну ладно, — согласился Кванхэ-гун. — Пусть привезут Имэ в столицу.

От отвращения лицо у минского посла перекосило все. Перед ним стоял мужлан какой-то. Весь грязный, волосы висят патлами. Вместо одежды— вонючие лохмотья. «Извольте лицезреть, как Вам было угодно, Имэ-гуна», — с почтением в голосе представил куна Кванхэ-гун. Минский посол оторопело поглядел на вана и замахал руками: «Довольно, видеть больше не хочу его» — и нос зажал, так смраден был мужик, которого за куна выдавали. Отправлен был Имэ обратно туда, где в ссылке прежде находился. И там остался навсегда. Ему по предписанию вана отравы с нищей дали.

Наказ отца заботиться о сводном младшем брате Кванхэ-гун из памяти своей не выбросил. Юнца, которому лет было шесть иль семь, отправил в ссылку на остров Кан-хвадо, подальше от столицы. А матери его, вдовствующей королеве, сказал: «Мне батюшка велел заботиться о братце. Ему столичный воздух вреден, а там, на Кан-хвадо, так дышится легко!»

Напрасно в стены колотил и звал на помощь мальчик-принц, когда невыносим стал запах гари. Печку под комнатой его поставили нарочно, чтоб удушить наследника престола. Так сделать надоумил любимчик вана Ли Ичхун^{8}. На пальцы поглядев свои, Кванхэ-гун глубокомысленно изрек: «Никто сказать не может, что руки я испачкал кровью брата».

Из тех, кто более всего опасен был, осталась королева-мать. С нею управиться сложнее было. В том отдавал себе отчет Кванхэ-гун. Она лишилась сына-малолетки, и мира от нее никак не жди. Враз не покончить с ней — опасно. Смутой великой дело может обернуться. А лучше будет, коль исподволь свести ее на нет.

И для начала Кванхэ-гун приказал, чтобы вдовствующая королева оставила свои хоромы, а жила в его дворце. Не в ссылке, но и не на свободе. Что делала, что говорила— теперь известно вану все: здесь даже стены слышат.

Известно также вану, что ненавидим он в стране. Трон силой и обманом захватил и площадь главную столицы чуть ли не в бойню превратил. Вельможа, что чэ-саном был при прежнем ване, был палачом распластан вдоль спины^{9}. А сколько было срублено голов простым и знатным!

— Вот если б вдовствующая королева взяла бразды правления в свои руки, — все чаще стали говорить то там, то тут, — тогда бы жить всем легче стало.

Об этих разговорах-пересудах доносчики спешили рассказать и на словах, и на бумаге вану. А как тут не спешить, когда казна пустеет на глазах? Чем раньше рвение свое покажешь государю, тем награжден быстрее будешь ты.

— Ну, коли так, — скрипел зубами Кванхэ-гун, — тогда мы скажем про нее такое…

— Она колдунья! — провозгласили королевские глашатай. — Ходила на могилу матери вана и колдовала там, желая так наслать на вану порчу^{10}. Напрасно надрывались глашатаи, никто не верил в это колдовство.

— То ничего, — утешил усан Хан Хёсан. — Найдем для бабы этой мы не одно, а десять обвинений. В какие-то из них поверят все равно.

Вот в десяти проступках тяжких обвинили вдовствующую королеву. Сводились к одному, однако, все они — всемерно норовила помешать тому, чтоб нынешний сидел на троне ван. И для того просила даже страну Вэ вмешаться: послать войска и свергнуть власть в Сеуле^{11}.

— Это — измена государству, — побагровев лицом, ван потрясал докладом, в котором Хан перечислял проступки. Придворные молчали, очи потупив.

— За преступления свои, — возвысил голос ван, — вдовствующая королева заслужила смерть. Но я великодушен и дарю ей жизнь. Однако наказание она получит. Для назидания другим, — многозначительно добавил Кванхэ-гун.

— Отныне вдовствующая королева, — гласил указ вана, — ничего не будет получать из казны. Отменяются визиты почтения, ее брачное свидетельство подлежит сожжению, и все ее праздничные украшения изымаются. Отныне она не имеет права покидать личные покои, где будет находиться под стражей^{12}.

— Ну вот теперь, — уединившись в тронном зале, сам говорил себе ван, — считай, что ее нет. Она жива еще, а будто в склепе. Итак, врагов внутри страны, которые б могли мне чем-то угрожать, пожалуй, нет.

И у государя Великой страны нет повода быть недовольным мною. Потрафил я ему, послав против злодея Ногаджока ратников своих. А полководцы, что их повели, доверие мое стараться будут оправдать, поскольку двое их. И каждый хочет усерднее другого показаться.

По подлокотникам захваченного трона опять провел руками Кванхэ-гун. «Опять же вот, и тут их двое, — он продолжал беззвучно говорить с собой. — В соседстве ближнем у меня сейчас их двое: Великая страна и владение Ногаджока. То, первое, подальше будет, а второе, считай, под боком. И тут приходится держать ухо востро, особенно, как свара между ними разгорится. Решу-ка я вот как: наше войско выступит на подмогу Великой стране и там на месте разберется: кто будет верх брать — того держаться. Об этом всем уже я Кану наказал^{13}.

Растеряв из-за расстояния и толщины дворцовых стен первоначальную силу своего звучания, Большой колокол приглушенным вздохом, словно сожалея, что день кончился, напомнил о наступлении ночи. Отзвуки его еще, казалось, не покинули тронного помещения, как на пороге неслышно появилось двое евнухов.

— А, — поднялся с места Кванхэ-гун, — пора идти в молельню.

Он шел набычась, тяжело сопя. За ним неслышно следовали слуги. Их приход прервал было рассуждений нить, но вот она опять соединилась: «Как там дела у Кана с Кимом? Не пожалею свеч, молить я буду Небо, чтоб помогло оно мне выбраться из этой передряги с Ногаджоком».

В приземистом, без окон помещении, чадя, оплывали свечи. Их неяркий огонь от нехватки воздуха трепетно вздрагивал, отбрасывая слабые блики на стены. Моление затянулось. Осторожно ступая, евнухи убирали огарки и ставили новые свечи.

Излив в мольбах Небу свои страхи и опасения, Кванхэ-гун почувствовал облегчение и умиротворенно прошествовал в опочивальню.

Несколько дней яростно бился о сопку ветер. Его словно приводил в неистовство тяжелый шелковый стяг, — водруженный на ее вершине. Толстое древко знамени под ударами ветра гудело, но не сгибалось, а полотнище то разлеталось, то спадало. Затихал в бессильной ярости ветер, отступаясь на время от стяга, чтобы с новой силой приняться за него.

— Вон оно, чаосяньское войско, — срывающимся от радости голосом закричал юцзи Цяо Ицзи, показывая на знамя, и поспешил со своими людьми к спасительной сопке^{14}. За остатками отряда Цяо неотступно шли маньчжуры бэйлэ Амина и Хурханя. Им не терпелось добить уцелевших после недавней схватки.

Переведя дыхание, юцзи стал сбивчиво рассказывать, как весь отряд его был разгромлен, что, видно, неоткуда ему и Кану ждать подмоги. «Наши пешие ратники и наши воины, — поведал Цяо, — считай, все полегли в урочище Фуча^{15}. Того бы не было, наверное, — вздохнул Юцзи, — если б не ливень. Он вымочил весь порох и оружие огненного боя, которого у дацзы не было. Стрелам же дацзы дождь не помеха»^{16}.

Досады не скрывая, Кан кривил рот: «Считай, навел на нас людей Нурхаци этот юцзи». Но вслух сказал тому: «Конечно, будем держаться вместе. Тут, — жест широкий сделал, — места хватит всем. Так что располагайтесь».

Едва юцзи ушел к своим, Кан горестно вздохнул: «Ён-ван прогневался. Знать, не доволен он, что мы на рать пришли сюда. Причин тем более не вижу, — сказал следом себе, — идти наперекор наказу государя».

«Не двигаться, стоять на месте», — распоряжение отдал товансу своему войску. А исиум, что распластался на боевом знамени, ощерив пасть и вытянув длинный раздвоенный язык, как будто недовольный тем, что сказал Кан, весь трепетал и бился в ярости, бессильный не то, что защитить, но и сойти на землю с ткани. И словно в знак согласия с ним, задорно развевался конский хвост у древка, а на оконечности его — павлиньи перья. «Можно подумать, — горько усмехнулся Кан, — что победили мы, а не Ногаджок». И к стягу подойдя, негромко бросил порученцу: «Убрать его».

— А как же быть с чяндэ? — спросил у старшего его помощник бесстрастным голосом с видом таким, как будто спрашивал: «А отпадет сегодня ночью тот желтый лист на дубе одряхлевшем, что рядом с чяндэ?»

Кан промолчал. Не глядя на Кима, вяло махнул рукой, но не сказал: «Да будь, что будет». — «А ведь чяндэ, — подумал следом, — на время делается. В походе только. А он окончен, видно».

— Горчичный стебель, — Ким пробурчал себе под нос, но так, что слышал Кан. Раздумывать не стал, однако, тот, подразумевал кого или что помощник: его ли, Кана, или уже ненужное строение.

Уединившись у себя в шатре походном, Кан склонился над листом бумаги. Потом велел позвать толмача Пак Сон Ге. «Вот тебе письмо. Свезешь к людям Ногаджока, — сказал негромко. — И дождись ответа».

Выйдя из шатра, Кан глядел, как, осторожно ступая, конь Пака спускался вниз, В посвисте ветра за спиной, казалось Киму, расслышал он злорадство. Уж не растрачивая более себя на схватки со стягом, ветер настойчиво дул Паку в спину, в хвост лошади его, как будто подгоняя.

Под настороженными взглядами четырех бэйлэ Пак Сон Ге чувствовал себя неловко. Делая над собой усилия и часто облизывая пересохшие губы, он пересказывал точь-в-точь все, что было написано в письме Кана. «Мы пришли сюда не по желанию — говорил Пак, стараясь, чтоб голос звучал как можно убедительней. — Ранее вакэ совершили вторжение в нашу страну. Захватили наши города, грабили нашу землю. Когда мы бедствия великие терпели, «Отец Чосон», то бишь владыка Минской державы, помог нам войском своим, и вэном были изгнаны. А ныне ради лишь того, чтобы отблагодарить правителя Высокой страны, пришли сюда мы»^{17}.

Увидя, что последние слова вызвали недобрую ухмылку у одного из бэйлэ и смешок у другого, Пак в какой-то момент сбился и, уже горячась, продолжил: «Если вы успокоите нас, то мы тут же перейдем на вашу сторону». Судорожно сглотнув слюну, Пак кончил так: «Там, в ставке главноначальствующего Кана, только наши, корейские войска. Из минских ратников у нас укрылись лишь один юцзи да сопровождающие. Мы их вам выдадим, конечно»^{18}.

— Ладно, — ответил старшин из всех, бэйлэ Дайшань, — ты подожди пока. Дадим ответ тебе мы вскоре.

Однако время не ждало. В том бэйлэ отдавали все себе отчет. Пересылать отцу письмо да ждать потом еще ответа — дело грозило затянуться, и надолго. А войско чоухяньское-то было цело, и всякое могло случиться. Посовещавшись меж собой, бэйлэ сказали Паку так: «Коль вы намерены нам покориться, то пусть сперва к нам явится ваш главный военачальник. В противном случае — мы будем воевать».

Послание ответное прочтя, Кан порешил из-за себя поторговаться. Сам не поехал он к маньчжурам, а послал к ним человека так сказать: «Если мне сегодня ж, перед закатом, выехать, то опасаюсь, как бы войско мое не всполошилось и не разбежалось. Поэтому пусть первым приедет к вам сдаваться мой помощник».

— Согласны, — так бэйлэ Кану отвечали.

Лоснящийся от жира рот бэйлэ Дайшань утер ладонью левой руки, а правой хлопнул по плечу сидевшего С ним рядом Кана. Поежился слегка военачальник. «Ты верно поступил, — повернув к Кану раскрасневшееся от вина лицо, прохрипел Дайшань. — Ведь за пять дней каких-то мы обратили в грязь такую рать огромную никаней. Где уж твоему-то войску было перед нами устоять? Да ладно. Пей сейчас и ешь. Мы угощаем, а наш отец тебя еще получше встретит».

Поутру Кана и прочих корейских военачальников повезли в ставку Нурхаци. Отъехав немного, Кан придержал коня и оглянулся. На вершине скалистой сопки Гулаку уже не развевался его стяг. Задержав взгляд на вершине, Кан скользнул взором по подножию сопки и тронул коня. Скала живо напомнила ему превратности собственной судьбы: то сидел в чяндэ на вершине горы как предводитель войска, теперь же трапезовал у ее подножия с теми, против кого пришел воевать. «О, Небо, — подумал про себя Кан и вздохнул негромко. — Все мы выполняем свой долг. Только по-разному его мы исполняем. Юцзи Цяню долг велел повеситься. Мне — в дружбе клясться дикарям».

Спешившись, Кан шел за маньчжурскими воинами. Привычный приказывать другим, он шел сейчас покорно, куда ему велели. «А кто велит идти-то? Кто? — Всего-то-навсего дикарь, хотя и имя есть, чтоб как-то отличать среди ему подобных.

А вот и он. Сидит на троне вроде. И издали уже желтеет, словно персик зрелый. Одежды золотые напялил на себя, а когда рожу мыл в последний раз, и сам забыл, наверное. Он не один встречать собрался нас. Вокруг него по сторонам толпятся молодицы. В ушах серьги с каменьями блестят^{19}. А баб-то он зачем собрал тут?»

— Остановись, — взял Кана за рукав какой-то вдруг маньчжур дородный, — не приближайся больше и поклонись нашему государю.

Кан встал, но не сдержался: «В своей стране я занимал достаточно высокое положение и благодаря ему могу стоять гораздо ближе». Кана провели вперед, и он небрежно преклонил колени один раз и встал. Лицо Нурхаци исказила недовольная гримаса, заерзал он на месте. Что-то сказал негромко. Дородный маньчжур побежал к Нурхаци и подобострастно склонился перед ним. Выслушав указания, подскочил к Кану и, зло вращая глазами, стал трясти за плечо: «Кланяйся, кланяйся с почтением!» У стоявшего сзади Кана Кима кровь отлила от лица: «Какое унижение для полководцев вана!», но лишь настал его черед, безропотно пал ниц пред Нурхаци^{20}.

Ян Хао, цзинлюэ, по комнате прошелся. Встал у окошка, постоял. «Я, вроде, сделал все, что мне посильно было. А, собственно, что можем мы? Ведь все в руках всевышних сил, нам, людям, не подвластных вовсе. Теперь пойдет все так, как вольно Гуаньди. Пред тем, как выступить войскам, поставили ему мы свечи, подношения».

Послышался какой-то шорох, и цзинлюэ, оставив размышления, оглянулся. Подняв трубою хвост и спину выгнув, кот белоснежный когтями взялся пол скрести. «Видно, собрался на охоту, — подумал цзинлюэ, — а может быть, уже поживился и когти очищает». Присев, Ян Хао хлопнул ладонью по ноге, и кот привычно вскочил к хозяину на колени. Довольно замурлыкал, когда на спину легла хозяйская рука, своею желтизною оттеняя молочно-белый шкурки ворс. В доме родительском слыхал от слуг отца Ян Хао, когда еще мальчишкой был, что живность цветом белая, — собаки, куры, кошки — пугают духов злых. И у отца действительно была собака белая и белый был петух. Да и потом уже, как убеждался не раз Ян Хао, в домах других водилась тоже живность белая. И у себя, когда стал домом жить своим, держал Ян Хао белого кота иль кошку. А этого привез сюда, на Ляодун, из самого Пекина. И прежде, чем в дом своего предшественника войти, пустил кота. Хозяин прежний, что тут жил, в немилость впал и был отозван. «Удачливей ли буду я?» — подумалось тогда Ян Хао, когда к воротам дома подошел он, где надлежало жить ему как цзинлюэ. При виде же того, как кот уверенно, грудь выпятив, пошел вперед, Ян Хао, с облегчением вздохнув, последовал за ним. Мысль неспокойная, всей тяжестью давившая на мозг, как будто испарилась. Совсем уж уверовал, что повезет на новом месте, когда однажды поутру увидел, как ласточка вила гнездо под крышей.

— А вот теперь доверено такое дело… По важности какое с ним еще сравниться может? А вдруг мне суждено вторым стать Юэ Фэем? Ну, это занесло меня уж слишком, видно. А все же нашим войскам, а значит, тоже мне должна сопутствовать удача. Ведь 240 тысяч наших воинов идет на логово Нурхаци. Где устоять ему пред. силою такою? Нет, видно, все-таки не зря ко мне вчера во сне явился Лу, бог чиновничьей карьеры, и показал свою дощечку, с которой предстает пред Сыном Неба.

Раздался в двери стук. Почтительный и в то же время торопливый. Ян Хао сам открыл их. Из рук секретаря бумаги выхватив, стоя, прочел. Потом уж сел, кот снова прыгнул на колени. «Все хорошо пока, — сказал, глядя в зеленовато-желтые глаза. — Ду Сун с Лю Тином сообщают, что быстро продвигаются вперед, врага пока не видя вовсе».

Известия такие получив, Ян Хао оставаться в помещении не мог. Ему как будто места не хватало. Вышел во двор и мерять стал его шагами. Всем существом своим он чувствовал: событие большое близко к завершению. А между тем какое-то тревожное томление давало знать себя. Что-то мешало полностью поверить, что вот еще немного — и весть победная придет. И чтобы веру укрепить свою, Ян Хао поспешил в кумирню Гуаньди.

Пройдя мимо «Отрока, державшего в поводу коня», что неподвижно замер у входа в кумирню, цзинлюэ взгляд задержал на конской сбруе: «А у победителя, что въедет в Пекин, тоже роскошно будет убран конь». Под победителем цзинлюэ имел в виду себя, но эту мечту таил глубоко и потому о победителе сейчас подумал как о безликом, безымянном существе.

Посещение кумирни — не просто праздная прогулка. Тут встречные — не люди, но божества и свита их. Они не только внимания, а и почтения достойны. Вот Чжоу Цан, оруженосец верный Гуаньди. Своею преданностью господину своему Чжоу Цан прославился. «Он словно Чжоу Цан», — так говорят, когда хотят в пример поставить кого-нибудь из верных слуг.

Старый знакомый Чжоу Цан, как показалось цзинлюэ, каким-то был сегодня необычным. В его глазах с огромными белками тревога, вроде, затаилась. Он словно чем-то в этот раз напуган, хоть с уст немых ни слова не слетит. Взор отведя от глаз недвижных Чжоу Цана, Ян Хао шаг прибавил, но чувствовал спиной тяжелый взгляд безжизненных зрачков.

Весь преисполнясь благодарности за то, что хорошо поход начался, Ян Хао, не жалея свеч, возжигал их на алтаре пред Гуаньди. Колени преклони, Ян Хао молча молился и просил безгласно бога не оставлять его своим расположением. Недвижным оставался Гуаньди, держа в руках окаменевших дощечку из нефрита и век не поднимая. Но поглядев ему в лицо, с колен поднявшись, цзинлюэ был неприятно поражен: лицо у бога обычно золотого цвета багровым показалось, а лоб весь потемнел. Такой был вид у Гуаньди, что словно он разгневан чем-то. И от него попятился цзинлюэ.

Ученый муж Сюй Гуанци. кисть отложил и встал из-за стола. По комнате прошелся. Подойдя к окну, глаза зажмурил. Напрягся весь, стараясь из сонма разных расплывчатых мыслей, — которые мельтешили в голове, уловить одну, которую бы можно было четкими знаками положить на бумагу. Вот вроде что-то стало оседать в сознании, и поспешил к столу, но до листа бумаги донести не смог. Мысль расплылась, как облачко на небе. Вот только было пред глазами, ну, а попробуй опиши его — и нету точных слов.

— Святая дева Мария, помоги! Твой раб ничтожный, Павел, просит: пошли спокойствие его мятущейся душе.

Уже не в первый день тревожные сомнения одолевали обладателя ученой степени «цзиньши», состоявшего в высокой должности правщика Ханьлинюаня, Сюя Гуанци.

А еще, казалось, совсем недавно он наконец обрел последнюю опору для души. Учения Фо, даосов, Кунцзы в переложении новом не дали ничего ей, кроме глубокого разочарования. А истины великой свет открылся лишь тогда, когда постиг заветы веры Есу^{24}. Уверовал настолько в них, что сорока с лишним лет отроду прошел обряд крещения и имя Павел получил^{25}.

«Западное учение» (о таинствах его поведал почтенный Ли Мадоу) пришлось по душе не только новизною, несходством с тем, что прежде было верой. И не только потому. Отцы святые, наставники Сицзяо, гораздо лучше разбирались в движении небесных тел, явлений, в законах сочетанья Цифр, нежели лучшие умы Срединной. Изображение вселенной, что на бумагу положил великомудрый Ли, ошеломило Сюя, и он поверил вмиг словам иезуита: «Лишь тем Господь откроет тайны мироздания, кто верит в заповедь его».

Смятение давно уже вселилось в душу Сюя от всего того, что видеть, слышать доводилось. Дела в стране пошли из рук вон плохо. Устоев твердых не было ни в чем. Куда ни глянь, все валится и рушится, как в доме, где настоящего хозяина не видно. Ведь государству, как семье, нужен такой глава, который б думал не о новых развлечениях, а о порядке, о том, как трудятся и как себя ведут все прочие, что под одним живут с ним небом. «Цзяюй» такое наставление дает, кто облечен властью государя: «Встаньте до света, оденьтесь в парадное платье, с наступлением утра отправляйтесь в залу заседаний и, занимаясь там делами, помышляйте о трудностях управления, не забывайте и того, что всякое уклонение от истинного пути может быть началом возмущения народа и погибели власти». И, видно, государю Невдомек, творится что за стенами его дворца. Таких стихов, вот как эти, что написал Ли Синь, он вовсе, видно, не читает.

Вздохнув, Сюй Гуанци читать дальше не стал, стихи остались в стороне. Да, за последние годы в жизни страны движения к лучшему не наблюдалось вовсе. В болото со стоячею водою Срединная равнина превратилась. А ведь известно: когда дела плохи внутри страны, то следом жди нашествия извне. И так уже случилось — на северо-востоке Нурхаци с ордами своими начал войну, и нету сил у нас пока сдержать его. Предков его, людей державы Цзинь, пример, верно, покоя не дает ему. Того гляди, лавина варваров Пекин затопит, а Юэ Фэя нового что-то пока не видно.

Когда в опасности страна — не до занятий. И начатый было трактат о земледелии никак не двигался. Сюй как обычно поутру брался писать его, но мысли с кисти не ложились на бумагу.

И тут пришло решение: уехать нужно хоть на время. Из этих стен, от полок с книгами, от этих протокольных рож и нудных разговоров. Куда? — Ясно, в Ханчжоу. Там верный друг, единоверец. С ним можно откровенно говорить. Потом еще там захоронен Юэ Фэй. Могилу надо посетить его и его духу поклониться.

У ворот величественного, однако довольно-таки старого дома Сюй вылез из паланкина. Послав слугу справиться, есть ли кто из хозяев, и доложить о своем прибытии, Сюй огляделся. Было довольно оживленно. По обеим сторонам улицы сновали люди. Многие из них, бросилось в глаза, несли в руках пиба, другие на ходу жевали чунцзы.

«А, — усмехнулся Сюй, — ведь сегодня же пятое число пятой луны. Двойной праздник: празднуется память верного своему долгу Цюй Юаня и отмечают свой день тещи». Отмечая память Цюя, люди объедаются чунцзы, на разукрашенных «драконовых лодках» катаются по озеру Сиху и каналам. А тещи собирают дань от своих зятьев. Каждый зять в этот день должен подарить теще шесть или восемь цзинь пиба, сорок штук чунцзы, сорок утиных яиц и две желтые рыбы. И попробуй какой зять забыть о своем долге! Теща не отстанет и будет настойчиво требовать полагающегося ей подношения. Недаром, говорят, иные зятья справляются у даосов, торгующих разными снадобьями, пет ли у них средств, изгоняющих тещ.

А вот и сам хозяин, достопочтенный Ли Цзицзао, спешит навстречу. Радостно обнимает, ведет в дом. У косяка двери прибито подобие меча из листьев аира и прикреплен пучок «травы долгой жизни». Чуть задержавшись, Сюй дотронулся рукой до листьев и травы. Вид этого меча, как верят люди, приводит в ужас не только насекомых, гадов, но даже демонов. «От дьявола спасает крестное знаменье, — словно оправдываясь, Ли обронил. — Но, — пожал плечами, — заведено давным-давно у нас каждый год, в 5-й день 5-й луны, на двери вешать эти листья и траву».

Остатки дня до самой ночи Сюй провел в беседах с другом, смакуя доброе вино из Шаосина.

Хозяин спал еще. Будить его не став, велев сказать ему, когда проснется, что будет после полудня, Сюй отправился на озеро Сиху.

Во всем Срединном государстве вряд ли сыскать прекрасней город, чем Ханчжоу. Кто станет оспаривать такое мнение. Но без Сиху Ханчжоу нет. Так говорил себе не раз Сюй Гуанци. Сиху словно кусок нефрита, а остальное все — его оправа.

Сейчас, правда, вода желта от ила. Дожди шли долго. Взмучена вода. И сколько не гляди, в ней живности не видно. А есть она: змеи, рыба, черепахи. Что это так, Сюй знал не по рассказам. С месяц назад, восьмого дня луны четвертой, благочестивые последователи ученья Фо на бергу Сиху свершали «обряд освобождения жизни». Заранее пойманных самими или купленных змей, лягушек, птиц приносят сюда и выпускают на волю. Верят, что это доброе дело будет поставлено им в заслугу при очередном перерождении и сделает существование их сносным в нынешнем обличье. И если б это только помогало, тогда б, наверное, все стали истыми последователями учения Фо.

Конечно, живность есть в Сиху. Но вот живет ли там Золотая Корова? Ли Таоюань книжку составил из рассказов древних жителей Ханчжоу. Те говорят о Золотой Корове. Она изменчива в своем обличье. Вид может менять от любого животного до человека. А появляется всегда возле ворот «Текучего золота». Встречался ль кто с ней в наши дни, трудно сказать наверняка. Иной, лившись пьян, болтает, что видел ее и даже чуть ли не держал ее за хвост.

Большая, тяжелая лодка бороздила мутно-желтую воду. Сюй жадно, словно попал сюда впервые, вглядывался в открывавшиеся взору виды. Вот замер на поверхности воды островок «Три башенки в лунном отражении». А знаменит он храмом Кун-цзы. Завидя очертания его, Сюй непроизвольно потрогал ткань одеяния своего. Сюда, в храм Кун-цзы, высшие сановники провинции приезжают для преклонения весной и осенью, в дни перемены зимнего парадного платья на летнее и наоборот. «Лето сейчас, — отметил Сюй, — менять одежду время не пришло еще. А так мне нечего, пожалуй, делать там. Нужно спешить вон к тому острову, где высится храм «Чжунлемяо» в честь Юэ Фэя «Верного» и где его могила тоже».

— Позор и слава ходят рядом. Верней, стоят, — поправился Сюй Гуанци, направившись к могиле Юэ Фэя. К ней на пути стояли изваяния тех, кто был повинен в гибели героя. Тут все они — первый сановник Цин Гуй с женой своей Ванши. Это она подбила мужа, чтоб он оклеветал Юэ Фэя и тем обрек его на смерть безвинно. А в стороне от этой пары — полководец Чжапчжун, который бросил Юэ Фэя, когда тот в помощи нуждался, и двоедушный Мо Цзисюань.

Цин Гуй повержен на колени, со связанными сзади руками. Спину согнув, не в силах разогнуться, а рядом с ним жена разнагишенная, как он, по пояс. «Терпи-терпи, злодей», — приговаривал пожилой чиновник невысокого ранга, бросая комки грязи в Цин Гуя. «Гляди-ка, как я с твоей женою забавляюсь, — злорадно щерил рот молодой парень, хватая Ванши за чугунные груди. Не нравится? А вот тебе еще», — и смачно, как верблюд, плевал в Цин Гуя. Тот все безропотно сносил: грязи комки, удары палки, брань, бесчестие жены.

Губы поджав, Сюй Гуанци прошествовал милю. Ему, обладателю высшей ученой степени, члену Ханьлиньюань, христианину, не пристало столь низменным образом, как делают эти, выражать презрение к предателям. Чтить память героя, защитника страны, разве не значит проклинать повинных в его гибели?

Содержание надписей на каменных плитах перед могилой Юэ Фэя было известно Сюю хорошо. Однако не удержался он, чтоб, шапку сняв, с благоговением глубоким их вновь не перечесть. В безмолвии потом стоял он, голову склонив, у могилы, над которой полушарием высилось надгробие. «Увы, — сокрушался Сюй, идя обратно, — не воин я, как Юэ Фэй. И если не мечом, так кистью стану я сражаться!»

Обоих корейских военачальников поместили вместе. Им отвели обычный дом, сложенный из бревен и обмазанный землей. Внутри было сумрачно: небольшие оконца, заклеенные промасленной бумагой, пропускали мало света. «Вроде загона для скота», — не удержался Ким, оглядевшись вокруг. Кан промолчал. Конечно, по его рангу, приличествовало бы более достойное помещение. Но в нынешнем положении особенно привередничать не приходится. Жив остался, и это главное.

Ким прошелся взад-вперед. Ступал он тяжело, словно желая удостовериться, сколь крепок глинобитный пол. Кан сел, полузакрыв глаза, он наблюдал за Кимом, размышляя: «Всегда готов помочь мне оступиться. Не может мне простить никак, что я был, а не он, назначен товансу».

— А дальше что? — кривя зло губы, спросил Ким. — Что дальше с нами будет?

— Мы побеждены и в том признались. И кто взял верх, тот и решает, что делать с тем, кто у его ног лежит.

Последние слова напомнили Киму унизительную сцену челобитья. И, не зная, куда деться от захлестнувшей его ярости, он быстро заходил из угла в угол.

— Позор мы свой должны смыть непременно, — остановившись перед Каном, воскликнул Ким. — Мы дикарю поклоны били. Что может быть позорнее, чем это унижение?

— Сейчас, — негромко отозвался Кан, — не время думать нам, как Ногаджоку отомстить. Все сделать нужно Для того, чтобы домой вернуться и отвести угрозу от нашей страны. Он, Ногаджок, ведь вправе отомстить нам Всем, раз мы пришли воевать. С ним лучше в дружбе быть и понапрасну не дразнить.

Молчал Ким, недобро прищурив глаза, возле скул под морщинистой кожей затвердели желваки. Чувствовал Кан, что его помощник не согласен с ним, но словами этого не выражает. Для них обоих словно не хватало воздуха в этом просторном строении. Днем они избегали оставаться вместе, и сводила их под одним кровом только ночь.

В сумерки неяркий огонь светильника разжижал густоту мрака, но был бессилен разогнать плотную пелену отчуждения, разделявшую двух земляков, оказавшихся на чужбине, в плену.

Однажды поутру за Каном пришли и повели его к Нурхаци. Какое дело — не сказали, и, пребывая в неведении, Кан в волнение пришел. Узнать хотелось поскорей и в то же время не хотелось, а вдруг это конец? Стал вспоминать, что ночью лаяли собаки. И оттого не раз он просыпался. А сколько времени было, когда услышал лай? Сказать с определенностью не мог. Если не наступила полночь, то, значит, непременно умрет сановник. Но кто? Ведь двое в доме нас… Но нет, наверное, уж ночь была на исходе, и дело шло к утру. Как лай услышал и проснулся, так больше уж, считай, не спал, а так, больше дремал. «А это ведь не так уж плохо, — приободрился Кан, — хоть возвращение и нелегкое случиться может, но все же возвращение».

— Позвал тебя я вот зачем, — окинув внимательным взглядом Кана с ног до головы, сказал Нурхаци. Наверное, уже пора известить правителя твоей страны, что ты и твои люди живы-здоровы. Живете у меня. А то твой государь и домочадцы тоже толком не знают, — ухмыльнулся, это говоря, — где вы и что. И потому, — тут вновь лицом посуровел, — двоих-троих своих людей, кто звания, понятно, небольшого, можешь отправить к себе на родину, чтоб рассказали…

— Ну что, готовы?

— Да, господин, — дружно ответили трое слуг. Двое из них его, Кана, а третий Кима. Как старший, Кан двоих отправил от себя, а одного сказал, чтоб Ким послал. Кан вовсе не хотел давать помощнику лишний повод говорить потом, что с ним, Кимом, он не считался.

— Постойте-ка, — остановил Кан слуг, которые уже было поехали. — Мне надобно еще кое-что сказать.

Спешившись, все трое подошли к товансу. «Ты пока постои», — коротко бросил Кан человеку Кима и, отведя в сторону своих слуг, что-то шепотом им проговорил.

— Давай-ка мы проверим, — подойдя к слуге Кима, объявили посланцы Кана, — что взял с собой в дорогу.

— Письмо вот, видно, господин, — старший по возрасту из слуг подал Кану вчетверо сложенный прямоугольник бумаги. — В сапог засунул.

Где-то внутри захолодело и стало тяжко на душе. Страх переполнил все нутро и потом липким выступил на лбу. «А если бы бумага эта попала к Ногаджоку? Прежде чем отпустить наших людей, он наверняка проверил бы, что при себе они несут. И на тебе — подробнейший отчет о том, какое войско Ногаджока, вооружено как и снаряжение какое… По мнению Кима, это доклад на имя вана, и, сделав так, он выполнил свой долг. Но для Ногаджока — это донос лазутчика из вражеского стана. Свидетельство того, что мы — и Ким, и я — покорность изъявили, лицемеря. В душе же зло замыслили.

Что делать? Письмо порвать, обрывки сжечь? И будто не было его в помине. И так спасти себя и Кима… А стоит ли того он? Он думал разве обо мне, когда вынюхивал, разузнавал, писал это письмо? Тайком все делал от меня. Хотел в усердии своем уверить вана: вот я каков, хотя в плену, но не смирился и про врага все вызнаю, не то, что этот Кан.

Нет, тут даже дело не во мне. Кто знает, доведется ли опять увидеть Сеул? Откуда знать, что Ногаджоку в голову завтра взбредет? Ясно одно — усугублять вражду не надо с ним. Так наказал мне государь. Не думаю, что Ногаджок поверил нам, что искренни мы были, когда в покорности своей клялись. Ведь знает он: не разгроми его маньчжуры войско Минов, его бы самого, попался если бы живым, заставили лизать бы сапоги китайского начальства, прежде чем голову ему снести и водрузить ее на шест. Нет, сейчас для нас всего важнее доверие Ногаджока. Своею кровью его укрепит Ким».

Кан норовил идти быстрее, чтобы скорее избавиться от неизвестности, сомнений тяжких. Но эта тяжесть в ноги отдавала, задерживала шаг.

— Мне нужно срочно видеть государя, — с трудом он выдавил, — у него словно перехватило горло. — По делу крайне важному.

— Сейчас доложу, — отозвался старший из охранников, стоявших у входа в покои Нурхаци.

— Ну говори, зачем пришел, — сказал Нурхаци и в сторону отложил бумагу, которую читал он до того. Под настороженным, угрюмым взглядом Кан тяжело задышал, лихорадочно думая, с чего лучше начать. Те слова, которые он было загодя приготовил, вылетели из головы при звуках резкого, требовательного голоса. «Вот», — только и нашелся, что сказать, Кан, протянув бумагу^{27}.

Движением быстрым пальцев Нурхаци осторожно подхватил письмо и, положа его перед собою на низкий столик, разгладил лист рукою, прихлопнув сверху, коротко сказал; «Ступай пока».

Кан попятился спиной к выходу. И уже выйдя из помещения, все чувствовал на себе испытующе-настороженный взгляд Нурхаци. Таким же он показался Кану, когда день спустя он уселся напротив Нурхаци, явившись по его вызову.

— Ну, как с ним быть? — скрестил руки перед собой Нурхаци.

— С кем? — словно не понимая, о ком идет речь, осторожно спросил Кан.

— Ас этим, чье письмо принес ты днями?

— Пока он жив, будет зло накликивать на Вас. А потому, сдается мне, нет выхода иного, как убить его.

— Добро, — слегка вздохнув, Нурхаци протянул^{28}.

Раскрыв глаза, проснувшись утром, Кан снова их закрыл. Он дома побывал во сне и чувствовал себя там так приятно. А пробудившись и взглянув лишь мельком на вымазанную глиной стену, почувствовал, как будто камень лег на грудь. В плену по-прежнему он у дикарей. Одно лишь утешение, что жив. Но жизнь такая тоже в тягость. Но сколь ни тяжело житье в плену, хотя обид от Ногаджока не видел он, в стрельбе из лука на нем пока никто не упражнялся, а оборвать существование свое рука никак не поднималась. «Я, — так уверял себя, — нужен домочадцам, которые не пожалеют ничего, узнав, что я в плену, чтоб выкупить меня. «Зачем мне убивать тебя? — как-то сказал мне Ногаджок. — Тебя послал твой государь, и с ним я посчитался, войска лишив его. Из воинов тех, которых он отрядил на помощь Минам, обратно многие уж не вернутся. Мертвы они. Что с них возьмешь? Польза лишь здешнему зверью да воронью. Плотью их кормятся. Сыты, без лишних хлопот. Да если бы даже живы остались, попав к нам в плен, какая мне от них пожива? Корми да сторожи. А ты — иное дело. Военачальник и богат. Так вот и поделись со мной имуществом своим, которое осталось дома, тогда и отпущу тебя обратно. А сколько и чего с тебя возьму за выкуп, I скажу я позже. Когда обдумаю все на досуге».

После того, как так сказал Нурхаци, зарубку не одну ещё на палке сделал Кан, считая дни, что он провел в плену.

Встав с лежанки, Кан взял эту палку и нанес надрез. А сколько будет их еще? «Боюсь, не хватит палки, — Кан вздохнул, — новую придется брать».

От шума распахнувшейся двери у Кана внутри словно что-то опустилось. Так бывало в предчувствии важной вести или значительного события. Кан выжидательно уставился на вошедшего медзигу. Так просто тот в такую рань бы не пришел. Медзига, крякнув, самым обыденным голосом объявил: «Государь завтра отправляет ваших людей с письмом к вану. Если будешь писать ему или своим, то заготовь письмо».

И тут он вспомнил журавля, что у него когда-то во дворе томился. Стоял понуро он в углу двора, подбирая перебитое крыло. И вдруг заслышал крик он журавлиной стаи, что пролетала в выси, прыгать стал, взлететь не в силах. И чтоб услышали его, пытался крик подать, но тут людей завидел. И крик застрял где-то внутри, и хрип вместо него негромко прозвучал. А стая мимо пронеслась, собрата своего не видя и не слыша.

Потоком слов готов был разразиться Кан, когда увидел в путь собравшихся людей. Для трех чиновников-маньчжур и толмача дорога впереди — в страну чужую и враждебную. Не просто в гости едут. И потому они насуплены, глядят настороженно на Чан Ынгёна. Он подчиненным был у Кана, а сейчас вот едет на побывку, едет домой, не спрашивая Кана позволения. Чану сказал немного ювансу: «Это для государя, а это моим домашним». Письма отдал дрожащими руками. Они сказали за него частично, как он взволнован, опечален, что не настал еще тот час, когда бы мог домой вернуться. Слова, которые сказать хотелось, застряли в горле. И тут он вспомнил журавля…

Докладчик, прочитав послание, умолк. Ван тяжело сопел, глядя куда-то вбок. «Что-то темнее вроде стало, — пробормотал себе под нос, мельком взглянув вокруг, и, расценив молчание докладчика как знак согласия, что было мочи завопил: Зажечь светильники! Все, какие есть тут!» Блики огня на стенах заиграли, запахло едко гарью. Ван, молча и кося глазами, морщил лоб, решить что-то пытаясь. Слова послания Нурхаци никак с ума не шли и будто там звучали неотступно.

— У меня есть семь причин ненавидеть дом Мин. И невозможно оставить его в покое. Мы не враги теперь, хоть в прошлом вы нам причинили вред. Его предать забвению пора. Однако вы должны прервать все отношения с Китаем. Слыхал я, что правитель минский хочет, чтоб сыновья его были главными в моем Маньчжу и в твоей стране Чосон^{29}.

Вдобавок Кан меня утешил. Маньчжуры, написал он, молодежь свою к войне готовят и вскоре, как сдается мне, всем Ляодуном овладеют^{30}.

— А кто он будет, этот Ногаджок? — мысль в голову пришла вдруг вану. И он почувствовал, что вот оно, решение. Так заключенному в темнице в конце веревки, замаячившей вверху, уже свобода видится воочию. — А вправду, кто он такой, чтоб мне писать? Себя он именует государем Маньчжу, но разве признан таковым он Отцом страны Чосон? Только последнему дано от Неба право утверждать в достоинстве владетеля Toil или иной страны. А коли государем Высокой страны Ногаджок не был признан как правитель Маньчжу, то таковым и для меня он не является. И потому не подобает мне никак писать ему ответ.

Кванхэ-гун захлопал радостно в ладоши, как мальчишка, но вид принял чинный, едва по вызову явился тосынджи.

— Вот это письмо, что прислано цзяньчжоуским родоначальником Ногаджоком, немедленно отправить в Пхенандо, и пусть ответ напишет тамошний начальник. А Ногаджоку отвезет его опять же тот, с кем было отправлено это послание.

— У-у-у! — вопил, что было мочи, проводник, оповещая еще невидное в ночи селение, что едут посланцы вана и смена лошадей нужна им. «У-у-у!» — и лаем изошли собаки, подняв с постели спящих. Заскрипели и захлопали двери приземистых домов, замелькали огни факелов.

Позевывая, встречать прибывших вышел староста. «Нам нужно лошадей», — крикнул, сидя в седле, каджа. «Будут сейчас», — покорно, с кротким видом отозвался староста. И, не сдержавши любопытства, спросил: «А далеко ли едут господа?» — «В Пхеньян». — «Ужель опять вторжение какое? — и староста тревожный бросил взгляд. — Вон сколько уж ушло у нас народу туда, — махнул рукой на запад, — сражаться с дикарями. Обратно что-то возвращаться не спешат». — «Ладно, меньше болтай», — одернул старосту каджа.

Остановки на ямских подворьях, беседы там, пока меняли лошадей, пожалуй, только и оживляли однообразие дороги. Повсюду камень был, считай, один. Глухо звенел он под копытами коней, вставал безмолвно по бокам, маячил немо впереди. В обличье даже человечьем. Нестройным рядом выстроились изваяния на удалении друг от друга, показывая расстояние, что пройдено и что еще кому осталось. Вроде привычные для глаз фигуры изваяний, которые обозначали дорогу от столицы на север к пределам владений Минов, теперь воспринимались по-иному, не просто как отметки расстояния. Они напоминали о тысячах людей, ушедших к минам на подмогу и так оставшихся в дремучих дебрях, где обитают дикари. А эти одинокие и редкие фигуры как будто те, которые спастись сумели. И вот теперь они, окаменев от страха, который пережить им довелось, напоминают тем, кто мчится мимо, об участи товарищей своих.

Чем дальше к северу, тем чаще стали попадаться лесные заросли по склонам гор. Кустарник, видно издали, густой, стоит сплошной стеной. За ним укрывшись, можно долго не пускать врага, который попробует войти в долину. Сейчас спокойно здесь, река лишь возмущенно шумит порой, протискиваясь меж каменных глыб. Выбравшись же на простор, бежит, весело журча. Она свободно вбегает в большие, без створ ворота, проделанные в сложенной из дикого камня стене, что перекрывает с обеих сторон долину.

Ворота остались позади, и кони, встряхивая головами от натуги, стали подниматься вверх. От подступавшего с обеих сторон густолесья воздух затяжелел, словно упали, ранние сумерки, и, чтобы прогнать их, лошади сердито всхрапывали, роняя хлопья пены. И шаг еще прибавили, как ни было тяжело, когда на самой вершине перевала строение завиднелось. То не жилой был дом — кумирня. Чуть от нее поодаль — разлапистая сосна. Она росла, казалось, не из земли, а из груды камней, что корни ее надежно придавили. Обойдя кучу булыжника, которую кто, поименно неизвестно, сложил давным-давно, чтоб ублажить злых духов гор и долин, каджа и спутники его привал устроили возле кумирни. И прежде чем отправиться опять в дорогу, положили к сосне тряпицы, рис. Так помолились о благополучном завершении путешествия. И, уходя, для верности плевали в сторону каменной кучи.

От перевала этого дорога пошла легче, и через несколько переходов показались стены Пхеньяна. Красивые места, таких вряд ли где еще сыскать в Хэдоне. Река Тэдонган — как пояс яшмовый, небрежно брошенный на землю. По-летнему роскошный лес манит под сень свою. А рядом башня Пубёпну и беседка Ренгванд-жён. Кто не мечтал полюбоваться ими? Кадже и спутникам его не до красот сейчас. Они спешат в амун. Вот уже ворота крепостные миновали, узкими кривыми улицами подъехали к высокому его строению с красной черепичной крышей. Оно как будто крепость в крепости. Окружено стеною и выше, чем прочие жилища. Всем видом говорит своим, что в нем живущий не чета саном черни. ….

— Неужто в ссылку мой настал черед? — подумал горестно кванчхальса Пак Хва, когда ему доложили: «Приехал из столицы каджа с бумагой от государя». Крикнув подать парадную одежду (из-за жары правитель Пхэнандо ходил в исподнем), лихорадочно перебирал в уме, кто мог донос отправить на него.

Подали черные кожаные сапоги, синий халат из шелка, парчовый пояс с золотыми застежками. Пак молча сопел, когда его облачали, из головы никак не шел вопрос: «Неужто в ссылку и по чьему навету?» Когда тесьму на платье сильно затянули, кванчхальса закряхтел и рыкнул на прислугу. «Сейчас ещё мы можем и кричать, гнев изливая, — сказал себе уже спокойно, — а если вот веревками станут вязать тебя, какой тогда подашь ты голос?» Едва ступил, почувствовал: сапог на правой ноге жмет. «Да ладно, как-нибудь», — махнул рукой, изобразив лицом большую радость, пошел гостям навстречу.

Бумагу взяв, что дал каджа, к глазам поднес и нараспев читать принялся. Чиновники, которые набились в комнату, узнав о приезде посланцев из столицы, со всех сторон уж обступили Пака. Вытягивая шеи, заглядывали в бумагу и тоже нараспев вторили своему начальнику. А только кончил он читать, как стая разлетелась и притихла, глядя на квапчхальсу молча и своим видом говоря: «Да, дельце непростое — Ногаджоку написать ответ».

Ответа от чоухяньского владетеля заждался Нурхаци. Ответ-то вроде должен быть, так говорил себе, ведь у него в заложниках и Кан, и множество других солхо. Судьба их вроде бы не безразлична быть должна для вана. Но что в ответ напишет он? Ужели в ум не взял владелец чоухяньскии, что дело плохо кончится совсем, коль будет заодно с Никанем?

Собрался спать уже Нурхаци, велел задуть светильники, когда какой-то вроде шум заслышал во дворе. На нахань присев, крикнул, чтобы пошли во двор узнать, в чем дело, и заодно зажгли опять огонь. Почувствовал нутром: к нему кто-то явился.

— Посланцы из Чоухяни? — переспросил, вскочив и запахнув халат. — Ага, ведите их тогда на гостевую половину.

Прибывшие долго, как казалось Нурхаци, кланялись. Потом старший завозился, доставая письмо. Нурхаци так и подмывало крикнуть: «Чего копаешься? Давай скорее!» Но сдержался: обнаружить нетерпение, с которым ждал ответа он от вана, было нельзя. «В глазах других я тем себе снижаю цену».

— Чосонского государства пхёнандоский кванчхальса, — огласил толмач-маньчжур, уткнувшись носом в текст. — Челом бьет (добавил это от себя уж сам, хотя такого Пак Хва не писал) и шлет письмо… Тут толмач запнулся — было написано «Цзяньчжоускому мафа»^{31}. «Потом скажу «государю», — нашелся быстро переводчик и повторил: «…шлет письмо владельцу Маньчжу». Хотел уж было дальше продолжать, но Нурхаци вдруг поднял руку: «Постой, а что за человек прислал ответ Нам? Разве мы ему писали?» — набычившись, смотрел он на корейского посла. Тот, в плечи голову втянув, забормотал: «Да вот, государь наш занемог чего-то… Чтоб промедленья не было с ответом. Он его составить поручил. При этом государь изустно передал, как надобно ответить».

Нурхаци осклабился недобро: «Не оттого ли занемог, что войско у меня свое оставил?» Подумал так, но не сказал. «Дальше читай», — кивнул он толмачу.

— Оба наши государства, — не спеша, обдумывая каждое слово, изрекал тот, — соседят. В течение двухсот с лишним лет у нас обоих с Минами не бывало никакой вражды.

Не удержался тут Нурхаци, хмыкнул, словно сказав: «Как бы не так».

— Ныне из-за вражды Вашего государства с Минской державой война приключилась. Люди бедствуют. И не только в соседних государствах, а повсюду берутся за оружие. Это не есть доброе деяние Вашего государства.

Произнеся последние слова, толмач на Нурхаци взглянул настороженно, но тот сидел невозмутимо.

— Минское государство и наша страна подобны отцу и сыну. Сын разве осмелится идти против отца? Мы не можем принять Ваше требование и воздержаться от помощи ему. Ведь великий долг как раз и заключается в том, что младший выполняет волю старшего, и отказываться от этого негоже. А о том, что было, раз уж в прошлом, теперь уж снова говорить не стоит.

— Ладно, передохни чуток, — разрешил Нурхаци, по голосу толмача поняв, что тот устал. Толмач облегченно вздохнул. Переведя дух, вытер взмокший лоб рукавом.

— Если печешься о приумножении потомства, — напряженно и уже сумрачно слушал Нурхаци, — о получении помощи Неба, то отныне будь способен быть в согласии с великой справедливостью, приобщиться к добру. Этого же сильно желают Мины, и потому ласки их ждать себя не заставят. II разве не похвально это, если наше и ваше государства станут держаться своих границ, восстановят прежнюю дружбу?^{32}

Толмач умолк, и только было слышно дыхание людей. От гари светильников, от испарений взмокших тел воздух стал спертым и дышать было тяжело, на руках и шеях повздувались жилы. Так бывает перед грозой. И взглянув на потемневшее, с редко обострившимися скулами лицо Нурхаци, все, кто был тут, опускали глаза вниз, сжимались затаенно, нутром ждали: «Ну вот, сейчас его прорвет…»

Нурхаци встал во весь свой могучий рост и, ни на кого не глядя, пошел к выходу. Походя, не обращаясь ни к кому, обронил: «Прохладиться надо. Дышать тут нечем».

Бумага была плотная на ощупь и словно заключала в себе какую-то неведомую силу, сворачивающую лист в свиток тугой. Придерживая его верх ладонью, Нурхаци по мере прочтения раскручивал нижнюю часть. Кончив читать, убрал руки, и свиток свернулся в трубку, пряча написанное. Нурхаци провел пятерней по лицу, будто утерся. «Выходит так, что ван меня боится, а Минам помогать ему велел сыновний долг. Что же касается того, как мне себя вести, сидеть в своих пределах или нет, то соседские советы мне тут не нужны. О том чоухяиьское начальство само узнает, когда в селениях хурха, которые живут у Восточного моря, люди объявятся мои. Пускай тогда подумает и ван: а стоит ли ему и впредь никаням помогать иль лучше другом быть мне? Войско послав в земли у Восточного моря, я страху нагоню на чоухяньского владельца и следом же пойду походом на никаней. Они пока пусть думают, что вовсе не до них мне. Кого же поставить во главе того отряда, который отправится в земли Хурха? — Нурхаци мысленно перебирал имена и лица. — Ага, пожалуй, поручим это Мухаляню. Пускай себя покажет».

— А, чуть не забыл, — обратился к письмоводителю, в углу сидевшему смиренно, — чоухяньским послам так передать: ответ наш не готов еще, пусть подождут, пока письмо ответное напишем. Отправим сразу.

Державшийся величественно в казенном присутствии, среди своих сочленов, у себя дома при встречах с отцом Франческо Сюй Гуанци, напротив, вел себя как младший в общении со старшим. Был предупредителен и даже доверителен. Для него этот длинноносый иезуит был не просто «заморским чертом», как для черни, да и под стать ей просвещенным сановным, но кладезем доселе неведомых и полезных для дела знаний. И чтоб к ним приобщиться, мало одной быть веры, но нужно было откровенным быть. Понятно, в меру.

— Сдается мне, — пройдясь по холеному, с ухоженными усами лицу Сюя цепкими глазами, — что у Вас какие-то заботы прибавились? — участливо справился иезуит Франческо Самбиази.

— Вернее будет сказать, добавил нам их всем, кому судьбы страны небезразличны, этот предводитель дацзы, разбойник Нурхаци.

— Да, это имя часто можно слышать. О нем болтает люд немало разного. И говорят, что этот Нурхаци начал войну, чтоб отомстить за гибель деда иль отца.

— Можно подумать, что этот дикарь, — Сюй пренебрежительно фыркнул, — знаком с заветами великого учителя, Кун-цзы: «Не должно сыну жить под одним небом с убийцей кого-либо из родителей». Когда так Кун-цзы говорил, имел в виду он лишь сыновей Срединного государства. Но никак не дикарей, подобных этому Нурхаци.

Собеседник Сюя вежливо улыбнулся краешками тонких губ и, поднеся ко рту чашку с чаем, обронил: «Душа у варваров есть тоже. Она вольна над их поступками».

— Допустим, что есть у дикарей в телесной оболочке подобное душе, — нехотя согласился Сюй. — Однако низменна она, груба.

— О том, что с ним война идет, давно известно всем, — заметил Самбиази, — Но это ведь касается военачальников, а не почтенных членов Палаты ученых.

— Полководцы наши пока бессилие свое являют. Я подал доклад на высочайшее имя. Просил послать меня к чаосяньскому вану добиться от него, чтоб он всерьез помог нам управиться с ордами Нурхаци. В ответ на мой доклад я удостоился предписания выехать в Тунчжоу и там готовить новобранцев^{33}… И потому занятия наши, — в голосе Сюя прозвучало сожаление, — придется нам на время отложить. Но мой дом на время всего отсутствия будет по-прежнему Вашим домом. Притом останутся в столице наши общие друзья. Они вниманием не оставят вас.

— Премного благодарен. Но, видно, дела складываются серьезно, раз мужей ученых, подобных Вам, посылают обучать солдат. А что ото за народец, которого вождем Нурхаци?

— Их земля грязна, — лицо Сюя исказилось брезгливой гримасои, — сами они пахнут скотом, их сердца зверски, их обычаи злы. Правда, самому мне видеть их не доводилось, но так говорят, кто бывал у них или встречался с ними. Словом, это— зверье в облике человечьем.

Смысл слов, произнесенных Сюем, и тон, которым были сказаны они, оттеняли и придавали им чуть ли не зрительную наглядность. Обстановка комнаты и внешность говорившего — шелковые одежды, тонкое выразительное лицо, длинные хрупкие пальцы, видневшиеся из широких рукавов, — все это выдавало высокое положение, принадлежность к избранному кругу тех, чей род занятий лежит в области духовной. За то говорили и обилие книг, и несколько картин, висевших на стенах, различные поделки из нефрита, слоновой кости.

Взгляд иезуита задержался на стоявшей в углу на подставке парной скульптуре. Изваяние это Самбиази видел здесь не в первый раз. Но сейчас, слушая рассуждения Сюя о дикости дацзы, не без ехидства подумал про себя: «Утехи, которым предавались эллины и которые, как видно, известны и знатным лицам Китая, навряд ли ведомы этим дацзы. Они ведь примитивны… Вернее, ближе к природе. И, видно, в этом сила их».

— А чем они берут? Числом или умением? — в упор спросил Самбиази.

Сюй пожал плечами: «Судить определенно не берусь. Одно мне ясно: с оружием тем, какое есть у нас сейчас, мы одолеть не можем их. Они, как говорят, вопя истошно, сплошной лавиной мчатся. От воя этого, и вида всей толпы звероподобных одолевает дрожь, мечи и копья наши становятся бессильны натиск бешеный сдержать и вспять их обратить. Вот если бы нам те западные орудия, которые, подобно огнедышащим драконам, изрыгают огонь и далеко бьют, тогда другое дело… Нурхаци теперь почуял свою силу и крайне обнаглел. И дикари его от крови, что они пролили, укрепились в сознании превосходства своего. И нужно что-то необычное такое, чтобы могло рассеять их, вроде того, как ураган сметает хижины, валит деревья. А это могут западные пушки».

Говоря, Сюй разгорячился. Кровь пятнами проступила на матовом лице, глаза засветились недобрым блеском.

Слушая с сочувственным видом, Самбиази испытывал немалое удовлетворение. Чем сильнее будет наседать этот Нурхаци, тем больше при дворе станут сознавать потребность в европейских пушках. И тут уже от нас, воинов Иисуса, будет зависеть, появятся иль нет эти орудия у китайского войска. А если так, то будем мы в чести и приумножим успехи в деле обращения людей Срединного царства в истинную веру.

— Сын мой, — Самбиази ободряюще глядел в глаза Сюя, — ты немало постарался для дела христовой церкви. Она ценит такое рвение и поможет тебе в твоих замыслах. Пушки и люди, умеющие обращаться с ними, есть в Макао. Если тебе придет мысль обратиться туда, чтобы прислали их, я готов помочь. Я дам тебе письмо к святым отцам в Макао, и, мне думается, они не останутся безучастны.

— Да, да, — вскочил с места Сюй, — Ваше письмо мне непременно нужно. У меня нет слов, святой отец, чтобы выразить, как я благодарен за то участие, что Вы проявляете к судьбам Срединной.

Встречать Мухаляня Нурхаци выехал самолично. Поход, как знал уже, удачным оказался: народу больше пришло, чем уходило. И чтобы показать хурхасцам бывшим, что для него они не пленники, по, как и все, — маньчжуры, Нурхаци на щедроты не скупился. Велел быка забить, Двести циновок расстелить для пиршества. Старшин хурхаских, которые, покорность изъявив, с людьми пришли своими, Нурхаци ещё почтил особо. Чтобы хозяйство завели на новом месте, дал лошадей с быками и рабов, а также утварь и жилище^{34}.

Кося глазом на вана боязливо («А ну придет он в ярость, ведь есть же от чего»), докладчик с усилием, словно была то головешка, держал в руке ответное послание Нурхаци.

Кванхэ-гуна подмывало прогнать докладчика с его бумагами, которые, как правило, наводили тоску и уныние. Он, Кванхэ-гун, и знать не хотел о каком-то там дикаре Ногаджоке, который возомнил о себе, что он чуть ли ни ровня ему, вану, и докучает письмами. Но если б только дело было в них. Ввязался ван в распрю Ногаджока с Сыном Неба — и войско потерял свое, и сильней ещё озлобил Ногаджока. И потому не отмахнется от его письма, как от прошения какого-нибудь там своего янбана.

— Давай читай, — махнул рукой Кванхэ-гун, замирая изнутри от тяжкого предчувствия.

— А если вы мыслите, что Мины подарками пожалуют, то они вас здорово обманули. Все они лжецы и мошенники, и я ненавижу их. Бросьте об этом думать и становитесь плечом к плечу с нами.

Облизнув пересохшие губы, докладчик вопросительно поглядел на вана. Тот, понуро сникнув, вяло махнул рукой: «Давай дальше…»

— Вы должны принести клятву и в жертву Небу — белую лошадь, а черного быка — Земле. После этого я отошлю обратно ваших воевод и ратников. Пусть никогда больше между нами не используется оружие, но лишь кнут^{35}.

Кончив читать, докладчик молча стоял, ожидая распоряжения вана.

Хрустя пальцами, он напрягался, пытаясь прервать беспорядочное коловращение мыслей, не находя сил остановиться на чем то. Наконец, выдавил из себя: «Позвать ко мне Учителя»,

Они давно уже не виделись. И потому, как свободно висело на теле монашеское одеяние, Кванхэ-гуну сразу стало ясно, что Сынъи сильно сдал. Он с явным усилием передвигал ноги, было слышно, как тяжело он дышит. Забыв про свой сан, Кванхэ-гун подскочил к монаху и почтительно усадил его на место. Сам сел напротив.

Когда он ваном стал, Учитель Сынъи поддерживал его своими беседами, советами. «Мне ведомо, — Учитель говорил, — что многие косятся на тебя. И слышать доводилось охульные речи: мол, ваном стал не так, как было заведено в нашей стране. Хм, хм, — ехидствуя над кем-то, ухмылялся сёнса, — а если в прошлом покопаться, то ванами у нас вовсе не всегда по расписанию или завещанию становились. Сам человек, — убежденно внушал Учитель, — немного значит. Иное — его деяния. Что ваном стал ты в обход других, которым вроде бы пристало сидеть на троне государя, то ничего. А ты оставишь память о себе достойную, коль сможешь сделать такое, что сохранится при потомках дальних».

И подал мысль Учитель воздвигнуть дворец Ындэкон-джон. Глаза его тогда, когда он перед мысленным взором Кванхэ-гуна рисовал величие и красоту строения, горели ярко. Теперь они, как четок бусины, поблекли, стерлись, не выражают, вроде, ничего.

— Мне нужен твой совет, Учитель, — торопливо начал первым Кванхэ-гун. — Тебе, видно, известно, какая неурядица приключилась у нас с Ногаджоком. Он мне потом писал, чтоб были мы с ним заодно против Великой страны. Ему ответить приказал я, что быть того не может, чтоб мирно жил с соседями своими. А он не унимается. Опять того же домогается… Снова прислал письмо.

— Верно говорят, — разжал бескровные синеватые губы сёнса, — только тому, кто человеком стал, на пользу грамота идет.

— Все это так, — закивал головой Кванхэ-гун. — Только как вот быть мне? Писать ему опять иль нет?

— Зачем! — пожал плечами монах. — Коль не разумеет он того, что ему пишут…

— Но и оставлять его письма без внимания тоже нельзя, — в голосе Кванхэ-гуна сквозила тревога.

— А отпиши подробно государю Великой страны. Ведь он, считай, твой повелитель. Тем паче, что этот Ногэджок о нем тоже речь ведет в своем письме.

Почувствовал себя так облегченно Кванхэ-гун, словно гора свалилась с плеч. Умильно глядя на монаха, стал сбивчиво благодарить его. Держа под локоть, самолично до выхода довел.

— Ну вот! Мухалянь побывал в землях Восточного моря, вблизи владений чоухяньских. Удачен ведь поход-то оказался. Но дело прошлое, чего теперь таиться: опаску я питал, как бы не помешали окрестные солхо. А обошлось все. Ван чоухяньскнй, никаней прихвостень, чинить препятствий никаких не стал, — возбужденно, не скрывая радости, говорил Нурхаци на совете военачальников своих и приближенных. — А коли так, — уже лицом посуровев, — то самый раз ударить по никаням. На выручку им ван, сдается мне, спешить не станет. Пока их крепости Телин и Кайюань стоят, никак не можем Ехе завладеть мы. Оно, — корявым пальцем ткнул себе в кадык, — как рыбья кость стоит давно, а вытащить её никани не дают. Все время за руки хватают.

— Ехеские вожди в большом долгу у нас, — вставил старший бэйлэ Дайшань. — И время самое пришло сполна с ними расквитаться.

— Ну а сперва стереть с лица земли нужно Кайюань с Телином, — с усмешкою недоброй произнес Амин, — чтоб негде было ехесцам просить подмоги быстрой,

Три раза уже стояло солнце над головами воинов Нурхаци с той поры, как они пошли в поход на Кайюань. А. утро дня четвертого было похоже на сумерки: через густую пелену дождя солнце пробиться не сумело, и день был цветом сер, как старое, линялое тряпье. Река, что в силах не была вместить всю воду, которая с небес стекала, вышла из берегов и разлилась широко. Густое месиво вспухшей от избытка влаги земли задерживало бег коней и ход пеших. Казалось, небо вознамерилось если не оберечь Кайюань, то по меньшей мере оттянуть тот миг, когда на крепостные стены хлынет водна маньчжурских ратников.

Нурхаци держал совет с вельможами и бэйлэ.

— Что делать будем? Назад вернемся или продвигаться будем дальше? Дороги нет, считай, вся расползлась и стала грязью. А на реке, на месте переправы, вода поднялась выше берегов. Если задержаться на дельна два и обождать, когда вода сойдет, земля подсохнет, то опасаюсь, как бы никани-беженцы не разгласили, что мы идем на Кайюань.

И сообща решили так. Послать к Шэньяну сотню воинов, и пусть тамошнее никаньское начальство думает, что это мы ведем разведку, рассчитывая брать сейчас Шэньян. А между тем узнать, как кайюаньская дорога и можно ли там реку перейти. И этого-то, главное, дождаться.

— А в тех местах, где Кайюань, дождей как ни бывало. Дороги сухи, — вернувшись из разведки, доложили Нурхаци. И следом же кто ездил в направлении Шэньяна, возвратясь, рассказывал: «Мы в дальних от него селениях такой устроили переполох, что наверняка Шэньян уже готовится к защите».

Наутро рать Нурхаци приблизилась к Кайюани. Она, словно огромный серо-желтый камень, маячила перед глазами маньчжур. Что много их, отлично было видно со стен крепости. Казалось, они покрыли землю всю подвижными темными пятнами. «Но это не Фушуиь тебе, Нурхаци, а я не Ли Юнфап», — садясь в седло, насупился цзупбин Ма Линь, начальник Кайюани. Он и помощники его главным сочли любой ценой не подпустить маньчжуров к стенам близко и так не дать к ним лестницы свои приставить. И в городе самом осталось войск немного, а основные силы, за городские степы выйдя, расположились напротив четырех ворот.

Заслон, что у Восточных был ворот, других слабее оказался. Через них-то в город и вошли маньчжуры. Китайские войска, у остальных ворот стоявшие, увидя, что городом Нурхаци овладел, в смятение пришли. Из военачальников больших первым дал тягу Чжэн Чжифань, цюаньдаошитуйгуааь. Ма Линь же и помощники его погибли все^{36}.

Сам город Кайюань достался Нурхаци, считай, что целым. Три дня провел он в нем. Все надо было оглядеть хозяйским взглядом, чтобы решить, как поступить, — оставить эти стоны иль сравнять с землей. Потом еще шел пленных счет. Их за день переписать всех не успели. И надобно было решить, как с пленниками поступить. Немало оказалось и таких, которые сами сдались, желание изъявив служить маньчжурскому государю. Хотя и дикарем слывет он, а если должность даст, довольствие опять же, то можно и ему служить. Вон Ли Юнфан ведь процветает. Да только разве он один? А Фан Вэньчэн? Он звание имел сюцая. Прадед его начальником большим в столице был. Когда Нурхаци взял Фушунь, Фан перешел на сторону его. Способности сюцая, особливо острый язык, маньчжурский предводитель быстро оценил, и, говорят, теперь Фан Вэньчэн среди ближайших советников Нурхаци^{37}.

Кусочки тускло-белые… Невзрачные на вид. Руку, которая достала их пригоршню из мешка, пошитого из кожи, немного холодит. А у того, кто ладони ковшиком составил, глаз загорался алчно и кровь к лицу прилила. Сила немалая у серебра, как видно. Из-за него, считай, вот эти никаньские начальники не остановились перед тем, чтоб от государя своего отречься и униженно благодарить его, Нурхаци.

В углах рта подавив злорадную ухмылку, Нурхаци не удержался от назидания: «Наверное, и раньше доводилось слышать вам, что в нашем государстве людей достойных ценят, заботятся о них. Я рад — вы то увидели воочию». Бывшие кайюаньские цяньцзуны Ван Инин, Цзай Цэибинь, Цзинь Юйхэ, Бай Цицэ, сзади них стоявшие сотники^{38} подобострастно кланялись в ответ, скороговоркой благодарность изъявляя.

— Нам, — заговорил опять Нурхаци, — крайне приятно видеть стремление людей к Нам перейти на службу. И потому каждый из вас ещё получит кроме серебра шелк на одежду, прислужников-рабов, баранов, лошадей, верблюдов. Награду дать велели Мы и сотникам, и прочим остальным, которые, равно как вы, с покорностью пришли к Нам.

— Они только на вид спесивы и горды, эти служивые ннканьского царя, — вновь зазвучали в ушах слова премудрого не по годам Дахая. — А лишь завидят серебро — мягки становятся, как воск. И потому, о государь, для привлечения на сторону свою никаней ты на щедрости не скупись. Купить лучше врага, чем с ним в бою сражаться. Притом учти, ты дал награду одному сейчас, а выгоду потом еще получишь больше. Глядя на тех, кого ты одарил, и прочие почтут за благо прийти к тебе, нежели ждать, когда их рвение изволит царь заметить.

Улочки кривые петляли среди приземистых строений. «Да, тут не разгонишься, — бубнил себе под нос Нурхаци, покачиваясь в седле. — Это не в поле… Там вот простор, конь не переставляет ноги, едва отрывая их от земли, а летит, лишь касаясь ее».

Тут мысли на другое перешли. «Да, на Телии идем мы днями. Надо спешить. И так прошло уж много диен с тех пор, как взяли Кайюань. До холодов управиться бы с Ехе. Когда не станет никаней и в Телине, поможет быстро кто тогда Буянгу и Цзиньтайши?» Злорадная ухмылка появилась на губах Нурхаци, когда подумал так.

Спешившись у Южной башни, возвышавшейся над крепостной стеной Кайюаии, Нурхаци, соня и тяжело отдуваясь (шел уже шестой десяток), поднимался по ступеням. Стоя у открытого проема, не спеша, оглядывал знакомые окрестности. «Одно дело, — сказал себе, — смотришь, сидя в седле, совсем другое — с высоты такой. Извилины дороги на Телип и сопки, за зеленью которых где-то крепость там, видны отсюда лучше». Откуда лучше подойти, прикидывал Нурхаци, вдаль глядя, как вдруг перед глазами камнем с неба к земле метнулась птица и опять, как будто отскочив, взметнулась ввысь. И тут сон вспомнился, что привиделся намедни.

Гусь, белый журавль и стая птиц каких-то носились в небе вверх и вниз. Расставив сеть, поймал Нурхаци журавля. Тот прокричал: «Монгол Цзесай, что недруг твой, будет в твоих руках»^{39}. И с тем проснулся. Сон рассказал жене. Та рассудила так: «Хотя Цзесай и человек, летает он подобно птице. Но ты и на него найдешь силки». Нурхаци хмыкнул: «Ловить сейчас мне вовсе недосуг Цзесая, халхаского бэйлэ. Телин гораздо взять важнее», А все-таки к чему тот сон? Назавтра рассказал его князьям. «То доброе предзнаменование, — ответствовали те. — Так Небо выражает нам свое благоволение»^{40}.

— Ну если так, решил тогда Нурхаци, то нечего с Телином нам тянуть. А вот сейчас, когда готовится к походу его рать, он смотрит в сторону Телииа и думает: «А как там дело обернется? Ведь не всегда бывает так, как примета предвещает…»

Судьбу Телина «лестницы небесные» решили. По ним взобравшись на стены, маньчжуры сломали парапет и хлынули внутрь города.

Свинья почуяла: пришли за ней не гнать ее к корыту с отрубями, но убить. И предок давний тут проснулся в ней. Правда, клыков кабаньих не было сейчас. Но тело-то осталось. И ринулась свинья вперед, не ожидая, когда петля затянет рыло ей. Слетели с ног все слуги, которым поручил Цзиньтайши свинью поймать для предсказания судьбы.

Тяжелые предчувствия Цзиньтайши истомили. Не шел ночами сон, кусок в горло не лез. «Что будет с нами, с князьями Ехе?» — терзался он в догадках и пугался неизвестности. Казалось, нет надежнее опоры, чем Минская держава. А вышло то, что и она бессильна пред Нурхаци. «Что делать, делать что? Как устоять? А ведь причиною гордыня. Не жить медведям двум в одной берлоге. Так и у нас с Нурхаци получилось. Не покорились раньше, а теперь пошло… Уж пролито немало крови. Уйдя из жил, она теперь зовет другую кровь пролиться. Нет, — упрямо выпятил подбородок Цзиньтайши, — не поддадимся мы Нурхаци. К тому же ведь опять мы не одни. Войско никаньское снова стоит у нас. Хотя на них и трудно положиться. Чтоб знать верней, чего нам ждать— добра или худа, обряд исполним давний. И для того нужны шаман или шаманка. Но только чтобы подлинные были».

— Такой шаманки, как эта, не сыскать окрест, — пучил глаза от напряжения, убеждая, домоправитель Цзиньтайши Ахалчжи, — чрез дырку в доске проскочила и промежуток меж ножей прошла. Котел раскаленный на голове носила. Все испытания прошла, которыми проверяют, шаманка подлинная иль нет.

— Добро, добро, — уверовал Цзииьтайши.

Как перед боем воин, женщина одела шлем, одной рукою бубен подняла вроде щита перед собою, в другой, подобно паре стрел, зажала палочки из вяза. И в пляс пошла. Кружась и пританцовывая, она выкрикивала заклинания: «Чиигали ингалчн… Хогэ ягэ…» И не мольба, но требование было в том голосе низком, хрипловатом. Ей вторил бубен. То гулко ухал, то снова утихал. Тогда звук колокольчиков, которыми была обшита юбка, слышен становился. Она, приплясывая, то приближалась к высокому столбу, где духи обитали, то удалялась от него.

Как ни противилась свинья, а притащили ее к столбу и распластали вмиг. Шаманка деловито распорядилась потрохами, что-то высматривая в них. Осмотр закончив, умильно на Цзиньтайши глядя, сказала лишь одно: «Хозяину-то здравствовать да жить!» А долго пли нет, однако, умолчала.

Меж тем довольный Цзииьтайши рот жадно набивал плотью жертвенной свиньи, и домочадцы норовили от него но отставать. Мясо пришлось по вкусу людям. А птице вещей? Что она? Ведь для вороны мясо на шесте болталось.

Лицом, лоснящимся от Жира, повернулся Цзиньтайши к столбу и вмиг обмяг: нетронутым висело мясо. В ум не пришло ему, что воронье, объевшись мертвечины, валявшейся в полях, в лесах, тяжеловато стало на подъем. Беспомощно, весь разом сникнув, Цзиньтайши смотрел по сторонам. О, чудо! Откуда-то вдруг взялся ворон и, сев на столб, накинулся на мясо. То добрый знак был. И Цзиньтайши от радости в ладони начал бить: «Хоть Л зовемся мы Ехо, — так приговаривал, — но голыми руками пас не возьмешь. Не взять тебе, не взять, Нурхаци».

По-осеннему холодно мерцали редкие звезды. Они не светили, по лишь метили небосвод, чтоб отличить его хоть как-то от земной тверди. Ночная тьма покрыла все кругом сплошною пеленою. Она казалось плотной, но лишь для глаз людских. Не для ушей их. Пройди или проедь хотя б одни сейчас, его другой бы, что стоял в дозоре, услышал непременно. Тем более, когда б маньчжуров рать в который раз опять пошла на Ехе.

Под утро в ворота Западного города торопливо застучали. И этот стук прозвучал окрест, как удары тарана в обшитые железом створы ворот: «Идут маньчжуры!» Весть эта словно нал степной распространилась вмиг. Люди селений, что ближе были к городу, в нем кинулись искать спасения, те, кто жили дальше, бежали в горы.

С уханьем бубнов, ревом труб, врага заранее стараясь устрашить, ну а себя подбодрить, из города с дружиной вышли Буянгу с Бурхангой. Взбежав на холм и посмотрев вперед, Буянгу обмер и попятился назад. Он сам не свой, стремглав помчался в город. За ним, уздою разрывая рот коню, Бурхангу устремился. «Ворота закрывать скорей!» — за стенами укрывшись и голос обретя, Бурхангу завопил.

Тяжелые железные ворота надежно перекрыли вход в Восточной город. И, глядя со стены, как, налетев было на них, попятились маньчжуры, оставив груду тел, что было мочи крикнул Цзиньтайши: «Мы не пикапе, добровольно вам не покоримся». И в подтверждение слов его со стен вниз полетели камни, бревна, стрелы.

Хоть крепок камень, из которого сложили стены, но все же он не устоял. Подкоп проделав, маньчжуры обрушили стену и ринулись внутрь города. Еще до этого Нурхаци распорядился объявить своим войскам: «Не надо убивать кого попало!»

Чтобы сдержать желания тысячи сердец, в которых ярость, жажда мести, сознание превосходства, наказа мало одного. Пришлось особо отрядить глашатаев со стягами напомнить приказание: «Без нужды кровь не проливать». А как тут разобраться, кого щадить, а кого нет, когда весь город против? Чтоб усмирить ехесцев, Нурхаци еще послал глашатая. Держа в руке зонт желтый государев, он возглашал: «Кто покорится, от смерти будет пощажен!» И словно масло кто пролил в бурлящий кипяток: сдаваться стали горожане.

— Спасаться где? — метался Цзиньтайши. — Не убежать из города. Вот крылья б, как- у птицы! Ага, пока на башню, — И сына-малолетку за руку схватив, крикнул жене: «Не отставай!» Закрылся в башне с близкими своими. Потом, когда уж отдышался, огляделся. По стенке постучал — сухое дерево, не камень. «Надежно не укроет», — металась мысль в тревоге.

— Эй, Цзйньтайши, — ко рту ладонь приставив, кричал Фюпдон, — а ну-ка выходи! — «Не сдашься— силою возьмем», — покраснев от натуги, вторил Фюпдопу зять Нурхаци Хурхань.

Молчал в ответ Цзиньтайши. Затаился, как будто и не он в башне засел.

— Отец! Отец! — А этпх слов простых, вернее звуков голоса, который их произнес, уже не выдержал Цзиньтайши. То был его любимец, старший сын Дэлкэр. Вот он стоит: как плеть повисла левая рука, и рана в пол-лица. А рядом с ним — маньчжуры.

— Отец! — едва лишь показлся Цзиньтайши в проеме, — от боли морщась, выкрикнул Дэлкэр. — Побеждены мы, город взят. Слазь лучше и жди потом, что будет.

Жив Дэлкэр, хотя и в плену. И раз он жив, то я не сдамся. Мой старший не станет думать об отце, что струсил тот. «Нет, — крикнул Цзиньтайши, махнув рукой перед собой, словно отгоняя рой назойливой мошки. — Нет, я сам себе хозяин и волен поступать, как я хочу».

И застучали топоры. Ударам их о бревна вторил тревожный, с замиранием, стук сердец. В страхе жена Цзиньтайши закрыла руками уши, но стук назойливо лез в них и в голове звучал надсадно. Лук опустив, Цзиньтайши слух напряг: «Ага, хотят живьем взять и потому взялись рубить строение. А вот им», — процедил сквозь зубы следом, натягивая лук и проверяя, как тетива туга. И тут почувствовал, как под ногами пол заходил — то здание вздрогнуло. Видать, подпоры начали рубить уж. Лук в сторону отбросив, Цзиньтайши принялся высекать огонь дрожащими руками. На корточки присев, смотрел нетерпеливо, как принялся лизать желтый язык сухое дерево и расползаться вширь. «Вместо меня — костей вам кучка обгорелых. Да чьи еще они — придется голову ломать», — ощерился злорадно Цзиньтайши. Но тут обдало жаром и стянуло кожу на лице. Захлопнув рот, Цзиньтайши что есть мочи носом втянул не воздух — гарь и, голову закрыв руками, стремглав скатился вниз. Одно лишь было на уме сейчас — скорей бы выбраться наружу. И тут его под руки подхватили воины Нурхаци и вмиг накинули веревку, так и не дав вдоволь надышаться. «Его я подлой рожи видеть не желаю, а потому, как только будет пойман, кончайте разом», — так наказал маньчжурский государь.

Что ненки для зубов таких, как у Лэгдэн-хана? От них трещат хрящи бараньи, а пенки из сливок он зубами просто мнет, кидая их за горстью горсть в широкий рот. Охоч до пенок Лэгдэн-хан. Но что-то он сейчас их ест вроде бы без удовольствия. Такой вид у него, словно не пенки у него во рту, а сыра овечьего комок сухой.

Горсть проглотив, Лэгдэн губы сомкнул и окаменел, словно бурхан, что наискось сидел, ноги поджав, и благодушно глядел глазами без зрачков, чему-то улыбаясь. В отличие от него чахарский Лэгдэн-хан был мрачен. В углах рта белели остатки пенок. Казалось, ярость, выйдя из нутра Лэгдэна, застыла пеной белой на губах.

Чашу из потемневшего серебра Лэгдэн молча поднял к глазам, на Дно пустое поглядел и обронил негромко: «Управился я сам вполне. И мне делиться с кем-то вовсе не было нужды…» И тут, как вспугнутая стая птиц, налетели разом мысли… А вот выходит так, что первому ему, Лэгдэну, не быть уте в окрестных землях. Маньчжур Нурхаци в силу входит и заявляет о себе. И был бы кто он, тот Нурхаци… Кто знает имя его предков? А он, Лэгдэн, побег от дерева Чингиса. Предки его, Лэгдэна, по стойбищам вождей, потомком чьим себя считает Нурхаци, как победители прошли. Хоть и звалось владение Золотым и потому мнили правители его, что оно несокрушимо, однако, словно глиняный горшок, в куски рассыпалось. И вот теперь опять название прежнее — Айжин — звучит. Оно не просто режет слух ему, Лэгдэну, но душу леденит опаской, злостью.

Поставив чаше на кошму, Лэгдэн вгляделся в глаза недвижные бурхана. Взгляд ниже опустил потом и тут улыбки, застывшей на бронзовых губах, вынести не смог. Вдруг показалось, что бурхан молча подсмеивается над ним, Лэгдэном, и хан стремглав из юрты выбежал. Стоял, расставив ноги широко, хватая жадно ртом холодный воздух. После сидения в продымленной юрте все нутро просило скорей освежить его дыханием степи, напоенным разнотравьем.

Лэгдэн стоял у белостенной юрты, дыша уже спокойно и неторопливо, по-хозяйски глядел по сторонам. Лето было на исходе. В кочевьях наступала хлопотливая пора — припасы впрок готовить надо было людям. На краю неба вдруг замельтешила россыпь черных точек. Это, видно, воронье, подумал Лэгдэн и помрачнел: в той стороне лежал Телин, там вдоволь было корма для воронья. Изрядно, куда еще ни шло. Но кроме них осталось там Нурхаци позаботился о том. То, что китайцев полегло лежать немало и монголов. Под предводительством Цзэ-сая и Санарсая они напали было на маньчжур, едва лишь те Телином овладели, но Нурхаци разбил их в пух и прах.

Хотя тогда Лэгдэн остался в стороне, сражение под Телином здорово задело за живое. Выходит вроде так, что Нурхаци может вообразить себя сильнее всех окрест и пренебречь им, Лэгдэн-ханом. Да и монгольские князья, узнав про силу Нурхаци, все больше станут дружбы с ним искать. И кто тогда его, Лэгдэна, за хана всех монголов будет признавать?

Лэгдэн-хан сердито засопел. С той самой поры, когда узнал он о двойной победе Нурхаци в Телине, маньчжурский вождь не шел с его ума. Правда, не правилось и то, что норовил Нурхаци родичей лэгдэновых обидеть. Внучка ехеского Цзиньтайши женой была Лэгдэна. Но все это еще куда ни шло — возвышения Нурхаци терпеть было нельзя. Его непременно надо осадить. Коль не рукой, то хоть пока словами.

«Ответственный за подготовку войска» — такое звание дано сейчас мне. Свидетельство тому — печать. Но много ль проку от нее?» — Повертев ее в руках, Сюй Гуанцп отложил ее в сторону и скрепил письмо личной печатью. Послания друзьям, хоть речь идет в них о делах служебных, скреплять должностной печатью не пристало. Тем более, ее поставив, лишь подчеркнешь несоответствие между звучанием звания и подлинными возможностями. По сути дела, он сейчас лишь в состоянии в ответе быть за сохранность печати. А что до подготовки войска, то увы… Деньги нужны прежде всего, но их как раз и нет. Хоть сколько глотку не дери на площади глашатай, чтобы люди жертвовали для войска, что могли, а все равно, как будто все кругом глухие. Тупые головы никак в толк не возьмут того, что орды дикие, их если не сдержать, не уничтожить, дойдут сюда.

А те, кто дал согласие зачисленным быть в списки войсковые, различия не делают меж службой государю, своей стране иль у купца какого. Брюхо набить да приодеться — вот только на уме у них. Защитники они страны и государя до той поры, покуда жалованье платят.

Уж не одно прошение отправлено в столицу, чтоб денег дали — иначе разбежится войско. Все эти просьбы оставались без ответа. И вот сегодня написал уже своим друзьям, Ли Шицзао и Ян Динюну, чтобы пожертвовали на подготовку войска. Они, наверное, не откажут. Помогут, правда, больше самому ему, Сюй Гуанци, продержаться в должности «ответственного за подготовку войск». И только-то. Вот если б пушки дали, тогда б он, Сюй Гуанци, имел право сказать во весь голос: «Моими стараниями отведена угроза, которая нависла над страной с востока». Вот днями пала Кайюаиь… А что за ней?

Но он-то, Сюй, не может упрекать себя в бездействии. Он делал все, что мог. Денег просил у казначейства, У друзей. И, наконец, на собственный страх и риск отправил в Аомэнь двух соотечественников своих, крещенных, как и он. С письмом отца Самбиази и просьбой от себя послал он Михаила Чана и Павла Суна, чтоб пушки добыли они и к ним прислугу^{55}.

С самой весны Северная столица задыхалась от жары. Налетавшие из монгольских степей ветры не приносили свежести, по несли с собой зной и мелкую, как пудра, пыль, которая скрипела па зубах, запорашивала глаза.

Хуанди Ицзюнь постоянно испытывал какую-то сухость во рту, и чарка доброго вина ее не прогоняла. Есть не хотелось, одежда стала свободно болтаться на исхудавшем теле. Второй месяц недуг подтачивал изнутри Сына Неба, и во второй половине августа, когда лето шло к исходу, Ицзюнь скончался.

Едва вступив на трон, его преемник Чанло порядки взялся наводить. И многие из тех, кто прежде в силе был, почувствовали быстро, что будут вскоре не у дел. |Нам государь такой зачем?» — ив мнении этом сановников, которые страшились опалы, усердно укрепляла госпожа Чэн, бывшая любимая наложница Ицзюня, что с кончиной императрицы стала главной супругой Ицзюня. Госпожа Чэн во сне и наяву видела сына своего, Чансюня, хуанди. Но этому помехой был сын Ицзюня — Чанло. Еще при жизни отца какой-то человек пробрался в покой Чанло и чуть не убил его дубинкой. Со смертью Ицзюня Чанло на трон сел, там места не оставив Чансюню. Того простить госпожа Чэн никак не могла. К тому ж еще добавилась немалая обида: ей отказали в звании вдовствующей государыни. «Всему виной — Чанло, — шипела злобно, словно кобра, Чэн, — ну погоди, дождешься ты…»

И ждать тому пришлось совсем недолго. Всего лишь девять дней прошло его правления, как он внезапно занемог^{56}. Едва пожаловался Чанло на недомогание, как евнухи, что были близки к Чэн, с лекарством сразу прибежали, после чего болезнь усугубилась.

Ну раз в самом дворце целителей надежных не нашлось, искать решили вне его. И вроде бы нашли всесильного врача. Свидетельством его таланта служили доски с изъявлением благодарности от исцеленных, которым не было числа. «Воистину дайфу, — с почтеньем отзывались евнухи. — У него, как говорят, познаний больше, чем во взятых вместе, Цзюняоцюаньшу» и «Дун и бао цзяне». Врач у больного щупал пульс, смотрел язык. «Лето сейчас, а в эту пору кожные болезни случаются обычно. Сдается мне, что к недугу государя причастны злые духи. Болезни, вызванные ими, бывают в любое время года. От них снадобье тоже есть».

Стал принимать Чанло это лекарство и вскорости скончался, и месяца не царствовав.

Лежал недвижно государь Чанло, готовый вроде свой дворец покинуть, глаза, однако, не закрыл. Об этом-то шептались при дворе, в домах сановников. Дел множество скопилось. От их исхода судьбы зависели Срединной. Из них первейшее по важности — управиться с Нурхаци как? Об этом, видно, думал перед смертью покойный государь, и взглядом глаз полузакрытых как будто призывал он сыновей своих заняться этим делом побыстрее. По малолетству было невдомек им это.

Из них годами старше всех был Юцзяо: ему шестнадцать минуло, когда отец скончался. У тела постояв, Юцзяо вернулся в свои хоромы. «Из-за кончины батюшки пройдет немалый срок, — сокрушался он, — прежде чем смогу заняться любимым делом». Любил он плотничать. От этих невеселых мыслей его оторвало появление толпы сановников, которую привел Ян Лянь. «Надо скорей выполнить волю Вашего покойного отца», — наперебой они вопили н, подхватив его под руки, чуть ли не бегом внутренними переходами поволокли в павильон Тайхэ-дянь, где тронный зал располагался.

Ян Ляню и приверженцам его надо было спешить: умер государь, не успев объявить своего преемника. И евнухи, как стало известно Яну, намерились провозгласить соправительницами двух баб — наложницу Ицзюня, известную как Чэн, и Си Ли, наложницу Чанло.

— Мы этот замысел скопцов сорвем, как только сделаем государем сына его, Юцзяо, — объявил цзиньши Ян Лянь придворным, противникам засилья евнухов. И ринулась толпа сановная в дворцовые покои. В павильон Вэньхуадянь, где обитал Юцзяо, им вход перекрывали евнухи. И началась потасовка. Лишенные мужского достояния по силе уступали тем, кто им обладал. Визгливым, тонким криком и длинными ногтями Ян Ляня и его друзей сдержать не удалось. Под кулаками и пинками вошедших в раж мужчин дрогнул заплот из дряблых тел бесполых. Юцзяо чуть не волоком был втащен в тронный зал^{57}.

Почувствовал себя здесь отрок неуютно. Удушливо чадили светильники, в отблесках их неровного, нездорового света тускло-холодно отсвечивало золото и серебро трона, утвари и украшений. В прерывистом мерцании драгоценных камней юноше чудилось недоброе поблескивание звериных и змеиных глаз, чьи литые и тканые изображения теснились вокруг. Все неожиданно, внезапно так случилось. Он думал, скоро ли поминки кончатся по отцу, которого при жизни почти не видел, чтоб жизнь пошла привычно. А тут ворвался этот неуемный Ян Лянь с оравой сановников и повели сюда, чтоб волю он отца исполнил. Слегка сгорбившись, Юцзяо сидел на широком, приземистом троне. Помост, на котором он стоял, семь высоких ступеней и шесть украшенных росписью колони с изображением драконов отделяли Юцзяо от толпы коленопреклоненных царедворцев, которые только что чуть ли не силон приволокли его сюда. Кося по сторонам глазами, Юцзяо норовил получше разглядеть стоявших по бокам трона аистов. Клювы у них были широко раскрыты. Птицы словно вопрошали: «А почему ныне такая суматоха? Где же обычная благочинность?» Почти безучастно, словно не о нем шла речь, выслушал разноголосые, неровные приветствия: «Десять тысяч лет государю годов правления «Небом положенное»».

От славословий, что прозвучали в тронном зале, государем не стал Юцзяо. В поступках, помыслах как был, так и остался плотником. Строение, что возвели родоначальники его, изрядно обветшало, шаталось изнутри, ограда внешняя трещала. Внутри самой страны чернь бунтовала, «Белый Лотос», широко корни распустив свои, зловредным учением дурманил тупые головы мужичьи; извне грозили толпы дацзы, которых возглавлял какой-то самозванец — «государь» Нурхаци, а проще — вор, разбойник. О всем о том, считай, не ведал ничего Юцзяо. Плотницкая мастерская затмила для него Поднебесную с ее невзгодами, заботами, врагами. Иных хлопот не знал, кроме как рубить, строгать, тесать и резать^{58}. Встав поутру, шел в мастерскую. И там до вечера, одежду скинув, весь потом липким исходя, трудился с вдохновением, примером Лю Бана вдохновляясь.

Дола ж державные доверил полностью Вой Чжупсяню, «великому смотрителю», «ведающему обрядами», «держащему кисть»^{59}. Такие звания он имел, и так его именовали при дворе, когда к нему кто обращался устно иль с докладом. Запанибратства не сносил Вэй и снисходил лишь к государю, который звал его любовно «тятя». Слухами, что император так величает Вэя, переполнились дворцовые строения и не держались там. Знали о том и иностранцы.

«Чудовищность привязанности, — ехидно щурясь, записал в своем дневнике иезуит Даниэло Бартоли, не менее непристойна с точки зрения внешних приличий, чем невозможна с точки зрения природы»^{60}.

Способности производить себе подобных лишился Вэй задолго до того, как появился на свет Юцзяо…

Скопить решив было богатство, Вэй по молодости лет пытал счастье в игре. Влез в неоплатные долги. От заимодавцев как спастись, не знал и вдруг прослышал, что в Запретном городе на холощеных великий спрос, живется там им всем вольготно. И тут мгновенно Вэя осенило: «Я спасен».

Встав с чурбака, зажав ладонями промежность, ногой небрежно отпихнул частицу своей плоти: «А это пусть возьмут в уплату долга».

Исчез из столичных притонов их завсегдатай, игрок азартный Вэй, больше известный по кличке «Остолоп». А во дворце Небесного Семейства орда скопцов прибавилась еще на одного.

Свалившись с улицы в омут дворцовых дрязг, интриг, Вэй, поначалу затаившись, огляделся: «Куда попал? И рядом кто?» Привычным было прежде окружение певичек, игроков, и, обращаться с ними как, знал досконально. А тут иное общество — прислуга государева семейства. И Вэй, хоть звался «Остолопом», быстро смекнул: «Здесь глоткой или кулаками не добьешься ничего, места давно уж заняты до нас. Здесь надо по-иному… Вроде того, как тот паук, что у меня в каморке вил паутину: плел медленно и терпеливо он ее, зато блаженствует теперь».

Прозвание «Остолоп» оставил Вэй за стенами Запретного дворца. Словно паук, вязал он сеть, невидимую глазу, и норовил ее пошире натянуть, чтобы добыча верная была. Скопец, для женщин вроде бесполезный, сумел им нужным очень стать. Приемы своден ему знакомы были, и во дворце он в ход пустил их. Сумел возвыситься средь окружения матери наложницы Чанло. Сдружился и с кормилицей Юцзяо Кэши.

О Вэй Чжунсяне Юцзяо с детства был наслышан: «Достойней человека не сыскать!» — все уши прожужжали будущему наследнику престола. И отсидев на золотом сидении в тронном зале, сколь требовал церемониал, Юцзяо приемом вельмож себя не утруждал. Доверился во всем Вэй Чжунсяню. Так паучок драконом стал всесильным.

— Что не от нас, то против нас, — он заповедью своей провозгласил. Любое начинание, что исходило не от его клевретов, Вэн встречал в штыки, усматривая в том подвох, стремление подорвать его всевластие. И допускал к государю только того, кого хотел. Бумаги шли в столярную только такие, против которых Вэй не против был. А что в докладах тех, Юцзяо толком не вникал. На «батюшку» всецело полагался.

Приличия ради тот завел такой порядок докладывать государю. Как только стало слышно, что он принялся дерево долбить ИЛИ тесать, докладчики спешили с бумагой в мастерскую. Встав сбоку, огласят доклад, а государь обычно отвечал: «Идет! Мне рвение известно ваше»^{61}.

Едва лишь прозвучали первые строки письма, которое привез Каикарбайху, посол чахарского Лэгдэна, мигом сошла на нет неопределенность ожидания. На смену ей пришла обида, с нею злость. Лэгдэн, кичась мнимым величием сил своих, именовал себя Батур-Чингисханом, которому подвластно 40 десятков тысяч людей. И наоборот, стремясь принизить Нурхаци, назвал его владетелем лишь 3 десятков тысяч человек^{62}.

— А ты считал моих людей?! — едва не сорвалось с губ Нурхаци, но, плотно стиснув их, вопросу вырваться не дал. Весь обратился в слух, играя желваками.

«Мины, — писал Лэгдэн, — враги обоим нашим государствам». От этих слов теплее стало на душе, и Нурхаци довольно улыбнулся. «Известно мне, что начиная с года коровы ты неоднократно досаждал минскому государству. Летом этого года я сам ходил походом против минского Гуаннина. Покорив город, завладел собранным там в уплату налогов. Если твои войска пойдут на Гуапнин, я взнуздаю тебя».

От слов последних кровь ударила в голову Нурхаци, и он чуть с места не вскочил. Еле сдержавшись, усидел и, губ не разжимая, махнул рукой, чтоб продолжали читать письмо.

«Между собой мы исстари не знали распрей. Было в обычае послов друг другу присылать. Из-за того, что твой посол сказал, что я-де принял его не по обычаю, задеты оба оказались мы и перестали слать подарки друг другу и справляться о здоровье и делах. Если я правду говорю, то снова пришли ко мне тех самых послов, которые приемом, что им оказан был, остались недовольны».

Слово последнее послания прозвучало, и наступила тишина. Такая, которая бывает, когда весь небосвод застелят тучи, и он от тяжести провиснет. Тогда тревожное томление овладевает человеком, на кистях рук червями жирными вспухают жилы. Вот-вот темно-лиловая громада неба пойдет изломами, обрушит грохот, приводя в смятение все живое на земле.

Тоскливо стало на душе у Канкарбайху, почувствовал себя он одиноким, беззащитным в преддверии чего-то жуткого. От гула голосов, который вдруг вспугнул нестойкую тишину, глаза зажмурил, зубы стиснул И так не дал руками уши себе заткнуть, чтоб слышать те слова, что вырывались из яростно оскаленных ртов. «Петлю ему на шею!» — истошным голосом кто-то вопил. «Убить!» — вторили ему другие. «Отрезать нос — и пусть идет обратно!» — вплетался в разноголосицу низко гудевший рык: «Верно, — и уши тоже!»^{63}

Руку поднял Нурхаци, и смолкли голоса, но ненависть, что прозвучала в них, стоять осталась, как испарение от зловонного болота иль чад от головешек. Не оттого ль надсадно закряхтел Нурхаци, прежде чем заговорить?

— Гнев справедлив ваш, — он произнес, не торопясь, в растяжку. И одобрение чувствовалось в голосе его, — чувства мои такие ж, как у вас.

При этих словах князья и вельможи довольно загалдели.

— Но посланный, — Нурхаци продолжал, — тут вовсе ни при чем. Вина на том, кем послан он. И потому посланца пока оставим у себя, чтоб нам сподручнее было довести до слуха приславшего его наши слова^{64}.

— Себя сам именует повелителем монго, Батур-Чин-гисханом, — скривился Нурхаци, взглянув на грамоту Лэгдэна и в сторону небрежно отложив. — А кто его признал таким, кроме домочадцев? В один и тот же день с послом Лэгдэна приехали ко мне и люди пяти халхаских уделов. Хоть вместе прибыли, но говорить со мной отдельно пожелали. Ведь неслучайно это. Тут ясно даже дураку, что не хозяин вовсе Лэгдэн для халхасов. Хоть и монго все они, Чахар и Халха — не одно и то же, видно. Послушаем теперь, что скажут нам послы халхаских бэйлэ.

С виду суровым оставаясь, в душе Нурхаци ликовал. «Цзорикту Хунбатур и прочие халхаские бэйлэ Цзесая виновным называли. И соглашались с тем, чтобы его судьбу Нурхаци сам решил^{65}. Этот Цзесай было напал на войско наше под Телином. Теперь и сам и оба сына в плену у нас. Как поступить с ним дальше, там посмотрим».

Но ликованием полон был не из-за того, что соплеменники отступились от Цзесая. Владетели пяти уделов предложили союз составить против Минов. Нет, он не ослышался ничуть. Об этом прямо написано в письме халхаских бэйлэ.

— Мины — вражеское для нас государство. — Нурхаци палец задержал, которым водил по строкам, словно удостоверяясь, на сколь их прочен цвет. И палец дальше заскользил: «Если пойти против них походом, то надобно единодушно и сообща продумать все с таким расчетом, чтобы дойти прямо до Шаньхайгуани. Если бы случилось так, что с Минами кто-то из нас мириться стал, то это тоже сообща должно решать»^{66}.

— Надо спешить, — Нурхаци с места встал. — Пока халхасы не раздумали в союзе быть со мною. Сейчас, — прикинул про себя, — год на исходе. А там начнется у Монго цаган-сар. А в праздники, когда едят, пьют да развлекаются, халхаским бэйлэ уже будет не до дел серьезных. Их пять уделов, что присылали ко мне своих людей. И чтобы не обидно было никому, я пятерых послов направлю к ним, А кто поедет? — Нурхаци задумался. Мысленно представлял себе лица, повадки, норов разных люден. — Нет, — вздохнул с досадой, — такого не сыскать, чтоб совершенным был во всем. Этот хитер, да не умен: сейчас словчить сумеет, а невдомек ему, что будет завтра. Тот рассудителен, вперед глядит, да языком своим владеть не может. Не говорит — бубнит, как будто кашей рот набит. А этому, уже если рот откроет, слушать другого невтерпеж. Ну, значит, так, поедут Экэсингэ, Чжохор, Ясидапь, Курчань, Хифе. Они все разные по норову, у каждого есть преимущества своп. А вместе все достойно будут выглядеть, особенно когда над ними старшим я поставлю Экэсингэ. В сравнении с остальными достоинств больше у него. К тому же старше всех по возрасту, пускай и ненамного.

Послы уехали. Нурхаци сам их вышел провожать. Всадники давно уже скрылись где-то там за сопками, а Нурхаци продолжал стоять, упорно вглядываясь вдаль. Как-то все обойдется? Ведь это впервые его люди отправились к владетелям пяти халхаских уделов.

Снег вроде ровно падал с неба, а лег по-разному на землю: тонок и темен от земли на вершинах сопок, толще слоем и цветом чище в ложбинах, где ветер был бессилен покровы снять с земли иль истрепать их до рубищ. А след конских копыт ложился разный даже там, где снега слой был вроде одинаков. Причина та, что ход у каждого коня отличен от другого, пусть даже цвета одного они. И мыслей ход у ездоков был тоже разный. От ветра как спастись да как скорее до огня добраться — тут были помыслы у всех одни. А в остальном — у каждого свои раздумья.

Щурят князья-халхасы узкие глаза, вниз веки опуская как будто бы от ветра. Но не зрачки они скрывают, а мысли потаенные. Так их бурханы глядят на всех бездумно, равнодушно, в таинственной улыбке слегка раздвинув губы, чему-то усмехаясь. «Поди-ка, разберись, улыбка отчего у них такая? — справлялся исподволь дотошный Хифе, а полностью уразуметь не смог. — Видать, тому причиной водка, которой не жалели для гостей: «Не побрезгуйте нашим домом, не откажитесь от нашей водки». Такое оправдание нашел себе Хифе для утешения, трясясь сейчас в седле.

А у халхасов мысли об одном: «Потомки мы Чингиса вроде, но вот приходится искать расположения у Нурхаци. Ведь предков его наши праотцы гоняли, словно зайца волк. Охо-хо, вот как времена меняются. А делать что? Иначе не устоять нам пред Лэгдэном, который норовит возвыситься над нами. Когда Лэгдэн прознает о союзе нашем с Нурхаци, небось умерит прыть свою…»

Экэсингэ, заслоняя лицо левой рукавицей (ему казалось, что кто-то редкозубой теркой водит по обветренному лицу), правой рукой цепко держал поводья, приноравливаясь к неровному ходу коня. Его то и дело заносило в ту или другую сторону, он оступался в невидимые выбоины. «И вот хозяева такие ж, — назойливо лезла в голову Экэсингэ мысль, — как эта дорога. На вид только ровна, а ехать— нужен глаз да глаз. Вроде в союзе быть с нами хотят монго Халхи, а как на деле поведут себя? Потом уж только станет видно».

Дорогою одною ехали с халхаскими князьями послы Нурхаци в священную долину Ганганьсайтэлехэ^{67}, чтоб, жертвы принеся там, клятвой скрепить союз свой против Минов.

Замешано на крови в жизни все — и дружба, и вражда. Дерутся — льется кровь, и вроде нет ее, не видно боле, а все равно сквозь зубы говорят или вопят от исступления: «Мы кровь им пустим, ужо лишь дайте только срок!» Опять же давние враги друзьями становятся, когда смешается их кровь в жилах потомков. И нежную потрогать плоть ребенка враз руки тянутся врагов вчерашних…

Основа жизни — кровь. И потому, ее пустив наружу, внезапно ноги подогнул красавец конь сплошь белой масти, а рядом с ним отдал кровь широкогрудый бык, чья шкура черная блестела так, как будто жиром смазан был он тех коров, которых гнул к земле всей тяжестью своей, жизнь продлевая в ином потом уже обличье. Дымясь, наполнила кровь конская и бычья тяжелые из серебра корчаги. И плоть, которую она питала, Тоже засунули в посуду, возле нее рядом встали горшки с костями и с землей, которую вот только что топтал копытом белый конь и равнодушно уминал бык черный.

И, взоры к небу устремляя и опуская очи долу, начали клясться маньчжуры и халхасы. (Поскольку гости они были, назвали первым государя маньчжуров.)

— Ныне правитель-бэйлэ десяти маньчжурских знамен с правителями-бэйлэ пяти монгольских уделов удостоились любви и помощи Неба и Земли. И благодаря этому оба наши государства клянутся быть в обоюдной дружбе, согласно общему замыслу объединить силы, чтобы с Минами воевать^{68}.

Сказали так и замолчали все. Потребно время, чтобы Небо и Земля могли услышать сказанное людьми.

— А если кто, — вновь клятва зазвучала, — пожелает с Минами, предав забвению старые обиды, быть в мире и дружбе, то надобно обдумать сообща и только потом давать добро.

— А если Маньчжу нарушит договор, — продолжили маньчжуры дружно (они привычны были хором петь), — у пяти бэйлэ согласия не спросив, загодя с Минами помирится, или же Мины, пожелав разрушить дружбу двух государств, тайно пошлют своих людей, чтоб разделить нас, и о том будет утаено, то тогда Государь Небо и Государыня Земля покарают правителя бэйлэ десяти маньчжурских знамен.

— Такую ж точно кару, — ответили монголы, — если подобное случится, пусть понесут правители — бэйлэ пяти монгольских уделов, а именно, и забубнили монотонно: «Дулэн хун-батур, Аобадайцин, Эцань, Бабай, Сотэ-цзинь, Мангурдай, Эбугадэитайджи, Убаши-дулэн, Гурбуши, Дайдархан, Мэнгурдай-Дайцин, Бидэнту, Эрдэн, Чжохур, Дархан-батур, Эньгэдэр, Саналасай, Бутацп-ду-лэн, Саналасай, Баялату, Дочжзи, Нэйци Вэйлжэн Эрсайту, Бурхату, Этэна, Эрцзигэ…»^{69}

«Их столько правителей в пяти уделах, — прикинул про себя Экэсингэ, — что имена их сразу не упомнишь. А как собрать их быстро на совет? И как к согласию прийти без промедления, когда их столько? Сомнения свои по возвращении государю доложу непременно».

Зиму сменить весна спешила. О приближении своем она, как могла, давала знать. Подавшись телом всем вперед, Нурхаци жадно вбирал воздух, всем существом ощущая едва уловимое, робкое дыхание пробуждающейся к жизни земли, еще слабые, но уже терпковатые запахи окрестного леса. О наступлении весны говорило и набиравшееся прозрачной синевы небо, вымерзшее за зиму и ставшее блекло-белесым. «Лето начнется, пойдут дожди, и Ляо-ула разольется широко и вольно. В топь превратит окрестные земли. А потому нужно спешить пройти через нее до половодья».

— Да и не только потому нам надо торопиться. Ждать нечего, когда никани большой поход предпримут против нас. Лучше самим по ним ударить, пока никаньские начальники судят да рядят, с чего начать, да спорят, кто из них способней.

Узконосые верткие лодки отчалили от берега и устремились вниз по течению Ляо. Дружно взмахивали весла, и вэйху не плыли — летели по воде. В передней лодке — Лю Цзихоу. Он знает в окрестностях Гуаннина укромную заводь. От нее до ближайшей сторожевой вышки — сплошные заросли. Надежно можно в них укрыться и кинуться внезапно на прибрежные укрепления. В последней лодке — Ли Юнфан. Это он предложил на военном совете сплавиться во главе передового отряда к Гуаннину, не дожидаясь, когда переправится через Ляо основное войско.

Крепок орех лесов маньчжурских. По твердости он кремню подстать. Немало нужно сил, чтобы добраться до ядра. Этот орех пришел на ум Нурхаци, когда он ехал в Гуаннин. Сам город в окружении поселков-укреплений и как бы в скорлупе. Чтобы пробиться к стенам Гуаннина, сначала надо укреплений слой сломать.

На этих укреплениях никаньцы здорово дрались, а наши все же взяли верх. Вот вроде укрепление было здесь, об этом вал напоминает земляной, а вышки нет, от зданий остовы одни. И груды тел. Все вперемешку — свои и те. Придержав коня, Дайшаня кликнул Нурхаци. Он чуть поодаль ехал. «Тут, видно никани упирались из последних сил?» — повел рукой Нурхаци перед собой. «Это селение зовется Пинянцяопу, — отозвался старший бэйлэ. — По-нашему, «Мост через спокойное море». Оно вроде моста на самом дела. Пройдешь эту крепость — и ты уже, считай, у Гуаннина самого. Сюда из Гуаннина зсе войско, что там было, видно, и пришло. Потому как больше сражений больших и не было. Войско сюда привел цзунбин Лю Цюй. Он сам погиб. Еще с ним кое-кто из военачальников. И войско все их разбежалось».

— А уже потом, — тронул поводья Нурхаци, — ко мне явился этот Шитяньчжу.

То было рано поутру. Ворочаться с боку на бок было уже невмоготу. Огня не зажигая (в одежде с вечера ложился спать), Нурхаци встал с медвежьей шкуры и вышел из шатра. Прислушался. «Вроде какой-то шум. И правда, слух не обманул. Сюда идут, ведут кого-то».

Тот, кого вели, приблизившись, пал на колени: «Государь, никаньского начальства в Гуаннине нет никого. Город твой, считай».

Вот весть она, которую так сильно ждал, что сон не шел. Но принял ее спокойно, вроде даже равнодушно. Словно перетерпел. Бывало так, от мысли о куске слюной рот полнится и в голове кружится, когда же наконец дадут, то вроде и зачем? Перетерпел — и есть уж неохота…

«Он говорит, никаньского начальства нет… Чудно, ведь сам одет как тысяцкий никаньский. Но что-то у него в обличье выдает, что не никанец он. Да и язык ему наш, видно, не чужой».

— А ну-ка ближе подойди. Ты сам-то кто?

— Зовется раб ничтожный Шитяньчжу. Был в Гуаннине цяньцзуном.

— А мне сдается, что не никань ты вовсе. Никаньского-то у тебя лишь имя да одежда.

Шитяньчжу, опустив глаза, переминался с ноги на ногу.

— Ты не таись, так лучше будет. Говори, как оно есть.

— Считан. маньчжур я тоже, — выдавил из себя Шитяньчжу. — Мой род звался хуалгя. Жил в местности Суань. Так получилось, — понурился совсем, — что Минам стал служить.

— Ну ладно, — то в прошлом было. Теперь ты мне слуга^{127}. Вестью хорошею прощение заслужил. И жалую тебе еще в награду копя со сбруей.

Шитяньчжу, сгибаясь в низких поклонах, благодарил за милость.

А явившемуся на зов вестовщику было приказано оповестить военачальников, чтоб войску объявили: тот, кто отличился в сражениях на подступах к Гуаннину, в награду получит пленных никаней.

Завиднелись стены Гуаннина. «Хоть город мой, считай, а как-то непривычно его назвать своим. На стенах городских пока ещё не видно наших стягов. Ну ладно, — утешился, — за этим дело-то не станет».

Иным явился в Гуаннин Лю Цзихоу. Прежде он был тут вроде бродяжки. Правда, какие-то деньжонки, видно, были. Сам за себя платил в харчевнях и место для ночлега постоянное имел. Занятия же определенного вовсе не было. Не торговал, хотя и говорил, что раньше был купцом, и, ремеслом не занимался. И в войске не служил. В ямэпе видели его не раз, по там он не сидел. Зачем-то, видно, приходил. А больше все среди толпы толкался, любил к компании подсесть в харчевне и слушать, о чем болтают. Играл по мелочи в притонах.

Теперь же он при деле: исправно правит службу хану маньчжурскому, Нурхаци. Тот не успел еще приехать в Гуаннин, а Лю с оравою своей обшарил весь ямэнь наместника и прочие присутствия, разведал, кто из начальства что укрыл и где^{128}. Пронюхал Лю, что из военных кое-кто скрыться далеко не успел. С ватагою своею в горах окрестных изловил юцзи Лю Вэньяпя и убедил того прийти с покорностью к Нурхаци^{129}. «Нам люди ратные, как ты, весьма нужны», — печать он протянул Лю Вэньяню. — Старайся, и заботой не оставлю».

С видом явно озабоченным, насупив брови, Лю Цзихоу шарил у себя за пазухой. Нурхаци выжидающе смотрел на него. Наконец Лю вытащил смятый листок бумаги, развернул его, разгладил между ладонями и протянул Нурхаци. «Так это указ никаньского царя, он заключил, едва поднес к глазам бумагу. — Ну, что он там изволил повелеть?»

— Разбойник Нурхаци уже недалеко от Гуаннина. Кто схватит атамана самого Нурхаци, пожалуем такому в его потомству титул «гун», а кто изловит сына злодеева — тот станет «хоу», за поимку прочих старшин и главарей — звание «бо«…Кто из разбойников самих представит атамана иль из предводителей кого, от Нас получит должность^{130}.

— Я уже который день живу спокойно в Гуаннине! — выпятил Нурхаци губу. — Напрасно, видно, писари никаньского царя старались, многократно переписывая бумагу эту.

При этих словах Лю злорадно осклабился и потрогал себя за основание косицы. «Вот что еще скажу я, — задумчиво произнес Нурхаци. — Видать, в казне у Сына Неба-то не больно густо, раз сулит в награду за меня или кого из наших одно лишь только звание. И опять же не пристало Сыну Неба бранные слова про нас писать. К войне он вынудил нас сам. Не ради грабежа сражаемся с его мы войском. Ну ладно, нам не впервой терпеть обиды от никаньского царя, и эту стерпим». Нурхаци сердито засопел, глядя куда-то поверх головы Лю Цзихоу. Тот, избегая встретиться взглядом с Нурхаци, сгорбился и спрятал глазки за полуопущенными веками.

— Ну, а что скажешь ты об этом? — Нурхаци помахал зажатым в кулаке листком.

— Вам надо быть настороже, — встрепенувшись, отозвался Лю.

— Среди никаньцев храбрых не нашлось, — хмыкнув, с кривой ухмылкой протянул Нурхаци. — А из моих людей ужель посмеет кто замыслить извести меня?

— Предосторожность не мешает никогда, — негромко, но убежденно прозвучал голос Лю Цзихоу.

_ И на девятый день пребывания в Гуаннине Нурхаци Уоедился в правоте бывшего цинхэского торговца.

Утром, потрапезовав, Нурхаци послал вестовщика сказать, чтоб оседлали копя. Намеревался сам проверить, какое применение нашли пленным никаньцам, которых к знаменам прикрепили. Надо, чтоб больше было от них проку, чего ж кормить их задарма… Снаружи какой-то вроде шум поднялся. Нурхаци насторожился. Верно. Кричат. Чего б такое там стряслось? И к выходу было пошел уже. И тут влетел медзига с видом таким, словно с мудури повстречался. Лицо перекосилось, как только держатся белки в глазницах! Рот разевает, словно рыба на песке.

— А молодчина этот Убай, сын Урикана, — вновь повторил Нурхаци, едва удалился здоровенный детина, боком протиснувшись через узкий для него дверной проём.

— А я, — снова загудел в ушах Нурхаци голос Убая, — по делу шел к Дахаю. Гляжу, у входа в государевы покои похоже, свалка. Я — туда. Мужик какой-то двух стражников ножом свалил и кинулся было внутрь, да я успел схватить его за плечи. И не ушел он от меня^{131}.

— А кто таков, кем послан был, — вздохнул Нурхаци, — так и не удалось узнать. Как ни пытали, он только рот слюнявый щерил, казал обрубок языка. Руками показывали: «Напиши, вот лист тебе», а он башкой только мотает… Верно, крутил ею и тогда, когда петлю увидел. Да ладно о нем.

— А помнится, Убая я еще хвалил как-то за то, что на охоте он в одиночку одолел медведя. Того медведя приказал я тут же, не везя домой, зажарить. «И этот Лю Цзихоу, — мысль перекинулась на другое, — прав оказался. Надо осмотрительнее быть. В своем жилище есть опасность быть убитым. Прискорбно это, и весьма.

— Нурхаци ставкой своей сделал Шэньян! Нурхаци Гуаннином завладел! — вести, спеша сменить одна другую, неслись окрест далеко. Их слышали монгольские князья. Хотя они в междоусобных сварах погрязли по уши, однако прознать, как там соседа — Мины и Нурхаци, — были совсем непрочь и по ветру держали нос. Когда нет мира меж своими, приходится, случалось так не раз, на помощь звать чужих.

Единовластия не зная над собой и не желая, видно, такового, дрались между собой Чингисовы потомки за каждый кусок земли, пусть даже размером был немногим больше, чем коровья лепешка. Кровь чернокостных проливали, чтобы разжиться у соседнего бэйлэ гуртом овец иль конским табуном. И все из-за того, что не было в Монголии единого хозяина, владыки с железною рукой, с умом, расчетливым и тонким. Такого, который бы, схватив дерущихся за ворот, их лбами стукнул, в разум бы привел и каждому сказал весомо: «Это — твое, а то — его. Я так решил». Такого, чтоб мог привлечь к себе иного лаской, а другого — разумным словом, поведением б показал своим, что судьбы всех детей Чингисовых ему близки и дороги.

А разве таков чахарский Лэгдэн, что мыслит стать ханом Монголии? Занослив и кичлив. Поистине о своей плеши с рубцами не знает, удивляется лысине другого. Да это ещё б куда ни шло. А то ведь соседей своих, князей иноплеменных, что послабей его, все время норовит прижать, а то и извести совсем. Хуже того, с Пекином дружбу прибыльную водит. Сын Неба платит Лэгдэну серебром, чтоб тот не беспокоил границ Срединной. Постройку целую, как говорят, Лэгдэн велел соорудить, чтоб там держать хурджуны с серебром китайским. А дал ли он из серебра того кусочек весом с ноготь кому-нибудь из тех князей, с которыми в союзе? Такого вроде не слыхать. Зато известно всем другое. Своих союзников не раз в беде он оставлял. Хотя бы взять того ж Цзесая. Он к Нурхаци попался в руки. И ничего не сделал Лэгдэн, чтоб вызволить Цзесая из рук маньчжурского вождя. А как тот обошелся с Цзесаем, врагом своим вчерашним? Свободу дал ему, пускай за выкуп, да на прощание щедро одарил. Пожаловал ему придворную одежду, соболем отороченную шубу из дикого кота, шапку, блестящий пояс, лук и стрелы, седло резное, копя, панцирь, латы. Больше того, распорядился, чтоб бэйлэ его, Цзесая, проводили и пир устроили ему прощальный. А дочь, которую Цзесай в заложницы было оставил, Нурхаци в жены взять велел сыну Дайшаню.

Сказав при расставании: «Желаю вам здравствовать сто лет», — в свои кочевья весьма обласкан Цзосай уехал. Весть о возвращении его, о проводах, устроенных Нурхаци, ползла, летела по аилам. Росло смятение в умах князей. Как так? Маньчжур, а оказался великодушней и добрей, нежели иные свои. Хотя того опять же взять Лэгдэна? Да и в могуществе своем разве сравнится он с Нурхаци? Правитель Хятада с ним справиться бессилен. Войско Нурхаци взяло Шэньян и Ляоян. Ныне стоит уже у Шаньхангуани. А там недалеко и до столицы Хятада.

— Опять же, — рассуждал иной монгольский князь-халхас, — с Лэгдэном мне не справиться. Но быть ему подвластным мне вовсе не пристало. И так он мыслил не один, а все, считай, владетели Халхи. С какой же это стати Юг станет выше Севера? Такого не было ещё и не должно быть вовсе. Уж лучше, про себя решал кой-то, дружбу крепить с маньчжуром Нурхаци или идти к нему служить, чем Лэгдэна сносить соседство иль притеснения.

В знак верности свою кровь предлагали, пускай даже текла она в жилах других. «Дочку возьми мою, Нурхаци, — подвел нарядно одетую девчонку хорчинскин бэйлэ Чжагор. — Приехал я к тебе твоим слугою стать. Дошел слух до меня, халхаскин тайджи Гурбуши тебе недавно покорился. Пришел к тебе он со скотом и разным скарбом. А я изрядно оскудел. Кроме себя вот дочку отдаю».

— Я рад принять тебя, бэйлэ Чжагор, и так, — радушно улыбался Нурхаци.

— О щедрости твоей наслышан я премного, — сглотнул слюну Чжагор. — Гурбуши, говорят, ты дал, помимо рухляди, земли, рабов, волов и лошадей.

Нурхаци кивал согласно головой: «Обижен ты во будешь тоже».

В седле покачиваясь, Нурхаци ехал молча. Неторопливо поглядывал по сторонам, словно места эти видел впервые. Смотрел — и думал про себя: «А удержаться ли сумеем здесь надолго? Что-то не видно, чтобы никани хотели пойти на мировую. А мне просить о примирении их уж вовсе не пристало. Да, войне, видать, конца не видно. Никани упорствуют еще и потому, что не одни они против меня. Правитель чоухяньский по-прежнему в друзьях у Минов. А главное, наверное, в пахарском Лэгдэне все дело. Никаньский царь, как говорят, не скупится на серебро, чтоб ублажить Лэгдэна. Что он мне враг — Заклятый тоже, о том никани ведают, конечно. Сейчас он, как шакал, притих и выжидает только, чтоб кинуться, едва лишь оступлюсь я где. Да разве только он один? Его боятся и не любят монгольские князья из восточных, северных уделов. И среди родичей своих у Лэгдэна есть тоже недруги. Он достояния лишил сородича Дайцина, и тот с шестью сыновьями примкнул к хорчинскому тайджи Аобе. Из сыновей Дайцина двое, Чжарбу и Сэлэн, были у меня. Богатые подарки дал я им: по поясу из золота, серебряную утварь, парчу, меха. Всего не перечесть. Когда брали, слов не жалея, благодарили за ласку. Но это все пока слова, приличествующие случаю. Ведь присказка у монго есть такая: «Увиденное правда, а услышанное ложь». А если родич их, Лэгдэн, вдруг станет их улещивать никаньским серебром, то поведут себя они как? Кто знает… Да и на этих, правителей халхаских, нельзя вполне положиться. Со мною дружба им нужна лишь для того, чтобы не дать Лэгдэну сесть на шею их. Да, из всех соседей мне сейчас, никаней не считая, опасней всех Лэгдэн. Никак нельзя дать ему набраться сил. Идут за сильным ведь, хотя порой в душе к нему привязанности нет»^{132}.

Конь, всхрапывая, замотал головой, раздувая ноздри. «А, нить хочет», — Нурхаци придержал лошадь.

— Здесь передохнем, — сказал подъехавшим сыновьям. — Да и коней поить пора. Вон и ручей.

Неспешно похаживая возле приземистого дуба, Нурхаци, казалось, всецело был занят лишь тем, что разминал затекшие ноги. Перед этим несколько дней кряду в столице шло праздничное застолье. С победой вернулись из похода военачальники Нурхаци тайджи Абатай, Дэгэлэн, Сайсансу, Иото. Посылал их Нурхаци против Ананя, монгольского бэйлэ из удела Джаруд. Должником своим давним признавал его Нурхаци, и вот сподобило посчитаться. Собственной головой, головами отца и сына заплатил Анань, всем своим имуществом^{133}.

После многодевного праздничного застолья Нурхаци потянуло из стен своей столицы на простор. Уехал с сыновьями охотиться. И теперь вот возвращался обратно.

— А лихо мы управились с Ананем, — с довольной улыбкой произнес старший бэйлэ Дайшань, вспомнив недавние торжества. — Действительно, Абатай толк знает в ратном деле.

Так, видно, оно и есть, — обронил четвертый бэйлэ Хунтайджи. Но, как сдается мне, заслуга тут не только Абатая. Помог немало нам разлад среди правителей джарудских. Ведь, вспомни-ка, в конце прошлой зимы к нам приезжал джарудский бэйлэ Бакэ. Сын его Оцилисан у нас в заложниках оставлен был. Так отец изволил Оцилисана вместе с Бакэ обратно отпустить. И помогать они не стали уж Ананю…

— Ты верно говоришь, Хунтайджи, — Нурхаци остановился. — Взгляните-ка на небо, вон туда, — и кривоватым пальцем показал на край небосвода. Там одиноким пятном темнела тучка. Словно от обращенных на неё взоров она стала прямо на глазах расти вширь. Потянула к себе близкие облачка.

— Монго, — продолжал Нурхаци, — подобны этим облакам. Соберутся вместе — пойдет дождь. Соединятся монго — становятся ратью. Если они рассеяны, то это подобно тому, что облака развеяны, и дождь перестал. К чему я это говорю? А вот к чему: выждав, когда они рассеются, нам нужно гнать их и хватать^{134}.

Нурхаци засопел сердито. От ярости, нутро давившей, скривился зло. С места вскочив, прошелся, грузно ступая, закинув руки за спину, сцепив до боли пальцы. Пришли на ум слова, что сам недавно говорил: «Монго подобны облакам… И для того отдавал я за монгоских бэйлэ и тайджи своих девок, — кричал надрывно голос внутри, — чтобы среди монго единства не было? Я кровью так хотел связать их! А на поверку вышло что? Иные дочери мои, которых в жены я отдал князьям монгоским, срамят своих мужей, выказывают неповиновение. Зятья мои, монго, понятно, не довольны этим. И в гневе их вразумляют кулаками. Вот Гурбуши чуть не убил совсем свою жену. А ведь она мне дочь никак!»

Ударив в голову, ярость откатилась назад, пошла вглубь, спустилась в ноги — шаг затяжелел, и, видно, ушла через дерево настила в землю. Голова стала ясной, и мысли, которая пришла, зловещий смысл воочию увидел пред собою: «Коль дело дальше так пойдет, то все старания мои путем родства покрепче привязать к себе старшин монго закончатся ничем. Нет, — скрипнул зубами. — Того не допущу». — И снова ощутив, как ярость полнит грудь, ударил с силой в гонг. (Никаньская штуковина пришлась по вкусу: глотку не надо драть, чтобы позвать прислугу.)

— Давай одежду мне, в которой принимаю я гостей почетных. И украшения, что в серебряном ларце, тоже принеси. (Пусть сразу видят, что не отец просто созвал их, а государь, по делу.) Пускай упряжку мне такую подадут, словно въезжать собрался я в отбитый у никаней город.

Возок с Нурхаци чинно подъехал к терему «Восемь углов». Поддерживаемый под руки слугами, Нурхаци вылез из возка и степенно взошел на крыльцо.

Едва вестовщик возвестил о прибытии государя, женское разноголосие, перемежаемое хихиканьем, враз смолкло. Мельком взглянув на склоненные в поклоне головы с уложенными в косы волосами («Собрались вроде все»), прошел вперед и сел. Дал знак садиться. «Чего-то не припомню, чтоб с бабами держал совет», — подумал, прежде чем заговорить. Слова, которые намеревался им сказать сейчас, уже обдумал, едучи сюда. Собраться здесь велел ближайшим кровным родственницам.

— Небо, — Нурхаци назидательно поднял указательный палец, — поставило в государстве правителя. Разве можно пренебрегать волей Неба и изменять уклад жизни?

Ответом были молчание и приглушенное дыхание женщин.

— Ныне у нас в государстве среди бэйлэ находятся такие, что отнимают достояние у других, их притесняют и срамят. Разве не гневят тем они Нас?

Голос повысив до крика, Нурхаци смолк. Дыхание переведя, снова заговорил.

— Из-за того, что нарушаются законы, смуты часты. Бэйлэ, которым власть доверена, не должны отвергать закон и уклоняться от его предписаний.

Заметив у некоторых в глазах недоумение: «А мы-то тут причем, раз дело касается мужчин?», Нурхаци недобро усмехнулся: «Сейчас и ваш черед настанет».

— К тому же вы, женщины, может быть, вмешиваетесь в управление, вносите путаницу в законы. Мы разве можем потворствовать такому?

— Мужчины, — голос Нурхаци затвердел, — носят латы и шлемы. Жизнь отдают за отечество. Вы же спокойно живете в семье. Если нарушаете законы и уклад, то, значит, губите наследие отцов. Разве это гоже? Мы, выбирая людей достойных и имеющих заслуги, вас выдаем им в жены. Разве при этом приказываем вам, чтобы вы брали на себя бразды правления? Вам надлежит быть почтительными, проявлять послушание и уступчивость. Если поступаете наоборот — оскорбляете своих мужей, действуете по собственному произволу, самовольничаете, — то это отвратительно весьма.

Лица женщин вроде бесстрастны оставались. Ужель не проняло их?

— Мы снова вам, сестрицы, говорим, — насупился Нурхаци грозно. — Как подобает себя вести замужним, вы хорошенько наставляйте женщин. Ослушницы наказываться будут. И вы-ы-ы, — голос прерывался и дрожал, — тут не удержите Нас…^{135}

— Гхы-гхы, — Нурхаци сокрушенно развел руками. В полный голос говорить не мог. «Видно, — подумал с досадой, — голос чрезмерно напрягал, когда позавчера увещевал бабье… Нет, с монгоскими бэйлэ, что служат у меня, мне днями, видно, не придется говорить. Да и собирать их вместе — хлопоты большие. Все, что хочу сказать им, доверю бумаге. А там уже указ им огласят».

Начав было не спеша, тщательно вывел: «Бэйлэ, из земель монгоских пришедшие к нам с покорностью! Все вы живете в нашем государстве…» Далее уже рука быстро забегала по бумаге, подгоняемая спешившими словами («Все равно переписывать будут!»): «Мы, так как вы издалека пришли нам покориться, пожалели и помогли вам. Дали в жены своих дочерей, чтобы каждый наслаждался семейной жизнью. Но разве дозволено было вам распоряжаться этими женщинами? Как довелось слыхать Нам, в землях Монго чахарские, халхаские бэйлэ выдают дочерей за своих приближенных и амбаней. А замужем будучи, женщины эти часто-де выражают непослушание мужьям, вызывают смуту в государстве».

Прекратив писать, Нурхаци прочел написанное. «Мм, наверное лучше написать «слыхал». Не так сильно, пожалуй, как если бы «известно». Им, монго, повода лишнего для обид давать не стоит. Ну ладно, дальше пойдем.

Если средь женщин, данных вам, такие есть, которые подобны тем: позорят своих мужей, тем самым вызывая их гнев и скорбь, то вам не следует самоуправствовать, но доложить Нам. Если вина заслуживает смерти, то велю убить. А если нет, то брось ее, возьми в жены другую»^{136}.

Маньчжурия начала жить в 10-м году правления Небом благословенного. Шел первый месяц нового года.

Всем бэйлэ велено было явиться к государю. Он встретил их буднично. Чем-то, как нередко с ним случалось, был явно озабочен. Проведя по лицу пятернею, заговорил: «В покоях Наших жительство имеют два старших брата. Зовут их Байчжуху и Хусина».

Повел взглядом по сторонам. Все вняли бесстрастно этому. Лишь у одного Иото заметил выражение на лице вроде того: «Живут себе и пусть. А нам-то что до того?»

Нурхаци нахмурился и грозно поглядел на Иото, но тот потупил взор. Нурхаци недовольно крякнул и продолжил, губы досадливо кривя: «От них одни заботы были Нам, а пользы никакой. А кроме них еще живут у Нас теща из княжества Ула, старухи из княжества Ехе. Они все досаждали сильно Нам из-за своего отца. Однако, — приосанился Нурхаци и стал строг лицом, — Мы чтим уклад, блюдем, что было до нас заведено. Отказаться от этого Мы не вольны».

— Вам, — обратился уже к собравшимся, — всех их: старших братьев Байчжуху, Хусина, тещу, которая супруга бэйлэ княжества Ула Маньтая, невестку Нашу, которая жена бэйлэ Чанвана, а также Наших тетушек, которые жены бэйлэ княжества Ехе Бучжая и Цзиньтайши встретив надо, как подобает старших, и провести в Средний терем.

Что приказать изволил государь, было исполнено. Обоих братцев повыше женщин посадили, лицом к востоку. Прозвучали слова поздравления: «С днем Нового года», и был исполнен обряд семейный.

Нурхаци поклонился обоим братьям, потом всем четырем старухам. После чего, отступя в восточный угол, на постланный особо войлок сел к западу лицом. И тут уже настал черед трех государынь, жен Нурхаци. Они, обоим братьям и четырем старухам положив поклон, собственноручно подали угощение. Нурхаци обеими руками бережно принял чашу с вином, колени преклоняя. «Вином всех обнести поочередно», — амбаням приказал.

Супруги Нурхаци исполнили женский обряд. Не приближаясь, колена преклонили. Распорядились домашним служанкам взять чарки с вином и выпить предложить.

— А это вам в подарок, — Нурхаци набросил на каждого из братьев по куску парчи узорной^{137}.

В ставке Нурхаци друг друга с Новым годом поздравляли, благополучия слова сопровождали домномби: приложив руки к ягодицам, в поклоне склоняли головы.

В Корее головы летели… Сперва власть новая воздала служившим верно Кванхэ-гуну. Его преемник стал вскоре неугоден кое-кому из тех, кто сам сперва способствовал ему. Опять полилась кровь и знатных лиц, и подневольных мужиков. Ван Нынъян, сменивший Кванхэ-гуна, уступил трон было дяде своему^{138}. А удержать его тому сил не хватило. Противники верх снова взяли, и ваном остался Нынъян^{139}. И снова палачам пришлось потеть, махая топором на лобном месте.

Когда в родных местах погибель ждет, приходится искать спасения на чужбине. Бежать в Китай — путь дальний, морем. Ненадежно. И кто там ждет? И с чем? Посланцев вана и то не больно жаловали слуги Сына Неба. А беглым мятежникам рассчитывать на что в пределах Поднебесной? Коли такой расклад, остается одно — искать прибежища у Ногаджока. Раз не приятели мы вану, то, значит, будет рад нам Ногаджок. Так рассудили Хан Юн с Хан Ыем, дядя с племянником. Мёнгём, отец Хан Ыя, вместе с воеводою Ли Гуком было взяли Сеул и выгнали оттуда вана. А в свой черед начальствующие в войске Ли схватили самого его с Мёнгёмом. И оба головы лишились^{140}.

В своих расчетах племянник с дядей не ошиолись. Обоим беглецам распорядился Нерхао дать должности, а к ним в придачу — имущество и жен^{141}.

Зима миновала. В помещении душном, полутемном не сиделось. Тянуло на волю. Просыпаясь рано, Нурхаци спешил уйти из покоев. Стоя посреди двора, широко расставив ноги, задирал кверху голову. Жадно вглядывался в бледно-синее, не набравшее еще густоты, небо. Оно неизменно было чистым, словно гладкое шелковое полотно, натянутое чьими-то руками. «Да, — рассуждал про себя Нурхаци, — быть или не быть небу облачным, не в наших силах. Нынче зимой оно на снег скупилось. И холодов не было больших. У нас так было. И, как говорят, в монгоских землях тоже». И тут как будто рана незажившая знать о себе дала. Опять замкнулись мысли все на монго. «Раз малоснежная и теплая зима была, то, значит, скота у Лэгдэна прибавиться должно. И силы, значит, тоже. Коль брюхо полное, то кровь играет. А потому опасности в нем больше вижу для себя. Да вдруг еще никани всерьез примутся воевать. Нет, медлить никак с монго нельзя, — Нурхаци быстрым шагом направился к покоям. — Раз у Хорчина с Чахаром не было и нет ладов, надо Хорчин покрепче привязать к себе».

Хозяину приезд гостей — и радость, и хлопоты.

А больше тут чего, зависит от того, кто гости и зачем приехали.

В ставке хорчинского бэйлэ Аобы переполох поднялся, едва объявились Нурхаци послы. Аоба сам вышел встречать посланцев маньчжурского хана. Всем видом выражая внимание и заботу, справился: «Хорошо ли вы, почтеннейшие, чувствуете себя? Успешно ли вы справляетесь с порученным делом?»^{142}

Радость изображал великую от ответов послов, располагаться, как дома, пригласил. Засновали слуги. Одни принимали у приехавших коней и вели их пастись.

Другие таскали хурджуны прибывших, расстилали кошмы и подушки в юртах для гостей. Третьи верхом помчались к отарам. И окрестности огласило тревожное от предчувствия близкой гибели блеяние баранов. Они сбивались в кучу и не давались в руки дюжим молодцам. Но те знали свое дело. И терпким запахом свежей баранины исходили чугунные котлы. Огневой архой полнились чары, белопенным кумысом — хулы.

Не скупился Аоба на угощение послам, на славословия могущества Нурхаци тоже.

— Государь Ваш, — вздымал руки вверх и округлял глаза Аооа, синему небу, солнцу в полдень подобен. Повсюду свет излучает, иссушить все живое может. Негде укрыться от света и сияния, что от него исходят. В страхе держит не одно государство, народы — в трепете.

Мы, хорчинские бэйлэ, не против быть в союзе с Вашим государем. Вот только я боюсь, — жалостливо продолжал Аоба, — что, прознав про то, что мы с другим государством объединились, Чахар с Халхой так это не оставят. А станут нападать на нас. И потому, как быть тут, я не знаю^{143}.

Узнав о падении Гуаннина, Вэй Чжунсянь несколько Дней кряду не оставлял своих покоев. Чего сделать не смогли ни снадобья, ни знания лекарей, способной оказалась новость грозовая: прослабило всесильного временщика, да так, что отлучиться он не мог из помещения.

— Нет худа без добра, — утешался Вэй, — в который раз на день завязывая пояс. — Потерян Гуаннин. Конечно, ото плохо. Наш человек был Ван Хуачжэн. И значит, мы тоже в ответе за поражение в Гуаншше. Но и на них вина! На тех, кто норовил меня свалить. На тех, которые и шопотом, и в полный голос твердили: «Во всех несчастиях Поднебесной повинны скопцы, что власть в столице захватили!» И этот Сюнь Тинби, он так же мыслит. Известно это мне прекрасно: в Дунчане на него доносов пачка целая лежит. Теперь ответит Сюнь сполна за все и рот уж больше не разинет.

Коли беда, притом немалая, случилась, естественно, виновника взялись искать. И тут пустился во все тяжкие дасюэши Фэн Цюань, враг давний Сюнь Тинби.

— Кому дана была печать «ответственного за военные дела на Ляодуне и за оборону проходов?» — устно и письменно вопрошал Фэн, ни слов, ни туши не жалея. — Ведь Сюню. И, значит, он повинен в том, что мы лишились Гуаннина.

— Он поведением своим дурной пример являет, — чернил по всякому Фэн Сюнь Тинби — Он явный трус и потому сумел спастись тогда, когда столько военачальников сложило головы свои под Гуаннином. Если останется он безнаказан, что станут говорить другие?

— Смерть Сюнь Тинби! — вопила свора дворцовых евнухов. Хоть жидки были голоса, звучали они прямо в уши государю. Хор этот перекричать не удалось.

Был предан казни Сюнь Тинби. Унес с собой в могилу он вину чужую. Угроза же маньчжурская осталась. И от нее никак не отмахнуться было.

— Ну ладно, полководцы. Не досмотрел один чего-то, другой — не взял в расчет. Но крепости-то как наши? Они надежны вроде были раньше. Ведь не один десяток лет стояли. А тут сдержать напора орд Нурхаци не смогли. Сейчас хозяйничает он на Ляодуне, а завтра что? Того гляди, у стен Пекина раздастся вопль победный Дикарей. И так выходит, что вроде нечем и сдержать их, когда внутрь крепостей они не чрез ворота лезут, а прыгают со стен, словно с небес.

Кривился, слушая такие речи, вновь призванный ко двору ханчжоуский затворник Ли Цзицзао: «До чего же ограниченны эти люди, которым вверены судьбы страны… Ведь не раз мой друг, почтенный Сюй Гуанци, писал, что, по старинке действуя, успехов мы не обретем. А ученик его достойнейший Сунь Юаньхуа, которого среди единоверцев Игнатиусом зовут^{144}, подал блестящую мысль: употребить против орд Нурхаци пушки^{145}. Учитель поддержал ученика. И потому-то Сюй Гуанци всемерно ратовал за западные пушки. Они неведомы ни нам, ни Нурхаци, и с помощью оружия такого повержен непременно будет он. Мнением глубокоученого Сюя, увы, пренебрегли. Но обстановка такова сейчас, что вроде бы чины Военной палаты готовы согласиться с любым предложением, которое хотя бы малую победу сулило над Нурхаци. Сюй не у дел сейчас, живет в Шанхае. Но, к счастью, я теперь в столице, и положение мое достаточно высоко. Ведь как-никак ответственный за водные пути и плотины в Работном приказе и помощник распорядителя приемов^{146}.И в качестве таком сподручно будет мне, — прикидывал Ли, — соображения Сюя вновь повторить и соответственно представить…»

— Все ознакомились с докладом Ли Цзицзао? — дасюэши Сунь Чэнцзун, начальник Военного приказа, испытующе оглядел присутствующих. Неровное звучание голосов, кивки голов были утвердительным ответом.

— Мнений противных не высказал никто, — продолжил Сунь. — Теперь вам изложу свои суждения.

— Поскольку с Нурхаци, восточным дикарем, мы, сыновья Срединной, справиться пока бессильны, то надо употребить против него оружие дикарей же, рыжеволосых. Их корабли сейчас бросают якоря на юге Поднебесной. Больше того, рыжеволосые в самой столице появились. Которые священники из них, так те хотят, чтоб вера их нашла сторонников у нас. Их учения и бог их, Есу, нам вовсе ни к чему, у нас своих божеств в избытке. А вот познания полезные у них заимствовать совсем не грех. Но очень даже кстати.

— Что есть у нас, и нет чего у Нурхаци — так это пушки. Свои у нас давно уж были. Они годятся лишь Для самоубийства. Ведь как сказал один из проверяющих Военную палату, когда его спросил я, почему не показывают стрельбу из пушек? Начальник крепости ему-де объяснил: «Палить из них опасно. Они убить ведь могут, кто около стоит».

— Совсем иное дело — западные пушки. И потому нахожу нужным и крайне своевременным, чтобы на этот раз не просто люди Сюй Гуанци, а государевы послы поехали в Аомэнь за пушками и за прислугой к ним.

Хоть нелегко признаться было в том, а деться было некуда. Рыжеволосые варвары могли делать такие орудия, из Жерл которых, как из пасти дракона, с грохотом вылетал огонь, а с ним и ядра, способные крушить камень. К тому же тот, кто стрелял из этих пушек, сам вроде оставался жив и невредим. «Ну коли так, — решили члены Военной палаты (хоть не было и в том единодушия), — то стоит одобрить предложения, которые представил Ли Цзицзао». — «А в случае чего, кой-кто сказал себе, — первым одобрил не я, а наш начальник. Ему перечить было как?»

Тонкий палец бороздил, не оставляя следа, большой лист карты. Он скользил по ней неуверенно, останавливался, словно путник на развилке неведомых дорог, и снова чертил невидимые линии. «Хоть сколько ни гляди, — вздохнув, подумал про себя капитан-генерал Макао дон Франсишку Маскареньяш граф Санта-Крус, — а не узнаешь ничего, где эти чертовы голландцы, и ждать когда, их нападения. Гадалки вот, глядя на карты, говорят, что будет дальняя дорога, что ждать нам скоро беды или богатства. И вроде бы, рассказывали мне, сбывались эти предсказания. Но если это только так, не обошлось тут без нечистой силы. Тьфу!» — сплюнул дон Франсишку и в карту вновь уставился.

— Его преосвященство падре Габриелль да Матуш изволило пожаловать к Вам, — прервал занятие губернатора секретарь.

От изучения карты оторвавшись, дон Франсишку поднялся из-за стола, приблизился к священнику степенно, в полупоклоне голову склонил: «Благословите, святой отец».

Падре Габрнелль вытянул руку со сложенными в щепоть кончиками пальцев. Не спеша, сотворил крестное знамение. Дон Франсишку, вспомнив увлечение падре Габриелля— собирание бабочек, подумал: «Вот, наверное, так же, не спеша, он этими же пальцами накалывает их на булавки». Почтительно усаживая нежданного гостя и не испытывая от его прихода особой радости, губернатор почувствовал себя как-то неуютно, скованно. Как будто падре осенил его не крестным знамением, а положил на нем невидимые отметины, которые отозвались в теле. «Что за наваждение?! — садясь напротив, одернул себя дон Франсишку, вопрошающе глядя на гостя. — Что привело ко мне падре, ректора колледжа иезуитов?»^{147}

Гость явно не спешил причину излагать прихода своего. Сначала он сказал, его-де погода не очень балует, поэтому-то, видно, кости в ногах ломит и от постоянных прогулок пришлось отказаться.

— Да, Да, — сочувственно поддакивал губернатор, думая при этом про себя: «Зачем же тогда ты пожаловал сюда, невзирая на ломоту?» И, чтобы как-то оживить разговор и перевести на более близкую гостю тему, заметил: «В доме у нас только-то и разговоров, что о воскресной мессе, которую служило Его преосвященство епископ».

Слабая улыбка едва тронула губы и затаилась в уголках рта: «По правде говоря, причиной тут не сама служба, а присутствие на ней китайцев двух. Благоговение, с которым они вступили в зал, и поведение все их во время службы, шедшая из глубин души набожность привлекли всеобщее внимание».

— Приятно воочию видеть успехи нашей католической церкви. Её учение находит все большее число последователей и среди этих язычников-китайцев.

— Мы, — бесцветные глаза, казавшиеся до этого сонными, оживились, и зрачки буравчиками кольнули лицо губернатора, — приумножим свои успехи, если и Вы проявите большое участие. Ведь перед толпой диких язычников, надеюсь понял ты, сын мой, крест и меч — одно.

— Власти Макао со вниманием относились и относятся к делам нашей католической церкви.

— У нас нет оснований для упреков. И, думаю не будет. А потому Вам следует принять этих китайцев, что были на мессе.

Губернатор недоумевающе посмотрел на падре Габриелля: «Но раз дело идет о новообращенцах, то, видно, это больше по вашей части, преподобный отец».

— Я настоятельно прошу Вас принять этих китайцев. Зовут их Михаил Чаи и Павел Сун.

Слова эти прозвучали негромко, в них не было слышно требовательной ноты, но взгляд, которым их сопроводил падре Габриелль, не оставил у дона Франсишку сомнений, что просьбу нужно выполнить.

Почтительно проводя падре до двери, губернатор плюхнулся в кресло. Придвинул было к себе карту, но из головы не шел только что состоявшийся разговор.

— Постой, постой, — оторвавшись от карты, дон Франсишку подпер подбородок кулаком, — ведь до меня ещё, как говорили мне, какие-то китайцы были. Ну да, конечно. Тогда им дали две пушки. И вот опять приехали, чтоб клянчить что-то, не иначе. Ну, эти желторожие! Им только дай подачку. Раз только дашь— еще придут не раз. «Нам не хватило», — скажут. Но как было не дать? Ведь с ними приходится считаться поневоле: в Макао, на их земле, без спроса наши люди поселились. Конечно, это так. Но для меня важней всего сейчас голландцы. Чего замыслили они? Ждать нынче нападения их иль нет?

Проснувшись рано поутру и обдумывая в постели день предстоящий, губернатор заслышал какой-то шум. Он шел, видно, из внутреннего дворика дома и беспрепятственно проникал в комнату через прикрытое жалюзи окно. Ступая босыми ногами по устилавшим пол цыновкам, губернатор посмотрел наружу. На дворе распоряжался Жозе, губернаторский домоуправитель. Голосом и жестами он показывал нескольким китайцам, куда нести коробки и свертки, которые громоздились посредине Двора. «А, — сразу смекнул губернатор, — это подарки от китайского начальства, приславшего этих двух, которых должен я принять». Окинув оценивающим взглядом, много ли подарков, губернатор удовлетворенно хмыкнул и пошел заниматься утренним туалетом.

Дон Франсишку Маскареньяш не был новичком в делах восточных. Прежде чем попасть в Макао, он занимал пост вице-короля Индии^{148}, вернее владений португальской короны на Индостане. За время службы в заморских территориях у него сложилось убеждение, что здесь, как нигде, важен внешний вид: степенная осанка, полный набор регалий, приличествующих рангу. С первого взгляда должно быть видно: перед вами представитель страны, достойной уважения!

И для приема китайцев губернатор, невзирая на духоту, вырядился в полную форму капитан-генерала. Поверх рубашки со стоячим воротником и жилета одел кирасу, с шеи на грудь спустил на ленте шелковый крест орденский. Опоясался палашом с витою рукоятью. Темно-малиновые по колено штаны, украшенные у сгиба такого же цвета зубчатыми помпонами, в обтяжку облегали бедра и ягодицы. Светлые чулки и остроносые башмаки с пряжками дополняли наряд губернатора Макао. Он величаво восседал за столом, поглаживая стоявший рядом железный шлем с прорезями на лицевой части. Двое слуг-метисов, стоя по бокам, размахивали опахалами.

При появлении китайцев, которых ввел секретарь, дон Франсишку не встал, лишь кивнул головой в знак приветствия. Но когда переводчик сказал, что прибывшие из Пекина посланцы справляются о здоровье короля поднялся и в свою очередь через переводчика осведомился о здоровье правителя Китая. Выслушав ответ, что он пребывает в полном здравии, выразил словами и видом своим величайшее удовлетворение.

Приветствия закончились, и губернатор великодушным Кестом пригласил садиться. Учтиво благодаря и одинаково улыбаясь, китайцы сели возле поставленного для них столика на низких ножках. Неслышно ступая босыми ногами, слуги подали гостям чай. Губернатор продолжал восседать за своим монументальным столом, занимая место в центре. Рядом расположились секретарь, переводчик, и на самом краю притулился эскривао.

Глядя на физиономии китайцев, носивших имена Михаил и Павел, исповедующих одну и ту же веру, что он, губернатор в душе никак не соглашался отнести этих «эстранжейраду» к числу приобщенных к благам христианской цивилизации. Он не мог отделаться от мысли, то эти апостолические имена столь же неестественны ля носящих их, как искусственная улыбка, прилипшая их губам.

— Так вас прислал Ваш государь? — губернатор стал подводить разговор к цели приезда китайцев.

— Да-да, — С неизменными улыбками отозвались те.

— Не скрою, — любезно продолжал дон Франсишку, — для меня лично и для всех моих соотечественников это большая честь. И нам приятно будет оказать любезность Вас пославшим.

— Им надобна помощь от Вас, — мгновенно произнес Павел.

— Соседи добрые на выручку всегда приходят друг другу, — ушел от прямого ответа губернатор.

— Нам нужно, что бы вы нам дали орудия огненного боя, — уточнил Михаил с улыбкой, но голос его звучал требовательно и жестко.

— Мм, — задумчиво произнес губернатор, а про себя подумал: «Им палец в рот не клади, а то по локоть руку отхватят».

Не скрывая, что ему неудобно и тяжело в плотной одежде, да еще с этими наплечьями, и так рассчитывая дать понять посланцам китайского двора, что собственно ради них он так и вырядился, губернатор вытер платком взмокшее лицо. Слабо улыбнувшись, словно прося снисхождения, засунул два пальца за тугой воротник, чтобы легче было дышать.

Вздохнув с видимым облегчением заговорил: «Просьба эта для меня, признаться, несколько неожиданна. Помочь готов конечно, я. Но тут, в Макао, я совсем недавно. Мне нужно доподлинно узнать, что, где и как, чем располагаем сами. Мне думается, что время пока терпит, чтоб вам дать ответ. У вас, наверное, еще дела к святым отцам есть, и потому, вас отпуская, — губернатор встал, — я с вами вовсе на прощаюсь».

Дон Франсишку опустил подзорную трубу. Сколько ни прикладывай её хоть к правому, хоть к левому глазу, все равно ничего не видать, кроме моря и неба, которые сливаются где-то там. Голландцев, слава богу, пока не видно. Но что-то запропастился и Жоао Соариш Виваш со своим «Сан Ильдефонсо». Он-то, Жоао Соариш Виваш, и должен разведать, где обретаются голландцы и каковы их силы. А тут ещё эти китайцы… И их ходатаи. Падре Габриелль опять приходил и весьма настойчиво советовал не отказать в помощи китайскому правителю. Да не один падре прожужжал все уши: «Нельзя, чтоб два посланца китайского двора уехали с пустыми руками». И эти главари дэжэрэдатос, что окопались в Сенадо да Камара.

С тем же докучают. Не дай бог, пугают, если обидим отказом правителя Китая. Китайцам стоит только прекратить продавать нам продукты, и наш город погиб. Ведь неоткуда нам будет получить провизию. Все это верно, все это так, соглашался губернатор, а если пушки отдадим китайцам, защищаться от голландцев как? Ведь нам они враги Доныне. Нагрянуть могут в миг любой.

Рука, державшая подзорную трубу, слегка дрожала, и оттого последняя смещалась, а глаз терял показавшееся судно. Расставив шире ноги и твердо упершись ими так, словно он стоял на палубе корабля, дон Франсишку перехватил подзорную трубу еще левой рукой и чуть ли не вдавил ее в глазницу. Корабль приближался, хотя и медленно, как казалось губернатору. Гораздо медленнее, чем ему хотелось. «Этот чертов ветер, — бормотал дон Франсишку, — совсем некстати выдохся, куда-то вроде вовсе подевался. Воздух из продырявленного бурдюка с большей силой выходит, чем дует он сейчас». И, словно обидевшись от такого сравнения, ветер налетел откуда-то с озорным посвистом и сорвал с головы губернатора шляпу. Пока тот ловил ее, скача за ней вприпрыжку, и снова нахлобучил для верности до самых глаз, судно подвинулось заметно. Как человек, дорогой утомленный, пред домом близким принимает бодрый вид, так и нау при виде гавани задрало нос тупой, и на надутых туго парусах крест белый с красной каймой стал ясно виден. А когда судно развернулось бортом, при помощи подзорной трубы можно было прочесть и его название — «Сан-Ильдефонсо».

— Известно ль о голландцах что? — спросил губернатор капитана нау Жоао Соариш Виваша^{149}, едва ступил на берег тот. «Мы были в Нагасаки, — следовал ответ. — Прошли оттуда вдоль побережья Китая. Голландцы нам помехи не чинили. Насколько нам разведать удалось, У них сейчас в китайских водах нет большого флота».

— Ну коли так, — рассудил дон Франсишку, — то мы помочь китайскому государю, пожалуй, сможем. Хотя язычник он, но недруга его… Как там их? А, дада, или дацзы, язычники вдвойне. Да и Макао-то лежит во чьих владениях? Китайского государя. И потому уж нужно ладить с ним. Теперь позвать надо этих китайцев, а то уж, видно, заждались, — Выйдя из своей комнаты, вошел в соседнее помещение, где над бумагами склонился секретарь. «Педро, — обратился к нему дон Франсишку, — завтра поутру пусть придут ко мне эти два китайца, что посланы из Пекина».

— Довольны Вы пребыванием у нас? — любезно осведомился губернатор, встречая Михаила Чана с Павлом Суном. — Недостатка не испытывали ни в чем?

— Нет, нет, — отозвались те. — За все премного благодарны.

— Я очень рад, что вы довольны оказанным приемом. Но Вас, наверное, с нетерпеньем ждут, кто Вас послал, и потому пора продолжить прежний разговор и, — дон Франсишку сделал многозначительную паузу, — прийти к решению, удобному для всех.

Оба китайца дружно обнажили зубы в широкой улыбке.

— Как говорили на словах и как написано в письме Военной палаты, что привезли с собой, вам нужно оружие огненного боя, — в голосе губернатора зазвучала озабоченность. — Что можем дать и сколько? Как мне известно стало днями, пушки есть у вас. Давали мы, то было, правда, до меня. Потом ведь в ваших водах затонуло английское судно. И сняли вы с него как-никак 30 пушек.

Оба китайца восприняли слова внешне невозмутимо. А подумали одновременно одинаково: «Святые отцы даром времени не теряют. Вынюхивают, что и где у нас».

— Боюсь, — чуть ли не извиняясь, продолжал дон Франсишку, — что пушек дать не сможем вам сейчас. Вот новые когда сюда доставят, тогда вернемся к этому опять.

— Наш государь обидится на вас, коли вернемся мы ни с чем, — негромко, но весомо отозвался Михаил Чан.

— Зачем же сразу так? — замахал руками губернатор. — Ведь в письме, — поднял бумагу, — речь шла о том, чтоб вместе с пушками прислали мы людей, которые искусны в обращении с ними. Таких согласен я послать. Больше того, дадим также людей с оружием огненного боя. Оно не то, что пушки, — послабее. Это мушкет, ну, вроде ружья. Всех мушкетеров, что поедут к вам на помощь, будет числом сто. Возглавит их, — сделал жест, представляя вставшего изо стола средних лет человека с щетинистыми, как у кота, усами и редкой бородкой на узком, изуродованном шрамом лице, — капитан Лорензу ди Лис Вегльу^{150}.

При звуках своего имени капитан слегка кивнул головой, как будто подтверждая: «Да, это я». Быстрым, но внимательным взглядом окинул китайцев и слегка снисходительно ухмыльнулся, словно говоря: «Прошу любить и жаловать!»

— Чертям заморским не место в Поднебесной, — так написал в своем докладе трону Шэн Цюэ, едва он заступил на пост помощника всесильной палаты обрядов. — Этих отцов, что распространяют «западную веру», и наших, кто принял ее учение, всех одинаково надо жизни лишить.

Но тут вмешался старый недруг — Сюй Гуанци. Он на ноги поднял своих приятелей, что вес имели при дворе. у Шэна нашли немало прегрешений. Ему пришлось уйти в отставку и жить в Ханчжоу на положении частного лица. Осмысливая на досуге наставления Кунцзы, Шэн все больше укреплялся в убеждении, что только заповеди великого учителя отвечают духовному складу сыновей Срединной. А те — не подлинные дети Поднебесной, что, поддавшись уговорам «отцов», перенимают чужую веру. Так Рассуждая, Шэн утверждался в убеждении, что час его еще придет, и он тогда воздаст Сюй Гуанци с его дружками за козни их. И вот дождался Шэн, когда пришла бумага в дом, которая его обыденному житью-бытью положила конец. В столицу надлежало отбыть, чтоб там запять пост дасюэши.

— Сюй преуспел изрядно тут, — Шэн заключил, едва лишь носом потянул, какие ветры дуют во дворце. — Ну, раз уже от имени государя взываем мы к чертям заморским, чтоб помогли они нам управиться с Нурхаци, то они и станут верховодить при дворе. А те все, блюдет кто свято заветы наших мудрецов, что с ними будет? Ну нет, — зубами скрипнул Шэн, — этим чертям заморским, которых почитают за отцов Сюй преподобный и иже с ним, я покажу, не будь я Шэн.

От слов, которые он изрекал на заседаниях сановных, какими доклады заполнял, сомнения у многих зародились «Действительно, а стоит ли на помощь уповать рыжеволосых из Аомэня? Ведь шелковичный червь как управляется с листом тутовым? С края начнет и так без шума, неприметно сжирает весь листок. А эти рыжеволосые? Сейчас они прижились самовольно в Аомэне, а вот теперь еще солдат их с пушками зовем в столицу. Пустим их сюда, потом уйдут ли сами, имея эти пушки? Как бы не вышло так, что, рассчитывая при помощи западных варваров одолеть восточных дикарей, сами будем способствовать тому, что первые воцарятся в Поднебесной…» И опасения эти взяли верх.

— Наш государь премного благодарен вам, — с такими словами поехали в Аомэнь посланцы из Пекина, — за согласие прислать пушки и прислугу. Но, не желая утруждать их тяготами пути, обременять расходами посылающих, наш государь освобождает вас от обещания дать своих людей.

Послание отвезли в Аомэнь. И лишь тогда начальник Военной палаты дасюэши Сунь Чэнцзун прослышал краем уха об отказе воспользоваться услугами рыжеволосых. Он было кинулся к государю в надежде уговорить того решение отменить. Не тут-то было! Не допустили Даже на порог! «А государь велел мне передать, — цедил сквозь зубы Вэй Чжунсянь, — что Вас принять не может он. Делами важными обременен чрезмерно». И так пошел восвояси когда-то любимейший наставник нынешнего государя, пока еще начальник Военной палаты и дасюэши Супь Чэнцзун.

— Служба, считай, закончена, — так расценил (и словно в воду глядел) Сунь Чэнцзун неудачную попытку встретиться с императором. — Раз Вэй Чжунсянь за дело взялся, так до конца его он доведет.

— Ну ладно, — Сунь продолжил рассуждения. — Потеряно не все еще, однако. Раз из Аомэня звать особо рыжеволосых не дозволено, поручим западные пушки отливать и научить, как с ними обращаться, чертей заморских, что обретаются в столице. И надо спешить! Время не ждет: пока еще я власть имею, а черти заморские не вывелись в Бэйцзине.

— Поможем, сможем чем, — отозвались падре Лонгобардо и Мануэль Диас^{151}. — А пушки сами отливать У нас большой знаток Шалль Адам^{152}. Он этим и займется.

С рвением взялись за дело столичные отцы-иезуиты. Доверие старались оправдать, притом расчет имели — больше доверия к себе заполучить у пекинского двора.

И принимая от мирных с виду воинов ордена Иисуса творения их мозгов и рук, Сунь Чэнцзун по праву крестного отца давал названия им такие: «Летающий гром», «Дикий зверь, извергающий огонь», «Убийца лошадей», «Гусиный клюв», «Семь глаз», «Пушка, стреляющая за тысячу ли», «Огненное колесо», «Девять драконов».

И этих до поры до времени безмолвных чудищ десятки быков тянули в Нинюань. Неведомо то было Нурхаци: глаз и ушей так далеко он не имел своих.

Когда уже его разъезды вокруг Нинюани гарцевали, на стенах крепостных безмолвие царило. Пушки заморские пока ничем себя не выдали, укрытые от глаз чужих надежно. Поставить их на городские стены опять же надоумил дошлый Шалль^{153}.

О том, что начальник Нинюани Юань Чунхуань ему для встречи приготовил, Нурхаци не узнал и от китайцев, которые были взяты в плен во время продвижения его войска.

Тех пленных Нурхаци отправил с письмом в крепость. Сдаваться предложил. «Попробуй-ка взять сам», — ответил Юань Чунхуань.

— Ну, коли так, то будем сами брать, — потер л: адони Нурхаци, — не в первый раз. Ведь доводилось нам уже овладевать побольше этой крепостями.

А как начать сподручней это дело, решали на совете. Видом своим, кто на нее глядел, та крепостца весьма насторожила. Вроде как еж, свернулся что клубком и иглы выставил, или орех в колючей скорлупе. Ворота на запоре. И не манили сколь, никто из них не вылезал, чтобы сразиться. А равно перебежчиков не объявлялось. Все это настораживало очень. И на одном сходились все, кто на совете у Нурхаци был, что с ходу лезть не стоит, надо попробовать взять исподволь ее.

В заплоте, сбитом из бревен, что ограждал шатер государя, Нурхаци не хватало места. Вроде того, как необъезженному коню в загоне. Снедало нетерпение услышать: «Подкоп удачно подвели. Только скажи— и тотчас мы рванем!»

Скорым шагом Нурхаци навстречу устремился к джалани-эджэню Сеугенто. Он возглавлял работы по подкопу.

— Землица не того, — виновато растянул в кривой улыбке рот Сеугень. — Никак по поддается. Промерзла сильно и глубоко^{154}. Лопаты ломаются. Вроде как ногти, когда пальцами камень выворотить норовишь. А топором ее рубить? Так это сколько времени уйдет… Потом еще такая незадача: стены у крепости больно толсты и крепки^{155}. Их подорвать удастся вряд ли.

— Ну коли так, попробуем взойти на стены. И пусть уже тогда никани пеняют на себя.

С утра небо безмятежно голубело. Ни облачка не было на нем. II в лучах солнца оно светилось, как бок чаши из бледно-синего фарфора. Быстро устремился ввысь и бесследно где-то исчез там дымок курений, сожженных на алтаре Неба. Пристально глядя, как истаял без следа дым, Нурхаци удовлетворенно подумал: «Небу, видно, угодны наши жертвоприношения». Послюнявив указательный палец, поднял его кверху. И ветер, хотя и посвежел, дул в нужную сторону. Он не отнесет в сторону стрелы моих лучников, не помешает моим воинам намертво приставите к стенам «лестницы на небо».

И вот маньчжуры пошли на приступ Нинюани.

Откуда-то такие звуки донеслись, как будто прокатились раскаты грома. Подобие молний понеслось со стен Нинюани, и они окутались клубами черного дыма. Откуда было быть грому и молниям при ясном небе? И снова огонь и дым. Выбрасывая их, пушки откатывались назад то ли от натуги, то ли содрогаясь от вида того, что они творили.

Как будто смерч, несущий гибель волнами налетал на маньчжурскую рать. Бессильной оказалась та Сдержать удары. Ведь как бывало прежде? Передние, от стрел и копий задних заслонив своими щитами и телами в латах, помогали тем, кто сзади с лестницами шел и к стенам крепостным мог приближаться. Тогда судьба сражения и была предрешена. Вмиг обрастали стены «лестницами до небес», и по ним лихо, как белки по ветвям, взбегали маньчжуры. И тут уж — только держись! Рукопашной с этими дацзы люди Поднебесной не выдерживали.

Но тут никак не удавалось пробиться к стенам. Раз за разом осаждающие бросались было на крепость, норовя скорей упереться концами лестниц в стены, но, не успевая добежать до них, падали, щедро устилая землю телами. И так два дня. На утро третьего Нурхаци справился: «Потери каковы у нас?» — «Двое начальников и ратников простых с полтыщи»^{156}.

Ноготь большого пальца покусав, куда-то вниз глядя, Нурхаци буркнул: «Довольно…» А город, недоступный для него, тем желаннее казался, тянул к себе и не давал сказать: «Пора отсюда уходить совсем». И в то же время сознавал Нурхаци, что бессильна его рать перед этими орудиями огненного боя. А ярость от бессилия своего покоя не давала. И выхода она искала в чем-то и сразу не могла найти. И оттого метался Нурхаци, места себе не находя. Злорадствуя, никани станут говорить: «Поддали здорово ему. Сбежал, поджавши хвост он, без оглядки…» Но что б такое предпринять?

Довольная ухмылка растянула рот: «Попомните еще меня…» Лазутчики разведали: на острове Цзюсхуадао, что южнее Нинюани, хлебный припас для войска минского хранится.

— Займешься этим ты, — приказал Нурхаци Унагэ. — Возьмешь с собой монго восьмизнаменных и маньчжуров тоже^{157}.

Служивых минских воины Унагэ в плен не брали: рубили или кололи. Суда китайские пожгли вместо с зерном, которым были загружены.

Злорадно щерился Нурхаци, слушая доклад Унагэ: «Сейчас никани довольно скалят зубы: осаду-де отбили. Но ликовать недолго вам придется. Жрать скоро будет нечего».

Спокойнее стало как-то на душе от сознания того, что вроде рассчитался за неудачу под Нинюанью. Не просто отступился, а показал еще, что в состоянии досадить изрядно. «Ну, а испытывать врага еще пока не стоит».

Повел Нурхаци рать свою обратно. Покидая вражеские пределы, еще оставил память о себе: в китайском военном поселении Ютуньвэй, что на пути попалось, не встретил ни души. О былом присутствии людей напоминали полные закрома зерна. «Сжечь все»^{158}, — махнул рукой Нурхаци и тронул повод коня.

В Шэньян прибыв, Нурхаци укрылся за стенами дворца. Домашних тоже сторонился. Покоев своих почти не покидал. Ушел в себя: жизнь отравила горечь поражения. И что-то жгло во рту, как будто держал он за щекой чеснок лесной. Неудовлетворенность самим собой, душу растравляя, заставила еще обиды вспомнить, какие были, а какие только показались. И как случается нередко, сосед — источник множества обид. Монгоские князья в соседях были тоже. От них обид немало претерпел. «Ведь уговор с халхаскими бэйлэ был, клятвою скрепленный: коли быть в мире с Минами, то вместе, коль воевать, так тоже сообща. Бэйлэ ж пяти племен монго нарушили договоренность. Тайно вступали в мирные сношения с Минами. Убивали наших воинов и головы их слали Минам, в ответ награды получая. Неоднократно грабили наших послов^{159}. А ждать чего теперь от них, когда прослышат о неудаче моей под Нинюанью? Ну нет, — выпрямился всем телом, — я покажу всем вам, что надобно со мной считаться».

Вновь опустел считай, Шэньян. Со всеми сыновьями и прочими вельможами Нурхаци пошел походом на монголов. До Ляо кучно шли. А переправившись, Нурхаци вперед пустил летучие отряды выискивать монгольские кочевья. Сам с главным войском шел сзади ночью. И утром вот одним рать, поделив на восемь частей, пустил вперед. Войско Нурхаци с боем прошло бариньские владения, добычу взяло здесь и устремилось к Шира-Муруи. Здесь отличился третий бэйлэ, добычу большую взяли его люди.

Пора было сделать передышку, и ставку Нурхаци разбил на реке Хухунь. По случаю успешного начала забито было восемь быков и в жертву Неба принесены были знамена^{160}.

Прослышав, видно, про маньчжур успехи, в ставку Нурхаци явились люди халхаского бариньского бэйлэ Гурбуши, Табунак-Лабан с братом меньшим Дэргэлом^{161}. «Спаси и приюти», — упали на колени оба. «У нас в обычае такого не было еще, чтоб гнать от себя, кто к нам с покорностью пришел», — изобразив лицом ласку, ответил Нурхаци, довольно топорща усы. И этот день был радостен для многих. Пленных людей и захваченный скот Нурхаци соблагоизволил раздавать в награду военачальникам и ратникам простым^{162}. Пусть видят и прибывшие монго, что государь Нурхаци не скупится на щедроты тем, кто рвение служить ему являет.

Награды дух победителей еще выше подняли. Вокруг костров походных песни зазвучали, им вторил топот ног; хлебнув хмельного, в пляс пошли.

Недолгим было ликование в ставке Нурхаци. Вести тревожные пришли: Мао Вэньлун напал на почтовую станцию Аньшань^{163}. Узнав про то, Нурхаци ночью ж, не дождавшись рассвета, пустился наутек в стены Шэньяна^{164}.

Отсиживаясь в них, тревогой был снедаем: «Вот это, видно, никани воспряли духом после неудачи моей под Нинюанью. С чего бы это вдруг этот Мао вновь голову поднял?»

С известием об отступлении Мао от Аныиани спокойней вроде стало на душе. Но ненадолго: Мао напал на крепость Сарху. Нурхаци затрясло: «Он оборотень что ли, этот Мао? Доселе сладу нет с ним».

Айжин (маньчж.) — золото

Аймань, аймак (маньч. — монг.) — родоплеменное объединение

Алинь (маньчж.) — гора

Амбань (маньчж.) — вельможа, сановник

Амун (корейск.) — казенные здания, в которых помещаются правительственные учреждения и живут высшие административные лица (начальники уездов, губернаторы)

Аомэнь — одно из общеупотребительных китайских названий для Макао. Последнее представляет собой производное от «Амао» или «Амангао» на южнокптайском (кантонском) диалекте

Аргал (монг.) — сухой навоз

Байшин (монг.) — город, укрепленное поселение

Бакши (маньчж.) — ученый человек, учитель, грамотей

Башня Пубённу и беседка Ренгванджён — одни из красивейших архитектурных сооружений в Пхеньяне.

Белый Логос — «Байляньцзяо» («Учение Белого Лотоса»), тайное общество. Возникнув в первых веках н. э. как секта буддийского толка, с XI в. оно стало приобретать черты политической организации

Бин бу (кит.) — Военная палата

Бнра (маньчж.) — река средней величины

Бптекшн (маньчж.) — писарь, письмоводитель

Битхей ямунь (маньчж.) — Письменный приказ

Бишкур (монг.) — труба

Бо (кит.) — дворянский титул, условно соответствует барону

Болсон куриль (монг.) — пережженная жертвенная мука

Буре (монг.) — огромная труба, которую несут двое лам

Бэйлэ (монг., маньчж.) — князь

В 14-м году правления минского Хун У — в 1381 году

В 10-м году правления Небом благословенного — в 1625 году

Вакэ (корейск.) — японцы (презрит.)

Ван — титул правителя Кореи

Ваньличанчэн (кит.) — «Стена длиною в 10 тысяч ли», Великая Китайская стена

«Веление неба» — начало годов правления «Веление неба» — 1616 год

Великая страна (корейск.) — Китай

Вера Есу — христианство

Ворота красные — в средневековой Корее почетные ворота красного цвета, устанавливались перед домами особо отличившихся государственных или военных деятелей, добродетельных жен, почтительных сыновей и т. д.

Второй бэйлэ — Амин, племянник Нурхаци

Вэйху (маньчж.) — лодка, сделанная из одного дерева

Вэном (корейск.) — японцы (презрит.)

Вэньхуадяиь (кит.) — Павильон литературных сокровищ

«Ганджур» — собрание буддийских канонических книг

Геген (монг.) — духовный владыка

Гин — дзинь (кит.) — мера веса в 596, 816 г.

«…глаза однако не закрыл.» — По китайскому поверью покойный оставил незавершенным важное дело.

Год желтоватой свиньи — 1599 год

Голмин шаньин алинь (маньчж.), Чан бай шань (кит.), Пектусан (корейск.) — Длинные белые горы

Горчичный стебель (корейск.) — выражение, обозначающее ничего не стоящую, никчемную вещь

Государево вино — вино, приготовленное особым способом для дворцовых нужд

Гуза, гуса (маньчж.) — знамя, корпус

Гуаньди (кит.) — бог войны

Дайфу («великий муж») — почтительно «врач»

Дань (кит.) — мера объема, 1 дань = 103,5 л

Дарга (монг.) — начальник

Дасюэши (кит.) — канцлер

Даха (маньчж.) — шуба

Гин — маньчжурская передача китайской меры веса «цзинь»

Дацзы (кит.) — «татары», собирательное понятие для некитайских народов северо-восточных окраин Азии, сопредельных с империей Мин

Джаан (монг.) — слон

Джаргуци, цзаргучи (монг., маньчж.) — судья

Домномби (маньчж.) — кланяются, приложа руки к ягодицам

Дуду (кит.) — предводитель. Наивысшее звание, которое правительство Китая во времена правления Мин давало чжурчжэньским старейшинам

Дуду-цяньши (кит.) — звание, которое давал минский двор чжурчжэньским старшинам

«Дун и бао цзянь» — «Курс медицины корейского врача Сюй-цзюня». В Китае переиздавался при Минах

Дунчан (кит.) — Тайный приказ

Дэжэрэдатос (португальск.) — ссыльные преступники пли каторжники

Ён-ван (корейск.) — бог дождя и ветра

Есу — в китайской передаче «Иисус Христос»

Ехе (маньчж.) — выделенная мягкая пенька

Желтая вера — ламаизм, одно из направлений в буддийской вере

Западное учение, «Си цзяо» (кит.) — католичество

Запретный город — часть китайской столицы, где проживал император

Иллёнджу (корейск.) — однолетнее вино, считалось самым лучшим вином в Корее. Закапывалось в землю на год. Вынималось после холодов в пятой луне

Илха (маньчж.) — золотая бляха на шапке и шляпе сзади, на ней вырезаются цветы

Ильбонсарам (корейск.) — японец

Ильмун-хан (маньчж.) — владыка царства мертвых

Инь (кит.) — женское начало природы

Иньсам (корейск.) — женьшень

Иргень (маньчж.) — простолюдин, простонародье

Исиум (корейск.) — морской змей

Иочин, ёчин (корейск.) — чжурчжэни

Каджа (корейск.) — воинский чин

Камса (корейск.) — титул правителя провинции

Кан (маньчж.) — лежанка с подогревом

Карунь (маньчж.) — форпост

Кванчхальса (корейск.) — чиновное звание

Киру (маньчж.) — флажок или значок, который воины втыкали за спину

Кнут — «…но лишь кнут» — Последнее выражение означало дружественные связи, осуществляемые посредством езды друг к другу

Кун (корейск.) — принц

Кун-цзы, Конфуций — древнекитайский мыслитель

Курма, курумо (маньчж.) — короткий верхний кафтан

Кутуль (маньчж.) — слуга

Лаоцзы — древнекитайский мыслитель (VI в. до н. э.)

Ли (кит.) — мера длины; 1 ли =0,576 м

Ли Мадоу — китайская передача фамилии и имени миссионера Риччи Маттео

Лунхуцзянцзюнь — воевода, подобный по храбрости своей дракону и тигру

Лю Бан (кит.) — бог плотницкого дела

Лян (кит.) — мера веса; 1 лян =37,3 г

Ляодунский цзунбингуань — главнокомандующий войсками области Ляодун

Маньсуй (маньчж.) — парча, на которой сплошь одни золотые драконы

Маоляньский караул — этим понятием Д китайских источниках минского периода обозначалась территория племени долго (дуиъо)

Мафа (маньчж.) — старший родоначальник, дед, предводитель

Медзига (маньчж.) — вестовщик

Монго (маньчж.) — монгол

Мудури (маньчж.) — чудовище, оборотень… Мудури описан в маньчжурском словаре так: имеет оленьи рога, бычьи уши, верблюжью голову, круглые глаза, змеиную шею, большое брюхо, рыбью чешую, бобровые лапы, ястребиные пазнокти, корпус его спереди толст и кругл, а к хвосту клином. Он может быть вдруг видим и вдруг невидим, может делаться великим и малым, долгим и коротким, …преображаться он может во многие различные виды, коих описать невозможно

Нау (португальск.) — «большое судно», карака, вооруженное купеческое судно; позднее этим термином стали обозначать большие военные корабли

Нахань (маньчж.) — нары, сложенные из кирпича; лежанка

Никань (маньчж.) — Китай, китаец

Нингута бэйлэ (маньчж.) — шесть владельных князей.

Ногаджок — имя «Нурхаци» в корейской передаче

Нюйчжэнь (кит.) — чжурчжэни

Нюру (маньчж.) — воинская единица, условно соответствовала роте

Октан (корейск.) — самые приближенные правители Кореи

Олбо — короткое платьице, одевается сверх другого платья только для верховой езды

Орхода (маньчж.) — «царь-трава», женьшень

Пёнса (корейск.) — командующий войсками

Пин Сюцзи — китайская передача имени и фамилии Хидэеси Тоётоми (1536–1598), японского полководца и государственного деятеля

Поднебесная — одно из названий Китая

Пукамса (корейск.) — правитель провинции

Сектефун (маньчж.) — сидение для сановных лиц. Делалось из хлопка, наподобие квадратного тюфяка. Подразделялись на виды согласно рангу и званию. Знатные чиновные лица возили с собой и на них садились

Сенадо да Камара (португальск.) — муниципалитет или городской совет

Сёнса (корейск.) — буддийский монах

Си Уяо — католичество

Силтан — высокий, подобный мачте столб, ставили его перед храмами и кумирнями

Соджонвон (корейск.) — Письменный приказ

Солхо (маньчж.) — кореец

Сор (монг., маньчж.) — жертвенное сооружение

Сорин (маньчж.) — престол, «дощечка» вроде киота, на ней пишут имена покойных, ставятся в честь покойных в храмах

Срединная, Срединное, Срединная равнина — одно из названий Китая

Ссаном (корейск.) — презрительное название простонародья

Страна Вэ (корейск.) — Япония

Страна Утренней Свежести — одно из названий Кореи

Суаиь (маньчж.) — в китайской передаче «сувань»

Суксуху-бира (маньчж.) — в китайской передаче «Сук-сухухэ»

Суочхон (корейск.) — управление крепостей южной части Кореи

Сын Неба — титул императора Китая

Сюньфу— гражданский губернатор

Сяньчжан (кит.) — начальник уезда

Тайхэдянь — Павильон высшей гармонии

Тандзы, танзе (маньчж.) — Храм прародителям

Тарии— формула заклинаний

Теплый камень, что в Канвондо — по рассказам, в уезде Сам-циок провинции Канвондо был теплый камень, над которым воздвигли павильон. В самое холодное время в павильоне было так тепло, что не нужно было разводить огня

Товансу (корейск.), даюаньшуай (кит.) — высшее воинское звание, условно соответствующее генералиссимусу

Тосынджи (корейск.) — чиновник, передающий приказы вана

Третитй бэйлэ — Мангултай, пятый по счету сын Нурхаци

Тунши (кит.) — переводчик, толмач

Укшин (маньчж.) — нанцирник

Ула (маньчж.) — большая река

Усан (корейск.) — министр правой руки

Учение даосов — даосизм, религиозно-мистическое учение

Учение Кун-цзы в переложении новом — неоконфуцианство

Учение Фо — буддизм

Ханин (корейск.) — китаец

Ханьлиныоань (кит.) — Палата ученых

Хоу Цзинь — Позднее Золотое

Хуанди (кит.) — «Желтый владыка», официальный итул, который носили правители Китая

Хэшан — монах, буддийский монах

Хятад (монг.) — Китай

Ханин (корейск.) — китаец

Хэдон (корейск.) — букв. «Страна, расположенная восточнее Китайского моря», одно из поэтических названий ореи

Цаган cap (монг.) — букв, «белый месяц», начало нового года по лунному календарю, Новый год

Цзунбин (кит.) — воинское звание

Цзин по цюаньшу — Полный курс китайской медицины автора XVI в. Чжан Цзебина

Цзяньцзюнь (кит.) — воевода

Цзяньчжоу — под таким названием у китайцев было известно родовое владение Нурхаци

Цзяюй — китайский классический канон

Цюй Юань — сановник царства Чу. По навету был отстранен от должности. Не вынеся обиды, утопился в реке Мило

Чала-эчжэнь (маньчж.) — воинское звание, командир полка

Чаосянь (кит.), Чаосоп (корейск.) — букв. «Страна утренней свежести», одно из названий Кореи

Чунцзы — рисовые комки в кукурузных листьях

Чжунцзюнь — воинское звание

Чжунюань (кит.) — Срединная равнина, образное название Китая

Чернокостные — простолюдины

Четвертый бэйлэ — Хунтайджи, восьмой по счету сын Нурхаци

Чэсан (корейск.) — первый министр

Чяндэ (корейск.) — легкая открытая постройка в центре расположения войск, в которой находился главный военачальник

«Шатыр» (чатыр) — по монгольски «шахматы». Слово это является искаженным индийским названием «чатыр-ранга», т. е. четыре ряда строя, или члена. Под четырьмя членами в Индии подразумевалось строение армии, которая состояла из слонов, копей, колесниц и пехоты. Нойон — в монгольских шахматах соответствовал королю, собака — ферзю, верблюд — слону, цырик — пешке, конь — коню, телега — ладье в европейских шахматах

Юцзи (кит.), юги (маньчж.) — воинское звание

Юэ Фэй, Ио Фэй — герой борьбы китайского государства Южное Суп с чжуржэньским государством Цзинь в XII в.

Япбан (корейск.) — дворянин

Горский В. Начало и первые дела Маньчжурского дома. — Тр. членов Российской духовной миссии в Пекине, Спб, 1852, т. 1, с. 68.

Li Ung Bing. Outlines of Chinese history. — Shanghai, 1914, p. 289.

Li Ung Bing, Outlines…, p. 291.

Li Ung Bing. Outlines…, p. 290.

Hulbert Н. B. History of Korea, v. II. — London, 1962, p. 58.

Ibid.

Ibid., p. 58.

Ibid., p. 60.

Ibid, p. 59.

Ibid., p. 62.

Ibid.

Ibid, p. 64.

Ibid, p. 65.

Дай Цин Тай-цзу Гаохуанди шилу (Далее — ДЦТЦГХДШЛ), Токио, 1937, кн. 6, л. 136.

Там же.

Там же.

Там же, кн. 6, л. 136; Hulbert Н. History of…, p. 66.

Hulbert II. History…, p. 66.

Ibid.

Ibid.

ДЦТЦГХДШЛ, кн. 6, Л. 106

Li Ung Bing. Outlines…, p. 292.

Ibid, p. 291–292.

Li Ung Bing. Outlines of Chinese history. — Shanghai, 1914, 264.

Ibid.

Симоновская Л. В. Антифеодальная борьба китайских крестьян в XVII в. — М., 1966.

Hulbert Н. History of Korea, v. II. — London, 1962, p. 66.

Ibid.

Мэн Сэнь. Мин Цин ши лунь чжу цзи кань, т, 2. Пекин, 1959, с. 356; ДЦТЦГХДШЛ, кн. 6, л. 176–18а.

Hulbert Н. History…, p. 66.

Мэн Сэнь. Мин Цин ши…, с. 356.

ДЦТЦГХДШЛ, кн. 6, л. 176–18а.

Dunne G. Н. Generation of giants. — London, 1962, p. 153.

ДЦТЦГХДШЛ, кн. 6, л. 186.

Hulbert Н. History…, p. 67.

ДЦТЦГХДШЛ, кн. 6, л. 196.

Россохин И., Леонтиев А. Обстоятельное описание происхождения и состояния Маньчжурского народа и войска, осми знаменах состоящего, т. 12. СПб., 1784, с. 1–2.

ДЦТЦГХДШЛ, кн. 6, л. 21а, б.

ДЦТЦГХДШЛ, кн. 6, л. 216.

Там же.

Бичурин Н. Я. (Иакинф) Собрание сведений по исторической географии Восточной и Срединной АЗИИ. — Чебоксары, 1960, с. 491.

Там же, с. 492.

Там же, с. 493.

Там же.

Очерки истории Китая с древности до «опиумных войн»//Под ред. Шан Юэ.—М., 1959, с. 456.

Chinese government in Ming times/Ed. Ch. Hucker. New York — London, 1969, p. 117.

Ibid.

Ibid.

Ibid.

Мин Шэнь-цзун сянь хуанди шилу. Сянган, 1964–1966, кн. 596, л. 7аб—8а.

Там же.

Hulbert Н. History…, р. 69.

Мэн Сэнь. Мин Цин…, т. 2, с 370.

Там же, с 369.

Dunne G. Н. Generation of giants — London, 1962, p. 157.

Dunne G. H. Generation…, p. 155.

Ibid.

Дин И. Миндай тэу чжэнчжи. — Пекин, 1950, с. 372.

Dunne G. Н. Generation… р. 156.

Ibid.

Дин И. Миндай…, с. 11.

ДЦТЦГХДШЛ, кн. 6, л. 32а.

Там же, С. 326.

Там же, кн. 6, л. 326–33а.

Там же, с. 33а.

Там же, л. 336.

Там же, б. 336.

Там же.

Там же, л. 346.

Там же, кн. 7, л. 16.

Там же, кн. 7, л. 2а.

Там же, кн. 7, Л. 26.

Там же.

Там же, л. 36–4а.

Dunne G. Н. Generation…, р. 157.

Li Ung Bing. Outlines of Chinese histiry. — Shanghai, 1914, р. 293.

Ibid.

Ibid., p. 292.

Ibid.

Мин Сицзуи шилу, Сянган, 1964–1966, кн. 8, л. 6–7.

Li Ung Bing. Outlines…, p. 292.

Ibid.

ДЦТЦГХДШЛ, кн. 7, л. 19б-20а.

Li Ung Bing. Outlines…, p. 293.

ДЦТЦГХДШЛ, кн. 7, л. 20a.

Там же.

Там же.

Hulbert Н. History of Korea, v. II. — London. 1926, p. 69.

Ibid, p 67.

Мэн Сэнь. Мин Цин ши лунь чжу цзи кань, т. 2. Пекин. 1959 с. 370.

ДЦТЦГХДШЛ, кн. 8, л. 4аб.

Там же.

Там же, кн. 9, л. 176.

Там же, л. 18а.

Там же.

Hulbert Н. History…, р. 69.

Ibid, р. 68.

Ли Чуннянь. Нуэрхачи чжуань. — Пекин, 1983, с. 140.

Там же, с 238.

Там же.

Там же, с, 244.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же.

Там же, с. 166–167.

Там же, с. 166.

Там же, с. 167.

Там же.

Там же, с. 236–237.

Там же, с. 236.

Li Ung Bing. Outlines…, p. 295.

Ibid, p. 296.

Россохин И., Леонтиев А. Обстоятельное описание…, т. 9, с. 95; т. 12, с. 68–69.

Michael Franz. The Origin of Manchu rule in China. — Baltimore, 1942, p. 122.

Россохин И., Леонтиев А. Обстоятельное описание…, т. 9, с. 95.

Там же. т. 12, с. 91.

ДЦТЦГХДШЛ, кн. 8, л. 6б-7а.

Там же, л. 7а.

Н. Hulbert. History…, p. 68.

ДЦТЦГХДШЛ, кн. 8, л. 10а.

Там же, кн. 7, л. 226.

Н. Hulbert. History…, р. 68.

Ibid., p. 69.

Ibid., p. 68–69.

Ibid., p. 71.

Россохин И., Леонтиев А. Обстоятельное описание…, т. 12 с. 2–3.

Там же, с. 91.

ДЦТЦГХДШЛ, кн. 8, л. 13а.

Мин Си-цзун шилу, кн. 10, л. 21а (0525).

Россохин И., Леонтиев А. Обстоятельное описание…, т. 10–11, с. 127.

ДЦТЦГХДШЛ, кн. 8, л. 96.

Там же, кн. 8, л. 196–21а.

Там же, кн. 8, л. 21а.

Там же, кн. 8, л. 22 а, б.

Там же, кн. 8, л. 23а, б.

Там же, кн. 9, л. 8а, 6.

Hulbert Н. History…, р. 77.

Ibid., р. 78.

ДЦТЦГХДШЛ, кн. 9, л. 96.

Там же, л. 96–10а.

Там же, кн. 9, л. 4а.

Там же, л. 46.

Dunne G. Н. Generations of giants — London, 1962, p. 183.

Ibid., p. 184.

Ibid., p. 186.

Boxer C. R. Portuguese society in the tropics. The University of Wisconsin press. Madison and Milwaukee. 1965, p. 52–53.

Boxer C. R. Portuguese society…, p. 44, 46.

Boxer C. R. Fidalgos in the Far East 1550–1770. Oxford university press. Hong Kong — London — New York, 1968, p. 82, 87–89 103.

Dunnee G. H. Generation of giants. — London, 1962, p. 158.

Attwater Rachel. Adam Shall: Jesuit at the court of China. Milwaukee, 1963, p. 42–43.

Очерки истории Китая с древности до «опиумных войн»/Под ред. Шан Юэ. — М., 1959, с. 435.

Ли Чуннянь. Нурхачи чжуань. — Пекин, 1983, с 266.

Россохин И., Леонтиев А. Обстоятельное описание…. т. XI–XII, с. 237.

Там же.

ДЦТЦГХДШЛ, кн. 10, л. 6а.

Там же.

Там же, л. 66.

ДЦТЦГХДШЛ, кн. 10, л. 8а.

Там же, л. 96.

Там же.

Там же.

Там же, л. 10а.

Там же.

Там же, л. 10а.

Там же, л. 11а.

Там же.

Там же, л. 11б.

Там же.

Там же, л. 12а.

Там же, л. 12а, б.

Там же, л. 12б.

Там же, л. 13а, б.

Там же, л. 13б–14а.

Там же, л. 14а.

Там же, л. 14а, б.

Там же, л. 20б.

Там же, л. 21а.

Eminent Chinese of the Ch’ing period (1644–1912), V. I. Ed. by Arthur Hummel, 1943, p. 598.

Ibid.

Ibid.

ДЦТЦГХДШЛ, кн. 10, л. 21a.

Россохин И., Леонтиев А. Обстоятельное описание…, т. 9. Нурхаци скончался 30 сентября 1626 г. См.: Eminent Chinese…, v. 1, p. 594. В хронике Нурхаци «Дай Цин Тайцзу Гаохуанди шилу» конкретно не указывается причина его смерти. В литературе, однако, имеют хождение следующие интерпретации. Нурхаци, пишет Инаба Кундзаи, не мог вынести горечи поражения под Нинюанью. Желая залечить эту душевную, видимо, рану, купался в горячем ключе в Цинхо (Цинхэ). Но здоровья не поправил и скончался. (См.: Инаба Кундзан. Цин чао цюань ши. — Шанхай, 1916, т. 1, гл. 12, С. 134–135.) В биографии Нурхаци говорится, что он был, вероятно, лишь слегка ранен под Нинюаныо. Делается акцент, что неудача сильно задела его душевно, ибо он до этого не знал поражений. (См.: Eminent Chinese, v. 1, p. 597.) Говорят, читаем в «Истории Кореи» Хальберта, что огорчение, которое вызвала у Нурхаци неудача под Нинюанью, усугубило недомогание из-за чирья на спине, отчего он и умер. (См.: Hulbert Н. В. History…, v. II, р. 81–82.) Без каких-либо ссылок на источник авторы «Очерков истории Китая» пишут: «…Нурхаци в сражении при Нинюани был тяжело ранен и…умер от ран». (См.: Очерки истории Китая с древности до «опиумных войн»/Под ред. Шан Юэ.—М., 1959, с. 488.)

Горский В. Начало…, с. 96.

Там же.