Не стоило мне говорить об этом. И не имело смысла, рассказывать чужую историю. Но любому терпению приходит конец. А каждому ожиданию наступает время перемен. Строки, что ложатся на бумагу, пишутся из далекой Сибири, из глубокой ее провинции – села Онгудайское. Оно посреди Алтайских гор, окруженных тайгой, как частоколом острога.

Я оказался здесь несколько месяцев назад в результате горьких обстоятельств, впрочем, для России – вполне обыденных. Как попадали сюда декабристы и писатели: Александр Николаевич Радищев и Федор Михайлович Достоевский… Кого только не заносила судьба, по-своему, в прекрасные края с удивительной природой.

Началась история моих грустных перипетий в мае 2016 года. Я спускался по лестнице с четвертого этажа из квартиры, где я уже долго жил. Наступила весна. Было утро. Солнце освещало через узкие окна лестничного проема бетонные площадки и ступени общего коридора.

Во дворе меня дожидался небольшой кроссовер. Я уже как год ездил на работу на личной машине. Прочувствовал счастье – передвигаться на собственном транспорте. Но, не доезжая еще до места работы, ощущения радости от весны и от японского автомобиля, на некоторое время портилось. Тлетворный, едкий и постоянный запах, особенно в теплое время года, встретил меня сегодня особенно плохо. Вы уже, вероятно, догадались, кто я… А если не успели, значит, я забегаю вперед. И все потому, что спешу рассказать вам историю моего гонения Велиаром. От него тоже всегда исходит такой же запах, но только еще хуже… Он персонаж с особым амбре…

Проходя в кабинет, я задержал свой взгляд на взрослой женщине и молодой девушке, что притаились в коридоре рядом с дверью. Помощница, работавшая со мной, исполняла обязанности фельдшера-лаборантки, хотя не имела даже средней медицинской подготовки, зато у нее имелся диплом – о высшем экономическом образовании. Такова устоявшаяся примета времени, когда инженеры работали дворниками, юристы – охранниками, а экономисты – медрегистраторами в морге.

– Сергей Петрович! – она обратилась ко мне – трудолюбивая и ответственная Оля. Хотела срочно доложить: – Там вас ожидают. У них постановление из следственного комитета. Вчера мне звонил Сунин. Уже вечером. Просил вас утром перезвонить. Я их пока не стала записывать. Вас дожидалась!

– А если коротко, в чем там суть? – отнесся я к таким обстоятельствам, как всегда обычно. Они стали уже обыденными и привычными для меня за долгие годы работы. До этого шесть лет я служил военным врачом. Побывал в горячих точках. Награжден был по случаю орденом Красной Звезды. И мне казалось, что удивить меня уже чем-то трудно. В жизни я насмотрелся всякого.

– Девочка написала заявление, что ее изнасиловал отец! – краснея и чувствуя себя неловко, произнесла Оля; она стыдилась того, о чем говорила. Работала в экспертизе всего пять лет, и все время краснела в таких щекотливых ситуациях, особенно, когда пыталась их пересказать.

– Ну, а тогда чего мы ждем? Начинаем работать!?

Медрегистратор, из-за гладкой кожи на лице, что она унаследовала от матери, выглядела моложавой и не дотягивала внешне до своего биологического возраста. Она пригласила двух ожидавших посетительниц в кабинет и стала записывать их в журнал…

Я молчал и смотрел в единственное окно своего кабинета. Меня занимало майское солнце, что щедро разбрасывало лучи и уже довольно высоко взобралось на полушаровидный свод голубого неба. Но еще высвечивало из-за противоположной стены по отношению к моему окну. Я видел четырехэтажное здание районной больницы и часть огромной территории. Все уже много лет разорялось и уничтожалось бездарным и глупым главным врачом. На должность его поставили только потому, что на его родной сестре женатым оказался функционер, занимавший влиятельные посты в области, и в свое время отметился даже вице-губернатором.

– Вас зовут Ирина? – переспросил я имя девочки, услышав его от медрегистратора. Та записывала ее данные из свидетельства о рождении в журнал. Потом она записала паспортные данные матери. Непреложные условия. При таких экспертизах, когда девочка – несовершеннолетняя, должны присутствовать родственники, чаще – мать, учитель или воспитатель, если ребенок из детского дома или интерната.

– Да, – ответила Ирина.

По виду ей казалось больше, чем 14 лет. Но по свидетельству о рождении ей исполнится четырнадцать только через два месяца, и она получит паспорт. У нее было красивое, разумное лицо, определившаяся грудь, округлые бедра и выпуклые ягодицы. Сказать, конечно, о соотношении шейки к телу матки наглядно я бы не смог. Но внешние параметры соответствовали половозрелой девушке. Все сказанное я уже научился определять по наружным признакам. В силу опыта у меня был уже наметанный глаз. Хотя на моей памяти приняли новые уголовный и уголовно-процессуальный кодексы. Последние изменения касались и половой зрелости. Ее не нужно стало определять. Уголовные статьи разделили по возрастам. Строгость наказания зависела в новой трактовке от того, знал ли преступник заведомо, что девочке не исполнилось, к примеру, еще 14-ть или 16-ть лет, и так далее, с различными приложениями и комментариями. Но вот это, как мне кажется, сделали зря. А раньше под определением «половой зрелости» предусматривалось, в коротком изложении, соответствует ли физическое развитие девочки, независимо от фактического возраста, 16-ти годам, какое должно было быть у нее к этому времени. Либо случалось наоборот. В 16-ть лет она могла оказаться не половозрелой – когда в своем развитии не достигала того полового состояния, какое должно состояться в таком возрасте. Спекуляций на упомянутых статьях и определениях появилось много. Если 14-летней девочке, подвергнувшейся изнасилованию, судебный врач давал заключение, что она достигла половой зрелости, то статья становилась другой – более легкой или мягкой, а если девочка в 16-ть лет не достигала половой зрелости, то статья наказания виновного резко утяжелялась. Границы были очень размытыми. Наверное, поэтому юристы изменили кодекс. Они забрали у врачей право решать судьбу виновного и потерпевшей. И оставили исключительное право за собой. Надеюсь, из лучших побуждений – борьбы с коррупцией. Теперь судебно-медицинское определение половой зрелости и следователей и судей не интересовало, поскольку кодекс поделил статьями с мерой наказания, исходя только из возраста потерпевшей. Коррупция в неоднозначном вопросе перешла или перейдет к юристам.

– Ну, расскажите мне, что с вами произошло? – обратился я снова к девочке. Она вела себя настороженно или даже испуганно, будто до сих пор чего-то боялась. Она часто озиралась на мать. А та умышленно отворачивалась и выказывала удивительное спокойствие. Дочь не понимала такого поведения близкого человека. Искала у нее поддержки и сочувствия или даже помощи при ответах на вопросы. А та, видя перед собой не очень внешне убедительного эксперта – то есть меня – маленького, неказистого, с седыми волосами в бороде-шотландке – захотела вмешаться:

– Вы знаете… – начала она…

– Нет-нет, – перебил я, – давайте сначала я выслушаю вашу дочь, а потом, вероятно, мне что-то придется спросить и у вас…

– Расскажите, что с вами произошло? – снова я перевел взгляд и свои вопросы к девочке, которая не производила впечатления, что она несчастная, убитая горем, с поруганной честью, и ни кем-нибудь, а очень близким для себя человеком – отцом. Было в ней нечто лукавое и лживое. Словно она хотела что-то скрыть и завуалировать, чтобы то самое «что-то» не выглядело заметным для постороннего взгляда.

– Он меня изнасиловал! – заученно произнесла она…

Конечно, девочка не могла знать, что понятие «изнасилование» не относится к категории судебно-медицинской экспертизы. Врач не решает вопросов насильственных или добровольных действий половых отношений. Часто образующиеся кровоподтеки, называемые в народе «синяками», на внутренней поверхности бедер могут образоваться как от насильственного раздвигания ног, так и оказаться результатом бурной половой страсти при обоюдных и согласованных желаниях между партнерами.

Я понимал, что сбор анамнеза, или истории произошедших событий, окажется трудным и займет немало времени. А порою он занимал очень много, когда изнасилованными оказывались дети, в частности, девочки. Ко мне приводили и таких детей, когда по возрасту они оказывались еще младше. Естественно, они всегда были не подготовленными к разговору «о любви» и, уж тем более, о половых отношениях.

– Давайте начнем с другого аспекта, – я пытался вернуть девочку к объяснениям, на которые рассчитывал сам. – Скажите, ваш отец раздевался?

Девочка смутилась, но не оттого, как я спросил, что отец раздевался или нет. Я догадался, что она знала, ей ведь было уже почти 14-ть лет, что половой акт можно совершить и, не раздеваясь. Такие знания принесли новому поколению фильмы из интернета. Я снова повторил вопрос, но иначе:

– Он снимал с себя брюки и трусы?

– Да! – уверенно ответила девочка. И я почему-то подумал, что она легко отвечает на те вопросы, которые ей уже задавали. И если я спрашивал теперь ее о том же, она не задумываясь, отвечала. А задавать их до меня мог следователь следственного комитета. И тогда появилась страшная мысль, что таким следователем, скорее всего, был только Сунин. Преступление, о котором шла речь, оказывалось из категории особо тяжких противоправных деяний. Совсем недавно дела по ним разрешили вести районным отделениям. Делегировали полномочия из областного управления. На сложном деле легко можно приподняться в глазах руководства. Статья предусматривала наказание до двадцати лет.

В одной из компаний, гуляя и отмечая день следователя, Сунин бойко хвастался, что дослужится не меньше, как до генерала. Он прослыл хватким, но оказался бесхребетным человеком. В его понятиях давно определились принципы, что любые средства оправданы целью. Вырос он в бедной семье и считал, что ему можно все. В бедности жить он больше не хотел. Жаждал всеми фибрами своей душонки карьеры предшественника. Тот служил уже в областном комитете. И часто говорил Сунину:

– Мы – цепные псы Президента! Любого посадим!

Им был сын судьи. Маленький, толстомордый Миша Сестеров. Он нередко давал советы Сунину, как жить и добиваться успеха. А тот внимал его речам, слушал и пускал слюни от умиления. Завидовал быстрому и скорому продвижению по карьерной лестнице. Им даже пришлось вместе поработать в нашем районе. А теперь самому уже Сунину выпал счастливый случай – посадить на двадцать лет отца-насильника. Лишь оставалось доказать тому вину через год после произошедших событий. Миша здесь наставлял:

– Не жалей ни друга, ни подруг! Попали – сажай! Признание – самое важное доказательство. Получи его любым способом! Как для красного словца не жалей молодца!

Сам Мишенька перед отъездом на повышение отметился гадкими помыслами и поступками на все времена в Поволжской провинции. Он часто путал собственные правила игры и изречения, и легко переписывал их на страницах совести в угоду невообразимой алчности.

В камере следственного изолятора окажется рецидивист, недавно вышедший из мест заключения – Горелый. Подозревался он снова в убийстве. Задушил бечевкой ребенка, мальчишку 14-ти лет. Бывшие сидельцы, а теперь бизнесмены, что отбывали срок вместе с Горелым, решили помочь ему. Они стали вкладывать большие деньги во взятки. Сначала вышли на судью Сестерова. Тот – на прокурора Дохлякова. И лучшей кандидатуры, чтобы развалить дело, они не нашли, как только подтянуть к делу сына самого судьи, к тому времени заместителя начальника районного отделения следственного комитета. Но опытный подполковник Кусматов, в прошлом – честный оперативник, ожидал уже развития событий в подобном ключе и внимательно их отслеживал. Миша выбрал выходной день и к тому же – праздничный, 23-е февраля. Он надеялся на свое чутье. Ментам, мол, и не придет в голову «пасти» его в такой день. Они теперь пьют и отдыхают, думалось ему. Но то, что подполковник Кусматов станет лично следить за ним, он не мог и представить. В их отношениях всегда до этого все складывалось ровно. Мишаня Сестеров оставался уверенным, что хитрый и изворотливый оперативник уедет домой, в другой район. Но Кусматов тоже учел – как мог размышлять выкормыш, баловень судьбы и любитель «веселящей» травки…

Подполковник не любил свою жену. Я – один из немногих, кто знал об их семейных раздорах. Он имел наложницу и устроил ее в полицию на должность оперуполномоченного уголовного розыска. Обещал брюнетке Юльке продвинуть на должность не меньше, как судьи. Возможно, через Сестерова – председателя суда. Поэтому стремился собрать компромат на него или на них обоих, на отца вместе с сыном.

Юлька ничего не делала, и целыми днями сидела за компьютером, изображая оперативного аналитика. Но когда появлялся ее покровитель, она закрывала кабинет изнутри на ключ и исполняла все его сексуальные прихоти.

А Миша, который курил «волшебную» травку, еще и задолго до этого, будучи студентом первого курса юридической академии, спустил на наркотики в Саратове трехкомнатную квартиру. Отец увез его домой в Пачелму. Учился Миша уже заочно и сдал экзамены экстерном. Надо ему тут отдать должное, или генам его отца – ума им обоим было не занимать.

Войдя в следственную комнату, Миша уверенно заговорил с Горелым:

– Ты топишь самого себя сам, – и подмигнул ему одним глазом. – Ты выдаешь нереальные события за действительность. Зачем ты сам себя загоняешь в тюрьму. Ты должен говорить правду! Доказывать свою невиновность в произошедших обстоятельствах. В материалах дела нет ни одного косвенного и прямого доказательства сопричастности тебя и твоих действий в совершенном преступлении. Показания мальчишки, друга убитого, которые он дал на тебя, нужно не раз еще проверять и проверять. Завтра мы вынесем постановление о незаконном твоем задержании и аресте. Но ты не должен сам себя сажать в тюрьму. Оговаривать себя и лгать. Сейчас не 37-ой год. Нам, в первую очередь, необходима – правда!

Горелый сразу сообразил и скумекал, на что намекает комитетчик. Но никто из них в тот момент не думал и не знал, что Кусматов не только их слушает, но и пишет на цифровой носитель. По закону этого делать нельзя. Здесь та самая комната, где подследственные встречаются с адвокатами. Но опер Кусматов слушал всех…

Приемы эти, незаконные, знал и тоже использовал и сам Миша. Но он не задумывался сейчас, что предает и подставляет весь уголовный розыск…

На следующий день Горелого освободят. А Кусматов продолжит собирать материалы и доказательства на Горелого о причастности его к преступлению, как главного подозреваемого в убийстве. Из всех своих оперативных источников подполковник уже собрал информацию, как и за что тот убивал невиновного мальчишку, как душил, словно дворовую собачонку, хладнокровно и демонстративно на глазах своего друга.

Мишаня и его начальник – «плюшевый медвежонок», чтобы подстраховаться и окончательно запутать следы подлого предательства, по договоренности с руководством (с прокурором и судьями уже само собой все порешали) назначили вести дело следователю Зеленскому. Молодой мальчик, у которого от недоразвитости, или по другим гормональным причинам, не росли ни усы, ни борода. И он в двадцать два года еще не брился, и оставался похожим на ученика 7-го класса.

Зеленский рванул с места в карьер. Он решил, что ему предоставили возможность отличиться. На самом деле таких людей использовали определенно из-за тупости. Все долго гадали, как он окончил институт, как попал в следственный комитет, ровно до той поры, пока его не заберут в Москву следователем по особо важным делам. Такие связи должны были быть в очень высоких кругах. Но когда он прибудет на место, одни в нем увидят олуха царя небесного, а другие – шута горохового. Ему отпишут 150 томов уголовного дела о коррупции, чтобы, если, надо будет, его развалить, его развалят… Сейчас он из последних сил пыжился. Открыл дверь в кабинет к Кусматову и безапелляционно заявил:

– Я теперь возглавляю следственную группу по убийству… – тут он забыл фамилию убитого и пробормотал: – …мальчика. Мы сейчас выезжаем на новый осмотр места происшествия! Подполковник, соберите людей!

Кусматов взорвался. Видя глупый цинизм, заорал:

– Ты!?.. Ты?!.. Ты?!.. – заикаясь от злости, он лишь только шипел: – Не следователь… Ты следо… следо… – ему хотелось завершить окончание крепким русским матом, но он с трудом удержал себя, потому что в кабинете присутствовало много офицеров полиции, в числе коллектива оказался и я, выдавил: – следопут!

Я снова возвращаюсь к разговору с девочкой в мае 2016-го года.

– Вы видели у него мужские половые органы? – я пытался как можно мягче и деликатнее обозначить тему. Все-таки передо мною сидел ребенок. Хотя девочка казалась взрослой, умной и смышленой. В таком возрасте в дореволюционной России нередко девочек отдавали замуж, они признавались бракоспособными. Я сам нередко давал заключения девочкам 14-ти лет, что они достигли половой зрелости. Сейчас я надеялся, что свидетельствуемая меня выведет на термины и обозначения по предмету нашего разговора. Но она снова испуганно смотрела в сторону матери, молчаливо спрашивая, о чем ей говорить. Мать от происходящего заметно нервничала и решила поставить дочь на правильный путь, но получилось грубо:

– Говори! Что ты ждешь? Дура, что ли?! Говори, как следователю рассказывала!

– Вы знаете, чем отличаются мальчики от девочек? – наводил я на термины и медицинские понятия, которые должны прозвучать из ее уст. Я надеялся, что она скажет хотя бы на языке ее представлений и познаний. Но именно сама. Ведь она об этом что-то уже знала. И должна иметь хоть какое-то маломальское представление из общения с подружками или, быть может, с матерью. И я еще надеялся, что она могла уже и прочитать в энциклопедии полового воспитания для подростков.

– У мальчиков есть, а у девочек – нет… – уклончиво и неразборчиво прошептала она.

Говорить судебному врачу самому по такому поводу порою опасно. Я сталкивался с ложью в суде. Иногда мои слова оказывались подсказкой. Потерпевшие их использовала в личных корыстных целях. Тем более, когда речь заходила о столь щепетильном вопросе, как изнасилование или о попытке к изнасилованию. За многие годы работы я порою ошибался. Преждевременно и неуместно начинал говорить. Забегал вперед. Давал возможность потерпевшей использовать мои знания в суде и говорить теми словами, что она слышала от меня.

Так, однажды, молодая девушка, проводив своего парня в армию, загуляла с другим ухажером. Тот провожал ее домой из бара. Они оба изрядно выпили. Девушка нравилась парню. Вино вызывало у него сильное мужское желание, но понижало возможности. Об этом ярко когда-то написал Шекспир… Девушка осталась девственницей с небольшим надрывом края девственной плевы. Но, со слов юноши, он легонько ударил ее пластмассовой бутылкой по голове. Тогда девушка стала просить у него не малую сумму денег, но платить ему оказалось нечем. Бедная его мать, вырастившая сына без отца, стояла перед девушкой на коленях и умоляла забрать заявление. Но объяснения девушки прозвучали по-другому: юноша сильно ударил ее по голове, а потом воспользовался ее бессознательным состоянием и ввел свое мужское достоинство в ее будущие родовые пути.

– Как же вы запомнили, если, с ваших же слов, вы потеряли сознание? – спросил опрометчиво я.

Она поняла свою ошибку и в суде уже не говорила, что потеряла сознание. А от выпитого вина и удара по голове почувствовала, мол, себя плохо и не в силах была оказывать сопротивление.

Адвокат, видя у девушки выраженные корыстные мотивы, нарушил все правила судебного заседания. Суд проходил в закрытом режиме. Он решил помочь своему подзащитному и стал увещевать девицу:

– Зачем тебе, милая моя, столько позора и скандала? Ты – девственница! У тебя вся жизнь впереди! Что подумает твой парень, когда вернется из армии?!

Судья вмешался в речь адвоката, считая ее запрещенным приемом:

– Виталий Федорович! Перестаньте тащить потерпевшую в сторону от судебного разбирательства! – вел процесс судья Альберт Владимирович Начкебия. Настаивал ответить меня, как он считал, на ключевой вопрос, что следует называть «половым актом». Он хотел определиться в самом главном – состоялось ли между ними совокупление. Если – да, то почему девушка осталась девственницей?

Мальчик, уловив сомнения судьи, начал упорно и настойчиво защищаться, бороться за свою судьбу и свободу.

– Товарищ судья! – в то время был советский суд, поэтому к судье обращались только так. – Я не мог такого сделать! Я был не в силах! Вы понимаете, что я говорю? Мой орган был не в рабочем состоянии. У меня не было эрекции! Ну, проще говоря… – юноша залился краской стыда. Он оказался честным и стеснительным парнем. Ему хотелось верить в справедливое решение правосудия. Он готов был давать пояснения на любом языке, только чтобы его услышали: – …в общем, у меня не «стоял»!

– Что вы скажете на это? – обратился судья к потерпевшей.

– Я не знаю, что у него «стояло», а что «не стояло», – она говорила настолько уверенно, что я испытал легкий холодок, пробежавший по спине. Мне показалось, что она сейчас скажет те слова, что прозвучали из моих уст, когда я собирал пресловутый анамнез. Я глупо и преждевременно, в запале раздражения, понимая вранье спесивой, гулящей девки, с издевкой спросил:

– Что же он руками засовывал вам свое мужское достоинство?!

И что вы думаете, уважаемые читатели?! Она слово в слово повторила мои высказывания в суде:

– Он руками засовывал в меня свое мужское достоинство!

Адвокат пытался сбить ее с толку:

– Скажите, вы уже достаточно взрослая, вам 18 лет, вы можете точно обозначить, что и куда он вам «засовывал»?

Я снова почувствовал себя маленьким идиотом, потому как спешил при проведении экспертизы, и пояснял ей о половом члене и влагалище. Хотя теперь думаю, что для нее все это не было новостью. Что она не знала таких анатомических подробностей? Здесь элементарные познания любой девушки или юноши. Но она добавит ко всему сказанному то, что я неосторожно выпалил ей при сборе того самого анамнеза…

– Он вводил мне половой член во влагалище! Ну, если хотите, как сосиску на вилке – в рот!

Последние слова о «сосиске», «вилке» и «рте» говорил я ей, насмехаясь над ее выдуманной историей. Сейчас в суде все ею сказанное коробило меня. Теперь еще не хватало до полного моего позора, если она сошлется на источник такого сравнения – специалиста по судебной медицине, приглашенного на закрытое заседание суда. Но судья Начкебия тут больше напирал и просил меня дать медицинское определение «полового акта». А я, мало того, что сам не знал, как правильно об этом сказать, так еще и она выбивала мои мысли из колеи. Самоуверенная девица цитировала меня, как «кладезя» правовых и медицинских знаний.

– Товарищ судья! – выдавливал я слова, глотая густую слюну пересохшим горлом. – Но ведь закон и кодекс должны давать определение самого этого понятия.

Судья не выдержал и отрезал:

– Но мы хотим услышать от вас судебно-медицинское определение: что такое «половой акт», чтобы принять решение, в конце концов, был он или нет!

– Прошу приостановить тогда заседание суда, чтобы дать мне время для ответа на сложный вопрос!

Я был молод и только начинал работать. На следующий день я выехал в областное бюро судебно-медицинской экспертизы, встретился с заместителем начальника по экспертной работе Блязиным Владимиром Георгиевичем. Он тогда мне еще казался бравым высоким мужчиной. А сейчас о нем скорее можно сказать – долговязый, неуклюжий мужик с редкой седенькой бороденкой, с морщинистым лицом, как шкура на морде шарпея, и с желтыми прокуренными зубами. Манера его разговора выглядела не только что странной, а даже неприемлемой для руководителя высокого ранга. Он должен был, наверное, учить и управлять экспертами. Пополнять знаниями и помогать повышать качество заключений, не влияя на независимость судебного врача, а воспитывать в нас чувство личной профессиональной ответственности. Научить определяться в научности и законности конечного результата. А он жеманился и кривлялся, а в конце еще добавлял – читайте научную литературу! Но ее тогда невозможно было достать или купить. Сам же он за счет государства ездил на различные курсы повышения квалификации врачей, и ни один раз в пять лет, как предусмотрен порядок для других. Он ездил практически каждый год. Мне, за долгие годы работы, удастся побывать всего лишь один раз на двухмесячных курсах в Барнауле, а затем только продолжат формально писать на бумаге, что я где-то учился. А на самом деле я только работал без отпусков и выходных.

Это от Блязина я услышу о вилке и о сосиске, когда он станет объяснять мне порядок проведения экспертиз при половых преступлениях. А потом еще под конец никчемного двухчасового разговора все же выскажется про определение и самого полового акта:

– Положил мужик свой половой член между большими половыми губами у бабы, вот и половой акт! – он оскалится улыбкой вампира, показывая свои желтые клыки, такие же, как и все зубы.

Я потом долго еще гадал, и искал ответы на неоднозначный вопрос. Но суд, из-за которого я поехал консультироваться со специалистом, закончился приговором: шесть лет лишения свободы для честного и несчастного полу сироты. Видно, консультацию Начкебие дал Блязин.

Когда после всех событий в кабинет ко мне вошла мать того юноши, я не сразу ее вспомнил и узнал. Ведь в суд меня по данному вопросу больше не приглашали. Видел я несчастную женщину всего один раз. Но сейчас передо мной стояла совсем не та женщина, отдаленно всплывавшая в памяти. Скорее я мог бы подумать, что она была бабушкой того парня полу сироты, осужденного за изнасилование на срок, как мне показалось, в целую жизнь. Седая, маленькая, сгорбленная старушонка с опущенными уголками рта и повисшими бровями, из-под которых светились два огонька надежды. Она не знала, зачем пришла, и что хотела сказать или спросить. Она наслышалась о судьбах тех осужденных, кто попадал за изнасилования. Думала она сейчас о том, что не доживет до светлого дня, когда сын ее вернется.

– Простите меня, доктор! Мне не нужно было приходить к вам. Вы честно написали, что она – девственница! Почему мой сын сел за изнасилование?! – она и спрашивала и вроде, как и не спрашивала, понимая, что адресует вопрос не тому человеку.

Я опустил глаза и молчал. Я не знал, что говорить. Лишь подумал, что это советский союз, и у него отжившие уголовный и уголовно-процессуальный кодексы. В дальнейшем все обязательно изменится в другую, лучшую, сторону. Я искренне в то время верил, как и весь советский народ, радостно и с надеждой воспринявший перестройку Горбачева.

А теперь, в 2016 году, когда я спросил у девочки 14-ти лет, чем отличаются мальчики от девочек и, услышав объяснение, что у мальчиков «есть», а у девочек «нет», я не стал говорить лишнего, чтобы не подсказывать ей ответа. А лишь неуклонно и методично переспрашивал ее:

– Что «есть»? Чего «нет»? – так звучали мои вопросы.

– Писька! – ответила она и зарделась румянцем. И я поймал себя на мысли, что вижу гримасу лукавства. Все мне подсказывало, что она вовсе не стесняется, о чем говорит. Она металась, как рыба на нересте, будто хотела угадать, какого ответа я ждал от нее.

Мне приходилось беседовать и с более маленькими детьми в пределах проводимых экспертиз. И оказывалось очень сложным – собрать специальный анамнез у ребенка. Они были неготовыми для вразумительных объяснений отношений между полами. С ними на такую же тему подолгу бились детские психологи. Тем предстояло точно и ясно предоставить суду понимания ребенком произошедших с ними событий. Чаще когда случались половые преступления. Я же посчитал теперь, что возраст Ирины Маскаевой достаточный, чтобы задать ей вопрос более конкретно:

– У вашего отца был половой член? – я посмотрел ей прямо в глаза. Она словно обрадовалась. Ей не нужно более скрывать своих слабых познаний, она ведь знает, что такое половой член, и все это не характеризует ее плохо, а наоборот, значит, врач доверяет ей, начинает разговаривать, как с взрослой и умной девушкой.

– Да, был, – подтвердила она.

– То есть вы знаете, что это такое? – я опять хотел убедиться, что ей должно быть хорошо известно о предмете нашего разговора. Она должна подтвердить, для чего у мужчин он предназначен. – Вы смотрели эротические или порнографические фильмы? Их сейчас стало так много. Даже интернет заполнен ими больше, чем политическими новостями или учебными программами.

Девочка замерла и повернулась снова к матери, но только одной головой. Мать заерзала. Так могло показаться, если бы она сидела… Она стояла у входа, у сейфа. Отказалась с самого начала от моего предложения присесть вместе с дочерью на медицинскую кушетку у стены, напротив окна в кабинете. Тут правильнее сказать, что мать завертелась, словно раскачивалась, и рьяно вступилась за дочь:

– А чего ей не знать… Он дома мог без трусов ходить. Напьется и ходит! А ты говори, как есть! – рявкнула она в адрес дочери. – Не тебя судить хотят!

– Смотрела, – страдальчески ответила та.

– Ты говоришь о порнофильмах? – скорее, формально уточнил я.

– Меня отец за них бил. И не только ремнем… Он бил меня даже рукой!

– Значит, мы пришли к выводу, и одинаково понимаем, что в июне 2015 года у него был половой член?.. Я имею в виду, у вашего отца? – ставил я первую точку в нелегком опросе.

– Почему был в 2015 году? Он и сейчас у него, я думаю, есть. К любовнице не бросал бегать до последнего, пока в камеру не упрятали! – возмущенно отреагировала мать девочки на мои, по ее мнению, странные и абсурдные рассуждения.

– Но вы же написали, как написал следователь, – я взял постановление Сунина в руки, – что все события происходили в 2015 году. Правильно я понимаю? – я спрашивал вроде мать, хотя вопрос становился риторическим для них обоих и для каждой в отдельности. – В июне? Незадолго до твоего дня рождения? Так, Ира? – тут уже я говорил с дочерью.

– Правильно! – успокоилась мать, понимая, что все написано в постановление.

– Что было дальше? – я спрашивал, не отводя взгляда от девочки.

– Он изнасиловал меня! – она снова заявила без тени сомнения и непонимания сути юридического определения «изнасилования».

– Давайте я попробую задать вопрос по-другому. Его половой член находился в состоянии эрекции? – и вот тут я увидел, что девочка совершенно опешила. Она не понимала значения самого слова. Вероятно, слышала его впервые. Для меня и было и, в то же время, не было удивительным. У нас сейчас часто говорят в стране об акселерации и раннем развитии детей. Простите, господа, в данном случае речь идет, конечно, не только о раннем их половом развитии, в прямом смысле, а и об осознании сути самого вопроса в век всеобщей путины знаний через интернет. Я продолжал оставаться корректным до конца. Последовательно выдерживал традиции деонтологии и стремился оставаться врачом. Но понимал, вопрос все равно придется переформатировать. Анамнез не должен превратиться в мой рассказ, что с ней произошло. Она должна своими словами или с помощью сравнений и подобранных ассоциаций изложить суть обвинения и претензий для следователя, а мне – о действиях сексуального характера по отношению к ней. Трудно переоценить значение самой экспертизы для всех участников подобных событий. Учитывая возраст и особенности уголовной статьи, Маскаеву выжить вряд ли удастся. Даже не то, чтобы выжить, а вообще протянуть хотя бы год. Сделать из боксера супертяжа на зоне, условно говоря, «женщину» – не получится. И вот тогда – возможно, смерть. Я переиначил вопрос для девочки:

– Скажите, половой член у вашего отца, в каком был состоянии? – снова спросил я, но она смотрела на меня бегающими глазками и ждала разъяснений. Моих глаз она разглядеть не могла. Я уже много лет носил затемненные очки. Мне нравился коричневый цвет. – Член у него был в напряженном состоянии? – возвращался я к своему вопросу. Но она снова повернула голову к матери, по сути, отвернулась от меня. И я не понял, она испугалась или удивилась – может ли врач задавать такие вопросы? Теперь ее поведение раздражало меня. Но я не позволял себе напирать и дальше на малолетнюю девочку. Я уже попадал в такие ситуации, когда терял терпение и спешил. Свидетельствуемые пациенты неожиданно замыкались, и это очень сильно вредило дальнейшему сбору анамнеза.

– Ирина! – забирал я опять ее внимание на себя. – Если вам что-то непонятно в моем вопросе, вы можете переспросить! – Но меня снова настораживала сама ситуация. Мне уже не казалось, а просто давило на мое сознание, на мой ум, утомляла зрение и слух компульсивность девочки. Я стал догадываться, она не имела никаких познаний и опыта половых или сексуальных отношений вообще, и в частности, – с мальчиками. «Да и откуда, – задавал я себе вопрос, пока что-то клокотало у меня внутри, – они могли взяться?!» Она решила преподнести невероятные события, которые могли бы с ней случиться в 13-ть лет, даже в 12-ть. После всего они как год уже прятались у тетки в Липецке. И вынашивали планы обратиться в правоохранительные органы. Ситуация оказывалась все равно стрессовая. Все получалось обнажено кем-то и чем-то, и горело, как в геенне огненной. Я начинал думать по-другому, что до сих пор они хранят тайну каких-то иных событий. Сегодня, когда на календаре май 2016 года, они могли снова вместе с матерью на моих глазах сочинять ужасную, но похожую историю.

– Ирина, вы когда-нибудь имели опыт сексуальных отношений? Еще говорят, эротические связи? – я подыскивал снова слова, чтобы правильно обозначить свой вопрос. – Или как-то еще, по-другому, вы можете сами мне объяснить… Ну, например, вы спали когда-нибудь с мальчиком, с юношей, с мужчиной? – хотелось спросить, и с девочками, но не повернулся язык. Она была ребенком. Хотя подобные экспертизы стали уже не редкостью. Мир изменился. От некоторых я слышал, что он сошел с ума.

Тут она встрепенулась. Ожила. Словно, четко и ясно за все время нашего разговора, поняла суть вопроса. Отвечать стала с неподдельной гордостью:

– Вы меня спрашиваете, «трахалась» я с мальчиками или нет? Никогда! Ни до этого. Ни после этого!

В разговор ворвалась тогда мать:

– Я бы об этом узнала первой! Уж поверьте, доктор, она у меня не шалава!

– Почему же вы заявление написали спустя столько времени?!

Мой вопрос оказался непростым для матери, и она захлюпала:

– Заявление мы написали только в марте. А все время боялись. Он избивал меня. И только когда мы уехали от него в Липецк, к моей сестре, она и призналась мне, – мать показала на дочь, продолжая еще всхлипывать. – Я могла бы и сейчас ничего не знать!

– Ну, хорошо, давайте восстановим хронологию событий. Я спрашивал у вас, – обратился я снова к малолетней девочке, – про эрекцию. Напряженное состояние полового члена. Мой вопрос вызвал у вас затруднение. Я переведу его в бытовое русло: у него «стоял» половой член или «не стоял»?

– Стоял! – опережая окончания моих слов, твердо заявила свидетельствуемая.

– Что было дальше? – я снова, как заезженная пластинка, повторял один и тот же вопрос. Он раздражал мать и вызывал еще большее напряжение у дочери.

– Доктор, а без ваших вопросов, вы не можете посмотреть ее и дать свое заключение? Нас уже смотрели врачи в Липецке, и у них не осталось сомнений. Судебный врач и гинеколог дали письменное заключение! – победно завершила свой вывод маленькая женщина. Она была меньше своей дочери, как по росту, так и по объемам в груди и бедрах. Может, только ширина плеч оказались у них одинаковыми. Вероятно, у дочери перевешивала генетика отца, которого я пока что не видел и не знал.

– А зачем вас тогда направили ко мне? – отреагировал я, давая понять, что мне нет никакой нужды и заинтересованности заниматься сомнительной историей двух женщин. Или, я еще не знал, возможно, женщины и девушки. Такие экспертизы были спорными и дискуссионными в судах. Нешуточная борьба всегда разворачивалась между сторонами обвинения и защиты. И мне не раз казалось, что вот-вот аргументы адвоката перевесят чашу весов прокурора и судья огласит оправдательный приговор. Но за 30 лет работы я ни разу подобного не увидел. В российских судах игра идет в одни ворота, и сторона защиты всегда проигрывает ее. Попавшие материалы в суд никогда не могли перейти в другой статус. Обвинение должно состояться, как говорили, при любой погоде.

Эксперту приходилось достаточно аргументировано отстаивать свою точку зрения. Но ему позволяли это делать, если заключение не шло в разрез с обвинительным уклоном. В противном случае, суд назначал то ли повторную, то ли дополнительную, но чаще комиссионную судебно-медицинскую экспертизу. Все равно торжествовал обвинительный вердикт. В основу обвинения закладывали заключение экспертов, подтверждавших все выводы следственного комитета. Таких экспертов в новой России становилось все больше. Поросль недоучек и прихвостней с незаслуженными дипломами неумолимо росла из года в год. Росли они как грибы после дождя. Но в России, мне почему-то казалось, что их поливали нефтью.

– Откуда я знаю, – ответила мать, в продолжение нашего разговора. – Нас направил следователь Сунин! – Она давала мне понять о приоритете следственного комитета в такой ситуации. Раскрывала свой главный аргумент передо мной. Хотела заставить меня остановиться, чтобы, по ее мнению, я перестал задавать глупые и провокационные вопросы. Следователю, мол, и так все известно и уже скрупулезно записано. А им с дочерью дополнить нечего. – «А вы здесь задает такие вопросы, которые даже следователи стеснялись задать. Изнасиловал, значит, изнасиловал. Есть же заключение липецкого эксперта, вот и все тут… читайте и пишите!» – размышляла про себя мать, похожая сейчас в минуты раздражения на облезлую очень худую драную кошку, что в народе часто называют «кощенком». – «Знает ли об этом она сама или нет?» – подумал и я тоже…

Мне показалось, что я прочитал ее мысли. И вынужден был заговорить с недовольной мамашей снова:

– Я несу личную уголовную ответственность за дачу заведомо ложного заключения. Как и любой эксперт. По статье 307 Уголовного кодекса Российской Федерации я могу получить срок до 5 лет. И не менее печальное для меня то обстоятельство, если я получу даже условный срок, мне никогда уже не работать экспертом. Дверь в государственное бюджетное учреждение здравоохранения – «Судебно-медицинская экспертиза» – станет для меня навсегда закрыта. – Мне приходилось говорить прописные истины, но в этом случае я избежать их не мог. – Поэтому позволю себе вернуться к своему вопросу: что же было дальше?

– Но она уже, по-моему, сказала вам! – будучи неуверенной, не случайно мать употребила слово «по-моему», тем самым, хотела о чем-то намекнуть и просигнализировать дочери. – И мне кажется, всего уже предостаточно!

И слово – «кажется» – мне представилось тогда тоже условным паролем или кодовым обозначением. И я решил, что схожу с ума.

– Он – зверь! Он – не отец! Он изнасиловал ее! – закричала мать, которую медрегистратор записала в журнал как Анастасией Петровной Маскаевой. Она должна обязательно присутствовать при проведении экспертизы несовершеннолетней дочери. На этот раз она выдавила из себя скупую слезу.

Я даже засомневался, может, действительно делаю что-то не то и не так. Хотя много раз делал все одинаково со всеми, кого освидетельствовал по делам о половых преступлениях.

– Анастасия Петровна! – я обратился к ней, потому что она останавливала и перебивала меня. – Я выслушаю вас обязательно! Но я хочу сначала выслушать все события в пересказе потерпевшей! – Я так серьезно настаивал, чтобы мать не мешала мне, и она замолчала. Но хватило ее ненадолго, и она опять возмутилась:

– А вы разве следователь? Вы же можете посмотреть ее с гинекологом и дать заключение!? Прежде чем вести ее к судебному врачу в Липецке, мы ходили к гинекологу. Тот говорил, что мою дочь изнасиловали! – со злым упреком сказала она, словно припечатала меня к стенке или приговорила к смерти, как преступника к расстрелу…

– Вот здесь мы, судебные врачи, – не оправдывался я, а возражал, – и отличаемся от гинекологов. – Ни один эксперт не может оперировать таким понятием как «изнасилование». Данная прерогатива и компетенция суда и следствия. Никакой врач не решает вопрос и не дает ответов о принудительном или добровольном половом акте.

– Ну, так и решайте! Что вы все ее-то мучаете!? – то ли протестовала, то ли взмолилась расстроенная мать.

– Вы можете отказаться от проведения экспертизы мною!

– Как же? Нам сказали, что в районе вы – один судебный врач!

– Поезжайте в областное бюро. Там не один эксперт. И много экспертов, женщин! – я умышленно сказал про женщин, чтобы мать потерпевшей заинтересовалась. Не каждая женщина ведь хочет обращаться к гинекологу-мужчине. Хотя покойная жена моего друга всегда говорила по-другому. Гинекологи-мужчины, мол, лучше оперируют, чем женщины. Когда она обращалась в женскую консультацию, то хотела попасть именно к врачу гинекологу-мужчине. Она ко всему добавляла, что рука у них тверже, и они увереннее манипулируют медицинскими инструментами.

Поэтому, предлагая им другого судебного врача, возможно, женщину, я подразумевал, что избавлю девочку от стеснения и переживания, что сопровождает любую даму, которой предстоит позировать интимными местами перед врачом-мужчиной.

Анастасия Петровна на секунду задумалась. Она решала, как мне польстить. Ведь я сам мог своим решением отказаться проводить экспертизу. Новый закон, что уже был в 2016 году, мне позволял.

Она прикинула расходы на дорогу, свои скудные накопления и вспомнила убедительные слова следователя. Тот был уверен, что дело яснее ясного. Ничего неожиданного и нового не произойдет. Липецкие врачи уже дали заключение и совсем недавно, в марте месяце. Теперь, мол, хоть смотри, хоть не смотри девочку, ничего не изменится. Закон – суров, но справедлив. И он на охране прав и свобод ребенка. Отцу светило до 20-ти лет за изнасилование 13-летней дочери.

– Идите, – сказал им Сунин. – Сергей Петрович, наш эксперт, лишь подтвердит заключение эксперта Огули. А дальше мы знаем, что делать!

– Хорошо! Делайте, как вы считаете нужным! Мне говорили, что вы – опытный врач! – сдалась мать девочки, будто от ее слов зависело больше, чем от моего желания проводить экспертизу. Всего-навсего я должен теперь прийти к тем же выводам, к которым пришли липецкие эксперты.

Тогда я решил сузить расплывчатые рамки нашего разговора. Чуть раньше я еще такого делать не собирался. Я не хотел оказаться подсказчиком или, что того хуже, – учителем, как говорить девочке, чтобы выглядеть убедительной в суде и на следствии. Я невольно мог стать «тренером» по лжесвидетельству.

Статьей Маскаеву предусматривалось наказание в два раза больше, чем по статье 105 части 1 Уголовного кодекса Российской Федерации (убийство). Та определяла наказание до 10-ти лет лишения свободы.

Петр Федорович Маскаев пока все еще оставался мужем своей жены, Анастасии Петровны, и отцом дочери, Ирины Петровны.

Дело могло оказаться громким. Ведь сама статья относилась к разряду особо тяжких: педофилия с изнасилованием. Девочка в 12-13-ть лет уже априори не понимает и не осознает поступков и преступного замысла взрослого насильника. А тут – тем более насильником выступал отец! Поэтому, одного возраста уже оказывалось достаточным, чтобы расценивать ее положение как беспомощное состояние. То есть, она не понимала сути событий, или самого понятия «полового акта». А если она еще возьмет и добавит на следствии и в суде, что она говорила и просила отца не делать этого, а не оказывала активного сопротивления, потому что всегда боялась его (он бил мать и бил ее, и ни один раз) – все сложится в картину изнасилования, безусловно…

Но откуда во мне боролись невольная предвзятость, интуитивное недоверие, я объяснить все еще не мог. А потом понял, что лукаво скрываю от самого себя собственные мысли. Состояние девочки не укладывалось в границы поведения всех тех девочек, кого я освидетельствовал за 27 лет. Всех тех, у кого происходили подобные случаи. Даже родители, которые присутствовали при экспертизах, вели себя совершенно иначе. Мое внутреннее чутье боролось и протестовало. Хотя я хорошо понимал, что врач в любой ситуации должен оставаться беспристрастным.

Доклад о преступлении и о его раскрытии давно уже ушел в следственный комитет области. Оттуда – напрямую в Москву, к дежурному по следственному Управлению страны. Следователи были педантичны и делали все правильно, в рамках законодательства. У них на руках оказалось заключение липецких экспертов, заявления девочки и матери. Дело возбудили еще в Липецке. Отсюда первый доклад ушел в вышестоящие инстанции. И липецкие коллеги передали дело по подследственности, где и было совершенно преступление, и туда, где прописаны все участники событий.

Наш провинциальный городок находится в Пензенской губернии. И я почему-то вдруг подумал, что название родной области начинается на букву «П». Я никогда раньше не акцентировал на таком очевидном факте своего внимания.

Передо мной сидела красивая, русоволосая, с ярко выраженной фигурой, уже довольно взрослая девочка. У нее выделялись, словно выверенные по божественным лекалам, все размеры тела. Прямые симметричные черты лица. Яркие, полуовальные розовые губы. Выразительные зеленые глаза. Из-под тонких темно-русых бровей они излучали взгляд умного человека или смышленой девушки. Все вместе делало ее по виду образованной дамой. Ведь нередко мы замечаем, как и у грудного ребенка начинает проявляться осмысленный взгляд и тогда мы уже вдруг понимаем, что он растет и взрослеет. Здесь тоже, на подсознательном уровне, я чувствовал, что она не та, за кого себя выдает. И все ее жалкие попытки дурачить меня при ответах на мои вопросы, были провалены ею, как подумал я. Она подчеркивала свое беспомощное состояние на момент совершения преступления по отношению к ней. Но кто ее этому учил и зачем? И я не хотел верить своим мыслям и гнал их. Им мог оказаться только Сунин. Игорь Николаевич хотел стать генералом. Он как-то вел дело по двум полицейским, которые по неосторожности, при задержании, сломали руку молодому человеку. Сунин пообещал им, под «честное слово офицера» за чистосердечное признание не сажать в тюрьму и не отправлять на зону. Но с полицией, мол, придется расстаться, и заплатить деньги потерпевшему. Они повелись на его «честное офицерское слово». Но один из полицейских в результате уйдет на красную зону на три года, оставив дома молодую жену с грудным ребенком. Слухи о подлом следователе закрепятся за Суниным навсегда!

Я решил больше не страховаться с Маскаевой Ириной. Не вытягивать из нее нужные, в переносном смысле, для меня слова. Я хотел знать правду. Но понял, что говорит она по заученному тексту. Надиктовал ей Сунин. Дальше тянуть кота за хвост не имело смысла.

– Ирина, – уже более свободно обратился я к ней, – мы решили и договорились, что у вашего обидчика был половой член… да-да, не возражайте и не делайте удивленный вид. Вы хорошо это знаете. И он был у него в состоянии эрекции. То есть в возбужденном состоянии. – Она хотела здесь снова что-то возразить. – Да-да, я помню, вы определили словом «стоял».

Мне снова показалось, или я уже бредил, что она не только все знала и понимала, как, например, слово «эрекция», но даже контролировала, как я говорю и диктую текст медрегистратору. Та все время записывала за мною. Я только периодически останавливался и переспрашивал:

– Оля, ты успеваешь?

– Успеваю, Сергей Петрович!

– Скажите, – снова приходилось возобновлять разговор с девочкой, – он куда-то вводил его вам? – Я хотел тут сказать просторечное слово, но удержался. Не стал спешить и, вероятно, правильно сделал, потому что звучит оно пошло и недостойно речи врача.

Но она неожиданно удивила меня сама. Вот же маленькая бестия! Она с самого начала держала под контролем мою речь и мои вопросы. Определенно разыгрывала психологическую и психоэмоциональную детскую беспомощность. Полное непонимание, что с ней происходило и произошло в 2015 году. Мол, не могла знать, что с ней, и тем более для чего и зачем… Малый возраст, а с ним и незнание половых отправлений у взрослых, делали ее беспомощной. Но она осмысленно переспросила меня:

– А что ввел? – и закатила вверх глаза.

Я-то знал, что в таких случаях могут вводить. Но мы с ней уже столько времени говорили об одном и том же, что я растерялся. Я не мог и не хотел говорить, что он мог ввести ей палец, язык или совсем другой предмет… Вот тут я уж точно давал бы ей подсказку варьировать в своих показаниях. Я выводил бы ее на иные способы возможного изнасилования. И я приказал себе: «Держи себя, Сергей Петрович, в руках!» – и ухмыльнулся, что мое отчество тоже, оказывается, начинается на букву «П».

Но дальше, что я услышал от нее, не мог даже ожидать. Я сделал ранее ставку на то, что она умная девушка, и тут она сказала то слово, которым часто в нецензурной русской речи или брани обозначают женский половой орган из пяти букв, и начинается, как опять не странно, на букву «п». У меня впервые вызвало это улыбку или, даже, усмешку. Неужели она снова уводила меня в сторону, чтобы запутать следы своих замороченных показаний. Или она не была и в самом деле такой умной, какой красивой предстала вначале. Я еще больше сбился с толку. А потом подумал – не важно, рано или поздно все должно стать на свои места. И я осознал, что улыбку у меня, скорее всего, вызывает название нашего областного города и название губернии, когда и нас в шутку или в насмешку называют «пензюками». Говорят, тут улыбаются даже иностранцы.

Как выразилась Маскаева, куда отец ей ввел половой член, подобные ответы я слышал уже не в первый раз. Но такое происходило с совсем маленькими детьми: кто вырос на улице и без присмотра, или без участия в своем воспитании родителей.

Бытовало и бытует уже давно мнение, что русский мат появился в нашей речи от монголо-татарского нашествия. Тогда, мол, басурмане научили русских материться. Потом, вдруг, при археологических раскопках, совсем недавно, обнаружили свиток из бересты (верхнего слоя коры, снятой с березы) с письмом женщины подруге, где она называла ее в шутку тем словом, которое стало теперь нецензурным и нелитературным. Находка та датируется временем намного раньше, чем описывают монголо-татарское иго. Я не хочу его употреблять или шифровать теперь первой и последней буквой с многоточием между ними.

Здесь я стал склоняться к мысли, что у девочки, несмотря на хорошие задатки, не хватало образования. Родители, вероятно, уделяли ей мало времени. Не воспитывали, не учили. Может, и не любили… Или даже считали обузой в своем несчастном и не сложившимся браке. Они часто ругались, обзывали и называли друг друга тем словом, что произнесла она мне. Я вспомнил, как она сказала слово «писька», и не смогла или не захотела, или не допетрила назвать у себя свой орган сейчас так же. Наверное, для женщины она считала подобное определение курьезом, потому что, с ее слов, у них не было «письки», в отличие от мальчиков…

– Ты что несешь? – вскинулась мать. – Доктор, не слушайте ее. Я много раз говорила и рассказывала ей. Я объясняла. У нее уже с 12-ти лет менструация. Я так дотошно разжевывала ей уход и гигиену за собой, особенно в критические дни. Она разве не знает и не слышала от меня, что такое матка и влагалище?! Я не понимаю, откуда она набралась гадкой пошлости?!.. Что ты несешь?! – последний вопрос она адресовала дочери, испепеляя ее взглядом.

Но в ней сейчас не зародилось зла. А оно обязательно при понятии «испепелять». Надо сначала поджечь, раздуть и усилить огонь. Превратить все в пепел. То есть, в таком случае, – не во что – в золу, в прах. Например, при кремации человека, – значит в ноль, в песчинку от пожирающего огня… А в ее взгляде светилось больше испуга, воды и слез, а не огня. Так переживают за неожиданное развитие событий. Вероятно, это не входило в обговоренные их планы, и дочь путала все карты. И меня снова начала сверлить мысль, что они чего-то сильно боятся. Будто мать опасалась за дочь, что та забудет нечто важное, о чем она ей говорила, а дочь переживала, что не сумеет оправдать ожиданий матери, которая вкладывала во всю историю особый для себя смысл.

Но еще больше мне казалось и другое: она, пока еще жена своего мужа, не любила его, ненавидела, никогда уже не собиралась жить с ним, и лучшего способа избавиться от него, как через тюремное заключение, возможно, не находила. Я испугался злой мысли, потому что когда-то хотела сделать то же самое и моя жена. Я боялся дать разрастись таким мыслям в своем сознании. Теперь все казалось невероятным безумием. Если семейным счастьем или семейным горем вот так вот будет руководить и определять система правосудия, значит, институт брака, как таковой, утратил свои функции. Раньше ЗАГС или, в особых случаях, народный суд, а сейчас ЗАГС и мировые судья разводят семейные пары, и дают им возможность жить свободной друг от друга жизнью, и называться бывшими мужьями и женами… А дети оставляют за собой право жить с теми родителями, кого они выбирают.

– Ирина, вы знаете, что такое влагалище? – я опять возвращался к утомительному и тяжелому разговору.

– Да, знаю. Я и хотела сказать, что он ввел мне… – и она назвала слово из трех букв. Так называют мужской половой член в его вульгарном и, в то же время, в выразительном обозначении. Как и вообще весь русский мат, в отличие от всех других языков, несет в себе тяжесть эксцентричной привязанности к женским и мужским половым органам. – Во влагалище! – закончила Маскаева печатную фразу после нецензурного слова из трех букв.

– Ну вот, ты погляди на нее! – взвилась опять, как ужаленная, Анастасия Петровна на произнесенное дочерью слово из трех букв. – Ты только недавно говорила, про мужской половой член! Куда тебя несет дальше?!

Тут я совершенно точно осознал, что мать готовила свою дочь к нашей встрече и беседе. Теперь она удивлялась, что та все забыла. А дочь путалась от волнения, или от наставлений матери накануне, а потом и от допроса следователя, который, наоборот, в отличие от матери заставлял говорить ее нецензурными словами, называя ее выражения и пояснения естественной жаргонной лексикой подростка. Меня насторожило и удивило, что сам Сунин позволял ей говорить так. Она признается мне в его поучениях, чтобы снять с себя часть вины и стыда:

– Он настаивал, чтобы я говорила так, как я сама понимаю! Как бы я все рассказывала своей подруге!

Потом Сунин отдаст протоколы допросов психологам. Те, показывая потерпевшей на картинках половые органы, схематично и поверхностно обозначат понимания в узких рамках девочкой сути произошедших событий. Спроецируют их на казенный язык, поясняя и переводя сленг ребенка, чтобы стал он понятным для всех лиц и сторон судебного заседания. Так происходило с детьми и более младшего возраста. Но Сунину нужно было это и сейчас. Так его учил и наставлял куратор из следственного комитета области, полковник Хомин. Они хотели представить девочку непросвещенной в половых вопросах, а значит, и беспомощной перед угрозой изнасилования. Она, мол, не могла знать целей и последствий всего.

«Боже праведный! – подумал я. – Куда мы катимся?» Телефоны, компьютеры, гаджеты… поток информации. Дети одним пальцем, вслепую, в кармане на ощупь набирают и шлют смс-сообщения, и не могут словами объяснить то, что могли в свою пору мы, когда еще только появились телевизоры с черно-белым изображением. Современные дети перестали читать. Они не передают из уст в уста те знания, что оказались у нас под запретом. Тогда не было энциклопедий полового воспитания для мальчиков и девочек. У нас в школе кто-то вырвал из «Толкового словаря» Даля объяснение значения слова «проститутка». Мы перечитывали текст на клочке бумаги, передавая его из рук в руки. Читать его при всех и вслух стеснялись. Вот так стремились к «запрещенным» знаниям.

Когда я узнал, что у потерпевшей есть дома и компьютер, и интернет, я еще больше перестал ей доверять. Хотя сомнения в образованности современной молодежи у меня оставались. К нам регулярно приходили в школу, особенно в старших классах, врачи-урологи с лекциями для мальчиков и гинекологи – с лекциями или запретами для девочек, пугая их неожиданными и нежелательными беременностями. Наверное, они ходят и сейчас. Да только дети все меньше стали посещать школу. А если и приходят, то встречи с учителями стали носить слишком формализованный характер. К сожалению, они получают теперь образование у репетиторов, которые натаскивают учеников, как дрессируют цирковых животных, на сдачу ЕГЭ. Они не могут пересказать вдумчиво, единым текстом, суть любого вопроса. Упрощенно ЕГЭ выглядит тестированием. Но я до сих пор не знаю, какой масти была лошадь у Вронского, когда он упал на скачках в романе Толстого «Анна Каренина». Мне уже много лет, дорогие читатели, но я не знаю ответа на озвученный мною вопрос и поныне. Я не считаю, что он как-то может характеризовать мои знания по литературе. Советское образования давало нам нечто большее. Мы запустили первый искусственный спутник Земли. Тогда американский президент Кеннеди собрал экстренный совет по безопасности и заявил, что русские обошли их уже в школе. И, все равно, Битлз, эротика, порнография, наркотики пришли от них к нам.

Наконец, мы установили с потерпевшей главное – пьяный и неадекватный отец вводил ей половой член во влагалище. И мне показалось, здесь уже можно было ставить вторую точку. Но девочка неожиданно избавилась от чувства стыда, как будто перешла некий Рубикон приличия. Я не успел ей задать все обязательные вопросы, как она стала говорить сама. Наверное, побоялась, что я могу ее больше ни о чем не спросить.

– Он вводил мне в рот еще, и в попу! – без тени сомнения и предыдущих стеснений заявила она.

Я бессовестно стал подозревать, что ее так научили, и лишь уточнил:

– Вы хотели сказать в заднепроходное отверстие?

– Да! И еще заставлял сосать! – дополнила она с чувством боли, как будто все происходило не год назад, а только вчера, и она слишком явно ощущала горечь и обиду. И я лишь не понимал сейчас, она ненавидела его люто, или только констатировала один из атрибутов сексуальных оргий родного отца.

– Он бил тебя и угрожал? – я обязан так спросить. У многих потерпевших оставались следы побоев. Хотя в ее случае, почти через год, не сохранились бы уже ни кровоподтеки, ни ссадины, но она могла бы мне соврать.

– Нет, но я раньше всегда боялась его!

– Он раньше бил вас? – звучал коротко мой вопрос.

– Он бил меня и не раз на ее глазах! – вступилась мать и глубоко вздохнула.

– Мама как-то раз потеряла сознание, когда он ее ударил. Мне показалось, что она не дышит. Я подбежала к ней и стала кричать: – Мама! мама! очнись!.. Я думала, он убил ее. Она очнулась, а я рыдала. Я не знаю, как мне пришлось бы жить дальше без нее!

Сейчас Анастасия Петровна тоже разрыдалась по-настоящему. Она выглядела маленькой и щуплой. Я бы сказал, мне казалось, именно ей 14 лет, а не ее дочери. У нее выделялись черные, уложенные, не пойми как, волосы на голове. Синенькое, простенькое и старенькое, застиранное и затрапезное платьице с блеклыми цветочками. Ветхая, долго ношеная кофтенка одинакового цвета с платьем. Черные, без каблуков, туфли с перекошенной подошвой, с потертыми и сбитыми носами. Черты лица мелкие, как у девочки. Только кожа в области переносицы, верхней губы и шеи выдавали ее возраст. Она обозначилась в тех местах слегка сморщенной. Ей перевалило уже за сорок. Щеки впалые, губы тонкие, бледные, невыразительные. Лоб узкий, невысокий, волосы прикрывали ушные раковины и в немного там топорщились.

Она вытащила из длинного рукава платья носовой платок и стала вытирать им слезы: мокрые щеки, губы, маленький подбородок и то, что попало уже на шею и частично на закрытую плоскую грудь. Дочь смотрела на нее с жалостью и с трудом сдерживала слезы:

– Не надо, мам! Не плачь! – она хотела сорваться с кушетки и бежать, чтобы обнять ее. Но с опаской и осторожностью поглядела на меня и побоялась нарушить форму протокола освидетельствования. А я, к своему стыду, опять подумал, что она не хочет злить меня, чтобы я не написал чего другого, или дурного, что не хотят они, чтобы я нечто такое запротоколировал. – Не надо, мам! Он больше не будет бить тебя никогда!

Мне стало, их обеих жаль. Но слово «никогда» из уст девочки сильно резануло мне слух. Я уже не первый день в судебной медицине, но я чего-то не мог понять и разглядеть в странных, на первый взгляд, лицах. Они не только настораживали меня, а будто своим видом кололи в самое сердце. К тому же все еще сильнее вызывало у меня горькое предчувствие собственной беды.

Ситуация угнетала и наводила на тяжкие и неоднозначные мысли, похожие на отношения у меня с бывшей женой. Из-за нее не сложились отношения с сыном. Я потерял с ним дружбу. Скорее, ее и не было. Я знал, что он слушает только мать и решает с ней все важные и необходимые ему вопросы. Кроме всего, он скрывает их от меня. Мать внушает ему, и даже делает в моем присутствии, превращая вроде в шутку, что я плохой. Она оскорбляет и даже унижает меня.

– Ты же знаешь, ему ничего нельзя говорить! – так она науськивала сына. – У него даже вода в жопе не держится!

Но все-таки сейчас речь не обо мне, а о девочке. И я должен продолжить разговор и довести его до конца.

– Ирина, а где все это и как происходило? Может, кто-то видел? – говорил я окончательно удрученный, не понимая пока, что меня сбивало с мысли.

– Дома!.. Никто не видел! Никого не было! Мама была на работе. Он лег ко мне в кровать и стал домогаться! – говорила она уже уверенно, как и могло бы случиться на самом деле.

Я подумал, наверное, я вел себя слишком жестко и неоправданно подозрительно, словно, как следователь-новичок. Но здесь была бы совсем не моя работа. Мать, отчасти, наверное, права, когда советовала мне посмотреть дочь с гинекологом и распрощаться давно уже и с ними.

– Если он тебя не бил, может, угрожал? – стандартный вопрос, хотя и он не должен был меня интересовать.

Мама, заботливая мама, она не стояла, она, будто висела или порхала над своим гнездом. Там чирикал ее птенец. Она оберегала жизнь и неприкосновенность детеныша. Тяжело, с придыханием, с трогательным выражением лица, она начала пояснять ситуацию:

– Доктор, вы бы его видели! Бугай! Слон! Бегемот! Я всю жизнь боялась его. От одного вида становится жутко! Разве она могла понимать в 13-ть лет, что все это означает?! Сам ее возраст характеризует беспомощное состояние! – она произнесла последнюю фразу, как заученную мантру.

Я не пытался больше избавиться от двойственного чувства. Слова матери мне казались неоднозначными по своему смыслу и толкованию. Я только вспомнил начало нашего разговора, когда девочка не знала, как отвечать: смотрела она эротические фильмы или нет… и умалчивала про интернет. Ведь именно в интернете она могла уже все прочитать и узнать. Я теперь думал, она боялась, что ее заподозрят в раннем интересе к половой жизни, о проснувшемся у нее давно основном инстинкте. И вдруг обвинят, что это не отец приставал к ней, а приставала сама дочь.

Тут мать вспомнила о каком-то случае в Липецке. Как начальник склонял секретаршу к сожительству. А та не согласилась. Он уволил ее с работы. Но она записала все случившееся между ними на диктофон. Тогда сняли начальника, а секретаршу восстановили на прежнем месте. И теперь мать девочки рассказывала и объясняла мне, что здесь тоже изнасилование или покушение. Трактуется, мол, наравне с беспомощным состоянием, – использование служебного положения. Я подумал, грешным делом, не свою ли историю она мне рассказала. Она меня, словно уговаривала, продолжая не понимать, что я не даю оценок подобным ситуациям и не решаю вопрос об изнасиловании. Она пыталась по-философски и по-житейски сравнить психологическую схожесть совершенно разных обстоятельств. Обволакивала меня чем-то и пыталась вызвать чувство жалости и снисхождения. Я силился понять, кто же ее всему учит.

В те годы усиливали борьбу с педофилией. Даже спустили полномочия до районных отделов следственных комитетов. Так хотели охватить наибольшее число случаев выявления явных и даже скрытых педофилов. Началась настоящая война за детей и борьба за их права. Статья была очень жесткая и серьезная. Вот уж где можно набрать себе очков и дивидендов для продвижения по службе. Если предположить, что здесь не могли быть грешны и повинны липецкие следователи… А им, собственно, зачем все это, если они должны были направить предварительные материалы дела по месту совершения преступления… Вот так кому-то выпал подарок. Прискакала неожиданная радость, как виток удачи.

Сунин Игорь Николаевич – высокий красавец, всегда коротко стриженный – мечтал стать генералом. Ездил на автомобиле, как закономерное совпадение, марки «Пежо». Я подумал снова о букве «П» – с нее начиналось название нашей области, как и слова «приспешник», «преемник». Он неотрывно поглядывал во время совещаний на генеральское кресло и смотрел в рот Мише Сестерову. Очень сожалел, что у него у самого отец – бедный крестьянин, а не судья, о котором хоть и ходили в городе худые слухи.

Преодолевая большую бедность, поступил Сунин в институт. Окончил его бакалавром. Посчитал, что магистром ему становиться не нужно. Начал расти и так быстро, как гриб после очередного полива дождевой водой. Но обливался он собственными слюнями, что текли из его рта до самых колен в завистливой слюнявости. Смею отметить, что сегодня он на должности полковника.

Я пошутил над ним, находясь уже в Сибири, не боится ли он революции. Он заверил меня по телефону, что такие следователи, как он, нужны и «красным» и «белым». Мне трудно было возражать, и я сказал: «Время покажет!»

Много раз я задавался вопросом, какому объему и размеру совести соответствует высокое офицерское звание любого подразделения, любой службы, тем более службы в следственном комитете. Если больше совести, то, вероятно, и более высокое звание. Хочется думать именно так. Но все оказалось не в случае с бедным и завистливым Суниным.

– Значит, уточним, – вернулся я к разговору с девочкой, выдававшей себя за изнасилованную, – он вас не бил и не угрожал физической расправой или какими-либо другими видами угроз?

И я услышал от девочки сногсшибательное заявление:

– Он сказал, что если я не буду молчать, он расскажет все маме! – и она повернулась к матери, словно хотела обрадовать ее, что нашла логичный ход, как мог угрожать насильник. А мать поперхнулась и закашлялась. «Стоп! – сказал я себе. Все смешалось в моей голове. Здесь, уж ни в какие ворота не лезло. – Боже праведный! – опять я подумал про себя. – Как бы он рассказал матери?! Как бы он смог говорить об ужасах своей жене, Анастасие Петровне?! Никакой жене такое не понравится. Любая мать, как птица-коршун, порвет безбожного мужа на кровавые куски за свое дитя. Более того, столкнувшись со столь изощренной, подлой и безумной формой измены, она опять же, как коршун, тот же самый коршун, склюет кровавые куски «бегемота» или «слона», как она его называла!»

Ни одна мать не сможет снести столь бесчеловечный, бесовский поступок. Здесь ведь увечье души и аберрация сознания рядом живущего с тобой не человека, а шакала… Нет, даже не зверя – чудовища! Он – негодяй, фашист, иуда, продавший душу Дьяволу!

Но я не смог понять девочку, сочинила она такую историю сама сейчас, или все уже сказанное входило в их планы. А если хитрый Сунин и мог допустить оплошность, значит, еще не обо всем проконсультировался с областью. Но переписать ему любой протокол допроса, как два пальца «об асфальт». У него уже давно не осталось ничего святого.

«Но зачем такая правда нужна мне?» – я спрашивал себя и утопал как в болотной жиже. Я не в силах был вырваться и оторваться от сути истории, о которой я еще всего и не знал. Холодный липкий пот появился вдоль спины. Мне становилось страшно не только за подозреваемого, но и за самого себя. Где у меня оставались варианты отхода, я не знал. Но каково несчастному Маскаеву оказаться на зоне. Его подозревали сейчас в изнасиловании дочери или обвиняли? Мне не хотелось отвечать на безумный вопрос. Но ответ пер сам собою, не спрашивая меня. Его не подозревали и не обвиняли, его делали таковым. Потому что стать по-другому генералом, Сунин давно решил для себя, не сможет. Ему так казалось, что по-другому и не бывает и не может быть. Он видел Землю только черной. Она не могла быть у него голубой и красивой, как видят ее космонавты. Ему, как воздух, которым он дышит, воруя его у других, в том числе и у Маскаева, а теперь он воровал тот же воздух свободы и демократии и у меня, нужны были громкие уголовные дела, вызывающие общественный резонанс.

Быть вторым Зеленским, заторможенным недоноском, он не хотел, даже не обращая внимания и не завидуя его связям. Он не хотел стать похожим и на следователя Утешкина, который хвалился только тем, что у них с губернатором Бочарниковым рядом дачи. И уж тем более не желал быть Леоном Леоновичем. Это следователь-криминалист, недавно переехавший из соседнего района. Тот думал, что станет помогать постаревшей матери. Сейчас вел дело по руководительнице центра занятости населения. Выкручивал ей руки в прямом и переносном смысле. Вытаскивал с больничной койки из-под капельницы – системы внутривенной инфузии. Такие, как Зеленский, Утешкин, Леон Леонович работать по-другому не умели. Руководил ими незабвенный Миша Сестеров – куратор безропотных, несамостоятельных следователей, несостоявшихся в профессии. Совсем недавно я узнал, что Леон Леонович похоронил мать, умершую от КОВИДА, а сам получил 50 % поражения легких.

Сунин решил быть более изворотливым. Теперь у него появился новый куратор. Ему он звонил днем и ночью. Им стал матерый, как волк, и хитрый, как лис, полковник Хомин. Тот сильно уповал о благосклонности к нему генерала Прошина. Генерал, мол, когда-нибудь уедет в Москву и заберет его с собой. Ну а верный пес Сунин тут уж не терял надежды оказаться в Пензе на должности полковника Хомина. А там, глядишь, до генеральского кресла рукой подать. Не сотрутся, чай, язык и губы, пока целует и лижет руководству те области тела, которые они обнажают чаще в отхожих местах.

В то же время я вспомнил, чем пополнилась и закончилась история с Горелым. Кусматов упускать, удачно подвернувшийся, случай не хотел. Сразу оговорюсь, он не превратился в правдоруба или подлинного искателя истины и справедливости. Он не вышел из системы контролируемого российского правопорядка. Нет, конечно, нет! Он был дитем, порожденным самой системой. И закончит, как следствие, свою карьеру не самым лучшим образом. Но доказать следователю Сестерову, что опер занимает не последнее место в раскрытие преступлений, а скорее – главное, ему очень хотелось. В то же самое время он часто стал задумываться о несправедливости жизни. Он мучил себя вопросами, которые, так или иначе, оказывались сопредельными с его службой.

– Почему, – спрашивал он себя и такой же вопрос нередко задавал мне, – начальник следственного управления области уже в сорок лет генерал-майор? – Хотя он знал ответ. У того была молодая жена с родственными связями в Москве, в очень высоких эшелонах власти.

А Кусматов начал свой путь с сержанта и к сорока годам дошел всего лишь до подполковника. Понимал, что он сын учительницы и служащего, или чиновника средней руки. Отец у него долгое время пребывал директором маленькой птицефабрики. До сих пор она остается бюджетным учреждением, то есть, числится на балансе и на шее государства. Но ее когда-нибудь и кто-нибудь выкупит за малые деньги. Но у них, у Кусматова и его отца, и таких денег не нашлось бы и раньше и сейчас. И он переворачивал мыслями собственную душу, чуть ли не клялся самому себе – изменить жизнь семьи любым способом. Хотел помочь свои родителям и незамужней – старой деве – родной сестре, из-за которой отец продал даже ветхий дряхлый «Москвич», чтобы купить дочери ноутбук.

Кусматов уже много раз воевал в Чечне. Он знал, что генерал не воевал и не будет. Никогда не станет бегать по горам с автоматом или отстреливаться до последнего патрона. А с подполковником такое случалось, и он чудом оставался жив. Вспомнил, как трое суток лежал в засаде, и пошевелиться не мог, потому что понимал, что тут же получит пулю от снайпера.

Когда закончилась война, он все равно продолжал участвовать в боевых операциях и много раз ездил в Ичкерию для выполнения особых заданий. Оставлял документы в Москве, в Управлении, а на руки получал чужой паспорт. Их предупреждали, что если попадут в плен, то Министерство внутренних дел отречется от них, чтобы скрыть свое участие в специальных операциях. Кусматов лично встречался лицом к лицу с министром внутренних дел: маленьким, щуплым, страдающим сахарным диабетом, и с выраженными татарскими чертами лица.

В плен подполковник никогда бы не сдался – уже знал, какие изощренные пытки применяли боевики. Да и породы изначально оставался все же другой: в то время еще с неиспорченным чувством патриотизма. Всегда хранил и держал на такой случай гранату, чтобы подорваться. Хотя знал, что параллельно с ними идет вторая группа. Задача тех состояла в том, чтобы не допустить пленения их – ликвидировать основную группу, выполняющую секретную миссию. Он иногда засекал тех в бинокль и чертыхался: неопытные, мол, еще… Старого волка они не проведут – так он думал о себе. Когда он обнаруживал их, то, в насмешку, показывал снайперу, который тоже отслеживал и их через оптический прицел винтовки: стреляй, мол, только в голову – и тыкал себя пальцем в лоб, а то ранишь в грудь (показывал на грудь) в плену бандиты поиздеваются, и делал жалостливое выражение лица. А тот, у кого была роль снайпера-ликвидатора, или снайпера по зачистке своих, от злости, что его обнаружили спецы из секретного подразделения, крутил у своего виска пальцем. А Кусматов в это время отгонял от себя горькие мысли: «Эх, сынок, не промахнулся бы ты, когда я раненый не смогу воспользоваться гранатой. Помоги тебе, острый глаз, прострелить мою лысую голову, чтобы не покрыть ее позором навеки вечные!»

Я обо всем знал с его слов и верил, что он не приукрашивает. Однажды я зашел к нему, когда он собирался в областное управление. Он попросил меня правильно пристегнуть и прикрепить к кителю медали и ордена. И я подумал, что недаром служил шесть лет в Вооруженных Силах союза советских социалистических республик. Потом, по состоянию здоровья я комиссовался в звании капитана. Восхищаясь количеством орденов и медалей у подполковника, а мы какое-то время поддерживали дружеские отношения, поинтересовался, что он теперь, в мирное время, делает в Ичкерии? Меня интересовали, от глупого любопытства, конечно, те специальные командировки, когда он ездил в составе ограниченной группы. В них они набирали только тех, кого непосредственно хорошо знали и не раз уже проверили друг друга в боевой обстановке, ведь от каждого из них зависела судьба и жизнь всех – так он не раз рассказывал мне. Но Кусматов ответил зло, может потому что я не вовремя спросил, а он спешил, или даже уже опаздывал, на совещание в областное управление:

– Если я тебе расскажу, Док, – он называл меня так, а не по имени-отчеству, – мне придется тебя убить!! – Это означало, о чем нетрудно уже догадаться самому, что информация была сверхсекретной. И гриф секретности останется лежать на ней, предполагаю я, ни один еще десяток лет.

По Горелому подполковник продолжал вести оперативную разработку, задействовав узкий круг доверенных лиц. Ими были несколько офицеров полиции и часть проверенной агентуры. Происходила утечка информации. Сливал ее Миша Сестеров. Деньги за Горелого они не собирались возвращать, расставаться с ними оказалось безумно трудно. Они внушали отпетому убийце, чтобы тот не дрейфил: мол, новых улик против него собрать не удастся. Кусматов был в курсе всех этих дел. Даже использовал канал утечки информации в своих целях. И знал, что Горелому все равно сидеть. Чету Сестеровых ненавидел и не боялся их. Он имел на руках записи о наркомане сына судьи – веселом Мишане. Даже говорил мне:

– Буду уезжать, тебе, Док, видеозапись отдам. Ничего не сможешь с ней сделать, в интернет запустишь, уже одного этого станет достаточно!

Хотя, уважаемые читатели, не буду скрывать от вас, что таилась в подлой истории и другая сторона медали. Убитый мальчик, жестоко задушенный Горелым, был дальним родственником Гнуса. Он пытался договориться с Гореловым и получить с него компенсацию, но назвал слишком большую сумму. А тот решил тогда заплатить ее продажному судье с сыном и прокурору. А Гнус дал не меньшую сумму Кусматову, чтобы он посадил убийцу. Подполковник честно делал свое дело, как человек слова, и отрабатывал деньги Гнуса «на совесть».

Уже не один год они поддерживали тесные отношения на взаимовыгодных условиях. Гнус торговал осетинским спиртом. Кусматов иногда испытывая передо мной чувство неловкости, и говорил в свое оправдание:

– Вот намоет Игорь Евгеньевич денег и легализует свой бизнес!

– Какой? – поинтересовался я.

– Да любой! И он не будет грязнее, чем у других генералов, кто за счет жен делают свою карьеру! – вот так начальник криминальной полиции давал карт-бланш бандиту и стяжателю.

Гнус, действительно, намоет денег на слезах и горе наших несчастных горожан, жен и детей, чьи мужья и отцы упивались и умирали от осетинского спирта. А он параллельно начал создавать частную похоронную службу. А тех, кто ему мешал, избивали до полусмерти и упивались кровью поверженных. Безжалостно изгоняли из района коренных жителей. Кусматов не оставался в стороне. Избитых и покалеченных людей Гнусом делал всегда виновными.

Сам Гнус – низкорослый мужичок, с черными, кругленькими, бегающими, мышиными глазками. Но называть его «Гнусом» в глаза, никто не смел. С тех пор, как он вышел из ОПГ спортсменов, а само ОПГ развалилось, он стал нарабатывать уже личный криминальный капитал. Но авторитетным так никогда и не станет.

От ОПГ Гнус денег не поимеет. Останется при пиковом интересе. Жирный пирог поделят два бандита – Кеня и Пичуга. Все другие голодранцы, спортсмены-вышибалы останутся тоже при своих интересах. Такую судьбу разделят многие из них в лихие и мерзкие девяностые, которые должны были рано или поздно закончиться.

Фамилия у Гнуса была Гончар. Он видел в том особое знамение, знак судьбы и впадал в кураж безумных попоек. На самом деле в нем скрывался настоящий шизофреник. Он мог приехать ко мне домой ночью и попросить съездить с ним в морг. Мне казалось тогда – наверное, что-то случилось. Иногда люди хотели опознать так своих родственников после ДТП. А у него все оказалось иначе, с привкусом пошлости. В дымину пьяный он насажал в машину проституток из кабака, и вез их в морг показывать трупы. Сам бегал по моргу и хохотал, как ненормальный. Звали его Игорем Евгеньевичем. И он придумал себе форму обращения к нему – «Гоша». Вроде, как сам выбрал себе «погоняло».

Как-то я шел мимо центральной аптеки. Он со свистом тормозов остановил рядом с моими ботинками правое переднее колесо машины.

– Садись! Подвезу! – он горел весь, заведенный донельзя. Мчался на бандитскую разборку с топором под ногами кресла пассажира правого переднего сиденья, куда я и сел. Когда я его назвал Игорем Евгеньевичем, тот снисходительно, как бы одалживая мне, сказал: – Для тебя – просто Гоша! – это был особый от него знак доверия. – Вот! – показал он на топор. – Пока им чего-нибудь не отрубишь, не понимают!

– А ты не пробовал посчитать, – я таким часто высказывал свое мнение, – все то, что у тебя есть из недвижимого и движимого имущества, хватит тебе дожить свою жизнь, не работая. Таких денег ни врач, ни учитель не заработают за всю жизнь. А ты с топором… В тюрьму?

Он приостановил машину, не глуша двигателя, задумался и, склонив ко мне голову, произнес:

– Умный ты! Правду говорят о тебе! Чего егожу?.. Иди ко мне работать!

– Да у нас у каждого своя жизнь и своя судьба! – отшутился я.

Ведь идти к нему, значило бы заниматься незаконным оборотом осетинского спирта. Брать жалкое подаяние с руки бандита. Но я не был подполковником Кусматовым. Ему он намазывал кусок хлеба маслом и черной икрой. Поэтому банде никто не мешал зарабатывать грязные деньги. Я же не мог, как он, их «крышевать». А уж тем более хвалить Гнуса, какой он умный бизнесмен, – у меня язык не поворачивался.

В конце концов, он откроет свой легальный бизнес – похоронное бюро. Вычурно и вульгарно, не понимая людского горя и не сострадая никому, на самом видном месте, на стене конторы похоронной службы, что смотрела на весь город, напишет большими черными буквами «Похоронный дом». Вот такие они – новые русские. Часто необразованные и беспардонные. Самое большое образование выходило у них – факультет физического воспитания. Но некоторые получали его, даже не учась в пединституте. Мне об этом расскажет Пичуга, что ездил в институт на кафедры и хлопотал за Кеню. Проставлял все зачеты и экзамены, а сам Кеня не мог воедино связать двух слов. Таким он остается и поныне.

Областной отдел по борьбе с экономическими преступлениями (ОБЭП) разрабатывал операцию по внедрению агента в банду Гнуса. Вскрыть хотели все каналы поставки осетинского спирта, залившего наш город трагическим одурманиванием народа. Они тогда все операции согласовывали с заместителем начальника ГОВД по оперативной работе, в то время, майором Кусматовым. Но не могли даже предположить, что тот сдаст всех трех агентов Гнусу и, естественно, в банду они не внедрились. Так завязалась и окрепла долго скрываемая дружба оборотня в погонах и бандита, мечтавшего стать криминальным авторитетом.

Кусматов мне показывал записи, где сняли на камеру Мишу Сестерова в сильном наркотическом опьянении среди таких же наркоманов. Выглядело зрелище ужасно. Следователь следственного комитета появлялся в погонах. Затем раздевался до трусов. Паясничал в «кумаре» от бесовской травки среди таких же нариков. И все другие, оболваненные, вместе с проститутками создавали общую картину Содома и Гоморры. Запись была железобетонной, и, появись она в интернете, только в одном интернете – судьба Миши решилась бы сразу и однозначно: самым быстрым увольнением, да еще задним числом от той даты, когда появилась бы видеозапись в публичном пространстве.

Олега Викторовича, так звали Кусматова, задевало незаслуженное отношение к себе, что его недооценивали как профессионала. Ведь сами убийства раскрывали не следователи, а уголовный розыск, сыскари – труженики по зову сердца и призванию. Другие там не задерживались – это их судьба.

Кусматов собрал большое, толстое оперативно-розыскное дело с грифом секретности, которое никогда не попадет в суд и, вообще, на глаза даже опера, не имеющего доступа к секретной документации. Такие материалы остаются и хранятся долгие годы в архивах.

Само официальное дело, что вел Зеленский, выглядело тонким, безобразным, то есть неаккуратным, как и он сам, поэтому и поручили ему. И он умудрился потерять самый важный вещдок – жгут, которым Горелый душил жертву. Ну а на самом деле его спер у растяпы и уничтожил подлый Миша. Все развели руками: «Зеленский есть Зеленский! Природное недоразумение!» Но еще хуже подшучивали, называя его лохом, ошибкой природы, дитем понедельника, жертвой аборта…

Кусматов напрямую вышел на генерала, начальника областного следственного управления. Теперь всем: и Кусматову, и Зеленскому вместе с руководителем следственного отдела, похожего на одутловатого, тупого, плюшевого медвежонка, надлежало прибыть на особое специальное заседание. Его инициировал начальник криминальной полиции Кусматов. Он был самостоятельной фигурой в оперативной работе. Любой следователь, так или иначе, сопоставлял свои действия с ним, хотя процессуально числился независимым юридическим лицом. А у упомянутого «медвежонка», сложилась особая криминальная судьба и подлая натура… Миша на глазах у него разваливал дело по Горелому, не говоря уже и о других вопросах по службе…

На специальном заседании генерал первым поднял Зеленского. Он знал, кто стоит за его спиной. Поэтому морщился, видя недоразвитого юношу с придурковатой внешностью.

– Доложите!

– Мы, товарищ генерал-майор, ведем расследование. Пока не нашли убийцу. Но собрали полный исчерпывающий материал…

– Где Горелый? – прервал генерал писклявый и дрожавший голос Зеленского. Генерал Прошин выглядел высоким, подтянутым офицером. Говорили, что он внешне не уступал своей жене. Оставался красавцем… А кого же могла полюбить его жена, как описывали ее «куколкой», если тоже не красавца. А потом подняла его с помощью своих связей до таких заметных высот.

– У нас не было оснований держать его под арестом, – без тени сомнения пропищал Зеленский.

– А следы наложения на одежде у него и на убитом при этом совпадают? А знакомы они до дня убийства не были?.. Где бечевка, которой он душил?.. – заорал генерал.

– Мы изъяли много похожих веревок. Продолжаем все исследовать! – искал спасения Зеленский.

– А там должна быть всего одна! С его жировыми и потовыми отделениями!.. Сядь! Мне все ясно! – оборвал генерал речь Зеленского и осадил его как мальчишку в прямом и переносном смысле, одновременно махнув рукой в сторону Кусматова, приглашая его к разговору: – Вы подполковник Кусматов?

– Так точно, товарищ генерал! – Кусматов встал, поправил на себе китель, на котором красовались военные ордена и медали за боевые заслуги. Они стали его особой гордостью. И генерал тоже уважал в нем боевого офицера.

Историю самого заседания я пишу со слов Кусматова. Поэтому она может показаться вам, уважаемые читатели, однобокой. Но я помнил случай или даже историю, что прогремела на всю область. Генерал тоже знал о ней и об участии Кусматова. Произошла она в нашем городе не так уж давно. Тогда еще майор Кусматов отличился доблестью и храбростью духа, показав навыки боевого офицера. Генерал узнал сейчас в подполковнике того самого крепкого, плотного телосложением, офицера полиции с глубокими залысинами, коротко стриженного, в бронежилете, что делал его по фигуре штангистом. Майор отстранил тогда всех молодых сотрудников. ОМОНу приказал: не стрелять! И, не надевая каски, говорили, что он так часто делал и в Чечне, босиком, без ботинок, поэтому не издавал топота… пошел в логово… Держал автомат наизготовку. Жалел жизни всех мальчишек. Они по кругу оцепили место расположения бандита, взявшего в заложники детей детского сада. Он сам выбил дверь ногой, и с одного выстрела прострелил правую руку, в которой пьяный стервец сжимал ружье. И не стал убивать негодяя. Хотя имел на это все основания. Но еще с войны в Чечне воспитал в себе честного бойца. Не лишал жизни любого врага, если ее можно было сохранить. Верующим он не стал и не скрывал, что по убеждениям – абсолютный атеист.

– Вы привезли с собой оперативно-розыскное дело? – более дружелюбно спросил генерал.

– Так точно, товарищ генерал!

– У меня остались полковник Солохин и следователь-криминалист полковник Трещеткин. Других офицеров, допущенных к совершенно секретной информации и работе с ней, у меня сегодня нет… Сколько вам нужно времени, – спросил он Солохина и Трещеткина, – чтобы доложить о проделанной оперативной работе и сравнить с материалами официального уголовного дела? Кто из них работает, а кто вставляет палки в колеса?! – До этого генерал спустился в конференц-зал и забрал дело из рук Кусматова. Показал его объем двум свои полковникам, перелистывая на весу страницы.

– Часа три-четыре, – переговорив тихо между собой или, даже скорее обменявшись взглядами, громко ответил полковник Трещеткин.

– Перерыв! В шестнадцать ноль-ноль всех жду в этом же зале! – резко обозначил генерал срок нового разбора «полетов».

Продолжение совещания началось с неожиданности. Кусматов не мог не заметить еще на улице, во время перерыва, своим зорким взглядом оперативника, за плечами которого огромный опыт розыскной работы и слежки, когда еще плохо работала наружка, что Зеленский сидел в машине. В ней прятался от посторонних глаз отец и сын Сестеровы. Прокурора Дохлякова с ними не оказалось. Осторожный пес не поехал, почуяв неладное, и деньги теперь уже, подумал Кусматов, вернул судье. Только еще два жирных, бесцеремонных упыря, блюстителей закона, продолжали цепляться, как утопающие за соломинку. Хотели, скорее уже, сохранить не деньги, а честь. Продолжали науськивать глуповатого Зеленского.

И когда началось совещание, Зеленский, видно, наслушавшись поучений кураторов, решил сыграть не опережение и попросил слова. Но не понимало глупое дитя, что время его уже ушло.

– Товарищ генерал-лейтенант, – обратился он, вставая между рядами.

– Сядь! Сядь!! – зло гаркнул генерал. – Тебя мы уже наслушались!

Зеленский вмиг стал красным или даже зеленым, или красным, но с грязными оттенками зелени, как у трупа, который начинает портиться.

– Полковники Солохин и Трещеткин, слушаю вас! – генерал обратился к обоим, чтобы они выбрали сами, кому докладывать.

Говорил один Трещеткин:

– Изучив оперативно-розыскное дело, стало понятно, что следствие ведет дело по другому пути. Прослеживается цепочка меркантильных интересов. Горелый, он же рецидивист Горелов Петр Петрович, совершил преступление, задушив мальчика бечевкой. Она исчезла из вещественных доказательств не без участия самих следователей…

– Хватит! – крикнул генерал и хлопнул ладонью по столу. – Всех следователей районного отдела в Сердобске отстраняю от ведения этого дела. Капитан Архангельский!..

– Слушаю, товарищ генерал! – поднялся худой и молодой следователь.

Тут Кусматов догадался, что генерал специально и заблаговременно пригласил его на совещание.

– Поедете! Разберетесь! Будете вести это дело! Докладывать только лично мне! К расследованию привлекать тех, кому доверяете. Думаю, без подполковника Кусматова вам не обойтись!

– Слушаюсь! – отрапортовал капитан Архангельский.

– Все свободны! – генерал отпускал всех, и своих, и приезжих. – А вы, подполковник, – он обратился к Кусматову и тянул паузу, пока все не вышли, – ведь еще о чем-то хотели меня спросить? Я вас помню по той истории, когда вы освободили детишек!

– Я о пленке, товарищ генерал… Которую мы записали, прослушивая следственную комнату! Я передал ее вам. Там голос Сестерова Михаила Владимирович – говорил Кусматов уверенно, думая, что выносит приговор сыну судьи.

Но генерал решил его сразу урезонить:

– Я думаю, не надо напоминать вам, что запись получена с нарушениями закона?! Ну, да ладно. Я ее всю прослушал. На ней речь и слова адвоката! Следователь не должен такого допускать и так говорить! Но все это еще не предательство! Докажите, что он – предатель. Я уволю его, не взирая ни на что! Свободны!

Когда Олег Викторович вышел, как он потом признавался мне, первое, о чем он подумал, что представленный им следователь Архангельский, как ему показалось, всего лишь бутафория. Дело Горелого могут спустить на тормозах. И радовало подполковника, что у него осталась видеозапись о Мише-наркомане в кругу биндюжников и проходимцев. Хорошо, что он ее не отдал генералу. Хотя его к этому что-то все время подталкивало. Теперь он точно ее не отдаст. Слишком велики и непредсказуемы, оказались связи у Мишки, сына продажного судьи Сестерова.

Не случайно говорят, что привычка – вторая натура. Я начинал учиться судебной медицине в 1989 году. А с 1990 года проводил экспертизы уже сам и ставил свою подпись. Экспертизу девочки в 2016 году я продолжил вести дальше. Я стал измерять ее антропометрические данные. Я делал так и раньше, чтобы определить, достигла или не достигла потерпевшая половой зрелости. Хотя, я уже говорил, что по новым законам такой нужды и необходимости не стало. Но существовала одна важная деталь, когда преступник заявлял в суде, откуда, мол, он мог знать, сколько потерпевшей лет, суд прибегал к помощи судебного врача. Мог ли подсудимый по внешнему виду определить границы возраста девочки…

С Маскаевой Ириной у отца, конечно, не существовало шансов на отговорку, что он не знает, сколько лет собственной дочери. Любой отец не сможет соврать, что он не помнит возраста своего ребенка по годам. А вот дату рождения, конечно, они часто забывают и не помнят. До дня рождения Маскаевой Ирине Петровне оставалось меньше месяца, когда 12 июня, по ее словам, отец ее изнасиловал. А мать, Анастасия Петровна, хорошо помнила и, вероятно, учитывала все.

Я считал и считаю, что половую зрелость, как таковую, для судопроизводства отменили совершенно зря. Скорее, такие изменения не нужно вообще было делать, а, наоборот, продолжать разрабатывать и вводить в практику объективные критерии самого понятия. И производство подобных экспертиз проводить с обязательным привлечением и участием врачей судебно-психиатрической экспертизы. В такой период, особенно красивые девочки способны вести не только активную половую жизнь, но уже изворачиваться и лгать… сочинять… и даже использовать природный шарм и красоту своего тела в корыстных или в других, самых гнусных, целях.

И если говорят, что в России – две беды: дураки и дороги, то никогда напрямую не затрагивают тему глубоких и чувствительных перемен в законодательстве или отсутствие их. За плохие дороги до сих пор не сажают, а дураков психиатры не лечат…

Когда началась кампания по борьбе с поборами и взятками, мой знакомый хирург, азербайджанец, опасаясь российских законов, не брал ни сыр, ни колбасу с пациентов. Упал в операционной в голодный обморок. Было такое в далекие 90-е! И с ним я сейчас, в 2016 году, буду смотреть Маскаеву. А те, кто действительно обкрадывал страну, тащили в свои карманы валюту через офшоры, разворовывали природные богатства нашей страны: нефть, газ, лес, алмазы – меньше всего страдали и уж тем более не падали в голодные обмороки. А теперь представьте, что в России вдруг начали активную борьбу с педофилией. При отсутствии честного и не предвзятого судопроизводства, при плохой организации суда присяжных, при «недоразвитом» институте независимых адвокатов, мне страшно становится жить в такой стране. И только одно меня может утешить и успокоить, что рядом со мной не живет малолетняя дочь.

В такой стране не нужна правосудию независимая судебная медицина, неподкупные судебные врачи. Все к себе, в правовую систему – к следователю, к его руководителю, к людям в больших погонах, к тем, кто учит, наставляет и приказывает таким, как Сунин, делать то, что они хотят видеть и слышать, – подтянут они и врачей… А то, смотри-ка, какие-то люди в белых халатах и вдруг не пойдут у них на поводу…

Я стал измерять девочке окружность головы, ширину плеч, объем бедер. Размеры таза оставил на потом, когда начну смотреть потерпевшую вместе с гинекологом. Тогда же мы определим и соотношение шейки к телу матки. У половозрелой женщины оно должно составлять один к двум. Так и запишу 1:2. Но в протоколе поясню цифры словами. Я не давал кому-либо возможности подделать указанное измерение. Оно одно из важных критериев при установлении половой зрелости, когда ее мы определяли.

Я измерил девочке рост, хотя и так было ясно, что она выше меня без каблуков и подошв. А во мне – 172 см. Но все равно я предложил ей разуться и снять обувь. С горьким сочувствием обратил тогда внимание на ее носки, которые были когда-то белыми. Но они оказались еще и худыми в некоторых местах. Девочка застеснялась меня и медрегистратора, которая все время продолжала записывать то, что я ей диктовал. Оля иногда приподнимала голову и с недоумением смотрела то на меня, то на свидетельствуемую. Мать она не могла видеть, потому что та находилась сзади от нее и облокачивалась на сейф, вероятно, устала уже стоять.

– Пройдите, сядьте, Анастасия Петровна, – я снова предложил ей перестать стоять.

– Ничего, постою! – отказывалась она в очередной раз. Она тоже заметила носки, в которых обычно не ходят на прием к врачу. Но ее не тронуло никакое стеснение. Все ее внутреннее напряжение и состояние казалось наполнено и занято чем-то другим. А носки… теперь уже дело сделано… Принимайте нас такими, какими уж есть…

Потом выяснилось, что им негде было остановиться и переночевать. Пока Маскаев сидел в камере, в СИЗО, остановились дома, который тогда же, год назад, и купили – дешевый, маленький, без воды и других удобств. Всю ночь не спали. Какой тут сон – не до сна им было. Все время находились в напряжении и в тревожном ожидании. Как они признались, им все время казалось, что он войдет сейчас пьяным и тогда придется бежать, не зная куда, и прятаться от него не зная где… Потому что они написали заявление в полицию. Сначала – в липецкую. Он им этого никогда, дескать, не простит и будет мстить, а значит, орать и гонять хуже, как однажды такое случилось.

Я же гнал от себя жалостливые мысли и упрекал себя, зачем мне еще думать и об этом. В общем, они приехали и пришли в чем спали, а может все то, что имели – подумал я. Что они были бедными, оказалось очевидным. Муж доходов не приносил. И поэтому Анастасия Петровна решила обратить и мое внимание. Вот, мол, муж тратит деньги на любовницу и совсем не думает о родной дочери.

Проведя все антропометрические замеры, я легко пришел к выводу, что девочка физически развита и соответствует параметрам половозрелой девушке и даже превосходит пресловутые стандарты красоты. Вы нередко могли слышать про них, дорогие читатели, – 90х60х90. Но в ней не стало и от этого меньше красоты. В ее неполные 14-ть лет. Я понимал, что мои замеры могут не соответствовать девочке, которую, как она говорила, изнасиловали. Ведь все произошло почти год назад. Я подумал, неужели год назад она была другой, а теперь вдруг выросла и превратилась в белую красивую лебедь.

Но в своем заключение я мог утверждать лишь то, какая она есть на момент освидетельствования. Хотя меня никто и не спросит, потому что понятие «половой зрелости» в законе больше не существовало. Но она оставалась и навсегда останется в самой природе человека, будь то девочка или мальчик.

Кроме всего меня разрывали совсем ненужные мысли, что за минувшее время у нее мог появиться или уже появился мальчик. Между ними могли состояться близкие, интимные, половые отношения. И у нее, конечно, мог давно образоваться разрыв девственной плевы. Уже точно без сроков давности, то есть их нельзя будет определить. Как часто мы, эксперты, выражались – «старый разрыв». А она возьмет и спишет его, а может и списывает сейчас на родного отца. Где следствие через год возьмет, к примеру, пятна крови, следы семенной жидкости на простынях или на нижнем белье самой девочки? Или, что может дать теперь счес у нее с лобка? Какие чужие волосы, даже отца, там найдешь через год? Если только она год не мылась, не ходила в баню, не принимала ванную или душ. А мать вдруг специально целый год хранила бы все следы или улики, что я перечислил выше и ждет, когда следователь их изымет, или уже изъял, в качестве неопровержимых доказательств полового преступления.

Я попросил девочку посчитать количество собственных зубов. Она замешкалась. Ситуация могла выдавать в ней ребенка. Но мне показалось, у нее появилось странное, подозрительное волнение. Я просил ее сделать все самой, чтобы не лазить ей пальцем в рот. В конце концов, она не смогла пересчитать зубы, то есть, дотрагиваться до них и считать, фиксируя их кончиком языка. Тогда я велел ей широко раскрыть рот. И сосчитал все зубы прямо так, как говорят «на весу», запоминая каждый в отдельности. Их оказалось 28, а у взрослого человека, как правило, 32 зуба. Для ее возраста – тоже норма и соответствовало 14-16-летней девочке. В это время, в 16-ть лет или даже в 14-ть, они и становятся половозрелыми. По совокупности всех параметров она явно опережала своих сверстниц.

Дальше предстояло идти в отделение гинекологии или в женскую консультацию. Там имелось гинекологическое кресло и необходимый набор инструментов. Я надеялся застать и нужного мне акушера-гинеколога и, желательно, женщину. Не любил главного гинеколога района Архова. О нем ходили разные слухи, после того, как он побывал за границей и несколько лет проработал в Эфиопии. Он не без бахвальства рассказывал о совместной работе с иностранными специалистами, тоже врачами-гинекологами. Мол, они оперируют женщин, наклоняя операционный стол так, чтобы голова находилась значительно ниже ног. Но лучше бы он такого не говорил. Он ведь имел в виду, что из-за подобного положения, кровь оттекает от матки и женщина во время операции меньше кровоточит, уменьшается кровопотеря. Но наш подобострастный народ сразу переиначил его рассказ, и стали уже говорить, что он оперирует их верх ногами – женщины у него то ли лежат, то ли даже висят, подвешенные за стопы. Слухи о чуде-докторе очень быстро разнесутся, кто-то будет называть его волшебником, а кто-то – магом и чародеем. Шлейф величия потянется за ним, и тут он согласится стать главным врачом. Тогда все и увидели мямлю, и жизнь в больнице превратилась в унылую тягомотину. Даже стали сомневаться в его мужских качествах. А ведь когда-то ему записали в любовницы сначала жену глазного врача – коллегу по цеху, а потом – сексапильную выскочку, которую он пригласит в заместители, чтобы она занималась страховой медициной. В результате, та облапошит его. Украдет большую сумму денег. Пообещает поделиться. Уедет в Москву. Купит себе там квартиру. А его, бывшего шефа, пошлет куда подальше… А кто знал всю историю из первых уст, говорили, что она послала его на три известных буквы. Но, работая гинекологом, он был смешным для коллег. Я бы не поверил, если бы не увидел сам, как он, прижигая эрозию шейки матки, и на стоны и крики женщины реагировал в буквальном смысле, как недоучка. Он дул ей на место прижигания и приговаривал:

– Ничего… Ничего… Потерпи, милая! – именно так делают только матери, когда дуют на обожженную руку своему ребенку.

Повстречавшись однажды со своим одноклассником, Треплевым Иваном, я услышал об Архове еще одну забавную историю, если бы она не оказалась столь драматичной…

– Представляешь, Серега, – говорил мне Иван, – жену стали мучить боли по женской линии. Пошли к гинекологу. Ну, помнишь, наверное, нашу одноклассницу. В Москву еще уехала работать, Валентину Афанасьеву. Я уже не помню, какая фамилия у нее по мужу. В общем, она посмотрела мою жену без очереди. Говорит, что эрозия шейки матки, через неделю пригласила на прижигание. Ну, мы в панике. Ночь не спим. Вторую не спим. Я уже тоже не сплю. Чувствую, и у меня там, – он показал ниже пояса, – тоже что-то не так, болит и ноет, вроде. А тут соседка моей жене говорит: да чего всех слушать, у нас один гинеколог в городе признанный. И на Архова намекает. Нашел знакомых. Через них жену к нему отвел. Учу жену, чтобы про диагноз свой не говорила, мол, врачи друг по дружке горой за своих… Профессиональная солидарность… Этика! Ну а тот не въехал, слеподырый. «На что жалуетесь?» – Иван изобразил Архова, очень похожим на недотепу. – Жена говорит, что хочет провериться, мол, возраст уже, за здоровьем следить пора. Он ее посмотрел и сказал: все хорошо, у вас никаких проблем, не беспокойтесь. Ну, мы тут обрадовались. Жене сразу легче стало. А я про себя еще подумал, вот недаром же говорят про него – взглянет или притронется и болезнь сама проходит. Думаю, может, у моей, что и было, так от одного посещения, вероятно, прошло. Жену-то жалко. Дети у нас. Двое. Живем давно. Друг без друга уже не можем. Только счастье наше длилось недолго. Через неделю снова боли начались, ну и все такое. Ты же, как врач, понимаешь. Но еще не верим, ждем. Целый месяц опять прождали. Уже почти два. Все переживаем. Опять к Валентине. А та нам заявляет: что же вы тянули столько, говорила же, через неделю приходите. Прижгла эрозию. И забыла жена про болезнь свою. Нет, правду говорят, никогда блатные хорошими врачами не становятся!

Когда я расстался с Иваном, тут и сам вспомнил другой случай с женщиной, что приходила ко мне на экспертизу. Она выставляла Архова чуть ли не светилом отечественной медицины. У нее оказалась с собой карточка из женской консультации. Она состояла на учете по беременности. Ее ударили по животу. Возникла угроза выкидыша. Я проводил ей экспертизу. Тут она и стала рассказывать про Архова, про Заслуженного врача Российской Федерации.

– Я ведь, доктор, на него одного уповаю. Вот детей долго не было, теперь забеременела. Он помог, лечил меня. А тут в автобусе, наша бывшая соседка, злая такая баба, на мое замечание, чтобы она взялась за ручку, а не болталась, как говно в проруби… Извините, я так и сказала… За живот и за ребенка, еду и боюсь. Так она меня локтем в живот. Не дай бог, ребенка потеряю опять. Я ведь ее по судам затаскаю. А Архов, он – душка. Муж с ним договорился, чтобы вел меня от начала и до конца. Ну, денег немного дали. Ни без этого же в наше время. Он меня, умница, и раньше спасал. Пошла к этой дуре, Черташиной, а вы же знаете, наверное, та – как овчарка. Орет и брешет, хуже кобеля сторожевого. Приписала мне уколы. Кровоточила я сильно. Как менструация, так целый месяц кровлю. Проколола я их, и хоть бы хны. Тогда мне и посоветовали к Архову. Ты, говорят, денег ему не неси, кофе купи хорошего. Десять уколов – и куда все делось?!

– Вы с этой же карточкой и к Черташиной и к Архову ходили? – поинтересовался я у разговорчивой пациентки.

– С этой, Сергей Петрович, с этой. Посмотрите, сами все увидите. Я еще на ту дуру, Черташину, в суд подам. Моральный и материальный ущерб пусть возмещает.

Я полистал толстую, исписанную уже многими врачами карточку, и легко отыскал записи Черташиной и Архова. Их разделяло несколько страниц с консультациями других врачей, в основном, терапевтов и хирургов. И то, что я обнаружил, решил озвучить. Хотя, наверное, было неправильно:

– Но ведь Черташина вам назначила десять внутривенных инъекций или уколов хлористого кальция. А через десять дней, когда вы обратились к Архову, он тоже назначил вам десять инъекций или уколов хлористого кальция внутривенно. Итого, с момента вашего обращения к Черташиной прошел месяц и в это время – двадцать инъекций хлористого кальция. Все они направлены на сгущение крови и прекращение кровотечения. Его повторное назначение не было так уж безопасно. Я думаю, вы были в зоне риска. А Архов, подозреваю, не прочел предыдущих записей Людмилы Петровны, а вы умышленно умолчали, чтобы не подрывать, мол, авторитета Архова, что вы обращались к Черташиной.

Женщина замолчала, и все дальнейшее время, что провела в моем кабинете, не проронила ни слова. Потом, когда как ошпаренная, выскочила из морга, где я, к сожалению, вел прием и живых лиц, начала лихорадочно перелистывать карту амбулаторного больного. Она жадно вчитывалась в корявый почерк всех врачей на исписанных страницах своего талмуда – амбулаторной карты. Ее на руки выдал ей следователь, когда направил ко мне на экспертизу.

Маскаеву Ирину я собирался смотреть только с гинекологом и никак не иначе. Такую практику я завел для себя давно, по первым шагам в судебной медицине. Сначала – от неуверенности, в силу малого опыта работы. Да и самих экспертиз по половым преступлениям оказывалось не так уж много в нашем провинциальном городке, чтобы я мог быстро поднатореть в них. А потом, произошедший курьезный случай убедил меня, пожалуй, на всю жизнь, что такие экспертизы и нужно проводить только с гинекологом, и лучше – с женщиной. Вы же, наверное, уважаемые читатели, помните скандальный случай, прогремевший во всех средствах массовой информации, когда известного врача-психотерапевта Кашпировского пациентка обвинила в изнасиловании. Что-то подобное могло случиться и со мной. Но, слава богу, я проводил судебно-медицинское исследование с врачом-гинекологом Светланой Анатольевной на заре своих проб и ошибок или начала начал. Мы со Светланой Анатольевной, доброй и честной коллегой, тогда облегченно вздохнули, избежав позора и стыда. Следователь поверил опытному гинекологу, может больше, чем мне, и раскрутил клубок ветреных отношений между девушкой и юношей. Парень изъявил и дал согласие жениться на ней, чтобы избежать тюремного наказания. А девушка обвинила в таком случае нас с гинекологом. Мол, мы инструментами, да, да, именно инструментами, исследовав ее, повредили или нарушили целостность девственной плевы. Как бы этим она снимала с парня свое первоначальное обвинение.

Перед тем, как пойти к гинекологу с Маскаевой, а все рядом, на территории больничного городка, поэтому я особо и не спешил, попросил потерпевшую подождать маму в коридоре.

Оставшись с Анастасией Петровной без дочери, но с медрегистратором Олей, присутствие которой было крайне необходимо, потому что в моей практике случались и другие курьезные ситуации, о чем я постараюсь рассказать в следующий раз, спросил ее:

– Анастасия Петровна! – наверное, так и должен был начать я. – Вы слышали, что говорила ваша дочь? Не хотите ли что-то теперь пояснить?

– Видите ли, все то, что она рассказала, я уже узнала с ее слов. Я была в тот день на работе. Она призналась мне только в этом году!

– Тогда скажите, если сочтете нужным и возможным. Это не обязательно. Вы можете не говорить и не отвечать. Вы правильно подчеркивали ранее – я не следователь, но действительно ли ваш муж дома ходит или может ходить при дочери голым? Он на самом деле имеет любовницу? И как он пьет? И может ли он в пьяном виде совершить, или, скажем, сохранять мужскую силу?

– Он – зверь со дня свадьбы! Никогда не работал! Жил всегда за мой счет! Бил меня! И про любовницу я знаю точно!

– Ну, а в интимных вопросах как вел себя?

– Так же, как зверь! У него не было ограничений или границ! Свой «дрын» он вставлял мне или пихал, когда хотел. Я боялась его и терпела. Но дочь ему не прощу! Никогда не прощу!!

Мне сразу врезалось в голову слово «дрын». Я не стал уточнять, что она имела в виду. Догадался, что она выказывала свое брезгливое отношение к мужу и к его мужскому достоинству. Дальше разговор мог перейти далеко за рамки закона, и я прервал его.

– Хорошо. Я вас понял! Ждите меня с дочерью в женской консультации. Я сейчас подойду.

Они ушли. Я спросил у Оли, что она обо всем думает. Та застеснялась. Чувствовалось напряжение ее нервов. Попирая природное естество, свою натуру, слегка порозовела. Остывая от постыдной темы, ответила:

– Сомневаюсь я, что она говорит правду! Какая-то она ушлая и хитрая!

– Ты о ком, о маме или дочери? – переспросил я машинально.

– Я о девочке говорю! А мама ненавидит мужа, он ее бил! Да еще у него любовница! Хотя для меня главное, что бьет, я бы за это не простила!

Все может быть, подумал я про себя, и опять взглянул через оконное стекло. Там была весна. Солнце начинало уже припекать так, что порою казалось – лето. Но если тут же на улице опустить глаза вниз и посмотреть на свои ноги в ботинках и на холодный грунт, который продолжал отдавать стужу непрогретой земли, а местами еще влажной и сырой от недавно растаявшего снега, то каждый понимал: нет, пока еще не лето. Но оно уже очень близко, и обязательно скоро наступит, и согреет уже всех без исключения, любого человека, начиная с головы, плеч и опускаясь до колен, через границу области органов вожделения.

Я торкался в двери женской консультации в поисках гинеколога, с кем бы удобнее и привычнее посмотреть Маскаеву. Ведомственные приказы, инструкции, распоряжения обязывали главных врачей оказывать всевозможные услуги и помощь судебному врачу в проведении судебно-медицинской экспертизы. У меня, конечно, невольно вылетело слово «услуги», но здесь оговорка по Фрейду. Когда потом я буду вспоминать это слово и однокоренные слова – «услужить», «прислуживать» – а, значит, пресмыкаться, они не одно и то же, что означает служивый. На самом деле люди в белых халатах служат, как служат Родине сыны Отечества. Это честь и достоинство. Врачи тоже служат, как люди в погонах. Они – слуги совести и дают клятву Гиппократа.

В женской консультации оказался доктор Тостов. Он был в возрасте, с опытом и навыками, что передала и привила ему мать. Но о них говорили, что и медведя в цирке можно научить ездить на велосипеде. Еще оказалась тут же совсем молодая, неопытная девочка, которую я вовсе не знал; новое поколение уже наступало на пятки и дышало в спину. Я мог провести экспертизу и с ней. Мне гинеколог теперь может и не нужен был. Если только как свидетель, что я не делаю ничего незаконного, что я профессионал с хорошими навыками. И чтобы им не казалась своя ненужность, я просил их измерить тазомером параметры женского таза и сориентировать меня в соотношении шейки к телу матки. Хотя по новым законам, как я уже объяснял, сейчас и такая необходимость уже отпала.

Ну, а уж в девственной плеве, кроме судебных врачей, мало кто из гинекологов разбирался. И не потому, что для них такое занятие трудное и не по силам. Специфика работы у них заключалась в другом предназначении – лечить женщин, а это куда важнее и труднее. Разрыв же девственной плевы не является травмой и, уж тем более, заболеванием. В правилах для судебных врачей о причинении вреда здоровью человека, разрыв девственной плевы не квалифицируется как вред здоровью, причиненной девушке. Поэтому гинекологов данный вопрос не очень интересует. И он слишком специфичен, и относится чаще к категории судебных разбирательств. А если говорить о врачах чисто в акушерстве, в роддомах, перинатальных центрах и, даже, в женских консультациях, то осматривая, наблюдая беременных и принимая у них роды, уже никого не интересует девственная плева, как таковая. Она и должна оказаться разорванной по условиям жанра, который называется человеческая жизнь и замужество.

В вопросах определения целости девственной плевы я полагался только на себя. Но нередко озабоченные мамочки попадали с дочерями сначала к гинекологам, а те вдруг начинали, порою со злом и ехидством, учить и стыдить простых людей:

– Следить за дочерью надо. Вот где и когда она потеряла невинность? – так у нас часто заявляла Черташина.

Людмила Петровна – очень худая, с маленьким личиком и запавшими холодными глазами. В свое время она работала акушеркой, потом решила стать врачом-гинекологом. Говорили, только потому, что живший давно и уже ушедший из жизни хирург Кучурин – плотный, добротный, кучерявый, черноволосый до самой смерти и много пьющий – стыдил и унижал ее за грубость. Она тогда поклялась самой себе, назло ему, лихому пьянице, стать врачом и доказать, что не хуже и, уж тем более, не глупее его. И, наверное, в благородном порыве, она забыла про милосердие, что является главной, неотъемлемой частью выбранной ею профессии.

Дальше мамочки, с понукаемыми ими дочками, после взбалмошной Черташиной, бежали ко мне, судебному врачу, в поисках истины и справедливости. А я не мог им помочь. Отправлял в прокуратуру. Смотреть девочку без направления или постановления прокурора, следователя или без определения суда, я не имел права. Не мог давать консультаций родителям. Потому что отделение судебной экспертизы – не женская консультация.

В конце концов, Черташину пригласят в прокуратуру и покажут статью, по которой ее могут привлечь к уголовной ответственности. Она станет более сдержанной и осторожной, и уже направо и налево не разбрасывала упреки и оскорбления в адрес родителей и их дочерей.

Привлекать к экспертизе по Маскаевой Ирине неопытного доктора, ту самую девочку из нового поколения, я передумал. Потому что каким-то внутренним чутьем заподозрил, что экспертиза станет непростой. А от Тостова отказался по другим причинам. В нем жил человек с поверхностным взглядом на все, в том числе и на профессию. Он был небрежным, неаккуратным, да еще и рыжим очкариком. А главное – необузданным и твердолобым. Однажды я угодил к нему с потерпевшей и ее мамой. И он начал рассказывать скабрезные анекдоты, от которых у меня краснели и горели уши. А что творилось в душе матери и девочки, я боялся даже представить.

– Видишь ли, Серега! – так обращался он ко мне, наверное, думая, что раз я позволял участвовать ему в серьезных судебных экспертизах, значит, оказывал особое доверие. И у нас, по его представлениям, неминуемо уже должны сложиться доверительные отношения. – Я даже не знаю, где анекдот, а где суровая правда жизни. Обратилась женщина в полицию, что ее изнасиловали. Ищут насильника сутки, вторые, третьи… Находят. Полковник говорит: в камеру негодяя. Тут изнасилованная как завопит: да вы что, какая камера, я же его не для этого искала. Впервые, мол, встретила мужчину с таким «достоинством». «Благодарю вас, товарищ полковник, что нашли!» – тут Тостов залился смехом, а потом ни с того, ни с сего спрашивает меня: – Здесь у нас так не получится?!

Я не знал, куда деться от стыда, а мать с дочерью виновато хлопали глазами. Таращились на меня. В их взгляде можно было прочесть, что они чувствуют себя не потерпевшей стороной, а, наоборот, теми, кто сам мог изнасиловать того мужчину, на кого они написали заявление. Хотя не стану скрывать, что и такие случаи у нас в городе тоже случались.

Давно уже, за железной дорогой, построили тюрьму для особо опасных преступников. Сначала тюрьма была женская. Как-то освободившиеся осужденные отловили в селе Пригородном юношу, перевязали капроновыми чулками мужское хозяйство под самым основанием и прыгали на нем изголодавшимися женскими плотями до тех пор, пока его не увезли в реанимацию и с трудом спасли ему жизнь и его мужские органы.

Как-то я пытался объяснить Тостову, что нельзя говорить с изнасилованными, особенно публично, на такие темы. Но меня угораздило попасть к нему и во второй раз. И можно было бы сказать уже раньше, как обычно говорят – «это первый и последний раз» – но, к сожалению, он оказался уже вторым. Он шутил точно так же, и ржал как ретивый конь или племенной жеребец. Радовался и восхищался своими шутками на щекотливые и пикантные темы. Он продолжал думать, что нашел самое подходящее время, игнорируя мои предупреждения. И не понимал даже, что у людей – горе. В такой момент им не хочется смеяться. Да еще он так рассказывал пошлые истории, что смеяться они должны были бы над собой.

– Серега, из нового! – Я крутил головой из стороны в сторону, как бы намекая: только не сейчас. Но он и слышать не хотел. Часто говорят, что профессия накладывает отпечаток на характер человека. Наверное, так и есть. Я тоже рассказываю анекдоты как гинеколог, выходя на улицу, восхищается: «Ба! Лица!» – А патологоанатом: «Ба! Живые!» – Насильник спрашивает женщину, – продолжал нести свою чушь Тостов, – ты, что же девственница? А она ему в ответ: если бы ты не спешил, я бы колготки сняла!

Но мать девочки, с которой я пришел в этот раз, оказалась не простолюдинкой, когда легко проскочила бы дурь даже у Черташиной. Она оказалась из районной администрации. Заговорила сама, обращаясь к веселому гинекологу:

– Вспоминаю вашу маму! Какая была умная женщина!

– Почему «была»? – перебил ее любитель анекдотов. – Она и сейчас есть. Жива. На пенсии!

– Я вот и говорю, почему у такой умной женщины сын – дурак?! – неожиданно она закончила начатую фразу, и здесь напрашивалось – «неожиданно для всех», но я ошибся…

Тостов слышал такое в свой адрес уже не в первый раз. Тут же легко и без обид отреагировал:

– На детях, моя милая дама, природа отдыхает!

Теперь, чтобы пойти к Тостову, я не знаю, кто бы меня мог принудить. Мне оставалось только одно – подняться в отделение. И, к моему большому удовольствию, я попал снова на Светлану Анатольевну Пичугину. Но она вдруг стала немного упрямиться. Мол, опять придется ходить по судам. Ни один врач не любит, поэтому сотрудничать с экспертами. У гинекологов профессия мирная. Не то, что у судебных экспертов – убийства, изнасилования, причинения тяжкого вреда здоровью, которое нередко заканчивается смертью. Тут она порекомендовала мне свою дочь, которая к тому времени уже тоже работала гинекологом. Но, правда, всего несколько месяцев.

– Светлана Анатольевна! – я решил ее переубедить. – Я обязательно посмотрю девочку и с вашей дочерью! Но необходимо сначала с вами! – и я объяснил сложность самого вопроса, не выходя за границы тайны следствия. Хотя сам еще не мог понять, где начиналась и где заканчивалась тайна, и существовала ли она вообще с Маскаевыми…

Отказать она мне, конечно, не смогла, потому что оставалась порядочным и добросовестным человеком и врачом. Как-то, еще совсем недавно, я приводил к ней свою жену. Ее прооперировали в области. Гинекологом-хирургом оказалась высокая, сильная, крепкая женщина. Еще до операции, у нее в кабинете, я положил ей деньги на стол, и она закрыла дверь изнутри. Я хлопотал о благополучие своей супруги.

– Ой, Сергей Петрович! Балуешь ты меня! – рассмеялась добродушно хитрая татарка. Дальше, то ли съязвила, то ли пошутила, или приятно удивилась моей благодарности и решила отработать по полной программе. Как она считала, уважить здесь меня, или сделать очень приятное на перспективу моих интимных отношений с женой. Не могла только предвидеть, как и я, что сами отношения скоро лопнут, и начало всему положат именно проблемы по экспертизе Маскаевой, а значит, и с моим работодателем. – Сделаю я для тебя «мышиный глазок». Всю жизнь меня вспоминать будешь! – говорила она, оценив взглядом ту сумму денег, которую я обозначил числом на клочке бумаги.

Она сделает супруге пластику влагалища, одновременно с той серьезной операцией, что стала необходимой и обязательной. Иначе, ее болезнь могла закончиться злокачественным новообразованием и дальнейшим лечением в онкологическом центре. Потом у жены начнется длительный лист нетрудоспособности. Продлевать его предстояло у себя в районе, у своих гинекологов. Здесь Асия Бореевна, та самая татарка-гинеколог, предупреждала, что смотреть супругу зеркалами в такое время ни в коем случае нельзя. Не меньше месяца. И лучше, если врачи, объяснила она нам обоим, не станут лазить даже пальцами. И, уже обращаясь ко мне, настаивала:

– А через месяц привезешь ее ко мне, и я посмотрю сама!

И вот я – врач, судебный эксперт, веду жену к своим гинекологам – продлить больничный лист. А тут доктор Кочетова. Не хочется говорить оскорбительных слов в ее адрес, что она врач с одной извилиной в голове или одной веревочкой. Если ее перерезать, отвалятся уши. А если и была у нее вторая извилина, отец все-таки долгое время работал анестезиологом, то она отвечала и контролировала в ее мозгу самолюбование и амбиции от явного безрассудства. Она однозначно настаивала на том, чтобы моя вторая половина улеглась в гинекологическое кресло. И собиралась смотреть ее зеркалами. Без такого осмотра она, якобы, не сможет продлить больничный лист. Выглядела самоуверенной и нахальной. Она не стала даже раскрывать амбулаторную карту с выписным эпикризом, где отмечены все нюансы осмотра и послеоперационного ведения таких и похожих пациенток.

– Я не верю! – запротестовал я. – Что по записям областного гинеколога вы не можете продлить больничный лист! Потому что тогда, как понимаю даже я, вся пластика пойдет коту под хвост…

Я собирался говорить сейчас в прямом и переносном смысле. Ведь она порвет гинекологическими зеркалами и, даже может пальцами, растянуть вновь образовавшуюся ткань по шву. Моя жена долгое время терпела и выжидала вместе со мной. Половые отношения между нами на время прекратились. И операция оказалась не настолько простой и безболезненной. В послеоперационный период ей добавляли через спинномозговой катетер снотворного и обезболивающего. Она ждала и терпела, когда болевые ощущения закончатся. До операции она ни один год мучилась и кровоточила. Уровень гемоглобина упал тогда до критических отметок. Несчастная учительница, кем она была, не переставала смотреть в зеркало на свои бледные уши, что указывало на малокровие. Еще я понимал, что вся пластика затеяна не ради удовлетворения наших похотливых страстей вместе с женой. Здесь хирург Асия Бореевна убивала двух зайцев: вроде как бы хотела сделать для нас то, что очень дорогого стоит само по себе, как пластика половых путей у женщин. Еще важнее, ей хотелось не допустить грозного осложнения после такой операции, как выпадение влагалища и даже матки, если бы она у нее осталась бы, и тогда уже пластика становится не ради любовных утех, а жизненно важной необходимостью.

Но доктор Кочетова Мария Ивановна не ведала стыда. И не боялась позора. Фамильярно и беспардонно, наверное, считая, что все выглядит убедительно, и, думая, вероятно, что в такой момент можно шутить, проговорила и показала, как показывают уличные ханыги, поддев край коронки своего зуба, ногтем большого пальца правой кисти, сопровождая это щелчком:

– Зуб даю! Без осмотра больничный не продлит ни один врач!

Она была большая, огромная. Гром-баба – говорили о таких. Пузатой стала, как отец, анестезиолог, давно покинувший наш мир. Остался он в памяти многих, как очень страшный, гориллоподобный, живший с красавицей-женой, матерью Марии Ивановны. Та гуляла от него налево и направо, не опуская хвоста. У дочери вырос живот сразу после первых родов. Из-за гнилого характера за глаза ее звали «бабушкой на сносях». Она была обжорой до неприличия. За столом чавкала. Изо рта летели в разные стороны крошки не пережеванной пищи.

Наступило время, когда заведующая гинекологией Слакина, женщина красивая и успешная, решила оставить заведование. Последнее время много злоупотребляла спиртными напитками. Стала двигать на свое место именно ее – Машеньку Кочетову, чтобы иметь послабление в работе и обезопасить себя, употребляя коньяк на ночных дежурствах. Видели ее пьяную только больные. Вот им и следовало заткнуть рот, если бы они захотели пожаловаться. Лучше Машеньки Кочетовой этого сделать никто бы не смог. Сумела бы еще Черташина. Но та сама уже была в возрасте, как Слакина, и они не любили друг друга.

Я тогда неудачно и непредусмотрительно выпалил Слакиной по поводу транзита власти:

– Как же она, Кочетова, может оперировать? У нее такой большой живот. Она же не дотянется руками до операционной раны. Живот будет упираться в край операционного стола!

На что вездесущий Тостов, уже только мне одному, заметил:

– Серега! Когда она станет заведующей, руки начнут тянуться к деньгам благодарных пациентов, они и отрастут. Как шея у жирафа. Дарвин еще писал про естественный отбор.

Я подумал, что Дарвин писал не о том, а об изменении видов.

От Кочетовой, не согласившись с ее доводами, презрев ее амбиции, большое толстое пузо, я повел жену к Светлане Анатольевне. И продлил у нее больничный лист. Потом вернулся снова в смотровой кабинет к Кочетовой. Она высокомерно удивилась, затем обрадовалась, что я вынужден все-таки обратиться за ее помощью (она обманулась):

– Ну что, я же говорила, ни один врач так не подпишет, пока не посмотрит больную…

Чтобы она не продолжала говорить дальше, да и слушать я не хотел, поэтому зло оборвал ее:

– Да перестаньте вы нести чушь! Перестаньте калечить больных! Я пришел забрать ваш зуб! – напомнил ей клятву, что она «зуб дает».

Она сначала не поняла, а потом вспомнила, как клялась на тюремном жаргоне. Но она не покрылась краской стыда, не стала извиняться, не сникла. Не отводя от моих глаз бесовского взгляда, нагло упираясь в них, где было написано больше, чем я говорил – безумное возмущение от черствости и бессовестности. И я подумал, что же она вытворяет с другими, если такое позволяет с коллегой, судебным врачом.

– Представляете, сколько беды и горя вы уже… и еще принесете людям?! – выпалил я, уходя от нее, сильно хлопнув дверью…

А супруга не оценит моих стараний и усилий по сохранению ее здоровья и, как говорят, воткнет мне нож в спину.

Теперь я снова попал к Светлане Анатольевне и был несказанно рад. К сожалению, таких врачей, старой школы моего поколения, оставалось все меньше и меньше. И тут я еще узнал, что Валентина Афанасьева, о ком я здесь уже упоминал, как о хорошем враче, умерла от онкологического заболевания.

…Мы стали смотреть потерпевшую. На опрос ее я потратил много времени и скоро пойму, что оказались мои усилия не зря. Мое профессиональное чутье не подвело меня и в этот раз. Но снова вызвало переживание и беспокойство.

Инициативу я взял на себя, опыт у меня уже накопился. Я раздвинул у девочки большие половые губы и наступил шок! Вот чего я опасался и предчувствовал… Светлана Анатольевна стояла рядом и ничего пока еще не понимала. Я замолчал, онемел, и, пожалуй, мягко сказано. Я оцепенел. Всегда, будучи достаточно разговорчивым, но вежливым и обходительным с пациентами или свидетельствуемыми, я невольно иносказательно выругался:

– Ну, ё-п-р-с-т!.. – и умолк. Передо мной полулежала девственница! Лишь в одном месте я, конечно, увидел и сразу разглядел небольшой старый разрыв у края девственной плевы, неглубокий и, естественно, не доходящий до ее основания. Я пытался ввести, как делают гинекологи, два вместе сложенных пальца в отверстие плевы, но они лишь незначительно, только кончики обоих пальцев, проходили в само отверстие, обозначая по периметру чуть больше 7 сантиметров, а диаметр круга не более 2,2 сантиметра. Давить дальше было нельзя, чтобы не разорвать ее. Я попросил девочку покашлять и обнаружил хорошо выраженное кольцо сокращения, которое плотно облегало мои пальцы.

Брат ты мой, подумал я, неужели ее отец-насильник имеет размеры своего полового члена по диаметру, как хвост у взрослого поросенка или свинячий хвост, закрученный колесиком. Может он страдает гипоспадией и гимен дочери для него лучший полигон в целях удовлетворения мужских страстей и мелких страстишек? Хотя я не исключал теперь и такого варианта. В жизни случается все. И опыт уже научил меня не удивляться раньше времени, пока не увижу всего сам до конца.

И я вспомнил случай, который запечатлелся в моем сознании и памяти четко и неизгладимо по разным, в таком случае, причинам. Ко мне привезли мужчину, которого обвиняли в изнасиловании по заявлению женщины. Он краснел, стеснялся и даже, я бы сказал, вел себя так, словно жеманился. Я не стану описывать всех подробностей, начну с главного. Он убеждал меня, но как-то не совсем уверенно, в обратном отсчете:

– Доктор! Это неправда! Я не мог никого изнасиловать! – он отводил в сторону взгляд или даже больше смотрел куда-то вниз, и в пол.

А история случилась, по словам женщины, там, где в нашем городе происходил похожие случаи уже не первый раз. Все было достаточно банально. Среди лесного массива из сосен и берез, где белые стволы украшали ландшафт, а вечнозеленые иголки придавали необъяснимую свежесть, смешиваясь цветом и запахом с белым снегом и морозной усладой чистого воздуха – зимой, а летом – все приятно обволакивало прохладой, под сенью деревьев, там и проходила трасса. Строили эту трассу то ли армяне, то ли не армяне. Но на асфальтоукладчике у них было написано большими белыми буквами «АРА». Так, с тех времен, дорогу и стали называть «армянкой». Женщина ночью оказалась на той злополучной армянке, когда мужик схватил ее и поволок в сосновые заросли…

– Я хотел бы уточнить, – обратился я к стеснительному мужчине, – почему вы не смогли бы изнасиловать? У вас отсутствуют мужские половые органы, половой член? – За время работы я встречал и такое.

Сама трасса в нашем городе ночью всегда освещалась. Высокие фонари стояли только по одну сторону, но светили хорошо и на дорогу и на тротуар. Когда сегодня я живу на съемной квартире в Онгудае, в той самой далекой Сибири, где сложили свои головы и умирали от болезней многие несогласные с царским режимом поселенцы и каторжане, я из гостиной хорошо вижу Чуйский тракт. Отчасти он напоминает мне «сердобскую армянку» – милый уголок моей малой родины. Одновременно думаю, как шли по Чуйскому тракту, гремя оковами и кандалами, осужденные. Как они строили и пробивали тракт среди гор и зимней мерзлоты. А некоторые так и не доходили до мест своей ссылки. Умирали от холода и голода. Усыпали костями сгнивших тел весь путь от Петербурга до необозримых границ многострадальной России.

Горевшие на Чуйском тракте огни от фонарей, также выставленные только с одной стороны, особенно хорошо видны поздно вечером или ночью. Я смотрел и смотрел на них, и не замечал, как слезы начинают течь из моих глаз. Я скучал по своей родине. Я никак не мог понять, почему я здесь, почему сюда попадают за честность и порядочность. И почему сегодня не ведут по Чуйскому тракту Велиара. А за ним должна ехать открытая грузовая машина и лихие музыканты духового оркестра, стоя на ней, играют известный и любимый всеми марш «Прощание славянки». Я живу здесь и, часто просыпаясь ночью, бегу к окну в гостиной, когда съехал из дома, который сам топил, посмотреть на Чуйский тракт. Потому что мне все чаще кажется и слышится, что там, на Чуйском тракте, наконец, кто-то заиграл «Прощание славянки».

– Вот именно, что есть! Есть у меня эти самые мужские органы! – сказал мужчина, будто сожалея, что они у него есть.

– Тогда не понимаю, что вы хотите сказать? – я снова давал ему время на признание и раскаяние, как будто я мог помиловать или амнистировать его. На самом деле это всего лишь на всего анамнез, о котором я уже говорил.

– Да вы все поймете сами! – мне показалось, он наделял меня полномочиями, которых у меня не имелось. Словно я – судья, от которого зависела теперь его судьба.

«Вот уж, действительно, – подумал я, – нет пророка в отечестве своем, а он меня хочет видеть таким. Стеснителен. Или, может, он надеялся, что имеет дело с настоящим профессионалом и все зависит только от меня… Неисповедимы пути Господни!»

Я относился ко всем экспертизам серьезно и внимательно, без суеты и раболепства перед правоохранительными органами. Я плохо верил на слово как тем, кто считал себя потерпевшими, так и другим, кого спешили служаки в погонах назвать преступниками. Судебная медицина находится в России в системе здравоохранения. Но появились и среди нас Велиары, и все изменилось. Потому как Велиар продает не только себя, но весь принцип уклада судебных врачей. Он служит ни совести, ни закону, ни клятве Гиппократа, а золотому тельцу и истукану, которого у него все равно отберут и заставят служить им – людям с большими погонами – самым разным и маститым оборотням. И я иногда не понимал, кто из них кто… Где «белые», а где «красные» и где с ними оборотни. Но блудник и вор, Велиар, поднялся и возвестил всему христианскому миру, что он есть и имя ему – легион, и имя его – Велиар!

Дальше задавать вопросы, доставленному ко мне в кабинет в наручниках, насильнику, наверное, не имело смысла. Но я все-таки хотел, чтобы он сформулировал самый главный аргумент в свое оправдание. И он сказал его:

– Я не смогу изнасиловать, пока женщина сама мне или себе не поможет! – мямлил он и комкал слова.

– Вы хотите сказать, что она должна помочь вам изнасиловать себя?! – я даже не сдержался и хихикнул, не в силах скрыть удивление.

– Вот так все! Не верят! – грустно и безнадежно заключил мужик, с виду похожий на интеллигента. Но он еще, по всему я увидел, не терял надежды вразумить меня и достучаться до моих лучших качеств характера, и подвигнуть к честным намерениям и поступкам:

– Мне сказали, вы честный эксперт! – попытался он польстить мне.

– А если я когда-нибудь попаду на зону, на какую мне лучше идти – на «красную» или на «черную»? – скорее съязвил я, не упиваясь его похвалой.

– Лучше на «красную». Вы же с ментами работаете! – честно признался он.

– Ну а говорил… что я честный… Ты был, ранее судим? – догадался я и начинал понимать, как ему страшно попасть на зону по такой статье.

Сопровождавшие его конвойные стали ерничать:

– Вот он и боится, что скоро «девочкой» станет! Как пить дать, станет! – их было двое, милиционеров, и говорили они об одном и том же.

– По малолетке… За девчонку заступился… Тяжкие телесные… – дальше он не хотел говорить о себе.

Второй конвойный решил прокомментировать его слова:

– Все они так говорят! Все они невиновные!

Ну а дальше, господа, дорогие читатели, хотите, верьте, хотите, нет. Проконсультируйтесь со специалистами, которых в мире достаточно. Но такое вы не могли видеть даже в порнографических фильмах. Я попросил конвойных снять с подозреваемого Маскаева наручники, а его попросил снять с себя штаны… Я надеюсь, что говорю сегодня с взрослыми читателями, и вы поймете наш с вами открытый и откровенный разговор, иначе мне не дойти без этого до сути своего романа.

Если вы уже знаете, что такое головка полового члена, так вот поверьте мне на слово: в невозбужденном, спокойном состоянии она была у него как головка плода ребенка у беременной женщины сроком в 24 недели. Мне пришлось прибегнуть к такому некорректному сравнению, чтобы вы поняли, как готовятся родовые пути женщины для родов, как они раскрываются именно только во время родов, чтобы ребенок родился живым и невредимым. Потом женщина призналась, что она лгала про изнасилование. И прозвучало признание как в том анекдоте: «Я всю жизнь тебя искала!»

Когда я подтвердил пояснения мужчины следователю прокуратуры, уголовное преследование в отношении его прекратили. Тогда они, следователи прокуратуры, мне казалось, или может действительно всего лишь казалось, были честные.

Светлана Анатольевна тоже заявила однозначно и громко:

– Она девственница! – сказала она, может, и негромко, но мне послышалось, что – громко. В любом случае не услышать мать не могла, а уж тем более – дочь, полусидевшая или полулежавшая на гинекологическом кресле.

Но Анастасия Петровна не колыхнулась, не пошевелилась, и вообще никак не отреагировала. Вела себя спокойно, с презрительным равнодушием ко всем обследованиям. Она держалась явно не как другие матери, у которых изнасиловали дочь, а теперь вдруг дочь оказалась девственницей.

Смотреть соотношение шейки к телу матки у Маскаевой пришлось через прямую кишку. Так смотрят только девственниц. Соотношение у нее было один к двум, как у половозрелой шестнадцатилетней девушки. А размеры таза превосходили размеры у таких девушек, даже в 16 лет. Смотрели соотношение шейки к телу матки именно так, потому что у девственниц посмотреть по-другому невозможно, чтобы не повредить и не нарушить той самой целости плевы. То есть, чтобы не разорвать ее, а потом не попасть еще под суд за лишение чести и достоинства малолетней девочки во время проведения медицинских манипуляций. Я поймал себя опять на подлой мысли – может, нашей оплошности и ждала и на нее надеялась, и рассчитывала мать, Анастасия Петровна, что мы порвем неосторожно девственную плеву ее дочери… Как же надо ненавидеть своего мужа, чтобы согласиться на такое развитие событий, пожертвовать невинностью, а может даже судьбой своего чада. Или, может, здесь дочь жертвовала собой ради благополучия и спокойствия матери. Переживала и убивалась за нее, за ее лучшую долю, за ее счастье и дальнейшую жизнь.

Я стал отгонять от себя дурацкие мысли, чувствуя, что во мне зреет злость и странное, необъяснимое, недоверие. Светлана Анатольевна заметила мои сомнения. Она была честная и бескорыстная. Проработала всю жизнь за маленькую зарплату, не выходила из больницы и днем и ночью. Спасала жизни и здоровье самой прекрасной половине человечества – женщинам. По ее совету мы поднялись этажом выше, где работала дежурантом уже дочь.

– Сходите, Сергей Петрович! Они молодые! Больше нашего знают! У них свежие знания, голова еще не остыла от учебы! После ординатуры. И сам случай – интересный. До пенсии далеко. Практика сейчас – все! – стояли у меня в голове ее слова, какими убеждала меня заботливая наставница своего чада.

Дочь ее – Пичугина Валентина Петровна. Я снова почему-то неспроста и не случайно отреагировал на это «П», на букву, с которой начинается ее отчество. Хотя к Валентине Петровне оно не имело никакого отношения. Навязчивая, злополучная мысль появилась у меня в настоящий день намного раньше, как только я почувствовал фальшь в рассказах маленькой бестии. На такую букву начиналось много плохих слов, когда вся история с Маскаевой стала обрастать и пахнуть плесенью, предательством, подлогом. И в то же время нельзя было исключить здесь других вариантов, как лжи, так и правды – о педофилии – но все равно все оно опять начиналось на букву «п».

Валентина Петровна оказалась такой же высокой, плотной, я бы даже сказал, с виду мощной и физически крепкой, как и сама Светлана Анатольевна – ее мать, трудоголик по жизни. Кожа лица у дочери выдалась ей гладкой, с очень легким желтоватым оттенком, как у недозревшего персика. А черты лица, скажем, выглядели не так уж выигрышными, явно не кукольноподобными, чем, собственно, и сама Светлана Анатольевна не отличалась. Черты лица, как и фигуры, у обеих от природы крупные, но не портившие общее мужское впечатление о них, как о женщинах.

– Что же вас здесь смущает, Сергей Петрович? – удивилась Валентина Петровна. Молодая и непосредственная. Со вспыхнувшим румянцем на щеках. Непонятно лишь стало, он появился от усердия, с каким она делала свою работу, а здесь она была похожа на мать, то ли оттого, что я старше ее в два раза, и она не понимала моих сомнений в совершенно очевидной истине. Словно ей приходилось напоминать, или учить меня заново, как первокурсника. Но вся полная картина мне представится ясной, надеялся я, когда освидетельствую объявленного виновника ужасных событий. Я не спешил с выводами.

– Видите ли, Валентина Петровна! Сейчас в камере сидит человек, отец этой девочки. Его подозревают в изнасиловании. Ему грозит срок в двадцать лет тюремного заключения. Тяжкое преступление! Колония строго режима! И пребывание его там будет тоже тяжким. Вы понимаете, о чем я говорю? Вы ведь дети нового времени! Знаете уже все! Многие тайны, которые оставались тайнами для нас, для вас открыты. Перестройка! Демократия! Интернет! Скрыть уже ничего не возможно…

– Вы хотите спросить, знаю ли я, что происходит с осужденными, которые насилуют маленьких детей, и тем более, свою дочь? Знаю! Их насилуют в задний проход, а потом они не чихают и не кашляют, потому что кал у них выпадает из прямой кишки даже при глубоком дыхании. Через растянутый анус или, назовем по-другому, через анальное отверстие.

Мне трудно что-то оставалось дополнить к ее словам. Я исподтишка смотрел на мать девочки. Потом стал смотреть умышленно и целенаправленно. Уже не подглядывал за ней, как прежде. Она была уверенна в правильности выбранного пути. Маска безразличия скрывала в ее душе эмоции и переживания. Но мне казалось, что это напускная маска, безусловно, человека, с трудом удерживающего свои чувства и эмоции. Будто детская маска на Новый год, у которой не оказалось резинки для крепления. Но что же скрывалось за маской? Чувствовала ли Анастасия Петровна что-нибудь, я еще не мог понять. Дальше девочка как-то съежилась и занервничала. Она хотела подняться с кресла, но я не разрешил. Она враскорячку продолжала лежать и обнажать свои женские органы. Вроде как бы я хотел дать понять, что и она сама, свидетельствуемая, в конце концов, подрастет, и, может, станет таким же врачом, и будет честно и безапелляционно судить и давать заключения ложно изнасилованным.

– Валентина Петровна! Вы уже третий человек и врач, вместе со мной, кто смотрит Ирину Маскаеву. Вам, может, придется давать показания в суде!

– Вы хотите, чтобы я подписала протокол вашего судебно-медицинского исследования? – она настолько открыто спрашивала меня, и не понимала, а как теперь может быть по-другому или иначе.

– Безусловно! – ответил я. – И подписаться за дачу заведомо ложного заключения. И поставить подпись под выводами вместе со мной, если они у нас совпадут!

– А разве они у нас сейчас не совпадают? Она – девственница! – уверенно заявила Валентина Петровна.

Я не стал рассказывать, что мы еще, а точнее я с врачом-урологом не видел, и не осматривали подозреваемого или обвиняемого. Она прервала мои внутренние размышления:

– Я вам больше скажу! Мне повезло с преподавателем. Или всем, кто проходил вместе со мной, или я с ними, ординатуру. У нас вел занятия необыкновенно сильный педагог. Профессор. Доктор наук. Он говорил, что нас, гинекологов, часто упрекают в непрофессионализме в вопросах половой неприкосновенности. Он очень много часов уделял серьезной теме. Я легко и уверенно подпишусь под своими словами! Если надо, засвидетельствую и в суде!

Я не успел еще подумать, почему так не повезло Сунину. Именно тут, вот прямо тут, чего я и ждал, все-таки прорвет Анастасию Петровну. Она сбросит маску. А то лицо, что застыло и у Сунина, теперь я тоже начинал понимать, такая же маска. Она прочно приросла к лицу и изменила всю его натуру человека.

И вот они, три «П». Я – Петрович, гинеколог – Петровна, мама свидетельствуемой девочки, выбранная и обработанная Суниным, тоже – Петровна. И здесь произошел не случайный его выбор. Он чуял и угадывал людей, похожих на себя. Даже поправлял им «маску», если она вдруг сползала или падала, когда обрывалась сзади резинка. Он завязывал ее, казалось, своими руками и помогал ртом, держа концы резинки в зубах.

Теперь три «П» собрались в одном месте, словно у портшеза, в котором продолжала полулежать девочка Ирина, широко раскинув или расставив ноги, согнутые в коленях, повесив их на специальные подставки гинекологического кресла. У нее обнажилось главное горнило жизни, вход в утробу, как у любой женщины, где они вынашивают детей. Сейчас вход у нее еще не затерт сопливыми мальчишками в подъезде. И не измызган тот же вход старыми пердунами педофилами на дорогих кроватях в альковах лжи и лицемерия. На кроватях с позолоченными вензелями. Вот через них, через святые пути, что мы смотрели сейчас с гинекологом, из чрева, из утробы матери, когда она будет беременной, и настанет у нее срок рожать, появится ребенок, как появляются все дети… Так приходят в наш мир новые люди, чтобы нести дух и богатство самого материнства и сыновью любовь, как общую любовь всего человечества, обогащая и наполняя любовью мир и чистотой его половых отношений.

– Можете встать и одеться! – сказал я девочке, подозревая, что мать ее затянет сейчас антимонию.

– Но нас смотрели в Липецке! Смотрели тоже гинекологи! Смотрел и судебный врач! И у них другое мнение! – цепляла нас обоих Анастасия Петровна.

– Извините! Я не стану и, наверное, не могу обсуждать с вами, как с мамой, неоднозначный вопрос! Я правильно понимаю, Сергей Петрович!? – уходила от базарного трепа Валентина Петровна.

– Да, правильно! – путал я все карты изворотливой мамаше, которая не скрывала, уже созревшей на меня, озлобленности.

– А зачем же следователь Сунин направил нас к вам? – не сдавалась Анастасия Петровна, не понимая действий Сунина, который, судя по всему, пребывал на их стороне. И тем более, если он полностью за них, почему все идет не так.

– Но ведь нам еще надо посмотреть ее и у хирурга-проктолога. Речь идет о прямой кишке или заднем проходе. К стоматологу, я думаю, мы не пойдем?! И вы, тоже, понимаете почему… – я сказал одновременно с явным и скрытым смыслом, отчего нам не стоит идти к стоматологу. Но она, скорее всего, меня не поняла. Хотя казалось так просто и очевидно – о каком оральном сексе можно говорить или вспоминать через год. Только в том случае, если бы она не ела, не пила, не чистила зубы, и, вообще, лучше бы не дышала, ее необразованная и претенциозная дочь. Тогда еще можно было бы найти следы спермы, но опять не через год…

– Вот именно! – констатировала Анастасия Петровна, как будто теперь только хирург спасет их положение и скажет правду, какую мы не ожидаем услышать. Вроде, как кроме заднего прохода и прямой кишки, он будет снова смотреть все то, что мы уже посмотрели с гинекологами.

– Ее в Липецке смотрел и хирург. Они делали осмотр вместе с гинекологом! – заявила Анастасия Петровна.

– Ну, раз вместе с хирургом, совсем меняет все дело! – теперь уж с хитрой коннотацией говорила Валентина Петровна.

Сегодня в Онгудае весна. На календаре – 8-ое марта. Припекало солнце и капало с крыш. И мне казалось, большим чудом для Сибири. Я подумал в солнечный день, почему-то, опять о писателях Радищеве и Достоевском. Они ведь тоже видели весну в России – как оживает и поднимается после сильных сибирских морозов все, что временно замирало, затихало, засыпало и накапливало силы для своего пробуждения в весенние благословенные дни.

Я приехал сюда в ноябре, и сильные морозы в декабре меня как-то расстроили и ввели в уныние. Я не мог найти себе места и несколько раз в день через ватсап звонил ей, в надежде услышать ее голос, увидеть ее лицо и улыбку – необыкновенно красивой Марины. Она спасала мою жизнь. Как никто в свое время не спас жизнь Александру Радищеву. Я желал ей, чтобы она жила долго, бесконечно долго, чтобы я ее видел всегда и мог любить так, как никогда никого не любил. А если волею господней случится чудо, то мы скоро встретимся и соединимся. И обретем долгожданное счастье. Она оставалась для меня живительным воздухом, как от морского бриза (как и имя ее, означало морская), что наполнен йодом, как обеззараживающим веществом и лечащим от слабоумия, и я рекомендовал бы своим врагам – дышать им чаще… Но больше от нее исходил трехатомный кислород, которым дышится легче и свободнее, что можно потерять даже сознание, но все равно им хочется дышать и дышать, как сладкой свежестью после грозы.

Я встретился с ней после двух месяцев, как от меня ушла жена, и после тридцати лет семейного безумия с подлой и жадной женщиной. Будто мантры, я повторял теперь другое имя – «Марина, Марина, Марина» – и оживал. Я оживал снова, как после нокаута, чтобы тянуться к жизни, к солнцу, к свету, как к нескончаемому источнику жизни. А бежавшая от меня жена спряталась с сыновьями в своем штабе предателей – в доме тещи – как в тайных казематах, в развалинах с текущей крышей, с затхлым и прелым воздухом во всех комнатах. Все оттого, что убирались здесь редко, и теперь пахло еще и человеческим дерьмом (а раньше гадили только кошки), потому что за больной, лежащей тещей убираться и выносить горшки никто не хотел. Доходило у них до ужасных скандалов, когда злая прежняя супруга, а по виду – тихоня, орала на своего старшего сына, на того, что доводился мне пасынком:

– Ты, Виталя, должен убирать за бабушкой! Она тебе дом подписала!

Все, кто примкнули к бежавшей воровке-жене, те, кто привык и хотел легких денег, испытывали сейчас финансовые трудности. Меня, как основного источника доходов для них, не стало. Один младший сын не испытывал материальных затруднений, потому что продолжал барышничать и обманывать, наживаться на доверчивости простых граждан. Занимался перекупкой и продажей автомобилей с пробегом. А раньше, когда водился с полковником и пьяницей, бывшим сотрудником областного ОБЭП Вишневским, они продавали и краденые машины.

Я не совсем так выразился, якобы, меня не стало в семье. Точнее и правильнее сказать, они меня выкинули из семьи, нацеливаясь забрать у меня кровное и нажитое только мною – квартиру и машину…

Страшная штука жизнь. Она мне казалась недоступной для понимания, как обычному среднестатистическому человеку, к числу которых я причислял и себя. На большее я не претендовал.

Все вокруг меня складывалось неудачно. Я пытался понять и проанализировать, что со мною произошло. Но так много составляющих компонентов вылезло наружу, а с ними вместе житейские проблемы и издержки профессии, что заполняли разум и сознание, поэтому разобраться во всем сразу я не мог. Я хотел разложить их по полочкам и расставить по своим местам. И снова ничего не получилось. Пытался и хотел восстановить и воссоединить события, чтобы сложить в целую непрерывную цепочку или череду звеньев – и у меня опять не выходило.

От местных жителей в Онгудае я узнал, что за год посетили Горный Алтай более трех миллионов туристов. С большим восхищением и гордостью жители села рассказывали мне о Семинском перевале, о перевале Чике-Таман, и тут же дополняли, что есть и цветок с таким же названием. Потом расписывали красоту Телецкого озера, объясняя, почему перевал Кату-Ярык называют жестким. Говорили, как непередаваемо красива гора Белуха и убеждали меня самому обязательно посмотреть Гейзерное озеро с голубым илом. И вскоре я увидел его!

Мне хотелось верить, что я когда-нибудь увижу и все остальное, и проникнусь глубоким чувством любви и уважения к природе Алтая и к людям, что живут здесь. Вероятно, они встречают не первого такого гостя, как я, ведь, жившие до них, в недалеком прошлом, даже видели каторжан, гонимых по Чуйскому тракту.

А меня уже много месяцев не покидало и не покидает чувство горькой обиды, невыносимой тоски, утраты и безвозвратных потерь чего-то большего и важного.

Конечно, мои страдания намного меньше того, что вынес и пережил Федор Михайлович Достоевский, которому смертную казнь в последнюю минуту заменили Сибирью и каторгой. Но я буду нечестным, если не признаюсь, что я тоже всем своим существом ощущал себя каторжанином.

Более того, я не мог вспоминать без слез, как уезжая, зашел к маме. Она, в свои 84 года, сохранила ясный ум и память. Имела бесчисленное количество болезней. И с чувством надежды и тревоги спросила меня:

– Уезжаешь, сынок? – она словно ждала от меня другого ответа. А у меня, как некстати, закрутилась в голове рифма: «сынок» и «Манжерок». Я знал, что он тоже на Алтае, в Сибири. И когда-то я слышал песню, где упоминался Манжерок. Я молча сел в кресло. А она продолжала говорить.

– Да я ничего! Не беспокойся! Давление, сам знаешь! На клофелине давно живу. Вот ноги опять опухли и отекли. Врача вызову. Может, припишет какие-нибудь лекарства… Надолго ты? – снова она вернулась к своему вопросу, который ее беспокоил сейчас больше всего. Она знала, что я не смогу ей помочь с ее давно уже закоренелыми болезнями. Да и врач я был другой направленности. Но когда я с ней до сих пор жил в одном городе, который можно пересечь вдоль и поперек меньше, чем за час, она чувствовала себя спокойнее. Я был рядом. Единственная опора и надежда – сын! Ведь снохи и внуки отвернулись и от нее, как от прокаженной. А я прибавлял ей силы и годы жизни.

– Не знаешь, когда вернешься?

Я не хотел в тот момент говорить совсем, у меня ком стоял в горле, а к глазам подкатывали слезы. Заметив мое состояние, она не стала давить на больное место.

– Я вот снова прошу выписать мне клофелин. А они не выписывают. Как будто мне нравится его принимать. Я им пользуюсь уже не меньше тридцати лет. Другие препараты мне не помогают.

– Мам, ты не переживай. Я поговорю с доктором. Меня ведь они еще помнят. За год, я думаю, не забыли! – я не работал год и, к стыду своему, сидел на шее Марины.

– Хорошо говорят о тебе! Врачи говорят хорошо. Соображал, говорят, Сергей Петрович! Было чему поучиться. А про этих, про Луцких, плохо отзываются. Особенно, про нее. Орет, кричит, визжит, а соображения – нет! Почему начальство таких любит? Будь проклят твой Плотников, Аркаша – пьяница. Алкаш Петрович!

– Не надо, мам! Это лишнее! – я ее успокаивал, потому что когда она нервничала, у нее снова поднималось давление. Сбить его, в таком случае, становилось очень тяжело. – Ты не переживай! Береги себя! Я не смогу часто приезжать! А ты крепись. Твое здоровье для меня сейчас важнее!

– Ты себя береги! Я-то отжила свое!

– Ну, это ты брось! Мы еще повоюем!

– Сколько живу на свете, сколько помню себя, ничего не меняется в России! При любой власти и во все времена!

– Меняется! – возразил я и хотел поспорить, но остановился. Наши споры тоже повышали у нее давление. – Но медленно! – добавил я к слову «меняется», в контексте, к «жизни в России». – Демократию строить труднее, чем авторитарное и тоталитарное государство!

– Если что, ты уж, думаю, приедешь…

– Не надо, мам! – я понимал, что она говорит о конце своего жизненного пути. И, наверное, так говорит не одна она, кто задумывается о бытие, дожив до 84 лет. Она часто вспоминала, как мы трудно жили, порою впроголодь во времена застоя. Вспоминала еще войну, которую я-то, конечно, не застал. И говорила, что тогда, в войну, так жили многие. И радовалась, что довелось, и суждено и выпало ей уже так много прожить. Она никогда не говорила о смерти. Сегодня впервые обмолвилась. Что-то на нее нашло от предстоящей разлуки. А так чаще жаловалась, что еще и не жила, какие, мол, ее годы, всего-то 84… Но сегодня я пришел к ней один, без Марины. Из-за этого может и усугублялось наше расставание. Я тоже уже не мальчик, но, как и для всех матерей, мы в любом возрасте остаемся для них детьми. Даже в свои солидные уже лета я казался ей беспомощным ребенком. Ей, наверное, хотелось сказать, чтобы я повязывал шарф и не снимал зимой шапку. Там, куда я еду, вероятно, холодно. Если не смогу привыкнуть к суровым зимам и стану опять ее не слушаться, начну часто простужаться.

– Ты живи! Ты долго живи! А я приезжать буду! – так я подбадривал ее, в надежде думая о том, что когда я вернусь из Сибири совсем, еще застану ее живой, увижу улыбку нескончаемой радости и счастья за судьбу сына, а значит, и за весну торжества справедливости. Ведь я был таким, как и она – борцом с ложью и подлостью. Она тоже боролась с нечестными людьми за лучшее, что есть в человеке.

– Да разве оттуда наездишься?! – у нее появились на глазах слезы. И мне снова становилось, ее жаль, старую и беспомощную. А когда-то, казалось, еще совсем недавно, она была крепкая и сильная. А теперь, при большом давлении, она всегда лежала и тяжело переносила свое состояние. Когда ее давление поднималось к отметке 300, я боялся за ее жизнь, со страхом наблюдая за стрелкой тонометра, а она сама измеряла его себе.

Когда опухали ноги и суставы, а иногда и руки, она тоже, как сейчас, почти обездвиженная, смотрела с надеждой на меня, словно просила и взывала о помощи, а я стыдился своей слабости и беспомощности. Я не мог ей помочь. Я не мог противостоять безжалостным и неизлечимым болезням. Я понимал свое глупое ощущение вины. Может лучше бы мне не быть в такой момент врачом. Но что могло измениться? А если я им и был сейчас, то совершенно другого профиля и направления.

Я спрашивал себя, и не раз упрекал, а все ли я сделал, или мог ли я еще что-то сделать, чтобы не допустить разлуки, не бросать ее и не оставлять одну. Ведь она всю жизнь жила и надеялась только на меня. У нее никого больше не осталось. Но тогда мне нужно соглашаться писать экспертизы, которые хотел от меня Велиар. Мне нужно начать прогибаться, лебезить и унижаться перед Гнусом, под которого лег даже Велиар со своей лживой бздошной мощью, со всей своей неукротимой жаждой денег, с подлым и ненасытным характером до «сладких», хоть и преступных купюр. Велиар и сам источал лишь зло и ненависть к людям. Такова сущность той твари вообще – ненавидеть мир.

И где, в таком случае, – та золотая середина, чтобы я мог работать и не бросать мать в старости? Но она сама никогда не считала себя тютей и рохлей, знала цену своему труду и имела чувство собственного достоинства. И хорошо понимала и верила, что рано или поздно: добро побеждает зло!

В городе давно уже ходили слухи, что Гнус и Димуля Глухарь, (бывший торгаш и спекулянт по всем понятиям и критериям бизнеса, а ныне – глава района) убили и спрятали труп Володи Харламова. Он отказался участвовать в очередной афере по отмыванию денег. Они боялись, что он потечет и выдаст всех, ненасытных, жадных, всегда голодных стервятников. Так он заплатил за свое пребывание на должности мэра моего родного города.

Моя мама, как-то встретила мать того самого Володи, которую, в общем-то, и не знала. А теперь видела перед собой очень старую, немощную и согбенную старушку, но в глазах ее еще светился огонь не совсем старой женщины. И она заговорила первой:

– Я ведь тебя знаю, Зинаида Михайловна! Сын у тебя – судебный врач. И сама ты долго работала в больнице. Многие тебя вспоминают хорошими словами. А я ведь не живу сейчас, а жду смерти… Мать я Володи Харламова… Это они, Гончар и Глухарь, его убили! Гончар, слышала, морг частный строит. Не пускай своего сына туда! Живьем закопает! – и она заплакала. – Нелюди они! И сына моего живьем закопали! Снится он мне, воздуха просит, задыхается… Я всю ночь пытаюсь крышку гроба снять… А муж землю роет… все роет и роет… успеть хочет, чтобы не задохнулся миленький сыночка мой… А яма глубокая… Руки мы все посбивали с ним! – и она пошла, содрогаясь маленькими плечиками в тихом рыдании по сыну.

– Сынок, неужели нет на них прокурора? Пусть не у нас, я не говорю о продажном Яроше! А там, в области?! – с надеждой в голосе спрашивала меня мама. В последнее время она чем-то переболела, и ее голос временно осип, и мне становилось ее еще жальче, хотелось закричать: «Велиар, будь ты проклят! Какая мать могла родить тебя!?»

– Есть, мам, есть! То же самое и в области! – ответил я, имея в виду Ракову Наталью Евгеньевну. И мы оба знали, что слово рак на латинском языке звучит как «канцер». А «канцероматоз» – полное и безысходное поражение раком почти всего организма. – В области канцероматоз! Прокурор Ракова Наталья Евгеньевна – злокачественное новообразование, захватившее всю область! И высасывает ее и отравляет злом и ненавистью! Коррупцией и ложью – раковая интоксикация! Ненавистью ко всем нам! Желчью раковой печени!

– Ну, храни тебя Господь! А я потерплю! Ждать тебя буду! – мы обнялись на прощание. Предстояла длительная разлука. Я был понурым и хмурым. А она, маленькая и неуклюжая, как-то в один миг превратилась в старушку. Когда и как, я даже не успел заметить. И вот только сейчас, когда я вынужден уезжать в Сибирь, невольно обратил свое внимание, что никак не хотел признавать раньше, а теперь вынужден впустить в свой внутренний мир и сознание, как бы мне не было печально, но мамы наши стареют. И мне показалось, что все произошло в один миг.

…Мы вышли от гинеколога – Валентины Петровны. Я шел в свое отделение. Вел за собой дочь и мать Маскаевых. Я не знал, зачем я их веду, зачем они идут за мной. Но так происходило всегда, когда я возвращался с освидетельствования от гинеколога в свой кабинет. Там я расставлял все точки и акценты. Часто назначал повторный день осмотра. Давал время, чтобы зарубцевался разрыв на девственной плеве или, точнее, края разрыва. Здесь же, в этом случае, не было никакой необходимости. Но я все равно их вел за собой по инерции или сложившейся привычке. Тут вспомнил, что обещал посмотреть девочку с хирургом. Я обратился к Садыку Наджаповичу Талыбову. Смотрели девочку мы в процедурной приемного покоя. Специального кресла там не было. Они одинаковые у гинекологов, проктологов, урологов. Пришлось смотреть прямо на амбулаторном хирургическом столе, который использовался здесь в иных целях. С хирургом мы пришли к выводу, что задний проход или анус у девочки не имеет повреждений. Если не придираться к тому, что среди продольных (веерообразных) складок, известных под названием анальных столбов – морганиевы колонны – оказался вроде бы маленький белесоватый рубчик по длине не более 4 миллиметров и 1–2 миллиметров по ширине. До конца мы так и не определились, можно ли увиденное образование назвать соединительнотканным рубцом. Кроме всего прочего хирург посмотрел сфинктеры, ампулу прямой кишки, насколько возможно. Конечно, как и следовало ожидать, никаких повреждений у девочки не обнаружилось. А если мы и смогли бы что-то найти, то это рубцы на слизистой прямой кишки, которая при половом насилии рвется в виде прямых углов. После раны заросли бы с образованием тех самых упомянутых ранее прямоугольных соединительнотканных рубцов. Но ничего, конечно, не было и не могло быть. Он порвал бы ей, подумал я, не только слизистую прямой кишки, но и все сфинктеры. Говорить с хирургом нам долго не пришлось. Он был мусульманином и малоразговорчивым человеком. А если говорил, то очень тихо.

Наконец мы оказались с Маскаевыми в моем кабинете. Я уже подустал от них, а они не только устали, но и выглядели не очень довольными, как я проводил обследования. Заключение липецкого врача я еще и в глаза не видел.

Девочка уже привычно, сама, без приглашения, села на кушетку. Мать в стоптанных туфлях опять задержалась у двери, где в углу стоял сейф, а правильнее назвать его железным шкафчиком, на который она снова оперлась или облокотилась.

– Давайте с вами решим так: я свяжусь со следователем и все, что мне еще потребуется для экспертизы, я запрошу через него. Возможно, нам придется снова встретиться! – я говорил так, потому что чувствовал себя неуверенным, легко ли мне удастся прийти к однозначному выводу.

Теперь я хотел увидеть Маскаева и понимал, что без экспертизы подозреваемого не обойтись. Дочь и мать вышли от меня, из моего кабинета, сильно удрученными. Они поплелись прочь, унося на себе и за собой горькую ложь.

Мать вышла за порог морга, и ступила на подкосившиеся ноги. Как будто оказалась или очутилась неожиданно для себя на полусогнутых коленях, оттого казалась еще меньше ростом в отличие от дочери. А та, наоборот, шла ровно, выпрямившись, с четким изгибом в области поясницы и далеко вперед выставленной грудью. Девичьи молочные железы прыгали у нее, как упругие резиновые мячики. Я увидел это, когда она вдруг обернулась назад. Глядя на них со спины, можно было засомневаться, кто из них мать, а кто – дочь, если бы я не знал уже.

Когда они покинули нас, мы остались с регистратором Олей в кабинете одни и оба молчали от тяжести, обрушившейся на нас информации. Где-то за дверью и за стеной раздавались очень громкие голоса лаборантов патологоанатомического отделения, перераставшие в откровенное ржание, словно лошадей в конюшне. Среди всех выделялся голос Конкиной, по прозвищу «педальный конь». Иногда слышался нарочито командный, но прокуренный голос Луцкой. Сама она была похожа на гренадера петровской армии. Тут же, хриплое приглушенное мычание, еще более прокуренного голоса, ее мужа, переболевшего туберкулезом легких.

Я продолжал надеяться, что может все еще не так плохо. Какое, мол, мне дело, что написали липецкие эксперты. У Сунина должно сформироваться и свое мнение. И он, может, действительно хочет остановить педофила, которому место только в тюрьме.

Но нет, я врал себе, потому что не верил следственному комитету и Сунину, ведь у него наставник теперь полковник Хомин. У меня оставались еще иллюзорные надежды на федерального судью. На его полную, как мне казалось, процессуальную независимость, которую им дал Президент.

Любая экспертиза, связанная с половыми преступлениями, предусматривала обязательное освидетельствование подозреваемого мужчину. Хотя бы провести обследование для того, чтобы установить у него наличие мужских половых органов.

Такие понятия, как потерпевшая, подозреваемый или изнасилованная (чаще все же женщина), и обвиняемый, коль скоро им становился мужчина, выходили за рамки компетенции судебного врача. Но следователь мог ошибаться на любом этапе, и обвиняемый вдруг превращался в потерпевшего, а оболгавшая его женщина становилась сама фигурантом уголовного дела. На моей памяти остался случай, когда обвиненный в изнасиловании мужчина не имел полового члена и яичек. После автомобильной травмы ему удалили все, потому что органы оказались размозжены. Женщину тогда привлекли к уголовной ответственности за заведомо ложное доносительство. Как выяснилось потом, она хотела сорвать деньги с честного водителя. И еще продолжала биться в конвульсиях и дальше, что он, мол, сделал свое «грязное дело» пальцем собственной руки. Следователи сумели записать ее на прослушивающее устройство, как она вымогала деньги. И тут уж все стало на свои места.

Я долго не решался сказать и умалчивал, дорогие читатели, что половая зрелость предусматривала способность будущей мамы воспитать своего ребенка. И теперь меня мучил один вопрос, и никак не выходил из головы, хотя врач, как и следователь или судья, должен всегда оставаться беспристрастным. Сумеет ли она, хитрая болтушка, изворотливая фурия с детским личиком, воспитывать своего малыша, если бы вдруг сейчас оказалась беременной?

Но у меня снова появились и другие сомнения в отношениях в семье Маскаевых. Возможно, отец и малолетняя дочь – это комплекс Электры по аналогии с Эдиповым комплексом сына и матери по Фрейду? Но в том случае, все происходит по их добровольному влечению друг к другу. А в заявлении Маскаевой речь шла именно об изнасиловании ее отцом.

Через окно своего кабинета мне видно, что напротив больницы строится новое здание для ритуальных услуг. Оно выглядело напыщенно и демонстративно. Гнус отчасти скрывал свои намерения. Но со злорадным чувством хвалился мне, что у него будет самое современное здание, оборудованное по последнему слову техники, способное обеспечивать условия и объемы работы, как судебно-медицинского, так и патологоанатомического отделений. Голос надменного превосходства в нем появлялся, как только он видел меня. Потому что я первым отказался платить мзду бандитам, то есть Гнусу, от ритуальных услуг. Тут он и намекал: ничего, мол, скоро всех переселю к себе, и делать и плясать будете, как я захочу. Он отбирал у нас честный заработок от оказания таких услуг, как помыть, побрить, забальзамировать труп, сделать макияж и одеть в цивильную одежду.

Гнус давно уже обговаривал свои намерения с «крышевавшим» его Кусматовым. Конечно, они оба понимали, что переходили грань человеческого благоразумия. Так появлялось новое бесовское племя, что начнет кормиться и процветать от похоронного бизнеса, от мертвых душ. Здесь разделительная черта добра и зла размывается окончательно, потому что формируется самая опасная психология у самого индивидуума, кто зарабатывает деньги, условно скажем, «на смертях». И чем больше умерших – тем лучше им и сытнее. Они набивают карманы, и тугой становится мошна. Они покупают квартиры в Испании и дают возможность жировать родственникам. А убогие русские кладбища остаются неухоженными, сирыми и брошенными, с покосившимися памятниками, оградами и забором. И все мне покажется намного страшнее, чем описывал Гоголь в «Мертвых душах».

Гнус каждый день считал деньги от дохода с захоронений. А человеческие души покидали наш мир навсегда. И не восполнялся здоровым потомством быт провинциального городка в Поволжье.

Ему самому порою казалось, как все для него становится безразличным. Но от этого еще больше нарастало у него щемящее чувство страха, словно он присутствует на собственных похоронах, наблюдает за всем происходящим со стороны. Он начинал тогда сильно пить, запоями – по недели, по две, по три, по месяцу. И только в пьяном безрассудстве терял осознание того, что с ним происходит.

Кусматов считал себя другим, и не ставил из-за самолюбия себя в один ряд с Гнусом. Но продолжал чувствовать зависть к карьерному росту генералов. Он уверенным оставался, что его незаконно и нечестно обходили стороной и обделяли. Но он также не допускал мыслей, что погрязает и тонет в трясине бандитского болота. Вначале ему казалось все легкой игрой, а потом тяжелые мысли одолевали и мешали жить. Порою по ночам он кричал до хрипоты:

– Уйдите, уйдите! Я не хочу… не хочу… Я честный мент… Я жить хочу! – а просыпаясь, снова брал деньги у Гнуса, и никак не мог отдернуть руку от них, а, наоборот, прирастал к дареному пакету с купюрами.

Я вышел прогуляться и подышать свежим воздухом родного города. И тут вздрогнул от визга колодок тормозов, резко остановившегося «Митсубиси Лансера» в девятом кузове. За рулем сидел Кусматов. Он так сократил расстояние между нами, чуть не проехав мне по кончикам пальцев в черных туфлях.

– Чем занимаешься, док? – спросил он меня не из простого любопытства. Я сразу почувствовал, ему хотелось видеть меня свободным.

Конечно, он не заносился высоко – до крестного отца мафии, но стал у нас в городе очень заметной и значительной фигурой. И много раз хотел мне доказать, чтобы я не дружил с теми, с кем, он считал, дружить не надо…

Он не любил Трыку. Хотя, по большому счету, я понимал, пока в городе есть противостояние, то не будет беспорядка и хаоса. Это все равно, что многополярный мир.

– Свободен! – ответил я неуверенно, потому что не знал, что я должен буду делать, чтобы мне хватило такой свободы. – Погулять вышел. А тут опять в машине сидеть! – посетовал я, когда он усадил меня на переднее сидение пассажира, и как заправский лихач рванут с места.

– Ничего! Сегодня ты не пожалеешь, как пройдет вечер! Поверь, я знаю, о чем говорю! – уверенно, без улыбки, с дыханием могильным воздухом, произнес он слова, которые поначалу показались обыденными.

– Цирк-шапито приезжает? – глупым юмором попытался я его разговорить.

– Нет, цирк уехал, а клоуны остались! Сегодня твоего друга убьют!

Я знал, что Кусматов брал деньги только у Гнуса. А Гнус боялся и ненавидел Трыку. Нетрудно было догадаться, о ком он мог говорить. Тогда я в первую очередь и подумал о Трыке, хотя поддерживал такие же ровные отношения и с другими бизнесменами. Как они мне всегда говорили: к тебе ведь, Петрович, рано или поздно все попадем.

Трыка был независимым и упрямым. Это он ужом проползет под днищем машины, а потом выскочит, как волк из псарни и скроется огородами, когда его захотят расстрелять из пистолета Макарова возле дома.

– А друг кто? – нарочно засомневался я в уверенности подполковника. Мне хотелось все-таки услышать, кого он считает моим другом.

Тогда он притормозил машину возле особняка Владимира Геннадьевича Тураканова, по прозвищу «Трыка». Тот был целой эпохой и лидером гагаринской группировки довольно длительное время в жизни нашего маленького городка. Он, пожалуй, самым первым начал заниматься бизнесом, самым первым купил крутой автомобиль, «джип Гранд Чероки», у которого мне казались такие широкие шины, что меня сильно удивляло или восхищало.

Кусматов назвал его моим другом неспроста. Он знал, что мы с ним часто видимся. Тот любил встречаться со мной и разговаривать на разные философские темы – все-таки выпускник Московского авиационного института. Тосковал о своей брошенной профессии во времена дурацкой перестройки и бурного роста кооперативного движения. И с ностальгией по прошлому говорил:

– Вот видишь, Петрович, чем занимаюсь?! А ведь двигатели для ракет конструировал! На Марс и на Венеру, думал, будут летать! – В свои дела он меня никогда не посвящал, и, начиная, про космос, опускался до обыденного и тривиального разговора. – А сейчас куплю на базе лимонад за двадцать рублей, а за двадцать один продам, вот и весь бизнес!

Ко всем Туракановым прирастет одно прозвище – «Трыки». Когда они были еще детьми, так выговаривали свою фамилию, а потом прилипло оно как второе имя к обоим братьям. Даже родителей часто станут называть «Трыкин отец», «Трыкина мать». Целая книга могла бы получиться об их жизни. Но сегодня мои мысли о Велиаре – как о страшном явлении в современной России.

Мы долго ездили по городу. День подходил к концу. Завтра 9 мая. Великий День Победы русского и советского народа над фашисткой Германией. Все улицы, дворы внутри, участки возле домов были вычищены, а деревья и бордюры тщательно побелены известью.

Я тогда опять жил без жены. Она часто так делала – уходила от меня и селилась у матери. Как я мог столь долго терпеть, не могу понять до сих пор.

Наконец, время подходило к одиннадцати вечера. Мне уже хотелось спать. Я попросил подполковника отвезти меня домой, а триллер, как я пошутил, обещал досмотреть завтра. Кусматов тоже заметил мое сонное состояние и повез меня в сторону дома, но строго предупредил:

– Ты спать не ложись! Я вот-вот заеду! Все равно оперативная группа приедет и тебя разбудит, – он опять намекал мне на то, самое ужасное, что я начинал сомневаться, у него юмор такой или бред сивой кобылы.

Кусматов знал, что я могу позвонить Трыке. Проверял, что ли? При всем этом он ухмылялся, как черт. Вот и пойми, шутка здесь или не шутка целого начальника оперативно-розыскной службы.

Жил я тогда у мамы в однокомнатной квартире. Жить в своей трехкомнатной было не всегда безопасно. Жена уходила от меня, но в любое время могла появиться, устроить скандал, обвинить в чем угодно, вызвать милицию, а потом уже звонила в полицию, когда их переименовали. Так она хотела выписать меня из квартиры и отжать ее себе.

Мама еще тоже не спала, ждала меня и хотела чем-нибудь накормить, вроде легкого ужина. Но она не успела разогреть его и вскипятить чай, как раздался звонок, и на пороге вырос подполковник Кусматов. Мы с ним только что расстались, и я думал, что сегодня уже не встретимся, а все его шутки я рассматривал как розыгрыш или желание в очередной раз показаться значимым.

– Ну, все, убили твоего друга! – как бы в подтверждение предыдущих слов, он подвел итог. Он больше казался не унылым, а сосредоточенным. Знал, что такие случаи – заведомые «глухари», и никогда не раскрываются. Но на его лице не виделось безысходности. Он находился в другом состоянии. Его беспокоил сейчас не процент раскрываемости. Он думал и отрабатывал все последующие варианты сложной и неоднозначной ситуации для себя.

Мне предстояло вытащить убитого Владимира Геннадьевича из его машины. Я ощутил, что он еще теплый. Мне показалось, даже – горячий. Не остыл. Не потерял и полградуса. На улице сохранялось тепло после разогретого солнцем воздуха. Времени после стрельбы прошло совсем мало.

Ощущение тепла от человека, зная, что он мертв, (а я проверил пульс на сонных артериях, и его не было, только пульсировали кончики собственных пальцев), вызывало сложные переживания. Я вытаскивал еще не застывшее тело, руки и ноги у него свисали как плети. Я подумал, вот и сбылась мечта Кусматова. Он не раз говорил, что Трыка – не жилец. Не любил он его. И я знал почему. Тот не бегал перед ним и не гнул спину. Давно легализовал свой бизнес. Поэтому денег оборотням не давал.

– Эх, Петрович! Не понимаешь ты! Игорь Евгеньевич – очень умный мужик. Не смотри, что «физвос» окончил. Поднакопит денег, пусть они сейчас и не очень чистые. А у кого первоначальный капитал чистый? Потом легализует бизнес, начнет заниматься честным предпринимательством. Трыка твой, что не так начинал?

– Да ведь пока щука в реке и карась не спит! – пытался я вставить реплику.

– Не убеждай меня, что люди первой волны бизнеса были честнее.

– Гнус – беспредельщик. Он зальет кровью, как юшкой, наш город и район. Потому что недостаток ума, авторитета, уважения будет компенсировать жестокостью. А вы ему нужны лишь на короткий промежуток времени.

– Ты меня с ним не путай! У нас разные дороги! – сказал Кусматов, словно прочитав мои мысли и не обратил внимания на последнее высказывание вслух.

– Да, разные! Он вас выкинет из своей жизни раньше, чем вы можете сейчас это представить.

– Поверь, в городе баламутит один Додик! А Трыка его содержал! Мне пришлось несколько месяцев Жигана прятать на конспиративной квартире, чтобы Додик его не убил!

Я, конечно, знал, что Додик – это смотрящий, а Жиган – нукер Гнуса.

Но подполковник врал, ведь он сам баламутил и стравливал их между собой. Хотел выглядеть нужным и полезным, важной фигурой в решении, якобы, конфликта между ними. В первую очередь дезинформация рассчитывалась на Гнуса. Жиган числился у него «главной боевой машиной». На нем держалась вся силовая мощь вновь организованной преступной группировки.

Додик никогда не хотел убивать Жигана, потому что тот не мог претендовать на его место. Жиган не судим, и служил во внутренних войсках. Сам туда попросился и значился, как бы, изначально ментом.

Смотрящим он никогда не хотел становиться, и над разговорами, что ему, якобы, предлагали, смеялся и говорил:

– Я и так смотрящий! А профессию такую не понимаю!

Додику Жиган нравился за веселый и независимый нрав и за смелость не показную, а настоящую – мужскую. Отслужив в войсках Министерства внутренних дел, и не где-нибудь, а в спецназе, порою вспоминал об этом со слезами на глазах и с большой горечью. Как-то рассказывал мне, что срубал головы саперной лопаткой латышским повстанцам при попытке ими захватить телецентр в Риге. Другого оружия им не выдали. Приказали стоять до конца или насмерть с одной лопатой. А те, когда начали стрелять из дробовиков, и рядом товарищей по роте убивать, закипела тогда кровь советского солдата и пошла мясорубка. Как-то напившись сильно, когда я пришел к нему домой, он стонал в пьяном бреду:

– Не виноват я, Вовка! Приказали мне! Ты под горячую руку попал! Болтать много начал… А телецентр отдавать было нельзя! Посадили бы нас! Не приходи ко мне больше! Голову свою в руках не носи! Ты сам виноват… Похоронил я тебя… по всем христианским обычаям! Не мучай меня! Война!.. Она еще идет! – и он продолжал бредить, мучился грешной неуспокоенной душой во сне.

Я невольно тогда подумал, что все слова он говорил о Володе Харламове. Они, Гнус и Глухарь, приговорили его к смерти. А после Димуля бегал в центр сотовой связи и изъял все телефонные переговоры убитого. Без помощи Кусматова здесь, конечно, тоже не обошлось. И Гнус оплатил все расходы участникам шайки. И, конечно, расходы на тех, кого пришлось подкупать. Сунин потом не смог обнаружить никаких телефонных переговоров Харламова перед смертью. Мало того, Кусматов умышленно навел Сунина на известного рецидивиста Кроля, что у того есть пистолет ТТ. Сейчас он работал на пилораме у Гнуса, и делал гробы для похоронного бюро.

Сунин вышел на него и решил ошарашить, что знает о наличии у того боевого пистолета. Были данные, что в тот последний роковой вечер, когда исчез Харламов, они вместе выпивали. Но Сунин не ведал, что все отпечатки пальцев с чашек и бокалов и со всех других предметов стер Димуля Глухарь. Туда, на место гулянки, привозил его Гнус. Кроль отказывался о наличии у него ТТ. Сунин пошел на то, что обещал не изымать оружие, поскольку Кроль неожиданно сообщил ему, что оно не может стрелять. Якобы в пистолете не хватало какой-то скобы, которую достать и изготовить невозможно. Он, конечно, врал.

Сунин даже дал честное офицерское слово, что никто не узнает, что он видел у Кроля сам пистолет. Такой хитрый ход подсказал Гнусу Кусматов. Сунин осмотрел оружие и попробовал привести его в боевое положение – не удалось. Он вернул пистолет Кролю, и, вроде согласился, что оно не может быть признано огнестрельным оружием. Кусматов организовал тайную съемку самой встречи, которая проходила «под честное офицерское слово следователя».

Так Кусматов получил компромат на Сунина. Хотя вопрос о том, что в Харламова стреляли, надуманный и эфемерный. Витал, как ложь, в воздухе. На месте происшествия изъяли гильзу от пистолета Макарова, а не от пистолета ТТ. Сунина путали, как хотели, и дурачили по полной программе. Когда он понял, какой круг лиц замешан в этом деле, чтобы скрыть следы преступления, вообще стал бояться докапываться до истины. Нависла опасность лишиться и собственной жизни.

Додик, отсидевший в камере несколько суток, как «подозреваемый» в убийстве Тураканова, неожиданно остановил меня на дороге, вылезая из машины. Возмущался:

– Представляешь, Петрович! Я парюсь в камере, а эти умники в Сочи пузо греют! – он имел в виду Гнуса и Жигана, о чем знали все, что они на море отдыхают. Они заранее и специально много рассказывали об отъезде сами. – Ну, понимаешь, если бы я был причастен, тоже оказался бы на юге!.. Шакал Кусматов! – и он, хлопнув дверкой автомобиля, уехал.

Через год, по весне, нашли бомжа в загородном пруду, сгнившего, объеденного раками и рыбками. Конечно, без автомата Калашникова, из которого убили Трыку. А я, словно, почувствовал, где собака зарыта, возьми, да пошути на свою голову:

– Ну вот, и киллера нашли!

Народу присутствовало много: ментов и комитетских следователей. Кусматов приблизился ко мне и тихо прорычал:

– Много болтать будешь, сам утонешь!

Так и ушло время улик, настоящих подлинных версий. А остались бесконечные допросы ненужных свидетелей, бестолковых экспертиз по делу Вовы Тураканова, а также, оставшейся столик с закуской, где последний раз видели живым тоже Вову, но Харламова. Там же, посуда, на которой не осталось отпечатков пальцев, и сотовый телефон без симки, и даже биллинг «куда-то делся». Хотя поначалу выяснили, что выпивал он с Кролем. Но тут честное слово и слово офицера Сунина, как бы ставило Кроля вне подозрений. Но как не был изъят пистолет ТТ, мне остается непонятным по сей день. Все события из области самых позорных криминальных историй, подлости и предательства офицера следственного комитета с никому не нужной «клятвой». Только за одно такое предательство он должен быть уволен со службы и привлечен к уголовной ответственности.

Так уходило время для раскрытия самых громких преступлений в нашем районе, если не считать еще и многих других преступлений, о чем мы, может быть, расскажем в следующем романе. Если только Сунин не сядет на скамью подсудимых раньше и не опередит нас своим чистосердечным признанием…

Я имел высшее образование, но сам мыл трупы, брил, стриг, накладывал макияж, и только одно, что считалось врачебной процедурой – бальзамирование. А все остальное – работа санитара, которого у меня порою не было, поэтому я мыл и полы в секционном зале. Все я делал добровольно, по собственной инициативе, хотя стеснялся, когда за таким занятием меня видели другие. Но я оставался беден, и вынужден, оказывался, искать любые дополнительные заработки, чтобы содержать семью, учить детей. Потом они меня бросят и наплюют в душу…

Когда я в очередной раз попал к Кусматову, у него выдалось веселое настроение. Он пировал и радовался, отмечая окончание запутанной истории с Горелым. Суд вынес тому приговор – четырнадцать лет лишения свободы в колонии строго режима.

Владимир Михайлович – глава семьи Сестеровых – позвонил Кусматову и пригласил его к себе в кабинет, попить чаю. Только Кусматов уже знал, что предстоит за чаек: не с сахаром и ванильными булочками, а с сухарями и черным перцем. Но все равно, отказаться от такого предложения не мог. Двум львам необходимо стало друг перед другом лязгнуть зубами и показать свои клыки. Но у Сестерова в руках административный ресурс куда больше, чем у Кусматова. Судья мог легко изменить судьбу полицейского. Хотя знал, что тот всегда готов уйти на войну в любую горячую точку, будь то Чечня или Дагестан. Но тут же понимал, что Олегу Викторовичу трудно сейчас расстаться с небезызвестным Гнусом, щедро спонсировавшим хитрого опера.

– Заходите, Олег Викторович! – пригласил Сестеров его сразу к столу. – Марина! – позвал он свою секретаршу. – Сделай кофе на двоих! С печеньем! – Секретарша быстро принесла все, что заранее уже приготовила. – Олег Викторович! – продолжил Сестеров, когда они снова остались одни, а секретарша, мелькая ляжками, вышла. – Не будем ходить вокруг да около! Мое положение вам известно!

«Еще бы, – подумал Кусматов, – председатель суда».

– В моих силах помочь вам или испортить вам жизнь, и даже, может быть, карьеру! Я надеюсь, вы понимаете меня! Пленку, что вы отдали генералу, когда прослушивали сына в следственной комнате… – тут Кусматов вздрогнул, он мог такого ожидать, но не так скоро, понял, что генерал тоже находился в системе, они все системные люди. Вот вам и высокие звания, и откуда они у них берутся. Все они одним миром мазаны. Эти мысли пронеслись в голове… – …значения особого не имеет. Вы же понимаете, ему хватит ума, где и что можно говорить! – отец в очередной раз, как показалось Олегу Викторовичу, подчеркнул ум и талант своего сына. Тогда Кусматов решил больше не затягивать время:

– Владимир Михайлович! Я тоже не стану ходить кругами! – прервав судью, подполковник перешел от обороны в наступление, а то вдруг вздумается тому еще перечислять все достоинства отпрыска. – Я захватил для вас, – продолжал Кусматов, – на всякий случай, копии записей, на флэшке. Посмотрите. Может, после просмотра ее наша беседа не затянется! Не стоит обременять обоих!

Конечно, он принес заранее с собой те записи, где сын Сестерова в наркотическом кумаре паясничает с биндюжниками, примеряя на них свой китель. Судья стал бледнее белого листа бумаги. Теперь ему стало понятно, в какую игру влез или, скорее, давно уже играл хитрый подполковник, и почему, не боясь, шел ва-банк…

– Чего я должен тебе? – трясущимися руками судья протянул хозяину флэшку, удерживая ее двумя пальцами. Такого тремора рук у него никогда не наблюдалось.

– Ничего! Мне ничего от вас не надо! – он продолжал говорить на «вы» и не переходил на фамильярное «ты», как уже сделал судья, словно раскрывал свои карты и признавал проигрыш, перед которым лежали карты второго игрока со всеми козырями или флэш-рояль, как в покере. – Мы забываем о разговоре! Я обещаю нигде и никогда не обнародовать запись, а вы, в свою очередь, больше не вспоминаете обо мне. (О наложнице Юльке он даже не завел разговор.)

Повисла тяжелая пауза. Сестеров не пытался спрашивать, какие у него гарантии, так как понимал, их не может существовать в принципе. Он догадывался, что опер играет в свою игру, и его мало интересует семейство Сестеровых. А с Горелым вышло случайное стечение обстоятельств. Просто убиенный оказался родственником Гнуса.

Откуда, вы спросите меня, дорогие читатели, я все знаю? Да ведь сам Кусматов мне перескажет диалог между ним и судьей, и обмолвится о связях Гнуса. И даже, в порыве лучших чувств, опять пообещает отдать мне свою аудиовидеозапись. Потерявший границы совести наркоман Миша станет последнее время «строить» меня, как солдата-первогодка, чтобы я слушался его как цепной пес Президента, о чем он не раз любил повторять.

После всего этого пройдет немного времени, и я начну понимать истинный смысл от сквалыжных интересов подполковника и его игру: с кем он играет и какие у него ставки.

А я мыл трупы, одевал, бальзамировал. Пришло время и работу свою пришлось узаконить, проводить официально через ИП. Все чаще и чаще в министерство здравоохранения шли на меня жалобы, и я знал, что инициировал их Гнус!

Когда официально оформил ИП, первым решил «похвалиться» Кусматову, потому что знал, что сразу узнает Гнус.

– Ну, Док, куда «доносить» понял?! – и подполковник постучал ладонью по свежеокрашенному сейфу.

А я-то тут обрадовался, что мне не придется унизительно платить оброк или дань бандитам, а стану отдавать ментам. Все-таки я почти из их колоды или когорты. И цена моя окажется выше, чем у торговца семечками на рынке. Мы ведь уже не раз с Кусматовым выезжали и днем и ночью на места происшествий. Мне казалось зазорным ходить под Гнусом. И само понятие – «ходить под кем-то» – возникло уже в наши дни, как горькая примета времени.

– Да я бы лучше вам платил, товарищ полковник! – продолжал я называть его полковником по привычке, вынесенной из армии, хотя до полковника ему оставалось несколько недель. – А то ведь я платил Гончару, приходил и забирал деньги Жиган. Мне стыдно, что судебный врач у них на побегушках! Я перестал им отдавать! Поговорите вы с ними, что я вам отдаю!

Тут подполковник и замолк. Весь его, поначалу, возбужденный и победный вид вдруг от услышанной просьбы изменился. Я мог даже поверить, что он раньше мог и не знать. Гнус специально не стал бы ему говорить. Зачем доводить до сведения то, что может нарушить злобное равновесие бандитской группировки. А вдруг Кусматов пойдет навстречу Петровичу, а Луцкие узнают, что только они платят Гнусу, и пошатнется тогда и так несостоявшийся у него «непререкаемый» авторитет. Подполковник попытался быстро, на уровне своего военного мозга, проанализировать ситуацию, но стал говорить неуверенно и заикаться, и чтобы свой недостаток скрыть, как заики начинают петь, и он запел петушиным фальцетом:

– Знаешь, Петрович! Я бы не хотел в это дело влезать! Ты разрули там как-то сам!

И вот тут я понял, как кончился в нем честный мент, честный полицейский и оборвалась наша дружба. Он стал в один ряд даже не с барыгами, не с мздоимцами. Он стал в один ряд с криминалом, с бандитами и крохоборами. Помогал им прикрывать грязные делишки, хотя всего, может, еще слишком мало, чтобы сравнивать его с самим Велиаром. Но я понял и осознал, что он отдавал меня на откуп Гнусу и предлагал мне выбираться самому. Он отдавал меня в руки организованной преступной группировки, у кого давно руки по локоть в крови. Вот их собачьи клички: Кеня, Жиган, Тафай. Они убили Хромова только из-за того, что дерзким и смелым парнем оказался тот. Боялись они таких.

Хромова Пелагея, бедная и несчастная мать, не выдержала, не вытерпела, наслушавшись разных слухов о сыне. Решила встретиться с Кеней. Говорили ей, что тот много теперь молился Богу… И она пошла к убийце своего сына. Якобы, Кеня покаялся, и другим уже стал. Может, покажет все же, где лежат мощи мальчика ее, единственного сына Пелагеи. Возьмет она тогда их и захоронит кровиночку свою Лешу, рожденного от Мужа покойного – Хромова Ивана. Место могилки обозначит крестом православным. Ходить туда начнет, поминать, плакать. Ронять и лить слезы на ту землю, где плоть от плоти ее станет покоиться. Она не хотела искать уже правду и виновников смерти его. Но Кеня встретил ее не по-людски, не по-божески, не так, не таким, каким, говорили, он будто бы стал. Был он зверем, зверем и остался, подумала она после встречи.

– Чего пришла, дура ты старая?! Еще раз заявишься, с лестницы спущу! – прошипел он ей, и глаза его налились кровью, как у быка, как и раньше часто наливались, когда в ОПГ бандитствовал.

– Бог тебе судья! Все равно от суда Его никуда не денешься! – со слезами на глазах пошла она от него восвояси.

А он не выдержал, не утерпел, не хватило духа божьего, к кому сейчас других призывал, схватил веник, которым пол в подъезде жена его подметала, и бросил в нее, озираясь машинально по сторонам, не видит ли его кто:

– Уходи, дура старая! Чтоб глаза мои тебя не видели!

Жигана и Тафая Пелагея трогать не стала. Знала, что только от Кени все зависит: скажет им, что делать, то они и будут делать. По указу президентскому их на тридцать соток закрывали. Да сам Иуда, Мудашев, вытащил их из камеры через 16 дней. Жена за Кеню перед ним уж больно хлопотала. Мудашев тоже бизнесменом еще раньше заделался. Одно время вместе с Кеней и Пичугой народ обкрадывали. Жена Кени, Дарья, та еще стерва и сама была. Когда муж сильно пил и с чужими бабами вожжался, она напилась как-то сама, и давай на столе на улице голой плясать, только туфли снимать не стала. По деревянному настилу громко отстукивала каблуками. Вроде, как злила его или назло вытворяла. А он не ревновал ее, страшненькая та была. Женился на ней аккурат, когда муж первый от рака умер. Мать Кени тогда и сказала сыну:

– Приглядись к Дашеньке! Лицом и фигурой не вышла, может, женой хорошей будет! Тебе, пастуху, – она ему так говорила, когда он еще коров пас, – трудно одному прожить! – хотя она имела в виду совсем другое: если уж не выучился ни на кого, то, что перебирать-то их, да за красотой и богатством чужим гоняться.

Но Велиар – это не перерождение человека в другую сущность, а свойство и форма природного злого духа, возникающая, изначально, сама по себе. А мы не сдаемся, горим на кострах инквизиции, гнием в тюрьмах, погибаем в ГУЛАГах. Но продолжаем нести свет и добро людям, прорываемся сквозь черную мглу, окружающую звезды. Берем и несем свет Создателя нашего и говорим Велиару:

– Нет! Долой! Никогда тебе не управлять нами! И все жертвы человеческие в борьбе с тобою не будут напрасными! Ты отодвинешься, как мгла, и уступишь место Свету!

В августе я написал письмо Марине. (Я сразу отослал его, и теперь лишь могу пересказать, как и о чем писал.) Милая моя Марина! Я не хочу, и не буду обременять красивую женщину! Любимая моя! Я преклоняю пред тобой голову и опускаю плечи… Какая ты высокая и стройная. Какие у тебя прямые и ровные черты лица. Ты, словно, незнакомка, что сошла с картины Брюлова. Меня смущает и удивляет симметрия твоих линий. Они до того отточенные, словно тебя, мою Лолиту, кто-то рисовал по лекалам или ваял из глины по трафаретам. Но я уже знаю, что никто другой, кроме Его, не мог этого сделать. А я все еще, не нарочно, лгу и лукавлю. Иногда жалуюсь на провалы в памяти. Кого-то нарочно упрекаю в том – что я, мол, не знаю того художника или скульптора. Того, никем еще не превзойденного творца или ремесленника, в самом лучшем значении самого слова. Его никто и никогда не сможет превзойти. Уже даже по его определению, такое не возможно. Кто бы мог придумать в женщине обворожительно красивые и округлые бедра, как у тебя, дорогая моему сердцу Марина, которую я люблю. Он для красоты изваяния, сэкономил материал на ягодицах, не делая их отвисшими, а, наоборот, сотворил поджатыми и упругими, похожими на форму яблока, а не на переспевшую, переполненную липким соком, забродившим и превратившимся в зловонную брагу, отяжелевшую от мякоти, – грушу. Он предал тебе, тем самым, спортивную осанку. Добавил ко всему немаленькую и небольшую грудь – нет, конечно, их две – словно, здесь и завершил задуманный контур фигуры. А вот глаза, он их будто и не придумывал в творческих муках, даже не рисовал кистью, не шлифовал камнем или не лепил из глины и не думал про цвет. Он воплотил мечты легким своим дуновением, как чистым морозным воздухом, и наполнил их прозрачной родниковой водой в лучах теплого весеннего солнца. Наполнил и придал им васильковый цвет, подмешивая рубиновый, как плоды рябины, но одновременно. Сразу и без границ. Без разделительных линий, без полос от перемешивания. Он увидел сам, что ты получилась интересной, обворожительной и соблазнительной. Тогда он сделал тебе ровными и гладкими линии носа. И как-то невольно заигрался на губах (он ведь тоже похож на человека, хотя правильнее и уважительнее сказать, что человек похож на Него, и Он творил по подобию своему), придавая изгибы и волны. И обрамляя что-то в верхней части лица, придумал красивые дуги бровей. И не выдержал тогда и закричал Он: я – Бог!

Так появилась на свет ты – царица моего сердца и дщерь Бога самого! Королева изможденной моей души. И счастье нескончаемого мужского желания. Как страсть моей плоти. Чтобы всегда хотеть обладать тобою во сне и наяву!

Но теперь, замкнутый в мешке Онгудайских гор, я порою реву, как раненный зверь от боли, или тихо стону, как умирающий степной конь. Я не вижу тебя. И жду денно и нощно, когда ты замелькаешь на экране моего смартфона. Ты стала надеждою и силою моего духа, оплотом моих чувств на земле и вдохновенными порывами ветра по синему небу. Но то любовное небо я вижу только во сне, когда Бог приоткрывает чуточку или краешек своего мира. И там я сжимаю тебя в своих объятиях, как самую любимую и единственную женщину во всем мире, которую я недавно еще целовал и обнимал наяву. А теперь пытаюсь в сладких воспоминаниях восстановить и представить весь образ, находясь в большой и бескрайней Сибири.

И пусть кто-нибудь решиться сказать мне, что я был нечестным с тобой мужем или кавалером, я начну просить, чтобы Бог наслал на того кару свою. И призову Его, Господа своего, единственного и праведного свидетеля. И Он скажет: врете вы все, господа, только бывшая жена и не любила его и шила ему порочные связи! И он, Господь наш, обязательно покажет и предъявит вам доказательства смертоносной любви порочной женщины, если сочтет нужным и необходимым.

В самые теплые и нежные минуты, исходившие от меня, прихожанина православной церкви – вам напомнит и Господь наш – как невежественная женщина отталкивала меня и даже морщилась в момент мирской и телесной близости. А у нас из окон, даже лежа на полу, видна церковь с пятью куполами. И колокольный звон заполняет все комнаты и при закрытых форточках. Она все время, как теперь понял я, а Богу известно доподлинно, хотела сказать и, до поры до времени, не говорила:

– Уйди от меня, постылый! Не люблю я тебя! И никогда не любила! А замуж пошла, чтобы скрыть позор своего одиночества. Одна с ребенком на руках осталась. Тогда ты нужен мне был! Первый муж другого ребенка на стороне заимел. Не смогла я снести молвы людской, боли и обиды!

«Эх, – думаю я теперь, – никакая ты не учительница географии, а дура-географичка. И держал я глобус перед детишками, объясняя им про наш уголок во Вселенной. А оказалось, не глобус, а мячик резиновый, расчерченный на меридианы и параллели. А ты, баба глупая, смеялась надо мной… Впрочем, о чем это я?!»

А вот о чем! По сыну я страдаю, и, может, больше всего по нему. Он – все то, что останется после меня на Земле. И я буду винить только самого себя, буду думать и проклинать за все… И спрашивать себя, а что я сделал для того, чтобы всего этого не случилось? И мне будет казаться – сделал все, что мог, а если случилось такое, значит, не все, нет, не все, если он стал таким, каким я его вижу, каким он предстал в самые трудные минуты моей жизни. Зачем и почему он предал меня, и уходит от ответов на прямые вопросы? Где и когда я потерял его? Или он потерял меня? Когда я порвал и истончил границы, скрытых от взгляда, родственных отношений? И теперь он бросал или уже бросил два диплома о высшем образовании. А вначале казалось, рад им был. А теперь не понимает, как я не досыпал, не доедал и ущемлял себя во многом, чтобы он стал врачом.

Когда-то он восхищался и радовался легковому автомобилю, купленному ему мною. Потом, в угоду ему, я отдал свою «Тойоту» и корейский джип, чтобы он купил себе маленькую однокомнатную квартиру. И у него появился бы крохотный, но свой, уголок, куда он привел бы жену, а я радовался бы снохе и внукам.

Но затем у него появилась квартира уже больших размеров, и я привезу больную его бабушку в областной центр, чтобы обследовать и полечить ее. Но с первого раза не получится. Нужно будет приехать на следующий день. А возить маму с высоким давлением становилось опасно. Я не находил себе места, не знал, что делать. Тогда я не услышал, как моя мама, старенькая и беспомощная, начнет проситься к внуку переночевать:

– Рома, я лягу где-нибудь, не доеду туда и обратно.

– А у меня нет места, – отворачиваясь, скажет он.

– Да я под столом, если что, полежу! – умоляла она его.

– Сказал же, самим повернуться негде! – отрезал так, что говорить больше вообще не хотелось.

В дороге я много раз останавливался и делал маме уколы, приговаривая:

– Потерпи, мама… Потерпи… Мы тебя обязательно вылечим… – А она плакала, и я не знал до конца ее боли…

Потом пройдет совсем немного времени, и мой сын задаст мне вопрос. Некоторые родители могли бы сойти с ума от услышанного обращения. От таких слов седеют в одночасье. Он глядел мне в глаза ровно и бесчувственно. Не отводил взгляда ни в сторону, ни вверх, ни вниз. Он не испытывал стыда и стеснения. Произнесет дьявольским голосом, смертоносным для близкого человека, тем более, для отца, слова:

– Сколько я тебе должен за твое воспитание и заботу? Скажи! Я отдам!

Мне показалось, что если бы он разбогател бы еще в детском саду или в школе, он бы спросил меня уже тогда. Неужели он так ничего и не понял – ужаснулся я – и вдруг никогда и не поймет? Так и не станет человеком?

Но здесь произошел еще не последний удар, который он нанесет мне. Он нередко хвалился и рассказывал нам про друга Димку, которому отец, наш главный врач, купил клинику урологии в Пензе. И тогда настал апофеоз его рассуждений:

– Родителей не выбирают! У Димки отец, как отец! – то есть, другими словами, все звучало так, что если бы он мог выбрать отца, он выбрал бы главного врача Салахова, отца Димки. Слабое школьное образование не позволяло ему правильно истолковать само изречение и использовать его в нужном контексте. Но дальше мысль его оказалась предельно ясной.

Да, родителей не выбирают, но нужно учиться любить их лишь за то, что они подарили тебе жизнь и готовы пройти часть ее с тобой! Бесчестен тот, кто не почитает родителей! Это главная обязанность человека, все остальное имеет второстепенное значение. Даже отца-дворника, давшего тебе жизнь, а еще и образование, ты обязан и должен никогда не бросать, и докормить, и дать дожить в своем доме остаток его нелегкой жизни. А не в приюте для престарелых людей. Здесь сыновний и гражданский долг, сочувствие и уважение к отцу. Они – твои родители, что дали тебе самое святое на белом свете – жизнь! А раз уже ты рано достиг успеха и достатка, то честь и хвала тебе за честный труд. Но ничего бы не было, если бы не твои, хотя и бедные и необразованные, родители. Если бы они даже изначально не могли бы дать тебе больше, чем дадут потом за свою жизнь, ты все равно не можешь их ненавидеть!

– Ты слышишь, о чем он говорит? И понимаешь ли, в каком контексте он произносит? – спрашивал я мать своего сына.

Она хотела уйти от ответа, но я настоял. К сожалению, я не заметил у нее досады и разочарования. Вероятно, ей казалось, что все это напрямую не касалось ее, а только – меня. А ее, мол, он, безусловно, любит. Она верила собственным убеждениям, и не видела заблудившегося по жизни сына. Я сильно опечалился и замолчал. Она – сумасшедшая, тогда подумал я. Но снова и снова отгонял от себя мысли о сумасбродной жене, чтобы не мучить укорами и упреками дурную и глупую женщину, так как она мать нашего сына. Ведь у нас был один на двоих кровный сын, безусловно, любимый и выстраданный, Роман. Но вскоре, после развода с безумной женщиной, она жестоко настроит его против меня и вооружит горькими и гадкими мыслями на мой счет.

Но я продолжаю ждать и надеяться, что мне все же удастся хоть еще раз обнять сына, прижать его к себе и сказать:

– Прости мою покаянную душу! Все, что не успел сделать я, доделай ты!

И заканчивая свое письмо, на последних страницах, я прошу тебя, дорогая и любимая моя Марина, не бросай меня одного, несчастного каторжанина своих мыслей и переживаний. Жди! Жди меня! И я обязательно вернусь из Сибири! С любовью и поклоном к тебе, доктор Рондов.

Я не хотел останавливаться на нашем главном враче, но мысль сына о друге Димке, вернула меня опять. То, что я увидел в трудолюбивом и добросовестном гинекологе, Пичугиной Светлане Анатольевне, сумел разглядеть и наш главный врач. Им был Салахов Андрей Юрьевич, по прозвищу «Малахольный». А когда он только начинал работать врачом, за ним прочно закрепилось прозвище «Сметана». Почему я этому уделяю столько места? Просто, прозвище иногда характеризует человека больше, чем все другие слова и эпитеты в описании его образа.

Он пригласит Светлану Анатольевну в свои заместители по лечебной работе. Она, на какое-то время, станет начмедом. Часто будет приходить к нам на вскрытия. В основном, к патологоанатомам, супругам Луцким. Мы станем с ней больше видеться, чем прежде, когда она была просто гинекологом. И как-то я все-таки не удержался и пригласил ее в кабинет для приватного разговора.

– Светлана Анатольевна! Зачем вы пошли в начмеды? Он же не даст вам, потом работать? – она поняла, что я говорю о главном враче.

Тот странным образом компенсировал у себя недостаток ума – очень много ругался матом. Такая особая форма бравады была у него перед подчиненными. Разбрасывал нецензурные слова, как брызги своих слюней. Мог тут же заорать на любую женщину, причем, на коллегу на языке пьяного конюха:

– Тебе, проститутка, ни врачом быть, а коров пасти!»

Однажды, он позвал к себе в кабинет девочку-секретаря. Надо заметить, что менял он их каждый месяц. А та, вот-вот, прямо перед своим заходом, выпустила и проводила такую же девочку, пытавшуюся устроиться на работу. Он пренебрежительно подал секретарю резиновый мешочек, словно чурался биологической жидкости:

– Иди в саду закопай! – вокруг больницы росло много фруктовых деревьев. В этом была заслуга прежнего главного врача, чьим именем, после его смерти, назовут медучреждение.

Молодая помощница догадалась о его намеке: мол, смотри, как ко мне все хотят устроиться на работу. В маленьком городке с работой было трудно. Она не раз подвергалась с его стороны попытками овладеть ею, как женщиной, но это не входило в ее планы. Хотя и выглядел он высоким, симпатичным брюнетом, но с желтой кожей на лице и такой же кожей на теле от душившего его сахарного диабета.

– Я устраивалась к вам на работу, чтобы работать, а не носить из-под вас презервативы со слюнями и соплями! – сказала она. Давала понять ему, что он хвалится. Она плохо верила в его мужские возможности в 60-ть лет. А теперь он мог протягивать ей в презервативе собственные слюни и сопли для вранья и напоказ.

На следующий день он уволит ее с работы. Женщинам, с которыми он работал, если они были красивыми, Малахольный часто делал непристойные предложения. При отказе – пытался уволить с работы. И нарвался как-то на мужа педиатра. Большой, сильный бизнесмен, в прошлом – боксер с именем, избил Малахольного до полусмерти. Тот лечился больше четырех месяцев в областном неврологическом центре. О себе распространил слухи, мол, застудился, и у него – неврит лицевого нерва. Заявление в полицию писать, естественно, не стал, боялся и трусил.

А «Сметаной» называли его, потому что растечется, как сметана, распластается перед человеком, не зная, значимый тот или нет. И хуже, если боксером окажется, а не шахматистом (попадал он в такие ситуации ни один раз), когда узнавал, что человек простой и еще безденежный – неожиданно скисался, как взаправдашняя сметана, сморщится, скривится и брезгливо отвернется с гримасой тошнотворной боли. Такую сметану хоть выливай. Мама у нас ее на блинчики пускала, жили мы тяжеловато.

Внешне он как бы интересный мужчина, и женщинам мог нравиться. Но был скупердяем. За продажную любовь платить никогда не хотел. Поэтому «любили» его до тех пор, пока он обещал работу. А потом мнение о нем сформируется, и он станет подлым и нечестным в глазах уже всех горожан.

Жена его, в первые годы семейной жизни, даже травилась от ревности, от безответной любви и от его бесконечных измен. Попадала в реанимацию в тяжелом состоянии. Потом успокоилась и решила родить ребенка. Вот так и появится на божий свет тот самый Димка, о котором говорил мне сын. Он вырастет глуповатым и медлительным. Тут уж точнее не скажешь: «Итак, по плодам их узнаете их».

Отец приведет его в шахматный кружок, чтобы развились у него мозги. Все городские шахматисты имели тогда возможность лицезреть грустное зрелище, как подлость и чванливость соседствуют с глупостью.

– Сергей Петрович! У меня дочь в институт поступила! Денег уходит много! А здесь зарплата выше. Пока продержусь… – объяснила мне Светлана Анатольевна свои мотивы, почему она согласилась стать начмедом.

Пройдет какое-то время, и он уволит ее. Умных долго не держал. И менял часто свое окружение, из-за того, что они со временем начинали видеть в нем беспросветную необразованность и сущее ханжество. Прямо на глазах у них проступало все его мракобесие.

Уволив в очередной раз начмеда, Светлану Анатольевну, он решил не давать ей места. Она больше всех разглядела в нем подонка. И сама, мол, написала заявление об уходе, хотя он ей предложил, обещая вернуть на старую работу. Больница в районе была одна. Поскольку в областном министерстве у него давно сидел родственник – то уже долго он изгалялся над людьми, как хотел. Многие хирурги из-за него уехали в Москву. И, в конце концов, так оказалось, что в районе некому стало прооперировать аппендицит или удалить простую фиброму матки. А жаловаться-то некому. Малахольный умел откупиться. Нещадно разворовывал больничный бюджет. Выращивал бычков стараниями и трудами всего персонала больницы: электриков, сантехников, нянечек – и кормил говядиной областное министерство здравоохранения. Потом придет КОВИД-19 и начнет косить население, и без того уже опустевшего, района. Медицину Малахольный убьет у нас основательно.

Светлана Анатольевна, не теряя времени, поедет в управление здравоохранения. А те уже давно терпели своего придурка, и говорили: «Придурок, но свой!» Все знали о его связях. С нескрываемым цинизмом он хвалился, что возит деньги заинтересованным лицам, и поэтому его будут держать на должности столько, сколько он захочет. Но на сей раз ему прикажут взять Пичугиных, дочь и мать, на работу гинекологами. Как случилось с Хрущевым, который принес Сталину список на семьдесят тысяч человек, что он составил для расстрела. По разным свидетельствам, так он хотел выслужиться. Сталин же выгнал его и сказал: «С кем работать будешь, придурок?!»

…Звук сотового телефона вновь напомнил мне роковые события. Мобильник вибрировал, дрожал мелкой дрожью и даже, мне казалось, – прыгал. Я снова в 2016 году. Все еще весна. И я занят экспертизой девочки Маскаевой. А звонил мне, как и должно было случиться, следователь Сунин.

– Десятый?

– На связи! – ответил я, придавая изначально разговору шутливый тон.

– Петрович, девочку посмотрел? – сразу с плеча рубил Сунин.

– А разве девочку нужно было смотреть, а не маму? – снова я шутил, не давая ему сосредоточиться на главном вопросе.

А спросить он, конечно, хотел, что там вдруг за девственница оказалась. Дело им пришло из Липецка уже с готовой экспертизой.

Дочь и мать Маскаевы пошли от меня сразу к Сунину и пересказали все наши разговоры между гинекологами и мною, и впечатления от молчаливого хирурга. Сомневаться во всем не приходилось. Но я спешить с выводами не хотел. Ошибаться мне никак нельзя. За много лет работы я ни разу такого не сделал. Не составлял двусмысленных заключений, не дал ошибочных, а уж тем более, – заведомо ложных.

– Да ты и маму посмотри! Она тоже ничего! Худенькая! Ты каких любишь? – поддержал мой шутливый тон Сунин.

– Я? Упитанных! – продолжал я, не терять надежды, чтобы утаить пока свои выводы. Я попадал впросак по молодости от своей разговорчивости, когда спешил удивить таких, как Сунин.

– Ну, с девочкой-то, я думаю, все ясно? У нас экспертиза липецких экспертов. Тебе назначили формально, чтобы лишние вопросы у суда снять! Ты же у нас – гуру! Специалист высокого уровня! Я уж не думаю, чтобы ты не нашел разрыва, если липецкие нашли? – подталкивал он меня опять к однозначному ответу.

– Мне бы экспертизу липецкую изучить, чтобы мысли у нас одинаковые были. А то неудобно получится. Я об одном стану говорить, а они – по-другому уже высказались. Любые противоречия – значит комиссионная экспертиза. Кому такое надо? Тебе, я думаю, точно ни к чему! На это много времени уйдет! – опять я лукавил, чтобы затянуть разговор и увести его в сторону, формальную и, якобы, безобидную. Так всегда легче и быстрее получить все необходимые документы, без проволочек, официальных письменных ходатайств. И проще сделать при хорошем настроении следователя, который ждет от эксперта полного единодушия с ним и надеется на альянс единомышленников. А эксперт должен выступить фигурой самостоятельной и независимой.

– Нет проблем! Получишь заключение! А то я уж стал сомневаться! Где ты там «целку» увидел. У мамы, что ли?! – и он ехидно и самодовольно расхохотался.

– Знаешь, мне бы еще подозреваемого осмотреть! – осторожно намекнул я, опасаясь, что он скажет, зачем тебе его смотреть, если липецкие его тоже уже освидетельствовали.

– А он-то тебе зачем? – после такого вопроса Сунина, я понял, что липецкие подозреваемого не смотрели. А у наших следователей что-то пошло не так. Не в том ключе, как они хотели. И сейчас чего-то ждали. Но в Москву уже заранее доложили и отчитались. Серьезное дело раскрыли. Все ночи, мол, напролет не спали. Тысячи подозреваемых перелопатили и допросили. Маньяком ведь пахло. Девочке 12-ть лет было, почти год прошел. Все силы и умы бросили на раскрытие преступления. Такая статья! На 20-ть лет тянет. Но у них никто не уходит от правосудия и неотвратимого наказания. Пенза – ведь не захолустный городок для мисс Марпл, а город Мегрэ и Эркюля Пуаро. Я все думал, с кем себя сравнивает Сунин? Ну, конечно, с комиссаром Мегрэ. Только у них что-то не заладилось. Я смел, предположить, что главный подозреваемый в «несознанке». Сунин, действительно, не спал, не ел, не пил и не давал того же делать Маскаеву. Ему нужно было его признание. Во времена Вышинского – это царица доказательства!

– Да как же ты хочешь, чтобы через суд все прошло, если освидетельствования главного фигура в деле не будет?! Может, у него члена нет? – конечно, я хитрил и пытался скрыть, чтобы Сунин не уловил второго смысла моих слов.

– Да ладно, Десятый! Я сам у него проверю! И только тебе скажу, есть или нет! – тут он обрадовался, что для того, чтобы ему посадить подозреваемого, оказывается, так мало надо – всего лишь наличие у того полового члена. И вы ведь не сразу мне поверите, дорогие читатели, но он лично проверит, по «моей подсказке», наличие у Маскаева полового члена.

Вот она – жестокая правда и трагедия российского правосудия. А, может, и нет – всего лишь на всего дело грязных рук Сунина и полковника Хомина?

Сунин называл меня иногда «Десятый». Попасть в десятку или в яблочко – значит, точно в центр мишени. С таким подтекстом, по крайней мере, звучало оно сейчас. Но я ждал, когда он скажет, что мой номер «десятый», а значит, не рыпайся, есть люди и поважнее тебя. И я, действительно, не заметил, как в нашем обществе произошли перемены, и теперь не под криминал ложились оборотни в погонях, а сами создавали прочные криминальные связи. Они уже не выпрашивали у бандитов денег, а сами решали, с кого брать, а с кого – нет. Сами назначали виновных, вопреки всем понятиям, как правовым, так и криминальным. Стало называться такое явление правовым беспределом: ментовским, прокурорским, комитетским – так их, одинаково всех, мазали дегтем.

Сейчас Сунин говорил, что я – «Десятый», в первом, озвученном мною смысле, что я – стрела Робин Гуда, точно бьющая в цель. В целом все шло пока хорошо, с точки зрения комитета. Привезут мне, мол, на экспертизу подозреваемого Маскаева, так мы и порешили в шутливой дуэли со следователем.

Заключение липецкого эксперта я получил теперь сразу. Сунин поверил мне, что я на его стороне. Вот почему мне важно было тянуть время и валять ваньку. Я уходил от прямых ответов, при этом намекая специалисту из комитета, как он правильно мыслит. Не только вор должен сидеть в тюрьме, но и любой мужчина, если только у него есть мужской орган, может тоже отсидеть за изнасилование. Для этого порой хватает одного желания такого следователя, как Сунин. Выражаясь его языком, если вы еще не сидите, здесь не ваша заслуга, а наша недоработка!

В заключение липецкого эксперта я был удивлен сразу несколькими вещами. Сначала тем, что эксперт вводил в отверстие девственной плевы только один указательный палец и не писал, а пытался ли он вводить два пальца, сложенных вместе. Он не измерил также окружность своего пальца и его диаметр и не указал в письменной форме. Я, молодым экспертом, прямо в суде попался на таком просчете. В экспертизе я утверждал, что отверстие девственной плевы пропускает кончик мизинца, что это, мол, маленькое отверстие. Вот, так, дескать, выкуси адвокат – с чувством победы смотрел я на него. Виталий Федорович, адвокат, о котором я уже упоминал здесь, по фамилии Сюзьмин, попросил меня показать мизинец. Тогда он в ответ показал свой – короткий, толстый, который оказался в два или даже в два с половиной раза толще моего и, с издевкой и ехидством в голосе, спросил у судьи:

– Товарищ судья! О каком отверстии идет речь? Диаметр? Я думаю, мы не ширину ноздрей проверяем, где можно ковыряться мизинцем!

Вот, с тех самых пор, после обследования любой девушки, я указывал какие у нее размеры, переводя их в сантиметры.

Экспертизу подозреваемого липецкий эксперт не проводил. Но каково же, ко всему, у меня появилось удивление, когда я прочитал, что заключение исполнил и подписал судебно-медицинский эксперт – Огуля.

«О-гу-у-ля-я-я!» – повторил я мысленно. Тут уж точно я мог насладиться горьким юмором по Задорнову. Я развил ужасную мысль для себя, что такой врач может давать «огульные» заключения, сделанные «огульно», то есть недостаточно обоснованно. В старом значении слово трактуется – охватывающий всех поголовно, то есть бери любого мужчину и сажай его, на кого укажет хитрая бестия Маскаева. То есть, само слово «огульный», значит, касающийся всех, всего подряд, без разбора, основанное на поверхностном ознакомлении с событиями или с материалами дела.

Когда сегодня я пишу свои строки, Михаила Задорнова с нами уже нет. Я не знаю, смог ли бы он увидеть во всем этом смешное. Но я предчувствовал, чем дальше развивалась история, тем трагедия становилась все ближе. Я думал, как найти способ, чтобы выскочить из страшной ситуации. Но я не так уже был ловок, чтобы покинуть паровоз на полном ходу, когда кочегар Сунин бросал уголь в топку совок за совком. Поэтому я и пишу теперь из Сибири.

Возвращаясь к экспертизе, скажу к чести Огули. Он описал надрыв края девственной плевы у Маскаевой. Но хитрил, и не указал, что он не доходит до основания девственной плевы. Тут же опустил диаметр и размер окружности своего указательного пальца, а, скорее, он его и не измерял. Но палец оставался его «главным инструментом», чем он определил «нарушенную невинность» и «поруганную честь» девочки. Оставалось только думать, что он у него, тот самый палец, не толще, чем причинное место среднестатистического мужчины. В другом случае, все оказывалось за пределами всякого здравого смысла.

А дальше настораживало, что в своих выводах он «надрыв» именовал уже «разрывом». И в заключение специалиста проступало совсем невероятное. Становилось на грани преступной халатности. Он написал: «разрыв образовался от воздействия тупого твердого предмета, возможно напряженного полового члена». Ну, кто же станет спорить. Он мог образоваться и от пальца, как чужой, так и собственной руки. И это по «огулиной» классификации не «надрыв», а «разрыв».

Вот так медицину превращают в лженауку, когда в описаниях некоторых экспертов «надрыв» превращается в «разрыв». Другие в то же самое время любят называть медицину искусством. Маневрируют суждением, что такое половой акт. Это, мол, когда мужчина и женщина прижимают половые органы друг к другу, как в поцелуе сатаны. Так утверждал и учил меня Блязин Владимир Георгиевич: что оказавшийся между большими половыми губами член мужчины следует уже считать половым актом.

Перестаньте, господа, глумиться над наукой, потому что ваши речи более срамные, чем истина о половом акте. Это введение полового члена во влагалище, и ничто иное. Говорю сейчас всем вам, и тем, кто причисляет себя к людям с нетрадиционной сексуальной ориентацией.

Я не сомневался, что Огуля смотрел Ирину Маскаеву. Но я не мог до сих пор понять: ей не хватило ума или она действительно оставалась честным человеком. Она не вступила за последующее время в предумышленные половые связи с кем-либо, чтобы завуалировать все предшествующие лжесвидетельства и показания. И я не мог понять, зачем Огуля подменял понятия «надрыва» и «разрыва». Как бы одинаковые внешне слова, но разные по смыслу и содержанию.

Я вспомнил случай, о котором мне рассказывали в нашей дежурной части, тогда еще милиции. Оперативный дежурный, азербайджанец по национальности, записал телефонное сообщение: пропал бачок, а не бычок. Ну, пропал и пропал. Заржавел и истлел. Дело закрыли за малозначительностью. Только неугомонная бабушка все хотела понять, почему же бычка ее не ищут. Когда обнаружили разницу между словами «бычок» и «бачок», азербайджанец ходил к начальнику ГОВД сдавать зачет по русскому языку, пока бычка не нашли и не вернули бабуле, в противном случае, дежурный обещал купить бычка ей за свой счет.

Надрыв девственной плевы у девочки может образоваться и при других обстоятельствах. Например, при глистных инвазиях. Когда ребенок рукой расчесывает свои гениталии, потому что рядом зудит и чешется задний проход. Девочка может по неосторожности, нечаянно повредить краешек девственной плевы, вплоть до надрыва. Вот вам и глисты. А по Огуле – двадцать лет тюрьмы. Много и других причин, я не хочу их сегодня перечислять. Я не задавался целью написать учебник по судебной медицине, и, более того, по судебно-медицинской акушерско-гинекологической экспертизе. Я хочу рассказать всего лишь одну историю подлинного зла, чтобы донести до вас, дорогие читатели, и до всей страны, где ее истинные истоки и корни, как явления в нашей системе российского правосудия.

Мне нужно, решил я, созвониться с Огулей. Но говорить с ним, чтобы видеть его глаза, у меня не появилось тогда возможности, потому что я еще не имел телефона с видеосвязью. Но услышать его голос, голос врача, который обрекал, может, невинного человека на длительный тюремный срок, я был обязан.

Поверьте мне, я не выступаю на стороне тех, кто совершает надругательства или собирается совершить любые незаконные сексуальные действия с девочками или с женщинами и, не менее ужасно, с мальчиками. Будь то изнасилование, или развратные действия, или другие действия сексуального характера.

Я давно отец и уже дед, и у меня есть и сын, и дочь, и внуки. И любые сексуальные поступки или действия за рамками закона и морали, я буду воспринимать как самое ужасное преступление. Я однозначно стану требовать суровых и жестоких мер наказания.

Признаюсь вам в большем, как бы не звучало сейчас странно, и не печально слышать именно от врача, но я выступаю за то, чтобы гильотинировать или отсекать мужчинам-педофилам половые органы, когда они насилуют детей. И вы должны знать, что доктор Гильотен не был автором гильотины. Хотя гильотина оказалась на то время как один из самых милосердных способов обезглавливания человека при исполнении смертной казни. Но оставим сложный вопрос юристам. Боюсь, когда я закончу свою историю, вам захочется гильотинировать самого Велиара.

Я дозвонился до Липецка, до областного бюро судебно-медицинской экспертизы. Трубку взяла и ответила женщина с приятным голосом. Уже по одному голосу мне показалось, что она должна быть красивой. Здесь я затараторил, и стал заливаться, как соловей в райском саду:

– Здравствуйте! Извините меня! Я – судебный врач. Из Пензы. У меня в производстве экспертиза по девочке Маскаевой. Но сначала проводили вы, – и так далее, все больше и больше приветливым и нежным голосом я ласкал слух женщине на другом конце нашей беспроводной связи, только бы она не прервала наш разговор. Мне хотелось, чтобы помогли найти Огулю.

Искала она его долго. Я забыл, что звонил на стационарный телефон. Теперь только понял, трубка лежала на одном месте и ждала ответчика.

Голос у Огули оказался мягким и высоким, как у женщины. Он выдавал неуверенного в себе мужчину, неопытного специалиста, врача, выбравшего неправильное направление специализации. А мог бы стать хорошим рентгенологом, подумал я.

Огуля путался, запинался и просил подождать, пока он не найдет само заключение. Хотя проводил он освидетельствование всего два месяца назад, но вспомнить ему, с его же слов, все равно оказалось трудно. Меня все устраивало, потому что доводись оказаться на его месте самому, я бы не стал вообще ни с кем разговаривать по телефону о результатах экспертизы. Мне с ним везло. Или я рано радовался, ошибаясь на его счет. Он мог быть хитрецом. Что-то уже важное сумел узнать. И боялся оказаться не в курсе «протечки», когда не сможет вовремя подстраховаться. Поэтому, возможно, лукавил, чтобы попытаться распознать по моим вопросам признаки опасности, как для него самого, так и для потерпевшей, чтобы вовремя сигнализировать кому надо. Здесь мог проявиться заинтересованный следственный комитет, где рука руку моет, или сама потерпевшая. Дочь и мать продолжали проживать в Липецке. Адвокату Лехе удалось установить, что они снимали одну квартиру, трешку, вместе с Огулей и делили с ним между собой комнаты. Теперь я понял, что Сунин тоже обо всем знал, и поэтому назначил экспертизу мне, чтобы не возникло в суде вопросов.

– Это опять я. Я готов слушать вас! – говорил Огуля, и я безошибочно узнал его голос. Ему достался голос ребенка.

– Скажите мне, дорогой доктор, – с дальним прицелом начал я, отложенный до сего момента, разговор. – Вы вводили один палец? Два пальца ввести вы даже не пытались?

– Ну… да… – неуверенно, с остановками и паузами ответил Огуля.

– Вы описали «надрыв»? Потом назвали его «разрывом»? – тут я его подводил к опасной черте, потому что разница, на первый взгляд, в простых понятиях существенно могла изменить ход событий для подозреваемого и суть самого заключения, соответственно, и выводов.

– Мы смотрели девочку вместе с заведующим. Он помогал в описании и формулировке заключения. Его просили из комитета неформально отнестись к обследованию девочки, Маскаевой! – вот так Огуля поспешил найти для меня веские аргументы в пользу своих записей, чтобы я не очень хорохорился и зазнавался.

– Но экспертизу вы подписали один! И несете личную уголовную ответственность за дачу заведомо ложного заключения! – ловил я его на неточностях, когда говорил про «надрыв», а скорее, брал прямо за ахиллесову пяту.

– Да, ну что вы хотите сказать? Это же так! Все, как было на самом деле! – он говорил уже уверенно, набирал силу духа, ведь ничего особенно, по его мнению, не случилось.

Он был еще неопытный и не готовый эксперт к таким диалогам, потому что, опытный врач давно бы уже бросил трубку и послал бы меня куда подальше, например, «на хутор бабочек ловить». Я любил упомянутое выражение. Для него я был никем, вообще мог оказаться посторонним человеком. Документов, удостоверяющих мою личность, я ему не представлял, впрочем, как и принадлежность к Пензенскому областному бюро. Да и не мог, у нас с ним происходила не видеосвязь. Но я чуял, что его что-то беспокоило и тревожило, мучило и угнетало уже второй месяц. Напряжение росло, потому что дело ушло в Пензенскую область. Ведь в Липецке у них уже все схвачено, подумал я, раз он мог писать для следователя такую чушь.

И я оказался мыслями, словно не в Центральной России, а где-то там, где рождается оплот безудержного и увеселительного разгула и произвола правосудия.

– Видите ли, дальше вы написали в выводах, что «разрыв», а не «надрыв», – я опять подчеркнул фальсификацию лишний раз, – образовался от возможного воздействия напряженного полового члена. – И тут я решил взять его на пушку, услышать признания, рассчитывая на неожиданность и на дурака. Продолжил свою речь монотонно, как будто читал заключение Огули прямо по тексту: – «При введении полового члена во влагалище»… Но такое невозможно, господин Огуля! – заключил я последними словами всю предыдущую речь.

– Но ведь он мог пытаться ввести его! И обозначить тем самым «разрыв» или «надрыв»! – заплетался голос собеседника в телефонной трубке. Огуля претендовал на роль специалиста и профессионала в такой серьезной деятельности человека, как судебная медицина.

– Но ведь вы написали, что проходит только ваш указательный палец!?.. Впрочем, спасибо за исчерпывающий ответ! Я благодарен вам, что уделили мне столько времени…

– Но здесь нет таких строк, – Огуля, наверное, перевернул страницу, где увидел продолжение текста его заключения и начал кричать в трубку: – «при введении полового члена во влагалище»… С чего вы это взяли?

Я прервал дальнейший разговор, понимая, что ничего другого я уже не услышу.

Девственность в физиологическом смысле – состояние женского организма до момента первого сексуального контакта. А девственница – девушка, женщина, не имевшая половых отношений, сохранившая невинность и целомудрие.

Я допускал, что отец Маскаевой Ирины мог в пьяном угаре прижимать к ее гениталиям свои половые органы и произвести «надрыв», о котором я писал в заключение, но такой механизм встречался крайне редко за всю историю судебной медицины. Хотя судебной медицине всего триста лет, но и тут немалый срок для накопленных знаний.

Следователь Сунин делал однозначный упор, что речь идет об изнасиловании и только – об изнасиловании. У меня, как у специалиста, посвятившего много лет судебной медицине, все вызывало огромное сомнение. Я был уверен, что у дочери Маскаева никогда не происходило полового сношения с отцом в классическом его представлении. Более того, я становился уверенным, что у нее вообще не было ни с кем сексуального контакта.

Самого Маскаева мне везли очень долго. Главное, как сказал следователь, уложиться в срок. То есть он оставался уверенным, мы с ним идем в одном направлении и сроки расследования, конечно, не будут нарушены.

Но все шло к тому, что приближалось время истины, и мне придется, в любом случае, озвучить ее. Я понимал и осознавал, она не станет устраивать следственный комитет.

Вообще, сам 2016 год начался для меня не совсем хорошо, может потому, что он был високосным… 31декабря, накануне нового года, я так много работал, что к праздничному столу и к бою курантов не успел. Хотя последнее время не любил шумных компаний и рано ложился спать… Дети выросли, и теперь новый год мы отмечали иначе. Время делает людей другими, если отсутствует в них стержень жизни, и мир вокруг становится не таким, каким они видели его раньше. Вот так велика сила желания и прелести от Лукавого. И если, кто их принимает, меняются в другую, но не в лучшую сторону…

Когда-то бывшая, а тогда еще настоящая жена, мне часто говорила, упрекая, что я всего боюсь, а другие давно и беспрепятственно «делают жизнь». И потому живут лучше нас. Я даже не знал, что ответить, потому не спорил с глупостью. Она учила и разъясняла мне, мол, простую истину, как могут быть и волки сыты и овцы целы. А я всегда знал, что она недопонимает сути иносказательного выражения. И я чурался ее, как недоумка. Потому что в судебной медицине такого никогда не может быть, и не должно стоять даже рядом. Хотя, и среди нас появились созидатели условий для компромисса. И вот, когда у меня все станет плохо, то сын, которого мы с ней воспитывали и поднимали, вырастит из маленького комочка, напоминавшего кутенка, не в красивого волка свободной честной стаи, а станет кем-то другим. И произнесет страшные слова, не те, что говорил Маугли: «Я – волк! Я – волк свободного племени!»… Он скажет другое, наш сытый и избалованный барчук:

– Не санитара и медрегистратора надо было кормить, а отдавать все деньги от ритуальных услуг начальнику, Аркаше. Как предлагал он тебе писать квитанции, так и надо их было писать!

Но сын хорошо знал от меня, что за время работы в морге, я похоронил от туберкулеза двух санитаров, а третий, переболев, стал инвалидом. Таким же инвалидом станет врач-патологоанатом, а другого прооперируют и удалят часть легкого с туберкулемой или казеомой. Это форма туберкулеза легких, внешне напоминающая опухоль.

Очень часто к таким заболеваниям приводит плохое питание, что ослабляет иммунитет и туберкулезу есть, где разгуляться, когда не платят деньги и падают доходы у людей.

И сегодня, в Онгудае, наливая себе в три чашки кипятка и размешивая в них алтайский мед с перцем, и отрезая кусок мяса марала, я часто вспоминаю о сыне. И с сожалением думаю, что, наверное, не зря высшие силы не позволили ему стать врачом. Хотя он окончил тот же институт, что и я, куда его запихал против воли. Но он не любил людей, поэтому и не полюбил профессию врача, а стал торгашом.

– Эх, Рома, Рома! – текли у меня слезы по щекам. – Доведут тебя убеждения до тюремных нар!

Тогда в бюро поступали деньги от ритуальных услуг, и я со своими работниками не остался внакладе. Но «сверх мудрый» начальник предлагал простую, но незаконную схему, которая сильно пахла, а точнее, воняла мошенничеством, но сам он в любом случае избегал уголовной ответственности. Он не выписывал и не подписывал ни одной квитанции. Там стояли только наши подписи, простых честных экспертов, кто был на передовой, как на фронте, в противостоянии с туберкулезом, со СПИДом, с гепатитом, а теперь и с КОВИД-19 – плечом к плечу, не отсиживаясь в кабинетной тишине с очистителем воздуха и озонатором «СуперПлюсБио». Пупок не подписывал не только квитанции, но и комиссионные экспертизы, что варганил для прокуроров и следователей следственного комитета; я их называл не заключения, а «зло-ключения»… Но он почему-то был уверен, что в любом случае, сухим выйдет из воды.

Вот и история с квитанциями станет из той же оперы. Чтобы выписать квитанцию, составлялся письменный договор, где обговаривался объем и суть ритуальных услуг, за что родственники умершего платили деньги. И уязвимым местом всей истории и юридического договора оставалось то, что в одном из соглашений родственники платили за внутрисосудистое бальзамирование, которое само по себе является достаточно специфичной и трудоемкой процедурой, а по другому – за внутриполостное бальзамирование, что доступно любому человеку уже на вскрытом трупе. Но здесь и скрывалась тайная и жадная хватка Велиара – хапать и копить деньги, фактически сворованные у нас, у простых экспертов, чтобы он мог покупать себе дорогие квартиры и машины. И он купит машину за пять миллионов, квартиру – за семь, дачу в Барковке – за одиннадцать. И будет тем самым удерживать возле себя красивую женщину, свою жену, которая не любила и ненавидела его. Она проклинала тот день, когда связала свою жизнь с человеком без мужского достоинства – в прямом смысле – с утихшим половым влечением, лишенного простого людского благоразумия. Он по-звериному ревновал, будучи не в состоянии удовлетворить ее похоть, из-за чего они часто ругались. Их перестал даже звать в гости алкаш Вишневский со своей женой-гинекологом, потому что, выпив лишнего, Пупок вел себя развязно, по-хамски, а жена его «истерила». Но она еще не знала, и пока не догадывалась, с какой сущностью продолжает жить. Ведь Велиар часто хорош собою внешне и обольстителен. Она путалась в мыслях, на что повелась вначале – больше на его связи или на материальные выгоды.

Пупок часто любовался самим собою и хвастался, как он облагодетельствовал и осчастливил вокруг себя многих. Мне он не раз говорил, что зарабатывает сам и другим дает заработать. Но никогда ничего своими руками не делал, даже не бальзамировал. Работа с формалином – тяжелый, вредный и опасный труд. Вдыхание паров формалина – прямой путь к раку дыхательных путей, бронхов или легких. Пары его оседают на слизистых рта, носа, глотки, гортани. И атрофия их, пожалуй, – самое малое, что ждет каждого эксперта.

Афера заключалась в том, что после внутрисосудистого бальзамирования, никакого другого бальзамирования не требуется, тем более, внутриполостного. Но ведь родственники о таких нюансах не знают и не догадываются. А Пупок нагло играл на чувствах экспертов, и со своей и чужой совестью в прятки. Ставил их в неловкое положение, или превращал в слуг и рабов. Он намекал, что лишит их дополнительного заработка и, если захочет, отберет у всех бальзамирование, что, в конце концов, и сделает.

– Но ведь вы же все равно после вскрытия делаете внутриполостное бальзамирование, – ехидничал он с подлой улыбкой. – А внутрисосудистое можно произвести только до вскрытия. Но судебный труп до вскрытия бальзамировать вообще нельзя. Собственно, как и после вскрытия. Вы скрываете истинную причину смерти. А если эксгумация?.. Не дай бог, там отравление! – он поминал бога всуе. Тут рот его становился кривым, губы выворачивались, но разобрать со стороны постороннему человеку, что с ним происходило, было практически невозможно, потому что он пробовал говорить о Боге. А само понятие смысла существа, как Велиар, есть антитеза Богу.

В начале 2021 года выйдет постановление о запрещении любых платных услуг в стенах морга, чтобы избавить врачей от коммерческой зависимости. В некоторых регионах так и произойдет, когда переложат финансовые отношения на похоронную службу. Но далеко не все, а некоторые продуманные прокуроры, продолжают умалчивать, чтобы держать свинью у кормушки на железном ошейнике, а если надо будет, то наденут на нее наручники. Началась новая хитрая волна, как правоохранители продолжали по-старому влиять на судебную медицину. А тогда, задолго до 2021 года, я поехал на поклон к Плотникову, лебезить и унижаться, чтобы найти для себя выгодное отношение с ним в сложившейся, на тот момент, ситуации с выписыванием квитанций. Я заранее просчитал натуру и характер подлого человечка!

Кем был, и кто такой Пупок?.. Примерно 15 лет назад уходил в Пензе «последний из могикан», которого выпихивали по достижению пенсионного возраста. Хотя, теперь уже многие говорят, что не обошлось все без участия самого Велиара, беса и сексота – Пупка. Уходил Анатолий Александрович Попов. Ударение в его фамилии на первую «о». Это сильно их роднило и роднит с Пупком, как две части одного организма – «попа» и «пупок»! Хотя он целая эпоха старой школы представителей судебной медицины. Его ретроградные взгляды и социальный консерватизм никак не могли смириться с бурной деятельностью заведующего танатологическим отделением. Он его сам выдвинул на должность и назначил. Им был Дарюшин Алексей Степанович. Крепкий, высокий, русский мужик. Его часто называли просто «Степаныч». Он сразу завоевал почет и уважение в коллективе, еще до того, как стал руководителем. Был душой коллектива, бескорыстным и безотказным наставником. Не заметить всего Анатолий Александрович, конечно, не мог.

Дарюшин легко и просто соберет материал на кандидатскую степень и быстро ее защитит. А результаты войдут во все учебники для судебных врачей, так тонко он уловил важность самой темы. Тут стали говорить, что он вплотную подобрался к защите докторской диссертации. Тогда Анатолий Александрович впервые почувствовал зависть. Хотя он видел в нем своего преемника, который горел на работе сам и светил другим. Отмечалась у него все-таки божья искра. Но больше всего, с чем не смог он смириться, что сильнее всего мучило и изводило его, так здесь совсем оказалось другое… Сегодня молодые не такие – ушлые, нахрапистые – не коммунистических взглядов. Гляди-ка, без году неделя, как начальником морга стал, а уже платные услуги организовал. Тещу свою на кассу посадил. А он, начальник, с немалым стажем и опытом, и не мальчик уже, сидел до сих пор на жопе ровно и в ус не дул… Всем доволен был. Не думал, даже и в голову не приходило, когда заявление о приеме на работу теще Алексея Степановича подписывал…

«Сдурел, видно, или совсем башку потерял, кассиром тещу его взял», – проносились у него в голове, не дававшие ему покоя, мысли. Хотя, другой раз, начинал задумываться: а что особенного, может, и правильно. Всю жизнь сам проработал, а санитар в морге всегда больше врача зарабатывал. А почему бы врачу за тяжелый труд не получать больше, раз санитару можно. И почему санитару можно брать деньги за ритуальные услуги, а врачу – нет. Понимал теперь извращенную коммунистическую идеологию: «Земля – крестьянам, заводы – рабочим». А если интеллигент, то обязательно, вшивый, с низкой заработной платой и послушный, как кляча водовозная. А по-другому и не жил, нельзя было: из партии исключат, защититься не дадут, и с работы попрут. А санитар, он, как кухарка, которую Ленин обещал научить управлять государством. Санитару все прощали, даже подшофе на работу мог приходить. Работа, говорили, у него нервная. А что, у врача она не нервная, – нередко тогда уже задумывался Анатолий Александрович. Молодые эксперты предлагали ему иметь свою долю от ритуальных услуг. Не смог он себя пересилить. «Поздно в старости принципы менять», – размышлял он.

Но, все равно, не давали ему покоя те деньги, что начали в морге открыто крутиться, да немалые. И жалоб – хоть отбавляй. Но демократия. Рынок. Но не смог он ничего изменить ни в себе, ни в демократии…

Сам он не вскрывал, бальзамировать уже тоже как давно перестал, а просто брать деньги, оттого что начальник, он не смог долго – совесть еще оставалась другая. Вот и боролись в нем две философии: советского консерватизма и обрушившейся вседозволенности. Нет, не смог он перейти тот Рубикон – от социализма к свободному способу зарабатывания денег. И он начнет войну с Дарюшиным и его тещей за чистоту рядов судебных экспертов, как когда-то был участником борьбы за чистоту партийных рядов, о чем сильно переживал сейчас – о бесцельности и глупости своих поступков. Но как тогда, так и сейчас на что-то надеялся, во что-то продолжал верить, как в лозунг: партия – ум, честь и совесть нашей эпохи. Но главной беды, что тоже при нем войдет в бюро (он будет еще работать, хотя и не начальником), не усмотрит, не поймет, не разглядит, не осмыслит. Как и то, что не мог объяснить, зачем хранит до сих пор партийный билет коммуниста, хотя в партии давно уже не состоял, вышел, чтобы избежать ненужных вопросов и объяснений.

Конфликт с Дарюшиным дойдет до министерства здравоохранения, потом, до губернатора Пензенской области. Причин для увольнения Дарюшина с работы никто не найдет. Теща уволится сама, во избежание, как говорила, «эскалации гонки вооружений». Но когда пришло время, Анатолию Александровичу уходить на пенсию, встал вопрос о преемнике. Министерство здравоохранения другого кандидата, кроме Алексея Степановича Дарюшина не видело: солидный, уважаемый в коллективе, кандидат наук, заканчивает уже «докторскую», скоро защита. Они голосовали двумя руками, чтобы он стал главным судебным врачом. Тут Анатолий Александрович испугался за свою судьбу, поработать еще хотел. Пенсии у руководителей, даже такого ранга, были небольшими. И опасался, что поработать не удастся, потому что создал ненужный конфликт с Дарюшиным. Тогда и дрогнул коммунист старой закалки. Треснули несгибаемая воля и совесть. И пошел он на сговор с дьяволом. Знал, что оно так, но сделки уже было не миновать. Мучился, и все равно решился на это. Не видел выхода лично для себя. А все то, что раньше исповедовал, что общественное должно быть выше личного, теперь не мог поверить самому себе, и думать даже не хотел.

Дочь у него училась в Москве, в аспирантуре. Он помогал ей деньгами. Жена серьезно болела, и вылечить ее уже оказалось нельзя. Жили в маленькой двухкомнатной квартире. В ней жена и умрет. Потом, он и сам заболеет раком. Продаст их клетушку и последние дни доживет у дочери. Будет кричать по ночам: «Велиар жив!» А дочь, не понимая его слов, успокаивала его:

– Чу, чу, пап, успокойся!

А если бы Дарюшин стал начальником, думал он иногда, не дал бы поработать на пенсии. Не доучил бы дочь в аспирантуре. И умер бы в доме для престарелых. Хотя и ловил себя на мысли, что любил Степаныча как родного сына, и пусть даже в корне не соглашался с ним с коммерциализацией морга, может чего и не понимал, но переделать себя уже не смог.

Пришлось дальше играть без подготовки, на опережение. Признавался самому себе, что за душонку свою переживал, хоть и исповедовал атеизм и в душу не верил. Оправдания находил в том, что всего-навсего одну выгоду преследовал, чтобы проработать подольше. В этом может и была главная заслуга и трагедия партии коммунистов и построенного ими социализма – люди хотели работать, не капитал сколотить, а иметь средства к существованию, хоть и немного, но своим и честным трудом.

Как-то, в правительстве области Попов случайно, как сначала показалось ему, встретился с руководительницей большого ранга. Он ее часто видел рядом с губернатором за круглым столом или в его окружении, когда первому лицу приходилось ездить по области, и телевидение широко тему поездки освещало. И только потом Анатолий Александрович поймет, что она сама специально организовала с ним «нечаянную» встречу.

Была ею Плотникова Элеонора Витальевна. Она не приходилась матерью Аркаше, и сам он активно открещивался, чтобы не заподозрили в коррупционных связях. Хотя то, что они родственники, двух мнений у Попова не сложится. Слишком много сходств у них обнаруживалось в чертах лица, а главное, одинаковые ушные раковины. Вот тут провести судебного врача стало бы невозможно. (Как несчастный коммунист ошибался!) Попов в их родстве не сомневался, даже мог подумать, она его мать, но потом узнал, что та у него в Самаре и тоже работает в администрации губернатора. А отец – в Пензе, предприниматель средней руки. Хотя сын скоро начнет выдавать его за крупного бизнесмена, чем объяснит появления у себя дорогой недвижимости и автомобилей премиум-класса. Тогда бедный Попов возрадовался, что для него выдался счастливый случай, удача, судьба… Такие совпадения происходят нечасто. И теперь он вместо себя активно начнет двигать Плотникова и уходить с должности, потому что оставлял человека, как своего преемника, более выгодного, чем умницу Дарюшина Алексея Степановича. Здесь ответ на вопрос сложился у него однозначно. Тем более медлить стало нельзя, чтобы успеть обозначить свое участие в продвижении Плотникова. Главное, объявить ему о своем влиянии и желании на продвижение.

Час пик пробил! Любые промедления могли оказаться не в пользу Попова. Ведь такой прохиндей, как Аркаша, со связями, пролезет сам, своими силами, и где тогда проявит безусловное радение за «святое дело» честный старый коммунист. Хотя и давно считал себя бывшим, но сильно тосковал по прошлому времени. И он напрямую, еще с утра в пятницу, в последний день рабочей недели, боясь затянуть время, пригласил Плотникова в свой кабинет. Никто не удивился. Он часто вызывал на ковер плохо пахнущего нерадивого толстяка. И дальше все происходило тет-а-тет, без посторонних ушей. И все предполагали и думали, что он лепит из него честного судебного врача, и даже, подсмеивались, что он из черта хочет сделать собаку, и добавляли: ешь, ешь, собака собаку, а последнюю – черт съест. Только некоторые прозорливые эксперты ухмылялись и говорили: было бы болото, а черти найдутся! А потом про Попова станут говорить более откровенно: не Богу молился, а с чертом водился!

Ровно в пять часов вечера, в пятницу, Плотников стоял в кабинете у начальника, ожидая очередной взбучки. А начальнику было сейчас не до этого. В понедельник представят Дарюшина и тогда – гори все синим пламенем. Нищенская пенсия. Поиск хоть какой-нибудь работы, но уже только в Москве. Здесь Дарюшин не даст ему места. Все эксперты в областном городе и в районах подчинялись одному человеку – начальнику областного бюро. Нет, экспертиза, конечно, входила в состав министерства здравоохранения, но они же сами приведут, навяжут и утвердят Дарюшина.

– У тебя есть «свои» в министерстве? – резко, как говорят, с порога, начал Попов.

– Есть! И там, и выше! Я только сегодня разговаривал с другом, он приехал из Самары, – чуть не добавил «для моего продвижения»… Ведь его просил Аркаша приехать из-за должности главного судебного врача. Вот так рвались в «прибыльное» кресло негодяи.

– Ты можешь сейчас выйти на них? Чтобы в понедельник представить тебя на должность? – Попов хотел верить, что делает все правильно и попал на того человека в решающий момент, чтобы уже с облегчением вздохнуть.

– На какую? – Аркаша сейчас немного кобенился. Но уже, как говорят, проел всю плешь своей тетке, если бы женщины лысели, – Элеоноре Витальевне.

– На мою! Ухожу я. Ухожу на пенсию. С Дарюшиным ты тоже не сработаешься! – Плотников был заведующим медико-криминалистическим отделением. – Ведь все за него!

– Нужно ваше участие, как уважаемого человека! вас многие знают с хорошей стороны!

– Хватит, Аркадий! Хватит… Нет времени… Через два дня уже понедельник!

– Но если вы будете за меня… то мы можем уже сейчас встретиться с губернатором!

«Хитер, как бобер, – подумал Анатолий Александрович, – и не так прост, как кажется. И рассчитал все грамотно. И терпения хватило до последнего тянуть, как говорят, до талого снега».

– А Плотникова Элеонора Витольдовна – она моя тетка по отцу. Мы не очень афишируем. Конечно, ходатайство родственницы немаловажно. Но ваше ходатайство куда сильнее!

Он врал. Но когда все началось в новой России, я уже не помню. А ведь как-то был период, когда кумовство рассматривалось предвзято. Правильнее звучит – непотизм, в переводе с латинского «внук», «племянник». Сам Кузьмич помнил еще, как завоевывал и захватывал власть с пистолетом в руке вместе с бандой или группировкой Железнодорожного района. Сильные они тогда были. Много народа положили. Концов до сих пор найти не могут, или уже не ищут, лихие 90-е прошли.

– Так поехали! Говори, куда! – торопил главный эксперт самого слабого своего ученика, собираясь ехать на служебной машине, но тот предложил ему поехать на своей…

Тогда Аркаша ездил еще на «Волге» ГАЗ-3131, и они с Поповым поехали прямо в резиденцию губернатора. Анатолий Александрович не мог не знать, что нужно сначала согласовывать время приема. Когда Аркаша успел уже договориться и более того, предугадать время, понять Попов не смог. И подумал, что не знал чего-то большего.

Был у Плотникова друг детства, Антон Жилин. К тому времени у Антона осталась только одна старенькая мама, что и на пенсии продолжала еще работать. И так у нее получилось, что всю жизнь она проработала с Кузьмичем. С тех давних времен, когда он пришел в лесничество. Его и прозвали в организованной преступной группировке, откуда он потом поднимется до губернатора, «Лесником».

Мать Антона – маленькая и худенькая женщина, внешне казалась так себе. И Попов не мог понять, узнав теперь про обеих женщин и имея возможность их сравнить, почему Элеонора Витольдовна – дородная, крепкая, фигуристая, с лицом светской дамы (с племянником они были очень похожи – велика сила дьявола) вдруг имела меньше влияния на губернатора, чем Жилина Клавдия Ивановна – довольно-таки простоватая с виду женщина.

Клавдия Ивановна, отработав свои годы, уходила на пенсию. Антон и Аркаша дружили уже давно. И сейчас, в Самаре, мать Аркаши часто помогала Антону. Про Элеонору говорили, что она – любовница Кузьмича. Муж у нее давно умер. И многие так и думали, что она имела особые преференции для себя и огромное влияние на мысли, и поступки губернатора. Но никто тогда не догадывался, что губернатор Василий Кузьмич никогда не путал постель красивой женщины с делами, что решались за губернаторским столом. Стол у него на зависть многим – старинной работы для закрытых заседаний. Обтянут он был сверху зеленым сукном, что часто можно увидеть на бильярдных столах.

Кузьмич давно усвоил главное правило, потому, наверное, один из немногих, и выжил в группировке. Он убежденным оставался, что любовь красивой женщины не только вредит служебным и государственным делам, но обязательно и под монастырь подведет. Его крестьянский ум опытного лесника говорил ему: никогда не слушай женщину, с которой делишь ложе любви. Мозги тогда не работают. А любовь – обман, даже хуже болезни.

А с Жилиной Клавдией Ивановной его связывала только работа. Сначала – в лесничестве, а потом – в администрации области. Она ни разу не ошиблась, давая ему аналитические информационные справки. Однако, одного он не учел, придет время и она захочет уйти на пенсию. Время неумолимо. И в наступившем году она окончательно собралась оставить работу. И пожелала напоследок помочь сыну. Ведь он тоже впервые попросил обратиться ее к начальнику. Раньше он себе такого не позволял, знал, что мать не согласится.

Клавдия Ивановна выполнила просьбу сына. Она ввела его друга Аркашу, вместе с его начальником, в кабинет губернатора, где находился тот стол, обитый зеленым сукном. А губернатора, который назначил время встречи, она известила заранее.

– Садитесь! – сказал Василий Кузьмич. Большой, здоровый мужик, с огромной лысиной; руки, как поленья, с трудом отрывались от стола. Глаза ему выдались маленькие, как у крота, но не портили его, а сидели открыто на широком, скуластом лице. Они оказались даже чем-то похожи с Анатолием Александровичем, только Попов до старости сохранил, в отличие от Кузмьича, густые черные волосы. – Говорила мне про тебя твоя тетка. Нравится она мне. Не замужем. Вдова. Но женщин таких слушать нельзя. У меня рак. Я давно лечусь. Отлюбил я свое. Говорю, не скрывая. Все равно все уже знают. Почку в Москве одну удалили. Теперь тазобедренный сустав заменили. Метастазы. Вы, врачи, вам страсти-мордасти говорить можно. Кардиологический центр построил, там лучшее реабилитационное отделение. Поддерживают мои силы! Понимаете?.. Элеонора одна не останется. Такие женщины в одиночестве не живут. Вас, Анатолий Александрович, знаю много лет. Ваше время вышло. Это я инициировал вашу пенсию! – Говорить здесь слова об участии Элеоноры он не хотел. – Меняются времена. Меняются нравы. Теперь нужен на ваше место другой человек. Скажем так, более гибкий. Если вы привели ко мне такого, мы договоримся.

И тут Попов понял, как правильно поступил, что ставку сделал на Плотникова, как в рулетке – все фишки на зеро. На хитрого пройдоху и эксперта с двойным дном. Он его давно заприметил, и теперь понимал, почему его хвалил заместитель Блязин и часто брал с собой на эксгумацию. Он вообще заметил, что время поменялось не в лучшую сторону для судебных врачей. Но у него представления оставались еще слишком ретроградными. Сам уже понимал, пора уходить из начальников.

– Я думаю, – снова сказал Кузьмич, – вы поняли меня и выступаете гарантом представленного специалиста? Так или нет?

– Так, – ответил Попов. И у него сильно и больно сдавило сердце. Или что-то вроде того, как говорят, в зобу дыханье сперло. Сказать дальше он ничего не смог. Покраснел от боли. Но боль тут же отпустила. Правда, говорить уже ничего не пришлось, потому что Кузьмич продолжать разговор дальше и не намеревался…

– Вас проводят! Рад был встрече! Всего вам хорошего! – сказал хозяин кабинета, выпроваживая от себя гостей.

Сама судьба определяла ход событий. Незадолго до смерти, Владимир Геннадьевич Тураканов подарил мне настоящий боевой пистолет. Он, словно чувствовал и знал, что мне когда-нибудь понадобится такое оружие. То, что оказалось в моих руках, я пока не знал, что с ним делать. На какое-то время я спрятал его в курятнике у тещи. Но с тех пор, как у меня уже появился пистолет в потаенном месте, я пришел к Вере. Впустил в себе Ее с горчичное зерно и стал чуточку верующим человеком.

И теперь убийство одного человека, даже негодяя, по своей сути, я причислял к самому тяжкому греху. Но с другой стороны, я неустанно вспоминал и перебирал у себя в памяти слова мудрого человека. Он говорил мне, что Бог приходит не сам на Землю вершить правосудие и бить колотушкой по голове нерадивых и подлых людей. Он посылает избранных, а может, и грешников, таких, как мы, которые и вершат Божий суд над негодяями. И я спрашивал себя и задавался одним и тем же вопросом не раз. Имею ли я право и уполномочивал ли меня Бог на это? И если – да, то, как я могу узнать? И тут я ловил себя на мысли, что я уже слышал что-то подобное из уст книжного персонажа Родиона Романовича Раскольникова. Тогда я перестал философствовать и хорошо начинал представлять, как я это сделаю… Я переведу все свое небольшое имущество на другого человека и сделаю все заблаговременно, еще до отъезда в Сибирь, сразу после моего незаконного увольнения с работы. Теперь хозяйкой моей квартиры и машины стала любимая женщина. Я уважал и любил ее по-настоящему. Кто и зачем мне ее послал, спрашивал я себя, и не мог понять. Пытался разумно рассудить, откуда вдруг свалилось такое счастье или испытание, и терялся в догадках. Мои дети и бывшая жена бросили меня после долгих лет совместной жизни. А я всегда им оказывал помощь и постоянно натирал «мозоли на своих руках», чтобы помочь любой копеечкой, которую я старался заработать для них на еду и одежду, пока они получали, каждый из двух сыновей, по два высших образования. А они, получив дипломы, стали вдруг чужими. И погнали меня на скотобойню, как старого отъезженного мерина, который сам пока шел. Поэтому я не хотел, чтобы мое небольшое имущество хоть кому-то послужило из них. Из всего скарба я собрал отдельно личные вещи и вынес на улицу, чтобы раздать бедным и обездоленным. Но шабалы неожиданно вспыхнули и сгорели… Я оказался свободным вовсе от земных материальных уз и намеревался идти дальше, необремененный никакой ношей, а тем более, поклажей старых вещей. Потом я представлял, как еду в Пензу. Приоткрыл бы стекло в чужом легковом автомобиле, и ветер свободы обдувал бы мне лицо. Весь путь здесь недолгий. Я его хорошо знал. Много раз, изъездив дорогу туда и обратно. И я правильно сделал, что поехал на такси, а не просил уже друга отвезти меня. Это был мой последний путь в один конец.

По приезду я зашел бы в его кабинет. Сказал бы что-нибудь весомое на вахте, благо все станут ходить в масках, опасаясь КОВИД-19. Поэтому не разберешь и не угадаешь, кого принесло в очередной раз в бюро. Только того, кто не боялся умирать от коронавирусной инфекции, или вообще – уже решил умереть! Конечно, меня не узнали бы тоже. Я бы сказал, что из министерства и Плотников, мол, давно ждет. А он должен был меня ждать, он должен был предчувствовать свою смерть. Конечно, еще раньше я проследил бы, что он зайдет в здание, и уже сам бы, напрямую, шел бы к нему в кабинет, будучи уверенным, что он там, и качается в кресле, еще не зная и не догадываясь о последних минутах подлой жизни.

И вот, я бы вошел. Сел бы, напротив, за стол, что стоял перед ним, уже понимая и осознавая, что сейчас и мои последние минуты или секунды жизни. Все зависело от того, насколько трусливый мужичонка станет сквалыжничать и торговаться за свою поганую жизнь. Нет-нет, поначалу он поведет себя скорее как мачо, начнет жестко и уверенно говорить:

– Покиньте мой кабинет! Чтобы я больше вас здесь никогда не видел! Мне хватило судов, где вы клеветали на меня! Суд вам дал свой ответ, что я – честный человек!

И я здесь вспомню Сунина, как тот часто любил повторять похожую фразу, что раз суд подтвердил его обвинительное заключение, значит, он – честный следователь.

Но тут уж я, конечно, не выдержу и выну из своей брезентовой сумочки или, может, из-за пояса, если на мне будет длинный пиджак, вороненный ТТ. Я заранее заберу его из курятника бывшей уже тещи и тщательно ототру от смазки, чтобы он не портил жирными пятнами мой красивый желтый смокинг. Но нет, он все равно не поверит, что у меня настоящий боевой ТТ. Он обязательно подумает, что у меня бутафория, и я его все еще пугаю. Он никогда не считал меня серьезным и солидным мужиком, даже человеком. Ну, кто я, по сравнению с ним? На голову, если не больше, ниже ростом. В два раза, а то и больше, меньше по объему. У меня сороковой размер обуви, а у него – сорок пятый. У меня кривой нос, а у него – красивый овал и аккуратные ровные черты лица. Ну, кто я? – сын бедной одинокой вдовы, районной медсестры, а он – сын отца бизнесмена, пусть даже средней руки, и матери, работающей в администрации губернатора Самары. Там он окончит, а точнее, получит диплом о высшем медицинском образовании. Огромная область доверит ему право – врачевать! В ней насчитывается более трех миллионов жителей. Это больше чем в двадцать раз Мальтийского ордена. А тут я – выскочка и придурок, пришел пугать его театральным, а окажется еще смешнее, если игрушечным пистолетом. Нашел дурака, подумает он о себе, что он не дурак, а скорее так подумает обо мне: ну и псих же, этот Рондов, на самом деле! Тут ему захочется проявить себя настоящим рыцарем достоинства, представителем сильного пола. Он резко встанет из-за стола… А мне нельзя было выпускать его с удобной позиции, и придется сделать один выстрел. Предупредительный. Может рядом, в стену, обитую ДСП… Или лучше, пусть, если я попаду ему в руку… И я, еще не пожелав такого, действительно угодил ему в руку, выше локтевого сустава. Он почувствует настоящую боль и поймет, что пистолет отнюдь не игрушечный… Я выну бутылку коньяка. Я не пил уже двадцать лет и ровно столько же не курил… Я раскупорю коньяк, налью в рюмку до полной… Достану подставку, обрежу кончик сигары – я видел такое в кино. Прикурю ее, и, может даже, закашляюсь… А Пупок, уж точно теперь придурок, будет зажимать окровавленную руку; и я почувствую, что хочу выстрелить ему в плечевой сустав. Бледный и напуганный к тому времени, он начнет мочиться прямо в штаны, а еще жидким стулом окрасит обе штанины. От всего происходящего станет в его кабинете намного хуже. Сразу и резко завоняет Велиаром, как в общественной уборной… Я раскурю сигару и положу ее на подставку, хотя нет, я не мог ее принести с собой, я давно не курю, и покупать ее специально на один раз не стал бы. Я пристрою сигару на пробку от коньячной бутылки. Все готово: рюмка коньяку, дымящаяся сигара… И тут Пупок своим глупым умом начнет соображать и подумает, что не так все плохо, не все потеряно, раз я почему-то медлю и не убиваю его. И он запоет козлетоном:

– Ты не уйдешь отсюда незамеченным… Тебя видели на вахте… А если и скроешься, все равно найдут…

И мне придется сказать то, что его вернет в реальность:

– Да ты не понял, пес смердящий! Уходить я не собираюсь. И прятаться не буду! В тюрьму мне уже поздно, возраст не тот. Я пришел совершить возмездие, и умру вместе с тобой… услышать решение Божьего Суда! Как Бог скажет, значит, это и будет правдой!

На некоторое время он задумается, а я, вопреки здравому смыслу, совершу второе убийство, потому что первое еще было в планах. Прямо по Достоевскому из романа «Преступление и наказание», когда вошла сводная сестра старухи-процентщицы. А здесь зайдет ни в чем не повинная секретарша Марина Михайловна, обрюзгшая женщина, чтобы спросить: Аркадий Петрович, у вас все хорошо?

И у того не хватит ума и милосердия уберечь жизнь своей подчиненной. Он мог тихо и без паники выпроводить ее на свое рабочее место. Нет, он попробует воспользоваться ситуацией, чтобы спасти свою собственную шкуру… Но я резко поднимусь из-за стола и за голову, или может за шею, втолкну прокуренную секретаршу теперь уже в наш общий кабинет, где я наметил устроить судилище… Я сразу выстрелю ей в маковку, иначе возмездие и суд над Велиаром может не состояться. Тут Пупок только отрезвеет – освободится от иллюзий и поймет, что пути назад у нас, у обоих, уже нет… Его жижа, грязная зелено-желтая смесь, зальет вокруг него немалую площадь пола. Запах вонючего дерьма, настоящий запах Велиара, запах фекалий, заполнит всю комнату, большой кабинет, где он собирался, конечно, еще долго работать и «вершить» судьбы людей. А теперь раненый зверек, брошенный в пустыни, заплачет и станет меня умолять:

– Что ты хочешь? Я любую должность тебе дам! Труп секретарши спрячем, закопаем! Никто не узнает!

Я еще острее почувствую его пагубное влияние на всю службу судебной медицины от желания руководить людьми. Разве могут такие люди кем-то управлять? Ведь управлять людьми – дар Божий! Ему нельзя научиться. Руководителем нужно родиться. Здесь совсем не одно и то же, чтобы просто стать хорошим врачом или учителем. Руководить людьми, по большому счету, нигде не учат. А если и начать подобное делать, ожидаемого результата добиться невозможно. Как кто-то думает, что легко овладеть гипнозом и стать Мессингом, или чемпионом мира по шахматам, как Смыслов, который имел еще от природы и оперный голос, или стать Рузвельтом… Велиар – не повелитель масс, он – злое явление не от рук и желания человека, а на короткое время чудище поколения. Исчисляют его срок жизни ученые и теологи столетиями и тысячелетиями, но само его дело на короткий отрезок событий. На одну страницу, когда я описываю Велиарову тайну. Хотя для честного человека – может оказаться – что это целая жизнь!

Я прекратил свои философские размышления… Человек, мол, существует в бытийном тексте… в зеленом пупке Изиды… Я не убил его и его секретаршу. Я сидел и обращался к Плотникову смиренно и умиротворенно. С подобострастием заглядывал ему в глаза. Если бы кто-то мог меня видеть сейчас со стороны, то я превращался в саму покорность негодяю и злому Духу человечества. Я был старше его на пятнадцать лет. Портить тогда с ним отношения оказалось мне не с руки, никак нельзя. Он обещал устроить моего сына на работу через самые высокие круги министерства здравоохранения. Министром в то время процветал Стрючиков, что метался перед губернатором. Он знал, что хорошим врачом не стал, и поэтому выносил судна из-под матери Василия Кузьмича, даже санитарок отгонял, чтобы не упустить своего шанса.

Я видел и других халдеев, которые за возможность получения должности главы администрации Колышлейского района, губернатору ноги в ботинках целовали. Но если бы случилось им канючить в древние времена и губернаторы ходили бы в сандалиях, то и ноги босые целовали бы будущие мэры. Только дай им за должность «хлебную» уцепиться.

Пупок не знал, что все мы под Богом ходим. А Бог сильнее дьявола! Собирался он на должности просидеть много лет, на долгое время рассчитывал. Но от работы самой бежал, как черт от ладана. Они все – ленивые, да спесивые от природы – работать не любят.

После смены губернатора он оглядеться захотел. Не рисковал, чтобы не промахнуться от скоропалительных решений. Ведь его друг Антон, последнее время крутившийся в Москве, тот, кто помогал ему тоже подняться до главного судебного врача Пензенской области, в конце концов, попадет под уголовную статью. Мама Антона, Клавдия Ивановна, здесь уж у нее не осталось выбора, обратится к Кузьмичу. Тот тогда окажется в Сенате, тоже в Москве. Но у него возникнут непонятные терки с новым губернатором области, Чернореченцевым, о ком ходили слухи, что ему покровительствует сам министр обороны. Кузьмич не любил Ивана Чернореченцева, и никак не мог смириться, что тот на его место запрыгнул. Где же и какое Кузьмичу дело до старой, бывшей секретарши и ее сына.

Пупку тоже шум и раздоры с подчиненными были бы сейчас не нужны. Но заведующий амбулаторией, Махач Омарович, свалился как снег на голову. Говорил он с акцентом и зашел в кабинет весь красный, даже лысина покраснела, а усы торчали, что трудно становилось узнать в нем настоящего дагестанца.

– Аркадий Петрович! Что же ты творишь! У него тяжкий вред здоровью, ушиб головного мозга тяжелой степени. А ты заставляешь Якушеву писать, что вред здоровью средней тяжести, потому что ушиб головного мозга якобы средней степени тяжести. Я вот историю болезни держу! Иду с ней в министерство.

«Правдоруба из себя строит, – подумал Пупок – тоже мне, красногвардеец сыскался. Недавно с гор спустился, а все туда же, правду ему подавай!»

Но Махач Омарович не знал, что Плотникову Кузьмич звонил, за виновника хлопотал, кто на «Мерседесе» потерпевшую сбил. И как ему, Махачу Омаровичу, объяснить – вроде и не ребенок. Времени у Пупка не оставалось. Вот он, подчиненный, с историей в руках и уже намылился в министерство. Хотя непонятно, почему в министерство, а не в прокуратуру. Скорее всего, думал, что Плотникова там не любят, раз хотели на эту должность Дарюшина Алексей Степановича ставить.

Решение Пупок принял неожиданное. Любому здравомыслящему человеку покажется оно странным. Он выскочил из-за стола, из-за царского, да прямо на колени перед Махачем Омаровичем упал:

– Не губи! Не делай этого! Не надо! Прошу!!!

Обомлел и отступил от него правоверный мусульманин. Не нашел сначала слов. Мысли потерялись. Бросил перед ним на пол историю болезни и сказал:

– Раз всех боишься, зачем на такую должность шел?! – повернулся и добавил бессовестному человеку: – Аллах выше зла и обиды!

Потом он услышит, как Пупок начнет распространять про него слухи, что Махач Омарович нечист на руку, на всем, дескать, деньги делает. Так хотел избежать огласки с его стороны, как на коленях перед ним стоял. А честному и гордому мусульманину даже вспоминать о произошедшем, казалось, стыдно.

Однажды у него в квартире лопнула отопительная труба. Он забежал к Аркадию Петровичу, чтобы тот отпустил его с работы. Дом многоквартирный. Сколько еще зальет. Пупок отреагировал радушно, как ждал такого дня. За плечи приобнял и напутствовал, словно бойца Красной Армии, отправляя на передовую:

– Давай Махач Омарович, беги! Беги! Раз надо, так надо! Ты на работу к себе не заходи, сразу домой беги. Спасай квартиру и соседей!

А через несколько дней добросовестный дагестанец узнает, что его увольняют с работы за прогул. Он – в министерство, чтобы посмотреть на ту историю, из-за которой Пупок на коленях стоял. Потом понял, что не в министерство надо, а в архив шестой городской больницы. Там и увидел, что вся история болезни переписана. Узнал еще, что хлопотал сам Кузьмич. И не сделать для него Плотников не мог. Тот, кто ставил его на должность, мог и убрать. Рулил Кузьмич…

А Пупок, понимая всю грязь, которая может прилипнуть к нему, конечно, успел обсудить подробности и нюансы такого дела с губернатором. В какой бы суд Махач Омарович не обращался, все их проигрывал – его уволили с работы. Я тогда долго думал и все хотел понять, почему Велиар не закончил свою жизнь, как Петер Нильсен, убитый Виталием Колоевым. Но узнал другое, что у Махача Омаровича рано умерла жена от рака, и он один воспитывал пятерых детей. Рассказывали, что он собрал всех детишек дома, когда остался без работы, и сказал им:

– Знайте и помните! Шайтан хотел забрать мою душу и силы, чтобы я не смог учить и кормить вас! Русские называют его Велиаром! – После он нашел себе работу в другом месте.

В череде подобных поступков рос «авторитет» Плотникова, как начальника. Но это был ложный и подлый статус. Его не терпели, не любили, презирали, но вынуждены до каких-то пор бояться. А Аркаша считал, что положил себе хорошее начало, и питал большие надежды на успешное и светлое будущее.

Он быстро освоит все способы красть или уводить деньги. Формировал подложные счета, списывал крупные суммы на ремонт и на строительство, а значит, в никуда. Деньги начнут уходить в его карманы. Сначала он делал все с помощью старой бухгалтерши, Галины Ивановны. Она пополняла безбрежные реки с ядовитой водой, которые несут и несут еще кромешное зло – предвестников революции в виде нарастающего отчаяния народа. Поэтому, с приходом Плотникова на должность начальника, она сразу начнет стучать на него в следственный комитет, чтобы сохранить дом в Пензе, рядом с «Сурским морем», квартиру в Москве в сто квадратных метров и маленький участок земли в Краснодаре. Но солидная «крыша» Пупка, в лице губернатора Василия Кузьмича Бочарникова, спасала его от любых невзгод и неожиданных проверок.

Ну и Пупок разошелся, как говорится, по полной. Хорохорился иной раз так откровенно, что водил своих лизоблюдов нюхать запах кожи в новом внедорожнике BMW X5, купленным им за пять миллионов. Потом раздавал им советы, как жить и экономить деньги на дорогие покупки. И добавлял: вот он-то, мол, умеет это делать! И не знал, что любила и позволяла рассказывать о нем Луцкая. От нее я и услышал многое… Она и в голове не держала, что их объединят, и он станет у нее тоже начальником!

– Ой, Аркаша-то! Кто его у нас на курсе не знал! Мама у него в администрации баламутила. Мы его и на занятиях-то не видели. Мотоцикл – красная Ява! Красная рубашка! Большой золотой крест на пупке. Я еще удивилась, что его и здесь «Пупком» прозвали. Девчонки за ним в очереди стояли. С такими связями у мамы-то! Правда, он тогда зря у нас Машеньку обидел. Так и пришлось ей в Саратов переводиться. А куда он ее мог привести? Мама у него видеть ее не хотела!

– Что же ты, Светлана Васильевна, – тогда пошутил я над Луцкой – терялась?

– Да вот, не знала, кем он станет! Дура была! Да он на меня и не смотрел. Но ведь знаешь, Петрович, я-то сексуальная, а про него девчонки говорили – никакой! Только куннилингус у него хорошо получался. Он давно понял, кого и где лизнуть надо! Мамино воспитание! По пиву он еще славился знатоком! Ну, знаний, естественно, никаких… Балбес балбесом. А тут я удивилась… А потом поняла, куда его еще оставалось пристроить, только в медико-криминалистическое отделение… Благодаря мамочке, сначала институт, потом работу подыскали, чтобы ничего не делать и ни за что не отвечать…

Когда он стал начальником, язык она прикусила и говорить о нем плохо не стала. Но иногда, нет-нет, да козырнет передо мной о доверительных отношениях, разговаривая с ним по телефону:

– Аркаша, ну ты подумай, разве все возможно сделать за один день, – так она часто говорила о гистологии. Фамильярно называла его по имени, то ли с уменьшительным ласкательным суффиксом, то ли с уменьшительным оскорбительным.

Когда он приезжал к нам в отделение, я у него был на втором плане, то есть, во второй очереди. Мне сначала казалось, что здесь дань уважения своей сокурснице, а потом Дарюшин Алексей Степанович просветил меня:

– Не дурак ты, Петрович! Видит он! А гордыню смирить не может. Так что тебя, на закуску оставляет. Как бы унижает, последним дает слово молвить. Со мной он делает то же самое. Только я еще высказываюсь по многим вопросам, а он такого не любит. Сам ведь ни в чем не соображает, только воровать умеет. А в судебной медицине – не в зуб ногой, не в жопу пальцем! – Степаныч слово гадкое вслух произносить не стал, символами объяснил, но я его понял.

Плотников никого не боялся, пока оставался жив Бочарников Василий Кузьмич. Ракова не могла отдать команду полковнику Хомину, чтобы закатать эксперта не в клетку, а в кувшин для злого джина, и вызывать его, когда понадобится приумножить правовой беспредел. Одно будет убивать Пупка в изменившейся ситуации, что теперь, без Кузьмича, он не сможет сам распоряжаться ворованными деньгами. Все от того, что прокурор Ракова стала уже генерал-лейтенантом, и говорили о ней, и Плотников скоро ощутит на себе – «яко пылесос сосет деньги со всей области», и добавляли – «ртом и жопой». Последние слова говорить вслух уже не стеснялись. Адвокат Леха, или Алексей Игоревич Федорчук, знал их кухню больше, чем я и мог рассказывать о ней часами.

Лично я в таких играх на одном поле с Пупком играть не хотел. Но он любил резонерствовать о пагубности нечестных денег, а точнее, взятках, кто их берет за ложные экспертизы. Но рядом со мною, когда говорил, он, наверное, даже не думал, что ему не было еще и пятнадцати лет, когда я пришел в экспертизу. С чего он взял, что может меня чему-нибудь научить, особенно, если говорил про честность. У него происходило все от бескрайних амбиций и глупой самонадеянности, он не видел краев и путал берега. В медицине он был профаном и недоучкой.

– Ну, взял, предположим!.. – Плотников поднимал кверху указательный палец и складывал губы толстой трубочкой. – Порадовался!.. Назначат комиссионную экспертизу в каком-нибудь Урюпинске. А они дадут другое заключение. Плакали твои денежки! А то ведь и яички отрежут заказчики! – щерился, а потом ржал, как полоумный. – А вот не понимаете вы. Своих денег от ритуальных услуг, что с родственников берете, мало вам? Нет, не понимаете! Я ведь каждого из вас перед министром защищаю, чтобы вы не зарились на незаконные барыши. Они всегда боком выходят! Не понимаете, сколько для вас делаю! Я ведь никого по рукам не бью, не ловлю! За бальзамирование не третирую!

Тут я понимал, что говорить чушь он может часами. И удивлялся, как он быстро всему научился. И в должности начальника находился не так уж много времени. Но пафосные речи в нем зрели давно, еще до того, как собирался стать руководителем. А стать им он хотел сразу, только у мамочки в Самаре что-то пошло не так. Не все сразу получилось. Или губернатор наш оказался не слишком сговорчивым, и Попов сохранял еще связи в Москве. В общем, что-то вначале пошло уже не по плану Жанны Моисеевны.

Еще он говорил со мною и намекал, что с ним должны делиться все, кто в морге вскрывает (сам никогда не вскрывал и не любил вскрывать, считал, что работа грязная), платить ему за его щедрость, раз никого по рукам не бьет. Где, мол, еще такого хорошего начальника найдете. Но врал он и про «щедрость»! Продлится, как говорил он, его «щедрость», недолго. Скоро он начнет прибирать все деньги к одним рукам, своим! А делиться станет с боссами, кто выше рангом, и от кого будет зависеть его пребывание в должности.

Может, именно тогда, или раньше, когда я уговаривал его, чтобы мне лично не писать двойных квитанций, и почувствовал о его полной некомпетентности и бездарности как врача. И вообще засомневался в его обучении в медицинском институте в городе, где его мама занимала высокое положение в губернаторской команде. Но Луцкая училась с ним в параллельной группе и говорила, пока он не был у нее начальником, что диплом, по сути, у него настоящий. Но равносильный тому, если бы он купил его в подземном переходе. А Луцкий, ее муж, был ни рыба, ни мясо, если и говорил критические замечания в адрес Пупка и главного врача Малахольного, то часто свое мнение менял, как бредил, и перед Салаховым лизоблюдничал. Казалось, что он все время стоит на стреме – и ему главное, во время свистнуть и незаметно убежать. Я нисколько не сомневался в том, что Пупок хотел, чтобы Луцкие следили за мной и все ему докладывали. Впрочем, они так и делали, поскольку потом все стало очевидным. Мало того, все то, что они говорили нелицеприятное о нем, авторство эпитетов приписали мне, ведь теперь не Малахольный, а Плотников стал у них начальником. Хотя сам Пупок Луцких не любил и говорил мне о нем, не скрывая своего брезгливого и пренебрежительного отношения:

– Что-то у него габитус, – он очертил пальцем свой овал лица, – сильно на алкоголика похож! – Так он хотел услышать от меня какую-нибудь клевету на коллег, ведь жил по принципу: ссорь, а отсюда – разделяй и властвуй.

Луцкий действительно приехал с морщинистым, желтым лицом. Производил впечатление старика. Но алкоголиком я назвать его не мог. Он и не скрывал, что целый год лечился в Самаре с проблемами печени. Мне не было интересно, а он продолжал рассказывать, как ходил по ночам в сауны, подрабатывал массажистом и, конечно, не отказывался от дорогих вин, которыми угощали его новые русские.

Плотников набирал административный ресурс. Когда-то к нему со своим знакомым отправился мой сын. Заходить сам не стал, чтобы не вызывать у Пупка тревожных чувств и подозрений, и не быть свидетелем его полной зависимости в то время от губернатора Бочарникова.

Экспертиза должна была быть от начала и до конца липовой. Плотникову надлежало ее срочно оформить. Он легко, не стесняясь, загнул пальцы, обозначая сумму денег для расплаты, даже не остерегался. Он знал, что придут от важного человека, но не сказали от кого. Посредником выступил человек невысокого ранга, и он же звонил ему по телефону. От Пупка требовалась «самая малость» – сделать все как надо. И все надеялись, что он поймет без лишних объяснений, откуда дует ветер. Клиент попросил паузу, позвонить, и это не насторожило и не испугало Пупка, вдруг тот позвонит в ОБЭП. Не боялся. Ведь его «крышевал» сам губернатор. Друг, с которым пришел мой сын, вышел и показал ему на пальцах одной руки сумму, что обозначил Плотников. Запросил он немного денег. Пупок тогда не расставался даже с такой суммой. И слыл он не то что прижимистым, а откровенно жадным. Второй рукой клиент набирал номер телефона Кузьмича…

Когда он снова вернулся, Плотников стоял как солдат роты Почетного караула – навытяжку. И даже через трубку телефона слышалась грубая нецензурная брань губернатора. Когда он закончил «причесывать» Аркашу, тот оторвался от трубки и заговорил с пациентом, как с Президентом России:

– Да что вы переволновались?! Не так меня поняли! – Но ловил себя на мысли, что опять подвело его крохоборство, поскольку его пленяли любые деньги, что легко доставались и сами плыли в карман.

Пациент не сдержался и сказал:

– Нет, просто я думал, что вас не предупредили, что я от Василия Кузьмича! Простите! Лопухнулись! Забыли вас предупредить! – А дальше, откровенно ерничал над Аркашей: – А так разве вы бы посмели?!

Аркаша не был стеснительным человеком, но краска звериного страха (потерять доходное место) залила ему все и была видна на открытых участках тела. И он понимал, что ее цвет выдавал его сущность. Но он согласился носить его сам, и не поменял бы даже и сейчас ни на какой другой окрас… преступной масти.

После всего я задумался, где она – правда, неужели у Велиара? Сначала ему дают должность, а потом заставляют писать нужные заключения. Может, так везде уже или только в Пензенской области?

Простите меня, дорогие читатели, я все никак не окончу разговор о двух квитанциях. Их приходилось выписывать всем экспертам, кроме меня, на один и тот же труп, и выдавать родственникам только одну из них, потому что в каждой указаны одинаковые процедуры, лишь с существенной разницей – бальзамирование в одной от нескольких сотен, в другой – до нескольких тысяч. Вот они, я скажу, и честные, и в то же время сопряженные со стыдом двойных квитанций, деньги стойких тружеников морга. Когда они длительное время работают с формалином, то у них наступает глубокая кортикальная атрофия головного мозга. Формалин съедает кору мозга. Эксперты к старости часто глохнут и слепнут, а порою теряют ум. Атрофия может доходить до деменции, тогда они писают и какают в штаны. Велиар никогда не бальзамировал. Он загребал жар чужими руками, а точнее – деньги. Он их воровал и до сих пор ворует у экспертов. Попов Анатолий Александрович никогда себе подобного не позволял!

– Аркадий Петрович! Вот пишу две квитанции. Сам себя сажаю в калошу. Любому легко догадаться. Обе квитанции в руки клиенту не отдаешь. Тогда они тоже поймут. А не поймут, к юристу или адвокату сходят! Пока родственники в горе, они подписывают все. И не помнят, что подписали. А мы им их подсовываем. Одну квитанцию, где маленькая сумма, точнее, договор, отдаем в бюро… Одну оставляем себе, а одну – вам… А большую квитанцию и договор с существенной суммой отдаем клиенту… Опять и себе оставляем… В нашем архиве уже оседают две квитанции, как бы одинаковые, но с суммой далеко неравной. Я знаю, что некоторые эксперты не хранят маленькую квитанцию, выбрасывают… Но у вас-то ее копия хранится! – Тут очень хотелось сказать, что ты сам ее поднимешь из архива и представишь следственному комитету, и конец эксперту, если не тюрьма, то условный срок и судимость безо всяких «но». И если он до сих пор этого не сделал, то только потому, что его не приперли. А когда его прижимали в институте, со слов Луцкой, он сдал нескольких студентов, что шутки ради отправили преподавателю торт из дерьма, бутафорский, и заказали гроб на день рождения. Их судили и отчислили из института. – Все равно получается, – я волновался и хотел достучаться до Велиара, – если мы даже храним одну большую квитанцию… Мы ее выдали родственникам умершего. Вторая, маленькая, по любому остается у вас. И стоит ревизору сравнить их, вся фальсификация тут же вылезет наружу. Судья назовет бухгалтерию мошенничеством.

– Ну, ты же все равно два раза бальзамируешь, – слюнявыми губами заявил Пупок, как и не было всего предыдущего разговора. – Внутрисосудистое – до вскрытия, – он говорил так, как будто мы все от него что-то скрывали. – А после исследования тела – внутриполостное! Вот и ответ! – Он включил дурака, но хорошо понимал, что не такой уж я и фофан…

Он давно просек, как водить за нос молодых экспертов, чтобы показаться им демократом, либералом и заботливым руководителем, ведь понимал, что высокий заработок эксперта, через бальзамирование трупов, делает его материально независимым и устойчивым перед искушением взяткой. Но независимые эксперты ему, становились, не нужны. А заниматься щепетильным вопросом сейчас не хотел. К тому же двойные квитанции делали эксперта зависимым и от него. Потом и этого ничего не станет. Но пока не пришло еще время. Не так прочно сидел в своем кресле. Но роковые события наступят, как для него лично, так и для жителей области, как и наступили они для Маскаева, обвиненного в чудовищном преступлении. Велиар лично станет руководить группой экспертов, кто даст заключение девочке по делу Маскаева Петра Федоровича.

Плотников творил все то, что позволял ему Губернатор Василий Кузьмич Бочарников. А прокурор области, Ракова Наталья Евгеньевна, не попустительствовала, просто выжидала. Она – королева, принцесса бала Сатаны – приведет на должность губернатора Пензенской области своего человека и возглавит шабаш ведьм и ведьмаков. Нет, вы не ошиблись, дорогие читатели, я говорю не о человеке при погонах, а о настоящей, той самой дочери Сатаны.

К Велиару встанут в очередь все: генерал-майор Прошин – начальник следственного комитета, полковники разных мастей – начальники полиций, МЧС, ГО, военкоматов, различные государевы слуги и народные избранники. И повелительница бала будет позволять им толкаться в очереди, потому что губернию возглавит бестолковый и безвольный Ванюша Чернореченцев. Он боялся областного прокурора больше, чем Президента России, и глубоко, я думаю, на сей счет ошибался. Но она имела на него беспрецедентный компромат, набрала и накопила материал о его преступных доходах, пустив порося к корыту. Отдельный материал хранился у нее о доходах его жены, что переходили все разумные пределы. Особая папка – о преступной деятельности таких же глуповатых сыновей. Я еще раз повторюсь – «по плодам их узнаете их», «как не собирают с терновника виноград или с репейника – смоквы», или как мы говорим – «яблоко от яблони далеко не падает».

И будет казаться со стороны, что Велиар исполняет перед ними пляску святого Витта, а мне напоминало это, что он танцует польку-дристушку. Но потом они превратятся в танцы смерти. Для всех, кто захочет оказаться трезвым на момент совершения ДТП, он раскроет объятия порочного Велиара и медицинскую лабораторию ада. Он их будет делать трезвыми. А они в дымину пьяные станут сбивать насмерть, а правильнее сказать, убивать ни в чем неповинных людей. А Велиар начнет «причащать», «благословлять», «грехи отпускать» и производить не рукоположение, а «прибороположение» – и кровь неожиданно у всех становилась, как у трезвых людей, без единой капли, или точнее, промилле алкоголя. Все они отказывались на месте дуть в алкотестер и требовали, с трудом вылезая из-за руля, на него паспорт. Настаивали на заборе крови на алкоголь. И звонили, к примеру, человеку с фамилией Раков. Да-да, вы не ошиблись, дорогие читатели. Родной сын областного прокурора, к тому времени уже занимал должность заместителя председателя суда Железнодорожного района. Тоже член тайного Ордена Велиара. Там, где Пупок, как в собственной лаборатории делал записи, что забирал кровь у виновных и все они, по звонку, становились трезвыми. И вот уже скоро он обрастет паутиной или пленкой неприкасаемых, или даже кожей настоящего Велиара. И сотни невинных людей станут гибнуть на раздолбанных дорогах Пензенской области. Губернатор Чернореченцев даже получит огромные средства из Москвы на строительство завода по производству дорожных бордюров после приезда к нему спикера Государственной думы. Так продолжится дорожно-транспортная асфальтовая кутерьма. Звонить Плотникову начнут и Чернореченцев, и генерал Прошин, и их дети – закручивая и закручивая карусель беззакония. Я не оговорился о Чернореченцеве. Его час настанет, и он сменит лесника Бочарникова, при ком Велиар обольет помоями лицемерия, горечью и вонью лжи дорожные дуэли, вскрывая в секционных залах невинные тела погибших, и забирая кровь, делал умышленно их пьяными… Так уходили и продолжают уходить души посмертно оболганных людей. Пупок войдет в роль и станет приказывать уже комиссионной экспертизе писать, что Гичкин погиб не от ударов и кулаков бандитов, а упал сам и получил тяжелую, смертельную черепно-мозговую травму, о чем я еще постараюсь рассказать вам, дорогие читатели. И вы услышите, как проявит себя одиозный эксперт Пивоваров, и предаст меня почти мой земляк Самарцев…

– Даже не знаю, как их мне по кассе проводить? – говорил мне, якобы смущаясь, Пупок, когда я начал возить ему деньги не по квитанциям, а наличкой прямо в руки. Отказаться от них он не мог. Ведь все происходило без вымогательства, по доброй воле, думал он. А я все больше становился уверенным, что имею дело с отпетым мошенником, а с ним, чем проще или даже гаже, то получалось на особом доверии. Такие особи не любят человека и преклоняются перед золотым истуканом, а значит, деньги для них – это все. Но Плотников умел рисоваться и делал похожие «па» не только передо мною…

– Да разве мало денег в новое помещение уйдет? – уговаривал я Велиара. А Аркаша, на самом деле, получил только что от министерства в свои грязные руки и помыслы весь комплекс освободившейся заводской медсанчасти. Дел там было невпроворот: крыши, двери, окна… Кузьмич еще пошутил над ним в свое время:

– Ну, я думаю, ты-то найдешь средства, как все восстановить!

Он недолго колебался, чтобы начать брать у меня деньги из рук в руки. И ручеек ему будет нравиться, пока он не станет уже воровать миллионами. Но он продолжал думать, что он не ворует, а просто берет. И тут ему пришла в голову от кого-то услышанная фраза, что все гениальное – просто. И он некорректно стал перекладывать ее на себя, на свои поступки. А если так, то зачем ему бояться, ведь даже Кузьмич разрешает изыскивать средства на восстановление зданий и территории медсанчасти, теперь уже для областной судебной экспертизы. Недавно он подогнал министру здравоохранения дорогой внедорожник, купленный на деньги от ритуальных услуг. А тот не отказался. Ракова об их махинациях знала. Но министр Стрючиков Виктор Павлович никого ни в одном месте не чуял. Последний раз, напрямую, тремя известными буквами из русского мата обозначил свое отношение к прокурору. И подумал Пупок, чего же ему-то бояться – с меня деньги брать, не путает ли он божью коровку со сраным навозным жучком в моем лице. Куда мне угнаться за ними в этом марафоне…

– Я ведь главным экспертом собирался стать! – возьми я и пошути, что Плотников перешел мне дорогу.

– Ты? Никогда! Такие сюда не попадают! Таких, Сергей Петрович, не берут в космонавты!

Что он имел в виду? То ли о своих связях хотел намекнуть, то ли о разном у нас с ним ай-кью – я не понял. И имел право обидеться, вроде по уму не отставал, а стаж точно больше…

Министр здравоохранения ходил у Кузьмича в любимчиках. Плотников тоже думал и мечтал о таком. Но считал, что идет и так в правильном направлении, по стрелке компаса удачи. Стрючиков долгое время руководил районной больницей, недалеко от областного центра, всего в 60-ти километрах, считай, почти в Пензе. Каменский район. В одной из деревень жила мать Василия Кузьмича, Пелагея Степановна, добрейшей души человек. Она воспитала ни одного, а сразу трех лесников. Васенька был самым младшим. Она его и любила больше всех.

Хитрый Виктор Павлович сразу смекнул, где его судьба. От матери Кузьмича не вылезал. Надо, клал к себе в больницу. Сам уколы колол, ставил банки, горчичники и даже клизму.

– Мы, Пелагея Степановна, не мужчины. Мы – врачи! – приговаривал он, когда она начинала стесняться. Как-то он умудрился послушать фонендоскопом ей коленку, которая у нее сильно болела и скрипела. – Возить на МРТ не надо, так слышу – артрит!

– Да ты, Виктор Павлович, мог бы большим врачом стать, а все в районе сидишь! – так говорила ему мать Кузьмича. А перед смертью попросит Васю, младшенького своего: – Ты уж Виктора Павловича не обидь! Не отходил ведь от меня! Лечил старуху. Да видно время подошло!

У сына слезы на глаза навернулись, и он даже руку Виктору Павловичу пожал и скупо подтвердил:

– Не обижу! Приезжай! Прямо ко мне! В кабинет сразу заходи!

Так вот и станет нерасторопный, медлительный Виктор Павлович министром. Будет любить носить очки со светофильтрами – у него почти черные были линзы. А без очков видел плохо. Кузьмич однажды не выдержал и высказал ему:

– Что ты на себя нацепил… как кот Базилио! Раньше таким не был! Люди глаз твоих не видят, руководитель не должен быть закрытым…

Виктор Павлович при подчиненных много матерился. Хорошо и складно говорить не умел, а министром хотелось выглядеть умным. Через два года проворуется, и Кузьмич отправит его в Самару. Потом обратно заберет, только из-за памяти к своей матери. Помнил ее наказ, любил и часто вспоминал о ней.

– Я тебя услышал! – станет расхожим выражение у Пупка. Означать оно будет как положительное, так и отрицательное решение с его стороны. Понять можно было по его интонации. И мне он одному давал добро, как я понял по этой фразе, возить и сдавать деньги не в кассу, а ему в карман. И я все недоумевал – остальные догадывались или нет, что ходят под статьей… По таким причинам ушел с работы эксперт в Каменке, уличенный врачом патологоанатомом. Она растрезвонила по всей области о незаконных денежных операциях коллеги по цеху. Я обо всем знал, потому что Плотников планировал перевести меня работать в скандальный район для борьбы с патологоанатомом. Меня до некоторой степени устраивало, я хотел покинуть родной город из-за Гнуса, который построил частный морг. А Плотников только тогда оценил мое усердие по правильному оформлению договоров и квитанций при оказании ритуальных услуг. Маленькая толстенькая женщина-патологоанатом из Каменки обнаружила и обнародовала уязвимые места с двойными квитанциями, и эксперта Пупок превратил в сакральную жертву, чтобы все видели, как зависят от него. К тому же, врач-патологоанатом со своим мужем занимались в районе похоронным бизнесом. Она еще не будет знать, что ее службу присоединят к Пупку. Плотников со Стрючиковым отожмут у них бизнес. Ведь даже Гнус у нас в районе собирал на таком месте не менее шести миллионов рублей в месяц. Кто же мог в Каменке противостоять похожим монстрам, которых поддерживал сам Кузьмич?!

А я продолжал возить Пупку свою маленькую мзду и лично отдавать ему из своих рук, с высохшей от формалина кожей. Не говорю уже об атрофии слизистой дыхательных путей, что проявлялось утомительным кашлем, а атрофия коры головного мозга – понижением слуха.

Я рос без отца с двенадцати лет. А все то время, что я его помнил, он беспробудно пил. Растила меня бедная и одинокая мать. Она и я так и не смогли разбогатеть за всю свою жизнь. Ей уже 84 года, и мне – уже немало лет. И я снова в кабинете Пупка ищу то место, куда положить ему мзду. Под его взглядом я молча отыскал уголок, который он мог видеть и не забыть, чтобы не брать деньги напрямую из моих рук. Наверное, боялся, что останутся его отпечатки или вдруг купюры обработаны специальной краской, то есть, помечены. Он страховался со мной до последнего, не подозревая, что окажется литературным персонажем романа, или точнее, его прототипом. Заложить, сдать или подставить его я бы не сумел, ведь я знал, меня никто не станет слушать. Его новым покровителем была теперь прокурор области Ракова Наталья Евгеньевна…

Один случай не выходил у меня из головы. Выпал он на начало весны, накануне большого международного праздника. Но весна наступала как-то медленно и осторожно. Нет-нет, да и завьюжит. Ветер закрутит, накроет снежным вихрем так, что света белого не видать. В злополучный день было так же. Несло и несло откуда-то снегом. А я, как нарочно, уже два месяца не отвозил мзду ненасытному Велиару. Злого умысла и намерений у меня не было. Замотался, закрутился на работе. Вскрывал от сорока до пятидесяти трупов в месяц, а живых освидетельствовал порою больше шестидесяти человек. Где же здесь не закрутишься… Сам-то Пупок так ни разу простым экспертом в секционном зале или, даже, на приеме живых лиц и не поработает. Не прочувствует на себе тяготы и трудности судебного врача, особенно при работе в районе, когда даже биологический материал на анализы приходилось возить самому. Так во многих профессиях… Несуразная русская жизнь. Она нас ничему не учит. Мы не жалеем себя и своих не бросаем, и в плен не сдаемся, а в мирной жизни ведем себя, как послушные телята – куда поведут на веревочке, туда и идем.

Деньги не такие уж и большие, что собрались у меня, 150 тысяч, для Велиара и не деньги, если он последнее время миллионами ворочал. Но вспомни о черте, он тут и появится… Звонил сотовый телефон, обозначая фамилию. Плотников вопил в трубку, как кот при кастрации, если забыли про обезболивание или наркоз:

– Да ты что творишь! У меня комиссия! Проверка! Один ты деньги не сдал!

Какая комиссия, подумал я. Предпраздничный укороченный день. Следующий за ним – 8-ое марта! Не иначе, как «Хеннесси» опился и буровил на пьяную голову. На трассе мело, как зимой – ни зги не видно. Водил я машину плохо из-за пониженного зрения, и реакция у меня слабая. Боксер из меня не получился, хотя я пробовал тренироваться. А везти деньги придурку все равно нужно. Договорился ведь без квитанции сдавать. Он мне как бы навстречу пошел. Каково мне теперь препираться. Сам начальник на уступку согласился. И я отвозил ему деньги на коммерческие расходы. А как он их будет оприходовать, здесь, мол, не мое дело. И уж тем более, на что и как он их станет тратить, на законные или незаконные нужды, по статьям или без оных, думал я, в любом случае – на улучшение материальной базы самой судебно-медицинской экспертизы. Хотя, не скрою, оставались у меня сомнения на этот счет, но я гнал их от себя. Зачем мне сейчас в дерьме его ковыряться. И так дал возможность избежать двойной бухгалтерии, другие, может, и не подозревают об опасности. А ему еще лучше, всегда же есть крючок, на который может подцепить любого эксперта собственный бухгалтер. И хватит для увольнения. А там, если надо, и статью подберут с Натальей Евгеньевной. Так ведь и ушел с судимостью молодой эксперт в Каменке. Плотников проявлял только видимую заботу. Муж у патологоанатома служил в налоговой полиции, а друг у того – в следственном комитете. Своя рубашка оказалась ближе к телу.

Доехал я до Пензы с большим риском для жизни. Не раз сердце замирало, а тело обливалось холодным потом. Чуть не слетел с трассы, избегая встречного столкновения, когда резко вывернул руль. Проклял все деньги и комиссию Велиарову. И не мог понять, почему комиссия касалась меня, если деньги официально я не сдавал в кассу. Тут я и расхохотался…

Мне показалось, что добрался я слишком поздно. Если он ушел домой, и я повезу деньги назад, а со мной точно что-нибудь случится: перевернусь, убьюсь, то деньги сопрут гаишники, осматривая мой труп на месте происшествия. Отдать их никому другому я не мог, таков был уговор, а уговор, как известно, дороже денег. Нет, на мое счастье, он до конца ждал в своем кабинете. Потеплело тогда на душе и повеселело; вот уж настоящий начальник, думал я, редко кто из них слово держит. Он для острастки ругаться начал и, забыв про конспирацию, пересчитал привезенные деньги. Сразу как-то смягчился и завел разговор на другую тему. И в сумме, решил я, угодил ему – долго ведь не вез, но все честно откладывал, копил для отчета. Но когда я уезжал, знал уже, никакой комиссии никто не видел. Он утром жене бриллиант в ювелирном магазине выбирал, а денег не хватило, занимать не стал, вспомнил про «кредитора». И вечером снова пошел в магазине. Выбирал, правильнее сказать, бриллиантовое колье, праздник же завтра. А меня можно и обманом поторопить, предлога подлого выдумать лучше не сумел. И вот они опять три «П». Сам я – Петрович, искал меня – Пупок, совершил он со мною – Подлость. А я, хоть разбейся насмерть на трассе – ему от этого ни жарко, ни холодно. Я ту поездку долго помнить буду. Как гнал. Как боялся слететь и перевернуться на трассе, а скорее, под трассой, или столкнуться со встречной машиной – а ему-то опять, что до этого? Он жене хотел угодить. В гости их не приглашали уже все знакомые, не только супружеская чета Вишневских, а у кого они хоть раз побывали. Скабрезные слова в адрес друг друга от них стыдно становилось слушать, даже страшно. Алкаш-Аркаша, после выпитого спиртного, превращался в зверя. Детей у них не было. Никто не знал точных причин. Грешили на жену, которая не хотела иметь детей от постылого мужа.

Но однажды в бюро случилась пренеприятная история. Молодая бухгалтерша, их по штату всего три, и последней терять стало нечего – попала под сокращение, объявила, что беременна от Аркадия Петровича. Потребовала, чтобы он бросил жену и женился на ней. Она не была с ним в постели, но мастерски делала ему минет в кабинете. И намекала в последний раз, что воспользовалась его биологической жидкостью, и теперь, мол, ДНК все покажет.

Но умная и мудрая мать Аркаши Плотникова – Жанна Моисеевна, именно тогда, срочно позвала сына к себе в Самару. С мужем они не разводились. Но он обитал в Пензе. Супруги часто виделись. Жили, как говорят, на два дома. Но семья у них оставалась одна. И сына Аркадия они считали общим ребенком. И немало в него вложили, чтобы сделать, как им хотелось, хорошим человеком.

В Самаре, в большой квартире, в своей спальной комнате, Жанна Моисеевна рассказала ему тайну всей семьи. Они не были похожи с сыном. Она – высокая, худая, с черными, мелко вьющимися волосами на голове.

– Не волнуйся, Аркадий! Нет у нее твоего ребенка! Наследственность или что-то еще, не знаю. У твоего отца не могло быть детей. Так случилось. Помнишь, мы обследовали тебя… Своих детей у тебя тоже не будет! Твой отец все знает. Теперь ты должен знать. Отец, что воспитал тебя, – гей… Я ведь тогда сперму чужого мужчины себе пальцем во влагалище ввела… Да ты не озирайся, Петя! – и она поняла, что оговорилась, потому что много лет назад держала ответ перед мужем, чтобы объяснить, как от бездетного мужчины она вдруг забеременела, а он давно уже знал о своих проблемах. – Прости, отца твоего вспомнила… Все в далеком прошлом. И в нашей семье ты – второй, кому я доверяю свою тайну… Вырос ты! Пора объясниться! Вдруг ДНК свое проверишь. Ты же теперь судебный врач. Говорят, лабораторию в Пензе такую организовал! Со снохой вот контакта все найти не могу. Говорила, не бери ее – не пара она тебе!

Необычная история обожгла сыну «ливер», как пламенем пожара, и порадовала в отношениях с глупой бухгалтершей. Но вспомнил он, как они смеялись в детстве, не понимая еще смысла выражения «пальцем деланный», а теперь подумал, неужели все это и про него самого, о чем говорит сейчас мать. К подобному разговору они никогда больше не вернутся. Жанна Моисеевна только скажет под занавес:

– Балуй ее! Пусть хоть к роскоши привыкает!

Вы спросите меня, дорогие читатели, как могло случиться, что тайную историю узнал я? Трудно поверить, но так бывает. Я говорил уже о зоне в нашем городе. Жители все знают, что она для особо опасных преступников. Они здесь выходили на «химию», покидали иногда по условно-досрочному освобождению, зачастую оставались жить в районе или в области. Потом снова возвращались назад в нашу тюрьму или на зону.

Вот как-то и привезли ко мне на освидетельствование рецидивиста, обвиненного в изнасиловании женщины. Он слыл полным отморозком. Потребовал неожиданно конфиденциального разговора со мной. Я согласился говорить с ним наедине. Его пристегнули наручниками к батарее и оставили нас. Конвой стоял за дверью. Когда мы оказались одни, он рассказал мне историю о внебрачном сыне семейства Плотниковых. Он поведал мне о своем участии и своей «шмары», так он называл женщину-подельницу, принимавшую участие в появлении на свет Велиара. История меня потрясла, что биологическим отцом главного судебного врача, оказался отпетый уголовник. А я не раз уже повторял слова Иисуса из «Нагорной проповеди» – «по плодам их узнаете их». Понимал теперь, что Пупок рожден от убийцы и насильника, а плоды дел самого Велиара начнут всплывать и всплывать на страницах романа Маргариты Гремпель, потому что они жирным шрифтом, как засохшей грязью, отпечатаются на скрижалях судьбы Пензенской области.

Удивило меня еще и то, что он называл Плотникова тоже Велиаром. Хотя мы никогда со свидетельствуемым преступником не встречались.

– А зачем пальцем? Разве нельзя обычным способом? – переспросил я рассказчика, хотя вопрос остался некорректным. В том случае Жанна Моисеевна изменила бы мужу, а так, вроде, она смогла соблюсти все каноны морали и приличия.

– Так не один я пришел! Подруга со мной была! А второй кореш, что со мною откинулся, сразу после литра самогона мертвым стал, захмелел… А барышне, оказалось, всего-то на всего ребеночка хотелось. Но моя шмара убила бы меня, если бы узнала. У нее у самой за плечами две ходки уже на тот момент. Отчаянная и без тормозов. К ней-то и обратилась, по виду – светская дама! Одноклассницами они были. «Стюардесса по имени Жанна». Подруга моя во рту ей семенную жидкость отнесла! Рядом, в соседнюю комнату… Еще помогала ей засовывать… Ну, за деньги само собой! Понимаешь же?

– А мне это зачем? Зачем вы мне это рассказали?

– А ты подумай и помоги мне! Велиар – твой начальник! У меня кровь возьми и легко припрешь его, кто у него настоящий отец! – Я догадывался, что он хочет от меня, чтобы описал честно все кровоподтеки на его теле и даже не стал намекать, когда продолжил дальше. – Услуга за услугу! Меня менты избили! Сунину явка с повинной нужна!

Я подумал, что и раньше никогда ни с милицией, ни с полицией не заигрывал. Мне неважно, кто бил. Моя задача – честно описать телесные повреждения, а следователи прокуратуры, а потом, вновь народившиеся, следователи следственного комитета, такие как Сунин, трактовали их, к сожалению, как считали нужным или удобным. У меня же не существовало «своих» и «чужих». Для меня – только закон и статья за дачу заведомо ложного заключения. Ну и совесть… Если я и хвалюсь, то сейчас, из далекой Сибири, могу сказать: нет, не хвалюсь, – горжусь, что ко всем относился одинаково. Честно и справедливо. Надеюсь, что кто-то знает… и еще помнит. А Всевышний и мой Святой Братец Иоанн Самарский пожалеют и пощадят меня, и вернут теперь уже к 85-летней матери и любимой женщине, совсем недавно разделившей мою судьбу, похожую на участь и долю русского невольника, или сподвижника!

В контексте с предыдущей главой я тут вспомнил историю Корнеевой Ларисы Сергеевны. Небезызвестный уже вам, дорогие читатели, Миша Сестеров, полковник контрольно-следственного отдела следственного комитета области, занимавшийся профилактикой и противодействием должностным преступлениям, имел огромное желание с семью томами материалов уголовного дела запихать Корнееву в тюрьму. Он происходил из категории тех мужчин, кто не прощал женщинам «отказа». Она возглавляла у нас в районе центр занятости населения. Чаще эту государственную службу называют «биржей труда». До нее во главе учреждения побывали и бывший прокурор района, и бывший начальник местного ФСБ. Вины у Корнеевой набралось бы не больше, чем у них, у двух предыдущих истуканов! Но их Сестеров не трогал…

Привез ко мне Ларису Сергеевну ее адвокат, Алексей Игоревич Федорчук. Вот тогда у нас с ним и состоится знакомство. И он станет для меня Лехой – агентом национальной безопасности! Когда она только ступила на порог моего кабинета, то еле держалась на ногах… Затем упала на колени и плача произнесла:

– Запишите! Запишите!.. Добьют, ироды! Или отравлюсь и жить не буду!

Тут я сказал, не имея ничего плохого в виду, что освидетельствование можно провести по направлению или постановлению правоохранительных органов. Но кто же мог дать его ей, памятуя о следователе Сестерове, так долго гадившем в нашем районе. Но можно провести описание телесных повреждений, без заключения или выводов, в частном порядке на платной основе. Она еще сильнее заплакала:

– Я заплачу сколько надо! Вы же знаете моего брата, подполковника Корнеева.

Я удивился и сказал, что никогда не смог бы подумать, что подполковник, женатый на красивой женщине, следователе полиции Леонгордт, имевший с ней уже троих детей, был ее братом. Так они внешне оказались не похожими друг на друга!

После таких событий брат уйдет из полиции. У него набиралась выслуга лет и пенсия. Когда-то он числился следователем шестого отдела, боровшегося с организованной преступностью. Но отдел расформировали. И многие шутили, что коррупцию и мафию и организованную преступность в стране победили.

– Скажите, Лариса Сергеевна, а кто-нибудь может выписать вам сейчас направление на проведение освидетельствования? Ну, хотя бы, участковый?

Я надеялся на любое благоприятное стечение обстоятельств. Ведь проведенное освидетельствование за деньги, комитет мог расценить, как продукт сговора. Она сразу стала звонить по сотовому телефону.

Приехал худенький, тоненький участковый, дагестанец по национальности. Лариса Сергеевна была у него в школе классным руководителем. Он тут же стал выписывать ей направление. Я невольно спросил его:

– Ты знаешь, что тебя ждет?

– Посадить, не посадят, переведут! А я и сам давно прошусь в Москву! Брату написал! Он давно уже в Москве. Пишет. Жду запроса. Скоро придет. А если бы и не брат, я свою учительницу в беде не бросил бы! У нас, в Дагестане, это позор!

Лариса Сергеевна находилась на лечении в неврологическом отделении, куда ее перевели из психиатрии после неудачной попытки самоубийства. Она травилась. Потом своего суицида будет стесняться.

В группу рьяных следователей входили Сунин, Утешкин, Степашкин, а потом к ним присоединили Леона Леоновича Чухраева. Руководил ими всеми в сомнительном уголовном деле полковник Сестеров. Травили несчастную, как только могли… Леон Леонович затащил ее в машину прямо с больничной кровати и увез в Пензу.

Сейчас на ней не оказалось ни одного живого места – вся в кровоподтеках и ссадинах. Целый час я не только описывал их, но и фотографировал, чтобы на каждом кадре запечатлелось и ее лицо.

Через несколько дней ко мне в кабинет ворвется толстенький упыренок Леон Леонович с физиономией, похожей на суслика или на крысу, на самого настоящего пасюка. Он никогда не видел своего отца, и мне хотелось теперь крикнуть – байстрюк, но он в этом не был, конечно, виноват. Мать, учительница, родит его от заезжего женатого хастлера. Но он ее бросит, не зная о рождении сына. Теперь сын приехал из соседнего района, чтобы помогать состарившейся женщине. Если бы я сейчас не знал, что он следователь следственного комитета, я бы решил, что он из политической полиции нацисткой Германии. А если бы он родился в то время, то я точно бы подумал, что его отец служил в гестапо.

В морге начались маски-шоу: вооруженный ОМОН, понятые и, как побитая собака, сам Леон. Происходил театрализованный обыск. Хотя следователь, по своему статусу, мог получить у меня любой документ беспрепятственно, без обыска и изъятий. Я понимал, что велся один из методов запугивания и давления. Не обошелся он без участия Кусматова. Тот заказывал ОМОН и исполнял просьбу полковника Сестерова. Но все давно знали, я никогда не менял и не переписывал своих заключений. Я никогда не спекулировал и не торговался на сей счет. Переделать меня уже никому невозможно. А использовать драконовские методы – бесполезно. Я не стану, дорогие читатели, вас больше томить… Все обвинения с Ларисы Сергеевны вскоре сняли. Дело, естественно, до суда не дошло. Она уехала жить и работать в Москву. Честный дагестанец – участковый уполномоченный полиции – напишет рапорт об увольнении по собственному желанию и, не дожидаясь вызова, уедет тоже к брату в столицу. Плотников по телефону делал мне двусмысленные намеки о недопустимых методах работы с комитетом. А Сестеров, кто инициировал все события с Корнеевой и со мной, продолжает служить, покуривать травку и ждать большой пенсии…

– Господи! – я кричу с Алтайских гор, – куда Ты смотришь?

И я все чаще и чаще, как мне кажется, слышу теперь от Него ответ. Мне стали сниться хорошие сны, как кто-то едет по Чуйскому тракту и играет марш «Прощание славянки», а впереди бегут Сунин и Сестеров, гонимые на каторжные работы.

Наступило время, когда не везти Маскаева стало невозможно. Сунин давно принял решение доставить его самому. Конечно, с конвоем. И взял с собой двух следователей. Тогда я еще не знал, зачем и, даже, не догадывался. Ими были: Утешкин и Степашкин. Оба с неизгладимой печатью профессиональной непригодности. Сунина напрямую в таком не упрекнешь. Галантен, рост под 185 см, худой и поджарый, с втянутыми щеками, с впалым животом. Но голова, словно приплюснута с боков. Сухой, жилистый. Мускулы не рельефные, но сам крепкий, подтягивался на турнике много раз. Всегда аккуратный и коротко стриженный. И правильнее о нем сказать, не красавец, а импозантный. Для женщин он выглядел приятным и даже смазливым. Он всегда следил за чистотой своих ботинок и неустанно их чистил. Натирал до блеска. Жила в нем какая-то крестьянская бережливость к своим вещам, и даже к старым ботинкам. Они побывали уже не раз в ремонте, но он старался сохранить и продлить им срок службы.

Чего не скажешь об Утешкине. Он напоминал мне на своей должности Зеленского, о ком я упоминал уже раньше. Но Утешкин оказался с еще большими приметами глуповатости, и у меня остались сомнения в его сексуальной ориентации. Он как-то находился в отпуске. Я встретился с ним в селе Секретарка. Увидел его прическу «петушок», то есть на голове у него возвышался огромный гребень из волос. Сам он сидел с двумя разбитыми девахами в старом «Жигуленке» и мне, хочешь того или нет, они показались лесбиянками. Девочки откровенно гладили друг друга, хотя я не исключаю, что на них влиял алкоголь. А Утешкин высказывал сожаление в их присутствии, и говорил, что они его не интересуют и он ждет друзей мальчиков из института.

Ну а Дима Степашкин – дешевый пройдоха. У него вырисовывался нос на все лицо, как у армянина, а в остальном – русский оборотень в погонах. Колышлейский прокурор просто кричал, иногда безрассудно бубнил и писал представление за представлением порою откровенные доносы и пасквили генералу Прошину, что если он пришлет еще раз к ним Степашкина, то он обязательно Диму посадит. Сердобский комитет обслуживал сразу три района, в том числе – и Колышлейский. Мне возили оттуда трупы, когда эксперт уходил в отпуск, но нередко, если он и не оказывался в отпуске, делали такое целенаправленно по настоянию колышлейского прокурора или родственников умерших.

Один из таких случаев среди многих других западет в мою память на долгие годы. Привезут труп юноши, сильно худого, и правильнее сейчас назвать, что – труп мальчика. Я не мог понять, почему его не вскрывает колышлейский эксперт Набутов. Он появился когда-то врачом-беженцем из Туркмении, где главой государства еще пребывал – Туркменбаши Великий. Сам Набутов – тоже по национальности туркмен, и человек, словно, с замороженным или восковым лицом без мимики. Заумник Утешкин мне объяснял или успокаивал, что Набутов не пользуется авторитетом и доверием колышлейского прокурора…

И теперь, здесь, далеко в Сибири, я часто думаю и не могу понять и взять в толк, почему такой эксперт, кто не пользуется доверием и авторитетом, до сих пор работает на своем месте, а я – нет, словно осужденный и гонимый Велиаром на длительную и долгую каторгу.

Следователь Степашкин выезжал на осмотр трупа мальчика на месте происшествия. Колышлейский прокурор Скороходов заподозрил его в нечистоплотности. Он владел уже некоторой информацией о возможных причинах смерти ребенка. Скороходов был простым и честным человеком. Он никак не мог вжиться в новую систему, когда следователей сделали самостоятельной структурой, создавая комитет. Тут он примет решение – не доверять вскрытие Набутову, уже имея начальный опыт сотрудничества с ним. И я не в силах на этом не остановиться, потому что сам случай оказался из ряда вон выходящий. Здесь невольно перекликались судьбы двух предателей – следователя и судебного врача – обнажившие боль и издержки Российского правосудия и системы здравоохранения, куда входит служба судебно-медицинской экспертизы. Сразу оговорюсь, я не имею права заявлять про всю Россию, поэтому сужу и утверждаю о правоохранительных органах и о министерстве здравоохранения только лишь Пензенской губернии. За все другие области говорить не стану. Но упомянутые два специалиста – особые черные пятна, как на моей памяти, так и по воспоминаниям родственников. Страшные истории касались в первую очередь их. Последняя история выпала с моим участием без подлого Набутова, но с протобестией Степашкиным. И в том и в другом случае есть огромное парадоксальное сходство – они оба до сих пор продолжают работать и служить. Набутов – без перерыва у Велиара в судебной медицине. А Степашкин вернется на службу после годичного наказания, когда его на время отлучат от кормушки, и он некоторое время крутил гайки на станции шиномонтажа. Потом вернется и начнет звонить по телефону Федорчуку, чтобы узнать, как я расплатился за свою честность. Я летел уже в то время на самолете авиакомпании «Победа» рейсом Москва – Горно-Алтайск.

И теперь я не знаю, как начать или изменить порядок пересказа двух историй. Но они обе обескураживают и обесчеловечивают все то, что может жить в людях живого и настоящего, духовного и совестливого, святого, а не грешного. И даже понятие «грешный» звучит здесь, как глумление над природой человеческого самосознания. Каждый из нас, а ведь каждый, считает себя человеком, и никак не иначе! Ни с каким другим живым существом он не хочет и не может себя сравнить! А если кто-то попытается такое сделать, любой посчитает для себя оскорблением и унижением, и будет биться за свое достоинство до крови, а то и до смерти… Человек всегда видит себя только человеком!

И все равно мне придется начать описывать обе истории… В Колышлее на помойке найдут десятилетнюю девочку. Но вы уже догадались, что она окажется мертвой. С признаками изнасилования. И все указывало на убийство.

Сам случай в наших краях потрясет даже преступный мир. А смотрящий, Додик, скажет ненароком мне, что девочку задушили, а перед тем – изнасиловали. Стали говорить вслух об убийце. Называли имя сына управляющей сбербанка в Колышлее.

Девочка росла в благополучной, но бедной семье. Она уже давно говорила, что хочет стать врачом-педиатром и лечить детишек в родном поселке.

По заключению Набутова, она находилась перед смертью в сильном алкогольном опьянении. Следовательно, Степашкину оставалось только домыслить, что девочка в таком состоянии не помнила дорогу домой и замерзла. Из выводов судебно-медицинского врача последовало, что гибель несчастной школьницы наступила от общего переохлаждения организма. Руководство следственного комитета легко согласилось с доводами следователя и с заключением Набутова. Мама насильника и убийцы активно обрабатывала глупый, по ее мнению, и неграмотный народ. Мол, девочка уже в десять лет была пьяницей и шалавой. Но весь рабочий поселок знал ее, как светлого ангела во плоти. Она хорошо училась и говорила:

– Когда в нашем поселке городского типа станет много здоровых детей, то и взрослых будет больше!

Набутов – кандидат медицинских наук, он получил высокое звание в Туркмении еще до развала советского союза. Но ведь судебная медицина – наука, а не кодекс, который можно переписывать хоть на каждом пленарном заседании думы или по решению ЦК партии!

По поселку упорно ходили слухи, что Степашкин и Набутов получили за свою работу от управляющей банка хорошие отступные. Говорили, что от денег не отказался и генерал. А девочку хоронили под душераздирающий крик и плач матери!

Колышлейский прокурор Скороходов не согласился с выводами комитета и подписью сердобского прокурора – никчемного, безликого, бесхарактерного Яроша, про которого сибирский опер, попавший в Сердобск, скажет:

– Ваш Ярош, вероятно, из тех Ярошей, кто убивают ополченцев…

Скороходов добьется разрешения на проведение эксгумации трупа девочки.

– Сергей Петрович! Придется тебе съездить на эксгумацию! – тихо говорил Владимир Георгиевич Блязин. Но теперь я уже много знал, какие слухи ходили о нем. Он уродовал и коверкал суть многих заключений и судьбы экспертов. Сначала, в интересах прокуратуры, а потом – следственного комитета, когда функция и судьба следствия окажется полностью у них.

– Я не могу, Владимир Георгиевич! Я – лицо заинтересованное!

– Чем же это ты заинтересован? Скажите мне на милость!

– Мне известно, – я не стал говорить от кого, и называть имя смотрящего, – что девочка задушена! Человек готов даже дать показания в суде! – тут я хитрил и врал, Додик никогда бы не дал таких показаний в суде, он скорее убил бы насильника.

Сам Скороходов выступал против кандидатуры Блязина. В кулуарах прокуратуры говорили про того плохо: что за ним грехов тянется столько – хватило бы, чтобы выложить дорогу Блязину от дома до будущей своей могилы из надгробных мраморных плит, под которыми лежат обманутые и оболганные им несчастные покойники…

Беда сейчас для Блязина оказалась в том, что Скороходов, по согласованию с Генеральной прокуратурой, добился проведения эксгумации под полным контролем прокуратуры. Они будут вести видеозапись. Потом уже, по прошествии времени, выяснится, что Блязин поедет на эксгумацию не искать и выяснять истину, а улаживать спорный вопрос между комитетом и прокуратурой. Но все пошло не так…

Первое, что всех ошарашило и удивило – труп девочки не вскрывался! На ее тельце выделялся косметический разрез, ушитый черными нитками. Он изображал место вскрытия, вероятно, для родственников, но оказался он только на глубину кожи. Такую же фальсификацию обнаружили и на коже головы. Дело длилось очень долго. Что девочку задушили – все же доказали. Установили, что у нее сломана подъязычная кость. Ну а все остальное кануло в Лета. Сперму не обнаружили из-за гниения. Сын банкирши сначала признался в изнасиловании, потом отказался, когда биологический материал обнаружить не удалось. Теперь ни о каком биологическом материале речь даже не шла и не идет в деле по Маскаеву, но его обвиняли и продолжают обвинять все же в изнасиловании!..

Убийца девочки в Колышлее признал свою вину частично. Нечаянно, мол, нажал ей пальцем в область шеи, там, где подъязычная кость. Банкирша уволилась с работы и выехала из поселка. Сын отсидел срок за неосторожное убийство, вышел из тюрьмы, жить в Колышлее не стал. Судьба подонка затерялась на просторах необъятной русской земли…

Но что еще более удивительно в самой истории – Набутов не был привлечен к уголовной ответственности, что не вскрывал труп и фактически не мог установить причину смерти девочки и правильно дать заключение. Всех начальников: и Попова, и Плотникова – он устраивал и до сих пор устраивает. Я стал осознавать, как они похожи, а раньше искал различия, не понимая истины, дурья моя голова или голова садовая…

Простите, дорогие читатели, что я остановился или, скорее, прервал свое повествование, как вскрывал еще и труп мальчика из Колышлейского района, после долгих и неудачных попыток и поисков тех, кто бы мне смог объяснить, почему и это должен был делать опять именно я…

Дело снова оказалось у Степашкина! Он вокруг меня не бегал. Ажиотажа никакого не наводил. Я еще больше недоумевал, почему мне нужно заниматься чужой работой. Я заметил, что злюсь и выхожу из себя. Тут-то Степашкин и захотел мне подсунуть на подпись протокол осмотра трупа на месте происшествия. Видя мое состояние, он думал, что я легко ему подмахну. Но никаких липовых бумаг из его рук я и раньше никогда не подписывал. Он был не такой, как все – смеялся как-то не так, говорил в нос и мямлил, маленький ростом и с очень большой головой, нос – тоже, я о его носе упоминал. Я не мог объяснить себе – почему, но он мне не нравился.

Вскрытие мальчика показало огромное количество сломанных ребер. Только одного этого хватило бы для наступления смерти. Но переломы располагались так, что если бы на мальчика, который лежал бы на спине, кто-нибудь запрыгнул и топтался бы или, по-другому сказать, скакал бы на его груди, то они могли и образоваться. Противоречие крылось в другом, что такие же переломы могли образоваться при закрытом массаже сердца, во время оказании неотложных медицинских мероприятий, например, после внезапной остановке сердца. Подобный случай в практике у меня уже происходил. Мужчина в поликлинике не дождался очереди к врачу, упал и захрипел. Крепкий, здоровый анестезиолог делал ему закрытый массаж сердца и переломал все ребра. Я из-за недостатка опыта выставил переломы в причину смерти. Поэтому, чтобы не ошибиться вновь, я спросил Степашкина:

– А ты не интересовался, ему оказывали медицинскую помощь? Закрытый массаж сердца? Тогда эти повреждения нельзя оценивать как вред здоровью. Они образуются в результате спасения жизни человека, как неотложные мероприятия!

Но Степашкин увидел такую ситуацию по-своему, вот, мол, она – золотая жила. Долго я не мог закончить заключение. Степашкин протоколы допросов не нес: куда я, мол, денусь, спишу все на массаж, – тем более что какой-то протокол допроса он воровато показывал из своих рук. А я просил ксерокопии, чтобы приложить их к заключению. Прошел месяц, второй, третий… Мало ли что, надумал я, по представлениям Степашкина, современная молодежь перепилась на вечеринке, а потом, когда внезапно остановилось сердце у товарища, давай наяривать закрытый массаж. А я вдруг увижу в этом снова убийство. И опозорюсь на всю область, как уже было со мной… И Степашкин об этом случае знал! Оставалось мне только одно – увидеть начальника уголовного розыска в Колышлее. Высокий, худой, юркий и смышленый капитан как ждал со мной встречи.

– Картину смерти я установил сразу! – начал говорить он. – Но думал, Дима спустит все дело на тормозах. А когда у него появился новый «Фольксваген», здесь уже и думать стало не о чем!

Того, кто прыгал на мальчишке, нашли. Показания дали все свидетели и участники вечеринки. Степашкин «Фольксваген» продал, и деньги деду убийцы вернул. Но когда Диму спросил судья, выезжал ли с ним эксперт на место происшествия, он, не задумываясь, хотя успел оглянуться на меня, ответил, не краснея, и утвердительно:

– Да! Выезжал!

Мне показали протокол осмотра и подпись, которую он подделал за меня. Она была настолько убогой, что судья сказал:

– Я не буду назначать даже почерковедческую экспертизу! Вами, Степашкин, займется другое ведомство!

Ну вот, дорогие читатели, я, наверное, обрисовал вам всех лиц, которые привезли ко мне Маскаева. Сунин сидеть в кабинете и выслушивать мой диалог с подследственным не захотел, и сделал вид, что ему необходимо пойти в другое отделение. Но приказал Утешкину и Степашкину никуда не уходить и Маскаева одного не оставлять. Ему очень хотелось добавить, чтобы не оставляли его одного именно со мной. А то, не дай бог, Петрович его расколет. Но он удержался от откровенных инсинуаций.

– Вы поняли? Не оставляли чтоб! А то еще убежит! – ехидно заржал он, глядя на вооруженных конвойных и на наручники, что были на Маскаеве.

Степашкин гнусавым, ленивым голосом ответил:

– Да понял! Понял я все! – и мне показалось, еще чуть-чуть и он бы выпалил: – «С Петровичем не оставлять! Так бы и говорил! Намекает все!»

И для меня, как будто, все началось сначала. Как хотите, назовите сие творение – повестью, романом или записками судебного врача… Но я словно открыл первую страницу, когда, не зная, сколько дней и ночей уйдет у меня на исповедь, написал: «Не стоило, может, говорить об этом. И рассказывать свою историю. Но любому терпению приходит конец. А каждому ожиданию – начало перемен. Но нет! Не видно пока света восходящей зари. А строки, что ложатся на бумагу, пишутся из далекой Сибири…»

Теперь меня не отпускали мысли и не отпустят до тех пор, пока вся история полностью не ляжет на листы литературного опуса. Мне очень хотелось назвать его публицистическим романом. Здесь, на его страницах, я пытаюсь понять, что происходит с нами. Хочу познать истину произошедших событий, чтобы ответить на вопрос – с чем мы хотим жить и умереть, о ком мы думаем и кого чаще всего вспоминаем и представляем себе в трудные минуты жизни.

Когда Маскаев только еще пытался войти в кабинет, я был удивлен – ну куда же столько, разве бывают люди такими большими. Я сравнил его сначала с медведем, потом – с тюленем и моржом. Но он не был на них похож. Я попробовал сравнить его со слоном, но что-то тоже мешало и не получалось провести параллели. Скорее он напоминал мне снежного человека, которого пытаются показать по телевизору или в интернете. Образ снежного человека ему подошел бы быстрее всего. Он был огромным, но внешне – не злой, с лицом смешного орангутанга. Вроде мирно сидит и лузгает бананы, как семечки. Двигался он, не сказать что медленно и тяжело, наоборот, легко и быстро, и сел на кушетку, на которой месяца два назад здесь сидела его дочь. Она тоже была легкой в движениях, но намного меньше и моложе его, потому что – ребенок. А он казался подвижным, не взирая, или даже не чувствуя своего веса, своего объема, обхвата рук, ног, груди, головы, которые у него по окружности оказались очень большие, даже можно сказать, огромные. Он не имел выпирающего живота и мог сойти за Геракла, если бы его так не подводило лицо своей схожестью с орангутангом. Он сохранял удивительное спокойствие. Хотя все казалось неправильным, даже если бы его нарочно обвиняли в столь чудовищном преступлении или у него такая болезнь, подумал я, и психическое подавление помутненного разума и сознания.

Он не был резок, когда говорил, и не делал резких движений, и выказывал особую медлительность при ответах на вопросы. Но я не решился бы назвать его «пандой» или приклеить прозвище «ленивец».

Я подумал, что он просто загружен «покаянием». Грустный, тихий, не проявляющий ни к чему и ни к кому интереса, словно уже знал свою участь и приговор, и потому безразличен и не реагирует или старается не замечать суетливую круговерть. Я даже сам задумался, сумел бы я сохранять такое спокойствие, когда меня собираются посадить на двадцать лет. Даже если бы я надеялся, что суд разберется, и правда на мне все равно восторжествует.

Я уже знал со слов Сунина, что Маскаев не судим. Поэтому невольно пришли мысли о том, или я имел право и мог подумать про такое, что он совсем не осознает и не понимает, что означает для него зона, что его ждет там, начиная с тюрьмы. Он, вероятно, не знает, чем все ему грозит, как для любого насильника, тем более малолетнего ребенка, да еще собственной дочери.

Поэтому та мысль, которая мелькнула у меня раньше, что он психически не здоров, а Сунин наверняка уже знает, и из-за этого так легко и прытко ведет само уголовное дело. Маскаева, мол, отправят на принудительное лечение в психоневрологическую клинику, а следователю – все равно зачет по раскрытию особо тяжкого преступления с направлением дела в суд, где судья и вынесет вердикт о принудительном лечении. Но имея уже немалый опыт работы в судебной медицине, я часто сталкиваюсь с людьми, совершившими преступление. Иногда, действительно, оказывались среди них психически больные люди. И, в то же время, видел людей абсолютно здоровых, но изображавших из себя психически больных. Ошибся я за все время работы, может, один раз. Этот человек заслуживает особых страниц отдельной книги.

По выражению глаз, лица и мимики Маскаева я мог утверждать, что имею дело с психически здоровым человеком. И если бы сейчас кто-нибудь стал убеждать меня в обратном чувстве, что психически нездоровый человек может изображать здорового, я бы ответил, что вы, батенька, сами сошли с ума. Переубедить меня, что он болен, а делает лицо здорового человека, и делает так искусно – простите, господа, но это практически невозможно. Я готов допустить, когда здоровый человек изображает лицом, глазами, мимикой больного человека, причем мы говорим об образе человека с больной психикой, я бы сказал, что он – большой мастер… Тогда Маскаев, в таком случае, тоже мастер перевоплощения, и по нему плачет и рыдает театральная сцена, а вы хотите его на двадцать лет в тюрьму.

Вот тут, когда-то, в своем кабинете я и встретил упомянутого человека, большого сейчас артиста и, может, именно я сказал ему впервые, о его безупречном перевоплощении. Он освободился раньше срока, и я вижу его теперь в фильмах и восхищаюсь безмерным талантом. Так уж щедро наделила его природа даром. Но речь тогда шла о другой статье и о другом сроке. Я не хотел бы будоражить тяжелыми мыслями своих читателей. Ведь он, за мое благосклонное отношение к нему, сыграл в нашем городском клубе моно пьесу, один во всех лицах. Я благодарен ему на всю жизнь. Это и есть тот человек, о котором я говорил, что он заслуживает отдельной книги, и просил опубликовать ее, если напишу, через сто лет после его смерти. Ведь он вышел по УДО, потому что оказался «психически больным».

Я уже знал, что Маскаева зовут Петром. Все данные о нем записала в журнал медрегистратор, все та же Оля. Утешкин и Степашкин из моего кабинета, маленького, тесного и неуютного, плохо побеленного и покрашенного, ни разу не вышли. Не смотря на то, что Степашкин всегда много курил. Но доверить Утешкину, чтобы я разговаривал с подследственным без него, он не мог. Утешкин как-то признавался мне, что Дима у них про всех все знает и докладывает – стучит. А тут он не курит и не курит. И я не выдержал, чтобы не спросить, не бросил ли он курить. Получил отрицательный ответ. Но я пока не знал, какая сила удерживала их обоих. Но точно не страх и не опасение того, что Маскаев ни с того, ни с сего нападет на меня, убьет или покалечит. Меня им, я думаю, было бы не жалко ни с какой стороны.

– Скажите, Петр… – задал я свой первый и нелепый вопрос, вроде приступил к сбору анамнеза, как с его дочерью, чтобы сравнить их рассказ с объективной картиной, что мне придется устанавливать в дальнейшем. Тут, наверное, я замешкался, что Маскаев подсказал мне даже свое отчество, хотя я видел уже записи медрегистратора и знал его отчество.

– …Федорович!

– …Да, скажите, Петр Федорович! Вы понимаете, кто и зачем привез вас ко мне?

Он как-то сник, опустил голову, в двух разных пониманиях – поклона и наклона – вроде отвечая жестом, что знает. Хотя я не совсем мог оставаться уверенным, расслышал ли он вообще мой вопрос. Мне пришлось повторить его с некоторой усмешкой и сочувствием. Сама усмешка происходила от того, что он слишком казался скованным или безразличным, и не понимал, как думалось мне, самого обвинения в содеянном. Ведь происходящее в любом случае должно вызывать всплеск гадких эмоций, даже если не все из этого соответствует истине. Но когда начинаешь осознавать, что что-то эдакое могло произойти в пьяном угаре, то сам ужас должен усиливаться. Давно уже кончилось бы похмелье, наступило протрезвление, просветление ума и возвращение рассудка. Волна воспоминаний должна уже накрыть с головой и погрузить в стыд и позор, даже от малой части того, что прозвучало в обвинении.

– Вы знаете, где вы сейчас? И зачем вас ко мне привезли? – как-то так я хотел вернуть его в реальность, нащупать или протоптать дорожку к разговору, но говорил, как с глухим, пытаясь докричаться. Хотя вдруг понял, с чего я решил, что он слабослышащий, или, что он был пьян и не помнил, что с ним произошло. Наверное, я подумал, что такое может случиться только с пьяным безумцем.

– Я изнасиловал! – сказал он тихо, давая тем самым понять, что слышит меня хорошо, и кричать мне совсем не нужно. И всем своим невыразительным видом, он пытался сказать, что стыд в нем не оттого, что случилось, как написано в постановлении на проведение экспертизы, а оттого, что он оговорил и продолжает оговаривать себя. Он боялся произнести слова, которые больше всего угнетали его сейчас и поэтому говорить он их не хотел: – Дочь!

– Ну, что же, расскажите, – я опять как спохватился, что собираю злополучный анамнез, когда сама ситуация казалась глупой и несуразной, – как все случилось!?

Он молчал и сидел грустный, с опущенной головой.

– Я не знаю, доктор! – Мне показалось, будто он застонал: – «Помогите, доктор!»… Ему захотелось поверить в меня, хотя я был совершенно чужим человеком. Он надеялся, что здесь, в кабинете врача, удастся ему рассказать все иначе, по-другому, как должно соответствовать истине, правде и закону. Он вспомнил неожиданно для себя почти все, чего не помнил ранее или временно забыл. Он, действительно, накануне тех событий изрядно выпил, но ведь 12 июня – праздник. И он хотел теперь, чтобы я помог ему расставить все по своим местам. И он подумает, вот она его долгожданная помощь и свобода…

– Ты чего это, Петр Федорович! Дурака гнать начал? – так вмешался в разговор Утешкин, следователь, который больше похож на недоразвитого юношу. Маскаев запомнил его фамилию, потому что Утешкин никогда не «утешал», а чаще хихикал. И строгий менторский тон в голосе ему совсем не шел.

– А, может, назад поедем, вспоминать будем? Как нам все рассказывал? – угрожающе промычал гнусавый Степашкин. Он казался, из-за своего маленького роста, рядом с подозреваемым – как моська перед слоном. Маскаев тут еще больше сник. Даже могло показаться, и прошу простить меня за мое сравнение, почерпнутое из детских воспоминаний о фильмах про войну, он съежился и напрягся, как пленный русский солдат перед офицером гестапо, собрав всю свою волю и нервы в кулак, потому что они будут сейчас бить. Но бить его, конечно, никто не стал – было, все-таки не гестапо. Но сама ситуация мне показалась еще хуже. Будто Маскаев обменял на что-то свою жизнь. А жизнь – она всегда дорого стоит. И как бы, во спасение ее, он осекся, подумав, что лучше пожить подольше. А потом и правда вылезет наружу, когда «наши подойдут», и врача, пожалуй, еще не одного встречу на своем пути, и всю истину сумею или успею ему изложить, да и язву пусть мне полечат пока. Почему он вспомнил про свою старую язву желудка, подследственный сейчас объяснить бы не смог. Наверное, только из-за того, что часто говорил на допросах, мол, жена готовит плохо, питался кое-как, от случая к случаю, изредка на столе появлялось первое блюдо. И он, скорее всего, не жену хаял, а хотел привлечь внимание следователя к женщине, с которой давно дружил и поэтому никогда не испытывал сексуального голода. Женщину ту звали Машей. Маша-белошвейка. Она была и мастерицей на кухне. И он у нее, бывало, съедал по двадцать пирожков за раз и выпивал трехлитровую банку цельного домашнего молока.

Мне снова пришлось нарушить затянувшееся молчание.

– Допустим, вы не помните, как все случилось?! – пытался я опять разговорить его.

– Не-е-ет! – неожиданно заорал он и, оглянувшись на побагровевших Степашкина и Утешкина, произнес: – Да, помню! Она разделась и легла ко мне. А я не удержался… Порнофильм смотрел…

– Ты же говорил, что приставал к ней! – зло крикнул Утешкин, или хотел, чтобы крик показался злым. Хотя интонация в голосе, когда он хотел изобразить рычание цербера и состроить на лице выражение зла, на глупом детском личике при писклявом голосе, у него никогда не получалась. Не вышла и сейчас.

– Ты же говорил, что первый начал! – заскрежетал зубами Степашкин.

– Да, доктор, – как будто опомнился Маскаев, – я первый начал!.. Запишите, так и было, первый начал! – обреченно повторил он.

И я понял, разговор при двух соглядатаях, конечно, не получится. Он и не получался. Они пытались скрыть свою агрессию, но у них ничего не выходило. Их для этого и оставил мне, теперь я понял, Сунин. Ведь ученые экспериментально доказали, что если в одну клетку посадить мышь, а во вторую – кошку, а клетки повернуть друг к другу, то у мыши через некоторое время случится инфаркт.

Я набрал номер Сунина по сотовому телефону, а он как никуда и не уходил, оказался тут как тут, в кабинете.

– Игорь Николаевич! – обратился я к нему. – А нельзя ли мне поговорить со свидетельствуемым наедине? Пусть следователи уйдут, а конвойные останутся, – спрашивал я разрешения, потому что по закону мне мог позволить такое только он.

– Конечно, можно! – с лживым радушием согласился Сунин. Он незаметно вытащил изо рта жвачку и тайно прилепил «жучка» для прослушивания на середину между мною и медрегистратором Олей. На стыке двух столов, что были у нас у каждого, сдвинутых вместе. – Петр Федорович! Полное доверие! Чистосердечное признание – условный срок! Если я обещаю, то делаю!

И только тогда я понял, что за явку с повинной, которую я увижу из рук уже судьи, как двуликий Янус – следователь Сунин – пообещает подследственному на словах, под честное слово офицера – условную меру наказания.

Нет, дорогие читатели, кто захотел прочитать роман о настоящем Велиаре, здесь он не заканчивается, чтобы понять, как этот бес опасен. Он хуже отпетых воров и грязных убийц. И судьба человека не столько зависит от следователя и судьи, сколько она зависит от заключения судебного врача.

«Да вот же, нам эксперты дали заключение. Мы-то здесь при чем? Мы – не специалисты в вопросах судебной медицины! А их для этого учат: 6-ть лет в институте, 2-а года в ординатуре, а потом, каждые 5-ть лет, на курсах усовершенствования врачей. Чтобы мы правильно расставляли акценты на следствии и в судопроизводстве. Чтобы мы правильно толковали статьи уголовного кодекса. Где – изнасилование, а где – развратные действия!» – они бы так стали кричать, наши судьи, вынимая из рукава «джокер», доведись им почуять холодное дыхание справедливого возмездия…

Когда Сунин и иже с ними: Утешкин и Степашкин – вышли, говорить мне совсем расхотелось. Я не желал больше задавать вопросы Маскаеву, собирать потешный анамнез и выдавливать стесненные мысли. Догадливый и не глупый подследственный начал условными знаками показывать на «прослушку», что оставил Сунин, о чем я тоже знал. Я видел, как тот нахально все сделал. Только не мог понять, сам-то он еще оставался человеком, или уже нет. Или он и не знал, потому что даже мысли такие не приходили ему в голову.

Ничего секретного от Маскаева я не ждал, от следователей – тем более. Мне показалось сейчас все настолько примитивным и глупым, особенно желание Сунина стать генералом. Неужели он верил или уже знал, что и другие, офицеры дослуживались до высокого ранга именно таким способом.

И то, что появилась «прослушка» – пусть она и будет, подумал я… И, наверное, Маскаев скажет всю правду, какая есть или на самом деле ее нет… и никогда не было ни в жизни, ни в смерти. И я не мог понять, что он ждет от меня. Ведь следователь, в обличие фокусника, получил от Маскаева все, что хотел, снова решил я. Но если он получил не все, то хорошо знал, что законом мне запрещено вести любое расследование.

Где же вы, господа сыщики «эры милосердия», потеряли честь и совесть, достоинство и уважение даже по сравнению с теми, кого мы пренебрежительно называли «царской охранкой»?!

Сунин теперь проверял мою заинтересованность в деле, и у него имелись основания. Я постоянно давал ему повод подозревать меня. Только Маскаев не мог еще понять, что если меня отстранят от проведения освидетельствования, то обязательно появится другой Огуля. И сколько их, таких Огулей, по всей стране огромной – один бес, пожалуй, и знает.

Я моргнул Оле. Она давно поняла, о чем я думаю, и села на то место, где Сунин слюнявой и сопливой жвачкой прилепил «секретную прослушку». Оля накрыла «жучка» роскошными ягодицами. А следователь, вероятно, продолжал ждать от Маскаева новых откровений.

Петр Федорович тут вскочил с кушетки и стал говорить, как в истерике. Его словно что-то прорвало:

– Жена и дети избавиться от меня хотят! Неужели вы еще не поняли и не догадались? Они шьют мне статью! Я не понимаю, зачем? – он спешил сказать о наболевшем, надеясь этим что-то изменить. Причем озирался, вздрагивал и трусил.

В коридоре кто-то зашумел. Видно, Сунин понял, что «прослушку» чем-то «глушат». Ему и в голову не могло прийти, что за антирадар, и, какая-такая «глушилка» у меня могла появиться.

Когда я пишу дневник своих воспоминаний, мне хочется кричать:

– Услышь и проснись Душа земли русской! Где вы, патриоты и защитники отцов и матерей, дочерей и сыновей наших? – И здесь, в Сибири, среди Алтайских гор, в Онгудае, все чаще и чаще стало доноситься: – «Ей!.. Ей!.. Ей!»– Словно эхом возвращаются слова: – «Скорей… успей… коней…» – И погонщик Иоанн Богослов выпускает первого и пятого коней и гонит их на Землю русскую для спасения людей грешных…

От шагов в коридоре Маскаев испугался и уселся на свое место. Стал изображать смирение. Сунин заглянул в дверной проем кабинета и спросил, все ли у нас хорошо. Маскаев нарочито бубнил те же признания, что при Утешкине и Степашкине, словно он то же самое делал все время. Давал понять Сунину, что, мол, договор их продолжает оставаться в силе. Но говорил он уже как-то иначе. Сунин держал все еще дверь открытой.

– …Пишите! Виноват я, доктор! Вину признаю! Что сделал, то уже сделал! – говорил, как под диктовку или отрепетировал уже слова. Но они меня не интересовали, так как никакого значения для медицинского анамнеза не имели. Какое мне дело, признает он свою вину или нет. Было очевидно, что он декламирует сейчас для Сунина. Меня же интересовало другие пояснения. А он нес бред, если не сказать хуже. Мне оставалось в такой ситуации, когда Сунин закрыл дверь, спросить только об одном:

– У вас есть адвокат?

Маскаев выругался, потому что адвоката у него не было. Каждый раз – дежурный. Все время разные. Для галочки. Сунину оказалось это, как всегда, очень удобным. Такие адвокаты, как правило, не вникали в суть дела и не стремились ее даже узнать. Дежурство у них оплачивалось плохо. Поэтому прохиндей-следователь знал, что бесплатные защитники «процессуальную панихиду» портить ему не станут. Адвокаты по назначению работать особенно никогда не хотели. Их предлагали тому, кто не мог оплатить себе заступника. А Сунин уже все узнал еще раньше – нет у Маскаева никого. Жена и дочь не в счет – они на стороне обвинения. А единственный кровный брат в Казахстане отказался от него. Родители давно у них умерли. Вот таких подследственных Сунин всегда любил. Он глумился над ними и очень много даже шутил. Хотя и шутить он не умел, далеко ему было до интеллектуальных высот. Поэтому шутки его со стороны выглядели издевательством. Он опять заглянул и с ехидной ухмылкой переспросил:

– Ну что, Петр Федорович, молоденькие лучше, чем старушки расшатанные? – и заржал.

Маскаев молчал и, казалось странным, что как будто он чувствует себя виноватым.

– Игорь Николаевич! Ты с ним в своем кабинете наговоришься! Дай мне закончить экспертизу! – оборвал я Сунина на его последней шутке юмора, если такое можно было назвать юмором.

– Петрович, давай! Про молодых спроси у него! Ты, говорят, у нас тоже ходок! – так он уже шутил надо мной.

Я не стал и не хотел отвечать на глупые шутки или казарменный юмор. После последних слов Сунин снова закрыл дверь в мой кабинет.

Какое-то непродолжительное время Маскаев опять мог почувствовать свободу. И я ждал, скажет он, наконец, правду или нет. А всю чушь и белиберду его или «сунинскую» я не воспринимал. Следователь врал Маскаеву и врал мне. Чью-то волю исполнял, скорее всего, полковника Холина. А тому, какая была выгода, я все же задумывался, и ничего другого не находил, как только, чтобы карьерист Сунин отметился в раскрытии серьезного преступления. Выращивал, может, для себя заместителя или даже преемника. Вырастить и воспитать, а еще оставаться уверенным в нем – не так уж оказывалось и мало. Ведь правильно говорят, хочешь узнать человека, надо пуд соли с ним съесть. А здесь ставки становились еще выше. От заместителя зависит очень многое, если ошибешься в нем, можно и в тюрьму подсесть с его подачи, когда живешь не как все, а воруешь безбожно, и пьешь кровушку беспощадно у простого народа, чтобы повернуть уголовное дело в ту или иную сторону. Не каждый еще на такое способен, чтобы переступить через себя, через собственную душу и совесть. Здесь так же, как быть подлинным геем, чтобы небритого мужика с трехдневной щетиной искренне целовать и с удовольствием, как свою любимую женщину целует настоящий мужчина. Еще мне нравилось, когда говорят о таких мужчинах – мачо! А Сунин и Хомин – кто это – чмо и не больше! Народ под суд, если отдать не успеет – перед Богом ответят!

– Скажите, Петр Федорович, – как можно доброжелательнее начал я опять, чтобы он, в конце концов, заговорил честно, – не буду вас докучать своими вопросами… Вы – взрослый человек… У вас же есть, скорее всего, половой член? И был ли он в возбужденном состоянии в тот момент, когда вы его вводили или хотели ввести, то куда? Если речь идет о вашей дочери, Ирине Маскаевой? Куда вы его ей вводили?

Он испугался и, даже, показалось, хотел опять закричать. Занервничал, засуетился, задергался… А потом притих и задумался, словно вспоминал подсказки Сунина. Решал, как сказать правильно. То есть, правильно – значило для него, я давно уже стал догадываться, как внушал и заставлял следователь. Не звонить же ему, Сунину, решил Маскаев, опять в Пензу и Москву: мол, маленько ошиблись. Ведь Маскаев написал уже явку с повинной…

– Во влагалище! – наконец, сказал он, пока еще не зашли окончательно ни Сунин, ни Утешкин, ни Степашкин. Да им и не нужно было, он говорил, а «жучок» писал, и они слышали.

Дальше я должен был уточнить, о чем рассказывала его дочь.

– И в рот? И в задний проход? – перечислял я все, о чем говорила Ирина Маскаева.

– Ну, раз она сказала, значит, туда и вводил! – с обреченным видом подтвердил он.

– Куда? Повторите сами, своими словами! – настаивал я, как требовала процедура опроса свидетельствуемого.

– Ну как дочь говорит, и в рот, и в задний проход! – машинально ответил он.

– А вы-то сами помните? Что именно так и было? – провоцировал я его такими вопросами.

– Ну как говорит он, значит, так и было! – Маскаев тут оговорился и сказал не «она», а «он» – оговорка по Фрейду – потому что им был Сунин, кто заставлял его так говорить. Но в подследственном не было внутреннего сопротивления, и он не проявлял больше попыток защитить себя снова. Произносил слова механически, не отдавая себе отчета от всей сложности нависшей над ним угрозы и предстоящей тяжелой расплаты за то, чего он не совершал. Он недооценивал опасности каждого, сказанного им, слова или надуманного признания. Почему-то не хотел понять, что все выльется или уже вылилось в страшное уголовное дело.

Как Сунину удалось его обмануть и убедить, я пока не мог понять. Я не сумел тогда удержаться и вряд ли сам того хотел. И вспомнил известное выражение – «делай, что должен, и будь, что будет». Что двигало Маскаевым в оговоре себя? Животный страх, который внушил ему Сунин? Или что?! Я не находил ответа.

Я знал или предполагал, чем все могло закончиться и для меня. И даже то, чем я расплачусь, будет уже немало…

Каждый день в Онгудае я словно несу тяжелое бремя и испытания одиночеством. В отрыве от друзей, от малой родины, вспоминаю унижения, чувства безысходности и отчаяния от всех судов, под которые скоро попаду и сам. Править балом будет сын прокурора Раковой, заместитель председателя суда Железнодорожного района, выкормыщ с бандитским прошлым. Еще мне видится часто улыбка иезуита, которую я не забуду всю оставшуюся жизнь. Это существо, лишенное человеческого сердца – Велиар! Он выпьет, как вампир, часть моей крови и разольет вокруг себя горечь своего невежества и хамства. У честных людей он вызывает до сих пор ощущение природной брезгливости, в том числе и у меня. Он хотел до донышка выкачать или вычерпать из меня все, чем я живу, но опустошил больше самого себя.

Разлука с мамой и любимой женщиной превратились для меня в самый страшный приговор. И мне часто хотелось прокричать любому встречному человеку словами Саида из известного фильма: «Джавдет мой. Встретишь, не трогай его!» И я начну надеяться, что вернусь и найду обязательно Идолище Поганое и поступлю с нечистью так, как поступали всегда на Руси… Мне нужны были осиновый кол или серебряная пуля.

Тогда я и сказал Маскаеву скрываемую от него тайну. Я вынул ключи от двери, где лежала правда. Он должен был и обязан ее знать!

– Ваша дочь – девственница!

Сунин слышал мои слова через «прослушку», но мешать не стал. Он решил, что я зондирую подследственного, чтобы узнать насколько тот готов сопротивляться. А если уже не хочет и сдался, то я тогда и сам, мол, закрою на все глаза и напишу, что хочет и ждет следователь.

Отец девочки побледнел. Губы и руки у него задрожали. Он не верил и долго еще не будет этому верить. Я гадал, вглядываясь ему в глаза, и хотел понять, что с ним происходит. Почему он шел на сделку с Суниным, неужели не понимал, что здесь уловки негодяя? Но Сунин не мешал мне еще и потому, что писал Маскаева с помощью «прослушки», а тот нес все то, что и хотелось слышать следователь для оправдания и очистки своей совести, которую он давно вместе с душой заложил Дьяволу – полковнику Хомину, заместителю генерала Прошина. Они все были бесы и настоящие слуги беззакония.

Маскаев признается потом адвокату, что в тот момент, когда я сказал ему правду, он не поверил мне. Потому что дочь, как казалось ему, давно ведет распутный образ жизни. Она была дерзкой, непослушной, а, в общем-то, как он потом понял, смелой и достаточно независимой девочкой. И он под конец своей жизни простит ее, и ему будет даже казаться, что он снова любит и уважает ее. И она ни в чем не виновата, если бы не мать или жена его, Анастасия Петровна.

Теперь Сунин не войти уже не мог. Вместе с ним вошел и вся шобла: как мальчишка крутился у всех под ногами Утешкин, а угрюмый Степашкин сопел и замыкал тройку. Они напоминали «Тройку» НКВД СССР или триумвират, что огласит сейчас приговор, и расстреляют Маскаева. Он, словно почувствовал мои мысли и отношение к ним, поэтому тоже встал от страха, широко расставив ноги, как на палубе, потому что служил в Морфлоте. И вспомнил, как спасал девочку после крушения пассажирского лайнера. Их военный корабль оказался ближе всех к месту катастрофы. Он прыгнул в ледяную воду. Тогда впервые узнал и почувствовал запах и вкус русской водки. А до этого даже на проводах в армию ее не пробовал. Он сейчас тоже о ней вспомнил, повернулся ко мне и по-детски спросил:

– Вам, наверное, спирт в морге полагается? Работа у вас тяжелая!

Я посмотрел на Сунина и тот взглядом и движением головы показал, что «можно». Я перевел такой же взгляд в сторону медрегистратора, вопросительно поднимая брови. Оля налила из 1,5-литровой пластмассовой бутылки, что стояла в сейфе, граненый стакан чистого спирта и поставила его на стол.

– Давай, Петр Федорович! Тебе сегодня можно! – разрешил ему Сунин.

Тот опрокинул в рот стакан чистого спирта, как минеральную воду, и долго не дышал. Потом резко выдохнул. А я подумал, может, вот так они его и подкупили? Когда же он поймет, что ему готовят или уже приготовили супостаты.

Сунин посмотрел на меня и добавил:

– Петрович! Не травмируй нашего моряка! Матросом он был. Ему и море по колено. Положил член между большими половыми губами – вот и половой акт! Что здесь думать-то?

Обожгли мне душу и сердце последние слова юриста и сердобского оборотня. Я, словно, снова оказался на заре своей молодости. Но только теперь от его выражения пахнуло мертвечиной, как от дохлой собаки, сбитой на трассе и валявшейся сейчас на обочине, гнившей и разлагавшейся, источающей вонючий запах, потому что никто не закопал ее. Я напрягся и задумался, неужели не меняется российское правосудие, и остановилось время, или все же меняется, а остаются прежними только люди. Они повторяют одну и ту же чушь, да еще судят и сажают из-за нее на длительные сроки, порою невинных людей. И что лучше – забрать у человека его жизнь или двадцать лет, которые пройдут на нарах? Я часто спрашивал себя и склонялся к тому, что лучше пусть заберут жизнь, чем двадцать лет страдать и гнить в тюремной камере. Онгудай для меня не стал тюрьмой. Он был социальным одиночеством, которое я переношу сейчас ужасно и невыносимо для себя.

Сунин начал разговаривать со мной теперь не очень дружелюбно. Недоверие у него вызывало отчуждение то, что я озвучил слишком важные детали не следователю, а самому подследственному, что жертва его изнасилования остается девственницей до сих пор. Уму непостижимо! Он знал, что я не имею право говорить обо всем подозреваемому. Разглашение тайны следствия. Можно при желании следователя и срок схлопотать…

После таких слов, что дочь невинна, и от выпитого стакана чистого спирта, у Маскаева отвисла нижняя челюсть. Но рот оставался прикрытым, потому что объемными были у него губы – верхняя полностью заслоняла полуоткрытый рот. Я даже не мог увидеть зубов. Кожа лица отвисла, как брыли, словно бульдожьи щеки. Большие глаза с морщинистыми веками набухли, будто он состарился и отек от сердечной и почечной недостаточности. Если бы теперь кто-нибудь посмотрел со стороны и попытался определить, сколько ему лет, сказал бы не меньше шестидесяти, хотя, на самом деле, ему было чуть больше сорока.

История российского государства сохранила много имен и фамилий людей, которые казались сначала, будто кремень, а их ломали и сгибали легко, как соломинку. Они подписывали себе собственноручно смертные приговоры. Но следов побоев на лице Маскаева не оказалось. Я их не найду и на теле, когда начну его осматривать всего… то есть раздетого.

Я подумал, неужели, чтобы искоренить в стране педофилию, необходимо кого-нибудь любого посадить, чтобы все остальные боялись. Или это только для того, чтобы такие, как Сунин, становились генералами. Ведь сейчас ему было очень важно ни кого он посадит, а за что. Статья серьезная и весомая. А тут следователь, мальчик из народа, из низов, из самого низшего класса, который очень хочет попасть в элиту общества, или, как говорят, в его сливки, цвет – от яркого красивого отблеска, прошитых золотой нитью будущих генеральских погон. Или же для него раздается звук манка, который все время зовет и непрестанно стоит в ушах, и гонит эгоиста к намеченной карьерной цели в стратегии лжи и лицемерия. Или все-таки виновато руководство, что требовало от него результатов любой ценой. Но кому все было нужно и кому становилось лучше и легче там, на самом верху – я не понимал. Передо мной Маскаев. Нищий, бездомный мужик, буслай из Пензенской губернии – большой деревни. Нет, никому, я думаю, он не был нужен, только Сунину и его куратору Хомину. Они поспешили доложить наверх, во все инстанции, что тяжкое преступление раскрыто по горячим следам, как только появилось заявление жертвы. И обязательно, я теперь уверен, они добавляли – в результате неимоверных усилий и героических потуг профессионалов. Как всем, мол, им это стоило огромного физического напряжения: Сунину, а также индивидуального мозгового штурма полковнику Хомину под руководством генерала Прошина, и в результате особого контроля прокурора Раковой. Так, мол, раскрыли долго скрывавшегося под личиной, ни кого-нибудь, а отца, жестокого педофила, проживавшего на Пензенской земле. Но неотвратимость наказания у нас, дескать, неизбежна. Так одна ложь порождала другую и приводила к череде закономерных преступлений служащих, службистов и служак в самой правоохранительной системе.

– Мне дальше нужно раздевать и осматривать вашего подопечного! – заявил я Сунину.

– Раздевай и осматривай! Он же не женщина! Его при нас осматривать можно! Здесь все мужики, кроме твоей Оли! Закон, Петрович, нам разрешает присутствовать! – так Сунин обозначил в рамках законодательсьва, что выходить из моего кабинета он больше не намерен. А повернуться здесь было негде: два конвойных, три следователя, нас с медрегистратором двое, и сам Маскаев – в маленькой каморке восемь человек. Я подумал, что он боялся моих лишних высказываний. – Я тебе обещал, что первым посмотрю и тебе расскажу. Член у него есть! Не сомневайся! – злорадно проговорил Сунин и осекся, ведь он знал об этом от Степашкина и Утешкина. Последний, как всегда, хихикал, а Степашкин на все добавил:

– Да еще какой!

Я тогда не придал его реплике значения, потом только понял, что он завидовал. Такое часто происходит с необразованными мужиками, а правильнее сказать, – с мужланами. Не буду пересказывать весь протокол медицинского осмотра Маскаева, то есть зачитывать по памяти все заключение. Оно займет, конечно, меньше времени, чем зачитывать любой акт судебно-медицинского освидетельствования женщины. Но если вас, дорогие читатели или депутаты, господа присяжные или члены коллегии Верховного Суда, когда-нибудь заинтересует само дело, вы можете изучить его, запросив из архива. Я рассказываю вам подлинную историю из жизни реально живущих и живших людей. Некоторые из них и до сих пор здравствуют. Один из них стал полковником и продолжает мечтать о генеральских звездах. Кого-то уже нет в живых. Но все они настоящие персонажи и действующие лица. Мне иногда хочется бежать, чтобы спросить их:

– Господа! Господа! Обождите! Это не вы ли из истории про Велиара? Эта, не та Маргарита Гремпель, что написала о вас? Постойте! Скажите, она сочинила русский роман? Или российскую трагедию? Что-то я плохо припоминаю, кто такие «пензюки»? И что это за сага о них?

Не останавливаясь на подробностях экспертизы по Маскаеву, скажу лишь следующее… Когда он разделся и снял с себя трусы, наступила пауза и такая тишина, когда говорят, и писк комара показался бы громом или ревом стартующей ракеты. Чтобы попытаться объяснить вам, дорогие читатели, что мы все увидели, я попробую говорить образами. И первое, что я скажу – когда он обнажил свои половые органы, сексуальные отношения между ним и его тринадцатилетней дочерью допустить логически было бы невозможно. Здесь (я включаю ассоциативное мышление) все равно, что говорить об отношениях между мухой и слоном, где слоном я видел, конечно, отца. Я, безусловно, гиперболизирую свое высказывание таким сравнением. Но по-другому я вам, господа, и объяснить бы не смог, чтобы отбить у вас раз и навсегда представление Маскаева в роли насильника малолетней дочери. Нет-нет не из-за неприязни к Сунину я говорю сейчас так. Негативное отношение к нему появится позже, совсем не сейчас. Пройдет еще время, и меня захлестнут другие, худшие обстоятельства с ним, даже ужасные… У нас на вокзале убьют Гичкина, а он из убийства, вместе с Велиаром и уже с новым начальником Пензенского следственного комитета Закатушкиным, сделают из убийства несчастный случай. Это навсегда изменит мое отношение к нему, как к следователю, как к человеку, и он превратится в моих глазах в подонка и негодяя!

Уже сменится генерал Прошин, на его месте сядет новый полковник, который очень быстро отправит Хомина туда, откуда приехал сам – в Ижевск. Полковник Хомин, казалось бы, единственная ниточка и надежда Сунина стать генералом. Но он быстро отыщет свое место и у Закатушкина, и начнет звонить мне по телефону и ехидно интересоваться:

– Десятый, как там Сибирь?

– Хочешь, приезжай! – отвечу я.

И тут он скажет очень многозначительную, иносказательную и говорящую о многом незабываемую фразу:

– Меня и здесь хорошо кормят!! – и зальется сардоническим смехом.

…Я не стал заниматься тем, чтобы вызвать у Маскаева эрекцию для измерения его полового члена в возбужденном состоянии. Для этого рекомендуют делать массаж предстательной железы через прямую кишку. Мне не приходилось прибегать к нему ни с одним пациентом, когда требовалось ответить на вопрос, способен ли подозреваемый к совершению полового акта.

Размеры мужского полового органа у Маскаева намного превосходили параметры детородного органа среднестатистического европейского мужчины. Я рассчитал диаметр пениса, каким он мог бы быть у него в возбужденном состоянии по формуле из Приказа 346-н и по инструкциям и руководствам по судебной медицине. Он составил бы 5,5 сантиметров. Я почему-то сразу представил длину спичечного коробка с выдвинутым внутренним корпусом еще на 0,5 см., и тогда окружность или обхват того же полового члена составил бы по формуле p=Пd=2Пr – 17 сантиметров или, если быть точным, 17,27 см.

Цифры, озвученные мною, сильно шокировали Сунина, и он подумал – вот это «кислородный баллон» у русского моряка. Но теперь все показалось ему тяжелым якорем, который тянул на дно и само уголовное дело. Размеры его обескуражили, в отличие от Степашкина, только в контексте двухтомного уголовного фолианта. Толстые прошитые папки могли дать трещину, пойти на дно и утонуть, как морское судно, где он был капитаном второго ранга. Тогда его сошлют в Сибирь – добирать годы службы до пенсии.

– Петр Федорович! – не удержался я, ругая себя маленьким язычком, зачем мне все нужно. – Вы утверждаете, что вводили напряженный половой член в задний проход 13-летней, или даже на тот момент 12-летней, дочери? И до сих пор будете настаивать? – Я говорил, словно больной с воспаленным сознанием.

Тут Утешкин, как клоун с бубенцами или попугай из районного следственного отделения, а по сути – воробей – зачирикал и пошутил, как ему казалось:

– А что, порвал бы ей зад на британский флаг!

– Да чего ты, Петрович, морочишь ему голову? – оборвал всех Сунин. – Он же аккуратно, с вазелином! Правда, ведь, Петр Федорович? – заставлял он подтвердить подследственного свои инсинуации. (Сунин и инсинуации – как это точно подходило.) Но Маскаев молчал, и стало заметно, как горечь наполняла его душу. Степашкин в этот раз разрядил ситуацию (и снова у меня в голое «ситуация» и «инсинуация»):

– Сергей Петрович, может ему и эрекцию проверить? Я говорю, что натурально проверить, а не по формуле.

Я не понял тогда, над чем он насмехался. Конечно, над возможным массажем предстательной железы через прямую кишку. И ответил я с безразличием на его вопрос:

– Да, вероятно, нужно!

Я подумал в тот момент, а может ли Маскаев на самом деле совершать половые акты и жить счастливой семейной жизнью, и не здесь ли кроется тайна конфликта их семьи.

– Не волнуйся, Петрович, любовницу его мы уже допросили! Машеньку! А он у нее – медведь! Ну и жену, само собой, допросили еще раньше. Будь спок! Там у него все нормально, с эрекцией! На всех стоит! Он не импотент! – речитативом произнес Сунин. Когда Маскаев оделся, он сам ему застегнул наручники. А перед тем, когда я начинал осматривать, наручники сняли конвойные, у них имелся ключ. – Вот видишь, доктор говорит, здоров как бык! Но чистосердечное признание… Что?.. – Сунин ехидно буравил Маскаева бессовестными глазенками, не ожидая от него никакого ответа, добавил: – …Облегчает наказание!.. Ну что, Сергей Петрович, девочку или маму тебе еще присылать? – продолжал глумиться Сунин. – А то «надрыв»… «надрыв»… да при таких агрегатах ты там вообще ничего не должен найти. Как у родящих ты пишешь? Одни миртовидные сосочки!.. Ну, хорошо, раз обещал, значит, пришлю! – он говорил и, мне казалось, надеялся только на одно, я вынужден буду поменять свою точку зрения, увидев теперь причиндалы насильника. Скорее всего, думал он, я решу, что ошибся, раз Огуля из Липецка писал совершенно определенно, без всяких сомнений, о разрыве девственной плевы.

Они в настоящий день увезут Маскаева. Я не увижу его больше до первого дня судебного заседания. Но что-то станет меня мучить, тревожить и не давать покоя. Он уходил подавленным, растерянным и обескураженным. Только здесь и сейчас я начал понимать, что Сунин, скорее всего, ему врет или многого не договаривает. А если все так, как я понял, то ждет Маскаева ужасное наказание. Но проживет ли он с такой статьей на зоне долго?

И тут случилось нечто неожиданное для всех. Подследственный, не доходя до автозака, легко разорвал цепочку между браслетами – соединение на наручниках. Разбросал вокруг себя в разные стороны всех шибздиков и «шпиндиков» в полицейской форме и без формы, и закричал:

– До-о-о-к-т-о-ор!!

Я выскочил из кабинета, подлетел к Маскаеву вплотную. Вцепился на его груди в рубашку двумя руками, словно хотел взять за грудки, но был значительно меньше ростом, поэтому словно повис у него на груди и начал умолять его:

– Не надо, Петр Федорович! Застрелят же! Ты уже арестованный! Срок идет! Заключенный! Убью при попытке к бегству!

Сунин отбежал дальше всех, трусливым человечишкою оказался сексот. И сейчас отряхивался от чего-то, как будто от пыли – у него случилось нервное потрясение. А изваляться он мог только в собачьем или кошачьем дерьме на газонах районной больницы, куда он побежал, и чуть, было, не упал. Быстрее всех теперь вернулся назад, видя, как я со слезами на глазах вроде как обнимал несчастного Маскаева:

– Не так надо! Адвокат тебе нужен! Я помогу! Есть один! Бедных защищает!

Кольца наручников у него на руках затянулись, и кисти затекли и посинели, и продолжали быстро набухать. Он закрыл ими лицо, не чувствуя боли, и зарыдал:

– Да разве я мог?!

Дочь Маскаева в сопровождении своей матери пришли ко мне снова. Очень быстро, наверное, через день. Или на следующий, после освидетельствования самого Маскаева. Я не очень хорошо это запомнил. Конечно, так скоро их мог прислать только Сунин. Ему надо было заканчивать дело и передавать его в суд. Поджимали сроки. И престиж – все вовремя и в срок – не лишняя капля в озере счастья, о котором он мечтал, и никогда не задумывался, что такая капля может быть последней в чаше терпения тех людей, которых он обманывал. Но он никогда не думал иначе. Для него это всего лишь зачетная палочка из всех трудодней, чтобы стать генералом.

Когда дочь с матерью появились у меня, я опять обратил внимание на стоптанные, но уже немытые, с прилипшей грязью, туфли Анастасии Петровны. На днях у нас прошли дожди. Бросались опять в глаза не совсем белые, такие, как и в прошлый раз, не очень чистые, носки у заявительницы. Неопрятность и даже какая-то нечистоплотность проглядывалась у них во всем.

Я не предложил им присесть. Но мать девочки прошла сама и села на кушетку. У нее прибавился такой вид, словно теперь я должен уже осмотреть ее. Как будто она взяла в этот раз грехи дочери на себя. Я еще подумал, почему она изначально не выставила себя потерпевшей. Может потому, что срок наказания мужу, в таком случае, оказался бы намного меньше. Но зато ей плести можно было бы уже что угодно. Девственницей она точно не была. В первый их приход я почему-то автоматически поинтересовался, родила она дочь естественно-физиологическим путем или при помощи кесарева сечения. Оказалось, что рожала она сама. Сейчас я рылся в памяти, почему неожиданно вспомнил такие подробности. Да потому что подумал о миртовидных сосочках, которые остаются у женщин от девственной плевы после родов, о чем неслучайно мне намекал Сунин.

Увидев Маскаева у себя в кабинете, во время обследования, все встало на свои места – по своему физическому развитию дочь пошла в него. Проходить на кушетку она не стала. Мне показалось, она почувствовала, что я все знаю о ее лжи.

Думал ли я, пойти по пути Огули из Липецка? Конечно, нет. Думал ли я о том, надрыв мог образоваться от давления половым членом на девственную плеву? Думал, но сомневался. Больше верил, что она чесала в промежности рукой при глистных инвазиях и могла причинить себе надрыв.

Она стояла сейчас у сейфа, где в первый раз стояла и ее мать и тоже мялась, переступая с ноги на ногу. Я оторвался от своих мыслей, поднял голову и спросил:

– У тебя были когда-нибудь глисты?

– Да, аскариды. В пятом классе, – ответила девочка.

Дальше я решил сказать то, на что не имел права:

– Ирина, я осмотрел, точнее, освидетельствовал твоего отца! – Она вздрогнула. – Мне ясно одно окончательно и бесповоротно, что свой половой член он не вводил тебе во влагалище! Если только не прижимал…

– Да, он прижимал!.. – она удивительно быстро сориентировалась на правильном ответе. Потом, как загнанный зверек, затаилась, ожидая и опасаясь нового выпада хищника, представляя, вероятно, себя жертвой.

– И про задний проход ты говорила неправду. Может, ты хотела сказать, что он тер тебе в области заднего прохода своим членом?

– Да… тер… – легко согласилась она, меняя свои прежние пояснения.

– Я не буду переписывать анамнез, и подгонять твои слова под объективную картину. Не в моих правилах шельмовать. Я дополню анамнез тем, что ты мне сказала сегодня. Только я не представляю, как долго надо тереть, чтобы образовалась рана, а потом сформировался бы рубец. Может, там сначала появилась корочка, как после царапины или потертости, а ты несколько раз срывала ее и отчасти травмировала само место, поэтому образовалась ранка, а на месте раны уже рубец?

– Да, я срывала корочку, – она опять согласилась, и я уже пугался, что учу говорить ее ложь, какую она может начать говорить в суде. Но все равно – лучше, чем она продолжала бы говорить, что он вводил ей член и во влагалище и в задний проход. Но меня охватило невольное чувство стыда за неумышленные поучения. Я совсем не стремился к ним, но так вышло. Потому что, может, я хотел знать, как она начнет врать и изворачиваться дальше.

Затем, я повел их уже к третьему гинекологу. Та тоже подтвердила, что девочка – девственница. И я задавал себе снова и снова один и тот же вопрос, почему она, обвиняя отца в столь тяжелом преступлении, ни разу не вступила за все время в половую связь с любым мальчиком, чтобы хотя бы не оставаться девственницей. Почему она, почти целый год вынашивает с матерью план – обвинить отца в изнасиловании – и остается девственницей? Здесь безумие с их стороны, тупость, глупость или что-то еще?

Мы снова вернулись с Маскаевыми в мой кабинет. Зачем я привел их опять, я не очень хорошо понимал. Нечто смутное и неопределенное крутилось у меня в голове. Я что-то хотел, и не мог вспомнить, что собирался спросить у Анастасии Петровны…

– Анастасия Петровна, – наконец я вспомнил, – хочу кое-что спросить у вас… Но думаю, что лучше, если девочка постоит на улице! – Ирина легко согласилась со мной и вышла из кабинета на улицу. – Анастасия Петровна, – я пытался подобрать корректные слова и выражения, – вопрос, который я вам задам, не имеет прямого отношения к экспертизе. Вы можете на него не отвечать. Как сочтете нужным… Какую свободу вы позволяли себе и ему в сексуальных отношениях? С мужем?..

– Извините, я не поняла, что вы подразумеваете?

– Ну, секс бывает вагинальный, оральный, анальный… Могут быть какие-то и другие формы… Подскажите, если я не знаю что-то…

– Не продолжайте… Я воспитывала дочь, как и меня, воспитала мать, традиционным отношениям… Если хотите с пуританскими взглядами на секс. Он нужен только для рождения детей. А все остальное – собачья любовь! Пусть он позволяет со своей любовницей все, что хочет! Вот получит условный срок, я думаю, поймет и остепенится!

– Но ведь вы можете просто развестись!

– Кто же его будет такого терпеть, каким бы он не был уникальным?.. Вы здесь на это намекаете? Надо еще и хорошо зарабатывать! Какая любовница будет его долго терпеть? Разве только на три дня поудивляться! Кроме меня, кому он нужен?

– Но ваша дочь рассказывает о его фривольностях в сексуальных отношениях!

И тут Анастасия Петровна поняла, о чем я спрашиваю, и куда гну разговор. Она, вероятно, забыла о своей задаче – обвинить мужа, а не защищать и оправдывать его. Снова потеряла мысль о том, что говорила минуту назад, резко изменила свои взгляды, как говорят в таком случае – переобулась в прыжке – и заверещала:

– Я не знаю, что он сделал с дочерью! Я ему такого не прощу в любом случае! Но условный срок изменит его повадки, и он станет другим! Вы не думайте, что я его разлюбила и нашла любовника. Но надо ему знать и меру. Ведь только по молодости я была слишком доверчивой. Пусть убавит свой пыл! Я уже не девочка! Но совсем не значит, что я собираюсь его кому-то отдать. Однако мне уже сделали операцию! Извините, хоть вы и мужчина, но вы – врач, и я скажу, как есть. У меня – геморрой и трещина прямой кишки! Да, да, я не хотела говорить вам этого раньше. Но отказа ему не было ни в чем! А теперь не успела заболеть, любовница ему стала нужна!

– Простите меня за излишнюю назойливость, – остановил я ее. – Я думаю, суд во всем разберется! До свидания!

– Да уж нет, доктор, лучше прощайте! Не хватало мне, хоть еще раз приходить в такое заведение! Срам и стыдобища!

Наконец, мне удалось найти номер телефона именно того адвоката, про которого я говорил Маскаеву. Он – единственный у нас в городе, кто бы мог взяться защищать отца, изнасиловавшего свою дочь. Им был Алексей Игоревич Федорчук. После недолгого разговора с ним по телефону, он приехал сам на мою работу за рулем «Шевроле Авео». Теперь в кабинете он показался мне ростом выше среднего. С копной густых русых волос, со свежим, живым, открытым взглядом. Одет он был в недорогую, но красивую одежду, и выглядел очень аккуратным. Потом я узнаю, что жена его торгует мужскими и женскими вещами в собственном семейном магазине секонд-хенда. Мы подружились, и я тоже стану покупать у них одежду и радоваться, как мальчишка, что многие вещи были даже неношеные.

– Алексей Игоревич! – я называл его так, когда он еще появился у меня в первый раз с Корнеевой Ларисой Сергеевной (думаю, вы должны ее запомнить, дорогие читатели), потом буду называть его Лехой и агентом национальной безопасности, и он на меня не обижался. – Возьми, дело сложное! Платить ему нечем. Заработать на этом деле ты не сможешь! Только славу, если станет такое возможным! Не такая уж плохая выгода для адвоката! Такие дивиденды молодому адвокату выпадают нечасто (хотя на тот момент ему оказалось больше к сорока, но в адвокатуру он пришел поздно, поэтому мог называться «молодым»). Говорить ничего не буду. Обвинят в разглашении тайны следствия. Обвиняемый ждет тебя. Я ему обещал договориться с тобой. Ты уж прости меня за это, видно с тобой нужно было сначала согласовать.

– А суть-то… хоть в двух словах? – Я медлил и не решался ответить, тогда он сам заговорил, попав сразу в точку: – Это не там, где девственница утверждает, что ее изнасиловал отец? Мне как-то на днях рассказывала Валентина Пичугина, гинеколог. Мы знаем хорошо друг друга. Она с женой моей дружит и в секонд-хенд к ней приходит.

– Да, она участвовала в обследовании девочки, но рано говорить о таких подробностях. Все ты должен найти и взять из самого уголовного дела. Хотя я знаю, что дело ты сможешь увидеть только в суде.

Так проблемы из моей головы перекочевали в открытую душу и сердце честного адвоката. О нем давно в нашем городе ходила хорошая молва и слава. От всего произошедшего сейчас мне стало как-то уютнее и легче, чтобы в своем одиночестве не вынашивать горькую тайну семьи Маскаевых.

Совсем недавно с коллегами я ехал по Чуйскому тракту в сторону Монголии, в Кош-Агач. На одном из участков я увидел слева от себя маленький клочок старой дороги, которую строили еще зэки. По мне разлилось страшное чувство тревоги… Старая дорога, что строили, в том числе и политзаключенные, оставалась хорошей. Отличалась тем, что она – из кирпича и камня, а современная – укатана асфальтом. И бывшая дорога напоминала теперь стену старинного замка, или старой тюрьмы. Но и новая дорога все равно оставалась узкой. Две встречные машины разъезжались с трудом. Притормаживали. И на маленькой скорости, впритирку между собой, расходились и устремлялись в разные стороны. С одной стороны дороги возвышались неприступные скалы или высокие горы, а с другой – огромные пропасти, что начинались сразу, недалеко от края самого тракта. И если автомобиль вдруг срывался и падал, когда водитель не справился с управлением, в живых вряд ли он мог остаться. И сейчас фрагмент старой дороги в виде полу обода концами пристроился к новой трассе. По нему, по старому клочку, конечно, давно уже никто не ездил. Здесь обнаженная часть дорожной одежды, как ее история, показалась мне площадкой на возвышении. Лобным местом. Или даже Стеной Плача. Для безжалостных народовольцев. И на нем, на самом клочке старой дороги, как на стене тюрьмы, стояли они – молодые, похожие на них, на настоящих «суниных», как в жизни… Как будто я только что с ними расстался, когда видел их в Поволжье, и не верил своим глазам, – Сунин, Степашкин и Утешкин. Громоздились в полный рост, помощи не просили, не голосовали, чтобы их подвезли. Такими я их часто вижу во сне. И снятся мне сны, что я в другом, потустороннем мире. Кто-то взял меня с собой на небеса, дабы заглянуть в зазеркалье. И я сейчас отвернулся, испугавшись от мистической картинки. Но справа – обрыв и пропасть. От нее у меня даже закружилась голова и пошла рябь в глазах. Я снова повернул голову, но слева появились опять они, «степашкины» и «утешкины»! Тогда я стал смотреть прямо – на белую разделительную метку самой дороги. Тракт становился единственной артерией жизни, другой здесь не могло и быть. Но иногда ее называли и «дорогой смерти». Две полосы бесконечного движения. Теперь мне казалось, что по ним кто-то мчится вперед, а кто-то – назад, кто-то стремится на восток, а кто-то – на запад, и справа у кого-то – пропасть, а у кого-то – скалы…..

Нашего старого губернатора, мастодонта, примкнувшего в глубокой молодости к организованной преступной группировке Железнодорожного района, куда входил когда-то и сын прокурора Раковой, теперь сменил Чернореченцев. Узколицый, тонкогубый человек. О нем говорили, что он сам по себе ни о чем, а потом уже поставят окончательное клеймо – «узколобый». Долго будут помнить «пензяки» или «пензенцы», или жители Пензы, как недалекий Ваня обвинит Госдеп США в дестабилизации ситуации в селе Чемодановке, когда произошел конфликт меду цыганами и местными жителями, в результате, которого у сельчан погибнет один человек.

И Кузьмич тоже не мог в Сенате успокоиться, как его туда незаслуженно отправляли, высвобождая место для Ванюшки. Помнил он, как упирался и спорил, а теперь любыми способами мешал Чернореченцову – вставлял ему при удобном случае палки в колеса. Ваня пожаловался в Москву своим покровителям. Тогда против бывшего губернатора, Бочарникова Василия Кузьмича, возбудят уголовное дело о хищении денежных средств, отпущенных по целевому направлению для строительства перинатального центра в области. Не обошлось, конечно, без прокурора Раковой. Наталья Евгеньевна всегда умела себя вовремя подать и преподнести.

За возбуждением уголовного дела последует подписка о невыезде. А он, каждые полгода, летал в Германию, лечится от рака. Говорили, только потому и жил так долго, что немцы лечили. А тут все выезды ему перекрыли. Через полгода он умрет. Мешать Ване уже никак больше не сможет.

Обрадовался Ваня, как в сказке, ведь Иван-дурак в сказках самый умный. Победил, подумал он, дракона, да только своего конца еще не знал, что в не добрую сказку он попал, а в злую. А «дураком» его до этого не называли, потому что губернатором еще числился. На второй роман потянуло бы количество листов для описания его глупой жизни, да уж дождитесь, дорогие читатели, когда-нибудь напишу и о нем, а тут уж про Велиара закончить надо.

Совсем еще недавно, до Кузьмича, похоронили такого же мастодонта – старого прокурора Бжезинского. Он умер прямо на пляже в Египте. И мало кто знал, и сейчас мало кто знает, как все произошло на самом деле. Больше всех радовалась и хотела его смерти сегодняшний прокурор Наталья Евгеньевна Ракова.

Еще задолго до нашего знакомства адвокат Леха называл Сунина «Джунгаром». Мне его прозвище напоминало кличку собаки – «Джульбарс». Я вычитал в интернете, что слово «джунгар» в своем сложном этимологическом происхождении и в переводе с финского означает «собаку». И тогда Алексей пояснил, что Сунин – верный пес своего хозяина, полковника Хомина. И я понял, что он называл так следователя не за его калмыцкие глаза и не из-за того, что предками калмыков были джунгары.

Адвокату удалось связаться с сотрудником ФСБ, оперативным работником, которого совсем недавно забрали из нашего городка в область. А они подружились с ним еще до его повышения. Дело Маскаева показалось им интересным. Хотя я не очень понимал, для чего и с какими целями они вошли в порочный круг и были уже в курсе событий.

Не скрою, мне стало от этого как-то веселее на душе, и я наполнялся радостью. Думал, что они-то, может, разберутся по-настоящему. И сфабрикованное уголовное дело об изнасиловании, и все обстоятельства вокруг него окажутся другими. Ведь они изложены Суниным в его собственном ракурсе и под искаженным углом зрения, как через призму лжи и лицемерия или через отражения кривых зеркал.

Я не упоминал еще о двух вежливых людях, которых для себя обозначил в списке телефонных номеров как «Штирлиц» и «Блондин», – оперативных сотрудниках Пензенского ФСБ. Один – темноволосый, другой – светловолосый. Они вышли на меня тоже по делу Маскаева. Но интересовал их не он сам. В них таились собственные намерения, которых я, пожалуй, не узнаю никогда. Лишь предположу: их нацеливали на особо важных персон, которые зачастую мнили себя полубогами или небожителями. Таким объектом для разработки мог тогда оказаться генерал Прошин.

Хронологию событий среди своих воспоминаний я где-то нарушил и переставил местами только для того, дорогие читатели, чтобы вы не теряли главной мысли о Велиаре.

О самом деле и о Маскаеве Штирлиц и Блондин уже многое знали, наверное, от общего друга Лехи-адвоката – фээсбэшника из нашего городка. Но мне показалось, что они знают даже больше, чем я и сам адвокат. И, пожалуй, немудрено все было при специфике их профессии.

Знакомясь с ними, я не расслышал их имен и стал переспрашивать, как мне их называть. А потом догадался, что они все равно назовутся вымышленными именами и предложил компромисс:

– Давайте так, правду вы вряд ли скажите. Я буду называть тебя «Штирлиц», – обратился я к темноволосому, – а тебя, – я посмотрел на второго, – «Блондин». И под такими именами запишу их в телефон.

Все вместе мы посмеялись. Шутка понравилась и чекистам. Они оказались компанейскими парнями, не привлекали к себе особого внимания. Могло сложиться превратное впечатление и представление, что они не были агентами спецслужб. И мне тем труднее и больнее вспоминать сейчас о них, потому что они, и Штирлиц и Блондин, в конце концов, еще до моего отъезда в Сибирь, улетят на Кавказ воевать с бандформированиями и защищать границы и суверенитет нашей Родины. И погибнут. Посмертно их наградят высокими правительственными наградами. Я узнаю потом об этом все от того же Лехи-адвоката.

Я буду прощаться с ними в Пензенском аэропорту «Белинский». Блондин тогда положит мне руку на плечо и скажет:

– Тебе мы много рассказали о коллизиях в нашей конторе. Мы не касались государственных тайн. Ты тоже понял…

Штирлиц закончит мысль друга:

– Напиши и расскажи людям! И тем, кто должен знать, что в стране назрели перемены!

И я теперь, все чаще вглядываясь в фонари Чуйского тракта, думаю уже не один месяц вдали от родного края, в Горном Алтае – когда же ты, Россия, станешь другой страной?!.. Или вспоминаю слова великого провидца: «Русь, куда же несешься ты?»

Смерть двух важных персон в Пензенской области меняла диспозицию сил; все делалось в угоду новой элите. Никакого противостояния избранной власти в губернии не должно существовать. Чернореченцеву оказалась нужна смерть Бочарникова, и он ее получил. Раковой нужна была смерть Бжезинского, чтобы занять его место, и она быстро запрыгнет в его кресло. Чернореченцев, поначалу, числился в списке сильных игроков и настаивал в Москве, чтобы, еще до своего прихода на должность «избранного» губернатора, заменили прокурора. Ему недоставало Натусеньки Раковой!

Зависал в воздухе Пупок. Решали, что делать с ним. При Бочарникове, когда-то всемогущем губернаторе, Аркаша находился под его крылом. Кузьмич позволял ему хаметь и грести деньги в безразмерный карман, стыдно упоминать, – медицинского халата. И когда Пупок понял, что имеет почти абсолютную поддержку Бочарникова, то мелкие «несуны» денег, вроде меня, ему стали больше не нужны. И он несколько раз намекнул мне, а последний раз – просто приказал оформлять все по квитанциям. Но, к счастью, на тот момент его захлестнули другие обстоятельства. Он вляпался в дерьмо и пытался разрулить ситуацию, потому что залез на «чужую поляну», где давно хозяйничали дети, вновь избранного, губернатора. Они курировали, а точнее сказать, справедливости ради, держали весь похоронный бизнес области в своих руках. А с официальным вступлением в должность, губернатор-отец уговорил обоих сыновей найти подставных лиц на свои места в «похоронках», чтобы фамилия Чернореченцева в скандальном бизнесе не светилась и не фигурировала никогда. Плотников в список доверенных лиц пока не входил. От него хотели избавиться и забрать «похоронку» в Каменке, которую они вместе со Стрючковым держали на паях через подставных лиц. Дети губернатора решали, чтобы вообще ритуальные услуги с коммерческой выгодой в моргах области не осуществлялись. Все должно перейти в похоронное бюро. И чтобы делал дальше Пупок, кем бы стал, трудно представить, потому что судебный врач, и вообще, хоть какой-нибудь врач, из него не получился!

Но прокурор, Натусенька Ракова, рассчитала все правильно. Планы у нее оказались простыми. Она давно видела слабоумие и червоточину у Плотникова. Она делала ставку на дрянную, жалкую, мелкую душонку у Пупка. Как прокурор и как женщина с большим опытом и незаурядным умом в таких делах, знала, что надо делать ей дальше. Идея, как использовать жадного недоумка, пришла к ней давно. А теперь, при сложившихся обстоятельствах, после смерти Василия Кузьмича – и это тоже не без ее участия – под кем ходил и под чью дудку плясал внешне радушный и безобидный Велиар, она знала, как с ним поступить. Чернореченцев тоже одобрил ее замысел. Я узнаю об их интригах не сразу. Выяснится многое со временем. Губернатор часто прислушивался и разделял мнение Натусеньки, которую так называть после директора ФСБ области сам, конечно, не смел. Не вышел, потому что из Ванюшки мужик настоящий, с характером, да с дубинкой на плече, как с булавой у богатыря Добрыни Никитича!

Плотников – жалкий сам по себе, никчемный человечишка. И вот созрели и наступили условия и обстоятельства для появления Велиара, как он есть, и кем предназначено стать ему от самого рождения. И теперь он уже превращался в такого, чтобы стать нечестью на Земле окончательно и навсегда.

Назначили плановую контрольно-ревизионную проверку Пензенского областного бюро судебно-медицинской экспертизы. В комиссию включили мастеров-профессионалов самого высокого уровня. Негласно привлекли таковых спецов и из ФСБ. На тайную службу давно уже работала и стучала старый бухгалтер, с многолетним стажем «бабломерши», Галина Ивановна. Сначала она сотрудничала с КГБ, потом с ФСБ, и теперь уже и со следственным комитетом. Она так давно работала, что фамилию ее многие забыли, только потому, что всегда уважительно обращались к ней по имени-отчеству. Была она страшная, как Фредди Крюгер и, до определенной степени, глуповатой. Пупок не переставал во все дни проверки орать на нее. Он думал раньше, что она – верный помощник и надежный его щит.

– Ты зачем здесь штаны протираешь, старая проститутка? – он решил, что сразу сможет уволить ее с работы, прямо сейчас, и выправить ужасное положение, всплывшее при проверке. Но ему что-то и кто-то мешал, и он поймет об этом значительно позже.

Контрольно-ревизионная комиссия еще не закончила работу, а материалов собрали уже не на одно уголовное дело. Их с лихвой хватило бы на несколько томов о преступной деятельности Плотникова.

В кабинет к Столяру (так, с легкой руки прокурора Раковой прилипнет еще одно прозвище Аркаши) вошел хитрый лис, полковник Хомин.

– Ну, здравствуй, дорогой Аркадий Петрович! – Он сделал паузу. – Представляться, я думаю, не надо? Привет хотел передать от генерала Прошина! – Он слегка картавил, как и сам Плотников. Могло показаться, когда заговорит Пупок, что они передразнивают друг друга. – Полковник Хомин я. Ты чего замер? – Тут в кабинет занесли несколько толстых папок. Полковник вальяжно уселся. – Здесь материалы проверки министерства здравоохранения, – Хомин показал на три объемные папки. – Подлог, приписки. Взяли несколько протоколов с выводами, заключениями, так сказать, экспертов. Но ты, Аркадий Петрович, скажешь, что не твоих рук дело?! А они-то, кто их писал, признаются, когда прижмем, что ты их заставлял. А если все члены комиссионной экспертизы скажут о твоем воздействии на них, то ты станешь сразу главным фигурантом! Мы им поверим, хотя признания не освободят и их от уголовной ответственности. Но тебе суд по максимуму определит меру наказания. А мы, в такой связи, статей наберем. Думаю, и специалисты из соседней области подскажут, как ты искажал заключения, а надо будет, и московских экспертов подключим. Ну а в следующей папке, – он показал снова на какую-то папку, – хищения в особо крупных размерах… Бюджетные деньги, деньги от ритуальных услуг… А там всплывут и взятки… Ведь показания дадут многие. Чистейшей воды грабеж, превышение должностных полномочий, мошенничество, – загибал пальцы на одной руке Хомин. – Пересказать все не смогу. Полный пятилетний курс юридического института. Лихо развернулся ты!

Плотников знал, как только началась проверка после смерти Кузьмича, а тем более, в кресле губернатора сидел Чернореченцев, дети которого завязаны на похоронном бизнесе, все закончится именно так. Но он не терял еще надежды. Если с ним завели разговор, значит, давали шанс, на что-то хотят уговорить или что-то хотят предложить. И он уже догадывался, о чем пойдет речь и откуда подует ветер.

– Что я должен делать? – Пупок умоляюще смотрел на полковника, как показалось тому, готовый на все. Хомин знал таких людей и уже видел не одного на своем веку. Они легко продавали Родину и, даже, родную мать.

– Будешь писать экспертизы так, как скажем!

Пупок хотел возразить и рассказать о рамках закона, не понимая, кого и зачем он собирается учить, что многое, мол, зависит не от него, или, точнее, не от него одного. Но полковник не даст сказать ему и слова.

– Ты не понял! Нас не может и не должно волновать, как ты все будешь делать! Если нет, лет на десять у тебя уже есть! С конфискацией! Или с большим штрафом! Суд решит! А там, глядишь, и на «пятнашечку» раскрутишься! Выйдешь… если выйдешь… Работать не только начальником, просто экспертом, уже никогда не сможешь. Судимость у тебя будет. Дверь такую, или кормушку, мы тебе закроем!

Пупок то багровел, то синел, то становился очень бледным, как при сердечном приступе. Покрывался холодным липким потом, ощущал себя мокрым, а одежду на себе – сырой, как будто половую тряпку накинули ему на плечи и вылили на голову грязную воду из ведра для мытья полов. Выхода для себя он не находил, как только соглашаться на любые условия. И он стал источать зловонный запах, отчего полковник начал морщиться и воротить нос.

– И еще, – продолжил Хомин, – про похоронный бизнес забудь! Не травмируй Ивана Александровича и его детей! – Хотя Аркаше и самому нетрудно уже бы догадаться. – А деньги от моргов, от ритуальных услуг, будешь доносить, куда скажем! Но только запомни, у нас – не воруют! Мы – не государство, мы – больше!.. Ну, тебе все ясно, родной? Будешь себя хорошо вести, бедным не оставим! Не бросим! Свой кусок, а там, глядишь, и свою долю получишь! О проценте подумаем. Но ничего не обещаю и не гарантирую!

Когда Хомин ушел, зашли люди из следственного комитета и забрали все папки с собой.

Пупок полностью слился с жизнью демона. История его появления, или даже зачатия, или чуть еще раньше, вырисовывалась изначально драматичной, когда он еще был сперматозоидом урки, того самого, которого нашла подруга или одноклассница его матери для рождения сына или дочери. Но он теперь забывал, или хотел забыть или, скорее, не желал помнить и знать, что понятие «Природа» созвучно у верующих людей с понятием «Бога». Атеисты отрицают Бога, но говорят о величие Природы и ее законов. Природа его появления или только даже зачатия происходит от злого рока с запахом тюремных камер, с видом решеток казематов и острогов. Так появляются на божий свет Велиары. Но потом Пупок станет выбирать свой путь уже сам. Он не будет слушать голоса разума и моих увещеваний, голоса сердец честных граждан, но только не мужа и жены Луцких, которые, как я и говорил ему, доведут его до цугундера, до бездны. Он не слышал голосов и воплей тех людей, кого сажали в тюрьму по лживым заключениям, когда он отдавал приказы другим экспертам, искажавших картину справедливости. Он не хотел слушать и видеть слезы тех, кто похоронил родственников. Это люди, обманутые в истинных причинах смерти близких и родных для себя людей. И он никогда не обращался к Богу, ощущая в своей груди биение сердца убийцы-рецидивиста и насильника. Никогда не просил у Бога помощи, прощения и никогда не каялся. А значит, хотел быть таким, каким стал, и желал оставаться и дальше. Но боялся умереть с осиновым колом в спине или с серебряной пулей в груди.

…Судьба как-то свела меня случайно с детьми бывшего прокурора Бжезинского. Хотя случайных встреч никогда не бывает, как я стану убеждаться в таких закономерностях много и много раз. Они расскажут мне о Раковой Наталье Евгеньевне, как и знали о ней от своего отца. Покажут его фотографии, на которых красовалась она – на работе в коллективе сотрудников, на корпоративах, на природе, когда выезжали на зеленые лужайки или в заснеженные горы и поляны. У нее оказалось лицо сластолюбивой и тщеславной женщины. Она быстро поднималась по ступенькам карьерной лестницы. Она не восходила, как альпинист к пику горы, а поднималась к вершине финансовой пирамиды, как она это и считала, к высокой должности в системе прокуратуры.

Крашеная блондинка с миловидными чертами лица, в шифоновом платье (такой она останется на некоторых фотографиях). С аккуратной фигуркой, как у балерины. А сейчас мы говорим о ней, когда она уже генерал-лейтенант.

Прошин оставался пока генерал-майором, и появился он в Пензе сразу с красивой женой и двумя сыновьями. Оба сына тут же купили в городе два самых дорогих ресторана в свою собственность. Тогда, в 2010 году, они стоили не меньше 50 миллионов каждый. Прошин не любил Ракову. Во-первых, она представлялась ему старухой, к сожалению, у мужчин такой приоритет, как возраст, часто находится на первом месте. Во-вторых, он знал, что она активно роет и проверяет связи его жены.

Сунин тоже завидовал генералу и часто теперь думал, зачем он так рано и неудачно женился.

Самой Раковой было пока не до Прошина, на него надо продолжать копить силы и собирать компромат. Хотя, такая работа давно уже велась. А сейчас она хотела рассчитаться сначала с теми, кто успел ее сильно обидеть. Она созвонилась с Иваном, директор ФСБ. Он стал для нее любимым «Ванечкой». И сегодня вечером они обязательно встретятся в «Засечном» и снова договорятся. У нее сейчас все горело внутри от ненависти и желания отомстить и рассчитаться с обидчиками до конца, как говорят – «не отходя от кассы».

Иван Фролович Дорохов рано остался вдовцом, и ему никак не удавалось найти себе пару. Мучило его социальное одиночество. И, конечно, он не мог пройти мимо и не заметить такой красивой и стройной женщины-прокурора, а тогда еще, довольно-таки молодой заместительницы Бжезинского.

В какой-то период, старый кот и ловелас, добивался и рассчитывал на ее любовь. А когда у него ничего не вышло, он не стал ее съедать, а нашел для себя более умный и хитрый ход, давно обратив внимание, как на нее смотрит Иван Фролович. Хорошие отношения с ФСБ, а раньше, в его лучшие годы, потому что он был молод, – с КГБ, никогда не мешали прокуратуре, а только давали хороший результат. Он примет мудрое решение, конечно, согласовав все с Генеральной прокуратурой, назначить Ракову Наталью Евгеньевну контролировать в рамках прокурорского надзора ФСБ Пензенской области. И за пятнадцать лет у местных чекистов появится только одно замечание по линии прокуратуры. Так быстро они найдут взаимопонимание. Но Наталья Евгеньевна, повзрослев и возмужав, станет нашептывать и капать на мозги Ивану Фроловичу. Как она, мол, устала работать со старым брюзгой, прокурором, и что у того уже едет крыша. И для большей убедительности, чтобы задеть мужское самолюбие, а этот ход ранит сильнее всего сильный пол, в конце, незадолго до смерти Бжезинского, нарочно добавит, что старый дурак начал приставать к ней, как мужчина.

Прокурора привезут мертвым из Египта, прямо с пляжа. Вскрывать его не станут. Из трупа возьмут кровь и обнаружат большую концентрацию гликозидов. (Это сделает ни кто иной, как Велиар!) Такие результаты никого не удивили, ведь он был сердечником. Но от Штирлица и Блондина я услышу, как они оба сожалели о старом прокуроре и чертыхались, что грязная у них работа. Потом узнаю, что они тоже отдыхали в Египте в то же самое время, когда там грелся на песке пензенский прокурор. Еще большей для меня неожиданностью окажется то, что их, так называемый, отпуск окажется спланированной служебной командировкой, чтобы «охранять» и «присматривать» за Бжезинским.

…Ракова и Дорохов лежали на роскошной кровати в гостиничном домике в «Засечном». Они опасались замарать коньяком и шампанским чистые простыни и красивое цветное покрывало. Наталья обняла Ивана и прошептала тихо ему на ухо:

– Спасибо тебе! Я уже не могла его терпеть! – она говорила об умершем прокуроре и не исключала, что его могли отравить. Штирлиц и Блондин «писали» ее и своего начальника.

– Москве он уже тоже надоел! – отозвался полковник. – Последнее время вел себя слишком борзо! Борзо-метр хотели отремонтировать, не получилось. Да и с ним это уже и поздно, старый пентюх и со связями! Связей много наработал за все время, а еще и денег на взятках набрал. Права была ты… Но я тебе говорил – придет твое время и все станет твоим! – и он начал целовать ее так сильно, что почувствовал боль в губах. А у Штирлица запищали приборы «прослушки». – …А в чем там у тебя дело, что эксперт в Сердобске промахи твои нашел? Натусенька, не зарывайся! «Губит людей не пиво»!

– Разберусь, Ванечка! Разберусь! – Она облизывала его с головы до ног. – Но у меня другая проблема. Ты же помнишь мою маму? И как она из-за министра, я считаю только из-за него, родненькая моя, погибла. А могла бы дожить до моего сегодняшнего счастья!

Иван Фролович молчал. Он хорошо знал почти все проблемы своей возлюбленной, долго ей симпатизировал, а потом и полюбил. Помнил, как сына ее вытаскивал из ОПГ. Молодой тогда еще сам был и под пули полез. Наталья Евгеньевна узнает некоторые подробности из материалов дела и станет рыдать, и плакать на плече Ивана и причитать:

– Ну почему ты мне ничего не сказал?!

– Не мог! – уходил от излишних объяснений офицер ФСБ, но сына ее из дела вывел и под суд не отдал.

А когда сын и мать окажутся наедине дома, она встанет перед ним на колени, завопит и запричитает:

– Умоляю, Саша! Брось все. Это не твое! Иди в юридический! Помогу!

И он послушает ее и поступит в юридический институт. А потом быстро поднимется до должности заместителя председателя суда. Но нередко будет продолжать вздрагивать от разговоров об ОПГ «Олимпийцев». Их всех пересажают с очень большими сроками заключений.

Иван Фролович с Натальей Евгеньевной в «Засечном», где их слушают сейчас Штирлиц и Блондин, после долгих раздумий успокоил ее:

– Я знаю, как тебе помочь с зарвавшимся министром! Я проведу подготовительные мероприятия, а дальше ты сама знаешь, как рулить… Не хочу об этом много говорить… Меня могут слушать… – И он утонул в объятиях любви и страсти, не находя начала и конца своим желаниям и настоящему человеческому счастью вопреки пороку.

И мне хочется спросить, господа, а вы сами, не были бессильны перед ураганом земных соблазнов или даже пороков? Но не всех, о ком вы уже прочитали в романе, мы назовем бесстыжими персонажами порочных игрищ. Ведь чувства не доступны только Велиару, потому что Бог лишил его любви изначально, как эксклюзивного чувства у человека, а иногда, как порок самой любви к женщине. Но она и в этом случае, самое великое, хоть и порочное благо Природы у всего человечества. Даже если мы грешим, но из-за любви, нам все равно дается немного шансов, чтобы начать молиться и избавляться от грехов, ради лучшей и настоящей жизни. Но было ли это возможно в жизни Раковой Натальи Евгеньевны и Дорохова Ивана Фроловича, я не знаю, и не могу ответить однозначно на сложный вопрос до сих пор. И не стал бы развивать и разделять такие мысли с кем угодно, какими бы они не сложились персонажами в романе – положительными или отрицательными. Но когда мне пришлось говорить и делиться о них размышлениями со Штирлицом и Блондином, я приходил к выводу, что они – дети своего времени, живущие в новой России, где может жить и работать Велиар. И они не только знали о нем, но и сами создавали его, чтобы отвести от себя подозрения во лжи и лицемерии или просто списать на него свои грехи.

Виктор Павлович Стрючиков, министр здравоохранения Пензенской области, уже столько «намыл», «надоил», украл и спер денег, что открыл зарубежные счета, в том числе в офшорах. Он потерял страх не только перед прокурором, но даже и перед тем, кто выше… Он не знал кто там, потому что был скорее атеистом, чем мог допустить мысли о Боге…

Все, кто отзывались о нем, говорили чаще плохо и называли его «стручком», в смысле – недоделанный. А женщины еще и подхихикивали. Говорили, что он стручок с одной горошиной, то есть, мол, с одной извилиной. Некоторые продолжали мысль дальше – о пустом засушенном стручке без семени у него в штанах. Брались такие сплетни от неустанных, даже назойливых, его попыток завязать знакомство уже со многими дамами, встречи с которыми быстро заканчивались ничем. Все это его злило и сильно психологически напрягало. Он все больше задумывался, что нужно остановиться на одной женщине. То есть на одной любовнице. Жена-то у него имелась. Поэтому россказни о нем, как о стручке от частой смены женщин, разрастались до бесконечных и несуразных сплетен…

Валентина Ивановна Жоркина – красивая брюнетка с гладкими ухоженными волосами – на тот момент одинокая женщина. Давно потеряла мужа при дорожно-транспортном происшествии, автомобильной катастрофе. Теперь одна воспитывала сына. И понимала, если ее сопротивление назойливому министру затянется, то дальше ей придется менять и место работы и думать, как прокормить и одеть растущего и взрослеющего без отца сына. И она даст понять наглому мужлану, на его ухаживания, легким рукопожатием с ее стороны, что она – согласна. Старый ловелас, мнивший себя не меньше, чем брутальным Бельмондо, оживился, будто на другое решение он и не рассчитывал. А говорить, по большому счету, любовница ему была не нужна. Об этом знали все. Только он один думал, что прелюбодейка прибавит ему веса и авторитета, и он не хуже, в таком случае, как и других заметных мужчин при должности, будет выглядеть.

Валентина Ивановна уже не молодая и не глупая девочка. Она знала о сквалыжной и жадной натуре своего ухажера. Прикрывая обнаженное красивое тело, мило улыбалась и говорила:

– Витенька, ты – мой бог!

Именно она, опытная женщина, наученная жизненными перипетиями, станет объектом для разработки Штирлицом и Блондином. Оба офицера числились на хорошем счету у Ивана Фроловича. И что в таком случае только не сделаешь, когда ходишь в погонах и служишь Родине. А Родина, – она какая есть, ей и служат. Невыполнение приказа карается, в лучшем случае, увольнением со службы с волчьим билетом, то есть по дискредитации высокого звания офицера, или командировкой в горячую точку, чаще, в гиблое место, откуда редко возвращались живыми. И они уже знали цену жизни, хлебнули, как говорится, ее сполна.

Поджидали Валентину Ивановну в тихом месте, где их видеть никто не мог. Штирлиц – красавец, брюнет, застенчивый и краснеющий при пикантной теме разговора – совсем не походил на того, кем он был. Блондин – всегда широко улыбающийся, с квадратным лицом и массивной нижней челюстью – изображал водителя почтенного господина, роль которого играл в коварной ситуации Штирлиц. Они очень вежливо и аккуратно усадили Валентину Ивановну в автомобиль, конечно, показав свои удостоверения. Вывезли ее за город, где и должен состояться откровенный разговор.

Валентина Ивановна опасалась и беспокоилась больше за своего сына. Но она согласилась делать ту работу, которую ей предложили, как «агенту под прикрытием». Хотя сначала решила прикинуться невинной овечкой. Тогда Штирлиц перечислил ей фамилии и имена мужчин, с кем ее связывали очень близкие и не только дружеские отношения. За время своей порочной любви она переболела гонореей и сифилисом, когда жертвой стала сама, а потом жертвами или больными от нее становились другие. Сейчас огласки всех историй она не хотела и просила на взаимовыгодных условиях умолчать и Штирлица с Блондином.

Наступила долгожданная пятница для министра здравоохранения. Виктор Павлович спустился в экономический отдел и на виду у всех женщин, а работали там только женщины, стал Валечке нашептывать что-то на ухо. Все догадались – у них рандеву в выходные. Некоторые уже даже слышали и пересказывали друг другу, как он звонил жене домой и предупредил, что у него командировка в Самару. Он демонстрировал свои намерения, думая, что поднимает так свой авторитет в глазах женского коллектива. Он, мол, небезызвестный Казанова. Но настоящий Казанова, как гласит о нем легенда, обладал не только большим количеством женщин, но и незаурядным умом. А Виктор Павлович – мужчина, скрывавший свою слабую половую потенцию, задирал голову и выпячивал грудь, видя, как женщины вокруг шушукались и шептались.

Вале хотелось казаться такой, как всегда, да разве скроешь от самой себя, что носила сейчас камень за пазухой. Еще труднее ей давались разговоры с самим Виктором Павловичем. Она хорошо помнила, что ее работа зависела от него, и кое-что он продолжал ей все-таки дарить. Хотя и не особенно щедрым был. Но и возраст у нее, она понимала сама, для настоящих мужчин давно прошел. Виктор Павлович не был бедным и не лохом там каким-нибудь, но все у него забирала семья – взрослые дети и жена. И он тоже считал, что любовнице в его подчинение, как работнице, достаточно уже того, что она имеет работу. Каждый квартал – премии. У Валентины она выходила всегда самой большой. Она позволяла себе уходить со службы намного раньше и не возвращаться в текущий день на рабочее место уже совсем. Все знали, она – любовница министра. Но от того, что премиальные у нее самые большие, тут некоторые стали возмущаться. Тогда премии начали выписывать по отдельной ведомости, чтобы никто не знал, как Виктор Павлович распорядился фондом поощрения. А поначалу наоборот придавал огласке, подчеркивая свое благосклонное отношение к фаворитке. Словом, любил он Валентину Ивановну за счет государства, свои деньги тратить на нее не хотел. В общем, и жмотом он слыл приличным, и она давно его уже тоже поняла. И когда она вспоминала от него подачки, ей становилось противно и нисколько его не жалко, и сегодня осознанно и целенаправленно решила сделать все, о чем просили «вежливые люди». Потом она все расскажет в суде, не упоминая Штирлица и Блондина. А те, в свою очередь, как-то поделятся со мной:

– А что, Петрович, разве такую сволочь ты бы не хотел приземлить?

Я продолжал с ними все еще контактировать, ведь дело по Маскаеву пока не закончилось. Я надеялся, что их участие поможет изменить его в сторону победы добра над злом, как торжество справедливости!

Валентина Ивановна встала на тот путь, когда уже понимала, что прохиндеев надо учить, и чтобы им становилось бы так же больно, как они причиняют боль другим. И она вспомнила, как шесть месяцев назад просила у Витеньки взаймы, пока не дали премиальные. А деньги в то время ей оказались нужны на содержание и оплату сиделки для больной матери. Та согласилась работать совсем за маленькую сумму. Но он так умело отговаривался, врал, то про больную жену, то про проблемы со своими детьми, что иногда ей хотелось сказать: зачем тебе любовница, если с детьми заниматься некому, найди лучше няньку. Она, мол, и взрослым детям иногда нужна. Она бы, очертя голову, и еще добавила: какой из тебя любовник, только для хвальбы меня завел, а сам Виагру глотаешь. Но боялась переборщить. Знала, что все может закончиться для нее плохо – и с работой и с ребенком. Ведь для ребенка он организует дополнительный уход, как инвалиду с заключением комиссии из министерства здравоохранения для органов опеки в системе социальной защиты. И опять он все делал больше для себя, чтобы с Валентиной видеться, когда захочет. Чтобы она могла в любое время оставить сына на няньку. А потом объяснить ему, что работа связана с командировками в Самару. И поэтому в такие дни она не ночует дома.

Но иногда ей хотелось закричать во весь голос: где же вы, мужики настоящие, чтоб любили меня, как графиню де Монсоро. С очаровательной Дианой де Меридор сравнивала Валентину ее подруга. Хотя сама Валентина Ивановна мало находила сходства с Дианой де Меридор из знаменитого российского фильма. Но запомнила актера Домогарова и не раз в душе мечтала: вот бы полюбила такого, так полюбила бы. А потом возвращалась с небес на землю, к «Стручку» в прямом и переносном смысле двойственного слова, и видела перед собой – кота Базилио.

Она не раз говорила подругам, что мужчины должны иметь косую сажень в плечах и рост – не меньше 180 сантиметров. Часто сравнивала любовь с флейтой. Мужчина должен, мол, так играть, чтобы вибрировал весь женский организм от нежных и ласковых звуков. Он должен наполнять счастливым волнением душу любой женщины. А целовать умел бы так, чтобы замирало сердце. Она помнила, как оно замирало у нее, когда качалась на качелях – то вверх, то вниз – и сердце заходилось или от страха, или от необъяснимого чувства удовольствия.

Но в последнее время она все чаще стала задумываться, что превратилась скорее уже не в любовницу, а в проститутку. Когда-то ухоженная, гордая и красивая дама, к которой боялись подойти даже подруги, чтобы ощутить запах Шанели № 5. А теперь она стала разъездной бабенкой, если не назвать хуже, – телкой по нужде. Она с горьким разочарованием вспоминала, сколько их, мужиков, женатых и холостых, сменилось у нее за всю жизнь. И были треклятые кобели, кто любил сразу нескольких женщин, и заставляли ее участвовать в совместных оргиях. А что не сделаешь ради денег для больной и прикованной к постели матери. Она нуждалась в постоянном постороннем уходе, дорогостоящих лекарствах; и услуги сиделки стали тоже дорого стоить. А сколько требовалось денег, чтобы просто одеть сына в школу, а потом купить ему путевку на юг. Да и сама она уже давно не ходит на работу пешком и не пользуется общественным транспортом. Пусть маленький «Пежо», но все равно личный автомобиль. Многие подруги ей завидовали, что она может даже «таксовать» и зарабатывать этим деньги. И тут она заплакала, понимая, что вела и ведет безнравственную, распущенную и порочную жизнь. На чем ее скомпрометировали и зацепили «вежливые люди», угрожая рассказать все Стручку. А терять работу в наше время, когда она уже утратила прежнюю привлекательность, становилось для нее ужасно страшно. Ведь работу в министерстве она нашла с большим трудом. Тут Валентина вытерла слезы и решила, что не она такая плохая, а такой ее сделала жизнь. И она пришла к выводу, что жизнь делает другими всех. Она не причисляла себя к героям и героиням, кто борется за права человека, или за лучшую жизнь для всего человечества. И она решила окончательно, что в России такое могут делать только сумасшедшие!

Когда у нее появился соблазн начать жить иначе, она поддалась злому искушению. Не упустила возможности и случая. Но чувства сожаления и обиды иногда приходили к ней, а последнее время стали посещать все чаще. Она давно заматерела, а может даже загрубела, стала циничной и недоступной для подружек, которые хотели научиться и понять, как она умела так жить. Тогда, порою, она зло отвечала им: читайте «Камасутру»!

Вечером они были у Виктора Павловича в загородном доме. Перед отъездом, как обычно, кружили по магазинам, выбирая хорошую свинину для шашлыка. И в этот раз Валя проявляла большой интерес к выбору спиртных напитков, чему удивился и Виктор Павлович.

– Ты что, хочешь выпить сегодня все запасы страны? – пошутил он. А она думала про другое, как сделать все возможное, чтобы Витюша ни о чем не догадался и не сорвал бы ее планов. Ведь в случае каких-то подозрений, он разорвет с ней отношения. Уволит с работы под любым предлогом. А она обещала офицерам из ФСБ и должна теперь довести все, что обещала, до логического конца. Они легко и быстро убедили ее в предстоящей судимости министра и, конечно, в обнулении всех его счетов. И даже намекнули о худшем сценарии, где решать будет «Королева». А то и быть ему педиком на зоне. Не верить им, значит, и самой Раковой, прокурору Пензенской области, которую зачастую и со злым подтекстом величали «Королевой». Тогда она собрала все силы в кулак и скомандовала самой себе: «Не забывайся, Валя, ты не первый день живешь в этой стране!»

– Витюша, сегодня хороший у меня день! Я хочу оторваться по полной! – говорила брюнетка с точеной фигурой. Он чувствовал, как только одни слова безумной красавицы заводят его. В предыдущие времена он не удержался бы и повали бы ее на траву и, конечно, все случилось бы, как в молодые годы. А сейчас он мог лишь вспомнить, как все происходило у него раньше с другими женщинами. Да, он понимал, что из него никогда бы не получился мачо, и уж совсем откровенно, он им и не стал, агрессивным и прямолинейным мужчиной, что обладал бы ярко выраженной сексуальной привлекательностью. Были у него небольшие успехи в молодости, и он гордился чувством собственного достоинства, когда мог о чем-то вспомнить. Загородный дом всегда оставался у него ухоженным и красивым. Виктор Павлович нанимал на постоянную работу сторожа и кухарку. А поскольку оказывался жадным до выплаты им денег, они менялись у него очень часто.

В любое время он мог приехать сюда с кем угодно – были здесь даже проверяющие из Москвы. Всем им нравилось Сурское море – большое искусственное водохранилище. Вот они, прохладные и чистые простыни. (Кухарка по совместительству – и прачка, и уборщица). Запах берез, осин и сосен, луговых и своих, посаженных, цветов. Все как в сказке о царе Салтане по накалу последующих интриг.

Валя, необычно для себя, взялась за спиртное. И выпила первой. Ее немного трясло от волнения. Словно она собиралась не напоить начальника, а убить его. Она стала подливать и уговаривать Виктора Павловича, что никогда не делала раньше: выпить то просто так, то на брудершафт. И слюнявила ему ухо или правильнее сказать, обольстительно шептала, обещая показать настоящую любовь.

Минет дал свои результаты. Она не сплевывая и не глотая эякулята, пошла в ванную, чтобы не вызывать сомнений и подозрений у хозяина. Виктор Павлович обмяк от эротического действа Валентины и от изрядно уже выпитого спиртного, почувствовал, что его клонит в сон. Закрыл глаза и все еще продолжал млеть от приятных чувств.

Она позвонила по сотовому телефону Плотникову. Тому самому Пупку, который ждал звонка и должен теперь немедленно подъехать из соседнего переулка по разработанному плану «вежливых людей».

Он хотел спросить ее, все ли получилось, но вспомнил, что она до сих пор должна держать семенную жидкость, сперму министра, у себя во рту. А Валентина боялась, вдруг что-то не получится или пойдет не так. Она все тут аккуратно выплюнула на большой кусок ваты и не удержалась, чтобы не поинтересоваться у Аркадия Петровича, которого хорошо знала и нередко видела в министерстве и в кабинете у Стрючикова.

– А ничего, что там мои слюни?

– Да еще лучше! – ощерился Велиар, – ДНК подтвердит вас обоих! – Он намазал на предметные стекла сперму Стрючикова, еще вчера своего хозяина. Ни одному правоохранительному органу судебный врач не подчинялся. Уволить с работы его мог только министр здравоохранения. Аркаша поместил в специальную переносную холодильную камеру ватку, на которой обязательно останутся живые или мертвые сперматозоиды, несущие ДНК Виктора Павловича, и распрощался с метрессой министра. Его ждала та же машина, на которой он приехал.

Валентина Ивановна вернулась в дом и увидела, что начальник спит с выразительным храпом. Она тут успокоилась, потому что первое задание выполнено, а второе для нее намного проще. Теперь у нее оставалось много времени, чтобы довести все до конца и позвонить в полицию. Ракова лично держала всю ситуацию на контроле и всю ночь находилась в своем кабинете.

Самое трудное, за что Валентина боялась, это выпадало на первое задание, как «подоить бычка», чтобы он сдал сперму. Она хорошо знала, что у него не всегда получалось, не говоря уже об эрекции. Витюша глотал Виагру и запивал вином. У Валентины все получилось как нельзя лучше. Алкоголь сыграл с Виктором Павловичем злую шутку, и он не способен, как всегда, оказался к классической форме секса, и тем более не стал склонять и принуждать ее к анальной «пенетрации», что ему иногда удавалось на трезвую голову.

Теперь она сняла прицел с ружья… Витюша, когда приезжал с Валентиной Ивановной на дачу, почему-то всегда собирался на охоту. Даже обзванивал друзей. Потом напивался и бегал с ружьем по двухэтажному особняку, изображая из себя охотника на кабана. На охоту на самом деле он никогда не ходил. И все, кого он обзванивал, относились к этому с иронией. И сейчас казался Валентине жалким и никчемным хвастуном.

Металлическим прицелом она стала с усилием расцарапывать себе наружные половые органы до глубоких ссадин и до крови, чтобы можно было перемазать этим весь прицел: мол, он вставлял его во влагалище, и насиловал. Вдруг у него окажется справка, что он – импотент. Она смотрела на все и думала теперь, что для кого-то делает грязную работу, а не борется со злом и с несправедливостью, как убеждали ее агенты из ФСБ. Она догадывалась, что нелюди пензенской номенклатуры пожирают друг друга, как пауки в банке.

Ей сейчас захотелось стать самкой богомола и сожрать всех мужиков, кто устраивает позорные бесовские игрища. А сами мужики, она считала, превратились в жадных козявок – родовое название жучка из семейства листоедов. Она прочитала о них в интернете. И сейчас позорные невежды собирают «зеленые листочки», которые называются «долларами», и они скоро заменят им души, и Бог лишит их рассудка!

Потом она скинет чужой халат, он был мужским, оденет снова свое нижнее белье и разорвет его на себе. Позвонит по телефону в полицию, сообщит о своем изнасиловании министром здравоохранения Пензенской области – Стрючиковым Виктором Павловичем.

Он очухается, проснется, оглядится в полиции только утром следующего дня, как БОМЖ, в обезьяннике. Скоро узнает, что обвиняют его в изнасиловании. А через две недели заведут в кабинет начальника одного из районных отделов внутренних дел города Пензы и оставят наедине с высокой женщиной в выглаженной форменной одежде, в звании генерал-лейтенанта. Стрючиков предстанет перед ней небритым, в мятых брюках, в белой, но уже грязной рубашке, в очках с рассеивающими линзами и черными светофильтрами, он оставался близоруким. Выглядел теперь не крутым руководителем, каким казался при Кузьмиче, а облезлым помойным котом.

– Здравствуйте, Виктор Павлович! – начала Ракова. – Узнаешь меня? – Он молчал. – А маму мою помнишь? Ты не нашел нужной группы крови для переливания! Умерла она от желудочного кровотечения!

Виктор Павлович упал на колени и заскулил.

– Прости, Королева! Бес попутал! Не сажай!

– Вину понимаешь? Уже хорошо! Королевой величаешь, молодец! Но деньги с офшоров переведешь все! Тебе скажут куда. Тогда на зону не отправлю. С такой статьей тебя сделают там педиком. Но судимость получишь! А то ведь выпусти тебя, ты и в Президенты прорвешься! Представляю, что ты со мной сделаешь тогда!

Это была их последняя встреча, когда Ракова позволила себе говорить с ним. Не смогла удержаться в оскорбленном тщеславии, жестоком себялюбии, что ведет к притуплению рассудка, к окончательной потере веры, хотя верующей она себя никогда и не считала. Она страдала презрением к роду человеческому, хотя и считала, что месть ее оправдана. Вот такой, заведенной на унижение министра здравоохранения, она ехала с кладбища от могилы матери, которую похоронила в Пензе.

Вся рассказанная история, дорогие читатели, не для того, чтобы вы узнали в очередной раз, чем заканчиваются порочные любовные связи. Я хочу поведать вам всю ее подноготную.

Валентина Ивановна, написав заявление об изнасиловании, получила на руки постановление о прохождении судебно-медицинской экспертизы в областном бюро. Она теперь шла к Велиару.

Почему Ракова называла его «Столяром», доподлинно неизвестно. Но близкие к ней люди нередко слышали от нее, что они оба, и министр и главный судебный врач, одинаковые подонки, слуги Антихриста. Но пользоваться услугами Велиара она не перестанет. А когда ее начнут по ночам мучить кошмары, то гнев праведный она станет нацеливать на Плотникова, а тот, при таких обстоятельствах, начнет говорить, что члены комиссионной экспертизы могли бы иметь и свое мнение. Кто, мол, не давал Самарцеву и Пивоварову написать другое заключение, ведь Рондов не боялся иметь свое мнение. Но только так он будет изъясняться во сне.

Валентину Ивановну следователь комитета дотошно инструктировал: экспертизу пройти надо сразу и чем быстрее, тем лучше. И говорил он искренне, в чем не прослеживалось ни кокетства, ни жеманства…

«В слепую используют!» – подумала Жоркина. Он ей объяснял, какое большое значение имеют мазки из влагалища. И даже если на ней те же трусики, что были, то их лучше не менять. Вдруг сперма вытечет, то пятна от нее останутся на белье. И уж никак нельзя сейчас мыться в душе и уж тем более ничего не застирывать. Он имел в виду ту одежду, в которой она была с насильником. Следователь говорил очень уверенно и убедительно. И она опять подумала: «Лучшие силы бросили, толковых специалистов!»

Но Валентина Ивановна приняла душ, сменила все свое нательное белье, и, не взирая, по ее мнению, на бессмысленные предупреждения, отправилась к Аркадию Петровичу в бюро. А тот уже назначил «лучшего» эксперта, кто станет заниматься только Валентиной Ивановной, и столько, сколько будет для этого нужно. Таким экспертом оказалась Якушева Лариса Павловна. Очень понятливая, послушная, угодливая. Однажды она проявила характер. Я хорошо тот случай запомнил. Она вдруг потребовала на совещании объяснить, почему получает маленькую зарплату, меньше рядового эксперта, будучи заведующей отделением. И уже, когда я приехал через короткий промежуток времени в областное бюро по новым вопросам, она уже не числилась заведующей. Стала молчаливой и неразговорчивой. И на других совещаниях больше не задавала неудобных вопросов для руководства. Произошло все еще в бытность, когда руководил бюро Попов. А теперь ей платили за работу больше, чем когда она заведовала отделением по освидетельствованию живых лиц. Экспертизы такого толка, как с Жоркиной Валентиной Ивановной, что стали неписаным правилом, проводила теперь только она. Она начнет брать у нее мазки из влагалища, из полости рта, из области заднего прохода в присутствии понятых, двух женщин. Только никто из них не имел и представления, что она делала заранее заготовленными тампонами из ваты. Они уже обработаны и пропитаны тем составом, что Валентина Ивановна осторожно и бережно вынесла во рту Велиару во двор дорогой усадьбы, загородного дома Виктора Павловича. При этом Лариса Павловна досконально точно, с фотографической достоверностью, описывала царапины и ссадины на внутренних поверхностях половых губ у Валентины Ивановны. Даже укажет, уточнит и опишет, чего никто, конечно, не увидел, про ссадины на слизистой стенок самого влагалища.

Потом, в суде, все царапины и ссадины, а правильнее, осаднения слизистой, будут расценены или квалифицированы, как насильственные действия при введении во влагалище прицела от ружья. В общем, все вместе дорисовывало картину полного «извращенца».

Ну а уж ДНК спермы действующего министра здравоохранения Пензенской области совпадет на 100 %. Но если бы нужно стало, Велиар расстарался бы и на все 150 %. Он был «настоящим другом» Виктора Павловича. Теперь очень жалел, что покупал и дарил ему дорогую иномарку на сворованные деньги от тяжелого труда судебных врачей, осуществляющих каждый день бальзамирование трупов и дышащих формалином. От такого яда у некоторых к пенсии разовьется глубокая атрофия коры головного мозга, приводящая к тяжелой деменции, к полному «оживотливанию» человека, когда он превращается, что называется, если не в животное, то в «растение». Но Велиар станет таким уже и без этого. Хотя с формалином он не работал. Трудиться он вообще не любил, и никогда не утруждал себя.

Кто из них, Ракова или Дорохов, придумал все красочное шоу с изнасилованием, не берусь утверждать. Но приписывали его Раковой. Хотя Штирлиц и Блондин заверяли меня, что начальник у них толковый опер тайного сыска. У него, мол, было чему поучиться, поэтому он уже подполковником пришел на генеральскую должность.

В очередной раз, в постели с Раковой, он как-то ее спросит:

– Тебе не страшно?

– Нет! – ответила она, – страшно Пупку!

– Но он себя теперь, безусловно, видит Визирем?

– Говно он на палочке!

– Раньше мы вербовали иностранных агентов, а сейчас – людей, кто может управлять судьбами… точнее, врать и сдавать своих. Кто его таким сделал?

– Полковник Хомин мне подсказал!

– А если расколется?

– Кто? Хомин?

– Да нет, если говно твое потечет?

– Да ты что, Ваня, он же своими руками пишет себе приговор! Надо будет, и его посажу! А в тюрьме он проживет недолго. Красную зону заменю ему на черную. По ошибке!

– Страшная ты женщина!

– А он разве не знал, когда выбор свой делал?

Вот такая сложилась в Пензе система правосудия при губернаторе Чернореченцеве Иване Александровиче. Следователи, судьи, прокуроры делали как бы все по закону, поэтому и не боялись ответственности и наказания. Только одно биологическое существо, потерявшее человеческий облик, навсегда превратился в Велиара. Он спрячется за спинами подчиненных, заставляя их писать ложные заключения, перевирая и переделывая незыблемые основы судебной медицины – «не посади невиновного». Он до сих пор надеется и верит, что ему удастся избежать суда над собой. Только в то же самое время забывает о гневе народном и праведном. А там всегда – высшая мера наказания, когда речь идет о России. Рвут таких негодяев на куски, как мясо. А я бы подсказал: сначала уши обрезать, нос, член, а потом, только потом, рубить голову. А чтобы не обвинили меня в экстремизме, оговорюсь сразу, так говорил мне мой покойный друг. Он оказался под судом за причинение тяжкого вреда здоровью, по заключению подлого эксперта. А затем выяснилось, что вред здоровью, на самом деле – легкий. По первой статье он получил бы до восьми лет, а по второй – ему присудили всего лишь штраф. Вот что такое заключение судебного врача. И как зависит от него судьба и жизнь человека. А мы часто, в том числе и я, когда-то думали, что истина в руках судьи, и глубоко на сей счет заблуждались. Истину мы отдали на откуп Велиару, пройдохе и проходимцу, бесу во плоти.

И теперь, в Сибири, в селе Онгудайском, я хочу выбежать на дорогу… Сюда Президент, по словам местных жителей, приезжает на дачу. Или здесь особый объект, который даже при всемирном потопе не уйдет под воду, потому что он в горах и высоко над уровнем моря. …И расскажу ему обо всем, что так наболело и накопилось в душе о Велиарах. Я понимаю, что надежды мои кажутся детскими. Он точно подумает, что я не в себе. Я, мол, тот не выросший ребенок, который продолжает верить в Дедов Морозов и Снегурочек, и примет меня за сумасшедшего. А если я выскочу на дорогу да еще стану кричать:

– Подождите! Я знаю имена невиновных людей, что сидят в тюрьмах! – то после таких слов, я боюсь, дорогие читатели, и вы перестанете читать роман, который иногда мне хочется назвать поэмой, как Гоголь назвал «Мертвые души». Вы ненароком подумаете, что я пришел к старческому маразму и слабоумию и по мне плачет «Желтый дом». – Нет, господа, дело Маскаева настоящее, оно рассматривалось в суде и хранится в архиве земного суда и Божьего.

Адвокату удалось найти любовницу Петра Федоровича и поговорить с ней. Она рассказала о нем, но свою историю любви.

– Петя, он хороший человек! Я его, как только увидела, сразу и полюбила! Ходит, как увалень, с ноги на ногу переваливается. Медведь косолапый. Это у него морская походка. При качке, он говорил мне, так ходят. Вы, наверное, тоже заметили? Он добрый и мягкий. Его легко обмануть. Как ребенок. Очень доверчивый. Пообещайте ему луну, и он будет верить, что это возможно. Я ему купила в магазине игрушечную луну, и он радовался, словно дитя малое. С игрушечной луной вышел на балкон и все смотрел и смотрел на настоящую, вроде сравнивал. Я его спрашиваю, ты чего разглядываешь? Глупенький, это же игрушка. А он обиделся, вроде я его подначиваю, и чуть ли не со слезами отвечает мне, что он взаправду настоящую хочет. Так несколько ночей вставал и ходил на балкон, игрушечную с настоящей сравнивал. Потом долго заснуть не мог. Вы подумаете, что он глупый. Нет, он так много знает о кораблях, что у умного человека столько не уложится в голове. И о море говорил мне так красиво, как поэты сочиняют! Я бы никогда так не сумела… А он, что, правда в изнасиловании подозревается? Не верю я! Это змея его нарочно в тюрьму упрятать хочет! Из-за меня! Поэтому, не верю я! Не верю!!! – и она заплакала.

– Скажите, он бил вас? – стараясь, как можно деликатнее, произнес адвокат Маскаева.

– Да что вы! – подхватилась Маша, – он не такой! Его, чтобы разозлить, вывести из себя, надо сильно постараться. А я никогда этого не делала!

– Ну, вот жена говорит, он ее бил!

– Я слышала, что он как-то один раз ударил ее! Но там была какая-то особая, странная история. Он не хотел о ней никогда рассказывать. Видно, она его сама довела. Она все денег от него требовала. Я у него денег вовсе не брала. Знала, что у них дочь растет. Он оставит денег на телевизоре, ну, как бы на видном месте… Когда приходил в следующий раз, я ему возвращала.

– А говорят, что он не работал?!

– Как не работал? Он с нее, с этой работы, и не выходил. То грузчиком подвизался в «Магните», то дворником в ЖКХ, несколько дворов и улиц убирал, на кладбище копчиком могил был. А трудовую два раза терял. Я все говорила, как пенсию оформлять будешь? А он отшучивался, мол, не доживу до нее…

– А почему работу так часто менял?

– Платили мало. Он искал, где платили бы ему хорошо!

– А он пил?

– Что вы имеете в виду?

– Ну, водку, спиртное он пил?

– Бывало, но нечасто. Напьется, плюхнется у меня на диване и всю ночь иногда проспит. А потом все извиняется.

– Скажите… у меня не очень деликатный вопрос, но все равно мне придется его задать… А какой он был мужчина?

– Да я же говорила… хороший!

– Я имею в виду, в мужском деле, ну как сейчас говорит молодежь, в сексе?

Маша рассмеялась, но при этом покраснела и со стеснением ответила:

– Мужик он о-го-го!

– Ну, вот дочь говорит, что он ее насиловал в задний проход!

Тут Маша не только покрылась краской стыда, но и растерялась окончательно.

– Нет, не такой он! У нас с ним старое воспитание. Мы ведь, при этом деле, всегда свет тушили. Неудобно нам при свете. А там, вот еще про позы всякие говорят… А у нас – одна… а все остальное, и он мне внушал это, собачья любовь… да при его данных, он в постели любой женщине понравится и в одной позе, – и она замерла, словно тайну государственную выболтала. Потом смирилась с тем, что может лишнего наговорила. Решила для себя, если уж говорить, то теперь нужно все и до конца, вдруг Петеньке пользы от правды больше будет. – Это жена его! Смеялась над ним! Подначивала! Ты, мол, хоть бы один порнофильм посмотрел. Он даже мне жаловался, что она ему кассеты на такую тему подсовывала. Он как будто оправдывался передо мной. Не любит он смотреть такие фильмы. Она ему пьяному ВИДИК включит с порнухой, он мне как-то проговорился, что засыпает под эту хрень собачью. Потом слухи до него дошли, что жена хахаля завела. Из этих, из «черных», что асфальт у нас кладут. То ли армяне, то ли осетины… И он тогда сказал мне, что любовь у них давно кончилась. Видно, и со мною из-за этого познакомился. А сплетни еще больше разрослись. Раньше от него, может, скрывали, а тут уж напрямую бабки-соседки выпалили, что она давно себе «кавказца» завела. А некоторые бабы добавляли, что кто с ними, мол, хоть раз переспит, уже другого мужика и не надо. А я все думала, на что они намекают? Если на мужские достоинства, то десять «кавказцев» он переплюнет. Вот же не хотела говорить, да скажешь… Ну, может, и не зря сказала… Для дела вашего, если вы адвокат, не просто так ведь спрашиваете?!

– Вот-вот, я и хотел этот вопрос как-то уточнить. Вы сказали, что мужчина он был «о-го-го». Не могли бы вы мне пояснить как-то по-другому?

Маша сконфузилась, куда уж, мол, еще больше пояснять, и так сказала много лишнего. Тем более адвокату-мужчине. Женщине какой-нибудь, подруге, например, она сказала бы, может и еще больше. Алексей почувствовал, что ее смущает, и о чем она сейчас думает, решил переспросить снова.

– А вы попробуйте мне сказать так, как рассказали бы подруге?

– Ну ладно, попробую… Не видела я еще таких мужиков… Уж больно у него достоинство мужское ладное… как и он сам. Вы же видели его, в плечах не обхватишь и ростом под два метра. Только тюлень он, медлительный очень, не спешит никогда, как будто не на земле живет, а в океане плавает.

– Ну а достоинство?

– Как у Геракла!

Тут Алексей вспомнил, сколько бы он не посещал разных музеев, сколько бы ни видел всевозможных статуй, в том числе и Геракла и Аполлона, у них у всех маленькие пенисы. В связи с этим он посмотрел в интернете статуи Эроса, Амура, Камы и Ангуса и оказалось, что даже у богов любви они тоже маленькие. Или они такими и должны быть, подумал он. Ведь любовь, наверное, не в этом. У женщины только 3–5 сантиметров в начале влагалища чувствительные, а в верхней части находится малочувствительные нервные волокна, и та зона относительно нечувствительная. Может все для того, чтобы роды протекали безболезненно. Но, в любом случае, Бог умнее и дальновиднее человека, знал, что творил.

– Маш, скажи прямо, мне очень важно знать! Дочь заявила, что он ее изнасиловал, когда ей было 13-ть лет, даже 12-ть…

– Это год назад что ли? Да брешет она! У него член, как дубина, на две половинки разорвал бы ее! Простите, не удержалась! – И она зарделась таким пунцовым румянцем, оттого, что никогда раньше о таком никому не говорила.

После, когда мы встретились с адвокатом, склонялись с ним к одной мысли, что вся история не что иное, как провокация или подлые намерения матери и дочери. И Сунин, следователь зла и порока, с легкостью подхватил это дело и стал его развивать, учил своих подельников, что говорить в суде и как врать эксперту, чтобы многотомный талмуд был чистым и не развалился бы в зале судебного заседания. А в ходе следствия Сунин плотно станет держать руку на пульсе витиеватых измышлений и вранья, и постоянно консультироваться с полковником Хоминым. А тот, понимая, что дело шито белыми нитками, будет этому даже рад. Он проверял Джунгара, как Игорь Николаевич держит жертву и добычу в зубах. Он не должен был ее выпустить или упустить, дать скрыться, как от охотника и спрятаться. Уйти от наказания, от демократических принципов российского правосудия. А для него, для пикера вместе с Джульбарсом, все равно было хорошим трофеем. Хомин натаскивал своего преемника, как охотничью собаку на любого зверя, а здесь – на ведение уголовного дела. Ведь когда-нибудь он станет доверять ему такие уголовные расследования, которые будут «под заказ» или «на заказ», как правильно написать, никто не скажет. Это за пределами российского правосудия и русского правописания. Хомин думал: пусть преемник потренируется на простачке, на увальне, на глупом и забитом мужичке. Главное, научиться сокрушать адвоката и экспертов. А надо будет – в тяжелый момент Хомин поможет, не бросит, подключится и научит, как сделать лучше, как сломать участников процесса, как любое дело повернуть в нужное русло. Вся история с Маскаевым была для них работой бесплатной, как бы, дармовой. Но она оказалась очень удобной для тренировки следователя. А всегда будут, и сейчас есть уже по области другие дела, где нужно править балом, а там суммы очень большие, неимоверно большие, и без подоходного налога. И только тогда Сунин станет понимать, для чего надо жить и работать. В самом деле, следователь не для того так долго учится, чтобы оставаться бедным, не спать по ночам, а порою бегать по помойкам и выгребным ямам. На зарплату разве проживешь, внушал Хомин Сунину. Да и кто на нее сейчас живет, продолжал рассуждать наставник, ни один прокурор, ни один судья – все берут мзду. Бедность не порок, а большое свинство, – заключал он в конце своих размышлений.

Сунин появился у меня в кабинете один. Он специально пришел в конце недели и под конец рабочего дня, когда любой человек устает и ему временно все надоедает. Когда хочется побыстрее уйти домой на выходные. Поэтому в это время все становятся уступчивыми.

– Ну, Петрович, застал, застал… А то ведь ты, как беременная женщина, работаешь всего пять часов в день. А если забальзамируешь кого, срубишь денежки, и ищи-свищи тебя, как ветра в поле. – Тут он врал, я всегда был на телефоне. Меня в любое время суток могли выдернуть на место происшествия. И на осмотр трупа, бывало, уходила вся ночь. – А денежки, «бабулечки», «капусту» за бальзамирование, – он говорил об этом всегда с завистью, считая себя элитой общества, но, к сожалению, с маленькой зарплатой, – в общую копилочку на новый Лексус!

Он время от времени намекал мне и давал понять, что комитет может все, и если захочет, сделает так, что не будет у меня ИП, а значит, и денег от дополнительного заработка. А отсюда упадут мои доходы, и я узнаю, как тяжело живется следователю в этой жизни, потому что окажусь, мол, теперь с ним в одном положении, как в одной лодке. Поэтому он был уверен, я должен делать то, что он скажет, то, что он хочет. Он жаждал сделать из меня Велиара. Вот из-за них я все оформил официально, чтобы он не имел возможности вместе с полковником Хомином меня посадить или угрожать уголовным преследованием, что они сделали с Плотниковым, и о чем я знал от Штирлица и Блондина. Я выписывал родственникам квитанции, и не две, как заставлял Пупок, я продолжал делать все по закону. Но давление со стороны Сунина повторялось много раз, особенно в такие периоды, когда появлялись спорные уголовные дела. Однако ему пока что-то мешало, чтобы напрямую, от имени комитета, закрыть мою предпринимательскую деятельность. Я узнаю обо всем, почему у них не получилось, попозже, когда они добьются своего и закроют мое ИП.

В Сибири у меня будут другие условия труда. Но Сунин и Хомин не сумели сломить мой характер, мою натуру, не смогли сделать из Рондова карманного эксперта. Я остался на некоторое время безработным, но чтобы жить дальше и быть слугой совести. И бороться с теми, кто продает Россию и делает ее страной беззакония и хаоса. Мне очень хотелось превратиться в графа Монте-Кристо.

– Ну, я думаю, – продолжил Сунин, – ты, наконец-то, определился и теперь не сомневаешься в насильнике? Заключения должны быть готовы! Давай, заберу.

– Видишь ли, Игорь Николаевич, – остановил я его напор, – заключение по девочке я не решился заканчивать. Хотя все описал. Она девственница! Я говорю и заявляю совершенно серьезно и однозначно! Каким образом ее мог изнасиловать отец, я не представляю. Все параметры его мужских половых органов я, практически, исследовал при тебе. Я не стал делать выводов по девочке. Написал прямо в заключение, что в виду возникших противоречий, в моем представлении о половом статусе девственности, прошу назначить комиссионную судебно-медицинскую экспертизу.

Сунин, как мне показалось, остолбенел. Он был и так высоким, а сейчас из-за позвоночника, с физиологическими кифозами и лордозами, которые будто выпрямились, стал выше. Так бывает при испуге. Сунин вытянулся сантиметра на три, а то и больше. Оказался еще более ровным и стройным, и я заметил, как он сосредоточенно думает или просчитывает в голове варианты.

– Ну а по самому Маскаеву у тебя же нет сомнений? Что ты хотел увидеть, то ты и увидел. Или ты написал, что он импотент? – нагло и ехидно насмехался и торопил меня двуликий Янус, которого мягко еще прозвал Леха-адвокат «Джунгаром». Теперь как нельзя точно. Все выдавало в нем страшную сущность. Я уже хорошо знал историю с любовницей Маскаева. Он и сам не заявлял, что не может совершать полового акта. Он отрицал у себя какие-либо заболевания мочеполовой системы. Заключение по нему я закончил стандартной фразой – «данных за то, что гражданин Маскаев Петр Федорович, на момент освидетельствования не может совершать половой акт, не установлено».

– Ну вот, это уже дело! – обрадовался Сунин, читая текст заключения по Маскаеву. Словно перед ним оказалось не обычное и часто встречаемое им заключение эксперта, а уже однозначный и окончательный приговор суда. – Хорошо, я заберу у тебя заключение на него. А на девочку нам не надо. Пусть останется у тебя. Нам достаточно заключения липецкого эксперта Огули. А остальное уже неважно! – так, прочитав неоконченное заключение по девочке, он решил вернуть его мне. Глумясь надо мной, без иллюзий и компромиссов заявил – А это можешь, куда хочешь деть! Можешь даже выбросить! – Потом он вдруг опомнился, что если это станет известно суду и судье, хотя он не должен и не мог допустить такого, то суд запросит и затребует от него заключение. И он тут же переобулся, и опять поменял свое поведение, поведение оборотня в погонах. – А впрочем, дай-ка на всякий случай. По вечерам стану наслаждаться твоим слогом… Шучу! Оставляю тебе. Расписываться не буду!

Я очень удивился, но не подал виду. Уходил он все-таки на полусогнутых ногах с опущенными плечами. Что-то его настораживало и беспокоило. Я не мог всего до конца понять. Как можно было это даже представить, именно то, что происходило сейчас на моих глазах. Я невольно вспомнил цитату из «Гамлета» Шекспира: «неладно что-то в датском королевстве» или «прогнило что-то в датском королевстве». Но сейчас все происходило в глубокой провинции, в Пензенской губернии, в глуши, в маленьком провинциальном городке Сердобске. Я опять вспомнил уже слова Чацкого: «в деревню, к тетке, в глушь, в Саратов». Потому что Сердобск переходил то в Саратовскую область, то в Пензенскую. Перед тем, как выйти уже из кабинета Джунгар, а теперь уже я мог бы вслух назвать его «Джульбарсом», без стыда и совести добавил:

– Некогда, Петрович! Дело завтра в суд передаю! Какая комиссионная экспертиза? Маскаев полностью признал свою вину. Все рассказал. Написал, как произошло. Я ему даже позволил, для облегчения своей участи, написать явку с повинной! – и он уверенно закрыл за собой дверь.

Тут я окончательно потерялся в мыслях, но я не забыл, как только он появился, включить микрофон у «жучка», который дали мне сотрудники ФСБ. Я записал его бредовые измышления с самого начала.

Вечером я пришел к Оле-медрегистратору, домой, чтобы сбросить всю информацию Штирлицу и Блондину. Она рассказала мне новую страшную историю о Сунине.

Оказалось, как только я ушел с работы, Сунин вернулся в мой кабинет, когда в нем задержалась Оля. Он сел на кушетку, взял со стола журнал регистрации трупов, вальяжно откинувшись к стене, стал его перелистывать. С безобидным видом он что-то вспоминал, и тут неожиданно попросил Олю:

– Оль, а ты не можешь мне дать на несколько минут постановление по Маскаевой?

– А Сергей Петрович все в сейф закрыл, а я ключи от сейфа сегодня дома оставила! – Оля догадалась о его замыслах.

Сейф у нас – простой маленький металлический шкаф с навесным замком, какими закрывают обычные почтовые ящики. Сунин легко сбил его и сказал, что завтра принесет новый, еще лучше и прочнее.

– Я собиралась звонить вам, Сергей Петрович! Но Сунин забрал у меня телефон. Сказал, что у вас есть высшее образование, а у меня нет медицинского. Сказал, чтобы я подумала о том, где буду работать. А вас могут уволить. Он перерыл все папки с заключениями, но постановления на девочку нигде не оказалось. Я даже испугалась, куда оно могло деться!

– Я его забрал с собой!

– Я только потом догадалась!

– А ты не успела его записать?

– Успела, Сергей Петрович! Он держал телефон и сам себя записывал. Я нажала на запись раньше. Он не догадался. Был злой. И занят поисками постановления. Или боялся, что вы вернетесь!

– Ну что же, радистка Кэт, – я ее так называл, сравнивая с русской радисткой из кинофильма «Семнадцать мгновений весны», – включай передатчик! Информация уже сегодня должна уйти Штирлицу.

Оля отправила всю информацию по интернету с помощью своего компьютера. У меня компьютера не было. Мне очень хотелось им верить. Я рассчитывал, что мой голос и мои шифрограммы читают и слышат «наши». И если я погибаю, мне хотелось сказать, чтобы они услышали, что я не сдаюсь, а порою хотелось просто закричать, насмотревшись когда-то советских фильмов: «За Родину! За Сталина!» А теперь, даже ратуя за многопартийную систему, я как русский солдат перед смертельной опасностью хотел, как клятву произнести: «Считайте меня коммунистом!» У меня наступало отчаяние, но я продолжал верить и надеяться, что банду возьмут в разработку вместе с главарем. И здесь снова появился Леха, агент национальной безопасности.

– Петрович! Читал дело в суде! Но там нет твоего заключения по девочке!.. Ты пошел с ними на сделку? – смягчив свой тон, спросил он меня, как бы давая понять, что он все поймет, если я сдался, у меня же – дети и больная мать…

– Ты ошибся, адвокат! Русские не сдаются! – хотя я не совсем уверен, что в моих жилах течет одна русская кровь. Но хорошо знал и читал о великом народе, когда Сталин сказал, что Великую Отечественную войну выиграл русский народ.

– Так что, заключения не будет? Или будет? – не понимая еще меня, продолжал он удивляться. – Я же съездил в Липецк и узнал, что они, Маскаевы, мать и дочь, снимают трехкомнатную квартиру. Не всю. В одной комнате живет тот самый Огуля!

– Есть заключение! Есть! Но он не взял его! Оно лежит у меня!

– А постановление? – взъерошенный и уже рассерженный адвокат ничего не мог понять.

– Не пропало! А могло бы! – с нотками грусти ответил я.

– Их нет в деле! Любого полицейского следователя за такое отдают под суд!

– Я не могу дать тебе их читать! Знаешь сам – закон!

– Но у тебя запросит их судья, когда я заявлю об этом в судебном заседании. Можешь сейчас сказать мне – нет!? Скажи, что ты больше ничего не хочешь, и я не буду этого делать!?

– Я представлю суду все документы! Я хочу остаться таким, каким был. И дожить свою жизнь хочу честным человеком!

– Ну, даешь, Петрович! Намучил ты меня!

– Говори в суде все! У меня нет пути назад. Со мной выступят, если будет надо, еще четыре врача. Сомневаюсь я только в одном. Он азербайджанец. Хирург. Может не захотеть. Или не устоять. Ему работать надо.

– Это же приговор Джунгару! – восхитился адвокат моей решимости.

– Я хочу правды! Что будет с Джунгаром, наплевать. Если он мужик, пусть застрелится! Я не хочу, чтобы невиновные сидели в тюрьме. Зачем тогда вся эта демократия? А клеветникам должно быть стыдно!

Адвокат ушел от меня возбужденный, радостный и уверенный в том, о чем я ему говорил. А я стал вспоминать, как мое сознание еще раньше отчасти лукавило, а душа спорила и не соглашалась. Я, как бы, не хотел портить отношения со следственным комитетом, а тут, конечно, получалось, что порчу. У них начнет разваливаться дело, потому что я дал объективную картину по обоим свидетельствуемым. И вот в тот момент сознание толкало меня в другую сторону: пусть скажут правду по моему заключению, но другие. Так я, мол, не испорчу отношения со следственным комитетом. Я хотел быть, как говорят в таких случаях, наполовину беременным. Потом жалел, что заколебался. Хотя я не изменил ни одной записи в заключение, не переписал ни единой строчки. И имея перед собой истинное положение свидетельствуемых, в том числе о половой неприкосновенности девочки, не стал писать выводов, переадресовав эту функцию в областное бюро для комиссионной судебно-медицинской экспертизы. Мне казалось тогда, что я спасал себя, но потом окажется, что я просто резал свое сердце без ножа. Хотя был уверен во всех описаниях подлинного полового статуса свидетельствуемых, как самой девочки, так и ее отца. И Лукавый с левого плеча меня спрашивал:

– До конца… выводы, почему не написал?

Я оправдывался перед самим собой:

– Боялся ошибиться.

А Лукавый и тут знал ответ моего сердца:

– Не ошибиться ты боялся, а закамуфлировать хотел собственную правду. Получается также, когда сексом хочешь заняться, да чтобы любовница не забеременела! Как рыбку съесть, да косточкой не подавиться!

Я стал ненавидеть себя в случившейся истории, начиная с тех пор, когда решил, что всю правду должны сказать другие, так, чтобы она звучала не из моих уст, не из моего заключения напрямую, а из выводов бюро. У них, дескать, и административный ресурс шире, а значит, и сил больше, чем у меня в районе, брошенного на съедение волкам.

Как я ошибался в этом. Ведь хорошо уже знал, что там, в области, гнездо, или скорее гнездилище, а еще точнее, логово злобного Велиара и его птенцов, которые не могут чирикать сильнее и громче в пределах полетной зоны хозяина – а ею была вся Пензенская область. Но я даже и здесь заблуждался и недооценивал Аркашу, потому что круг его договорных отношений будет распространяться и дальше, на другие областные бюро и даже республиканские, как на Мордовию и небезызвестный уже город Саранск, где пройдут матчи мирового первенства по футболу. И казалось, а что здесь-то искать Велиару. И он найдет такого же Велиара!

Первый день судебного заседания по Маскаеву начался бурно, громко, со скандала. Вел процесс Николай Викторович Сербенев. Я давно его знал. Он начинал свою карьеру когда-то следователем в милиции. Потом в суде неожиданно окажется вакантное место, и председатель суда обратится к начальнику следственного отделения районного отдела внутренних дел, чтобы тот порекомендовал ему кого-то на ответственную должность. И таким человеком станет Николай Викторович Сербенев. Степенный, уравновешенный, ни одного провального дела за всю многолетнюю службу следователем. Кандидатура его пройдет сразу. И когда он оказался судьей в деле по Маскаеву, я обрадовался, веруя в то, что у него не может оказаться грязи, лжи и лицемерия. Ведь когда-то он зарекомендовал себя следователем высокого уровня во всех смыслах приведенного сравнения, и в профессиональном смысле, и в нравственном. Он огласил состав суда и спросил Маскаева:

– Подсудимый, встаньте! У вас будут замечания или отводы по составу суда?

– Эксперт… Судебный врач… Петрович…

– Вы имеете в виду Рондова Сергея Петровича?

– Да… да… да… Почему его нет?

– Мы пригласим его, когда у суда появится необходимость!

Адвокат Федорчук покачал вверх-вниз головой, глядя в сторону Маскаева и тогда вопросов у того больше не стало. Жена и дочь подсудимого сидели в первом ряду. Когда я их снова увижу, почему-то мне опять бросятся в глаза черные, стоптанные и в пыли туфли матери, и грязные, а изначально белые, носки дочери. Я уже не надеялся увидеть их когда-нибудь чистыми и по-настоящему белыми. Зачитали обвинительное заключение по делу, судья, обращаясь опять к Маскаеву, спросил:

– Признаете ли вы свою вину полностью или частично?

И за все то время, что так долго длилось, вопрос оказался, словно давно решенный. Маскаев уже ни на что не жаловался и не возражал. И вдруг неожиданно для всех ответит:

– Вину не признаю! Ни частично! Ни полностью!

Он говорил теперь так уверенно, четко и ясно только потому, как показалось адвокату, что сейчас никто и ничто ему не мешало. Он будто перестал бояться. Леха решил, все из-за того, что в зале судебного заседания не присутствовал Сунин. И Маскаев поймет, ведь Сунина и не будет здесь на постоянной основе.

Вершитель судеб в спорном процессе, когда-то честный и неподкупный Николай Викторович Сербенев, тут в одну минуту осунулся, спал с лица, и кресло под ним у всех на глазах, вроде, как просело. Могло показаться, что он посерел и его прежние убедительные черты лица, ровные и симметричные, потеряли четкость линий, влияя и на выражения глаз, отчего взгляд стал холодным и колючим. Но ему было над чем задуматься. Он внимательно и много раз уже перечитывал само дело и не обнаруживал улик для доказательства вины подсудимого. То есть нигде в деле не оказалось таких экспертиз, что изобличают преступника, как, например, пятна крови, если они были, идентификация пятен спермы или самой спермы, взятой с тела или с наружных половых органов или из влагалища, или даже с одежды потерпевшей. Не найдено и не изъято чужих локонов у кого-либо, как у дочери, так и отца, как с лобка потерпевшей, так и с лобка обвиняемого, то есть ни у кого из них не установлены чужеродные волосы, не говоря уже о пятнах слюны. Судья понимал, что с момента изнасилования прошло не меньше десяти месяцев. И теперь в деле присутствовало одно заявление дочери и явка с повинной ее отца. Но подсудимый, Маскаев Петр Федорович, отец дочери Ирины Петровны и муж жены Анастасии Петровны, отказался от факта изнасилования прямо сейчас, в зале судебного заседания. Николай Викторович, судья с большим стажем, решил еще раз удостовериться в подлинных намерениях подсудимого:

– Подсудимый! Встаньте! А как же ваша явка с повинной?

– Заставили написать! – озираясь опять по сторонам, ответил Маскаев. Адвокат обратил внимание, что он оглядывается, наверное, от страха. Думает, не слышит ли его Сунин. Но сам Алексей Игоревич, взявшись защищать несчастного бедолагу, был рад тому, что «лженасильник» набрался смелости и наконец-то сказал хоть часть правды, которой он долго не мог от него добиться, с тех самых пор, как только разрешили ему встречу с подзащитным.

Судья, пребывая в недоумении и сомнении, обратился к прокурору:

– А что скажет сторона обвинения?

– А разве это новость, что преступник начинает отказываться в суде? Предъявленное обвинение я полностью поддерживаю!

– Но он еще не преступник! Суд пока не вынес такого приговора! – вставил адвокат свою реплику.

– Значит, вынесет! – осклабился неграмотный прокурор.

– Обоим делаю замечание! – строго сказал Сербенев. – Прекратите устраивать балаган! – И Николай Викторович тут снова задумался, почему в деле нет заключения своего судебного врач по потерпевшей, нашего, сердобского, Сергея Петровича. И само страшное обвинение выстраивалось из выводов липецкого специалиста Огули. А вот на Маскаева имелось заключение своего судебного врача. Хотя в половых экспертизах, Сербенев тоже понимал, чаще всего и рекомендуют, чтобы потерпевшего и обвиняемого, или еще только подозреваемого, обследовал бы один судебно-медицинский эксперт. Это всегда служит хорошему результату в целях большей объективности, убедительности и наглядности, как для эксперта и его выводов, так и потом, для всех участников судебного процесса. При всем при этом судья меня хорошо знал до этого. И не мог понять, почему в деле нет моего заключения по девочке. Мы с Сербеневым Николаем Викторовичем уже долго сотрудничали по работе, еще с того времени, когда он начинал следователем, и тем более, когда он стал судьей. Ко мне недоверия у него не могло возникать в принципе. И он думал, что в процессе судебного разбирательства еще найдет время, чтобы допросить и выяснить у тех лиц, кто ответственен, почему не проводилось обследование девочки Рондовым Сергеем Петровичем, своим экспертом, раз он освидетельствовал подсудимого. Но все равно его что-то тревожило и беспокоило, и чувство волнения появилось еще тогда, когда он только первый раз столкнулся с изучением материалов уголовного дела. Почему нет или не проводилось обследование девочки в нашем, родном, сердобском отделении судмедэкспертизы, ему вдруг сейчас захотелось напрямую спросить сторону обвинения, но внутренний голос ему шептал: не спеши, не гони лошадей!

– Скажите, – решил он тогда начать с адвоката, – я обращаюсь к вам, господин адвокат! У вас, может быть, есть какие-то дополнительные вопросы или пояснения перед началом ведения первого судебного заседания?

– Есть! – окрыленный таким предложением, адвокат встал. – В деле нет очень важного документа! – Леха самодовольно посмотрел на прокурора. Тот сильно сейчас по внешнему виду обозначился губошлепом. У него было наивное, глуповатое, детское выражение лица. – Я бы хотел, – продолжил адвокат, – чтобы перед началом судебного заседания, перед тем, как суд станет опрашивать потерпевшую, свидетелей, обвиняемого, заслушать врача-гинеколога Пичугину Валентину Петровну.

Федорчук предвкушал, что только одно ее выступление должно заставить суд вернуть дело на доследование. Или, по крайне мере, полагал, что путь к истине начнется с нее. Сначала допросят гинеколога, а потом возникнет необходимость пригласить в суд Петровича. А потом уже нетрудно станет отправить Джунгара в нокаут. И все это положит начало, чтобы вывести всех на чистую воду.

Сунин тоже знал, что события в суде могут развернуться именно так и в таком ключе. Накануне он опять приходил ко мне по поводу Маскаева. Внушал, что экспертиза по девочке ему не нужна, но если меня вызовут в суд, я должен подтвердить и рассказать, как Маскаев признавался в изнасиловании своей дочери. Исходил он из того, что я пишу и заполняю в заключении графу – «со слов». Собираю, так называемый, анамнез происшествия, историю события, по поводу чего пациенту назначается судебно-медицинская экспертиза. Только никогда мой собранный анамнез не был и не являлся свидетельскими показаниями, и свидетельствуемый никогда под ним не расписывается. Они далеко не одно и то же в процессуальном плане, что называют протоколом допроса, который я не могу и не имею права составлять и допрашивать свидетельствуемого, как следователь и сам выступать в суде свидетелем. Закон запрещает быть экспертом и свидетелем по одному и тому же делу. В деле Маскаева я мог оставаться только судебно-медицинским экспертом, потому что я им уже стал. И частая формулировка судей, с обращением к судебному врачу, который давал судебно-медицинское заключение по сути, что «мы допросим вас в качестве свидетеля» – неверная, неграмотная и противоправная!

– Прокурор, что скажите? – обратился судья к стороне обвинения.

– Я протестую! – заявил прокурор. – В деле не заявлено такого свидетеля или специалиста. Нет ни одного протокола ее допроса. Она не участвовала в проведении экспертизы! – говорил государственный обвинитель, которого вы еще не знаете, или скажем, плохо знаете, дорогие читатели.

Теперь пришло время, уважаемые любители публицистических романов, представить вам сторону обвинения. Прокурором в деле выступал Ярош Андриан Анатольевич. Личность довольно-таки странная и унылая. Я бы не решился его назвать честным и трудолюбивым человеком. А вот отец у него долгое время трудился в суде и снискал себе славу честного беспристрастного судьи.

Совсем недавно, уже здесь, будучи в Сибири, я узнал, что Анатолий Сидорович Ярош умер. Я долго тужил о нем, и совсем не хотел вспоминать о сыне. Отчасти и по его вине и от его подлого склада ума и характера я оказался оторванным от родных и близких моему сердцу мест, от своей малой родины. Ведь я безмерно любил свое Среднее и Нижнее Поволжье с невероятно красивой Волгой и с удивительно сказочным Хопром.

Над младшим Ярошем я часто подшучивал:

– Андриан Анатольевич, ты редкий баловень судьбы!

– Точно, Сергей Петрович! Устроил отец сначала в армию писарем. Тогда для юридического института армия была нужна. Потом сразу следователем в прокуратуру. Ну, сам знаешь, на детях талантливых родителей природа отдыхает! – чванливо хвалился он передо мной, хотя цену себе давно определил и «баловнем судьбы» называть себя никому другому не позволял. Работал он в прокуратуре следователем ни шатко, ни валко, вроде и на месте не стоял, но и бегать, бывало, прокурор Дохляков заставить его не мог.

Сегодня в судебном заседании он принимал участие лично. Хотя нечасто участвовал уже в этом, чтобы отстаивать интересы стороны обвинения. Не был красноречивым, выразительным и достаточно умным, но нисколько от таких недостатков не страдал. Отец нашел ему жену, которая руководила и вела по жизни его сына. Она управляла и семейным автомобилем, потому что он никак не мог сам научиться. Отец же перед уходом на пенсию получит хорошие дивиденды, как получают все судьи, купит в Пензе квартиру и сразу оформит ее на внучку. Помешать счастливой жизни сыну Анатолия Сидоровича – Андриану – почти ничего не могло, только бы областной прокурор Ракова на «баловня судьбы» не осерчала бы… Почему его воткнули в дело по Маскаеву, да все потому же, почему и прокурором: покладистый, не скандальный, не имеющий независимого мнения, безропотно исполнял любую команду Натальи Евгеньевны. Он пошел «дальше» отца. А Анатолий Сидорович, к своему сожалению, не доработает до полного пенсионного возраста федеральным судьей из-за конфликта с председателем суда, Сестеровым. О нем мы писали уже на предыдущих страницах. И судья Ярош, отчаявшись, скажет тому перед самым уходом:

– Не ищите на меня компромата! Я проработал всю жизнь честным следователем и честным судьей! И горжусь этим! Хотя мог бы еще работать! Но вы уже только одними своими выходками портите мне нервную систему. А у меня внучка, пожить для нее хочу! Вот мое заявление. Прошу, не давать мне дел, где нужно врать, до прихода документов о моей отставке!

– И все-таки, сторона защиты! Покажите нам своего свидетеля! Я, надеюсь, он – свидетель! Алексей Игоревич!? – шел пока на уступки судья.

– Да не совсем так, Ваша честь! Давайте вместе увидим ее и спросим! Я ведь тоже многого не могу понять в деле! – адвокат одновременно хитрил и торжествовал.

– Но, я так понимаю, – начал снова судья, – вы предлагаете перенести заседание? Мы же не можем его начать, как полагаю, пока не увидим вашего свидетеля? Или как вы его там еще позиционируете, нам тоже непонятно. Но я вас услышал! – судья не хотел сюрпризов и соглашался на откровенный компромисс. И у Лехи тогда мелькнула мысль, о чем он мне потом признался, что они давно, скорее всего, сговорились. Все. И судья, и прокурор. А сейчас создают видимость честного судебного заседания. Даже не начав слушаний, готовы перенести его, чтобы отсечь ненужные нюансы. Никто не ожидал, что в деле появится не назначенный адвокат. И Федорчук все больше стал задумываться, неужели официальных участников обработали соответствующие вышестоящие руководители? Одного должна была неволить Ракова, а второго – не меньше, как председатель областного суда. Леха осознавал, что крайне трудно бороться против сговора, а может – даже станет безумием и бестолковыми потугами. Тогда у него теплилась только одна надежда на комиссионную судебно-медицинскую экспертизу, которая не подчинялась ни председателю областного суда, ни областному прокурору… А избежать комиссионной судебно-медицинской экспертизы суду уже не удастся, когда они услышат показания Валентины Петровны.

– Нет, нет, Ваша честь! Она здесь, Пичугина Валентина Петровна. В зале ожидания. Простите, в коридоре, – как бы хотел обрадовать адвокат судью, что ничего, мол, откладывать не нужно и ждать даже не придется.

– В коридоре что ли? – удивленно переспросил судья, и вспомнил, что тоже обратил внимание, когда шел в зал судебного заседания, на крупную, высокую женщину с белым лицом, очень белым, но не бледным, а белым, как пышка.

– Да, да, Ваша честь! Она согласилась свидетельствовать в суде, – обрадовался адвокат, чувствуя, что судья готов выслушать свидетеля прямо сейчас.

Судя по лицу Николая Викторовича, у него возникло какое-то внутреннее напряжение, а над его столом словно нависла довлеющая тишина. Он задумался о чем-то, а потом сказал судебному приставу:

– Пригласите Пичугину Валентину Петровну, – с трудом выдавливал из себя слова. Он чувствовал и понимал, что нарушает обычный ход судебного процесса в угоду адвокату, именно тому, кто больше всех писал на него и на других судей жалобы. А фамилию и имя-отчество девушки, предложенной для заслушивания, запомнил легко и сразу. Он хорошо знал Пичугину Светлану Анатольевну и слышал о ее дочери. Ведь сам Сердобск – городок маленький. А Николай Викторович здесь родился и вырос. Уже долгие годы работал в правоохранительной системе, а сейчас в системе правосудия – как федеральная судебная власть.

– Ваша честь, это уже не суд! – съязвил прокурор.

– Возьмите себя в руки, Андриан Анатольевич! Вы не у себя в кабинете! – урезонил его Сербенев.

Валентина Петровна, важная и высокая, уверенно вошла в зал судебного заседания. Внешне она выглядела твердой, держалась совершенно спокойно. Это отличало ее от многих других врачей, кого когда-то приглашали сюда в качестве специалистов для дачи показаний. В ней не усматривалось ни капли волнения. Вероятно, потому, решил адвокат, что она имела высокий уровень знаний. И вопрос, который могли сегодня задать в суде, казался ей слишком простым.

Ее попросили представиться, предъявить паспорт (об этом Валентину Петровну заранее предупредил адвокат). Она даже показала справку с места работы (тоже оказалось предусмотрительностью адвоката). Она расписалась, что предупреждена об уголовной ответственности за дачу заведомо ложных показаний. Будто только теперь ей нужно начать говорить правду. Но она делала все так спокойно, словно привычное дело, что вызывало немалый восторг и уважение у Алексея Игоревича. Он мне потом признался:

– Эх, Сергей Петрович, все равно жизнь стала другой! Посмотри, какая молодежь выросла! – он говорил мне о ней, о Пичугиной Валентине Петровне.

– Ну, тогда посмотри, какая растет молодежь в лице дочери Маскаевых! – ответил я.

После всех формальных протокольных процедур суда, хотя они все обязательны, судья спросил:

– Валентина Петровна, вы, наверное, кого-то знаете из присутствующих в зале суда или уже видели? Кроме адвоката, конечно, – судья умышленно подчеркивал, – раз адвокат вас пригласил, вы, безусловно, знакомы.

И Николай Викторович стал подозревать, что может произойти что-то неожиданное и неординарное. Нечто такое ему шептал или даже бормотал внутренний голос.

– Да, я видела вот эту девочку и ее маму, – объявила Валентина Петровна, – по крайне мере, мне их так представили. Документы я у них не проверяла. Но они Маскаевы, как знаю я.

– Ваша честь, разрешите мне задать такой же встречный вопрос потерпевшей стороне? – вступился Леха-адвокат, мой дорогой агент национальной безопасности.

Когда он мне все это пересказывал, у меня выступили слезы на глазах, и я понимал, что старею, потому что становлюсь сентиментальным.

– Да, пожалуйста! Что вы хотите спросить? – разрешил судья стороне защиты.

– А вы, Анастасия Петровна, и вы, Ирина, извините, Ирина Петровна! – он перечислил чету Маскаевых, кроме главы семейства. Тот сидел в зарешеченном месте, специально предназначенном для подсудимых в российских залах судебных заседаний. – Знаете ли вы эту женщину? Точнее, доктора, врача-гинеколога?

Ирина замешкалась, хотя и встала, опережая мать, а Анастасия Петровна, поднявшись, резко отрезала:

– Первый раз видим!

– Маскаев, – судья обратился к подсудимому, – встаньте! – Петр встал. – А вы знаете вот этих двух женщин? – судья показал на Анастасию Петровну и на их дочь Ирину. Он сделал сейчас все неосознанно, у него появились визуальные флэшбэки, связанные с работой когда-то следователем, или это было страшным ощущением дежавю, как будто в душе пробудились скрытые воспоминания детства.

– Да, – угрюмо промычал Петр Федорович, – это жена и дочь… мои.

– Тогда поясните, Валентина Петровна, почему вы их знаете, а они не запомнили вас? Они обращались к вам на прием? – так хотел смягчить ситуацию Сербенев и надеялся, что угадал. Но было не совсем ясно, в чью сторону он хотел все переориентировать.

– Нет, нет, не совсем так! Я участвовала в проведение судебно-медицинской экспертизы девочки, – своим ответом она ставила то ли точку, то ли знак вопроса. Повисла тишина. Адвокат приосанился. Сербенев замер в немой паузе. А прокурор чуть не сломал себе правый шейный позвонок, когда вытянул голову на новоиспеченного специалиста. – Я записала ее в наш журнал приема больных или просто пациенток. Я работаю в женской консультации и совмещаю дежурантом в стационаре. Данные о них я списала из постановления следователя. Меня с постановлением ознакомил судебный врач, Рондов Сергей Петрович! – открыто, без всяких ужимок, проговорила чистую правду молодой гинеколог.

– То есть, вы хотите сказать, что вы видели собственными глазами документ о назначении девочке судебно-медицинской экспертизы в нашем сердобском отделении? – переспросил судья.

– Да, и с привлечением для нее необходимых специалистов, – удивилась доктор от такого «таинства», скрытого вдруг от судебного процесса.

– Ваша честь! Позвольте мне задать вопрос свидетелю! – спросил разрешения защитник. Он спрашивал по всей форме судопроизводства в России за последние годы.

– Хорошо, спросите! – Сербенев все еще не понимал и только гадал, неужели Сунин использовал его втемную.

– Скажите, Валентина Петровна, вы, что определяли с экспертом и для каких целей он привлек вас? – Федорчук решил разорвать завесу тайны, разворошить кучу дерьма от Джумгара, раскрыть пока никому не понятную подоплеку в непростом деле.

Прокурор встал, тяжело поднял свою тушу, а вместе с ней и толстую задницу, чтобы воспрепятствовать дальнейшему опросу свидетеля:

– Стойте! Прекратите! Здесь должен, на этом месте, – он показал на Валентину Петровну, – стоять судебный врач! В первую очередь! А не гинекологи, к которым ходят все женщины!

– Сядьте, Андриан Анатольевич! Будет вам и судебный врач! – спокойно в очередной раз сказал Сербенев. И он перевел взгляд на доктора. – Валентина Петровна, мы хотим дослушать вас!

– Насколько я знаю, я не единственный гинеколог, кто участвовал в экспертизе, и от меня они собирались идти к хирургу, – пояснила доктор.

– Как узнал о вас адвокат, что вы участник половой экспертизы? – прищурил глаза Николай Викторович.

Адвокат хотел выкрикнуть, что задан некорректный или не валидный вопрос, но промолчал.

– Ничего удивительного, – продолжала Валентина Петровна, – я хорошо знаю жену Алексея Игоревича. И не выходя за рамки врачебной этики и тайны следствия, я обмолвилась ей как-то, что сейчас даже дети пишут заявления на своих родителей. Новое время! Новое поколение! И ничего более. Мы не обсуждали саму тему с ней. Независимо от меня поползли невероятные слухи по городу. Вот тогда, я думаю, и решил Алексей Игоревич прийти ко мне на работу с адвокатским запросом.

– Ваша честь! Не нужно искать в темной комнате черную кошку… Разрешите мне задать свидетелю главный вопрос, и тогда многое уже станет на свои места? – опять вмешался защитник.

Сербенев кивнул головой, что означало – разрешение. Только Леха не смог понять в этот раз, как секретарь суда запишет в протокол судебного заседания, что, мол, судья разрешил «кивком головы»? Федорчук невольно улыбнулся, а прокурор подумал, что он не улыбается, а ехидничает. И все выразилось в неуклюжей фигуре и злобном лице Яроша.

– Скажите, Валентина Петровна! Но ведь какие-то предварительные результаты при осмотре вы получили? Что-то поняли для себя? – Вел свою линию защитник Маскаева, так он определил направление главного удара.

– Она девственница! – заявила Валентина Петровна.

Для суда и для всех, кто был в зале, слова гинеколога стали громом среди ясного неба. Оно было событием из ряда вон выходящим. Что случилось впервые у Сербенева Николая Викторовича за всю его практику. Он не смог бы такого представить даже в страшном сне. Ему никогда не снились сны о работе. И сейчас оказался бы самый худший из снов, как он посадил невиновного человека. Но он слышал о таких сновидениях, которые мучили его коллег. Хотя он не всегда понимал, отчего судье испытывать подобные страхи, если дело ведет следственный комитет, а ему, судье, приходится лишь проверять правильность и законность собранной доказательной базы, точность оформления и подлинность предоставленных материалов в уголовном, зачастую многотомном, деле. И он должен всего лишь переопросить свидетелей, потерпевшую и подсудимого, чтобы убедиться в истинности их показаний. В конце любого такого документа всегда стояла собственноручная подпись и стандартная для всех протоколов запись: «С моих слов записано верно, мною прочитано». Подписи и все записи в суде легко можно уточнить и перепроверить, если показать их самому автору.

В деле, что сейчас лежало на столе перед Сербеневым, уже в зале судебного заседания, где он не раз выносил вердикты подсудимым, все было исполнено по форме, и как бы правильно. Никаких в нем уловок и несоответствий в ходе предварительного изучения он не нашел. И сейчас механически перелистывал страницы дела, не замечая за собою, словно страдал неврозом навязчивых движений. Но в груди у него что-то трепыхалось, жгло и тревожило, как при сердечном приступе, который один раз ему уже довелось испытать.

Ну!.. Да!.. Всего того, что не хватало, и не оказалось в материалах расследования, размышлял он сейчас как жрец правосудия, ему давно показалось неправильным. Но зато все те материалы, что подшиты в деле, или он иногда шутил у себя в кабинете – «досье на пойманного преступника», не вызывали у него сомнений. У него давно наметанный глаз, еще с того времени, когда он служил следователем. Он порою сразу чувствовал даже подделанную подпись. Сейчас он, как и до этого, не находил в деле никаких записей о девственности и невинности потерпевшей. Нигде «о сохраненном целомудрии» не шло даже и речи. Он никак не мог найти сейчас ту страницу, где бы о девичьей непорочности звучало, и было бы отражено. И само дело, он, конечно, понимал, еще не приговор. Ему предстоит его сто раз взвесить, достаточно ли здесь того, чтобы состоялся обвинительный приговор. А если будет недостаточно, ему хорошо известно уже, он давно ведь не новичок в суде, чтобы не знать, как поступить дальше. И тут же он спрашивал самого себя, а много ли дел он отправил обратно, на доследование, и во многих ли вынес оправдательный приговор. И выходило, что за всю свою практику судьей, он лишь один раз вернул дело на доследование и не вынес ни одного оправдательного приговора. И тут он решил успокоить себя: «Не спеши, разберешься, тебя никто не гонит, время еще есть и легко избежать судебной ошибки!» Но он вспомнил слова председателя суда Сестерова, когда тот давал ему дело, неожиданно добавил: – Я надеюсь, вы меня не подведете!

И еще никак не мог взять в толк, кого само дело и его исход интересует больше – судью Сестерова или следователя Сунина. Сейчас, перелистывая его страницы, он заметил за собою, что не видит текста. Но почему-то хорошо видит, что за решеткой сидит большой мужчина, отец девочки, которая обвиняет его в изнасиловании. А изнасилованная, вдруг, по заявлению врача-гинеколога, оказалась «девственницей». И он тут ощутил, что, как иголками, кто-то колол ему сердце. И начали жечь душу слова следователя, сказанные совсем недавно. Сунин подталкивал его к мысли, что необходимо опросить Маскаева и, конечно, судебного врача. Как, мол, подследственный рассказывал ему об изнасиловании своей дочери. А врач, дескать, как и батюшка на исповеди, перед кем человек раскрывает свои тайны. Ведь они оба не из полиции, не из следственного комитета, и не из прокуратуры. Кому, если не врачу и не попу грешник открывает свою душу и тайны искушенного сердца! Потом Сербенев вздрогнул, он чуть не забыл, что ему звонили и из областного суда, рекомендовали отнестись внимательнее к рассмотрению дела по Маскаеву – «рассмотреть правильно». Он не смог припомнить, чтобы такое происходило у него раньше. Поэтому он не придал сначала всему никакого значения. Подумал, что обычная перестраховка руководства, ведь статья серьезная, до двадцати лет. Особо тяжкое преступление. И до недавнего времени – подсудность областного суда. «Кураторы» и должны оставаться такими. Он не первый день живет на белом свете. И только теперь до него стало доходить, что не так все просто. Но он все равно не мог понять, зачем и почему столько внимания к одному делу и так много «пожеланий». Ведь судили простого босяка, а дочь и мать – не были по статусу выше отца и мужа, тоже обычные бедные люди.

– Ваша честь! Позвольте все-таки уточнить, – заступник снова и снова раскручивал больную тему для всех, особенно для стороны обвинения.

– Спросите! – уже недружелюбно ответил судья.

– Анастасия Петровна…

– Подождите, – опомнился судья, – мы допрашиваем гинеколога. А вы кого хотите спросить?

– Ваша честь, речь, конечно, идет о гинекологе, пока она в зале судебного заседания! – заискивающе пропел Леха. – Но вопрос касается всех троих, знают ли они друг друга.

– Хорошо, спросите! – позволил судья.

– Анастасия Петровна и вы, Ирина, все-таки знаете или нет врача-гинеколога, Пичугину Валентину Петровну? Ведь она утверждает, что вас смотрели и другие гинекологи и даже хирург. И вы никого не запомнили? – торжествовал адвокат, понимая, что загнал их в угол.

Тут, без разрешения судьи, вскочил прокурор, а точнее, вылез, как толстый боров из хлева, как свинья в ермолке, и начал, в прямом смысле, визжать. Четкого, строго голоса или, скажем, командного или прокурорского у него никогда и не было – размазня размазней. Поэтому лет десять его не ставили прокурором и, может быть, не поставили бы и дальше, если бы не отец, у которого сохранились личные дружеские отношения с Раковой Натальей Евгеньевной, уже небезызвестной для вас, дорогие читатели – Натусенькой. Анатолий Сидорович Ярош был высоким красивым мужчиной. А Ракова и в город к нам присылала прокурорами только высоких, красивых и молодых парней. Надо сказать, что у нее сформировалось свое видение мужской красоты. И если бы Дорохов Иван Фролович не оказался бы таким, каким был, похожим на Эндимиона, он не смог бы понравиться ей.

Сын Анатолия Петровича много лет уже бегал заместителем прокурора и о лучшей доле для себя не мечтал, лишь бы не уезжать из родного города, а главное, из-под опеки отца.

– Я не понимаю, – раздавался визг прокурора, – каких еще гинекологов мы должны слушать в суде? Любая женщина за свою жизнь посещает ни один раз и ни одного гинеколога. Давайте всех гинекологов пригласим! Всю женскую консультацию!

Тут адвокат Федорчук вынужден был отреагировать на прокурорское хамство:

– Мы говорим в основном о девочке! Для нее это, может, первый гинеколог в жизни!

– Вы, Федорчук, провокатор, а не защитник! На вас будет мною лично написано представление в коллегию адвокатов! – брызгал во все стороны слюнями младший Ярош.

– Стойте! – наконец очнулся Сербенев. Он увидел, что суд превращается в неуправляемую перепалку сторон. И судья теряет над процессом свой контроль. – Прошу всех сесть! И помолчать! Эксперту была выслана повестка по почте, но он не явился в суд!

– Дайте мне одну минуту, и я приведу его под конвоем! – с места выпалил прокурор. Но выглядел смешным и глупым. И ему никто не поверил, что он сумел бы осуществить свои намерения.

– Андриан Анатольевич! Ставлю вам на вид, вы не можете говорить в суде без моего разрешения. Иначе, представление я напишу на вас! – сказал судья государственному обвинителю, который сидел от него слева, а сторона защиты – справа. И там же, ближе к Федорчуку, в первом ряду деревянных скамеек, сидели дочь и мать Маскаевы, где и на других рядах могли оказаться иные участники уголовного процесса, после того, как они свидетельствовали в суде, или просто представим присутствующих зевак. Но суды по изнасилованию всегда проходили и проходят в закрытом режиме и лишних людей в таких случаях туда не пускали.

Николай Викторович догадался, что потерпевшая лукавит. И если она задумывалась, как соврать, то за нее успевала сказать мать. Но вывести или выпроводить мать из зала судебного заседания было нельзя, так как девочке не исполнилось даже 14-ти лет. Лукавили они обе. С определенной целью. В деле не оказалось заключения сердобского эксперта и врачей-гинекологов, если верить Пичугиной, что Рондов смотрел потерпевшую с ними. Матери и дочери кто-то велел молчать и даже врать. Сербенев с ужасом понимал, что «приказчиком» мог быть только один человек, конечно, следователь Сунин.

Судья снова обратился к дочери и к матери Маскаевым:

– Я думаю, вы знаете, кто она? – и он показал рукой прямо на гинеколога, давая им понять, что лучше признаться, и не стоит врать.

– Да, знаем! – ответила Анастасия Петровна.

– Знаем! – подтвердила дочь.

– Адвокат, у вас есть еще вопросы к свидетелю? – спросил судья.

– Нет, – с пафосом ответил Леха.

– Присядьте, – сказал судья адвокату и обратился к гинекологу, осознавая в какую глупую и неприятную историю ее втянули. – Валентина Петровна, спасибо вам за пояснения, которые вы нам дали. Простите, что оторвали вас от работы, – судья извинялся перед ней за другое обстоятельство – за балаган. Он сейчас осознал, что адвокат перехитрил его. Потому что ему нужно было изначально пригласить судебного врача или «нашего профессора», как иногда Николай Викторович в шутку называл меня, а не позориться перед молодой выпускницей ординатуры, «девочкой из-за парты». Сербенев винил себя, но и тут же оправдывал: бывает, мол, с каждым, и даже с судьей. – Я вас благодарю и отпускаю!

Валентина Петровна стала уходить, но девочка, обвинявшая родного отца, вскочила со своего места и подбежала к гинекологу. На лице у потерпевшей словно горели чувства вины и стыда. Валентина Петровна остановилась и повернулась к Маскаевой Ирине. Та прошептала:

– Простите нас!

Мать схватила дочь за руку, потащила назад, ворча полушепотом:

– Куда ты лезешь, дура?

Валентина Петровна пожала плечами: от меня, дескать, ничего не зависит, как проводила экспертизу, о том и сказала. Но все участники судебного процесса и даже, судебный пристав и конвойные, эту сцену видели Зал судебного заседания, в принципе, оказался пустым. Зрителей, как в девятнадцатом веке, в судах давно не стало. А тем более, при таких судебных разбирательствах – особые специфические дела – как изнасилование, посторонних не могло быть. Может, позволили бы – родственникам, но и такое маловероятно, их тоже не пустили бы. А тут и родственников почти ни у кого из них не осталось. У жены – сестра в Липецке. У подсудимого – единственный брат в Казахстане, и тот от него отрекся. Да и сами Маскаевы не захотели бы, чтобы они присутствовали бы сейчас. Какой позор и стыд от одного факта рассматриваемого уголовного дела. Но скрывалась и другая причина, глубоко запрятанная и хранившаяся в изуродованном сердце и измученной душе жены Маскаева, и вероятно, уже – и у дочери.

А я на секунду представил, что творилось бы в зале, переполненном людьми в древние времена, или даже в суде присяжных… Скорее всего, по залу прокатился бы гул, а мужчины, в прошлые века, кричали бы в адрес 14-летней болтушки и ее матери:

– Да она ведьма! И родила ведьму! На костер мать! Сжечь живьем! А дочь – послушницей в монастырь!

И когда судья подтолкнул или вынудил сказать их правду, они несколько напряглись, но не покраснели, не стушевались, а лишь раздосадованные сели на свои места, понимая, что не удалось выполнить наказы Сунина, который их всему учил.

Только Леха-адвокат торжествующе подумал: «Грязно работаешь, Джунгар! Грязно! Неужели и в этот раз все сойдет тебе с рук?»

У Федорчука тоже могли оказаться промахи в работе, но не сговор со свидетелями или потерпевшими. Он никогда не учил своих подзащитных врать, и отказывался от их защиты, если они такое допускали. Но какие-то мелкие ошибки и недочеты в его работе проявлялись. Но прокуратура и следственный комитет раздували их до таких размеров, что его оплошность выглядела, как преступление. Представления на него поступали в Пензенскую коллегию адвокатов с поразительной педантичностью.

…Судья продолжил заседание. Тяжело поднялся из-за стола. Говорил стоя:

– Ну, поскольку, дело обстоит так, что мы должны увидеть судебного врача… Андриан Анатольевич, вы можете обеспечить его явку, если он не болен?

– Я думаю, да! – промямлил прокурор, потому что чувствовал, что дело обстоит совсем не так, как говорил ему недавно Сунин. Тот скрыл от него подводные камни, поэтому он и попал сегодня в суде, как кур в ощип. – «Ну, теперь он у меня получит», – зло подумал о Сунине Ярош. Он даже нецензурно выругался про себя. Но если бы от него это кто-нибудь услышал бы сейчас, то обратил бы внимание, что ругается он как ребенок, смешно и по-детски.

– Объявляю перерыв на сорок минут.

– произнес в зал судья, – и прошу участников процесса снова собраться здесь! – Махнув, широкой полою, как запахом, черной мантией, словно Воланд, он на время покинул зал суда.

Во время перерыва Ярош нырнул к судье Малашину. Им был служитель Фемиды без подбородка и без принципов. К судье Сербеневу Ярош не пошел, чувствуя себя опозоренным, и даже униженным как никто другой. Вообще оказался сегодня в деле не на высоте привычного положения. Хотя понимал, что нужно сейчас винить только Сунина. Он стал разыскивать меня по телефону. Набирал номер и тихо бурчал под нос, о чем слышал только один Малашин.

– Сейчас придет Петрович! Он расставит все по своим местам. А то, гляди, гинекологи стали экспертами…

Ярош уповал на меня, потому что я вел себя раньше достаточно жестко по отношению к подсудимым. Очень рьяно и резко я отстаивал свои заключения. Ухитрялся в то же самое время шутить и даже ехидничать над адвокатами. Прокурор отчасти уважал меня за ясные формулировки, а главное за то, что он считал меня сильным игроком, как бы на поле, где я выступал на стороне обвинения. Но я всегда понимал, что я и должен отстаивать свои выводы, которые следователи закладывали в основу обвинительного заключения, а судья – в вынесение приговора.

На столе в моем кабинете звонил сотовый телефон, на экране которого высвечивались обозначения абонента Яроша – «баловень судьбы». Я знал, что сегодня начался процесс, а скорее, даже не процесс, а правильнее назвать само действо – эксцессом или экзекуцией русского моряка Маскаева.

Я попросил регистратора Олю взять трубку и сказать, что я, мол, занят – на вскрытии. Она выслушала по телефону прокурора и передала мне, что он просит срочно перезвонить ему. «Началось!» – подумал я. А вообще, у меня это уже не вызывало удивления. Я не думал, а даже был уверен в том, что Сунин не сможет обставить дело так, чтобы ложь походила на правду – не был он умным человеком и профессионалом своего дела. Хорошо умел прогибаться и гнуть спину, но не имел гибкого ума…

Снова звонил телефон, я не хотел брать трубку. Оля, опять видя мои сомнения, в очередной раз взяла удар на себя. Она включила мой телефон на громкую связь, и тут же из динамика раздался вопль Яроша, словно потерпевшего, которому что-то пихали в задний проход:

– Скажите Сергею Петровичу! Если он сейчас же не появится в суде, я вышлю за ним конвой! – и отключился.

Но статья об уголовной ответственности в новом «Уголовном кодексе РФ» осталась одна, «за дачу заведомо ложного заключения», а статьи за отказ от дачи заключения, увы, уже не осталось. Имелось в виду, без уважительных причин, а я бы их уж нашел. Я говорил сейчас об этом Оле, но, наверное, хотел, чтобы услышал меня безграмотный прокурор.

Мечта о состязательности судов, как в нашем провинциальном городке Сердобске, так и во множестве таких же провинциальных городах, что по численности населения составляют почти всю Россию, оставалась только мечтой. Да и саму Пензу, захолустный областной центр, можно смело назвать – небольшой провинциальной городишко.

– То, что экспертиза не попала в материалы уголовного дела, – говорил Федорчук, после того, как выпросил себе слово, – хочу лишь предположить, она перечеркивает обвинительное заключение Сунина. А медицинский вердикт эксперта Огули из Липецка носит ненаучный, неграмотный характер. Из всего этого следует, что подсудимый невиновен!

– Ваша честь! – почти закричал прокурор. – Я так же могу сказать, что адвокат с экспертом в преступном сговоре.

– Клевета! А клевета – это уже уголовное преступление! Прошу слова прокурора занести в протокол судебного заседания! – спокойно возразил Федорчук.

– Прошу всех не нарушать протокол самого заседания! – неожиданно сорвался на грубый тон судья. – Мы перенесем заседание! Я должен подумать и определиться с датой! – И он снова механически начал перелистывать дело. А прокурор с адвокатом продолжали начатую перепалку, в которой на невиновности Маскаева настаивал Федорчук, и о сговоре защитника с экспертом утверждал Ярош, и при этом сильно разорялся. – Если вы не прекратите, я буду ходатайствовать о замене вас обоих в процессе, – после последних слов судья неожиданно встал и начал выходить из зала заседания, не обозначив и не объявив окончания слушаний, что было необходимо по судебному протоколу. Сербенев словно впал в забытье и секретарь суда с опозданием произнесла:

– Встать! Суд идет!

Тяжело проходя мимо меня, он буркнул:

– Зайди!

В кабинете у Николая Викторовича я чувствовал себя уютно и хорошо. Он был человеком приветливым и радушным, хотя и малоразговорчивым. Улыбался или смеялся нечасто, но угрюмым никогда не становился. И даже в этом случае, где мог серьезно задуматься и обозлиться не только на Сунина, но, возможно, и на меня, он продолжал строить отношения по-доброму, искренне, без утаек и скрытого негативного смысла. Таким он казался всегда. Но меня неожиданно прострелила мысль, а не мог ли он мне таким только казаться?

– Николай Викторович! Но ведь очевидно даже для меня, человека не сильно сведущего в судопроизводстве… Маскаев мог прижимать свой половой член к половым органам девочки и даже – я допускаю: и «да» и «нет» – причинить надрыв края девственной плевы. В таком случае его деяния следует расценивать, как развратные действия, а здесь статья до пяти лет (я ошибался, но он не поправил меня), поправьте, если ошибаюсь. И только тогда, когда бы у него произошло семяизвержение, и семенная жидкость попала бы в половые пути девочки, сперматозоид оплодотворил бы яйцеклетку, и девочка забеременела бы, только в таком, исключительном случае, надо было бы считать половой акт состоявшимся. Так разъясняется и трактуется применение статей в комментариях к уголовному кодексу. Но девочка не беременна. И половым актом мы называем – введение полового члена во влагалище. Но о каком введении можно говорить, если проникновения во влагалище не было. Она девственница. Это первая, самая гадкая и ужасная ложь Сунина, которая открывает двери во всю его подлую и продуманную историю обмана!

– Ну, ты же, Сергей Петрович, пишешь в своем заключение, которое показывал мне, что есть надрыв девственной плевы. Об этом же пишет и эксперт Огуля. – Сербенев не мог еще что-то для себя уяснить.

– Да, но мои два сложенных пальца, указательного и среднего, не смогли пройти в естественное отверстие девственной плевы. Оно пропускает лишь кончики моих двух вместе сложенных пальцев. У меня небольшая кисть и малая окружность самих пальцев. Я измерял. Вычислил диаметр отверстия. Учел размеры половых органов предполагаемого преступника, в данном случае, Маскаева. И здесь самый большой нонсенс. Самая большая нелепица. Полового акта не было! Нет разрыва девственной плевы, доходящего до его основания. А ведь только за одно это он получил бы двадцать лет тюремного заключения!

Николай Викторович с осторожностью прервал меня:

– Я в его случае рассматривал двадцать пять лет… По совокупности статей! – объявил судья, хотя мог скрыть свои истинные намерения.

– Она могла причинить надрыв сама себе при расчесывании промежности, когда у нее были, черт возьми, глистные инвазии! – и я почему-то тут вспомнил про ее грязные носки. – Вы правильно поступили бы, если бы вернули дело на доследование! – боролся я за судьбу подсудимого и за свою честь, как будто Маскаев был моим родственником. Но может больше всего я не хотел пропустить в суде ложь Сунина?!

– Мне легче вынести оправдательный приговор, чем вернуть дело на доследование! – сказал судья, признаваясь в чем-то сокровенном, но я не понимал в чем. Я не знал хорошо судейскую кухню, а если глядеть правде в глаза, я вообще ее не знал.

– Ну, так вынесете оправдательный приговор! – чуть не вскрикнул я от радости.

– Сергей Петрович, комиссионной судебно-медицинской экспертизы, я думаю, не избежать! Давайте подождем ее результатов! Вы же сами обрекли нас на такое развитие событий! – так он закруглил наш разговор.

А на следующий день в мой кабинет ворвались Сунин с Сологубовой. Нюра остановилась в дверях, тяжело дыша, отодвигая свой огромный зад от дверного проема, чтобы закрыть тут же дверь, и произнесла первые слова, с трудом переводя дыхание:

– Сергей Петрович! Вы нас режете без ножа!

Я понял по первым словам, что «пожар» начался и разгорался. У них горели не только пятки, но и голые задницы, как будто и то и другое смазали скипидаром, или открытое пламя горелок поднесли к чувствительным местам. Большой радости мне их откровения не доставляли. Я снова чувствовал приближение для себя плохих перемен, хотя все еще не переставал терять надежды на естественную правду и торжество справедливости.

– Мы отправляем дело в суд по изнасилованию, а вы в суде заявляете, что потерпевшая девственница! – свирепела Анна Викторовна, и очень сильно становилась похожей на доярку с неудоями, а я словно оказался той коровой, что не дает молока и лягается.

– Я обо всем сказал вам!.. Игорь Николаевич!?.. – обратился я к главному виновнику. – Мое мнение вам известно!

– Кстати, Петрович, а где заключение? Я заберу его? – наконец, Сунин взял заключение и расписался за него.

Тут Нюра взорвалась пуще прежнего:

– Игорь, ты вынес постановление, а заключение не взял? Ты забираешь его только сейчас? Когда дело рассматривается уже в суде? – доходило до Сологубовой тяжесть содеянного Суниным, или ужас проступка подчиненного. А ведь она тоже проверяла дело и подписывала обвинительное заключение. И тут она вспомнила, как Игорек в тот самый вечер, когда они задержались с ним на работе, приобнял ее, повалил на стол и два часа занимался с ней сексом. А она стонала и уливалась жидкостью оргазма, как ерничал Сунин, «плавунцом». И только, когда собрались уходить, обнаружили, что входная дверь в кабинет оказалась открыта. Всю амурную картину видел следователь Утешкин, неожиданно заглянувший в дверь. Пройдет время и он станет о ней рассказывать «под большим секретом».

– Сергей Петрович! Но если дело вернется на доследование, нам крышка! – взмолилась Анна Викторовна, у которой подходил срок на получение очередного звания, майора. И об этом тоже успел рассказать Утешкин.

А Сунин с ее помощью получил уже не только должность заместителя, но успел нацепить погоны подполковника. У него складывалось все хорошо. Он двигался к намеченной цели.

– Но что я должен делать сейчас? Дело в суде. У меня есть, конечно, друзья в областном бюро… Если назначат комиссионную экспертизу! – подводил я их к страшному признанию. Только Сунин вдруг напрягся, подозревая меня, что я вряд ли начну помогать им в грязном деле. – Ну а вы-то что хотите?

Анна Викторовна решила прямо, без обиняков, начать рассказывать мне всю правду. Она почему-то посчитала, что я свой в доску, как будто для них человек давно проверенный и надежный. И мы, вместе с Суниным, должны быть уже повязаны общими делами, когда сажали и не таких, как Маскаев. Но Сунин знал, что я далеко не свой, и никогда им не становился, и не шел на поводу следственного комитета. Тут я заметил, как он усиленно и тайно моргает и подает знаки Нюрке, чтобы та не сильно распалялась и откровенничала со мною. Нюрка притормозила, как будто натянула вожжи, пристегнутые к своим женским чувствам, и говорить продолжила уже сдержаннее:

– Нам надо, как все было, и как все шло!

– То есть, Маскаев насильник и вводил свой половой член во влагалище дочери? А она девственница! – переспрашивал я, заостряя и фокусируя свой вопрос на том, что они и так хорошо знали, я думаю, даже лучше меня, и врали.

– Пусть будет так, как написал Огуля! Это «пусть» и подтвердят на комиссионной экспертизе! – Нюра стала говорить фигурально, словно витиеватыми речами готовилась к тайнописи. При всем она скособочилась и косыми глазами уперлась в пол, будто я должен был разглядеть признаки ее стыда. Но я не мог купиться на лживую позу, и увидеть в ней совестливого человека. Сунин стал тащить Нюрку к выходу, а она все еще продолжала вроде как просить и хлопотать: – Сергей Петрович! Я думаю, нам еще долго работать вместе, и мы должны понимать друг друга!

– Да, Десятый, дружи с нами! – хохотнул Сунин, как хитрый долговязый бесенок.

После всего не прошло еще и суток, как я оказался в кабинете прокурора. Он нашел убедительный предлог, чтобы я теперь сидел у него. Я понимал, что они все стали сильно бояться последствий, если дело по Маскаеву развалится и скандал, разразившейся в суде, и продолжение его, может сказаться для них для всех тяжелым и печальным исходом.

Каждый из них еще не знал, кто и за кого играет. Но пожар предстояло все равно тушить. Нужно было спихнуть вину на другое лицо. На кого угодно, но главное, отвести от себя. Прокурор решил, что виноватым субъектом следует обозначить следователя. Взваливать всю картину позорного шабаша в суде именно на комитетчиков. Ярош немедленно доложил о неприглядной картине первого дня судебного заседания Раковой. А Наталья Евгеньевна приказала вывернуть наизнанку отделение следственного комитета, но дело не разваливать. А продолжать тащить изо всех сил. Насколько окажется возможным. А когда будет уже невозможно, она сама, мол, ему перезвонит и скажет, что делать дальше. Потом добавила:

– Ты же читал и подписывал! Я тебя на другого прокурора поменяю! Найди эксперта! Говори осторожно. Подумай, как обезопаситься от него. Я со своей стороны сделаю все необходимое. Не выпускай дело из-под контроля. Докладывай мне ежедневно. Не просри свою должность! – И она отключилась, не прощаясь.

Ярош уже в выключенный телефон кричал:

– Слушаюсь, Наталья Евгеньевна! Слушаюсь! – и только потом обнаружил, что абонент уже отключился и сказал для себя: – «Всех найду! Все переверну! Всех проучу!» – И тут оглянулся, озираясь по сторонам, и вспомнил слова грозной руководительницы – «говори осторожно». Поэтому начал шарить по кабинету, везде заглядывать, думая про себя: – «Ведь еще и «прослушку» могут поставить. Ни на кого нельзя положиться!»

Когда я вошел к нему в кабинет, то своего «жучка» бросил за майку, за пазуху. Он проскочил и провалился до самого поясного ремня у брюк. Ярош двинулся мне навстречу. Приобнял, начал ощупывать: провел рукой по спине и три или четыре раза похлопал по груди, а затем и по животу:

– Вот, вот, Петрович! Не толстеешь, как я! Проходи, есть о чем поговорить!

– Ты ведь, что думаешь, – продолжал седобский нытик, – я им теперь все с рук спущу? Они плохо меня знают. Представляешь, как он меня подставил?

Я догадывался, что прокурор говорил о Сунине, но он не произносил его фамилию вслух, такая у него была конспирация. Простая и примитивная. А что еще я мог ожидать от баловня судьбы, сына умного и честного судьи, на детях которых, как я уже упоминал его собственные слова, – «природа отдыхает». Потом он нагнулся ко мне и прошептал:

– Я тебе честно скажу, я ведь дело не читал!

У меня внутри что-то екнуло и оборвалось, не забыл ли я включить «жучка», и слышит ли мой друг, «электронный свидетель», от районного прокурора такое признание, которое тянет на уголовную статью со всеми вытекающими последствиями, как он подписывал липовое дело. А теперь словно, кается и боится самого себя, и ищет у меня поддержки и понимания, а главное, наверное, ждет, что я ему подскажу или обмолвлюсь, как ему спасти свою овечью шкуру, а с нею и должность с хорошим окладом и гарантированной большой пенсией. Не то, что у нас, у судебных врачей. И вообще, у врачей, от кого пользы государству, может, больше, чем от таких прокуроров. Чтобы разговаривать со мною дальше, он снова выпрямился, одернул на пузе прокурорский китель, и изобразил из себя подлинного блюстителя закона.

– Вот здесь, где ты сейчас сидишь, и он напротив сидел… Я спрашиваю его, не будет ли по делу у меня проблем? Нет ли там, Игорь Николаевич… – и тут мне показалось, что Ярош вздрогнул, что обнажил имя «Сунина», – подводных камней или каких-нибудь нюансов, что я могу еще не знать?.. А он мне: – «Нет, что вы, Андриан Анатольевич, все нормально, все чисто, явка с повинной!» – И понимаешь, Петрович! Я-то верю! Как им врать мне? А работать, как дальше собираются? Я с такими прощелыгами прощаюсь! Зачем мне следователь врун? Почему ты, Петрович, не пришел ко мне раньше и не рассказал все сразу? Я бы им ничего не подписал! – он стал говорить в открытую, и я гадал: то ли он забыл о мерах предосторожности, то ли уже решил, ему бояться нечего и вся ответственность, в любом случае, ляжет на Сунина. Но я и тогда и до сих пор не верил в искренность слов блефовавшего передо мной районного прокурора, которого я теперь редко видел в судах. И появление его в процессе по рассмотрению уголовного дела – по Маскаеву, как государственного обвинителя, меня настораживало, если не сказать больше. Хотя у меня могло уже складываться предвзятое отношение на его счет. Но Ярош и сам мог еще не знать о планах следственного комитета. А правильнее сказать, о планах полковника Хомина. Этому рыжему пройдохе не мешал даже генерал, номинально продолжавший числиться начальником следственного комитета области. Но от работы тот практически отошел и подключался только тогда, когда его кто-то просил об «услуге». Он перепоручал ее преданному полковнику, и тот блестяще исполнял любую просьбу генерала. Но хитрая волчица Ракова ждала от генерала собственных активных действий, чтобы сломать ему хребет и тем самым избавится от него навсегда и связей его жены в Москве. В работе она хотела опираться только на полковника Хомина и план у нее на такой счет уже был.

– Вот поверь мне, Сергей Петрович, назначим комиссионную экспертизу! Дождемся результатов. Если они подтвердят твои умозаключения, Сунину больше не служить в Сердрбске! Со мной, уж точно! Или вообще ему не место будет в комитете, – рассказывал мне сказки прокурор. Мне его откровения не очень нравились. Мое безучастное выражение лица отразилось на его риторике и ему стало понятно, что меня беспокоило нечто другое, поэтому он начал со мной быстро прощаться и жать мне руку:

Судья постучал авторучкой по столу и снова взял управление по ведению судебного заседания в свои руки, что собственно и должен был делать:

– Прошу всех занять свои места, – видимо, касалось, прежде всего, адвоката. – Вам, подсудимый, будет предоставлено слово! – судья хитрой репликой хотел успокоить Маскаева. – Адвокат прошу не нарушать этику судебного заседания! – На этих словах Леха занял свое место. – Итак, – Сербенев решил подытожить, – Игорь Николаевич, если вы назначали судебно-медицинскую экспертизу Маскаевой Ирине Петровне, где заключение?

– У меня! – хладнокровно ответил Игорь Николаевич, что еще больше подтверждало, что он ждал давно такого вопроса и готов представить суду недостающий документ.

– А постановление? – уточнил судья.

– С собой! – Сунин избегал теперь излишних слов, пока судья не спросит его сам о чем-либо.

– То есть, и заключение, и постановление вы принесли с собой? – то ли констатировал сам факт, то ли о подлинности самого факта переспрашивал судья. И не совсем становилось понятно. Но очень хотелось услышать адвокату ответ от Сунина. Ведь здесь явное нарушение закона. И не знать всего этого Джунгар не мог.

– Да, – подтвердил Сунин. Деваться ему оказалось некуда. Теперь уж он точно должен рассчитывать только на полковника Хомина, что тот его прикроет, и нечестный следователь избежит уголовного преследования в отношении себя. Сильно надеялся он теперь на заместителя начальника следственного комитета области.

Прокурор, как не странно, молчал, хотя именно здесь он должен кричать, разоряться и вопить. Как потом шутил адвокат – требовать сатисфакции от Сунина, но Ярош сохранял кажущее спокойствие. Он делал вид – то ли не слышит признаний следователя, то ли не считает их серьезным правонарушением и, уткнувшись в свои бумаги на столе, тихо сопел в живот, не поднимая головы. Леха исподтишка следил за ним и думал, нарушить его внешнюю невозмутимость или стоит все же выждать паузу и дать возможность договорить судье.

– Тогда, прошу вас, передайте их мне! – судья показал рукой на противоположный от себя край судейского стола, за которым он сидел. Так он предлагал следователю подойти. Сунин приблизился и отдал Сербеневу и постановление, и мое заключение. Сам вернулся снова за трибуну. Идя к ней, он уже мог видеть подсудимого, но умышленно не смотрел в его сторону. Боялся и не хотел встречаться с ним взглядами. Маскаев, словно понимая теперь всю подлую натуру Сунина, тоже не смотрел на него. Потупил взор в пол, который простирался и за решеткой общим продолжением настила, что и в зале судебного заседания, и металлическая клетка крепилась к нему шурупами. Судья быстро просмотрел постановление и заключение. Обладая хорошей долгосрочной памятью, натренированной еще в пору пребывания следователем, он сразу понял, что видит то же самое заключение, что я предъявлял и показывал суду в первый день заслушивания.

– Скажите, Игорь Николаевич, почему вы документы не приобщили к уголовному делу? – с легкой укоризной в голосе спросил судья.

– Ну, я посчитал, что у нас есть исчерпывающее заключение судебно-медицинского эксперта Огули из областного бюро Липецка. А заключение Рондова неполное, в нем нет выводов. Рекомендации же эксперта не являются обязательными для следователя, – как бы грамотно на сей раз сформулировал Сунин свой ответ. Но он вряд ли не осознавал, скорее, врал, что скрыл от суда важные обстоятельства, и оно означало одно и то же, как вывести из дела главного или основного свидетеля.

– Подождите, – оборвал его судья, – раз вы вынесли постановление, и какое бы заключение вы не получили бы, оно должно быть в деле. Вы нарушили статью закона… – судья тут осекся, на секунду задумался, и не стал комментировать саму статью уголовного кодекса. – Я не хочу сейчас долго говорить… Мы направим на вас представление в следственный комитет, для проведения внутреннего расследования по факту сокрытия важных обстоятельств по делу. Предоставленные вами документы: постановление и заключение судебно-медицинского эксперта – суд принимает решение приобщить к материалам дела… Сторона обвинения и сторона защиты, у вас будут возражения?

– Нет, – не в свойственной себе манере ответил прокурор; и тут он должен был бы понять, что значит не читать дело самому и полностью довериться недобросовестному следователю.

– Конечно, приобщите! Мы давно ждем! – обрадовался адвокат, словно он преодолел главный рубеж для достижения цели.

– Ну а вы, Игорь Николаевич, – судья показался всем уставшим, – можете быть свободны! – И когда Сунин вышел, Сербенев продолжил: – У суда есть мнение, слушание по делу временно приостановить. Направить потерпевшую и подсудимого в областное бюро для проведения каждому из них комиссионной судебно-медицинской экспертизы.

– Ваша честь! – прокурор встал и начал говорить о том, что было совсем необязательным. Так он хотел обозначить свое влияние и участие в суде. – Зачем проводить новое освидетельствование подсудимому? Никто же не сомневается и не ставит под сомнение, и он не отрицает сам, что способен к совершению полового акта?

– Защита, ваше мнение? – Сербенев понимал, что процесс пока шел успешно для адвоката, и натягивать чувствительную струну никак нельзя. Федорчук выглядел внешне спокойным. И со стороны казался тихим и рассудительным, не считая единственного агрессивного крика с вопросом во спасение подсудимого – «вы насиловали свою дочь?». Но, тем не менее, Николай Викторович знал и помнил, что уже не раз и не два его коллеги по цеху сталкивались с грамотно отточенными жалобами и обращениями от адвоката Федорчука и его подзащитных в вышестоящие и высшие судебные инстанции или в надзирающие за ними органы. В этом смысле он стал притчей во языцех. Это сильно било по наработанному авторитету и по самолюбию всего судейского корпуса.

– У нас нет пока претензий к судебно-медицинскому заключению Рондова Сергея Петровича в отношении моего подзащитного. Мы не отрицаем, что он нормальный и здоровый мужчина. В том смысле, о котором говорит прокурор, хотя о проведении ему повторной судебно-медицинской экспертизы, я должен посоветоваться с доверителем! – уклончиво, но с дальним прицелом ответил Леха.

Тогда судья не стал дожидаться того дня и случая, чтобы назначить только по одному новому поводу очередное заседание. Там придется ему опять решать вопрос: проводить или не проводить повторную или комиссионную судебно-медицинскую экспертизу подсудимому из-за двусмысленного ответа адвоката. И он тут поднял Маскаева и обратится к нему с вопросом…

Все события до сих пор жгут мою душу и сознание от подлости и несправедливости, что творились вокруг подсудимого, а потом будут направлены они и по отношению ко мне. Вот поэтому мне не хватает сейчас сил и терпения, чтобы пересказать всю историю лжи и трагических фактов в стройной логической цепочке повествования.

Я каждый день звоню к себе на малую родину, туда, где и был участником тяжелых и ужасных перипетий, закончившихся для меня увольнением с работы. Но сейчас на новом месте я опять – судебный врач.

Моей маме исполнилось 85 лет, и я не смог отметить и отпраздновать с ней круглую дату, потому что я оказался слишком далеко, и в настоящий период курирую еще четыре района. Часто езжу в командировки. Иногда мама жалуется мне по телефону на свое здоровье, и я знаю, что у нее с ним много проблем, но ничего не могу поделать, чтобы как-то облегчить ее страдания, хотя бы своим присутствием, и быть сейчас рядом с нею. И все происходящее – зло подлого Велиара. Он хотел забрать у меня совесть и душу, и сделать преступником. И моя бедная мама беспокоится теперь больше за меня, спрашивает о моем здоровье и сильно переживает.

И тут случилось и радостное событие. Любимая и обожаемая мною Марина, Дульсинея Сердобская, я ее так называю по аналогии с Дульсинеей Тобольской, собралась прилететь ко мне в Сибирь. Я, наверное, стал похож на смешного Дон Кихота, который боролся с ветряными мельницами, а я – современный диссидент или Робин Гуд – противостоял непобедимым бесам в период коррупции и беспредела, и разгула их в Пензе – местечкового мракобесия.

В то же время я читал в интернете, как Китай добился больших успехов в экономике, расстреляв в стране десять тысяч стяжателей и казнокрадов. Для нашей губернии вышла бы небольшая потеря.

И Марина сообщила, что взяла билеты на поезд, потому что боялась без меня лететь самолетом. Только в тот момент я почувствовал себя не одиноким в стране человеком. У меня появилась надежда на будущее, и что есть будущее у моей Родины. Я вспомнил историю жен декабристов, которые поехали за своими мужьями в Сибирь, и Марина мне казалась теперь тоже такой. Ее имя происходило от эпитета Венеры, Venus Marina, и Морская Дива спешила ко мне, и мы с ней обязательно встретимся, я крепко обниму ее и расцелую. А у Велиара никогда не может случиться такой любви, и он никогда не станет любимым. Как ржа ест железо, а ложь – душу, так человеконенавистничество сжирает его самого. Он продолжает протухать и гнить от проклятий тех людей, кто сидит в тюрьмах по его вине, по лживым заключениям, исходящим из его злобной и паскудной душонки, трясущейся в трусливом угодничестве.

Итак, суд не назначит проведения экспертизы подсудимому в областном бюро. Но события неожиданно развернутся так, что по Маскаеву проводить придется еще ни одну экспертизу в рамках юрисдикции городского суда по вновь открывшимся обстоятельствам. Хотя Сербеневу, федеральному судье достаточно было бы уже того, что всплыло в деле, и отправить его на доследование. Но он упрямо, как бык, тянул его до вынесения обвинительного приговора.

А я мог только думать и догадываться, какие силы воздействовали на него, и хотелось не раз тут закричать фразой из «Ревизора» Гоголя: «А судьи кто?» – и добавить свой наболевший и отчаянный вопрос: «Где правовая демократическая система? Где независимые суды? Где суды присяжных?»

Я заглядывался в селе Онгудайское часто на небо и, слушая рокот вертолетов среди гор, ждал и жду, когда прилетит Президент. В интернете размещена его фотография, как он ловит рыбу с Берлускони. Здесь одна из его резиденций. Или, скорее всего, думал я, стратегический центр Верховного главнокомандующего, отвечающего за судьбу страны от внешних военно-политических угроз. Он имел возможность управлять отсюда Воздушно-космическими силами Российской Федерации, и даже всем потенциалом армии великой страны и государства, такого, как Россия.

Местные жители, по большому секрету, мне рассказали, что здесь у него и дача для отдыха, или правильнее назвать – база отдыха Газпрома. И совсем недавно, буквально только что, сюда прилетали обе дочери Президента, и я готов был встретиться и с ними. Мне показали дорогу туда, которую ласково местные жители называют «путинкой».

Я наизусть читал «Богородицу» и «Отче наш». Я молился вслух:

– Господи! Помоги! И сделай так, чтобы я сумел рассказать Президенту, какие бесы убивают Пензенскую губернию! Как живет и процветает в ней Велиар, злой и вонючий подонок!

И тут пошел гул, как прогремел орудийный залп, словно взорвался оружейный склад. Загудели телевидение, интернет, все средства массовой информации – обсуждали арест Пензенского губернатора Ивана Чернореченцева и сенатора, владеющим Пензенским фармацевтическим заводом «Биосинтез» – господина Шплинта. И я закричал:

– Господи! Ты есть! И ты услышал мои молитвы!

Конечно, я не знал всей правды их ареста, как и многие россияне вряд ли ее знают до сих пор. Но был уверен, что состоялось правильное и долгожданное решение Главы государства. Как нельзя вовремя. Пока я собирался рассказать российским жителям, а может и всему миру то, о чем вы сейчас читаете, одну из историй окаянных и ужасных дней жизни Велиара, его слуг и господ, как часть ее начала уже сама всплывать.

Когда вся страна стала бороться с COVID-19, то выяснилось, что больные сахарным диабетом более других уязвимы перед страшной пандемией. И здесь, на моей малой родине, они выстроились в очередь за инсулином. Некоторые из них тут же падали и умирали, как в блокадном Ленинграде, а родственники спрашивали себя и других: почему так ужасно и несправедливо умирают наши близкие и именно здесь, в родном городе, в нашей области, где стоит и функционирует фармацевтический завод «Биосинтез». Он же производит и выпускает инсулин для этих самых больных сахарным диабетом. Для моих земляков, многие из которых работали и работают на пресловутом заводе. А мы, все остальные, дышим его выбросами и выхлопами, молчим и терпим, только чтобы завод продолжал выпускать продукцию для людей, сильно нуждающихся в ней.

Я имел косвенное отношение, если можно так выразиться, к недобросовестному сенатору и одиозному бизнесмену. Наверное, поэтому испытывал горячую волну прилива возмущения и негодования от новоиспеченных буржуев, к кому я относил и миллиардера Шплинта, и горячую волну радости от справедливого его ареста.

Я начал вспоминать еще совсем недавние времена, когда нашей губернией управлял Бочарников Василий Кузьмич. Не без помощи его, так говорили многие, Борис Шплинт станет владельцем Пензенского фармацевтического предприятия «Биосинтез». А потом – тестем знаменитого, а сейчас, известного уже на весь мир тенора Николая Даскова. И Кузьмич, пользуясь связями со Шплинтом, мог организовать приезд Коли Даскова в период предвыборной кампании в свою или в нашу область. Я не случайно, видно, оговорился – «в свою», потому что наша земля стала как для одного, так и для другого губернатора вотчиной. Они присваивали себе право собственника на нее, обладая иммунитетом, где принадлежала им административная и судебная власть, и нежелание отчислять деньги на решение социальных вопросов. Словно мы попадали в феодальное общество, где кресло губернатора – Клондайк для пополнения личного бюджета и валютных запасов зарубежных счетов…

Тем временем, Николай Дасков, в угоду Кузьмичу, давал благотворительные концерты для всех зрителей, кто сумел попасть на его выступления. И я тоже оказался в их числе с пригласительным билетом. Многие хорошо запомнили, что здесь скрывался хитрый ход – пропаганда и реклама губернатору, желавшему продлить свое пребывание на должности, чтобы сохранить полномочия областного бонзы. Вспоминаю, как это было?!.. Николай неожиданно прерывал свое выступление и признавался, что совсем недавно пил с Василием Кузьмичом пензенский «Золотой петушок», и тот, мол, – губернатор-то – вот такой мужик! – и он поднимал вверх большие пальцы каждой руки, сгибая другие в кулачки – пожалуй, так и можно описать увиденное лицемерие.

Происходило все в небольшом районном здании бывшего дома культуры, уже несуществующего часового завода. Он когда-то производил часы «Кукушка», что, видно и «накуковала» печальный исход своего производства.

Тогда я и воспользовался случаем, чтобы через молодого зятя Шплинта передать свой литературный опус Максиму Галкину, известному сатирику и юмористу. Так, на всякий случай, а вдруг из этого что-то выйдет, и рукопись выстрелит – надеялся я на лучшее… Не выстрелила…

– Хорошо, я обязательно передам! – заверил меня Николай перед тем, как мы расстались.

…Слушания по делу Маскаева, обвиненного в изнасиловании своей дочери, будет на время приостановлено. Назначат проведение комиссионной судебно-медицинской экспертизы только потерпевшей. Сомнений в том, что подсудимый способен совершать половой акт, ни у кого не возникло.

Местом проведения повторного обследования девочки станет Пензенское областное бюро – логово Велиара. Я знал, конечно, что так и должно произойти по всем канонам жанра, но все равно воспринял известие крайне болезненно и встретил решение судьи совершенно обескураженным.

Я запланировал выезд в Пензу, чтобы встретиться со Штирлицем и Блондином. Я хотел услышать и обсудить, как избежать в таком случае лжи и подлога.

А адвокат снова направил свои усилия, как добиться от Маскаева признаний. Нам обоим, и мне и адвокату, становилось понятно, что он созрел для откровенного разговора. Но как не странно, дорогие читатели, мы ошиблись в очередной раз. Наскоро обвиненный в изнасиловании тюфяк продолжал и дальше на кого-то и на что-то надеяться. И мы не понимали, если не на следователя Сунина, то на каких других полковников и на какие контролирующие их органы он уповал.

…А сегодня, на судебном заседании Сербенев обратился к подсудимому:

– Подсудимый, встаньте! – Маскаев встал. – Нам есть необходимость назначить вам повторную судебно-медицинскую экспертизу?

И пока судья решал дилемму, ждал ответа подсудимого, я снова ушел весь с головой и сокрушенным сердцем в минуты воспоминаний…

К нам, в Пензенскую губернию, а именно в Тарханы, приезжают известные люди. Здесь я увидел воочию Кобзона, Толкунову, Бурлеева, поэта Андрея Дементьева. На фоне сказочного ландшафта Марина выглядела неотразимой. Перед нами с ней раскинулись: открытые лужайки и поля, огромные озера и пруды. Представились каменистые, выложенные кирпичом, дорожки, среди зарослей акаций и широких насаждений цветов, среди сосен и берез, рядом с разбитым молнией дубом, который, по словам экскурсовода, сажал сам Михаил Юрьевич Лермонтов. Она выглядела высокой, с распущенными волосами до плеч, с большими миндалевидными глазами. Все черты лица у нее точеные, с правильной симметрией и завершенными контурами. Марина казалась мне похожей на известную актрису Нону Мордюкову, сыгравшую героиню Ульяну Громову из «Молодой гвардии». Еще она напоминала мне женщину-режиссера сериала «Гардамарины», жену Мукасея, Светлану Дружинину. Они все – будто красивые и статные графини из прошлого, которых мне доводилось видеть в фильмах и на классических полотнах гениальных портретистов.

Здесь, в Тарханах, я искал встречи с Сергеем Лоховиковым. И я встретился с ним. Он сыграл много культовых ролей в современном кинематографе, в таких фильмах, как «Одиссея сыщика Гурова», «Марш Турецкого», «Белая стрела»…

Но у меня, как не странно, уже тогда вертелись в голове строки великого Пушкина «Во глубине сибирских руд храните долгое терпенье…» Я снова, как и Андрею Дементьеву в свое время, предложил уже Лоховикову новую литературную работу, литературный опус, считая его романом в стихах, – большую папку с напечатанными листами поэтических строк. А вместе с тем – открытый конверт с письмом, который я адресовал губернатору Чернореченцеву, где просил и умолял оградить меня от произвола Плотникова, от злого и ненасытного Велиара, от его пагубного влияния на всю службу областной судебной медицины. Как я тогда ошибался, выбирая себе в защитники, Чернореченцева. Но ведь я на тот момент еще многого о них не знал.

Лоховиков здесь сразу, без лишних разговоров, взял конверт с письмом и только поинтересовался, почему конверт не запечатан. Я стал объяснять:

– Я хочу, чтобы вы тоже прочитали письмо! – хотя понимал, а зачем ему нужно. – Это не должно быть для вас котом в мешке, то, что вы отдаете губернатору. – То есть, я хотел быть честным перед большим актером, и как мне думалось, и перед человеком, то есть, таким, как Лев Гуров, чтобы он уже точно знал, что хлопочет о честном поклоннике.

– Хорошо! Я обязательно передам! – заверил меня благородный по виду джентльмен, что априори подразумевало в нем порядочность в разрешении моих устремлений. И я стал сильно на него надеяться. Но одно сомнение мне все равно закралось в душу… Губернатор Чернореченцев призывал с открытой сценической площадки всех артистов приезжать в Тарханы, зная, что его выступление обязательно покажут по телевидению, и оно появится в интернете. Он говорил о дружбе с Сергеем Лоховиковым и откровенно намекал, что как только Сергей год назад приехал в Тарханы, то благодаря чуть ли ни одному такому приезду сразу стал Заслуженным артистом Российской Федерации. О связях Чернореценцева в высших кругах власти ходили слухи. Ему покровительствует, мол, сам министр обороны. Указывали на особую взаимосвязь: что Чернореченцев дошел до полковника и служил в военкомате и даже участвовал в ликвидации последствий стихийных бедствий, где и познакомился с министром, который возглавлял тогда еще МЧС. Глуповатый Ванюша бахвалился, что может поспособствовать любому артисту стать Заслуженным, а то и Народным…

– Вы читали Солженицына? «Архипелаг ГУЛАГ»? – спросил я Лоховикова.

– Конечно! – ответил он.

– А это еще сильнее! – наверное, так я хотел привлечь его внимание к своему таланту, если он у меня был, и тут я переигрывал.

– Я не люблю Солженицына! – он не сказал, а продекламировал.

Я понимал, что он говорил о нем, как о писателе, и не стал спрашивать, знаком ли он с ним лично. И тут потерялся, чтобы ответить ему лаконично, поэтому растерянно промямлил:

– Ну, попробуйте, прочитайте мой роман!

Встреча у нас оказалась уже вторая. Мы встречались с ним тоже здесь, в Тарханах, за год еще до того, когда я отдал ему свою трагедию в стихах. И мне вдруг показалось, что вторая встреча проходила более доверительно и открыто. Она казалась мне иной, чем первая, даже – особой. Ведь я надеялся, что он к тому времени прочитал мою предыдущую работу. Ездил я первый раз со своим школьным другом, Саньком. Тогда я смотрел с горы на открытую лужайку и сцену, и внимал словам художественного руководителя Пензенского драматического театра Михаилу Казакову.

С обратной стороны сцены я решил перехватить Лоховикова. Но большое количество людей окружало его. Он двигался в плотном кольце фанатов. Поднялся в гору, но подойти к нему близко оказалось все равно невозможно, поклонники вокруг актер не расходились. Уже перед зданием, напротив столовой для VIP-персон, наконец, он остался один со своим администратором. Вот тут я и вручил ему свое литературное творение. Это произойдет за год до сегодняшней встречи, когда я решу передать с ним письмо губернатору Чернореченцеву.

И в то, и в это время мы много фотографировались с героем фильма «Дом с лилиями». В прошлый раз – с Саньком; известный актер благосклонно позволил мне запечатлеть себя с ним на долгую память. А в настоящий приезд я уже оказался с безумно красивой и мудрой женщиной, которую сильно полюбил, и культовый актер снова не был против того, чтобы мы оставили себе фотографии, где бы вместе светились в лучах его заслуженной славы.

Он тоже узнал меня и вспомнил о нашей встрече и о трагедии «Бенемор», что я отдал ему год назад. Он стал извиняться, дескать, привез книгу домой в Петербург, положил на видное место, чтобы не забыть ее прочитать. И в каждодневной суете не дошли у него, оказывается, руки. Теперь, почти со слезами на глазах, он обещал прочитать и ту трагедию, и новый роман. И, уже отойдя на достаточное расстояние от меня, будучи окруженный опять фанатами, он обернулся… Кладя руку на сердце, словно американский президент, когда клянется на Библии, повторил громко, что слышали все поклонники, столпившиеся вокруг него:

– Я обязательно прочитаю! Письмо передам! – и он говорил так, что не могло быть и речи, чтобы не поверить киногерою с брутальной внешностью.

Но не пройдет и двух дней, мне позвонят из администрации музея Тарханы и сообщат, что в гостиничном номере для особых персон уборщица нашла документы, которые могут принадлежать мне. Номер моего телефона и фамилия я указал на последней странице стихотворного романа.

Я уже не посвящал в подробности Марину. Я ее сильно боготворил. А сам звонок оказался для меня стыдом и позором. Снова с другом-одноклассником, Саньком, выехал на своей машине в Тарханы. Нетрудно было найти здание и руководителя администрации музея.

– Вот это, – она протянула мне папку, – мы нашли в номере. Думаем, что оно принадлежит вам! – говорила со мною приятная и уважительная женщина с русыми волосами, уложенными в прическу, как у крестьянки в эпоху Лермонтова.

Я взял и держал в руках свой литературный труд, несколько немел и страдал от такого бесчестия. Какие чувства еще овладевали мною, легко догадаться вам, дорогие читатели, но я до сих пор задаюсь вопросом – имею ли я право винить в произошедшем со мною случае Сережу Лоховикова – героя фильма «Слепой»?!..

Но печальнее мне становилось от того, когда я начинал думать, перелистывая роман, а передал, в таком случае, лицедей мое письмо губернатору. Ведь от него зависела не только моя судьба, возможно – и исход уголовного дела по Маскаеву. Я продолжал еще тогда думать о лучшем, и на что-то надеяться.

Сегодня, в Сибири, я вспоминаю о тех событиях и рассуждаю, что если Лоховиков, назвавшийся другом губернатора, передал ему мое письмо, тогда, значит, Чернореченцев не внял моим просьбам. Не услышал голос моего отчаянья и не остановил разгула подлого Велиара.

Я ловил себя на мысли, что радуюсь или даже злорадствую пребыванию Чернореченцева сейчас в следственном изоляторе. Он брал взятки у Шплинта за лоббирование его интересов и компании «Биосинтез». При обыске у губернатора дома будет изъято более 500 миллионов рублей. Я иногда ерничал на этот счет, что они отложены на карманные расходы, как в магазин за хлебушком вечером сбегать, ну, а как иначе…

У меня невольно всплывали в памяти и сознании сцены их двуличия. Как Бочарников и Чернореченцев нарочито, наигранно и фальшиво показывали, что они заботятся о празднике поэзии в Тарханах. Они как будто позиционировали себя настоящими и верными ценителями таланта Лермонтова.

В один из таких приездов в первое воскресение июля, в сумятице людского потока, я удивился и был поражен, что Василий Кузьмич пригласил шотландского атташе при дипломатическом представительстве. Тот рассказывал историю про родословную Лермонтова, берущую начало от шотландца Георга Лермонта. Представитель другой страны говорил с сильным акцентом и, как мне показалось, делал ударение и особый акцент на букве «о» в фамилии Лермонт. Потом всплывут у Кузьмича в этой стране большие валютные счета.

Оба губернатора, которых довелось мне здесь видеть, плохо скрывали показуху и лживый пафос, который вкладывали они в сам праздник. И я вспомнил строки из стихотворения Лермонтова «Прощай, немытая Россия»… И думал, а разве не про нас он написал, и уж, тем более, не про них ли, двух губернаторов… «Страна рабов, страна господ». Сейчас уже все знают, что и того и другого уличат в коррупции. Против Бочарникова возбудят уголовное дело в растрате денежных средств, отпущенных на самое святое – строительство перинатального центра. Так получалось и выходило, что он препятствовал появлению детишек на белый свет или имел лишь намерения, а отсюда мешал росту народонаселения, а может, даже надо расценивать, как косвенное убийство не родившихся младенцев в убогих родильных домах области. Тут Лермонтов и ославил их, добавляя следующие строки: «быть может, за стеной Кавказа укроюсь от твоих пашей»… Какую роль играли и сыграют горы Алтая в моей судьбе, я еще не знал!

Людей в Тарханах всегда собиралось много. Они, как паломники, которые идут к намоленным и святым местам, сейчас шли к памятникам России. Они любят и чтят великих сынов своего Отечества. Здесь нет места стяжателям и казнокрадам. Но подлые коррупционеры никогда не понимали всего и не поймут. Не осознают и не покаются. Так и уйдет из жизни не раскаявшийся Кузьмич. Они и сейчас продолжают думать, как и сменивший Бочарникова Чернореченцев, что мы всего не видим и не понимаем, что они ненавидят нас и продолжают считать быдлом! А теперь в следственном изоляторе Иван Александрович читает Библию, как пишет интернет. И я думаю, что он за тот срок, который получит по решению суда, сумеет выучить ее наизусть? Мне хочется сейчас закричать очень громко на всю тайгу и Семинский перевал с горы Белухи:

– Велиар! Возьми Библию! Начни и ты ее читать!

Возвращаясь мыслями в зал судебного заседания, я снова погрузился в 2016-ый год. Велиар еще жив и продолжает творить свое зло.

– Я доверяю судебному врачу из Сердобска, а не липецкому! – четко и ясно ответил Маскаев на вопрос судьи, есть ли необходимость проводить подсудимому повторную судебно-медицинскую экспертизу. Но сказал Петр Федорович так, как будто говорил назло Сербеневу, словно хотел насолить ему.

А я снова думал о встрече со Штирлицем. Он пришел один. Меня теперь беспокоило, как сложится комиссионная судебно-медицинская экспертиза у девочки.

– Знаете, что меня волнует? – начал я разговор с оперативным сотрудником ФСБ. – Стоит только вступить, так называемой потерпевшей, если она еще или уже не вступила, в половые отношения… она перестанет быть девственницей. Временной промежуток, когда судебный врач видит свежий разрыв и может назвать сроки, исчисляется, примерно, в пределах четырнадцати суток. Дальше стирается разница между старым и свежим разрывом.

– Вы хотите сказать, Сергей Петрович, – стал переспрашивать меня страж тайной службы, – что тогда они легко спишут разрыв девственной плевы на отца? Но ведь ваши записи продолжают оставаться в рамках… пусть и неоконченного заключения!

– В лучшем случае, оно станет моей ошибкой. Но они обратят все в заведомо ложное заключение! – волновался я.

– Что нам может помочь? – вроде искренне и, как мне казалось еще, правдоподобно проявлял снова интерес к делу представитель Федеральной службы безопасности и, скорее всего, честный офицер, если исходить из того, что оба уедут с Блондином на Кавказ. Они будут отстреливаться от бандитов до последнего патрона и вместе подорвутся на одной гранате, выкрикнув: «За Россию! За пацанов! За Пензу!»

– Я не сделал фотографию ее девственной плевы, хотя мог. В крайнем случае, на телефон, – беспокоился я и удрученно смотрел на Штирлица.

– Хорошо! Давайте сделаем так, что фотографии будто есть. Вы их сделали! – криво усмехнулся фээсбэшник. – У нас там свой человек. Мы запустим информацию. Кто будет проводить экспертизу, узнает, что у вас есть фотографии! – Он верил, что все сработает. А мне ничего не оставалось делать, как положиться на него. И теперь, если девочка с кем-либо вступит в интимные отношения, то все легко можно будет доказать, и уличить ее в фальсификации и в преступных показаниях против отца.

Я надеялся, что вместе с матерью они не смогут вспомнить никогда и не станут отрицать, как я мог использовать телефон и не фотографировал ли гениталии девочки.

Фашист-туберкулезник, он же полицейский из оцепления, из кинофильма «Семнадцать мгновений весны», что все время кашлял, видел как Штирлиц помогал простым немецким гражданам переносить вещи после налета на Берлин и бомбежке советской авиацией. Так и Маскаевы видели, как я неоднократно пользовался мобильным телефоном. Расследование в гестапо и показания чахоточного станут достаточными для Мюллера, чтобы объяснить ему, как появились отпечатки пальцев штандартенфюрера СС Штирлица на чемодане передатчика русской радистки. Я усмехнулся и вы тоже, дорогие читатели, усмехнетесь, так как это покажется вам странным, сравнивать два таких разных и абсолютно несовместимых эпизода, в судьбе русского разведчика-героя, и в жизни Маскаева, которого судят за изнасилование в Поволжской провинции, куда даже не дошли фашисты во время войны. Но нет, нет, господа, я, ни в коем случае, не ставлю на одну ступень Петра Федоровича и себя с полковником Максимом Максимовичем Исаевым. Я говорю о самом процессе, как угрозе существования государства! Если в стране можно посадить каждого мужчину, у которого есть половой член, только по одному обращению девственницы, не говоря уже о любой женщине, которая вздумает написать заявление о своем изнасиловании, – значит, правосудия нет.

Это агония власти, которая может вылиться в агонию государства и его гибель! И что в таком случае опаснее и трагичнее – война против нацистов или отказаться от борьбы с коррупцией в собственной стране? Поэтому, не случайно в моей голове возникли странные параллели. Если в нашем городе живут Сунины и Сербеневы, кто мне ответит на вопрос: а много ли их вообще в нашей стране? Не погибнет ли из-за них наше правосудие, как ступень к утрате государственности?

Сегодняшний Штирлиц, фамилию и имя которого я не знал, как не знали в гестапо имени полковника Исаева, добавил:

– Мы держим ситуацию под контролем! Столяр под колпаком! – после таких слов, я решил, что не верить сейчас ФСБ, казалось бы глупо. Мне раскрыли слишком много тайн. Я становился носителем конфиденциальной информации. И мои сомнения в данном случае становились нелепыми. Но он все же увидел, что не до конца убедил меня, решил тогда надавить с другой стороны: – Вы плохо думаете о нас, и плохо знаете нашу работу!

– Почему вы не назначаете проведение экспертизы в другом бюро, а лучше – в Москве? – ухватился я за столь сильные, казалось бы, аргументы, и их значимости, как и всей конторы – ФСБ России.

– Сергей Петрович! – обиделся на меня агент тайной государевой службы. – Давайте так, вы делаете свою работу, мы делаем свою… Ваши аудиозаписи, – он неожиданно перешел на другую страницу наших отношений, – не очень правильные. На них вы больше говорите сами…

– Удалите мои слова!.. – я впал в задумчивость.

– Нельзя выхватывать часть диалога из контекста! – продолжал он меня убеждать. – Суд может не принять их как доказательства!..

– Вы делаете все официально? – одновременно я огорчился и обрадовался. Огорчился потому, что об этом теперь знала и областной прокурор Ракова. Спецслужбы могут прослушивать после получения разрешения суда, а здесь уже утечки информации в современной России не избежать. И я вспомнил, что Штирлиц назвал Плотникова «Столяром», когда говорил, что он «под колпаком», а так его называла только Ракова, – и я оцепенел.

– Не переживайте, Ракова не имеет ко всему отношения! – опередил он мои сомнения и вопросы, которые я собирался ему задать. Но я начинал уже ему не верить и чувствовал, что он обманывает меня и говорит не всю правду. Я стал подозревать, что информацию они собирают в оперативных целях. Ни о каком суде здесь не может быть и речи. Меня успокаивало лишь то, что Ракова действительно могла еще не все знать. А он продолжал, и я был уже в этом почти уверен, водить меня за нос. – Все официально! Преступники должны быть изобличены! – он как-то неожиданно обозначил свои пояснения, и я еще больше засомневался. – Нас интересует следователь Сунин, намекните ему достаточно определенно, что вы можете помочь… Сергей Петрович! Мы дадим оценку поступкам и действиям каждого! – предвкушал мои вопросы необычный собеседник. – Вам не нужно думать и забивать себе голову!

…Мы встретились с Суниным по моей инициативе в микрорайоне «Березки» в малолюдном месте. Разговор не клеился…

– Игорь Николаевич, – в который раз я заходил с разных сторон, чтобы вызвать его на откровенные размышления, где бы он мог невольно признаться или сболтнуть чего-нибудь лишнего, – я хочу вам помочь! Я должен поговорить с девочкой, а лучше, с ее мамой! – Я ведь не верил, что мать не была с дочерью в сговоре, более того, думал, что она выступала инициатором и ключевым вдохновителем, и сочинила такую историю. Поэтому я продолжал вешать лапшу на уши и запудривать мозги Сунину: – Они должны, если неправдиво, то по форме правильно говорить в областном бюро судебно-медицинской экспертизы… Совсем не так, как они плавали в моем кабинете! – наводил я тень на плетень. Хотя подозревал, что Сунин догадывается о моих хитрых планах. Он понимал, что учить потерпевшую врать, я не соглашусь не при каких обстоятельствах. Все это не в моих интересах и мне невыгодно. Я должен в любых условиях отстаивать правоту своего заключения. И мне вряд ли удалось бы внушить ему обратное мнение. А теперь мы оба были уверены, что пишем друг друга. Он – для полковника Хомина, службиста и взяточника. Я – для Штирлица, агента тайной стражи. Они, молодые офицеры ФСБ, стояли и стоят плечом к плечу, на охране незыблемых принципов российской государственности. Я и верил и сомневался, но когда они посмертно станут героями, мое уважение вернется к ним.

– Хорошо, Десятый! Ты сможешь с ними встретиться! В Пензе! Я отвечаю за их явку на экспертизу. Разговор в моем присутствии. Но можешь передать свои нравоучения через меня! – ехидно хихикнул Джунгар, и я понял, он меня раскусил.

И, правда, мне хотелось сказать им лишь одно – проведение комиссионной экспертизы вскроет их ложь, и тогда дочь и мать привлекут к уголовной ответственности и обвинят в сговоре и в ложном доносительстве об изнасиловании. Я намеревался их призвать к покаянию или просто напомнить о совести. Но условия Сунина о своем присутствии, не позволили бы мне этого сделать, он не дал бы!

– Боюсь, что Ирина Петровна и Анастасия Петровна не станут мне доверять при тебе! – я забрасывал свой последний крючок в мертвую душу еще живого грешника Сунина.

– До сих пор верят, раз не сплоховали в суде! – он говорил с самодовольным видом, давая мне понять, как хорошо понимает мои ходы. Не удастся, мол, тебе, Петрович, свернуть их с проложенного пути… Он даже не боялся, что у меня будут записи нашего разговора, и если они попадут в чужие руки… Сам разговор ничего не значил. Он легко поправится, если надо будет объясняться, и скажет, что имел в виду «не сплоховали», значит, не стали врать.

Где же лепят, готовят или пекут, учат или наставляют таких Джунгаров, подумал я в очередной раз, и примерил к нему мысленно генеральские погоны. И тут я выругался: черт возьми, неужели они становятся генералами? Высокий, красивый, не хуже Прошина, не хватает только богатой жены со связями! И он, действительно, уже через короткое время станет полковником и возглавит следственное отделение в городе Кузнецке Пензенского областного комитета. Кто и как должен их останавливать, я не знал. Но видел, что край обрыва близок. Не ведают, что творят!

Он мне все-таки позвонит с предложением поехать, как я и хотел, и встретиться с потерпевшей или с ее матерью. Я уклонился от такой поездки и отшутился. Мягко спрыгнул с той темы. Понимал, что могу оказаться разменной монетой, хотя уже оказался «нерациональным звеном» в деле по Маскаеву. Велиар начнет избавляться от меня, а районные суды области в самой Пензе, где я стану добиваться правосудия о незаконном увольнении с работы, оправдают все поступки и действия негодяя. И способствовать этому будет областной прокурор Ракова и ее сын, заместитель председателя суда Железнодорожного района.

Мне не хватало во всей истории, чертыхался я, только еще уголовной статьи или несмываемого ни чем диагноза психиатров. Почему такого на тот момент со мною не случилось, я еще не буду знать. Здесь полковник Дорохов даст мне время и возможность написать записки судебного врача и отдать Маргарите Гремпель, чтобы она переложила их в литературный опус, который я назвал бы публицистическим романом.

Все встречи с агентами ФСБ я прервал. Я обиделся. Но я не знал еще тогда, что их босс, именно полковник Дорохов, в фигуральном смысле спасет мою жизнь.

Я опять, нарушил хронологию событий, то есть их последовательность, потому что мои очерки и наброски судебного врача – это не дневник, которого я никогда не вел. Здесь попытки вспомнить то, что со мною было, и что происходило с людьми, окружавшими меня. И, конечно, главная история – судьба невинно осужденного, бывшего матроса Тихоокеанского флота, Маскаева Петра Федоровича.

Он ждал адвоката в изоляторе. Это тюрьма, где было грязно и душно. Невыносимо тяжело. Камера оказалась заселена так плотно и тесно, что хотелось сказать: набили как сельдей в бочку. Дышать приходилось через раз. Неслучайно, среди осужденных так много больных с туберкулезом легких.

– Я хочу вам рассказать всю правду! – начал Маскаев. Он очень сильно ждал новой встречи. Уже понимал, что если комиссионная судебно-медицинская экспертиза не даст для него, а значит и для Лехи и для меня, ожидаемых результатов, то ему уже объяснили, что происходит с осужденными по такой статье на зоне. И к чему ему нужно готовиться! А сейчас пока еще этого нет, потому что в СИЗО все чего-то ждут и каждый считает себя невиновным. – Алексей Игоревич, я не могу тут больше! Послушайте меня, она не дочь мне! Жена призналась недавно!

– Подождите, Петр Федорович! – Леха видел, что такое признание совсем не то, что могло бы облегчить участь подзащитного. – Ведь в таком случае суд еще быстрее поверит, что между вами могли случиться те самые отношения, о которых она заявила! – адвокат спешил упредить Маскаева от преждевременных и ненужных показаний. – Вы что, делали генетическую экспертизу или ДНК-экспертизу?

– Нет, – остановился рассуждать Маскаев о родственных связях, – но почему вы говорите, поверит суд или не поверит? Ведь суд должен исходить из доказательств и улик!

– Я говорю лишь про настроение судьи, про внутреннюю убежденность, про психологическую составляющую суда! А жена могла вам выпалить такое нарочно! Уж женскую-то психологию вы должны знать! Ревность! На что только не идут жены, чтобы отомстить мужу за любовницу! – Леха снова подсказывал Петру Федоровичу правильное направление мыслей. Он понимал, что комната для встречи адвоката с подсудимым может прослушиваться. И полковник Хомин, возможно, радостно потирал уже ладони, подумал Федорчук, если всерьез воспринял слова обвиняемого. Ведь только стоит предположить, что Маскаев знал, что дочь ему не дочь, то психологически у суда и следствия картинка сложится быстрее: мол, с какой легкостью он мог воспринимать малолетнюю падчерицу за сексуальный объект.

Тут оболганный Петр Федорович начал прозревать. Жена действительно ему лгала, чтобы отомстить за любовницу Машку. Стал склоняться к мысли – признаться адвокату, как он считал, в главном – за что они его ненавидят или, может быть, больше боятся.

– Я ведь ее чуть не убил! Именно в тот день, когда она мне это сказала! Помутилось у меня сознание. Во тьму словно провалился. Пелена красная перед глазами. Комната закружилась, закачало на полу, как на палубе корабля очутился! – Он вскочил, и Леха даже испугался его вида. Так Петр Федорович переживал снова не лучшие события, когда сильно поругался с женой. – Нож схватил и в стену воткнул! – он не говорил, а уже кричал с пеной у рта так, что в дверь заглянул конвоир. Адвокат успокаивающе махнул тому рукой и подумал в тот миг, что дьявол начинается с пены у рта ангела. – Да, да, а мне он якорем показался, и я его в окно бросить хотел! Нож! Себя не помнил, она сознание потеряла! А дочь биться начала в припадке! – здесь он опять сел. – Впервые у нее такое случилось! Боялись, что эпилепсия разовьется! Раньше у нее никогда не было, да и у нас до такого не доходило!

– Это после двенадцатого июня было или раньше? – адвокат неслучайно задал такой вопрос.

– После! После! Впервые со мной произошло! Потом они быстро в Липецк засобирались! Меня, видно, остерегались! Не знали, как жить дальше, пока жив я! – он зарыдал и закрыл свое лицо ладонями, как медвежьими лапами.

Леха выждал паузу, пока снова подзащитного можно начать о чем-то спрашивать.

– Я понял вас, Петр Федорович! Но ведь что-то еще заставило вас опорочить себя изнасилованием! За угрозу убийством у вас был бы меньший срок! А то деяние, которое вы приписываете себе, заканчивается очень большим сроком! И невыносимо тягостным пребыванием на зоне! Вы меня понимаете, о чем я говорю? Не хотите мне еще что-то рассказать? – адвокат ждал нового признания.

– Нет, – с солеными мокрыми руками и со слезами на глазах простонал бывший матрос.

Время шло. Почва уходила из-под наших ног. Я позвонил судье Сербеневу и завел разговор о сложностях и неразрешимых вопросах в деле по Маскаеву. Он откровенно и в очень доступной форме отреагировал на возможные последствия звонков к нему:

– Сергей Петрович! Зачем тебе все это? Зачем ты ищешь на свою жопу приключений?

– А что? Они у меня могут быть? – я задавал ему риторический вопрос. Сам понимал, что если не уберут Велиара, а оснований надеяться на это у меня не было, то мои дни на работе уже сочтены. Он не остановится ни перед чем, чтобы убрать меня с должности, потому что его родила гиена от одичавшей собаки. Но жена полковника Вишневского, женщина с мокрой репутацией, распалялась о Плотникове.

– Нет, Аркаша свой! Мы его в обиду не дадим!

Я понимал, что остаюсь один на один со своими проблемами, когда сын и жена меня тоже бросили. Они дружили с Вишневскими. Но лучше, подумал я, буду одиноким волком, чем шакалом в стае. Я становился костью в горле Велиара, злого и дикого шакала. Но игра продолжалась. Хотя мне уготовили в ней место и роль аутсайдера. Но я вспомнил слова киногероя из известного сериала: «Я вернусь и всех умою!» И я надеялся, что Сибирь придаст мне больше сил.

…По каким-то рабочим моментам я оказался снова в бюро. Сидя у Велиара в кабинете, я опять ощутил тяжелый, удушливый, тошнотворный запах, похожий на вонь тухлых яиц. Говорили сначала, что у него много нелеченых кариозных зубов. А потом всплыла другая правда, которая подходила к нему ближе. Он был толстым. И у него развивалась гипотония желудка и кишечника. Застоявшаяся пища в желудке кисла, бродила и даже загнивала, а образующейся газ часто выходил через рот. А чтобы стимулировать работу желудка и кишечника, он пил таблетки. Пища из желудка проваливалась в кишечник, и скопившийся сероводород начинал проситься наружу. И он его выпускал через сфинктер заднего прохода, перемещая центр тяжести то на левую, то на правую половину ягодицы и тихонько пускал «шептунов». То есть, чтобы не опозориться, бесшумно пукал. И всем этим нагнетал вокруг себя облако невыносимого «аромата». Он всегда рядом ставил вентилятор и разгонял скопившийся дурной запах.

Как могла оказаться у него в любовницах начальница отдела кадров бюро Великанова, я с трудом себе мог такое представить. Она красивая и умная женщина. Производила хорошее сильное впечатление. У нее сохранилась точеная фигурка. Со вкусом и старанием уложенные волосы. Она как-то поведала тайну, что Велиар скрывает от меня очень важное обстоятельство, чтобы не платить две ставки по объему работы.

– Сергей Петрович! У вас в районе давно должно быть два эксперта. Вы делаете один большое количество экспертиз в месяц. У вас предусмотрены две штатные единицы – заведующий отделением и врач-ординатор. Только я вам не говорила!

Выдать и предать ее я, конечно, не мог. Но как-то перед Велиаром я стал восхищаться ее красотой, и человеческими качествами: какая она, мол, удивительная и яркая женщина! И тут Плотников быстро отреагировал вонючим выдохом и, изливая желчь, выдавил ее из себя:

– Во-о! Женись, Сергей Петрович! Лучшей минетчицы во всей области не найдешь! А я все гадал, за кого ее замуж отдать!? – в его словах сквозило хамство и неуважение к ней, даже если она и была его любовницей. Но настоящий мужик не станет никогда так говорить про любую женщину. А он не мужик не только по силе духа, он им не был вообще. Слухи о его импотенции разнесутся быстрее, чем он мог себе такое представить. И единственной формой секса для него оставался минет, или роль пассивного гомосексуалиста, красавчика гея.

Об этом быстрее всех расскажет Луцкая, пока она с мужем не окажется в подчинении Плотникова, когда объединят судебную медицину и патанатомию. Мне она как-то даже намекнет, что если я хочу сделать карьеру, Аркаша не против таких отношений. Потом, когда пройдет немного времени, я вдруг вспомню, как он мне предлагал возглавить судебно-медицинскую экспертизу Каменского района с предоставлением бесплатной двухкомнатной квартиры, а затем станет откровенно манить на должность заведующего отделением сложных экспертиз к себе в Пензу. Она и сама Каменка были на расстоянии шестидесяти километров, ну а отделение сложных экспертиз – на расстоянии его вытянутой руки или как шутили другие – на расстоянии его спящего «велиарчика».

Но у вас, дорогие читатели, я думаю, уже появились вопросы, как он мог стать толстым с гипотонией желудка и кишечника. А вот тут и кроется разгадка к двум тайнам. У него не вырабатывался мужской половой гормон – тестостерон. Велиар – он по сути своей, был не из мужского рода. Он всего лишь сущность, по подобию и образу похожая на мужчину. И теперь вскрылись в моей голове страшные догадки об их неоднозначных отношениях – старого пердунка Блязина и смазливого толстопуза. Ведь правоохранительным органам легче управлять и заставлять писать нужные, а значит, ложные экспертизы тех, у кого рыльце в пуху или задница в вазелине.

В очередной приезд к нему по работе, я заметил, как он был напряжен со мною. Знал, о чем я хочу спросить его. Но мой вопрос его не напугает. Пупок насторожится лишь от того, чтобы я не надумал выкинуть чего больше…

Содержание моей экспертизы он знал, то есть то, что мы называем данные объективного исследования. Получил информацию и о моем выступлении в суде. Доложили ему так же, и о чем говорила в суде гинеколог, молодая выпускница после ординатуры. Но его ничего сейчас не смущало. Как посмеют возразить районные гинекологи начальнику областного бюро судмедэкспертизы? Своих областных гинекологов для проведения экспертизы по Маскаевой Ирине он, конечно, не позовет. Понимал, что и они могут оказаться лишними свидетелями не в его пользу, как и Махач Омарович взбунтовался в свое время. Они найдут способ отказаться подписывать то заключение, которое ему становилось нужным, как воздух. А то, что я был прав, в этом он нисколько не сомневался. Он не раз шутил в мой адрес.

– Умного учить, только портить! – но часто, наряду с этим, добавлял: – А что с тебя возьмешь, кроме анализов?

Его двойственное отношение ко мне я безошибочно улавливал, но не всегда понимал их смысл. И, скорее всего, к тому времени сложилось много причин. Но первое, что он понял, я был натуралом, а второе – я был таким же натуралом, когда давал заключения, и не был в этом случае «армянской королевой» или «заднеприводным половым демократом».

Сложные условия, в которые он себя загнал сам, способствовали развитию конституциональной готовности к внутренней двойственности, свойственной тревожно-мнительной личности, когда индивид оказывается не готовым к самостоятельному принятию решений. Психический дискомфорт вызывал у него гомосексуальность, а постоянная ложь в работе и страх стали усиливать ее!

Чтобы ситуация не вышла из-под контроля, Иван Тихонович Хомин, пастух Джунгара, держал руку на пульсе. Позвонил сам, хотя уже предварительные договоренности с Плотниковым состоялись. Их разговор слышала секретарша Пупка Марина Михайловна. Она не любила нового начальника, потому что долгое время проработала с Поповым. И если они не сильно отличались друг от друга, то Пупка она не любила больше. Слишком «нахрапистым» он был (или она еще говорила о нем – «пиндосный»). От нее я и узнаю о сути разговора с полковником из комитета.

Аркаша взял трубку и легко узнал голос Ивана Тихоновича Хомина.

– Аркадий Петрович? Полковник Хомин! – хотя он мог и не представляться, забыть его голос главный судебный эксперт не сможет никогда. – Что у нас там по экспертизе Маскаевой? Дело все-таки уже в суде! Мы в напряжении, сроки! Москва звонит, спрашивает! – дружелюбно прикрывался красивыми словесами первый заместитель генерала.

– Иван Тихонович, закончили! Там ничего особенного! Подтвердили липецкую экспертизу! – были условные слова и сигнал для комитета, что все в их пользу. – Заключение у Молчалиной, кто-то из вас может забрать?!

– Добро, Аркадий Петрович! Я сам заеду! – радостным голосом сказал полковник.

Они не договаривались, кто из них и когда станет звонить, но Хомин подстраховался и через Ракову. А та была очень злая на своего районного прокурора Яроша Андриана Анатольевича. Как он мог дотянуть и допустить такое до суда? Почему раньше ничего не предпринял? Как все смогло выйти и вылезти для публичного обсуждения? Почему информацию от эксперта не получил он раньше, хотя должен был это сделать, пока все не случилось, как случилось… Даже председатель областного суда уже звонил ей и неприятно напоминал, как они выходят с обвинением в суд, не подготовив его со всех сторон.

– Ракова! – напомнила она по телефону, когда Плотников взял трубку. – Какие у нас неожиданности от вашей службы на сей раз? – голос у нее был жесткий и самоуверенный. Пупок аж встал, как будто произошел не простой телефонный звонок, а с видеосвязью, и загремел столом и стульями, что не могло ускользнуть от чуткого слуха прокурора области. – Да сядь, сядь уже, не сучи ножками! Не двигай сто… столы и стулья! – и тут у нее чуть не вылетело прозвище, каким она называла его за глаза. «Столяр». Наверное, потому, что фамилия его была Плотников, то есть сын плотника, откуда и происходила фамилия, мастер по столярному делу.

– Наталья Евгеньевна, никаких проблем! Полное единодушие комиссионной экспертизы! – хотя он говорил всего о двух экспертах, – Экспертиза не изменит направление решения суда!

– Ну, так разберись с районами! Кого держишь?! – она сказала грубо, с некоторой угрозой в голосе и, не дожидаясь от Плотникова дальнейших пояснений и попыток оправдаться, отключила свой мобильный телефон. Только тут Аркаша сел, глубоко вздохнул и перевел дыхание. Стал думать, дескать, хорошо, что сердобский эксперт уклонился от выводов и посоветовал провести комиссионную судебно-медицинскую экспертизу. И означала ситуация для Пупка, что, дескать, я расписывался в своей некомпетентности.

«А ведь мог бы заявить однозначно, что ввести половой член во влагалище Маскаевой без разрыва девственной плевы никто не мог, не тот был случай. И, естественно, не вводил. Вот уж задал бы лишних хлопот. Теперь он не может, и не будет оспаривать никаких выводов. Или он обезумел и ведет войну с комитетом. Такие проблемы всегда с честными экспертами, чистоплюями, бессребрениками. Что не живется, как всем? Жизнь переделать хотят, недоумки! Хорошо, что не изложил выводы письменно. Не стал или не захотел – не важно. Даже лучше в сложившейся ситуации. Если бы экспертизу нам назначили бы раньше, до суда, точно Рондову выписал бы премию с логотипом: «не уверен – не обгоняй». Притормози. Есть вышестоящая инстанция. Не забегай вперед. Не баламуть никого. А ведь если бы он дал до конца свое заключение, а мы – свое, то они стали бы, конечно, отличаться друг от друга. И получилось бы, что он – честный, а мы – нет. А конкретно, я – областной руководитель. Пришлось бы суду, или комитету, или прокурору назначать экспертизу в другой области. И всю ответственность возложили бы на меня, мол, твой косяк, раз у тебя районный эксперт «колбасит». И пришлось бы опять ехать в Саранск и уговаривать республиканского эксперта о взаимовыручке. И теперь, когда заключения Рондова практически нет, это развязывает нам руки. Два одинаковых заключения будут: липецкое и пензенское. Хотя в суде Рондов плел свои умозаключения, дурья башка. Кто его просил, и кому, и что он пытался доказать? Не хотел давать заключение – не давай, а хотел – так пиши и не суетись. Хотя, наступил бы худший вариант. Так он еще подсудимому и адвоката ищет, – так рассуждал Плотников и впервые задумался: – А не отправить ли на учебу, хоть и не далекую по уму, но покладистую Луцкую Светлану Васильевну. И не подготовить ли из нее нужного и послушного эксперта? Зачем мне непредсказуемый и настырный «хитрован», что пошел не в ту сторону!»

Хотя Плотников понимал, что шел я в правильном направлении, но условия игры в Пензенской области при прокуроре Раковой неожиданно поменялись. Вдруг ушли те времена, когда судебный врач еще оставался самостоятельной фигурой. И Аркаше становилось странно думать, что я даю правильные заключения, а он заставляет экспертов в бюро давать те самые, так называемые, «заведомо ложные». И ведь знал, что если дело дойдет до серьезных проверок, то есть запахнет жаренным, сдадут они его со всеми потрохами, не станут молчать подчиненные перед угрозой тюремного заключения или даже просто – судимостью. И тут же начинал себя успокаивать: «А кому сейчас нужны честные заключения?» И потом продолжал верить и надеяться, что с ним в одной лодке – и комитет, и прокуратура, и суд, – и они не станут пересматривать уже любое состоявшееся дело с вынесенным приговором. Но тут же ловил себя на другой и правильной мысли, что его легко отдадут одного на съедение волкам, когда возникнут серьезные проблемы. Он пойдет под суд по любому делу или прямо по этому, которое вдруг не выгорит. Ведь вся вина все равно ляжет на него, как от рассматриваемого дела, так и ото всех других, где было судебно-медицинское заключение бюро, которое он исполнил по приказу Хомина или Раковой. И понимал, что от таких деляг, как он, избавляются раз и навсегда. А если захочется ему сказать лишнее или заартачится, то найдут утонувшим в Суре, с большими промиллями алкоголя в крови, как и сам он не раз делал пьяными других, ставших уже трупами.

Хорошо также помнил и о проверке, где Хомин Иван Тихонович закабалил его навсегда или навечно. Если даже полковника переведут куда-то, то дело по начальнику бюро он передаст своему преемнику. А судя по тому, как фривольно и вызывающе ведет с ним прокурор Наталья Евгеньевна, то она тоже в курсе всего, и оттуда можно ожидать наследника или наследницу. И куда теперь от них деваться, он не знал, они как клещами держали его и не давали уже выскочить из замкнутого круга. Он тут вспомнил название круга на латинском языке – rotundus. Но ему и выскакивать не очень-то хотелось, чтобы не потерять кусок от жирного пирога и бежать от таких доходов. На экспертной работе, как у него, ни один врач не мог заработать столько левых денег, как он. И мысли о даче на Барковке сильно согревали ему теперь душу.

Он, как мантру, как заклинание повторял, что виноват ни он один, и что жизнь такая не только у него. Не хочешь, мол, есть хлеб с маслом, и намазывать черной икрой, останешься на бобах, давись тогда горохом или топи печку в Сибири, как буду топить ее я.

Когда он понял всю сложность и претенциозность моего вопроса, начал звонить при мне:

– Елена Николаевна, зайди! Доктор из Сердобска приехал, Сергей Петрович! Вопросы у него накопились! – приглашал он к разговору заведующую отделением сложных экспертиз.

Вошла женщина невысокого роста. У нее выделялась стрижка «каре». Сама она показалась мне невзрачной и незапоминающейся. Но только с первого взгляда. Потому что она не красилась, то есть почти не использовала макияж. Выглядела из-за этого словно бесцветной. Но черты лица у нее оказались миловидными. Если ее правильно накрасить, наложить макияж, я подумал, она сразу стала бы другой. Не красилась она принципиально или из-за принципа – не хотела выделяться. И считала, что женщина-эксперт и должна оставаться такой – не накрашенной. Потому что Пупок убивал статус независимости эксперта сначала в себе, а потом и в других. Но за неброской и неяркой внешностью скрывалась хитрая и расчетливая персона.

– Поясни вот Сергею Петровичу, – продолжил «Столяр», как называла его Ракова, о чем он недавно узнал, – что у нас там по девочке?! Той, что изнасилована своим отцом.

– А что вас конкретно интересует, Сергей Петрович? – обратилась она ко мне, как бы надевая на себя кокон вежливости и учтивости.

– Да, собственно, ничего особенного! Я просто обнаружил, что у нее нет полного разрыва девственной плевы. И введение полового члена не было! Это невозможно!.. – и я перечислил некоторые другие моменты из своих экспертиз, как по дочери, так и по отцу.

Плотников в это время перелистывал какие-то документы или циркуляры, что приходили периодически по службе. Все бумаги лежали перед ним. Стол у него стоял поперек тому, за которым сидели мы с Молчалиной, но по разные стороны, и могли смотреть друг другу в глаза.

Аркаша не выпускал меня из поля своего внимания, следил боковым зрением. Фиксировал мой каждый жест. Изучал, или будто прокачивал, как шпиона-диверсанта, чтобы определить, тот ли я или нет, за кого себя выдаю. Он вел наблюдение, как ему казалось, скрытно, но не настолько, чтобы могло ускользнуть от моего взгляда. Не так уж он был хитер и умен, чтобы мне не понять и не просчитать его злую натуру Велиара. По моим жестам, мимике, артикуляции ему хотелось определиться, как далеко я готов пойти из-за какого-то недоделанного Маскаева, и зачем мне это нужно. Новый закон позволял и давал право в случае несогласия с выводами областных экспертов самому обратиться с протестом к Генеральному прокурору или даже в Верховный суд. Но вот здесь я как раз не собирался подобного делать, и оставлял законную возможность адвокату.

Размышляя обо всем тайно, я все-таки в уголках своей души продолжал питать надежду, что Плотников и его команда поддержат мои умозаключения. И я выйду, надеялся, победителем в противостоянии с Суниным и полковником Хоминым. По-другому, как мне казалось, и не должно было быть. Ведь от судебного врача, от судебно-медицинской экспертизы зависит очень многое, если не сказать – все. «Упал и ударился» или «ударили, а потом упал». Такие ситуация и вопросы часто возникает по поводу черепно-мозговых травм. А сейчас возник момент истины – «над-рыв» или «раз-рыв». Судебная медицина определяет, кому принадлежат следы спермы, какая группа крови, или индивидуальная принадлежность пятен крови. Сейчас далеко шагнула ДНК-экспертиза. Кому принадлежат образцы слюны или волос. И так далее и тому подобное… Я не думаю, что нужно рассказывать весь перечень вопросов, на которые отвечает судебный врач. Но надо помнить главное, что судья никогда не может вынести приговор по преступлениям направленные против жизни или здоровья человека, без заключения судебно-медицинского эксперта. Он может опереться только на выводы судебного врача или группу таких врачей. А если сегодня стало по-другому, может только потому, что среди нас появились или народились Велиары, кто опустил планку или вообще убрал из профессии понятия чести и достоинства. Хочу призвать законодателей к пониманию важного вопроса, что статья «за дачу заведомо ложного заключения» должна, безусловно, приравниваться к срокам наказания той статьи, по которой обвиняют подсудимого. Если ему грозит двадцать лет заключения, то эксперт умудрившийся, обмануть правосудие, должен нести ответственность по таким же срокам наказания – тоже двадцать лет! Это очевидное правило жизни и, возможно, я найду обоснование ему и в юриспруденции!

Поэтому, когда эксперт обрекает любого человека к двадцати годам зоны или к высшей мере наказания, должен знать и помнить, что такой мерой наказания может оказаться и его ложь, если он лгал или заставлял лгать других экспертов, как делает сегодня Плотников. Он прикрывается судьбами, а может, даже жизнями своих коллег. И они решают в суде почти все, когда речь идет о жизни и здоровье личности. Поэтому и ответственность должна соответствовать их статусу, когда они вершат судьбу подсудимого. Тогда судебный врач не станет подменять смерть от черепно-мозговой травмы смертью от сердца!

Такие следователи, как Хомин и его послушный ученик Сунин, как только осознали, что среди нас есть Велиары, решили использовать их в своих корыстных целях. Сейчас им удается, пока не изменится законодательство в сторону усиления ответственности судебного врача и не появится прецедент уголовного дела по такой статье, как дача заведомо ложного заключения по срокам, приравненным к срокам наказания по статье рассматриваемого уголовного дела. Начальники областных бюро должны стать участниками повторных и комиссионных экспертиз и ставить свою подпись. Без всего этого Велиаров не остановить. Это невозможно. Их можно только изолировать от общества на красной зоне.

…Молчалина знала меня и раньше, и откровенно дурачить не хотела. Она несколько смущалась, и какое-то время ждала от начальника, вдруг он что-то скажет. А тот не хотел ничего говорить. Он выжидал, чтобы услышать, что буду нести и болтать я, как человек словоохотливый и общительный. Но я и сам недоумевал, видя их замешательство и откровенное желание переложить ответственность, уже друг на друга, даже в этой, как мне казалось, простой ситуации, чтобы что-то пояснить мне.

– Сергей Петрович, а давайте с вами пройдем в амбулаторию по приему живых лиц. Мы проводили экспертизу с Якушевой Ларисой Павловной. Пожалуй, вместе мы вам и объясним! – как-то не навязчиво Молчалина предложила мне избавить от напряжения Пупка, которое она в нем тоже увидела.

«Если «мы проводили эту экспертизу», значит, заключение уже готово, – подумал тут я. – Но у нас в городе: в суде, в комитете, в прокуратуре, у адвокатов – стояла гробовая тишина. Где и у кого заключение зависло? И не находится ли оно у судьи Сербенева? Поэтому он мне сказал – не ищи на свою жопу приключений? Он уже все знает – решил я, – и пытается уберечь меня от роковых шагов и действий, чтобы не съела меня достопочтимая Наталья Евгеньевна. Чтобы не кончилось для меня все так же плохо, как закончится для Маскаева».

Якушеву мы застали в кабинете за компьютером. Она смотрела в экран, словно влипла в него, или буравила его взглядом. Так внимательно и сосредоточенно смотрят в микроскоп, когда, наверное, изучают не меньше, чем частицу или молекулу совести. Молчалина села рядом на стул, который тут же стоял. Мне сесть никто не предложил, да и стульев больше не оказалось поблизости. Распоряжаться и нести другой стул самому, я не счел возможным в чужом кабинете.

– Лариса Павловна, вот Сергей Петрович интересуется по девочке Маскаевой! – Молчалина изображала наигранную непринужденность, как если бы она была не при чем. Хотя я потом узнаю, что они обе подписывали само заключение. Всю работу сделает Якушева по указанию начальника. Но если Молчалина ставила и свою подпись, то они должны нести и солидарную ответственность.

Лариса Павловна – худая, грубая, некрасивая женщина с квадратной головой и таким же лицом, с черными, густыми, мелко вьющимися волосами. Они плотно, как шапка, облегали ее голову. Сзади будут удерживаться скрученной и завязанной косичкой. Заговорила она жестко, и не смотрела в мою, и вообще, даже в нашу сторону.

– Я ничего никому не должна! Могу ничего не говорить! Есть следствие. Есть суд. Все вопросы к ним! – заявила Якушева. С одной стороны, она говорила правильно. Но как она себя вела: зажавшись, словно молодой начинающий артист на сцене, напыщенно пыжилась – выдавало в ней неуверенного народившегося теленка. А если говорить о женском роде, значит, телку с неуверенной поступью, где обессилившей и безразличной отелившейся матерью, то есть коровой, выступала сейчас Молчалина. Тогда я начал раскачивать ситуацию.

– Ну, видите ли, Лариса Павловна, у девочки есть надрыв девственной плевы, а разрыва, как такового, нет! – я тоном в голосе нажимал на нее так, словно делал их виноватыми, что если они видели надрыв и не описали.

– Ну и что? – возмутилась тут Лариса Павловна. – По приказу, у вас тоже должен быть такой приказ, если есть «надрыв», мы его квалифицируем как «разрыв»! – она все еще не поднимала на меня глаза, но уже заводилась, будто я их выводил на чистую воду.

– Лариса Павловна, ее отверстие девственной плевы не пропускает два вместе сложенных пальца! – припечатал я ее таким аргументом, о котором она сама хорошо знала. Молчалина опустила голову, перелистывая бумаги, что захватила с собой, и с ними она уже была в кабинете у начальника.

Тут Якушева, наконец, подняла глаза и с уверенностью, как в божьей истине, начала нести бесовскую чушь:

– А мы и не должны по нашим инструкциям и приказам, которыми руководствуемся, вводить пальцы, если видим «разрыв»! – она так сказала, что даже не поверила самой себе, что умела столь нагло и умело в глаза постороннему врать. А я сразу решил, значит, они написали не «надрыв», а «разрыв». – Вот вы выворачивали у нее девственную плеву, чтобы увидеть внутреннюю сторону и перегородки во влагалище?

Я опешил. Какая внутренняя сторона? Какие перегородки? При чем тут вся подобная ахинея и глупость? Но я признаюсь честно, в тот момент она выбила из меня что-то главное, вроде как стержень, на котором я держался до нашего разговора с ней. Я даже не успел подумать и сообразить, и зачем-то ответил:

– Нет! – и ответ был правдой. Я никогда не делал того, о чем она сейчас поведала мне.

– Ну вот! Вам надо об этом почитать! – она теперь так говорила, словно прощалась со мною и показывала это всем своим видом, и тут же отвернулась опять к компьютеру. Молчалина тоже тогда встала. Считала, что разговор окончен, и что объяснения для меня они дали исчерпывающие.

Мы нервно попрощались друг с другом. И я не узнавал себя. Я был обескуражен. Чувствовал себя оплеванным, как простой недоучка. Вышел на улицу, во двор огромного бывшего клинического городка, где и располагалась теперь вся областная судебно-медицинская экспертиза, занимая здания и помещения бывшей медсанчасти № 5. И только за воротами, за проходной, я стал немного приходить в себя и понимать, что произошло со мною, прямо только что. И что за напасть свалилась на меня… Две ученицы Велиара талдычили мне ложь, выдавая ее за правду. Как я мог выворачивать девственную плеву, чтобы посмотреть ее изнутри, и зачем? Я нигде о таком не читал. А если бы я решил подобное сделать, точно уже дорвал бы надрыв до конца, превращая его в самый настоящий разрыв. И невольно подумал, неужели они все уже сделали сами? И какие я мог видеть перегородки во влагалище? Я судорожно вспоминал и напрягал свою память, что читал об этом, как о редкой патологии у женщин!

Тут же подумал, как мне было не вставлять в отверстие девственной плевы два, вместе сложенных, пальца, как делают все гинекологи и судебные врачи. Одни решают свои клинические вопросы, а судебный врач так определяет, насколько растяжима девственная плева и насколько отверстие девственной плевы доступно или недоступно для введения во влагалища полового члена.

Я чувствовал себя оболваненным и одураченным. Как будто побывал ни в окружении экспертов, а в кругу цыганок, которые мне гадали и обокрали меня, и увели из-под носа все, что могли. Молчалина и Якушева загадили мне мозги основательно, как голуби, что оставляют помет на памятниках. Самым известным и самым большим у нас в области остается памятник Виссариону Григорьевичу Белинскому. Его именем назовут Пензенский аэропорт, где я в последний раз и буду прощаться с будущими героями России Штирлицем и Блондином, а потом я узнаю и их настоящие имена.

Как я доехал до Сердобска, как зашел домой, как ужинал, как лег спать – я не помнил.

Потом, через несколько месяцев, я узнаю, что Лариса Павловна уволится с работы, осознавая, что если так работать и дальше, можно в одно ужасное время самой оказаться на скамье подсудимых. После экспертизы по Маскаевой Плотников начнет ей предлагать и другие экспертизы по живым лицам, где нужно врать и писать голимую ложь. А Молчалина продолжает с ним работать и сейчас, и даже как-то в суде будет утверждать по моей экспертизе, что умерший мужчина от сердца, умер от отравления дертилом, в результате самоубийства. Хотя при судебно-химическом исследовании внутренних органов дертила и его следов не обнаружили ни в одном из них. Но поступил заказ губернского банка (при губернаторе Бочарникове) «Тарханы», чтобы взыскать с родственников умершего взятый им кредит. Проверку проводил все тот же следователь Сунин!

Информация о результатах повторной экспертизы по Маскаевой, сделанной в области, просочилась всюду. О ней знали, казалось, все заинтересованные лица. Но для меня стало удивительным, что о ней знал и подсудимый. Результаты исследования его дочери в областном бюро дошли к нему в изолятор. Как такое могло случиться, я не мог понять. Даже я не знал, что в ней написано, а лишь догадывался из глупых, туманных пояснений двух нечестных «эксперток» Молчалиной и Якушевой. По их неискреннему и притворному поведению.

Через месяц я услышу от секретарши Пупка – Марины Михайловны, полненькой, черноглазой брюнетки – как он вызывал к себе Молчалину после моего разговора вместе с ней и с Якушевой, и какого содержания состоялась между ними важная беседа.

– Ну что, Рондов успокоился? – со злом, ожидая ответа, спросил Плотников, готовый взвалить всю вину на Елену Николаевну. Дескать, она не умеет правильно говорить и убеждать районных экспертов.

– Я боюсь, что нет, Аркадий Петрович! – она виновато заглядывала ему в рот. Готова была даже вытирать и слюни, что текли от хищного его оскала вместе с выходящим зловонным выдохом.

– А куда ты смотришь? Надеюсь, ты все правильно написала? Почему я до сих пор не видел результатов? – заорал он.

– Да я вот и принесла с собой, чтобы сегодня же иметь возможность отдать экспертизу следователю! – залебезила она.

– Какому следователю? В суд! В суд! Дура! Давай, посмотрю! – он быстро пробежал глазами по напечатанным листам бумаги комиссионной экспертизы и удовлетворенно в конце сказал: – Да, да, не наше дальше дело разбираться, откуда у нее разрыв! Педофил и насильник должен сидеть в тюрьме! – Потом решил смягчить свое грубое поведение: – Я там приказ бухгалтеру отдал. Вам с Якушевой хорошую денежную премию выдадут!

Я как-то снова оказался на ненужном и бестолковом совещании и столкнулся нос к носу с Еленой Николаевной. И дернул же меня черт, спросить ее:

– Вы читали Грибоедова «Горе от ума»?

– Нет, – честно созналась она. Ну а дальше остановить меня, к сожалению, уже никто не мог.

– Там есть персонаж, ваш однофамилец. Тоже «Молчалин». Так вот, он говорил: «В мои лета не должно сметь, свое суждение иметь».

– О чем вы? – она с недоумением посмотрела на меня, и я понял, что она действительно не читала известной комедии. Ну да ладно, подумал я, не стараясь ей больше ничего объяснять, хотел быстрее разойтись с таким экспертом в узком коридоре.

Теперь все катилось по наклонной плоскости слишком явно. Ожидание неприятностей и сами неприятности, я видел, росли как снежный ком. Снежная масса увеличивалась и увеличивалась, и в конце она должна будет развалиться или растаять, как все мои ожидания и надежды сначала на следствие, потом на ФСБ, на прокуратуру, на независимый суд…

Один Леха, неунывающий адвокат, начал вдруг поговаривать о суде второй инстанции в апелляционном порядке, даже о суде кассационной инстанции. Потом уже, Верховный суд! Но суд кассационной инстанции он не признавал. Говорил, ждать от него изменений, не стоит. Они лишь прочитают материалы дела, и все останется на прежнем месте. А Верховный суд – его порою осужденные ожидают годами. Там огромная очередь. Осужденный уже успеет отсидеть свой срок, не говоря уже о сроках рассмотрения дела в Европейском суде по правам человека!

И я почему-то стал надеяться на областной суд – суд апелляционной инстанции, который может путем повторного рассмотрения дела, вынести новое решение. А суд кассационной инстанции, как я теперь узнал у адвоката, сам по себе не имел возможности вынести новое решение по существу дела…

– Петр Федорович! Почему вы все-таки написали явку с повинной, а потом заявили в суде, что невиновны? – адвокат снова задавал вопрос подсудимому, в очередной раз, приехав к нему в СИЗО. Леха, практически, знал о новой экспертизе областного бюро и был уверен, что о ней уже знает и Маскаев. Но говорить и обсуждать ее с подзащитным Федорчук не мог, пока экспертизу не огласят в суде официально, и не доведут до сведения сторон.

– Они меня… Они меня… Они меня… – не решался что-то сказать Маскаев, тянул, как кота за хвост. Потом превозмогая стыд, и позор, и страшную обиду, он осмелился и закончил фразу: – …Они меня насиловали!

Адвокат подумал, что подсудимый стал заговариваться, и решил остановить его, и помочь вспомнить, что произошло с ним, а не то, что ему стало вдруг казаться.

– Да, Петр Федорович, вы должны помнить, что вас обвиняют в изнасиловании.

– Нет… нет… Они меня изнасиловали! А я никого не насиловал! Я не насиловал! – твердил подсудимый и его покрывал липкий холодный пот.

– Петр Федорович! Вы о чем сейчас? – тут адвокат растерялся. Сказать, что подзащитный стал похож на сумасшедшего, он не мог. Но слова у того пылали огнем и ненавистью. И было все по-настоящему, так искренне и правдиво, что перепутать их с ложью невозможно. Он сравнивал его со всеми подзащитными, которых у Лехи набралось бы за годы работы не один десяток, не два и не три, а больше, намного больше, и не находил оснований для недоверия.

– Я долго молчал, но теперь нет сил! Не могу больше! – он ударил кулаком по столу. – Я русский моряк! Я матрос! Я служил Родине! Я готов сделать заявление и все рассказать! Пишите! Пишите, Алексей Игоревич! – и он стал вытирать перед адвокатом стол, своим рукавом клетчатой рубашки, подразумевая, что на этом месте сейчас Леха все и напишет. Федорчук действительно вынул листы бумаги и приготовил сначала одну, потом вторую авторучку. – Там не было Сунина! Но это он! Он! Это его рук дело! Это он обещал мне условный срок за мое ложное признание! Это он хотел, чтобы так все было! Пишите! – и он порвал у себя на груди рубашку, где у него на теле стала видна татуировка портрета Сталина. – Я не жил при Сталине! И не захочу! Сунин – это гадкий «сталинист» в погонах!

Леха хотел его успокоить, чтобы вернуть и сохранить сейчас здравомыслие подсудимого. Адвокат понимал, что здесь могли оказаться всего лишь эмоции, когда грозит такой длительный срок наказания. Ведь ему могла привидеться или присниться история со своим изнасилованием. Поэтому адвокат и требовал от него сейчас спокойствия и тогда готов начать непростой разговор, и написать необходимые бумаги и обращение, в этом случае уже как от потерпевшего. Требовать от суда проведения дополнительной служебной проверки или расследования, пусть даже не в отношении Сунина. Федорчук понимал насколько все серьезно, такое обвинение в отношении любого следователя комитета. Дело по Маскаеву и так уже стало громким и скандальным, а тут еще и изнасилование обвиняемого. Алексей Игоревич слегка похлопал по плечу Петра Федоровича и проговорил:

– Ну, все, все, все, Петр Федорович! Надо успокаиваться! И рассказать, как это произошло! И вы должны понимать всю меру ответственности по столь серьезному обвинению! – адвоката мучило теперь сомнение ни о том, что расскажет подсудимый. Все то, что он собирается рассказать, может оказаться действительно правдой. Но как установить, подтвердить и доказать. Ведь Леха помнил уже подобное дело, что тоже уходило от Сунина в суд, и там звучало такое же обвинение в его адрес. Но потом оказалось пустыми хлопотами. С Сунина стекла грязь, как с гуся вода. А обвинения подсудимого в его адрес не нашли дальнейшего подтверждения. Теперь опять все зависело от того, что скажет Маскаев, и насколько его рассказ или признание станут иметь судебную перспективу. Но если не судебную, во что Леха верил плохо, то хотя бы, чтобы внутреннее расследование в комитете или проверка службы собственной безопасности смогла как-то отреагировать и нашла бы хоть какие-то аргументы, чтобы уволить со службы тех, кто мог все совершить. Так, в свое время, уволили Диму Степашкина за фальсификацию протокола осмотра места происшествия в Колышлейском районе, когда убили мальчика. Я уже вам рассказывал, дорогие читатели, о той истории. Вот о ней невольно вспомнил Леха, когда я не согласился с подделанной подписью. – Петр Федорович! Вы готовы подать письменное заявление?

– Да! Все письменно! Именно письменно, и никак иначе! – уже не говорил, а твердил подсудимый. Леха подумал, что вряд ли Маскаев лукавит, а если даже и так, ему все равно придется взять у доверителя письменное заявление и дать ему ход. Официально уведомить судью, прокуратуру, следственный комитет. Но знал он так же, кому еще хочет и может отдать заявление – в ФСБ.

Он понял, что теперь не сможет об этом умолчать, ведь подзащитный просит о помощи. А здесь он уже не только обвиняемый, но и потерпевший, если продолжать ему верить. А не верить, скорее всего, было уже нельзя. И это ужасный и вопиющий факт, если он найдет свое подтверждение. Ведь подсудимый обвиняет ни кого-нибудь, а самого Сунина, как организатора и вдохновителя столь чудовищного преступления. Сунин являлся пособником полковника Хомина и полковника Сестерова. Теперь адвокату оставалось, как можно подробнее опросить Маскаева и понять с его слов, могло ли все оказаться правдой или нет.

– Петр Федорович! Вы должны мне все подробно рассказать! – Леха подчеркнул и сделал ударение на слове «подробно».

– Тогда слушайте! – Маскаев распрямился, как бы понимая, что молчать уже нельзя. Ведь должно же существовать какое-то объяснение, как он оговорил себя и написал явку с повинной. Всему должны найтись серьезные причины, и они были, и он о них молчал. Сначала верил, как дурак, что Сунин ему поможет. Согласился как бы на условную меру наказания, только чтобы любым способом вырваться от изуверов и невольных и целенаправленных им пособников – жены и дочери – обвиняющих мужа в том, чего он не совершал. Потом ему казалось стыдно рассказывать, как его, здорового мужика, матроса, награжденного медалями и орденами, так могли сломать и унизить слуги безумия и произвола, слуги Дьявола. И он начал так: – Меня привезли из Пензы, из СИЗО. Когда привозили, то помещали в камеру для подследственных. Здесь, в РОВД, в Сердобске. У них мало места. Я в этой камере тоже сидел один. Ведь дел у них тоже немного. А тут подселили какого-то «шпиндика». И тот начал вокруг меня круги нарезать. Закурить предлагал. А я не курю. Даже водки, говорит он, могу организовать. А какая мне водка? Кусок хлеба в горло не лезет. Все думаю, ну ладно, жена меня не любит, пусть даже ненавидит. А дочери-то что за нужда такое придумывать. А этот все вокруг меня крутится. Что, мол, и как? За что повязали? Чую, нечестный он, еще ведь подумал тогда, что «подставной». А мне что скрывать, как есть, так и объясняю. Что жена с дочерью оговорили меня, в изнасиловании обвиняют… вот… И еще больше возмущаюсь, когда о дочери думать начинаю. А он мне тут давай лепетать, что лучше признайся, даже если не виноват… возьми на себя… условно получишь… иначе на зоне с такой статьей не выживешь… Я ему, грешным делом, верить стал. Взял и сказал, не сообразив в чем дело, что ладно, мол, признаюсь. Только вот в чем признаваться-то? Не трогал я дочь! Не трогал! Не было у меня такой нужды, и быть ее не могло! – Он замолчал и что-то перебирал в памяти, словно считал окаянные дни, что прожил с Анастасией Петровной, и понять не мог, неужели она отпустить его не может подобру-поздорову, по-хорошему, если так выразиться. Ведь выпадали у них и счастливые моменты. Он не забыл того, как дарил ей цветы, чаще полевые. На дорогие, на розы из цветочной лавки денег у него не хватало. Тут всплыл в голове случай, когда она беременная оказалась, в обморок упала прямо на улице, сознание потеряла. Он ее на руках до больницы нес, скорее, бежал, вытянув перед собой руки с женой. Легкая она была, худая.

– Утром, я думаю, Сунин опять вас в кабинет вызвал и показал протокол допроса уже сокамерника – «шпиндика»? – осторожно подталкивал адвокат подзащитного к продолжению откровенного разговора.

– Откуда вы знаете? – как-то по-детски удивился Петр Федорович. – Болтуна уже утром увели куда-то. А потом и меня в кабинет к Сунину доставили с конвоем. Тот мне протокол допроса «шпиндика» сует. Смотри, дескать, Петр Федорович, сам ведь ему признавался, за язык никто не тянул. Тут я понял, дурачат они меня. И говорю следователю: «Посади мне его на вторую ночь. Он сам признается в том, что я не делал! Вот вам и раскрытие будет!» Зря, наверное, так сказал?! Потом два следователя появились, Утешкин и Степашкин. Я их запомнил. Они меня тоже допрашивали. Они же и на экспертизу меня возили. Вот они меня с конвоем снова повезли в отдел полиции. Но не в основное здание, где камеры были, а рядом, в большое, деревянное, бревенчатое – похожее на обычный дом.

– Сунин ведь не поехал? – уточнил Леха, догадываясь уже, что предстояло услышать ему дальше. Подобный рассказ он уже выслушивал от другого подсудимого два года назад. И дело вел все тот же Сунин.

– Нет, его не было! Степашкин и Утешкин! Степашкин мне все чистый лист совал и авторучку. И говорил: пиши явку с повинной!

– Петр Федорович! – адвокат снова перебил своего доверителя, чтобы сразу уточнить, какая роль была уготована для Утешкина: – Что второй делал?

– Вы про следователя Утешкина? – удивился Маскаев, потому что он еще не назвал остальных участников подлого действа, где роль Утешкину отвели самую безобидную…

– Да, про Утешкина!

– А тот ничего не делал! Тот все время хихикал! – И адвокат снова вспомнил, что ему рассказывал другой подсудимый два года назад, как и там Утешкин выступал в роли мальчика-хохотунчика.

– Они все время вдвоем были?

– Нет, тут вошли четыре бугая! Тоже полицейские.

– Как вы это поняли?

– Они в форме были! Конвоиры вышли на улицу.

– И вы их узнаете? Тех, кто вошел? – с надеждой в голосе прозвучал вопрос адвоката, и он хотел надеяться на утвердительный ответ.

– Нет, не узнаю! Они все в масках были! – безнадежно ответил Маскаев, уже догадываясь, что рассказ его начинает терять смысл. Но он продолжал надеяться, что адвокат найдет и подскажет ему правильные ходы. Ведь у Алексея Игоревича обязательно должны появиться мысли, как защитить его, и главное, как снять с него обвинение. – Но я запомнил их голоса. Каждого! Я на флоте сначала на акустика учился, потом уже в машинное отделение попал. Сказали, такой здоровый здесь больше пользы принесет. А в акустики хлипкого музыканта посадили. Они издевались надо мной и слова гадкие говорили, глумились. Я поэтому их запомнил. Каждый из них что-то сказал. Дубинку резиновую эту, ну что у полицейских, в задний проход мне засунули. А чтобы заглушить мой крик от боли, и чтобы не слышно на улице было, Степашин мне свой носовой платок в рот засунул. Я вырывался, но четыре бугая… и наручники на руках… Как их здесь осилишь?

– Петр Федорович! Вы рассказывали кому-нибудь о случившемся? – Леха надеялся, что кто-то может стать косвенным свидетелем издевательств над подсудимым.

– Нет! Не рассказывал! Стыд и позор меня мучили! – он говорил искренне о своих чувствах.

– Я понимаю вас! – посочувствовал адвокат. – На это они и рассчитывали.

– Ничего нельзя сделать, выходит? – обреченно спросил Маскаев.

– Ну почему же? Мы дадим ход вашему заявлению. В любом случае, будет назначено внутреннее расследование. Я доведу ваше заявление до прокуратуры и обращусь в ФСБ. Я очень хочу положить всему конец. Ведь когда-то Сунин должен ответить за все! – адвокат был уверен, что за беспределом стоит только Джунгар и его хозяин, полковник Хомин. А где-то еще там, за их спинами, вырисовывался образ Сестерова Мишани, постоянно облизывающего свои желчные вечно сохнувшие губы. Но Леха не просто хотел взять заявление у подсудимого и уйти. Он хотел снова и снова убедиться, что доверитель говорит правду. А то ведь бывало и так, заявят сначала, а потом в суде отказываются. А еще хуже, заявление свое забирают, потому что вдруг выясняется, что врали, дабы скомпрометировать следователя. – Петр Федорович, а вы хорошо помните то помещение, куда вас водили? – адвокат понимал, что детализация событий, серьезная, если не улика, то причина и повод к размышлению, чтобы принять все за правду. Зачем они вдруг везут подследственного в помещение, где находятся дознаватели. Ведь тогда можно поверить Маскаеву, потому что везти просто так подследственному к дознавателям, никому не придет и в голову.

– Ну, конечно, помню! Большой дом. Вход у него с улицы и со двора. Заходите, две комнаты, Точнее, первая – небольшая, сени, наверное, были когда-то. Ведь до этого там кто-то, скорее всего, жил. Другая – большая. Справа стоял стол, потом, у окна – второй. Через окно виден другой вход, высокое и широкое крыльцо с перилами. Дальше опять стол, у соседней стены. И тоже окно. А в левом углу стоял шкаф, большой, похожий на шифоньер. Я еще подумал, наверное, остался от бывших хозяев.

Леха понимал, что подсудимый легко описывает то помещение у дознавателей, где не раз бывал и сам по работе. Но ведь и Маскаев мог оказаться там раньше и по другим причинам. И он, как бы промежду прочим, спросил подсудимого:

– А вы первый раз там были? – не скрывая подтекста своего вопроса, опустив глаза, не глядя на подсудимого, слегка царапал ногтями стол и перебирал пальцами.

Но Маскаев услышал в его вопросе те самые нотки недоверия, и, устыдившись своих чувств, со слезами на глазах, взмолился о помощи к Алексею Игоревичу, уповая на него, как на последнюю надежду.

– Да разве мне об этом говорить нравится? Уже завтра мне, может, придется говорить обо всем в суде! А потом, если зона, что там начнут говорить? Что я уже опущенный? Или, что я педераст? Со всеми святыми, если они только есть, я обращаюсь к вам. Помогите! Помогите! Помогите! – И он, закрывая лицо руками, содрогался в плечах, но уже без слез, мычал сквозь ладони: – Помогите! Помогите! Помогите!

Лехе пришли в голову странные мысли, как система ломает человека. Такого здорового мужика, матроса Тихоокеанского флота, она, эта самая система, делала беспомощным и страдающим ребенком. Вот так, подумал Федорчук, она ломала Блюхера, Фрунзе, Тухачевского… Неужели татуировка портрета Сталина на груди у Маскаева теперь может греть ему душу? Но ведь и Тухачевский во время казни кричал: «Да здравствует Сталин!»

После огласки признаний подсудимого снова закрутилась и завертелась центрифуга в правоохранительной системе моей родной Пензенской области. Сунину и Хомину предстояло отстирать свои мундиры от грязи, обелить себя, сделать дураком и клеветником самого подсудимого.

…Адвокат сидел в кабинете у судьи Сербенева.

– Алексей Игоревич, – начал разговор судья, испытывая внутреннее напряжение, где самым главным сигналом для его сознания оказался звонок председателя областного суда. – Вы же понимаете, мы не можем выносить подобный вопрос на слушания. Информация может оказаться ложной! Зачем вам все это? – умоляющее он смотрел на защитника.

– А что мне прикажите делать? Подсудимый заявляет о насилии над ним! О неправомерном получении и выбивании у него явки с повинной! А мне, как умалчивать, прикажите? – твердым голосом говорил Леха. Но он понимал, что все заявления Маскаева, скорее всего, окажутся пустыми, потому что доказать и подтвердить их будет нечем. Предварительно он успел поговорить со мной о признании Маскаева. И я опять ему сказал, что если не осталось характерных рубцов на слизистой прямой кишки, то все окажется пустыми хлопотами. И мы оба понимали, что и у девочки, у дочери Маскаева, их тем более не могло быть. Но отца, кроме всего прочего, продолжали обвинять в ведении полового члена ей и в задний проход. Вот она, двойная политика правосудия, или политика двойных стандартов.

– Тогда вы должны понимать, что мы не будем выносить вопрос на обсуждение суда! Правовую оценку по заявлению вашего подзащитного пусть дадут соответствующие органы! И если они найдут и усмотрят там состав преступления, то только тогда оно может стать предметом судебного разбирательства! – Сербенев тужился быть объективным и беспристрастным, но у него не выходило, словно кто-то тормозил его судейский ум и критический взгляд на сложившуюся ситуацию.

– Николай Викторович! Я вынужден вам задать следующий вопрос… Если проверка установит факт изнасилования моего подзащитного, мы не сможем скрыть этого? Тогда возникает естественный вывод, что он написал явку с повинной под изуверским давлением! – Леха делал акцент на нужном слове.

– Алексей Игоревич! Если бы мы были сейчас с вами в зале судебного заседания, вы дали бы мне повод написать на вас представление в коллегию адвокатов, – с заигрывающими нотками в голосе ответил Сербенев.

– Позвольте, Ваша честь! Вы можете сделать это и сейчас! Я повторю свое предположение и в зале суда, если… – договорить он не успел.

– Стойте! Вот именно – «если» – ключевое слово в данный момент! – Сербенев решил додавить адвоката.

– Но, Николай Викторович, уж коли мы говорим с вами не в зале правосудия, и нас не связывают рамки самой этики участия в судебных заседаниях, то здесь есть и второе «если». Пусть проверка не найдет подтверждения факта введения моему подзащитному в задний проход полицейской дубинки, «демократизатора», по-другому я сейчас ее не могу назвать, мы все равно не можем не рассматривать саму жалобу. Вы же даете оценку показаниям девочки, а «если» она говорит неправду? – адвокат не без логики вел свою линию, и судья хорошо понимал. Но он еще не знал, ему было неизвестно, и он даже не мог всего предположить, что когда он приглашал Федорчука для разговора в свой кабинет, то Леха попросил у меня «честного жучка». Он хотел правильно и по назначению использовать полученную информацию, и вместе с заявлением подсудимого все отдать в ФСБ. Запись самого разговора официально использовать нельзя. Прослушивать и записывать судью при таких условиях и обстоятельствах противозаконно и уголовно наказуемо без разрешения и согласия соответствующих органов.

– Вы о чем, Алексей Игоревич? – недоумевая, таращил глаза судья.

– Но ведь само заявление должно быть рассмотрено судом? И суд должен дать ему правовую оценку! Суд может принять его во внимание и поверить Маскаеву в его честном объяснении, как могла появиться явка с повинной. Ну, может, конечно, и не принять и не поверить! – адвокат планомерно и последовательно вел судью по тонкому льду к краю полыньи, когда лед под судьей закона должен подломиться, и он рухнет в ледяную воду. От Сербенева пойдет тогда пар, как от раскаленного металлического бруска, который будет ковать кузнец, придавая ему нужную форму. Но Леха далек был от той мысли, чтобы стать для него кузнецом. – И в случае, когда суд найдет доводы Маскаева правомочными, он может решить, что явка с повинной не должна оставаться аргументом обвинения! И ее следует убрать из перечня доказательств вины! И что же тогда остается?

– Позвольте! Какое доказательство? Какие аргументы? Он взрослый человек, и отвечает за свои поступки и слова! – активно возражал Сербенев, и словно хотел ранить или уколоть адвоката отравленной стрелой.

– Не такие, как он, оговаривали себя! История знает много подобных примеров. Особенно, в России! – уклонялся Леха от уколов отравленных стрел.

– Только не надо мне сейчас говорить о Сталине и его жертвах! Эти времена давно прошли! – краснел и распалялся Сербенев.

– Наверное, прошли! Не буду настаивать! Он взрослый, и не может не отвечать за свои слова! Я правильно понял? – Федорчук говорил уже так откровенно, что Сербенев не мог не почувствовать под своими ногами скользкой кромки льда, а дальше – полынья, как широкая и глубокая ванная с ледяной водой. – А ребенок в 12-13-14 лет может отвечать за свои слова? – как бы Леха подталкивал судью к пропасти и нарывался с его стороны на тяжелое отношение в дальнейшем к самому себе.

– Следственный комитет собрал материалы. Доказательства. Это объемное дело. Они взяли на себя ответственность доказать вину педофила. Неужели у вас есть сомнения в доказательной базе столь солидного учреждения? Это один из серьезнейших институтов в правоохранительной системе новой России! – здесь судья переходил к призывам к здравомыслию, но с подобострастием, а не к давлению фактами. Он понимал, что исчерпал лимит доверия к себе такого же юриста, с таким же образованием, как у них у всех: что у судьи, что у следователя, что у адвоката.

– В этом большом, двухтомном деле только два документа, которые прямо и непосредственно имеют отношение к нашему анализу события, что вы хотите назвать фактом изнасилования! Это заявление девочки, вероятно, продиктованное ей. И признание отца, написанное под каким-то влиянием или давлением! – Тут Леха хотел вывести судью на самое страшное признание, что именно так, при сталинских репрессиях, часто расстреливали и сажали на длительные сроки заключения ни в чем не повинных людей. А прокурор Вышинский, как и маленький червячок, Миша Сестеров, в Пензенской губернии, провозглашал признание – царицей доказательства.

– Почему же только это? Не только это! Мы же не исследовали, а точнее, не успели еще исследовать все улики, представленные стороной обвинения! – продолжал нажимать судья, чтобы не оставить адвокату свободных полей на шахматной доске для развития и укрепления позиции или спорных мыслей. – Есть результаты комиссионной судебно-медицинской экспертизы по девочке! – тут Сербенев заговорил так, будто незаметно сумел вынуть из рукава джокера. И Леха подумал: да, в карточных играх она особая дополнительная карта, которая может заменить любую другую карту, но на ней изображен шут или клоун, и переводится само слово с английского – как шутник. И Федорчук Алексей Игоревич догадался, зачем судья искал с ним встречи. Такая встреча состоялась потому, что Сербенев решил, что у него на руках – джокер. Главный аргумент судьи – результаты и выводы, которые значились в заключение Пензенского областного бюро судмедэкспертизы по девочке, Маскаевой Ирине Петровне.

Сербеневу захотелось тут сразу оглушить Федорчук, но надо было ждать судебного заседания. Он там, мол, огласит результаты экспертизы, которую сам назначил по потерпевшей, чтобы теперь в официальной и торжественной обстановке довести ее до сведения сторон. Сначала, конечно, – до прокурора, а потом «обрадовать» и адвоката, то есть довести до сведения стороны защиты и стороны обвинения.

– Оно не сможет потрясти меня по своей сути! А по форме, я могу предположить худшее! Но почему в суд вы не пригласили до сих пор всех специалистов, обследовавших девочку? Ее в Сердобске смотрели пять докторов! И все подписали протокольную часть освидетельствования! Разве может там появиться что-то новое? – адвокат разоружал судью. Лишал как будто коршуна клюва и когтей, которыми тот собирался клевать и царапать Федорчука. Николай Викторович и сам ловил себя на мысли, что читая описательную часть пензенских экспертов, и плохо разбираясь в медицине, все равно понимал, что те описывают неполный разрыв девственной плевы. То есть, тот самый «надрыв», о котором твердил Рондов. Но они вдруг называют его в выводах не иначе, как «разрыв». Николай Викторович подумал еще о том, какая же участь ждет теперь Рондова, особенно, после выступления его в суде. С адвокатом труднее расстаться, но задача федерального судьи и состояла сейчас в том, чтобы охладить пыл рьяного защитника.

– Давайте в такой ситуации, – продолжил Алексей Игоревич, – назначим проведение экспертизы в Центральном бюро судебно-медицинской экспертизы, в Москве. Я думаю, что у нее нет разрыва. И в описании даже и областных экспертов, будет идти речь о надрыве. – Леха говорил об этом смело, не ведая, как и я, о результатах обследования в Пензе. Но он знал о моем разговоре с Якушевой и Молчалиной, хотя самой экспертизы ни я, ни он не видели. – И если теперь вдруг появится «разрыв», значит, Маскаева Ирина Петровна вступила с кем-то в половые отношения. И мой подзащитный здесь не при чем. Он был в камере. И, естественно, сделать такого не смог бы!

Сербенев тут и сам подумал, почему матери девочки не пришла такая мысль в голову, принять подобное решение, то есть, повлиять на дочь, чтобы та вступила в «эти самые» отношения с кем-нибудь. И тем более, она могла все сделать намного раньше. И сейчас ненужные вопросы отпали бы сами собой.

– И они тоже понимают! – продолжал адвокат, словно угадывая мысли Николая Викторовича. – И их кто-то все время учит. Не исключаю, что он опоздал. Таким учителем может быть только Огуля, эксперт из Липецка. Они живут с ним в одной квартире, точнее, снимают в Липецке трехкомнатную. Я проверил информацию! И вы можете вызвать в суд эксперта! Липецк не так уж и далеко. Маскаевы же приезжают оттуда!?.. – Леха говорил сейчас о том, чего меньше всего ждал и хотел бы слышать судья.

– Алексей Игоревич, зачем вам все? Вы, как будто, защищаете родственника! – не выдержал судья затянувшейся схватки. Он не хотел уже продолжать полемику. Словно снял забрало, но не для честных намерений, а чтобы дать понять об окончательной позиции суда.

– Когда защищаешь всех, как своих родственников, то и живешь со спокойной совестью! Подзащитные хорошо это чувствуют. Сколько бы комитет не пытался оставить меня без работы, люди все равно обращаются ко мне! – грустно закончил Леха разговор, понимая, что он подходит к концу.

– Но если вы будете занимать такую же одиозную позицию, я буду настаивать, о выведении вас из судебного процесса, как сторону защиты! Попрошу предоставить подсудимому другого адвоката! – так откровенно Сербенев стал запугивать Федорчука.

Леха машинально схватился за нагрудный карман слева на рубашке. Его бросило сначала в жар, потом в холод. Он испугался не обнаружить «жучка» для «прослушки», и пишет ли для него мой честный страж судейскую ахинею. Он мысленно, а потом прошептал губами: «Пиши… пиши…»

– Что с вами? – проявил заботу судья. Ему послышалось, что адвокат стонет, словно умоляет больной орган, адресуя сердцу: – «Стучи, стучи…»

– А? Это? Ничего страшного! Сейчас пройдет! – Алексей поймал себя на мысли, что может оказаться в дураках с «жучком», и жалобно пояснил: – Что-то сердце прихватило!

Сербенев накапал ему в стакан корвалола и пододвинул стеклянный графин с водой. Леха выпил корвалол, разбавляя и запивая лекарство водой.

– Я думаю, вы меня поняли! – Николай Викторович ощутил, что допустил неправильные, некорректные выражения в резкой полемике с адвокатом. Но выхода у него не оставалось. Он провалился все-таки в прорубь или в полынью. Холодная ледяная вода обожгла его так же, как если бы она была горячей. Только пар шел теперь не от воды, как ему казалось, а от него самого, от федерального судьи. Он чувствовал себя неловко. Он встречался часто с Федорчуком в судебных заседаниях. Алексей Игоревич участвовал уже во многих уголовных процессах. А сегодня приватная встреча не нравилась Сербеневу и самому. Ведь им и дальше придется видеться в зале судебных заседаний. Но, оказав помощь адвокату при болях в сердце, тут же решил, что это делает их разговор более доверительным и оставляет место для дальнейших откровений!

– Алексей Игоревич, не поступайте так, чтобы нам не довелось вместе работать! – Сербенев понимал, что если сказал «А», надо говорить и «Б». Он исполнял не приказ, а пожелания председателя областного суда, когда тот просил его довести дело до «логического конца». Нужно остудить неуправляемого адвоката. При всем этом председатель уже заверил его, что заключение комиссионной судебно-медицинской экспертизы не заставит его менять своего решения. И Сербенев Николай Викторович подумал тогда, как бы он не хотел сейчас оказаться в моей шкуре, в шкуре судебного врача сердобского отделения, и искренне жалел меня.

Все складывалось намного хуже в моей жизни и карьере, чем я мог себе на тот момент представить. Но он хорошо помнил, что предупреждал меня и останавливал. А сейчас он не накапал, а налил себе корвалола в стакан, когда адвокат вышел из кабинета… Пройдет много времени, и он расскажет мне о своих непростых чувствах в той ситуации, в которую попал и сам.

А подлый Велиар направит тут же Луцкую на специализацию для получения сертификата судебного врача. Он активно начнет готовить мне замену. И именно ту самую Луцкую, которая знала столь пикантные подробности его сексуальных предпочтений – минет и куннилингус. Только теперь я уже сомневался, его интересовали в этом случае мужчины или женщины.

Вся информация грубо от меня скрывалась. И когда я позвоню Великановой, а потом Людмиле Владимировне Власовой, маленькой, словно общипанной, невзрачной заместительнице, которая поменяла свою фамилию на Власову с Пустобреховой, они обе примутся врать. И с паническим страхом переадресовывать меня и мой вопрос к Плотникову. А тот уже распоясался так, если не сказать, что он не видел берегов – значило бы ничего не сказать, он плыл в океане лжи и лицемерия.

Это хамоватое и бесполое существо процедит в телефонную трубку:

– Ты уже всех обзвонил и достал! Тебе, зачем все? Что ты все хочешь знать? Лезешь и лезешь… в каждой бочке затычка! – он говорил, не стесняясь выражений, не задумываясь, что я старше его, и уж тем более не допускал даже в мыслях, а вдруг окажусь умнее…

Усидеть в своем кабинете, когда появилось заявление Маскаева, как Сунин получил от него «чистосердечное признание и раскаяние», Иван Тихонович Хомин не мог. Он недолго думал и даже не размышлял, у него сразу созрел план. Он срочно выехал в следственный изолятор, чтобы там встретиться и поговорить с подсудимым, еще совсем недавно – их подследственным.

Петр Федорович обрисует полковника Хомина так:

– Он был не в форме. Невысокого роста. Плотного телосложения. С темными русыми волосами. Никогда не смотрит в глаза. Скользкий какой-то!

Хомин представился Маскаеву полковником службы собственной безопасности следственного комитета Пензенской области. Покажет настоящее личное удостоверение. Но Петр Федорович так обрадовался, что не обратил внимания на особенность его ксивы. На что, собственно, и рассчитывал оборотень такого высокого ранга, все-таки заместитель генерала, прямая кандидатура в преемники.

Маскаев и ждал именно подобного развития событий, что, дескать, где-то есть и должна существовать – правда! И вот, наконец, служба собственной безопасности сама пришла к нему, к подсудимому, чтобы досконально разобраться в его деле. И он расскажет полковнику все, что рассказал и адвокату! Но в конце, когда полковник станет уходить, то сам же брякнет то, что Маскаева насторожит. Петр Федорович только в тот момент заподозрит в нем представителя другой службы, и подумает о «шпиндике», которого подсаживали к нему в камеру: неужели и полковники могут быть «шпиндиками»?

– Но может не стоит, Петр Федорович! Не стоит так сильно афишировать? Пусть Сунин выполнит свое обещание об условном сроке, а потом мы разберемся с каждым из них в отдельности! – вот так полковник, без пяти минут генерал, мог врать матросу Тихоокеанского флота, защищавшему когда-то рубежи нашей Родины, но не от американцев нужно было, вероятно, защищать, а от таких полковников, как Хомин.

С адвокатами мы сразу решили, что у комитета горела земля под ногами. Само дело становилось слишком грязным, и все больше привлекало к себе внимание простых людей, а тут заинтересовались и журналисты, но такого допустить никак уже было нельзя. Да и у ФСБ вначале возникли правильные вопросы…

Полковник Хомин не заставил себя долго ждать. Появился неожиданно в моем кабинете, как черт из табакерки. Портрет его оказался слишком точным и однозначным, как описывал Маскаев. Главная черта у него оказалась именно та, что запоминалась собеседнику сразу: он никогда не смотрел в глаза, как будто юлил и заискивал. Серый пиджак и темные брюки сидели на нем мешковато. Сразу становилось видно, что он редко носил гражданскую одежду. А про волосы у него на голове я бы сказал, что они выглядели красивыми, словно выкрашенные в теплый каштановый цвет, ровно уложенные слева направо, и дугой или полу дугой закрывали верхнюю часть лба.

В кабинете у меня скопилось много народу, но Хомин вошел, ни на кого не обращая внимания, и не спрашивая на то разрешения, будто мы давно с ним знакомы, или не считал нужным стучаться в кабинет какого-то районного «докторишки». Говорить он начал без предисловий, и я, безусловно, как бы, должен был уже знать, кто он и о чем спрашивает.

– Постановление по девочке у вас?

– Да! Мне показать его?

– Нет! Не надо! Я вам верю!

– Маскаева вы освидетельствовали?

– Я отдал по нему заключение!

– Да, я знаю! А что Сунин? Вы что думаете? – он спросил меня так, и я не смог понять, что его интересует: сам Сунин или его поступки. Я решил не спешить с обвинениями и упреками в адрес Джунгара.

– Он может работать и быть хорошим следователем! – я сказал с двойным смыслом, намекая, что Сунин станет, может, честным, если от него захотеть, а лучше, если ему отсидеть уже свой срок на красной зоне.

– Я вас понял, я этого и ждал! – обрадовался полковник, будто я хвалил его подчиненного.

После ухода Хомина мне позвонил Сунин и сказал:

– Десятый, я услышал твою похвалу! Не забуду!

Повторное освидетельствование Маскаева мне уже не доверили. Мало ли, что я у него найду! Поручили сделать заключение эксперту из Бекова. Районный центр рядом с Сердобском. У нас ходит присказка на этот счет: «Как дела? – Как в Беково, всех бранят, а меня некому!»

Судебным врачом в Беково уже много лет работал довольно-таки молодой мужчина. Звали его Ильей. Ездил он на «Рено Каптур». Я уважал его. Он называл меня по имени-отчеству и не раз уже говорил мне:

– Петрович! Зачем он тебе нужен? Даже Пивоваров… Ну, ты знаешь его, прозвище еще у него «Пиво»… Говорит про Плотникова – дурак он! Я звонил недавно здесь в Нижнеломовский район. Они все говорят, что лучше с ним не связываться, говно мужик. До Попова ему, как до Пекина раком! Хотя и Попов не ангел!

В этот раз я позвонил в Беково сам:

– Илья, я хотел тебя попросить кое-что! Постановление на проведение экспертизы по Маскаеву, я думаю, уже у тебя!? Ничего противозаконного не прошу! Направь его в Пензу к проктологу. Пусть колоноскопию сделают. Хотя понимаю, что вряд ли она что-то даст. Но вдруг они увидят рубцы после разрывов.

– Да я так и хотел. У нас здесь кто его посмотрит? Развалили все! Беково большой деревней стало. А совсем недавно бизнесмены из Израиля приезжали – сахарный завод поднимать. А теперь нашу районную больницу вашей подчинили. Салахову все отдали, он теперь распоряжается. Свою развалил, теперь нашу добьет! Как там его называют, «Малахольный» или «Сметана»?

Обследование Маскаева, как я и думал, ничего не дало. Опытных гренадеров или шпиков выделил Кусматов Сунину. Я хорошо понимал, что без участия их обоих здесь не могло обойтись. Насиловать подозреваемого Маскаева они должны были оба! Я зашел к герою зачисток в Чечне, чтобы посмотреть ему в глаза, и не ошибся. Я увидел и почувствовал, что без руки старого и опытного оборотня изнасилование матроса не удалось бы. Но его дни окажутся сочтены. Никогда нельзя полковнику полиции заигрывать с врагами, а тем более, с криминалом.

– Олег Викторович, зачем вам это все?

– Ко мне Гончар приходил.

– Гнус? Я, почему-то, так и подумал.

– Нет, Док, он уже с деньгами, поднялся, поэтому он теперь не «Гнус». У него легальный бизнес! А с Настей Маскаевой у него были когда-то отношения. Она просила его помочь. А этот урод, что живет с ней, – педофил.

– Дочь – девственница!

– Док, не лезь в это дело! Я давно уже понял, когда Сестеров возглавил отдел в областном комитете… Он захочет и против меня, и против тебя возбудит уголовное дело! Огромные полномочия Президент им дал. Я больше не хочу тягаться с ними силами. Себе дороже!

Я ушел от него, как говорят, не солоно хлебавши. Потом узнаю, пока Штирлица и Блондина не отправят еще на Кавказ, как Ракова встретится с Дороховым, и на сей раз станет перед ним на колени и начнет каяться.

– Прости, Ваня! Прости! Любимый мой! Я знаю, что виновата! Но мы расстаемся! Не держи на меня зла. Мешала, мешала тебе! Тормозила, не отпускала! А ты генералом уже должен быть!!..

– Встань, Наташа! Встань! – и он сам ее поднял.

– Состарилась я, знаю, хватит держать тебя возле себя! В другую область уедешь, генерала получишь! Прости, что так все вышло! Удержать хотела. Себя, наверное, больше любила. Ну а ты, перед отъездом, не губи меня! Останови своих нукеров. Проглядела, слабый прокурор в Сердобске оказался. Отец – судья. Просил, хлопотал об отпрыске. Ну, нашла ему место в Нижнем Ломове!

– Там у тебя Рондов Сергей Петрович попал под твои жернова…

– Сгною!

– Нет, нет! Ты так не сделаешь! Как со Стрючиковым, так не надо! Отпусти его!

– Кто он тебе?

– Матушку я его знаю! Молодым опером в Сердобске начинал. По случаю в больницу попал, с почечной коликой. Она сестра медицинская. Большой души человек!.. Я думаю, мы договорились!?

На втором заседании суда, которое продолжал вести Сербенев, основной заявительницы, то есть потерпевшей, Ирины Петровны, не оказалось. Анастасия Петровна пришла в том же платье, в той же кофте и в стоптанных туфлях, которые она протерла в женском туалете, пользуясь водой из-под крана. И некоторое время туфли ее оставались влажными и сохли прямо на ней.

Федорчук сразу обратил внимание, что девочки нет в зале и, скорее всего, не предвидится, потому что по виду матери она никого не ждала. После процедуры оглашения Сербеневым всех формальностей перед ведением судебного заседания, адвокат стал задавать вопросы судье; жужжать как назойливая муха и словно шмель садится на мокрую спину жреца правосудия.

– Ваша честь! Я не вижу в зале потерпевшую! Как можно вести процесс, если нет возможности опросить девочку? Она, главное лицо, которая обвиняет подсудимого! Она обвиняет родного отца!

Было заметно, что судью коробили вопросы адвоката, но он понимал, что сейчас не лучшая ситуация для него. Девочку в суде еще ни разу не допрашивали. В случае жалобы адвоката, станет не совсем удобно отписываться и объясняться, как такое случилось. Оставалось только одно: влиять на адвоката и подминать под себя.

– Алексей Игоревич! Девочка не может присутствовать сегодня в судебном заседании. На все есть объективные причины, – разводил канитель неуверенный Сербенев, перебирая в голове искусственные обстоятельства, которые можно придумать и сочинить.

– Ваша честь! – не унимался Леха. – Но она сама должна подтвердить свое обвинение или снять его. Она несет, если не уголовную ответственность, то, может быть, моральную! – Федорчук пытался сыграть здесь на человеческих чувствах судьи, но осознавал, что не готов идти уже до конца.

– Ее интересы представляет и защищает мама, и она находится в зале суда! – начал более жестко говорить Сербенев. – Я вас всех до начала судебного заседания ознакомил с выводами комиссионной судебно-медицинской экспертизы Пензенского областного бюро по Маскаевой Ирине Петровне. Она подтверждает заключение экспертов из Липецка. Вы ознакомились и с результатами судебно-медицинской экспертизы по подсудимому, Маскаеву Петру Федоровичу в связи с его заявлением. В данном случае я не считаю и не вижу необходимости их зачитывать! – В тот момент Алексей Игоревич Федорчук еще не понимал, почему судья так делал. Ведь не огласить в зале судебного заседания результаты всех экспертиз, было не только неправильным с логической точки зрения, но и прямым нарушением закона. Судья умышленно уходил сейчас от принятой процедуры и путал, а скорее шельмовал, протокол заседания. И, обращаясь ко всем участникам, спросил:

– У кого есть другие вопросы и предложения, чтобы рассмотреть их по существу?

– Стороне обвинения все предельно ясно! – зачем-то быстрее всех, даже на опережение окончания вопроса судьи, выпалил Ярош.

В кабинете у Сербенева, в присутствии адвоката, прокурор формально пролистает комиссионную судебно-медицинскую экспертизу по девочке, но веселым станет уже до этого. Федорчук догадался, что тот узнал результаты всех экспертиз заранее. Теперь ведь получил информацию при доверительной беседе с судьей, один на один, хотя Лехе он таких преференций не предоставил. Но опять произошло все не в зале судебного заседания, а в его кабинете. Все казалось довольно странным! Тогда и Ярош понял, что Рондов плывет против течения, а он по глупости чуть не поддался его влиянию, и не клюнул, как говорят, на живца. Заключение по Маскаеву, что вроде его насиловали резиновой палкой или дубинкой ПР-Таран (ПР-Т) с боковой рукояткой, читать вообще не стал, считал бредом.

Леха понимал, что теперь и сам он, и его аргументы защиты становятся пустыми словами и легко опровергаемыми. Тогда он снова предпринял попытку сыграть на странном и необъяснимом обстоятельстве, как на отсутствие в суде основного свидетеля, истца, или правильнее, истицы, или потерпевшей, то есть, самой девочки, Маскаевой Ирины Петровны, которой только через две недели исполняется четырнадцать лет.

– Ваша честь! Но отсутствие потерпевшей, когда невозможно задать ей вопросы по сути самого дела, как стороне обвинения, так и стороне защиты…

– У нас нет к ней вопросов! – тут же опять выделился и выкрикнул прокурор, не дожидаясь окончания вопроса. – Ее заявления и протоколов допросов, что есть в деле, нам достаточно!

– …Но пусть даже так, – выруливал свою линию адвокат, – она же должна подтвердить их в суде!

– Алексей Игоревич! – сурово произнес Сербенев. – Ну, мне ли вам объяснять, какая здесь психологическая травма для ребенка! Но если вас и такое объяснение не устраивает, и вы приготовились писать жалобу или протест, я вам не советую спешить! – Он говорил так, что Федорчуку сразу напомнило их недавний разговор в кабинете. Леху обдало, словно холодным душем. Он не успел еще забыть, как работал в отделе кадров машиностроительного завода. Мотался как мальчик на побегушках. Как год зубрил адвокатский профессиональный минимум, чтобы сдать экзамены в одну из Пензенских коллегий адвокатов. Теперь воспитывал и содержал двух сыновей, еще школьников, и вкладывался в развитие бизнеса жены, секонд-хенда. И тут у него защемило сердце и заныло в душе. И он решил не дергать пока тигра за усы.

– Если вы считаете, – продолжал Сербенев, – что мы не можем в таком составе вести наше дальнейшее заседание, то давайте перенесем его на более удобное время, когда девочка сумеет присутствовать на нем!

Но Леха понял, почему судья нес белиберду. Он знал уже наперед, что адвокат пригласил в суд свидетельницу, которая сейчас важна, как надеялся Федорчук, для стороны защиты. Но Сербенев давно просчитал, или просто знал из опыта работы, что ни один свидетель, ни одна свидетельница не смогут напрямую опровергнуть заявление девочки об изнасиловании. Николай Викторович вел не первое такое дело, и все они как-то похожи одно на другое: жертва и насильник, как правило, оказывались один на один. Какие здесь могут появиться свидетели? Он часто выносил решение, подчиняясь внутреннему голосу справедливости и интуиции судейской воли. Правда, в подобных делах присутствовали и неопровержимые улики: пятна спермы, крови, слюны, чужеродные волосы на лобке потерпевшей и даже обвиняемого, и их генетическая принадлежность. Сейчас ничего такого и в помине не было. Но свернуть с намеченного комитетом пути он не мог, раз дело уже попало в суд. Он стал частью той машины, где сбой в работе по его вине, сразу делает судью маленьким и ненужным винтиком. А Пензенский областной суд при обжаловании прокурором и потерпевшей стороной его решения, если оно будет в разрез и не в угоду следственного комитета, примет однозначное решение в пользу потерпевшей стороны. А его самого, как сломавшегося винтика в часовом механизме, легко заменят другим, исправным винтиком. Или на место больного часовщика подберут здорового. Желающих в России стать судьей немерено, а проще сказать, хотят все юристы. Такой уж привлекательной и престижной стала сама профессия – оказаться в статусе федерального судьи.

«Господи! – воскликнул я в Сибири. – Почему такое опять с нами? Мы были уже такими или ими стали?»

При губернаторе Чернореченцеве, как в черной реке, стали востребованы ложь, предательство, лицемерие, подлость и обман. В области захватили ключевые посты и должности доверенные ему лица. Они оказались у руля банковских, финансовых и всех экономических структур. Я вспомнил его инсинуации в адрес американского Госдепа, что они якобы виноваты в убийстве русского парня цыганами в Чемодановке. Он не раз говорил известную фразу: «Если процесс нельзя остановить, то его надо возглавить!»

И все потому, что при Чернореченцеве в Пензе перестанут люди верить в Закон, в Конституцию, в справедливость. Вся губернаторская верхушка разрушала и убивала в области систему правосудия, незыблемые моральные правила. И все видели, как хаос движется по кругу – от Кузьмича к Ванюшке, и обратно, когда Кузьмич станет сенатором, пока не возбудят против него уголовное дело, и пока сам Ванюшка не окажется в СИЗО.

Леха не готов оказался продолжать дальше злить судью. Он смирился с тем, что тот дает ему возможность хотя бы допросить в суде свидетельницу. Она была заявлена в уголовном деле, но с неубедительным протоколом допроса.

Адвокат встретился с ней у нее дома. Ею оказалась приятная женщина Маркина Юлия Николаевна. И Леха не очень удивился, что разнятся пояснения свидетельницы с показаниями в деле, где протокол ее допроса составил Сунин. Все то, что она расскажет адвокату, согласится рассказать и в суде. И Леха тогда подумал, что живет еще и не умерла честная и свободная душа у русского народа.

В зал вошла полная женщина с наличием талии. Судья предоставил возможность адвокату задавать вопросы первым.

– Юлия Николаевна! Здесь, в суде, возникли некоторые сомнения у меня, и я хотел бы их разрешить. Вы знаете Анастасию Петровну Маскаеву? Она здесь, в зале суда? – обратился Федорчук, как бы тем самым продолжая формальную процедуру судебного заседания.

Маркина Юлия Николаевна, женщина в зрелом возрасте, то ли не обратила на нее внимания, занятая своими мыслями, то ли переволновалась, поэтому, чтобы убедиться при ответе на вопрос, обернулась и посмотрела на жену подсудимого.

– Да, знаю, мы соседи!

– Скажите, а вы не запомнили тот день, год назад, 12 июня 2015 года? – заходил издалека опять адвокат, не зная, зачем и почему он все делает. Заключение из областного бюро судебно-медицинской экспертизы по девочке Маскаевой Ирине Петровны уже находилось в деле у Сербенева. Оно становилось решающим и главным аргументом в пользу потерпевшей. Но Федорчук продолжал верить в мою правду, и говорил, что заключение «пензюков» написано тупым пером, все равно что «рондо». Но оказалось так, что написанное ими пером, не вырубишь топором. В нем отразилась ужасная и трагическая ложь Велиара – Плотникова Аркаши.

– Да, я хорошо помню! Тогда была пятница! – уверенно ответила свидетельница.

– А почему вы так хорошо запомнили? – уточнил адвокат, не имея уже никаких надежд, что исход дела по Маскаеву в рамках районного суда закончится справедливым вердиктом.

– Ну как же, такое нечасто бывает. День России совпадал с пятницей, как бы изначально уже три дня подряд выходные! Я собиралась поехать в Пензу к сыну, к снохе, к внукам! – протараторила Юлия Николаевна.

– А когда вы уехали, помните? Когда вернулись назад? – Леха спрашивал и понимал, что все рутинные вопросы ни к чему результативному не приведут. Для судьи и прокурора они уже не имели никакого значения, лишь подчеркнут, что адвокат умеет выстраивать линию защиты, но она не изменит приговора суда. Но по-другому Леха не мог.

– Да здесь все просто! В четверг уехала, вечером, а в воскресенье вернулась, утром, – она ответила так живо, как будто все происходило только вчера. Хотя адвокат знал, что он совсем недавно задавал ей такие же вопросы. А когда-то, но тоже в этом году, допрашивал ее Сунин, но все ответы вывернул по-своему. Но заранее о таком курьезе Леха говорить ей не стал.

– А вот Анастасия Петровна утверждает, что была у вас 12-ого июня?! – Вопрос, который задавал ей уже адвокат, в суде произнес его с более сильным эмоциональным чувством.

– Нет, Настя, – Юлия Николаевна повернулась лицом к соседке, – ты же звонила мне, а я сказала, что уезжаю и приеду только в воскресенье.

Судья стучал уже авторучкой по столу и грозно предупредил свидетельницу:

– Свидетельница Маркина! Не нужно оборачиваться к Маскаевой! Отвечайте суду!

– Я и говорю, – спохватилась соседка Маскаевых, – что она звонила мне по мобильному телефону. Хотела прийти, поболтать. А я как раз уезжала, в Пензу ездила, к сыну, – виновато повторила свидетельница.

– Юлия Николаевна, – снова обратился адвокат, – а в воскресенье она все-таки пришла к вам?

– Ну да…

– Она говорила, что муж изнасиловал дочь? Или, может, она была сильно взволнована?

– Нет, они были вместе с дочерью. Как всегда, обычные! Она рассказывала, что собираются в Липецк, к сестре. В Сердобске плохо с работой, а Липецк – город большой, центральная Россия, металлургический комбинат.

– А когда вы узнали, что у них такое, якобы, случилось?

– Да вот уже по весне, в наступившем году, когда пошли слухи и разговоры…

– Она вам рассказала? – отметал адвокат версию, что Юлия Николаевна может оказаться косвенным свидетелем «изнасилования».

– Нет, от чужих людей услышала, – недоумевала «тетя Юля», как ее называла дочь Маскаевых, – случайно!

Сербенев не мог спокойно усидеть на своем месте. Понимал, что адвокат и здесь нашел способ всех уесть. Судье снова не понравилось, нужно было опять что-то делать с «тетей Юлей», и он обратился к свидетельнице:

– Юлия Николаевна, но в своих показаниях, в ходе предварительного следствия, вы говорили иначе!

Прокурор тут же подхватил озвученную мысль, и, цепляясь за нее, сидя на своем месте, задал вопрос, и судья не сделал ему замечание.

– Вас кто-то попросил изменить свои показания? – Ярошу захотелось облить грязью Федорчука.

– Протест, Ваша честь! – адвокат даже встал, чтобы все слышали его голос и видели, что он не сдается. – Прокурор давит на свидетельницу и провоцирует!

– Успокойтесь, Алексей Игоревич! Мы сейчас все выясним! – судья гасил пыл адвоката. – Свидетельница, вы можете нам все как-то пояснить?.. Подойдите к моему столу и посмотрите протокол вашего допроса.

Юлия Николаевна подошла к столу судьи и стала медленно читать свои показания, и на глазах становилась пунцовой, и такой красной, как зрелый помидор. Она испытывала чувство стыда и не понимала, как все могло произойти. Она дочитала «сунинские записи» и молчала, не в силах что-то сказать.

– Пройдите на свое место, – подсказал ей судья. – Вы можете как-то нам объяснить? Где вы все-таки говорили правду?

– Я всегда говорила правду, и тогда, и сейчас! У меня одна – правда, другой нет!

– Но вы же читали, что подписывали? – грубо оборвал судья.

– Да, читала… а вообще-то, нет… Я верила следователю, что он напишет все правильно…

– Хорошо, нам с вами все ясно! – опять торопил всех судья. – Сторона обвинения, у вас будут вопросы?

– Нет, Ваша честь! – прокурор понимал, что такой свидетель им не выгоден.

– У стороны защиты есть еще вопросы? – здесь Сербенев даже не спрашивал, а заклинал, мол, хватит адвокату измываться надо всеми, ведь уже договорились обо всем.

– Нет, Вша честь! – Леха дальше и сам уже не хотел накалять обстановку. Он понимал, что для устранения обнаруженных противоречий, необходимо снова тянуть в суд Джунгара. Но судья вряд ли захочет. Он только что понял, что Сунин и здесь противоречил самому себе, потому что из показаний матери известно, что дочь рассказала ей об изнасиловании лишь через год.

Дальше судья предоставил возможность задать вопросы матери. Она стояла теперь на лобном месте, за трибуной, за которой только что стояла ее соседка.

– Анастасия Петровна! – адвокат начал первым, и судья не имел на сей счет претензий. – Так вы можете вспомнить, где вы были 12 июня 2015 года? Это тот злополучный день, когда ваш муж, из ваших же показаний, изнасиловал дочь?

– На работе!

– Я взял с вашей работы график и объяснение начальника смены, что вас не вызывали в праздничный день и вы не работали по графику. Я взял объяснение с тех работниц, кто был в тот день в смене. Хлебозавод от вас отдыхал! – И адвокат передал документы судье: – Прошу приобщить их к материалам дела!

– Анастасия Петровна! – вмешался судья и обращался так мягко, словно давал ей понять, чтобы она не скрывала правду и не вызывала бы своей ложью лишних и ненужных вопросов, а еще хуже – подозрений. Он хотел намекнуть, дать понять ей, чтобы она говорила то, что ближе к правде; дескать, это все не повлияет на весь процесс, который я так и так закончу обвинительным приговором с большим сроком наказания, и тебе не нужно будет никого бояться. Муж вряд ли когда-нибудь выйдет на свободу. – Скажите, наконец, правду, Анастасия Петровна! Вам не нужно никого бояться! – так судья спасал дело, видя теперь, что Сунин завалил его полностью, из-за того, что не знал, что в деле появится не назначенный адвокат, а еще – и Федорчук. А Рондов даст другое описание по половому статусу девочки, в отличие от Огули из Липецка. Потом вместе с гинекологом они сорвут начало ведения судебного процесса.

– Дома! – ответила она.

– И вы не видели, как муж насиловал вашу дочь? – спросил адвокат так, как будто такое невозможно представить любому здравомыслящему человеку.

– Нет, я, вероятно, выходила в огород, – продолжала врать Анастасия Петровна.

– И вы не слышали, как она кричала и взывала о помощи?

– Кого?

– Мама, милая мама! Спаси меня! Спаси! Мне больно! – продолжал накачивать ситуацию адвокат, и притворно зарыдал…

– Нет! – отрубила мать.

– Ваша честь! – раздался голос прокурора.

– Не надо, не надо! – уже подал голос судья.

И они оба поняли, что говорить им сейчас обоим, будет лишним. Дальше процесс приобретал все больше вид плохой постановки, и двигался к трагическому концу.

Мы с адвокатом понимали и раньше, что суд, возможно, и будет идти в таком автоматическом режиме с заранее намеченным решением судьи. Перед Лехой развернулся театр абсурда. И остановить постановку никто не мог. И мы не знали, как и чем помочь Маскаеву.

Пройдет совсем немного времени и наступит новое заседание суда. В этот раз и дочь, и мать Маскаевы, обе, были в зале правосудия. Леха заметит, что Анастасия Петровна приедет снова в пыльных туфлях, зайдет в женский туалет, выйдет с невысохшей, почти мокрой, обувью. А дочь, как не странно, в белых, но не очень чистых носках.

Сербенев начнет заседание с того, что станет читать материалы уголовного дела, монотонно долдонить, как пономарь. Грустно перелистывал подшитые Суниным листы его двухтомного «труда». Такие дела, по особо тяжким преступлениям, хранятся в архиве без срока давности. И я начну потом ждать и надеяться, что наш Президент обязательно поручит соответствующим ведомствам или депутатам проверить историческую подлинность самого романа.

Сербенев продолжал читать дело до обеденного перерыва. Федорчук продолжал верить, раз в судебное заседание пришла потерпевшая, то судья предоставит возможность задать ей вопросы.

Но после обеда, при возобновлении слушаний, там, где сидели мать с дочерью, места окажутся пустыми. Зрелище выглядело тягостным и унылым, если не сказать о нем хуже. Словно все оказались на пустыре. А вокруг, сожженное поле. Фигуры судьи, секретаря, прокурора, адвоката и подсудимого напоминали печные трубы от обугленных хат во время войны, а судебные приставы и конвойные могли показаться карателями.

Адвокат не удержался, чтобы не задать вопрос судье:

– Ваша честь! В зале нет потерпевшей! Мы так и не сможем задать ни одного ей вопроса?

– Алексей Игоревич! У вас тоже есть дети! А завтра – первое сентября! Девочка не может пропускать школу! – так звучал ответ судьи, а Лехе он покажется уже приговором.

Судья продолжит после обеда и до самого конца судебного заседания читать нудно вслух материалы фальшивого уголовного дела. Приговор в этот день он не огласит.

Я уговаривал адвоката, чтобы инициировать пересмотр дела в суде апелляционной инстанции. Для этого ему предстояло подготовить и направить в областной суд соответствующие документы.

А он начнет тут уговаривать меня, чтобы я выступил очередной раз в храме Фемиды:

– Сергей Петрович! Тебе не миновать такого шанса. Ты обязан донести до областного суда правду!

– Только с разрешения судьи, может состояться мое участие!

– Суд апелляционной инстанции проходит в один день. По крайней мере, так заведено в Пензе! Они мне скажут, что не могут откладывать рассмотрение дела, чтобы вызывать еще и эксперта. А я тут и преподнесу им, что он, ну, то есть эксперт, в коридоре или в фойе. Ждет и может войти. Никуда им уже не деться!

Так мы и договорились, что я буду все-таки выступать в суде апелляционной инстанции…

Алексей Игоревич получит копию приговора по Маскаеву и позволит мне его прочитать. Я читал его много раз и перечитывал. Пытался понять и осмыслить. И даже не имея юридического образования, осознавал, что передо мной голимая чушь. Я не мог никогда ожидать и предполагать, что столкнусь с таким документом, исполненным Сербеневым Николаем Викторовичем.

Здесь приводились показания девочки, которых так никто и не услышал в суде, выдержки из явки с повинной Маскаева, отдельные фразы из протоколов допросов его жены, и все они разнились и не стыковались между собой. И становилось видно невооруженным глазом, как судья пытался их искусственно подогнать друг к другу. Были ссылки на заключение судебно-медицинской экспертизы врача Огули, и самое главное – на заключение комиссионной судебно-медицинской экспертизы Пензенского областного бюро. Его когда-то доверил и отдал в грязные руки и помыслы злому Велиару губернатор Василий Кузьмич Бочарников. Он отошел на Божий суд, не дождавшись над собой людского суда, из-за рака, съевшего его.

Сам приговор бывшему матросу Тихоокеанского флота составлял двадцать листов печатного текста. Так называемое обоснование вины подсудимого, без каких-либо улик и доказательств, само по себе оно оказалось коротким, но повторялось много раз, то есть, одно и то же и многократно, но с перестановкой слов и предложений. И мне чудилось, что читал я не обоснование вины, а будто вбивание мыслей вины осужденного в его честную, но неподготовленную голову. Все выглядело ужасной и плохо скрытой абракадаброй.

Но страшным теперь виделось еще и то, что автором всего жуткого текста, или даже не текста, а сущей бессмыслицы, стал человек, которого я знал уже много лет. Когда-то им был совсем другой офицер – беспристрастный и совестливый следователь Сердобского ГОВД.

Текст его обвинительного судебного решения перемежался одними и теми же фразами. Они повторялись и повторялись. Иногда мне представлялось, что это музыкальная и стихотворная форма «рондо», с единственным рефреном – явкой с повинной. А заключение Велиара – оркестр из судебных врачей, где он дирижировал арией Мефистофеля. А на жаргоне, «рондо» – изысканное поведение девки. Такой девкой по вызову стал двуликий Янус – Аркадий Петрович Плотников, которого мне хотелось назвать двуликим «Анусом».

Еще все походило на движение по кругу или на круговой танец. Видно, что Сербенев изначально написал черновик пером с тупым концом. Он неоднократно повторял и повторял лживую тему, где эпизоды отличались друг от друга не сутью, а формой их описания.

Он закруглял фразы под несуществующую суть обвинения. И сам напечатанный текст тоже становился закругленным. Или у меня уже у самого от всего этого кружилось и темнело в глазах, и искажалось от бесовского безумия обвинительного приговора.

Скорее всего, Николай Викторович написал сначала его на листах от руки, как черновик, а потом отдал секретарю. И она набрала текст на компьютере. И грязные, подлые мысли, что ютились у него в голове, прежде всего, сфокусировались в рукописном тексте, как флер, покрывая их. А потом они же перекочевали и в печатную галиматью. И весь печатный опус звучал об одном и том же, что повторялось и повторялось через определенные промежутки. Одна и та же интерпретация с разных сторон. Толкование отличалось внешне, а не сутью, обозначаясь перестановкой не только слов и предложений, но и целых абзацев.

…Адвокат подготовит и направит документы в областной суд, и мы начнем ждать, когда назначат дату повторного рассмотрения дела. Осужденный отец в суде первой инстанции станет тоже очень сильно надеяться на областной суд, на суд апелляционной инстанции.

Все необходимые документы и материалы Леха исполнил в срок. В канцелярию областного суда они поступят вовремя. Причин для отклонения дела для повторного рассмотрения не найдут.

Мы не просто ждали даты нового судебного разбирательства, мы мучительно гадали, есть ли еще честные судьи и справедливость в нашей родной Пензенской «джамахирии».

Адвокат меня опять предупредил, что мне необходимо находиться во время слушания в фойе или в коридоре, чтобы оказаться сразу, как бы под рукой. Никто из нас, конечно, не мог быть уверенным, что меня захотят выслушать, но Леха надеялся, что у него все получится так же, как и с гинекологом в городском суде.

И вот долгожданный день настал. Бывая не часто в Пензенском областном суде, я всегда восхищался его помещениями и обилием света, выразительной чистотой: его вестибюли и коридоры сверкали и блестели и лучезарно возвещали, что только здесь может состояться истинное правосудие.

Дома я оставил свой травматический пистолет. И правильно сделал. Тут, как в аэропортах, а сейчас уже и на железнодорожных вокзалах, нужно проходить через рамку досмотра.

Повсюду особая люминесценция, словно полы, потолки, и стены светились особым синим светом, излучая радость на исполнение надежды в победе справедливости. Яркий свет создавал праздничное настроение и ликование мыслей о приближающемся счастье, будто оно наступит сегодня на всей земле.

Я недолго ждал своего часа, а правильнее сказать, той минуты, когда меня пригласят в зал судебного заседания. Федорчук все-таки сумел убедить судей, а здесь их окажется уже целых три, и добьется, чтобы они меня заслушали. Я очень серьезно относился к своему участию в областном правосудии. Я впервые оказался в суде апелляционной инстанции. Для меня сейчас все становилось очень важным. А еще я узнал от адвоката (Леха просветил меня), что все то, что происходит в судах такого ранга, записывается на аудионосители, и долгое время хранится в архивах. То есть ведется аудио протоколирование. А в серьезных делах аудио протоколы еще и хранится без срока давности, но этого точно Федорчук уже не стал утверждать.

С осужденным в Сердобском городском суде Маскаевым контакт осуществлялся по видеосвязи из СИЗО. Сейчас я его мог видеть только на экране, что находился в зале суда. Направленным он оказался больше в сторону судей. Я его мог тоже увидеть с места своего выступления, если бы обернулся вправо и назад, как самый короткий путь для моего взгляда. Но меня удивляло и настораживало, что голоса Маскаева никто из нас не слышал. Только могли видеть его самого. Вроде случились какие-то неполадки со звуком. Слышал ли он нас, мы с Лехой тоже не знали. Но я сразу обратил внимание, что он опять находился в металлической клетке, за решеткой с большими ячейками. По его внешнему виду легко определялось, что он сильно волновался и нервничал. Когда он увидел меня, то он встал и что-то напряженно начал говорить, но звука не появилось, и я только видел, как быстро двигались его толстые губы. Он словно взывал о помощи или кричал. Конвойные пытались его усмирить. Но не били. Велась видеозапись. Но он рвался из клетки и что-то говорил. Скорее всего, он тоже не знал, что все мы, кто находился по другую сторону экрана, его не слышали. Он предстал передо мной похожим на Ихтиандра из романа Беляева, и будто задыхался в бочке с водой, или напоминал человека, который бьется из-подо льда и просит спасти его, так чтобы разбили над ним лед, и он начнет дышать воздухом, который сейчас к нему не проходит.

Но за все время моего выступления я не услышу от него ни одного слова. А находясь к нему спиной, не смогу видеть, как он бьется, словно в забитом доме, или в сарае, в конюшне, в коровнике, куда фашисты во время войны, что нередко я видел в кинофильмах, сгоняли народ за пособничество партизанам или регулярной Красной Армии, и заживо сжигали.

И я, будто человек, сошедший с ума, увидел впереди себя языки пламени над головами трех судей, и реально ощутил запах дыма и гари от сгорающих бревен и человеческих тел. Пахло жареным мясом, словно где-то рядом людоед готовил себе мясо, чтобы его сожрать. Мне привиделся Сунин, что его руки переворачивают шампура, и он машет листами уголовного дела, раздувая ими пламя. А Велиар, подлый Пупок, поливает на разгорающийся огонь воду, но пламя сразу еще сильнее вспыхнуло и разрослось, как если бы он лил не воду, а горючую смесь. Затем огонь неожиданно перекинулся на них на обоих – Джунгара и Велиара. И тут в одно время полковник Дорохов предстал Понтием Пилатом, а Пупок превратился в его огромную собаку. У Сунина загорелись сначала пятки, а дальше огонь охватил у него ступни, и он пританцовывал на месте, как будто плясал краковяк. Появилась большая красная пожарная машина. За рулем ее сидел полковник Хомин, рыжий лис. На приступке рядом с водительской стороны стояла Ракова Наталья Евгеньевна в форме генерал-лейтенанта и размахивала левой рукой, вроде как руководила противопожарными мероприятиями.

А команда спасателей, судей из Сердобского городского суда и из Пензенского областного суда, бежала позади дружной толпой, держа в руках совковые лопаты, вероятно, готовые закопать, что угодно и кого угодно, и забросать огонь землей. Только генерал Прошин тряс пожарный рукав и не понимал, почему из него не бьет вода, и поэтому заглядывал в его просвет и недоумевал от всего происходящего.

Я хорошо понимал, что Маскаев ждет от суда больших перемен. Здесь теплилась его последняя надежда. В СИЗО ему уже объяснили, что если решение апелляционного суда останется таким же, то решение Сердобского суда вступит в законную силу, и его отправят на зону. А там его «опустят» или убьют, третьего не дано. Отец, изнасиловавший тринадцатилетнюю дочь, становится вне закона. Выбор у него оставался небольшим – стать «петухом» и семнадцать с половиной лет «кукарекать» на зоне или умереть честным отцом.

Я тоже, с чего не знаю сам, сильно надеялся на суд апелляционной инстанции. Я ждал, что он разберется и найдет, или даже не найдет, а всего лишь восстановит справедливость и даст честную и единственно верную оценку всем событиям по сфабрикованному уголовному делу. Ведь даже непрофессиональным взглядом становилась видна явная ложь дочери и матери. Отец, якобы, насилует дочь, при этом оставляет ее девственницей. Я понимаю, что можно допустит и другие формы половых отношений, не традиционных, или кто-то назовет их – извращенными. Но если девочка врет в главном, потому что она остается девственницей, то она врет, безусловно, и в остальном. И только стоит добиться истины от девочки, ее честных показаний, узнать мотивы ее лжи, то все встанет на свои места. Никакого изнасилования здесь не окажется, его и в помине не существовало. На что же надеются Сунин и Сербенев, понимая, что дело уходит в свободное плавание, и может оказаться в самых различных судебных инстанциях, вплоть до Верховного суда? И меня самого стала пугать простая мысль, что если так, как поступили они, возможно, поступят и другие. Никто не будет разбираться в лживом деле, чтобы изменить его судьбу. Здесь наступает то, что называют коллективной, корпоративной, профессиональной солидарностью. Вот оно ужасное явление в правосудии Пензенской области, и я боялся подумать о чем-то дальше.

Недавно в программе «Время» рассказали об осужденном за изнасилование в Америке Энтони Бродуотере. Обвинила его когда-то студентка, а теперь популярная писательница Элис Сиболд. Судья Верховного суда штата Нью-Йорк Гордон Коффи (и мне это напомнило персонажа из «Зеленой мили») отменил обвинительный приговор об изнасиловании и другие, связанные с ним вопросы в отношении 61-летнего Бродуотера. Но произошло все спустя сорок лет, когда суд оправдал американца, отсидевшего шестнадцать лет за изнасилование той самой писательницы, автора бестселлера «Милые кости». И 22 ноября 2021 года Энтони Бродуотер оправдан.

Я уже из Сибири набрал номер телефона своего друга Санька. Это с ним мы ездили на встречу с Сергеем Лаховиковым в Тарханы… Санек мне ответил:

– Неужели ты еще не понял, что у нас не бывает оправдательных приговоров!?

За большим столом, стоящим поперек длины зала, в самом его начале, сидели трое судей. Справа от них виднелась дверь. Как я понял, они оттуда вышли и через нее станут уходить, потому что в дверь, в которую вошел я, с противоположной стороны зала, они не входили. Я бы обязательно их увидел, находясь в вестибюле, перед самим залом для судебных заседаний. Нет, здесь они точно не могли пройти, чтобы я не сумел их не заметить. Тем более что черные мантии выделяли их на фоне всего интерьера и всех людей, что находились вместе со мной. И вообще, трое человек в длинных одеждах, да еще черного цвета, прошли бы мимо меня незамеченными – такое невозможно представить. Теперь они все трое сидели за столом, и я видел их черные убранства только до пояса. Все равно, видя их даже до пояса, но в черных одеждах, и сразу троих, это производило сильное и впечатляющее зрелище. Они и были, так называемым, коллегиальным составом. По центру сидел солидный мужчина крепкого телосложения. Это мог увидеть любой, хотя на всех одета свободная и трапециевидная мантия. Лицо у него – красивое, морщинистое. Морщины словно придавали его внешнему облику вид мудрого человека. Глаза уставшие и задумчивые. Все украшалось и дополнялось шевелюрой густых седых волос, зачесанных назад. Слева от него находился другой судья, совершенно другой, какой-то субтильный, худой, и можно было догадаться, что он высокий ростом. С прямыми темными волосами и узким лицом, вытянутым так сильно, что производил неприятное впечатление. Все судьи мужчины будто нацепили застывшие маски на лица, демонстрируя принципы объективности и беспристрастности. Словно неживые лица могли говорить окружающим, что у них нет, и не может быть заинтересованности, как переживать за кого-либо, хлопотать или склонять в какую-либо сторону и кого бы то ни было. Мне, как врачу морга, так много видевшим мертвые лица, показалось все довольно странным и неуместным использовать подобный прием. Хотя я понимал, что их работа – больше слушать, чем говорить. И только справа от них, ближе к потаенной двери или к безопасному выходу из зала правосудия, сидела судья-женщина. У нее у одной, среди троих судей, оказалось живое, с активной мимикой, лицо. А поскольку расстояние до них от меня составляло несколько метров, не меньше трех, как мне казалось, я не смог разглядеть на ее лице морщин. Мне стало казаться, что она молодая. Невольно приходили мысли, как она так быстро поднялась до высокого уровня в иерархии судей или, вообще, всего судейского сообщества. Она или сильно умная и беспристрастная, или, неужели, подумал я, у нее тоже покровители такого же ранга, как у прокурора Раковой, и тоже: и здесь, и в Москве. У нее красиво смотрелись черные короткие стриженые волосы и небольшие, треугольниками по форме, но выразительные глаза с оживленным взглядом. И я потом вспоминал, кого она мне напоминала, и вспомню: ну, конечно, актрису Фатееву. В целом, у судьи-женщины оказалось приятное лицо, подходившее для артистичной натуры. И мой взгляд невольно падал на нее.

Возвращаясь с адвокатом на его машине домой, я узнаю, что симпатизировал Акатовой Мадлене Руфьевне. Осужденные отзывались о ней не очень лестно. И вы скажите мне, господа, а кто же любит судей, ведь они сажают в тюрьму. Но позвольте, дорогие читатели, не согласится с вами. Долго проработав в судебной медицине, я чаще видел, что судья назначает сроки наказания намного ниже верхней границы, предусмотренной статьей уголовного кодекса. А про Акатову говорили наоборот, что она с легким сердцем «закатывала» даже невиновного, то есть, с сомнительными доказательствами его вины, по самой верхней планке уголовной статьи. Чаще она отрывалась на мужчинах, которых на зонах и в колониях в нашей стране в восемь раз больше, чем женщин.

Она мне и запомнится в областном суде сильнее всех, может только потому, что вступит со мною в научную полемику по вопросам судебной медицины. Нет, я здесь даже неправильно выразился. Она не вступит в полемику или спор. Она станет утверждать о том, что с ее точки зрения есть непреложная истина, как истина в последней инстанции. Она будет беспощадной ко мне и равнодушной к судьбе подсудимого.

– Уважаемый суд! – обратился я к ареопагу, трем судьям апелляционной инстанции. – Хочу сказать о свидетельствуемой Маскаевой Ирине Петровне. Мне пришлось обследовать ее с тремя врачами гинекологами и врачом-хирургом. Описание ее полового статуса судебным врачом из Липецка, а также двумя экспертами Пензенского областного бюро и наше – меня и четырех врачей центральной районной больницы – по большому счету, очень близки. Совпадают по сути, но только в описательной части, а не в выводах. И вы можете убедиться, если все эти экспертизы прочтете… Извините, я думаю, конечно, вы все уже прочитали!

– А не могли бы вы избавить нас от долгих ожиданий ваших выводов? – вот так сразу Мадлена Руфьевна вмешалась в мое выступление. Остальные судьи с восковидными лицами молча продолжали слушать. – Это же в вашем заключении, после всех описаний, не последовало выводов? И я хочу спросить – почему? И мы ждем от вас ясного и короткого ответа!

– Струсил! – честно признался я.

– Поясните! Коротко! У нас нет времени! – озабоченно говорила Акатова, – Сегодня вы не один у нас…

Леха, сидевший сзади в первом ряду на мягком стуле сразу от центрального прохода зала судебного заседания, понимал, что на сегодняшний день могло быть действительно не первое и не последнее дело, рассматриваемое областным судом апелляционной инстанции. И он боялся, что я не успею сказать самого важного или главного, поэтому стал торопить меня и шептал со своего места:

– Не тяни! Время! Говори сразу!

На телевизионном экране, на что я быстро снова посмотрел, маячила фигура, уже осужденного нашего городским судом, Маскаева Петра Федоровича. Но что он говорил или пытался сказать, мы продолжали не слышать. А слышал ли он то, что происходило в зале судебного заседания при рассмотрении его дела, мы опять не знали. Потом адвокату объяснят, что звука не было, или не стало почему-то именно при заслушивании дела по Маскаеву, по техническим причинам. Где-то сгорела проводка и, наверное, поэтому я ощущал реально запах гари. Но по таким преступлениям и при повторном рассмотрении их в суде, не раз потом я буду возвращаться к мысли, должна обязательно вестись аудиозапись всего судебного заседания. И она должна храниться, чтобы ее можно было в любое время снова прослушать и установить, как проходил процесс, а не только читать записи секретаря судебного заседания, где протокол окажется отредактированным судьей, что и сделает Сербенев у нас в Сердобске.

– Я засомневался в честном расследовании дела сердобским отделением следственного комитета. А отсюда и появились сомнения в беспристрастности городского суда! – как мог, я шел навстречу адвокату и пытался помочь Маскаеву.

– А что изменилось? – спросила Акимова, и тут же поняла, что сформулировала вопрос некорректно, решила его переиначить и поменять смысловую нагрузку, потому что «что изменилось» могло звучать от нее, как не стоило обращаться и к ним или выше. Отсюда могло появиться превратное понимание, что все суды и судьи одинаковые, и ворон ворону глаз не выклюет. – Почему только сейчас возникло у вас желание высказать свою точку зрения? Я догадываюсь, что она у вас отличается от выводов липецкого эксперта Огули и пензенских экспертов Якушевой и Молчалиной, – здесь Мадлена Руфьевна блеснула хорошим знанием уголовного дела, когда назвала фамилии всех судебных врачей, участвовавших в проведении экспертиз. – Поясните!

– Я высказывал свою точку зрения при заслушивании в Сердобском городском суде! Я излагал свою позицию и судье Сербеневу и следователю Сунину! – так я хотел поправить областного судью по поводу ее утверждения, что у меня только сейчас появилось желание высказать свои соображения, дескать, именно в областном суде я решил «стать честным».

– Я не нашла, – снова продолжила Акатова, – в протоколе судебного заседания записей о вашем выступлении. Я хорошо знаю в Сердобском городском суде федерального судью Сербенева Николая Викторовича. Он очень ответственный и скрупулезный человек и работник!

– Вот и я о том же! Я говорил в суде, а записей вы не нашли! – я хотел снова заострить внимание ареопага на ранее сказанных мною словах, и о моих сомнениях как о комитете, так и о городском правосудии. Мне теперь казалось, что Сербенев отступил от высоких стандартов морали и нравственности, и наносил тем самым ущерб репутации всему судейскому сообществу.

– Хорошо! – говорила почему-то опять только Акатова. – Вопрос о судье мы оставим для внутреннего разбирательства! А что есть в деле такого, что мы не знаем или продолжаем не видеть?

– Маскаева Ирина Петровна девственница! – я только произнес, и все судьи остановили на мне свой тревожный и вопросительный взгляд. Я догадался, что в протокол судебного заседания Сердобского городского суда не вошли записи от показаний врача-гинеколога Пичугиной Валентины Петровны, или они не были в полном объеме. Она тогда говорила о том же, что произнес и я. Даже не произнес, а официально заявил. Теперь я уже точно знал по ожившим лицам судей, и уж тем более по удивленному лицу Акатовой, что не оказалось записей и от моего выступления. Председательствующий, как я и решил раньше, сидевший по центру судья, повернулся к Акатовой и что-то ей коротко сказал. Потом повернулся к судье слева, и сердито о чем-то буркнул.

– Ей половой член во влагалище никто не вводил! И она не беременна! Потому что, если верить ей, уже прошло девять месяцев, после того… после 12 июня 2015 года, и она только в этом году, в марте 2016 года написала заявление. Она бы уже родила, или мы видели бы большой живот! Полового акта у нее не было ни с кем и никогда! А если говорить об отце и дочери, о Маскаеве Петре Федоровиче и Маскаевой Ирине Петровне, я хочу, чтобы вы серьезно отнеслись к моим словам, это все равно, что говорить о половом акте между слоном и мухой. Слоном, в этом случае, я называю, конечно, отца! И все следует из описания мною всех его половых органов! Ну, и естественно, все, что описано у девочки!

– Сергей Петрович! – Акатова снова «откатывала» на себя все трудности по моему допросу. – Но ведь в области или на границе полости рта и заднего прохода или просвета прямой кишки, ни там, ни там девственной плевы нет! Вы понимаете, что я хочу сказать?

– Но ведь там, где нет девственной плевы, в чем вы меня убедили сейчас… – и тут я увидел, что моя шутка не понравилась председательствующему. Он сильно сжал губы, щеки его от этого еще больше наморщились, напоминая складки у шарпея. – …Еще труднее, а порою невозможно, доказать, что вводили половой член. Если его вводили во влагалище девственницы, то рвется девственная плева. Это первое, о чем уже лжет и вводит всех в заблуждение несчастная девочка!

– Ну, насчет той части у женщин и у девочек я скажу вам так: положил половой член между большими половыми губами, вот вам и половой акт! Не надо здесь ничего выдумывать! – и глаза Акатовой сверкнули злым упреком, что я пытался учить суд и подрывать устоявшиеся принципы областных судей, когда она не раз уже сажала таких мужчин, кого обвиняли, казалось бы, в столь недоказуемом деянии, но столь удобном, по одному заявлению девочки от 12-ти до 14-ти лет. И любой мужчина, имеющий половой член, всегда потенциальный преступник. Она даже никогда не рассматривала в таком случае статью «Развратные действия», где сроки наказания были от 3-х до 8-ми лет. Нет, она сразу заходила на 20-ть и всегда считала произошедшее – изнасилованием, так как из-за возраста, девочка изначально находится в беспомощном состоянии, потому что не осознает драмы или даже трагедии происходящих с ней событий, особенно, если ее отец пытается положить свой половой член туда, куда она уже озвучила.

Я вздрогнул, меня пронзили ее слова, как током, потому что я их слышал уже четверть века назад от Блязина Владимира Георгиевича. И вы тоже должны были непременно запомнить, дорогие читатели, с предыдущих страниц повествования. Именно он убивал много лет в Пензе судебную медицину, невинных людей, и вырастил поколение таких же экспертов, которые несут и будут нести ту же ложь и глупость, что исповедовал он сам. И, может, из-за таких экспертов, как он, сформировался Пензенский судейский корпус с превратным представлением о половой неприкосновенности. Он извратил самое главное понятие, как понятие полового акта при половых преступлениях.

Именно он, Блязин, был учителем и наставником Плотникова Аркаши, слепив из него настоящего Велиара, как одного из худших своих клонов. А с точки зрения его самого, когда он нередко слышал от осужденных в свой адрес, как оскорбление, – «пензюк», он считал, что Пупок, а за ним и Молчалина – его лучшие ученики.

Но я решил и здесь возразить Акатовой, хотя буду потом и об этом жалеть:

– Но когда мужчина прижимает свои гениталии к гениталиям женщины или даже девочки, то там другая статья, и совсем другие, несоразмерные грехи и сроки!

– А вот здесь, позвольте судить нам, юристам! – оборвала она меня. – И если у вас нет больше пояснений по судебно-медицинским вопросам, мы благодарим вас и не задерживаем! Вы можете быть свободны! А впрочем, стойте!.. Адвокат!.. – Федорчук поднялся на обращение судьи Акатовой. – Подойдите тоже к эксперту. Я хочу вам обоим сказать следующее, чтобы у вас не появлялось больше желаний ездить по судам. Ведь вы еще захотите узнать мнение и решение кассационного суда, а там намылитесь и в Верховный суд? Ведь поедете?!.. Вижу, поедете… – она почему-то говорила о нас обоих. Может, только потому, что по новому закону, и я имел право обратиться в суд высшей инстанции, если не согласен с выводами суда в рамках своей экспертизы. – Так вот, я объясню вам простую вещь. При всей парадоксальности рассматриваемого уголовного дела, необычной и нестандартной ситуации, ребенок не может многого объяснить. Но никто не снимает с повестки дня, что подсудимый мог для удовлетворения своих половых страстей или страстишек глумиться или воспользоваться ртом потерпевшей, то есть, ртом своей дочери! И мы, в таком случае, всегда верим ей! И все суды будут верить четырнадцатилетней девочке, которую отец в тринадцать лет заставлял делать «это» своими губами или ртом! Я надеюсь, вы меня услышали?!

Я замешкался и не знал, куда идти – вперед или назад. Я потерял ориентацию и порывался то в сторону судей, то в противоположном от них направлении. Адвокат тащил меня на выход. Потом он мне расскажет, что кроме всего прочего, у меня был открыт еще и рот, словно я хотел спросить, где выход. А Мадлене Руфьевне, видимо, показалось, что я хочу возразить.

– У вас еще остались вопросы? – упредила она мои лишние выпады.

– Ско… рее… ско…рее… и-и-и-и..! – и я тогда не знал, что ответить сразу, а хотел сказать сначала «скорее всего».

– Я надеюсь, за рамками сегодняшнего процесса? – она так спрашивала, как уже знала и была уверена, что все то, что можно объяснить нам, она сделала. Но видя мои колебания, и растерянный и обескураженный вид, и мое протяжное «и-и-и-и», она решила, что я не знаю, как обратиться к ней.

– Да! – я сказал с опозданием, отвечая на предыдущий вопрос, и снова: – и-и-и-и.

Тут она, нарушая судебную этику, назовет себя:

– Ну, если теперь все за рамками сегодняшнего процесса, зовут меня Мадлена Руфьевна! – так она, думая, что я забыл или запутался, как обращаться к судье, словно предлагала мне очистить душу и сердце.

– Мадлена Руфьевна! Я хочу сказать, что для выполнения своих обязанностей в ходе проведения экспертизы, судебно-медицинский эксперт наделен определенными правами, обжаловать действия и решения суда, прокурора, следователя и лица, производящего дознание. Закон не устанавливает перечень лиц, имеющих право на обжалование. Следовательно, жалоба может исходить от любого лица.

– Не советую! – резко обозначила Мадлена Руфьевна, поняв, что я опять пытаюсь раскачать и расшатать дело по Маскаеву. – У нас недавно был подобный случай. Дочь… маленькая девочка прочитала в интернете, про «рондо», что это мятные конфеты. Попросила отца объяснить. Тот вынул свой «орган», и стал объяснять ей, что это и есть «рондо». Заставлял ее сосать и облизывать. Девочка подросла и узнала все в том же интернете, что такое минет. Теперь отец сидит на зоне и с ним делают то же самое, чем он заставлял заниматься свою дочь! Мы вас больше не задерживаем! – и чтобы мы, наконец, поняли, все судьи встали. Вероятно, у них наступил обед.

Назад, из Пензы в Сердобск, мы ехали с Лехой молча. Суд апелляционной инстанции оставит решение Сердобского городского суда без изменений, которое вступало теперь в законную силу.

Ничего не изменилось в лучшую сторону. Маскаева в скором времени переведут из изолятора на зону, там он уже находиться не мог, чтобы выжидать время на обжалование в других судах.

Адвокат не находил теперь для себя возможности, чтобы обратиться в суд кассационной инстанции, а уж тем более в Верховный суд. А говорить о Европейском суде по правам человека, казалось даже неуместным.

Нам не хотелось в дороге травить друг другу душу. Я ни в чем не упрекал и не осуждал адвоката. На мой взгляд, он сделал все, что мог. Было жалко, что Маскаева бросил родной брат, как меня бросил родной сын – Роман.

Через две недели мы снова оказались с Алексеем Игоревичем в Пензе на его машине возле учреждения ЯК 7/5 или, если по-новому – исправительное учреждение ФКУ ИК № 5 УФСИН России по Пензенской области. Меня не пустили. Леха ушел один, хотя он меня вез, чтобы пройти вместе.

Оставшись сидеть в машине и ждать возвращение Федорчука, я был сам не свой. Все, что произошло, не стало для нас неожиданностью или случайностью. Только теперь я еще больше понимал, что нужно все-таки было пытаться обжаловать решение суда апелляционной инстанции и довести дело до Верховного суда. Пусть даже ни с этим, а с другим адвокатом, написать обращение к Бастрыкину или к Чайке. Но на другого адвоката у меня не хватило бы денег, а Леха делал все бесплатно. Он пытался спасти не только Маскаева, но и мою честь. А теперь уже ничего не удастся. Все теряло свой смысл. Мне что-то давило на сердце и разрывало душу. Тяжелые чувства одолевали меня.

Как все события оказались связанными со мной, и почему я оказался в водовороте страшных обстоятельств, я не мог до конца понять и объяснить самому себе. И ловил себя на странной мысли, что это судьба.

Но чья здесь рука – Провидения или Беса? И тогда, думал я, если это проделки Беса, то он хотел мне показать свою силу, чтобы я, наверное, не повторял так часто фразу «Бог сильнее дьявола». Вот поэтому я не люблю роман Булгакова «Мастер и Маргарита», где Михаил Афанасьевич внушил огромному поколению, в первую очередь русской молодежи: «– Так кто же ты, наконец? – Я – часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо», – что Дьявол, олицетворение зла, но вершит благо. Булгаков писал о своем времени, писал о Сталине, сравнивая его с Воландом.

И сегодня, в наше уже время люди хотят и ожидают Сталина и не понимают и не осознают всего ужаса, как по ночам увозят родных и близких людей, и как без суда и следствия они исчезают или исчезали за стенками ГПУ и НКВД. Или выходят через 20-25-ть лет с потерянным чувством справедливости и собственного достоинства.

Я теперь часто думал, смогу ли я дальше спокойно жить, носить в себе тяжкий груз. Молчать или начать писать? Говорить, но не быть услышанным? Нет, конечно, нет! Я буду постоянно думать о том, как рассказать людям, всему обществу, как достучаться в кованые ворота Российского правосудия! Я буду мечтать, как выиграть джек-пот в русское лото, чтобы суметь нанимать авторитетных адвокатов в России, как Резника или Падве, когда придется защищать таких бедолаг, как Маскаев. Может, тогда у нас что-то поменяется, чтобы не стало или не смогли жить и существовать в нашем обществе плохие судьи, следователи, судебные врачи, Велиары и Джунгары, или даже просто люди с потерянным чувством совести и элементарной порядочности.

Возможно ли такое в наше время, в одной области или во всем государстве? Я не знаю, но верил и продолжаю верить и надеяться. И думаю, не только возможно, но обязательно когда-нибудь случится. И те, кто будут читать мои записки в далеком будущем, станут удивляться: неужели такое происходило когда-то в России. А на могилах, умерших к тому времени Джунгара и Велиара, сядут воробушки, чтобы поклевать продукты, которые, наверное, все еще будут оставлять родственники в дни православной Пасхи. Но правосудие станет уже другим.

И вы меня спросите, что я вижу через сто лет, и я отвечу: «В России есть честные суды присяжных, и нет подлых судей, как Сербенев и Акатова, и нет следователей как Степашкин и Утешкин. И живется человеку в нашей стране легко и свободно. Он не боится за настоящий и завтрашний день!» И не актуальными станут слова Салтыкова-Щедрина: «Если я умру, и проснусь через сто лет, и меня спросят, что сейчас происходит в России, я отвечу: пьют и воруют!»

Проходная зоны, куда я ходил с адвокатом и куда меня не пустили, теперь, будто задрожала, как при землетрясении, дверь резко распахнулась и оттуда вылетела, как фурия, Ирина, дочь Анастасии Петровны Маскаевой. За ней бежала и сама мать. На матери уже не оказалось черных стоптанных туфлей, а на девочке не видно было белых носков, что так бросались раньше в глаза. Наступила уже вторая половина осени, они обулись по сезону: на девочке – ботинки, на матери – короткие полусапожки. Волосы на голове дочери в этот миг растрепались, торчали в разные стороны, куртка расстегнулась, по щекам текла тушь, она истерично кричала и рыдала:

– Зачем? Зачем? Зачем тебе все? Его нет! Его больше нет! Он мертв! Разве мы этого хотели? Я писала, потому что меня не посадят! Маленькая! Спросу нет! Условный срок! Где он? Мы же не вернем его уже никогда! Зачем? Зачем? Ну, ответь мне, зачем? – и она стала опускаться на землю и упала, начала биться в припадке, напоминая эпилептический статус. Мать старалась поднять ее за плечи и истошно вдруг заревела и завопила.

Я не мог больше оставаться в машине и спокойно наблюдать и смотреть на семейную сцену. Выскочил из автомобиля и устремился к девочке. В кармане, кроме ключей от собственной квартиры в Сердобске, у меня ничего не нашлось. Я стал вставлять их между зубами девочки и поворачивать поперек, чтобы она не откусила себе язык. Она не откусит его, но все-таки сильно зажмет, что он посинеет, и на нем останутся следы – отпечатки ее зубов. Она билась в ужасных судорогах или можно их назвать конвульсиями. Сознание она потеряла. И я понимал задним умом, что лучше вставить бы ей в рот мягкий предмет, чтобы она, не дай бог, не сломала бы зубы о мои ключи, но у меня с собой больше ничего не оказалось. Да и сам я несколько растерялся. Все-таки специфика работы судебного врача совсем иная. Вокруг рта у нее скопилось много пены, что я видел очень часто в своей профессии у людей, утонувших в водоемах. Сила сжатия зубов у эпилептиков такова, что сунь я нечаянно в тот момент ей свой палец в рот, она его откусила бы.

Кто-то на проходной исправительного учреждения все видел, а я еще и сам громко кричал:

– Скорую! Скорую! Вызывайте скорую!

Наверное, дежурный на зоне и вызвали «скорую». Приехавшие врачи вставили девочке роторасширитель, а я сумел забрать свои ключи. Анастасия Петровна уезжала с каретой скорой помощи. В последний момент увидела и узнала меня. Прижалась неожиданно к моей груди и запричитала:

– Миленький Рондов! Прости нас! Прости! Если сможешь! – а когда залезла в скорую помощь, закричала оттуда мне: – Бес он! Бес!

Я перепугался от возможного смысла ее слов и боялся, что она говорит о муже, о здоровом увальне, к которому, как мне казалось, я даже успел за короткое время привыкнуть, потому что часто в последние месяцы думал о нем. Она увидела мой испуг и добавила:

– Сунин – бес!

«Скорая» увезет их обеих, только девочку на носиках, а мать сама залезет в неотложку и поедет сопровождать дочь в больницу.

Я вернулся в машину. А Леха к тому времени успел выйти из учреждения и увидел последнюю сцену. Я невольно ляпнул сущее мракобесие, хотя и не лишенное смысла:

– На моих ключах ее слюни. Можно выделить ДНК. Сунину достаточно будет, чтобы посадить меня за сексуальное домогательство?.. Прости, глупо пошутил.

Потом я увидел, что у дверей проходной нарисовался маленький кругленький мужичонка в черном драповом полупальто, из-под полы которого выделялись форменные синие брюки. Трудно, казалось бы, его не узнать – Мишаню Сестерову. Он вызвал у меня ужасные воспоминания, до жутких болей в сердце. И я опять зачем-то спросил Алексея Игоревича, хотя мог сейчас и не спрашивать:

– А ты не знаешь, что он здесь делает?

– Ну как же, Сергей Петрович! Смерть на зоне! Труп! Погиб заключенный! Этим занимается следственный комитет.

– И он понапишет, что осужденный Маскаев упал на нож и так семнадцать с половиной раз?!

– И Плотников может написать, что смерть наступила от сердца!

– Может! А истыкали труп!

Мы выехали из Пензы, и каждый из нас хотел сказать что-то свое, но не знал, как и с чего начать.

– Не переживай, Сергей Петрович! Мы его не спасли бы! Мы не боги! Мы его слуги!

– Громко!

– Что?

– Люди, не исполняющие гражданских законов, не исполняют и божьих!

– Не живут такие на зоне!

– Рондо!

– Что? Извини! Не понял!

– Рондо – круг! Замкнутый круг! Или движение по кругу! Ракова, Прошин, Хомин создают Сунина, Степашкина, Утешкина, а те, вылепят новых…

– Скорее, круговая порука… А еще «рондо» на молодежном сленге – минет!

– Да? А зачем ты мне сказал? – удивился я.

– Вспомнил последние слова Акатовой в областном суде.

– Они его убили! Они все… его убили! И я думаю, он – не первый и не последний!

– А не сгущаешь ты краски, доктор?

– Я трезво смотрю на наше время! – уходил я в себя, задумываясь о новых жертвах.

Сегодня 22 декабря 2021 года. Я все еще в южной Сибири, и я пишу письмо на родину любимой женщине:

«Дорогая Марина! Любовь моя! Солнце мое! Я люблю тебя так сильно, что сжимаю до боли зубы, оттого, что не могу сейчас быть с тобою рядом! Жители Горного Алтая исповедуют язычество. Но они, как и мы, верят в силу Добра и Справедливости! И я, уповая на Бога нашего, верю, что Он слышит нас, наши сердца и души, и не позволит нам с тобою жить в разлуке!

Отсюда далеко до Поволжья и до Пензы… Но рассвет в Сибири начинается раньше!»