Он смерил Петра взглядом бывалого служаки и крикнул:

— А ну стой! Ты… куда?

Петр остановился.

— Тебе что? — со злостью сверкнул он глазами на фельдфебеля. — На полковника вашего хочу посмотреть… Спросить, почему солдат голодом морите?

— Ты тут откуда такой взялся? — протянул к нему руку фельдфебель, но матрос резко отбросил ее.

— Не видишь откуда! — повел вперед левым плечом Кошка, и на груди зазвякали награды. — Из Севастополя!

В этот миг подъехал полковник.

— Что за шум? — гаркнул он, озверело взглянув сверху.

Фельдфебель мгновенно вытянулся, превратившись в столб, отрапортовал:

— Ваше высокоблагородие, какой-то приблуда пробрался в полк и бунтует.

— Что-а-а?! — заревел полковник. — Арестов-а-ать! — И ударил нагайкой коня. Конь взвился на дыбы.

— Меня арестовать?! — подступил Петр. — А царские награды? — снова тряхнул плечом, заблестели медали. — За то, что Севастополь защищал? А моих товарищей, севастопольских героев, с голоду в могилу гоните?

На шум спешил полковой караул. Впереди, придерживая саблю, бежал длинноногий поручик.

— Взять его! — издалека скомандовал полковник караульным солдатам, и те уже на ходу наставили штыки.

Поручик козырнул полковнику, посмотрел на Петра и не то смущенно, не то удивленно произнес:

— Да это севастопольский матрос… Герой обороны. Кошка, кажется… Я его там встречал…

Полковник, все еще взбешенный, рвал жеребцу удилами рот, а после слов поручика надменно произнес:

— Счастье твое, что их благородие поручик узнал тебя… И что кресты на тебе… А то я бы под военно-полевой суд… Караул! — крикнул он. — Вышвырните его на улицу, мерзавца! — И, ударив шпорами коня, понесся вскачь.

Фельдфебель, придя в себя, крикнул:

— Прочь! В штыки его! — И пять штыков мгновенно были наставлены на матроса.

— Болваны вы! — крикнул Петр, обращаясь к солдатам. — Не знаете, на чью грудь эти штыки наставлять. — Он повернулся и зашагал назад к воротам. За ним по пятам следовал караул. Поодаль Петр увидел Олексу, его обеспокоенное лицо. Сорвав с головы бескозырку, махнул на прощание товарищу.

— Стой! — скомандовал караульным фельдфебель у самых ворот, и все пять солдат словно окаменели.

За воротами фельдфебель крикнул Петру:

— Чеши отсюда, пока цел! Подумаешь, кресты у него! Смотри, как бы еще одного не заработал — деревянного!

Побледнел Петр. Быстро повернулся к наглому служаке, в одно мгновение изо всей силы схватил его за грудь. Затрещали крючки на фельдфебельском мундире, посыпались на песок блестящие пуговицы. Притянув к себе покрасневшее и перепуганное лицо фельдфебеля, Петр со злостью плюнул ему прямо в переносицу, а потом изо всей силы швырнул на солдат, стоявших с наставленными штыками. Фельдфебель полетел прямо под ноги ошеломленному караулу. Падая, оставил на одном из штыков свою фуражку, и она закачалась, насаженная на стальное жало.

Кто-то из постовых у ворот не выдержал, прыснул со смеху.

— Не бойтесь, братцы, этого чучела, — поправил на себе одежду Петр. — Мы с вами еще не так будем смеяться! Ей-богу, еще посмеемся! — сказал он громко и, натянув плотнее бескозырку, пошел от полковых ворот, едва сдерживая злобу.

— Вот же треклятая девка, видишь, как снова выпевает! Ей-богу же, к становому попадет, а мне завтра снова ложись под кнут.

Все зашевелились, будто только и ждали, чтобы начать разговор.

— Что ж, землю нашу вы защищали геройски. Это так, — глухо отозвался с кровати хозяин хаты. — Об этом вон старый Юхим, отец Тымка, и думу поет да и на кобзе играет. Но для кого же та земля? Вот о чем скажи, Петро! Ходил ты по свету, разных людей и господ видел — генералов там, может, и самого царя, должен же ты знать, не то что мы. Вот и ты, скажем, защищал землю эту. А где же она у тебя? Она у пана Яловицкого — три тысячи десятин пашни, да еще и лесу столько же…

— Ой, молчи, Иван! — раздался из-за печки голос Оксаны, жены хозяина. — Мало тебе досталось от казаков? Неделю струпья на спине лечишь…

— Нет, теперь уж больше не буду молчать! — выкрикнул Иван. — Хватит!

— А сколько же молчать? — отозвался и Тымко. — Пан Яловицкий в столице роскошествует, посадил здесь управляющего Грунера, а этот собрал себе прислужников, таких, как Гавкун, и прямо живьем шкуру дерут с людей. Хоть бы с басурмана какого-нибудь, а то с христианина. То, видишь, один становой бил людей, а после того пожара и казаков нагнали… Да разве же только у нас? Везде… Где же та воля? Где же та земля?

Петр грустным взглядом обвел хату. Он видел перед собой суровые лица, глаза, пылающие глубокой ненавистью. На печи, свесив голову, лежал Гаврилко и с любопытством смотрел на матроса.

— Земля будет! — вдруг сказал Петр. — Если не мы будем ее иметь, то вон кто! — показал он пальцем на Гаврилку.

— Эх, Петро, Петро, — вздохнул на пороге Микола. — Ты воевал, с какими людьми плечом к плечу стоял. А что же ты имеешь? Мать покойная, Ксения — царство ей небесное! — так и не дождалась сына…

У Петра снова защемило сердце.

— И не такая уж старая была, а легла в гроб, — печально подтвердил Петр.

— То, голубь, не своя смерть согнала ее со света, — покачал головой Тымко Голота.

— Как же это не своя? — тревожно вскинулся матрос.

— А так… Разве же тебе никто не сказал? Эй, эй, брат! Гавкун побил ее… А сколько нужно для старых костей? Хирела, хирела, да и отдала богу душу. Вот я как-то под горячую руку и сказал тому панскому холую: «Возвратится Петро, он тебе этого не простит…» — «Хе, говорит, разве же с войны возвращаются? С того Петра, наверное, вороны кости давно разнесли…» Вот тебе и воля! Топором, вилами да красным петухом, наверное, вырвешь волю у этих панов.

В темноте хаты никто не заметил, как вспыхнуло лицо матроса, как нервно задергались его тонкие усы.

— Федот Махлай? — словно очнувшись, спросил Петр. — Вот кто! Почему же вы мне раньше не сказали? — И, сорвав с колышка свой мундир, выбежал во двор.

— Вот тебе и на! — всплеснул руками Микола Касьяненко. — И зачем было говорить? Вот он найдет Гавкуна и наделает шуму…

— Давайте расходиться, люди, а то еще и нам попадет, что собрались вместе, — заспешил Андрей Зозуля, маленький человечек, все время молча сидевший в углу.

— Тю! У тебя уже вся душа в мотню вылетела! — засмеялся Тымко. — Тут, может, еще и Петра нужно будет выручать. Так что не расходитесь!

Петр Кошка, застегивая уже на улице мундир, мчался к панскому имению. Злость, обида, острая боль — все это неудержимой волной поднялось в его душе, сдавливало, будто тисками, сердце, подгоняло вперед. «Так это ты, Федот, издевался тут над моей матерью? Ты осмелился поднять руку на ее старые кости? И еще и на меня помахивал нагайкой? Ну, я с тобой рассчитаюсь! Подожди же, будешь ты помнить, разнесли вороны мои кости или нет…»

По утоптанной тропинке глухо стучали сапоги. Над головой Петра с шумом пролетела сова, захлопала крыльями, закричала людским голосом: «Пховав! Пховав!»

Снизу, откуда тянуло прохладой реки, снова медленно поднимался девичий голос:

Матрос на миг остановился, прислушался. И именно в это время далеко над рекой в ночной тиши отчетливо раздалась грубая ругань:

— Я тебе попою! Стой, скотина!

Пение оборвалось, чьи-то сапоги забухали по дорожке, и девичий вскрик прорвал воздух:

— Ой, дядечку!

Петр быстро свернул налево в первую узенькую улочку, круто спускающуюся вниз. Деревья, росшие по сторонам улицы, сомкнулись вверху так плотно, что свет месяца не пробивался сквозь них, и матросу показалось, будто он нырнул в прохладную воду. Он побежал с горы и не успел опомниться, как столкнулся лицом к лицу с девушкой. Она с разбегу почти уперлась руками в грудь Петру и вскрикнула от неожиданности:

— Господи, кто это?

Петр схватил ее за руку, успокоил:

— Не бойся, дивчино…

Снизу настигала погоня. Чья-то рука крепко и больно сдавила плечо девушки, рванула к себе.

— Я тебе попою, сучья дочь!

Петр узнал голос Махлая. Выпустив из рук заскорузлые теплые девичьи ладони, он очутился с глазу На глаз с есаулом.

На лицо Петра упал свет месяца, и Махлай от неожиданности отпрянул назад.

— Снова ты? — спросил он одеревеневшим голосом.

Петр шагнул к темной лохматой фигуре, застывшей перед ним в ночном мраке, и со всего размаху ударил кулаком в лицо.

— Это за мать! За ее слезы! — сказал матрос, отчеканивая каждое слово, и замахнулся второй раз, но тут его рука вдруг опустилась.

— Прочь, панская собака! — крикнул он есаулу, схватившемуся рукой за лицо. — И не попадайся мне на глаза, а то вороны не мои, а твои кости будут разносить по свету. И к людям не приставай! Убью, гадина, и греха не буду иметь.

Петр оглянулся на девушку, но ее давно уже не было здесь. Над селом стояла тишина, только было слышно, как где-то на панском дворе заливались псы. Махлай вытер рукавом лицо.

— Ну, Петро, попомнишь ты меня! Это тебе так не пройдет, — прошипел он из-под рукава.

— Враг ты мне! — рванулся к нему матрос, но тот отступил назад. — И запомни: я не таких, как ты, крутил вот этими руками. Были в них и французские, и английские вояки… Если ты в них побываешь, то уже не увидишь больше света божьего…

Над селом плыл благовест, за церковной оградой гудели певчие. На площади толпились люди, ржали кони, мычали коровы, визжали поросята. Все это сливалось в беспорядочный ярмарочный гам. Возле большого шинка под раскидистой липой, где толпилось больше всего народу, с бандурой на коленях сидел на камне слепой старик. Легкий ветерок гладил его взлохмаченные седые волосы, развевал широкую бороду. На нем была чистая, хотя и заплатанная, сорочка из серого полотна, завязанная на шее красной тесемкой. Грубые, заскорузлые пальцы лежали на струнах. Один глаз у старика вытек и закрылся совсем, а второй хотя и смотрел на свет, но ничего не видел и был будто из белого непрозрачного стекла. Музыкант задумчиво склонил голову, как бы невзначай легко прошелся пальцами по струнам, и кобза его заплакала, как дитя.

Слепого долго не было в родных местах. И поэтому сейчас на звук его кобзы спешили все: и старые и малые. Петр, прогуливающийся по ярмарке с Гаврилкой, увидев толпу, спросил мальчика:

— А что оно, братик, там за диво, что народ туда так и плывет?

— Да то, дядько Петро, слепой Юхим Голота с кобзой вернулся. Давно уже люди не слышали его пения.

— Какой Юхим?

— Вы что, не знаете Юхима?

— Забыл, наверное… Это не тот бандурист, что когда-то чумаковал?

— Эге ж… Его везде знают… Завернет дедусь в какое-нибудь село, запоет возле корчмы, сам уйдет, а песня остается… Это же батько того Тымка, что тогда вечером у нас дома был…

— А-а, теперь припоминаю, припоминаю, — сказал Петр. — Это тот, что на припечке сидел. Сердитый такой… А как же старый Юхим очей лишился?

— Один глаз ему на ярмарке какой-то пан кнутом выбил, а другой сам потемнел. От горя да от слез… Ей-богу же! Отец рассказывал.

Разговаривая, Петр и Гаврилко подошли к толпе, обступившей слепого кобзаря. Петр видел одухотворенное старческое лицо Юхима, изрезанное морщинами, его немигающий глаз, обращенный в неведомую даль, широкую белую бороду. От солнечных лучей струны бандуры трепетали, вспыхивая под пальцами кобзаря, будто маленькие искры.

Гаврилко тянулся вперед, поднимался на цыпочки, чтобы хоть сквозь маленький просвет в толпе взглянуть на кобзаря. Тогда Петр подхватил мальчика и посадил к себе на плечо.

Старый Юхим молча пошевелил пальцами струны и в такт бандуре на удивление сильным голосом запел:

Юхим на минуту умолк, а Петр даже вздрогнул при последнем слове и сделал шаг вперед.

Юхим же продолжал дальше:

И снова прервал пение кобзарь, а струны под его рукой все стонали, все рыдали, отдаваясь эхом в сердцах людей. Петр почувствовал, как что-то защемило в его груди, как вздрогнуло и замерло его сердце.

Юхим продолжал свое пение:

Толпа притихла. Затаив дыхание, все слушали незнакомую думу. Принес ли старый Юхим ее откуда-нибудь или, может, это его сердце пело о славных русских героях? Голос певца звучал торжественно, вдохновенно. Проникнутый глубокой печалью, он входил каждому в душу, волновал.

Гаврилко, сидя на плече Петра, почувствовал, как ему на руку упала горячая капля. Он посмотрел на матроса и увидел, что по щекам его текли слезы.

Голос кобзаря звенел, сливаясь со звуками бандуры, которая уже не рыдала, а гремела, как сурна перед боем. И именно в эту минуту, когда в сердце Петра собралось и всколыхнулось все пережитое, все боли и обиды, над толпой раздался резкий окрик:

— Что за сборище? Р-разойдись!

Расталкивая людей, к Юхиму пробирался становой пристав. На боку у него дребезжала в узорчатых ножнах шашка, на грудь свисали белые шнурки. Пристав был худой, высокий, под рыжими щетинистыми бровями глубоко запали злые зеленоватые глаза.

Люди расступились, но не расходились. Юхим оборвал пение, под его рукой еще раз жалобно тренькнула тонкая струна. Казалось, что этот последний звук остался висеть в воздухе. Петр, почувствовав недоброе, опустил Гаврилку на землю. Становой, позвякивая длинными шпорами, приближался к Юхиму, уставившему на него, словно с укором, свой слепой глаз.

— Ты снова появился, скотина, со своей хамской музыкой? — закричал становой и поднял ногу в блестящем ботфорте, чтобы разбить в щепки бандуру Юхима… Но нога так и повисла в воздухе: между слепым кобзарем и становым выросла фигура Петра Кошки. Матрос толкнул в грудь станового, и тот подался назад.

— Не трогай! — сказал Петр, и в голосе его было столько угрозы, что воинственный дух станового сразу пропал. — Не трогай слепца! — еще более грозным тоном предупредил Петр. — Это божий человек, а не скотина… Он поет о тех, кто бился за веру, царя и отечество. Что ты от него хочешь?

Из толпы вдруг вышел вперед невысокий человек и тоже загородил слепого кобзаря. И хотя лицо этого человека заросло курчавой бородкой, нетрудно было заметить еще совсем юношеский взгляд блестящих карих глаз. Человек был широкоплеч, одет в серую сорочку, подвязанную черным шнурком с кисточкой. Стоял он на земле твердо, словно молодой дубок.

— Прошу вас оставить эту толпу крестьян, пан становой! — сказал бородатый густым молодым голосом. — Здесь люди, а не скот!

— А вы, пан учитель, чего вмешиваетесь не в свои дела? Или вам захотелось стать перед судом да померять дорогу в Сибирь?

— Не очень Сибирью пугайте! Всех в Сибирь не сошлете!

Толпа крестьян зашевелилась, люди, стоя плечом к плечу, окружили крепким кольцом станового пристава, матроса Кошку и молодого бородатого учителя. Становой испуганно, оглянулся: вокруг были суровые, опаленные солнцем лица крепостных.

— Вот они, те, которых вы считаете собаками, — горячо продолжал учитель. — Ведь это люди…

— Замолчать! — взвизгнул пристав и схватился за саблю, но матрос, опередив его, положил свою руку на серебряный эфес.

По толпе прошел глухой шум.

Пристав, собрав в себе остатки храбрости, закричал:

— Разойдись! А вы, — схватил он учителя за рукав, — за мной, в волость!.. Бунтовщик! Не допущу…

Петр, глядя на сизое, налитое кровью лицо жандарма, почувствовал, как у него где-то под сердцем разгорается гнев. Он оторвал руку пристава от учителя и твердо сказал:

— Я пойду в волостное правление, а его оставьте. Расступитесь, люди!

Все заволновались, и в толпе сразу образовался узкий проход. Петр, повернувшись к старому Юхиму, сказал:

— Спасибо вам от всех севастопольцев за вашу душу. Поклон др самой земли-матушки. Еще прошу вас: спойте людям про Самойла Кошку да про казака Голоту. Пусть слушают и не забывают…

И казалось, что не пристав повел Петра, а Петр пристава.

— Вот что они с народом делают! — крикнул учитель и, сев рядом с кобзарем, быстро развернул мелко исписанный лист бумаги. — Послушайте, что пишет Тарас Шевченко, такой, как и вы, крепостной, — обратился он к возбужденной толпе. — Царь его в муштру солдатскую отдал, за то что он за волю боролся.

Крестьяне теснее обступили учителя, загородив его, а он, глядя не на бумагу, а в глаза впереди стоявшим крестьянам, читал:

Голос учителя звенел гневно, одухотворенно, и каждое его слово жгло сердца крепостных.

— Давно пора эту кровь пустить, — сказал стоявший впереди крестьянин. — Все равно к воле дело идет…

— Не слушайте его, люди добрые! — вперед протиснулся рыжий дядька в новых постолах. — Это бунтовщик!

— А ты что тут за птица?! — крикнул на него босой седоусый крепостной. — Не в лакеях ли панских ходишь?

— А то как же? — заметил кто-то из толпы. — Это холуй остолоповского пана. Лес панский сторожит.

Вокруг закричали:

— А ну прочь, панская гнида!.

— По затылку его!

Десяток рук протянулся к рыжеволосому дядьке. Он съежился, затем рванулся было вперед, но прохода в толпе не было.

— В холуйскую харю его! — крикнули сзади, и чей-то тяжелый кулак опустился на шею панского прислужника.

— Настоящий пес, а не человек! За сухую палку человека готов убить.

На рыжего со всех сторон посыпались удары.

Кобзарь Голота, который до сих пор сидел молча, склонившись над бандурой, поднял незрячее лицо, ударил по струнам и запел:

Уже где-то вытолкнули избитого рыжего панского сторожа, а возле кобзаря в такт веселому шуму бандуры пошел в пляс молодой парень, бросив старенькую свитку под липу. Юхим быстро бегал пальцами по струнам:

Из-под ног парня поднималась пыль, а слепой певец продолжал:

Когда кобзарь кончил петь, все всполошились:

— А где это наш учитель?

— Видишь, не усмотрели.

— А кто же тот, что со становым ссорился? — допытывались друг у друга люди.

— Какой-то служивый, видно…

— Тю, дурные! Это ведь тот самый Петро Кошка, о котором дед Юхим пел. Наш он, ометинский, — разъяснял кто-то из местных. — С войны пришел. Самого царя видел и даже говорил с ним.

— А царица даже сорочку красную подарила ему… — Это и видно, как он со становым разговаривал…

— Да он самого черта не боится. Сказывали, имеет он от царицы такую бумагу, грамоту будто: кто хотя пальцем его тронет, того сразу же в холодную… А ему можно всех бить.

— Врете, наверное, дядько.

— Побей меня крест, правда!

— Он Гавкуна так расписал, что тот до сих пор вставь не может…

— А пана имеет право бить? Вот бы пришел к нам да нашего отколотил. Всем селом бы за это в ноги поклонились.

— За пана не скажу… Не знаю.

Отойдя от толпы, становой пристав остановился. Не видя перед собой разгневанных лиц крестьян, он сразу же напустил на себя грозную серьезность.

— Марш в холодную! — крикнул он Петру. — Что ты за приблуда тут? Бунтовать чернь пришел?

Он держался шага за два от матроса, поминутно хватаясь за саблю.

— Я тебе покажу, как на царского стража руки поднимать, — не успокаивался становой. — В тюрьме сгною!.. На каторге!..

Петр распахнул бушлат — на солнце блеснули кресты и медали.

— На мне царские награды. Жаль, что здесь еще не видно той крови, которую я пролил за батюшку-царя. А если еще хотите знать, то у меня есть грамота от императрицы. Стоит мне на вас пожаловаться, как завтра же сами будете сидеть под арестом.

Пристав растерялся. Перед глазами зарябили награды матроса. Кто его знает, что за человек стоит перед ним?

Чего стоишь словно очумелый! — крикнул Петр. — Честь отдай царским наградам! Они нацеплены самими их превосходительствами Корниловым и Нахимовым! Стань как подобает перед севастопольским кавалером!

— Виноват! — стукнул каблуками пристав и взял под козырек. — Рад приветствовать кавалера и героя! Так точно!

— Я и чарку горилки пью, если хотите знать, не на свои, а на царские деньги.

— Как это — на царские? — заморгал глазами становой.

— Подарок имею от вдовствующей императрицы Александры Федоровны… Вот она, — вынул Петр из кармана большую серебряную чашу. — Во всех шинках Российской империи мне без денег должны наливать в эту кружку горилку. А если в чужие земли поеду, то и там. Вот написано — читай…

— Не может этого быть, — недоверчиво смотрел становой на чашу, однако уже было видно, что он все больше и больше проникался уважением к этому матросу. Бес его знает, кто он такой. В морских чинах и рангах пристав мало что смыслил. Он видел только одно: у матроса полная грудь крестов и медалей. Он и про грамоту какую-то говорил, и вот бокал имеет от матушки-императрицы… Тэк-с, тэк-с… Дела… Этак еще в какую-нибудь неприятную историю влипнешь…

В это время из волостного правления вышел писарь в белых панталонах и в клетчатом сюртуке.

— Пан писарь! — окликнул его становой. — А подойдите, будьте ласка, на минуту…

Писарь, длинноногий, немного сгорбленный, просеменил через дорогу и подошел к становому с услужливым выражением на лице.

— Чего изволите?

— А прочитайте, будь ласка, что выгравировано на этом бокале, — подал он чашу писарю. — А то тут такая вязь, что я и не пойму…

— С величайшим удовольствием! — сказал писарь и, поставив на вытянутую руку блестящую чарку, прочитал: «Герою и кавалеру Петру Кошке от императрицы…»

— Так это же, ваше благородие, из самых царствующих рук, — посмотрел он с уважением и завистью на Петра. — Даже, знаете, страшно держать эту штуку. Ведь она была в руках царствующей особы… А вас, — обернулся хитрый писарь к Петру, — разрешите приветствовать, как славного героя — борца за веру, царя и отечество. Я, к слову, уже прослышал, что вернулся какой-то воин из севастопольского сражения… За огромнейшую честь для себя буду считать отведать из этого царственного бокала услаждающего напитка. Хе-хе… За честь… Именно.

— Что ж, это можно, — хитро улыбнувшись, сказал Петр и повел станового и писаря в корчму.

Через какой-нибудь час из корчмы первым выполз писарь и тут же, зацепившись за порог, свалился возле тына, что-то неразборчиво бормоча. Вслед за писарем Петр вытянул станового пристава. Пристав, цепляясь шпорами за саблю, еще пробовал стать навытяжку, но напрасно. Глаза его потемнели, и голова качалась во все стороны.

— Добро, — сказал матрос. — Отнесу я тебя на протрезвление, может, разумнее станешь…

Он ловко, как захваченного в плен, закинул за спину обмякшего пристава и направился с ним вниз, к пруду. За Петром ватагой бежали дети.

Около пруда матрос постоял немного, выбирая место, а затем свалил пристава туда, где лежало больше всего свиней. Пристав шлепнулся в жидкое болото, даже брызги разлетелись. Высокая фуражка с белой кокардой и блестящим козырьком слетела с головы, упала поодаль в болото. К ней тут же подбежал поросенок понюхал ее, схватил зубами за козырек и понес прочь.

— Когда свиньи сносят сор, на холод потянет, — засмеялся пожилой крестьянин.

Кто-то одобрительно прыснул, другие же поспешно стали расходиться, опасаясь, чтобы их не застали на этом месте.

Петр, отряхнув штаны, медленно пошел над прудом. Впереди, между лозами, снова раздалось знакомое пение:

Это была та самая песня и тот самый голос, запомнившийся Петру с памятного вечера в хате Ивана Грищенко. И Петр тихо подхватил песню:

Голос Петра слился с девичьим голосом в грустную мелодию. Между лозами мелькнули красные и розовые ленты, бедный домотканый передник и красивое девичье лицо: искристые черные глаза, золотистый румянец щек, высокий чистый лоб… Петр ускорил шаг.

— Дядько Петро! — окликнул чей-то детский голосок.

Матрос остановился. К нему подбежал маленький Гаврилко.

— Где это ты потерялся, друг?

Не отвечая на вопрос, мальчик быстро заговорил:

— То про вас старый Юхим пел песню? Я все запомнил… Все. Слово в слово. Когда вырасту, тоже буду петь о вас песню и буду таким, как вы. Ей-богу! И пристава так, как вы, в болото брошу, чтобы людей не бил да не мучил…

Петр поднял Гаврилку на руки и молча поцеловал в лоб.

Так стояли они над рекой, которая бежала вдаль и лизала берег у их ног зелеными языками волн. Рядом, в кустах, неугомонно трещали воробьи.

— Дядько Петро! — мальчик прикоснулся к локтю своего старшего друга. — А правда ли, что для людей скоро будет воля? Вы не слышали?

Матрос повернулся к мальчику и увидел, что прямо к ним спешит тот самый человек с курчавой бородкой, что вступился за кобзаря.

— Благодарю вас, что и вы поддержали правду, — сказал подошедший взволнованно. — Вы только что прибыли, а о вас уже идет слава как о поборнике правды. Только будьте осторожны. В Сибирь дорога становится все шире… Чтобы и вы ее не померяли…

Петр подумал, поправил бескозырку на голове и ответил:

— Здесь вот мой приятель, — он показал на Гаврилку, — спрашивает, скоро ли воля выйдет людям. Так вот я скажу и ему и вам… не знаю… не знаю, как вас там величать…

— Величайте просто — Андреем Васильевичем. Учитель я… Детей учу…

— Так вот, Андрей Васильевич, я думаю, что царь-батюшка не без милости. Должен людям волю дать. Вот только становые чтобы от мужика ее не закрывали, потому что он, отец, не везде видит…

— Эх, друг мой, — учитель положил руку на плечо матроса. — От царя добра ждать — что в неволе стонать… Поверьте мне…

Солнце, спускаясь, уже коснулось зеленых верхушек деревьев, густо забрызгав село красным светом заката, и казалось, что там, за садами, разгорается пожар. На церковной колокольне глухо ударил колокол. Его звук медленно поплыл над склонившимися почерневшими хатами крепостных. За ним другой… Третий…

— Не таких колоколов мы ждем! — произнес гневно Андрей Васильевич. — Не таких! Чтобы не к церковной службе они звали, нет… Пусть бьют в набат!

Гаврилко широко раскрытыми глазами смотрел прямо в рот учителю и будто слышал не его приглушенные слова, а могучий и тревожный, как гром, гул колоколов средь бушующего пожара.

Ласки Петра были сдержанны, нерешительны, а мысленно он целовал Наталку, поднимал ее на руках, говорил ей самые нежные слова. Уже не раз, оставшись с Наталкой наедине, порывался он признаться, что любит ее всем сердцем. Хотелось сжать девушку в объятиях, прильнуть к ее устам, будто к живому источнику. Он чувствовал, как клокочет его кровь, и сердцем угадывал, что то же самое испытывала и Наталка, но при первой же мысли о своих намерениях Петр краснел и сердце его начинало биться тревожно. Ох, что ни говорите, а любовь — это не такое простое дело, не такое легкое, как то кажется вначале. Ей-богу, легче было пробраться в английские окопы средь темной ночи и привести оттуда «языка», чем объясняться в любви… Пусть уж при следующей встрече. Встреч, правда, было не так и много. Проклятущий Гавкун гоняет девушку на самую тяжелую работу, придирается. Не может, видно, забыть встречу с Петром.

Петр и Наталка садятся на широкий пенек у ракитника. Он легонько кладет ей на плечо руку, перебирает толстую девичью косу. А коса шелковистая, нежная, как хорошо вычесанная льняная пряжа.

Наталка вздыхает, приникает к крепкому плечу — возле него спокойно, приятно, радостно. Прижмешься и забудешь про все на свете: и про то, что завтра с росой бежать на панские поля, и про нагайку Гавкуна, и про вечные заботы дома, и про всю крепостную долю…

— А знаешь, Петро, я тебя впервые увидела как раз здесь, возле этого ракитника, — тихонько вспоминает Наталка.

— Знаю, голубонька, — наклоняется к ней матрос. — Я вот там стоял с учителем, а ты запела. Наверное, не только я, а и соловьи тогда заслушались твоим пением.

Петр крепче обнял девушку, и сердце в ее груди сладко замерло. «Любит ли он меня так, как я его?» — думалось ей.

— А правду ли говорят люди, что тот спесивый Гнатко, то ничтожество, добивается согласия пана на брак с тобой? — вдруг спросил Петр, и в голосе его послышалась тревога.

— Ой, Петрик мой, соколик сизокрыленький! — горячо заговорила дивчина. — Видно, добивается. Старый Скыба приходил к моему отцу. Говорил: если по доброму миру не захотите, то пан вас заставит отдать Наталку за моего Гната. Но ведь противен он мне, ненавижу я его… Петрику, не дай меня в обиду, ведь погибну я там с печали и горя, высохну со скорби за тобою. Руки на себя наложу!.. Один ты у меня на всем свете белом… Как солнышко ясное.

Петра обдала горячая волна нежности. Еще крепче обнял, он теплые девичьи плечи, прижал голову Наталки к своей груди, чтобы утихомирить стук своего сердца, которое билось, казалось, на весь ракитник, как большой церковный колокол во время пожара.

— Чаечка моя! Ласточка! Да я всю душу вытрясу из того Гнатка! Не быть этому! Вовек не быть! — с гневом прошептал Петр и, помолчав немного, смущённо и взволнованно добавил: — Я уже давно хотел тебе сказать… Признаться тебе, что… я… тебя…

Наталка поняла. Да нужно ли еще признаваться, когда она сама все видит, чувствует? Обвила шею любимого руками, прижалась к нему.

— Я знаю, что ты хотел сказать, — зашептала она ему на ухо. — Я тоже тебя люблю… На всю жизнь…

В груди Петра все ликовало. Наталка сидела вот тут, рядом, обнимала его за шею теплыми руками, обдавала своим горячим дыханием, а он гладил эти руки, прижимал к сердцу.

— Я пришлю сватов. А осенью поженимся. Так ведь? Согласна ли?

Из девичьих очей потекли радостные слезы.

— Тато хочет, чтобы ты пристал в приймы [2]. А потом, может, и свою халупу как-нибудь слепим, — начала уже мечтать Наталка. — Настанет же когда-нибудь облегчение людям. Все говорят, что вот-вот выйдет воля… Как ты думаешь, Петрик?

Матрос задумчиво склонил голову.

— Воля? Должна быть, уж очень паны угнетают крепостных. Как скотину… А мы ведь все-таки люди, не собаки. Слышал я, что во многих губерниях мужики за вилы да за топоры берутся. Да и у нас тоже не так спокойно. Царь же должен все это видеть!.. Будет! Обязательно будет воля, Наталка! Какое это счастье для человека — воля!..

Так сидели они ночью вдвоем, мечтая о будущем… Холодной начищенной медью поблескивал месяц, маленькими свечками мерцали звезды. Сияние месяца отражалось в реке, и казалось, что на воде зацвела большая золотая лилия с длинным светлым корнем, который вырастал с самого дна реки. Вокруг в хатах не было видно ни огонька: не по карману крепостному освещение, да и сидеть вечерами некогда — с рассветом ожидает панская работа.

Кругом темно и тихо. Вся природа погрузилась в сон. Не спят только два влюбленных сердца, чистые, словно степные источнику, и светлые, словно раннее солнышко. И хотя жизнь вокруг тоже темная, как вот эта ночь, эти сердца все же горят своей радостью и живут надеждой.

Наталка прижимается к Петру, дотрагивается рукой до медалей и крестов на его груди. Они холодные и мокрые то ли от ночной росы, то ли от Наталкиных слез. Девушка перебирает их пальцами и задумывается.

— Петрику, — обращается она к своему любимому. — А за что тебе дали эти кресты и медали?

— Это долго рассказывать, — неохотно говорит матрос.

— А ты расскажи… Хотя немножко. Люди разное передают, а сам ты никогда не рассказывал. Ну хотя бы вот этот первый крестик… — Наталка коснулась указательным пальцем Георгиевского креста.

Петр вздохнул.

— Это еще на «Иегудииле» заслужил, — ответил коротко и умолк.

— А что это — «Гудиил»?

— Наш линейный корабль так назывался — «Иегудиил», — уже охотнее объяснил матрос, — Большая посудина была. Я на нем несколько лет плавал… В тридцатом флотском экипаже комендором был.

— Кем был?

— Комендором. Бомбардиром, значит, артиллеристом! Так назывался тот, кто из корабельных пушек стреляет, — уже совсем оживился Петр. — Когда на Севастополь начали наступать чужеземные войска, мы стояли на боевой позиции против Южной бухты. Приказ нам был такой: поддержать корабельными пушками наши бастионы…

Петр весь отдался воспоминаниям. Возле Наталки сидел уже не застенчивый парубок, который боялся обнять девушку и сказать ей о своей любви… Нет, это был бесстрашный севастопольский воин. Наталка слушала рассказ, и перед ней вставали героические грозные картины…

Бьют французские мортиры по русским ложементам [3]. Словно молнии летят вражеские бомбы, падают, шипят, разрываются, осыпая раскаленным металлом русских воинов. Наши пушки посылают в ответ свои бомбы. Вокруг гул, дым, стоны, крики… Уже умолкла одна русская батарея. Вышла из строя другая. Из английских укреплений поднимаются солдаты и все быстрее, быстрее движутся на защитников Севастополя. Градом пуль осыпают русские воины врага. Падает опаленное английское знамя, но его подхватывают другие.

— Огонь! — кричит на «Иегудииле» командир экипажа.

Петр Кошка, лучший комендор корабля, точно стреляет по врагу. С грозным смертоносным громом рвутся ядра в самой гуще наступающих англичан. Не переставая палят корабельные пушки. Разбитые в щепки, английские укрепления разлетаются в стороны. Но уже и по «Иегудиилу» бьет вражеская эскадра, рвутся на палубе бомбы. Вокруг волнуется, кипит от взрывов грозное холодное море… Падают матросы. А комендор Петр Кошка будто заколдован от этих бомб. Среди адского огня и дыма, не склоняясь перед осколками, он стреляет уже не из одной, а из трех пушек, заменив своих раненых товарищей.

Не выдержала вражеская лавина, повернула назад, устилая поле телами убитых и раненых.

Утихли пушки. Командир экипажа, с перевязанной головой, в обожженном огнем мундире, кричит:

— Молодцы, братцы-матросы! Ура смелому комендору Кошке!

На другой день сам адмирал Корнилов нацепил Георгия на грудь отважного матроса…

Затаив дыхание, слушала Наталка. Сердце ее лихорадочно стучало, и она приложила к груди руку, чтобы успокоить его. «Боже, боже, каким же это нужно быть человеком, чтобы не сгореть в страшном аду, чтобы так лихо биться с теми чужеземцами!» — взволнованно подумала девушка.

— А вот этот крестик за что? — осторожно показала она на второго Георгия.

Петр задумчиво улыбнулся. Незаметно для себя он снова перенесся туда, в гром боев.

…Призывно и тревожно трещат на третьем бастионе барабаны. Впереди широкоплечий офицер, подняв над головой шпагу, заглушая барабанный гул, кричит изо всей силы:

— За мной, братцы! Ура!

Матросы, разгневанные, грозные, с ружьями наперевес, бегут и бегут за командиром. Впереди широкая, ровная, вся в полевых цветах равнина. Над нею дрожит горячий, прозрачный воздух. Неудержимо движутся ряды зуавов. Петр хорошо видит их сине-красные мундиры, высокие шапки… Матросы уже спустились в долину, густо поросшую белыми ромашками и красными маками, и кажется, что они бегут по колено в кровавой пене.

Все ближе и ближе вражеская лавина. Сошлись. Грудь на грудь. Штык на штык. Лязг железа. Вопли. Ругань. Крики по-французски и по-русски, Петр уже разметал штыком нескольких французов. В руках откуда-то появилась небывалая сила. Падают от его ударов враги. Рядом в сутолоке боя — командир, любимец матросов. В этом дьявольском кипении рукопашной битвы Петр вдруг замечает, как на их командира, вооруженного лишь маленькой блестящей шпагой, несется здоровенный зуав, наставив ножеподобный штык, и что-то кричит по-своему.

Кровь застыла в жилах Петра. Он напряг последние силы и молниеносным ударом свалил еще одного вражеского воина. Когда французский штык был возле самой груди командира, Петр изо всей силы ударил врага своим штыком в бок. Тот, проткнутый насквозь, посмотрел помутневшим взглядом на Петра, захрипел и свалился прямо под ноги командиру.

— Спасибо, братец! — крикнул офицер матросу. — Спасибо!..

Дрогнули враги, покачнулась их лавина, подались они назад, а защитники Севастополя гонят и гонят их, словно овечью отару.

— Вперед! За веру, царя и отечество — вперед! — кричит спасенный Петром офицер, и из его слов до сознания доходит последнее — отечество… Отчизна… Родная земля…

Уже вскочили французы в свои окопы, готовятся встретить матросов пулями, но поздно! Петр первым бросается во вражеские траншеи, закалывает французского офицера. В траншеи врывается весь матросский экипаж. Бьются штыками, прикладами, кулаками. Хруст, звон, хрипы…

Солдаты противника выскакивают из насиженных мест, бегут…

— Ура! Ложементы наши!

— Атю-тю, мусью! — кричат матросы вдогонку.

Петр, расталкивая своих, ведет к командиру двух пленных. Оба обожженные, черноволосые, заросшие, мундиры на них забрызганы кровью.

— Куда ведешь? — возмущенно спрашивает кто-то сзади. — Штыком их — и на тот свет!

— Безоружного, как лежачего, не бьют, — говорит Петр. — Пусть командир разберется.

После этого боя грудь матроса Кошки украсил второй Георгий…

Петр умолкает. Он взволнован. В памяти встало все до мельчайших подробностей. Заныла вдруг в груди севастопольская рана. Дрожали руки, словно в них только что была зажата винтовка. Пересохло в горле. Да разве это все? Эге-ге, не было такого дня и ночи, чтобы Петр не был в числе охотников, не ходил на вылазки, в секреты, не приносил трофеев или не приводил «языков». Про все рассказывать и недели не хватит…

Наталка сидела тихо, боясь пошевелиться. Так вот какой он, ее Петр! Как Иван-богатырь в сказке, что с семиглавым змеем бился…

Совсем рядом в чьем-то дворе прокукарекал петух. Ему ответил второй, третий. Через минуту все Ометинцы огласились петушиным криком.

— Ого, засиделись мы с тобой, Наталю, до первых петухов, — поднялся Петр. Встала и дивчина. Омывая ноги холодной росой, шли они домой. Возле двора Миколы Касьяненко Петр обнял на прощание Наталку. Он и в темноте видел, как блестели ее глаза и дрожали тонкие, сломленные посредине брови.

— Серденько ты мое! — обдала его на прощание горячим дыханием дивчина и перескочила через перелаз в свой двор.

На другой день, в полдень, Петр пошел на панский двор. Он направился прямо к конюшне, Там за панскими выездными лошадьми присматривал Гнатко. Петр вошел в открытые ворота и остановился, прислушиваясь. Кто же тут есть? Из узких боковых дверей высунулся с мешком за плечами Гнатко. Он кинул мешок на пол, воровато оглянулся. Достав в углу из-под соломы большую торбу, ссыпал в нее из принесенного мешка овес и снова спрятал под солому. «От бесов богатей, — подумал Петр. — Лижет пану пятки и его же овес ворует».

Матрос вышел из-за столба и крикнул:

— Ты зачем панское добро раскрадываешь, чертов сын?

Гнатко побледнел и от растерянности не мог вымолвить ни слова.

— Кради-кради, бог с тобой, — махнул рукой Петр. — Черт того пана не возьмет.

Гнатко стоял посредине конюшни в грязных полотняных штанах, в постолах, замазанных навозом. В растрепанных волосах торчала солома. Матрос подошел вплотную к конюху.

— Ты просил у управляющего разрешения жениться на Наталке? — спросил он сурово.

Гнатко беспомощно оглянулся, как бы ища чьей-нибудь поддержки, но в конюшне были только он и Петр, да еще били копытами по настилу из досок серые выхоленные жеребцы. Крикнуть? А что, если матрос схватит его своими железными лапами за горло? Уже давно ходят слухи, что в его руках какая-то чертячья сила. Да и он, Гнатко, вчера сам хорошо убедился в этом. Переломает ребра, а тогда… Кому пожалуешься? Его даже становой пристав не хочет трогать. А Петр все наступает на Гнатка, зло смотрит на него, вот уже протягивает руку к его груди…

— Про… просил… Просили тато, чтобы управляющий написал пану, — заикается, выдавливая из себя слова, перепуганный парубок.

— Чего же ты, свинячье рыло, лезешь к дивчине, которая тебя не любит? Ах ты нахал! Думаешь, если вы богачи, то уже можете людскую душу топтать?

Гнатко молчит, переступая с ноги на ногу.

— Вытряхни из чуба солому, дурак, — приказывает Петр, — да иди со мной к управляющему. — Слышишь? Быстро!

Конюх, казалось, не слышал. Он смотрел на Петра ничего не понимающими глазами.

— Иди! — И Кошка толкнул его в спину.

Гнатко в закатанных штанах шел панским двором, шаркая постолами по зеленой траве, а за ним шагал Петр в черном матросском мундире при всех крестах и медалях.

— Поворачивай к управляющему! — приказал он. — Не бойся.

Вот и дом управляющего. Высокие просторные окна, широкое крыльцо, увитое хмелем. В окошке виднеется лысая голова управляющего, немца Грунера, склонившегося над какими-то бумагами. Петр вталкивает конюха на ступеньки крыльца, сам идет за ним. Дверь в конторку открыта. Грунер, услышав шаги, оторвался от бумаг. На носу у него маленькие очки в золотой оправе, широкие рыжие усы, закрученные вверх, будто медные крючки, сердитые водянистые глаза.

— Как ты смел? — закричал Грунер на Гнатка.

— Это я его привел, дан управляющий, — спокойно остановился у двери Кошка. — Добрый день вам!

— Какое у вас есть ко мне дело, господин квартирмейстер? — обратился немец к матросу.

— Дело не у меня, а у этого парубка, но он боится к вам зайти, так вот меня попросил… Его батько, — показал матрос на конюха, — приходил к вам просить, чтобы вы написали нашему пану, их превосходительству, дабы тот разрешил Гнатку жениться на дочери Миколы Касьяненко, Наталке.

Управляющий с нетерпением постукивал пальцами по столу, но Петр продолжал так же спокойно, не спеша.

— Приходил. Да… Просил, — процедил сквозь зубы Грунер. — Но я еще не успел делать такое письмо к пану. Я буду послать пану письменный отчет о прибылях и расходах, тогда напишу…

«Вот хорошо, пан управитель, что не писали», — обрадовался в душе Петр.

— Не нужно писать, — сказал матрос управляющему, — потому что Гнатко не хочет жениться на той дивчине. Понимаете, не понравилась она ему. Не пара. Он богатый, а она бедная…

— Швайн, — пробормотал себе под нос немец. — Дивчина есть хорош!

— Он, видите ли, другую дивчину любит, — продолжает Петр. — Так что про Гната не нужно писать, пан управляющий. Зачем морочить голову их превосходительству?

— О, так. Хорошо. Можешь идти!

— Иди, иди, Гнат, и смотри мне, — Петр угрожающе приложил палец к губам.

Гнатко склонил голову и покорно вышел.

— У вас еще есть разговор? — спросил управляющий.

— На той дивчине буду жениться я, — решительно заявил Петр.

Грунер поднял удивленно брови:

— А если пан не будет присылать разрешение?

— Если не разрешит, то я обращусь к императрице. Она разрешит, — схитрил матрос.

Немец впервые за все время разговора усмехнулся и закивал головой в знак согласия.

— О, зачем, в самом деле, делать беспокойство пану? У него дела — ого, грос! — поднял палец Грунер. — Большие! Я сам даю согласие. От имени пана.

…Петр шел через плотину. К воде склонились вербы. Их зеленые косы расчесывал и сушил неугомонный свежий ветерок. Он освежал лицо Петра, и матросу хотелось сказать, крикнуть ему: «Здоров был, друг ветер! Лети да извести людей, что у Петра тоже скоро будет радость. Нашлось и для него щедрое девичье сердце».

Уже четвертый день идет чумацкий обоз. Миновали Гайсин, Умань, приближаются к Голте. Там будет полдороги — целый день отдыха. Не людям, нет, а скотине. Скотина не человек, не может все вытерпеть.

Петр впервые нанялся в обоз. Направляются за солью в Одессу. И будут проезжать Вознесенское. Там остановятся поить волов. Петр пойдет на кладбище навестить могилы своих друзей, поклониться боевым товарищам. Все уже с голоду померли. Эх, жизнь наша, пусть бы она была трижды проклята!.. Если бы не родная земля под ногами, если бы не вот эти милые сердцу степи, то, наверное, и жить не хотелось бы…

Меряет севастопольский матрос дорогу, а думы его камнем ложатся на душу, гнетут. Не может смириться с неправдой Петр, не склоняется перед нею его упрямая голова… Шагает он медленно, скрипят деревянные колеса, покачивают рогами волы, а думы матроса летят, как орлята быстрокрылые… Уже витают они где-то впереди за десять, за двадцать, а может, и пятьдесят или сто лет…

Неужто и в те грядущие дни будет так же скрипеть ярмо на наших шеях? Снова, уже в который раз, вспоминаются слова о топоре, о воле, сказанные однажды ометинским учителем Андреем Васильевичем. Нет его уже в селе, забрали в прошлом году жандармы. Ох, дожить бы! Какими же тогда будут вот эти степи?..

— Агей! — гикнул впереди Тымко на своих волов, прервав думы Петра.

Обоз спешился. Все поспешили к Тымку: остановился атаман — идут на его знак.

Тымко вытирает запыленным рукавом худощавое лицо, достает с возу из-под грубого рядна круглый обливной кувшин, заткнутый паклей, медленно пьет из него воду; струйки теплой жидкости стекают ему за пазуху, холодят грудь. Он протягивает глиняную посудину другим, но никто не берет ее в руки: у каждого на возу тоже плещется такая же вода в кувшине, набранная еще в Уманских криницах.

— А что, братья-товарищи, — спрашивает Тымко, вытирая увлажненные усы, — не устали ли ваши чумацкие ноги? Не колет ли в спинах?

— Чумак не вол, не устанет, — отозвался Микола Касьяненко.

— А коль не устали, то давайте запоем, — улыбается Тымко. — Чтобы нашим врагам с коликами икнулось да чтобы сила прибавилась в наших белых ноженьках, — смотрит он на черные, растрескавшиеся, как земля, ноги своих товарищей.

— Агей! — кричит он волам и взмахивает кнутом. Длинный обоз снова заскрипел во дороге.

Петр Кошка стал рядом с Тымком и затянул высоким, каким-то металлическим голосом:

И вся гурьба сильными мужскими голосами подхватывает, повторяя дважды:

Чумаки поют, и кажется, что в ноги и в самом деле влилась какая-то новая сила, расправились плечи, вольнее стало дышать. Этой песней каждый в полную грудь говорил о своем горе, нужде… И на душе от этого становилось легче и злее.

Навстречу обозу вынесся богатый рыдван, запряженный шестеркой лихих вороных коней. Кучер взмахнул кнутом, не своим голосом закричал «Посторонись!» В окошке мелькнуло жирное, выхоленное лицо с пышными бакенбардами.

— А бей тебя сила божья! — крикнул из тучи пыли Андрей Зозуля. — Едва не затоптал меня, черт, своими жеребцами…

— Грома да тучи нет на тебя, ирод! — выкрикнул вслед панскому рыдвану еще кто-то из чумаков, также чуть не растоптанный бешеными жеребцами.

Шагает Петр рядом с Тымком и запевает грустную песню о горькой доле чумака, который схоронил в далекой дороге своего родного брата… Песня отлетает с ветром назад, на родину, к далеким Ометинцам… И почему-то сразу вспомнился Севастополь… Целая буря занялась в сердце… Смолкла песнь Петра, воспоминания охватили его пороховым дымом, оглушили выстрелами, боями застелили перед ним дорогу. Он видит, как падают в битве его товарищи, как летит несокрушимая железная лавина русских воинов на английские окопы, слышит звон оружия, крики. Отступают супротивники — не выдержали русского штыкового удара… Эх, Петр, будет о чем внукам рассказывать… А где же те внуки, когда и детей-то нет! До сих пор еще не женат. Вот, может, этим чумакованием заработает денег на хлеб да осенью и свадьбу сыграет.

Перед его глазами встали тонкие черные брови, глубокие карие очи, в которых, словно на ночном небе, светятся маленькие золотые звездочки. А голос у нее! Как запоет вечером, во всех садах замолкают соловьи!.. Вот какая его Наталка! Дай боже, дожить до осени да пожениться…

— Чего задумался, Петро? — кладет ему на плечо руку Микола Касьяненко. — Пой, чтобы у нас дома не печалились.

Он говорит «у нас», подчеркивая этим, что у них уже общий дом. Хорошего, честного тестя будет иметь Петр!

На дороге все еще льется песня, грустная, заунывная, как завывание осеннего ветра:

И Петр вливает в этот песенный гром свой высокий и звонкий голос:

— Эге, хлопцы, уже и Голту видно! — воскликнул радостно Тымко. — Скоро и передохнем!

Заговорили чумаки бодрее, громче, расселись по своим возам, и уже кое-кто стал выбивать пыль из сорочки и расчесывать пятерней взлохмаченный чуб, вытирать мешком лицо.

…Большой постоялый двор в Голте!

Просторная корчма. Наверное, все ометинские мужики могли бы уместиться в ней за один раз. Трое дебелых половых стоят за прилавком, наливают горилку. Два молодчика, ловкие да проворные, как бесы, выкладывают на прилавок закуску. Эге-ге, людоньки, чего тут только нет! Насмотришься, наглотаешься слюны — да и сыт уже по самую завязку. Тут лежали румяные, поджаренные пампушки, душистые гречаники, пар шел от свежих пирогов с капустой, с картошкой, с печенкой да еще бес его знает с чем. Приятно шипела на сале яичница, стояли высокие полумиски с холодцом, залитым застывшим смальцем. Отдельно горкой лежали колечки тонкой колбасы. А кто хотел галушек, то молодка и их выносила… А в бутылях и калгановка, и перцовка, в которой на дне плавали три красных стручка перцу, и красноватая вишневка, и розоватая березовка, и бледно-зеленая полыневка, и запеканка — ну какое твоей душе питье угодно, такое тут и есть. Ешь, пей, лишь бы деньги платил! А где же их к бесу возьмешь, тех денег, когда в мошне лежит одно старое огниво, да немного сечки из стебля табака?

А людно же в той Голте! Возле корчмы целая ярмарка: жуют жвачку волы, ржут кони, стучат возы, везде шум, крик… Одни стоят, другие едут, кому нужно на Умань, кому на Вознесенск…

На площади Тымко разместил свой обоз полукругом. Назначил пятерых сторожевых: ведь это не свой дом — чужбина, Тут и оглянуться не успеешь, как вола украдут, тогда сам лезь в ярмо. У каждого из сторожевых в руках толстая и увесистая вишневая палка; если ударить ею какого-нибудь ворюгу, так он и на ноги уже не встанет.

Половина чумаков погнала поить волов к Синюхе, а кашевары за возами на пустыре уже разожгли костер из сухих стеблей, подвесили казаны, начали варить кулеш, эту неизменную чумацкую еду.

Тымко, Петр и Микола пошли в корчму. Надо разузнать от людей, в какой цене соль, рыба, хорошая ли дорога в Одессу, да и вообще мало ли чего расскажут подорожные! Возле корчмы сидели и стояли люди, да и в корчме за длинными столами тоже было полно всякого народу: были и оборванцы-сероштанники, а были и такие, что названивали медяками и даже серебром. Разные у людей карманы: у одних звенят пятаки или гривенники, а у других сквозь дыры только ветер свищет. Откуда взяться деньгам, скажем, у такого крепостного, как Тымко или Микола? Бей поклоны хоть с утра до вечера, и то ничего не выбьешь.

Поглядывают чумаки на перцовку в бутылях — не помешало бы к кулешу по чарке, а Петр заметил эти взгляды и улыбнулся про себя: не грустите, братья-товарищи, я вас попотчую, пусть только кулеш доварится.

Тымко пристал к какой-то гурьбе оборванцев, завел разговор: откуда едете, куда, какая дорога? Оказывается, это панские крепостные из-под Чигирина. Они ездили за солью и уже возвращаются домой с полными возами. До самой Одессы не доехали: в Вознесенском столько той соли наперли, что бери хоть на тысячу возов — и то не заберешь. Да и нет перевоза через Буг, совсем мостик завалился.

Петр сбегал к своему возу, принес что-то в мешочке.

— Айда, хлопцы, в шинок, запеканкой угощу! — зовет он Тымка и Миколу.

За какие же это деньги? — удивляется Микола. — Разве ты где-нибудь на дороге нашел?

— Так точно, нашел, — усмехается матрос и решительно заходит в шинок. Оба чумака послушно следуют за ним.

Петр направляется к самому толстому шинкарю, свысока кивает ему и подает большую чашу. Синеватым отблеском мелькнуло серебро.

— Трижды наливай запеканки! — не просит, а приказывает матрос.

— На вынос, значит? — переспрашивает тот.

— А тебе что, не все равно, где мы будем пить?

— Деньги вперед, — заявляет шинкарь.

— Какие деньги? Тебе повылазило, не видишь, что написано на чарке? — возмущается Петр. — В эту чарку наливается задаром.

Шинкарь удивленно смотрит на Петра — обыкновенный чумачина, опаленный солнцем, в распахнутой домотканой сорочке, — потом берет в руки бокал Петра, отмечает про себя: ба, чистое серебро, тяжеленька чарчина!

— «Герою и кавалеру…» — вслух читает шинкарь.

— Наливай, наливай! — подгонял Петр.

— Ты что? Украл у героя бокал, а теперь хочешь за него выпить? — закричал шинкарь. — Позовите хозяина! Да быстро, а то этот мошенник удерет! — обратился он к одной из молодичек, и та метнулась в заднюю дверь.

— Да вы что, пан шинкарь, одурели? — вмешался Тымко. — Как это — украл? Это же ему в подарок дала сама императрица. Царица, значит.

— Расскажешь своему деду! — оборвал его шинкарь.

— Мы о герое Кошке знаем. Слышали! То был богатырь из имущего рода, а не такой голодранец! Вот придет хозяин — разберется! — кричал шинкарь, а бокал зажал в руке.

— Сам ты голодранец, шинкарский прислужник! — не удержался Петр, и его тоненькие усы задергались, — Отдай чарку!

— Не отдам, — отступил от прилавка шинкарь. — Это краденое.

Услышав шум, из-за столов встали люди. Кто был на дворе, заспешил на крик в корчму, в дверях выросла толпа. Последние два шинкаря, оставив свои места, также подбежали сюда.

— Что оно там такое? — шумели возле двери.

— Какого-то вора поймали, что ли…

А вот торопливо входит и сам хозяин шинка. У него зачесанные назад волосы, намазанные оливковым маслом черные усы.

— В чем дело? — спрашивает он своих шинкарей, с тревогой оглядывая окружающих.

— Вот смотрите, Тимофей Хрисанфович! — показывает ему толстый шинкарь серебряную чашу. — Этот голодранец подает ее и требует, чтобы я налил сюда безвозмездно горилки. А это кубок героя и кавалера Кошки. На нем выгравировано: «От императрицы». Не иначе как украл где-то, пройдоха!

— Как это я мог сам у себя украсть? — спокойно удивляется Петр. — Это мой бокал. В него следует бесплатно наливать горилки, сколько я скажу.

Хозяин насмешливо смотрит на чумака.

— Смотри на него: «мой кубок»! Кто же тебе поверит, несчастный, что ты герой и кавалер? Я слышал про героя Кошку. То, говорили, был знатный воин, дворянского рода. А ты…

— Ванька! — обратился хозяин к самому молодому из шинкарей. — Быстро за полицейским надзирателем! Скажешь, Тимофей Хрисанфович просили сию минуту прибыть, важного вора задержал. А вы не выпускайте и его самого и его товарищей! — приказывал он своим шинкарям. — А то удерут…

Те двое вмиг перескочили через прилавок, бросились к Петру, схватили его за руки, но матрос только повел плечами — и шинкари разлетелись в разные стороны. Толстяк даже на пол свалился.

Кто-то громко рассмеялся:

— Хорошо он их туранул!

— А и в самом деле, чего к человеку прицепились? — зашумели возле двери.

— Им так и кажется: если не панского рода, то уже вор!

— Видно, хороший разбойник! — закричал хозяин. — Видишь какой!

Шинкарские прислужники снова бросились к матросу, но он крикнул:

— Не трогай, не то так и вылетит душа из тела!

Хозяйские прислужники побоялись второй раз схватить Петра за руки и стояли рядом.

— Придет господин надзиратель, будешь тогда знать, как разбойничать! — не унимался толстый шинкарь.

В дверях показался Андрей Зозуля.

— Людоньки! Да это же наш Петро! — всплеснул он руками. — А кричат «вор, вор!» Какой же это вор? Он и соломинки ни у кого не взял!

— Андрей! — крикнул ему Петр, заглушая другие голоса. — А принеси-ка сюда побыстрее мешочек с моего воза.

Андрей исчез, а через минуту он уже передал своему односельчанину завязанную котомку. Именно в это время возле дверей раздался громкий бас:

— Р-ра-азойдись!

Все повернули головы на окрик, расступились. В дверях показалась грузная фигура надзирателя. Толстое лицо с сердитыми глазами и насупленными седеющими бровями, широкая грудь перекрещена ремешками, сбоку длинная сабля. За надзирателем стоял худой городовой.

Хозяин шинка радостно перегнулся через прилавок.

— Подходите, подходите, Алексей Аристархович! — обратился он к надзирателю. — Рад и счастлив вас видеть. Здесь такой случай…

Надзиратель тяжелыми шагами, вытирая с затылка пот, направился к прилавку. Теперь все молча смотрели на полицейского начальника, не обращая внимания на Петра. А тот, воспользовавшись свободной минутой, быстро достал из мешка свое матросское обмундирование и в один миг надел его на себя. Пока полицейское начальство здоровалось с хозяином вместо Петра-чумака стоял уже матрос-герой. Грудь густо увешана боевыми крестами и медалями, на голове бескозырка.

— Где же тот злодей? — гаркнул, повернувшись на каблуках, надзиратель.

— Вот он, вот! — хозяин глянул в толпу и… застыл, удивленно раскрыв рот. В глазах зарябили блестящие бронзовые медали и серебряные кресты. Остановился, потрясённый такой неожиданностью, и полицейский начальник.

Петр шагнул к надзирателю.

— Чего остолбенел? Честь отдай царским наградам!

— Виноват! — рявкнул надзиратель, стукнув каблуками, и дернул руку к козырьку.

— А вы знаете, что виновных бьют? — так же сердито спрашивает Петр.

— Так точно! — еще больше вытягивается надзиратель. Он за всю свою жизнь не видел столько наград на одной груди. Кто его знает, что это за человек! Рука не отсохнет, если на всякий случай приложишь ее к козырьку.

В шинке вдруг стало тихо. Затаив дыхание, все напряженно ждали, чем это кончится.

Петр подошел к прилавку и забрал из рук хозяина свою серебряную чашу.

— Читайте, что написано на этом серебре.

Полицейский лихорадочно вытаскивает из кармана очки, бросает их на мясистый нос и никак не может одной, к тому же еще дрожащей, рукой зацепить их за левое ухо. Наконец ему удалось приладить очки, и он стал читать. Читает про себя, шевеля толстыми тубами… Поднимает встревоженный взгляд на Петра, а тот достал из кармана вчетверо сложенный толстый лист бумаги:

— Читайте и вот это.

Надзиратель осторожно разворачивает бумагу: вверху царский герб с хищным двуглавым орлом, четкие рядки строчек, написанных черными чернилами, внизу подпись.

Глаза полицейского из-за очков бегают по этим черным рядкам: так, так-с, серебряный кубок, дар императрицы герою-матросу, дабы в него во всех питейных заведениях наливали питья по требованию владельца, сколько тот пожелает…

— Рад отдать честь герою! — снова рапортует надзиратель, козыряя.

Петр прячет бумагу, ставит на прилавок свою серебряную чарку.

— Наливайте самой крепкой господину надзирателю! — приказывает он владельцу шинка, и тот быстро хватает в руки высокую белую бутыль.

— Это же разорение! — умоляюще смотрит он одновременно и на Петра и на полицейского. — Кто же будет платить?

— За счет казны! — объясняет надзиратель, потирая руки. Он снимает свою разукрашенную фуражку и кладет ее на прилавок. — Казна заплатит! Из личного счета императрицы! Наливайте полнее!

В серебряную чашу Петра забулькала добрая кварта водки. Надзиратель с жадностью схватил сосуд и приложил его ко рту. Под желтой кожей размеренно задвигался острый кадык, на мундир капнуло несколько капель. Наконец опустошенный бокал возвращается на прилавок. Полицейский переводит дыхание, вытирает усы, закусывает пампушкой, которую ему услужливо по знаку хозяина подает черноокая молодка.

— Хороша горилка из царской чарки, — удовлетворенно чавкая пампушкой, говорит полицейский. — Премного благодарен. Хотелось бы еще отведать запеканки, раз такая оказия.

— Наливайте запеканки! — подставляет Петр посудину.

После запеканки надзиратель совсем повеселел, глаза у него посоловели.

— Не будет ли у вас какой-нибудь просьбы к местным полицейским властям, господин герой? — обратился он к Петру.

— Не просьба, а требование есть, — зазвенел медалями матрос. — Этому, — он показал на толстого шинкаря, — и этому, — наставил палец на хозяина, — дайте хорошо по зубам. Чтобы не называли ворами тех, кто стоял за веру, царя и отечество.

Полицейский осоловело посмотрел на Петра.

— Быстро! — приказал матрос. — Это не я, это царская грамота велит! Или вы…

— Если так, то… — поспешно закатав рукав мундира, надзиратель со всего размаху треснул кулаком толстого шинкаря. Тот даже закачался и схватился руками за щеку.

— Да разве же я знал? — оправдывался он не то перед Петром, не то перед полицейским.

Теперь надзиратель повернулся к хозяину шинка.

— Премного извиняюсь, Тимофей Хирсанфович, — пьянея, залепетал полицейский. — Но… царская служба велит дать вам в морду… другими словами, оплеуху. Вас в какую щеку?

Хозяин стоял красный как рак, переминаясь с ноги на ногу.

— Да что вы, в самом деле, Алексей Аристархович? Вы же друг… — пробовал он возразить.

— Дружба дружбой, а служба службой, — сказал полицейский и, слегка перегнувшись через прилавок, заехал по физиономии пана.

В этот момент весь шинок всколыхнулся от страшного хохота. Хохотали все: один — схватившись за живот, другой — упав на стол, третий — взявшись за бока… Было же отчего хохотать!

— Наливай теперь каждому по рюмке! Всем, кто есть! — приказал Петр. — Подходи, у кого пересохло горло, прополаскивай! Выпьем, чтобы вот таким панам доставалось побольше пощечин и по зубам и по затылку! — крикнул Петр.

— Выходит, на царские деньги пить? — спросил кто-то.

— То не царские, то наши! — ответил матрос. — Наливай.

Уже выпил бокал Тымко, опорожнил Микола, вытер ладонью рот Андрей, крякнул от удовольствия высокий седоволосый чумак…

Явилась и остальная чумацкая ватага — каждый опрокинул по кружке перед кулешом. Пили и водку, и запеканку, и полыневку, и вишневку. Крепкая, добрая, да еще и из серебряной чаши!

Вскоре весь шинок заходил ходуном. Уже поспешно исчезли полицейские, спрятался хозяин лишь трое шинкарей стояли на страже хозяйского добра. Звенела тесня, разухабистая, горластая, отчаянная.

ревели металлические голоса.

Откуда-то появилась свирель, засвистела, защелкала — и целая гурьба чумаков начала выбивать босыми ногами гопака.

А Петр, так щедро угощавший других, сам даже не пригубил из серебряной чаши. Он вышел из шинка и побрел к своему обозу.

На дворе уже стояла ночь. Петр лег на воз и задумался, глядя широко открытыми глазами в небесную темейь. Есть ли, в самом деле, на небе бог или нет? Видать, оно так: для панов — один бог, а для мужика — иной. Панский бог велит жить в роскоши да сдирать шкуру с бедного, а мужицкий — велит подставлять спину богатым да жить в нужде и голоде. Плохой, несправедливый этот бог!..

Рядом послышались чьи-то шаги. Подошел Тымко с палкой в руках, облокотился о воз около Петра. В стороне жевали жвачку волы, шелестел ветер в бурьянах. Ночь была черная, гнетущая. Лишь далеко вверху, словно маленькие огоньки, мерцали звезды.

Священник стоял, сложив на широком животе руки. Петр коротко изложил свое дело: правду ли гутарят люди о короновании нового царя? Если правду, то когда оно будет?

— А зачем тебе об этом знать, раб божий? — недовольно пробурчал поп.

— Хочу на это коронование поехать. К царю пробиться попробую…

— В твоем ли рубище появляться перед коронованным главою? — презрительно спросил святой отец.

— А это уж дело мое, а не ваше, — отрубил старый матрос. — Вы отвечайте то, о чем спрашиваю.

— Венчание на царствие августейшего Николая второго будет в первопрестольной столице Москве мая восемнадцатого дня в Успенском соборе. Праздник из праздников и…

— Спасибо! — не дал докончить попу Петр. — Будьте здоровы! — И быстро направился к двери.

Уже открыв их, вдруг обернулся:

— Батюшка, а вы, часом, денег на дорогу не одолжите?

— Иди, иди, для богохульников у меня денег нет! — крикнул поп.

— Да я и не взял бы. Это я так спросил… Уж лучше пешком идти, чем на поповские деньги ехать, — добавил Петр уже за дверью.

Вечером пришел Степан Касьяненко, брат Наталки. Он тоже поддержал Петра:

— В самые руки вручи царю бумагу. Пусть он прочитает, как бедный мужик мучается, свету божьего не видит… Может, какой новый закон царь издаст.

— Так-то так, но где же взять денег на дорогу? — горевал Петр. — До Москвы — это тебе не до Брацлава или до Тульчина. Хотя бы десять рублей иметь…

Степан был моложе Петра лет на пятнадцать. У него такие же черные глаза, как у Наталки, руки большие, огрубевшие от бесконечной работы.

— А что, если поехать в Остолоповский лес за дровами? Продадим, а на те деньги и поедешь. Черт того пана не возьмет… От одной арбы дров не обеднеет, — посмотрев в окно, тихо предложил Степан.

— А на чем же ты поедешь? Верхом на палочке? — недоверчиво спрашивает Петр, но в душе уже радуется: «В самом деле, так можно раздобыть деньжат, чего там жалеть панское добро. Этот лес весь бы раздать крестьянам, пусть топят в печах да хаты строят…»

— Я возьму у Олексы Максимового коня, — говорит Степан. — Один раз привезем себе, а другой раз ему, за лошадей. Он даст, я же в прошлом году возле лошадей работал до самого снега. Хороший кровопивец, колики ему в печенку!..

— Бери лошадей! — согласился Петр. — Поедем, Попрошу еще Гаврилку, чтобы поехал помочь.

Апрель был теплый. На деревьях уже пробивались липкие зеленые листочки. Высохли на полях дороги, паровала, томилась земля. Печально клонились к самой воде вербы. Вечерами, возвращаясь с чужбины, курлыкали в небе журавли.

Когда стемнело, Петр, Степан и Гаврила выехали из села. Гаврила из маленького, худенького мальчонки давно превратился в усатого, широкого в плечах мужчину, с сильными узловатыми руками, но в Ометинцах по-прежнему все называли его Гаврилкой, как и в детстве.

На мягкой полевой дороге воз постукивал глухо, добрые кони бежали рысцой. Степан крепко держал вожжи и кнут, ежеминутно посвистывая им в воздухе. Ехали молча. С юга дул мягкий, легкий ветерок, неся запахи терпкой молодой зелени, сладкого березового сока, перепревших листьев. Одна за другой над головой загорелись редкие, как свечки на бедняцких похоронах, звездочки.

Не доезжая до леса, все трое слезли с воза, пошли рядом. А вот и лес. Он стоит высокой черной стеной, шумит враждебно и грозно, поскрипывая стволами, потрескивая голыми ветвями. Въезд в лес перегорожен толстой полосатой палкой, заложенной между двумя столбами. От столбов по обе стороны тянется глубокая, заросшая густой растительностью канава. Подвода остановилась у этих ворот. Степан хотел вытащить палку но она была примкнута к столбам замками.

— Вот собаки! — выругался он полушепотом. — Закрыли на замок и лес от людей. Если бы могли, то и солнце отгородили бы…

На краю леса, у просеки, чернели дрова, сложенные в штабеля.

— Ну, хлопцы, берите, кто какое может, — сказал глуховато Степан. — Придется сюда выносить на плечах.

Степан и Гаврила взяли на плечи по два полена. Петр тоже хотел два, но не осилил и поднял одно. В лесу было темно, и матрос поминутно цеплялся за какие-то пеньки, ветки. Эх, не те годы у тебя, Петро, не та сила в ногах и руках! Под Севастополем версты две нес на себе связанного пленного англичанина — и ничего, не задыхался… А теперь…

Молча отнесли дрова раз, другой, третий… Иногда остановится кто-нибудь на миг, чтобы рукавом вытереть со лба пот. Возле перекладины, позвякивая сбруей, фыркают лошади, глухо топают о землю копытами. И вдруг конь заржал. Звонко, пронзительно. Далеко покатилось через голый лес эхо, ударяясь о деревья, пугая ночных птиц.

— А, чтоб ты треснул, бешеный! — прошипел Гаврила, взваливая на плечо толстое бревно.

— Еще два-три раза принести — арба будет полна с верхом. Гаврила и Степан направились уже к возу, а Петр еще нащупывал, какой бы чурбан подхватить поудобнее, как вдруг из леса кто-то крикнул:

— Стой, ни с места! Застрелю! — Это был голос остолоповского лесника. Его хорошо знал Петр. В ночном сумраке матрос видел, как приближается лесник: идет здоровый как медведь, сопит, сухие ветки трещат у него под ногами. Петр стоит, ожидая, и думает: а ну, ну, что же будет дальше?

— Попался, ворюга! — крикнул лесник и схватил Петра за плечо.

— А ну, не протягивай рук! — зло произнес Петр и оторвал от себя холодную руку лесника.

— А-а, не матрос ли часом? — злорадно и вместе с тем как-то удивленно спросил панский прислужник. — За лесом приехал? Уже весна, а тебе все еще холодно? А ты знаешь, что есть царский указ сажать в тюрьму за кражу панского леса?

— Врешь! — выкрикнул Петр. — Не может царь таких законов писать.

— Э! Сам своими глазами видел. Вот я тебе скручу руки назад — да к приставу! А там тебе и прочитают царский закон.

Закипел гнев в сердце Петра, и где только сила взялась в старых руках. Как когда-то, в те боевые годы, ловко рванул матрос из рук лесника холодное ружье и швырнул его в лесную темноту, а сам ударил плечом лесника в грудь, и тот полетел через ногу Петра. И в эту же минуту старый матрос бросился к возу. Навстречу бежали Степан и Гаврила.

— Что… там? — спрашивал запыхавшийся Степан.

— Уже ничего… Айда быстрее домой!

Степан разматывает вожжи, все трое вмиг вскакивают на дрова, лошади, почувствовав опасность, с места берут вскачь.

— Выследил… Чтобы ты подох, гадина! — возмущается Петр.

Степан дернул за вожжи, лошади припустили еще сильнее. Хотя темно, но они чуют под ногами твердую почву. Но вот дорога пошла стремительно под гору. Воз, нагруженный дровами, с силой покатился вниз, надвигаясь на лошадей.

— Не перекинуться бы, — с опаской подумал Петр, и в ту же минуту «его с силой подбросило вверх. Ему показалось, что он летит в какую-то темную бездну. Что-то больно бьет его прямо в грудь, перед глазами вспыхивает блестящий желтый круг и рассыпается на тысячи золотых осколков…

Кони остановились в долине, исступленно поводя боками. Степан с Гаврилой сбросили с воза последние поленья дров, сняли с себя верхнюю одежду, постелили на дно воза и на нее положили Петра. Он стонал. Стонал тяжело. В горле что-то булькало. Колесо переехало грудь, и кровь хлестала из нее, просачиваясь через подстеленную одежду прямо на затвердевшую выезженную дорогу.

И поехал старый Петр Кошка темной ночью домой, оставляя на дороге кровавый след. Запричитала в хатине Наталка, вырывая на себе седые волосы, глухо зарыдали Степан и Гаврила… Вместе раздели они Петра, вытерли кровь. Вытащила жена из сундука чистую полотняную сорочку, разодрала ее, втроем обвязали Петра, остановили ему кровь, напоили свежей водой.

— Зачем было тебе это странствие придумывать? — плача, кричала Наталка. — Для чего тебе тот царь сдался, чтоб ему такую жизнь, как нам, несчастным! Ничем тебе он не помог бы… Никогда царь не приласкает бедных людей…

Жутко становилось на сердце от этого плача… А Петр то затихал, то снова стонал, не приходя в себя…

Наутро все Ометинцы узнали: матрос умирает! И потянулись люди к убогой усадьбе Петра Кошки. Они заходили в хату, стояли на маленьком подворье. Лица крестьян были суровые, хмурые, скорбные…

Когда взошло солнце, к Петру вернулось сознание. Он открыл глаза. В груди и в животе горел адский огонь. Пылала голова. Рядом сидел Гаврила. Увидев, что Петр открыл глаза, он бросился к нему:

— Дядьку Петро… Слава богу!

— Воды, — прошептал умирающий, и жена поднесла ему ко рту глиняный кувшинчик.

Больной глотнул несколько раз. Голова у него за эту ночь стала совсем белой, как снег. Он обвел взглядом стены своей хатенки, в которой прожил с Наталкой около сорока лет, людей, своих односельчан, тесно стоявших в хате, и сквозь открытую дверь увидел, как в сенцы зашел, проталкиваясь, пристав, а за ним следовал остолоповский лесник.

— Наталка, — сказал Петр тихо, но так, что все слышали, и в хате установилась мертвая тишина. — Подай мне кресты…

Наталка молча бросилась к полке, достала оттуда круглую жестяную коробочку, открыла ее. В руках ее заблестели награды Петра. Старый матрос, пересиливая неимоверную боль, взял серебряные крестики.

— Это, люди, не от царя награды, — заговорил он. — Не царь дал. Нет. Это мне от народа…

Ему было тяжело говорить, он еле переводил дух, на губах выступила розовая пена.

— Что царь, — продолжал Петр, — что его прислужники — это одного поля ягоды… Правду тот учитель… говорил… Нет людям добра от царя… Чтобы он скорее… сдох…

Рука матроса, с крестами и медалями поднятая вверх, задрожала и упала на серую свитку. Широкая ладонь легла на эти награды. Лишь одна медаль — «За защиту Севастополя» — одиноко откатилась в сторону. Гаврила склонился к Петру, а у того уже глаза закрылись. Закрылись навеки… Гаврила какой-то миг стоял, глядя на людей, пришедших к своему односельчанину, народному герою. В сенях мелькнул козырек картуза пристава. Гаврила пробрался к нему сквозь плотную толпу и сказал глухо, но зло и сурово:

— А ну, убирайтесь, пан пристав, отсюда прочь! И чем быстрее, тем лучше.

Гаврила был готов схватить пристава за воротник и вытолкать из сеней на улицу, если тот не выйдет сам.