Видел я довольно хорошо – из глубины нового мира вытекали слабые струйки света. Идти на свет сразу не хотелось. Я влез на старый ящик, сел, поджав ноги, и прикрыл глаза. Кто-то невидимый ходил вокруг, дул на волосы, чуть касался лопаток и шеи. Он был свой, этот кто-то, он не собирался меня обижать.

Побежали мурашки. Я понял, что замерз, и двинулся дальше. Дощатый пол скрипел, выпевая разом две мелодии – домашнюю и дикую. Пахло деревом, порошком для стирки, сухим молоком. И еще чем-то очень знакомым, но ни на что знакомое не похожим. Чердак вовсе не был заброшенным. Сюда приходили, и часто. Складывали и забирали вещи, говорили, невзначай роняли окурки, развешивали между балками белье и тихие звуки.

Звуки. В темном пятне у стены что-то стукнуло и зашуршало. «Крыса», – подумал я и с досадой посмотрел на свои голые ноги.

– Договоримся, – сказал я крысе, но на всякий случай шагнул назад.

Из пятна же шагнуло вперед и замерло, поливаемое светом уличного фонаря.

Девочка – одного со мной роста, в пышном платье, с бантом на макушке и тоже босая.

Я шумно сглотнул и выдохнул:

– Эй!

Внутри дернуло, обожгло, затопило горьким по самые края. Зачем она здесь? Кто пустил ее сюда? Сюда, где все придумал я, я, я?..

Мой мир не был мне верен.

Заболело в груди, стало тяжело дышать. Закричал:

– Я злой, злой! – И начал кашлять, хватаясь за живот.

Девочка молчала. Свет бил ей в затылок, и я не видел лица.

Грубо, рывком развернул ее к окну, заглянул в глаза.

Там не было ничего – только я, маленький семилетний я, очень напуганный и очень злой. В красивых глазах красивой девочки – урод, скрюченный, скользкий, мятый.

Больно, больно в груди и животе. Нечем дышать. Я схватил с подоконника что-то тяжелое и со всего маху саданул этого урода. Потом еще и еще раз. Девочка закричала, схватилась за лицо, из-под пальцев ее потекло темное…

Зачем, зачем было к ней? Там, сзади, полно свободных мест. И слева пусто, перед учительским столом. Но нет! Ему надо сюда! Влез со своим теплом, запахом смолы и гвоздики, разложил чистенькие тетрадки, затаился как паук… Плохо видит? Вряд ли. Тогда в чем же причина? И это издевательское «леди»… Хотелось оттолкнуть, крикнуть: «Уйди!», а потом схватить за руку, сжать до боли и умолять: «Останься, пожалуйста, останься!..»

Алина скосила глаза. Мужская рука, а такая изящная! С ровными ногтями и тонкими линиями вен. Сильная, чужая, властная, не оставляющая никакого шанса на спасение. Почему хозяин этой руки – здесь? Не там, с одной из двенадцати, что разодеты в пух и прах, а здесь, с недокормленной мартышкой Алиной Седовой?

Рука сползла под парту, высунулась снова, и на Алинин раскрытый дневник легла шоколадная конфета в ярком фантике. Конфета? Ей?! Алина испуганно сжалась. Здесь явно был какой-то подвох. Но какой? Там, внутри – бумажка? Или Игорь хочет пошутить, дернуть за нитку, чтобы ррраз, и конфета с хрустом выскочила из пальцев? Или это благотворительная акция – сладкое некрасивым одноклассницам?

– Спрячь! – жарко прошептали Алине в ухо.

– Нет, – ответила она, немея от макушки до жесткого копчика.

– Почему?

– Потому что не хочу.

– Ну и зря.

Игорь легонько толкнул ее ногой и отвернулся.

«Ты правильно поступила, детка!» – сказал в голове твердый мамин голос, а другой, собственный Алинин, прорыдал: «Ты дура!»

«Да!» – ответила Алина обоим и погладила обожженное прикосновением колено.

Конфета так и осталась лежать на дневнике.

Я сжал кулаки, и царапины от вчерашнего стекла остро напомнили о себе.

На рекламном щите, поверх банки с шоколадной пастой, был наклеен он. Тот же рыхлый нос, редкие волосы, глаза как у больной свиньи, так же вздернут левый угол губ. Вот только шрам на подбородке новый и морщин больше, чем в прошлый раз. Я смотрел, узнавал, читал, и асфальт плыл у меня под ногами.

Воздух был влажным и легким, будто разлитым из молочной кружки. За школой, в низинках, висели клочки тумана. Деревья ежились, теряли листья, и те с хрустом падали в мягкие лапы желтеющей бузины. Руки совсем замерзли. Алина бросила грабли и полезла в карман – за перчатками.

– Развели тут субботники! – Кира лысеющей метлой гоняла по площадке пыль. – У детей и без того треш с угаром – лето сдохло, а они…

– Здорово же! – широко улыбнулась Женя и поправила сползающую шапочку. – Мы вместе, и красиво так… и кленами пахнет. Вот в Канаде осенью…

– Ра-асцветали яблони и груши! – Тонкий голос эхом полетел над рощей. Варенька в теплой курточке и лихо заломленном берете сгребала в кучу яркие листья. – Ну что же вы, подтягивайте!

– А гори оно все! Поем и скачем! – Кира вскинула метлу, как знамя. – Тыгдым, тыгдым, тыгдым!

Женя, смеясь, побежала за ней.

– Выходи-ила на берег Катюша! – нестройный хор взвился и утонул в наплывающей мороси.

Начинался октябрь, ранний, хлесткий, с мокнущей обувью и кленовыми фейерверками. Город натащил в берлогу мха и ельника, взбил подушки, притих перед зимней спячкой. Притих и Хасс Павел Петрович. Портреты его сырели, слетали со стен, втаптывались в грязь. Поговаривали, что он ушел из города или даже вовсе умер. Но Алина почему-то знала – он здесь, рядом, и таяла под октябрьским дождем, и ничем не могла себе помочь.

– Да кто так гребет, кукла? – Сильные руки выхватили у Алины грабли.

Алекс Чернышев, он же Винт. Как всегда, взъерошенный, хмурый и самый-самый умный – последние три слова Алина мысленно взяла в кавычки.

– Вот, смотри! – Шварк, шварк. – И площадь уборки больше, и тебе легче.

– Сам и греби, раз умеешь. Нашелся тут!

Алина отвернулась от Чернышева и пошагала прочь – просто так, никуда, лишь бы подальше от этого зануды. Учит, учит. Что ей, учителей мало?

За углом Ванька в горчичного цвета пуховике, круглый, как колобок, запихивал листья в мусорный пакет. Челочка его прилипла ко лбу, и весь он был взмокший, усталый и какой-то несчастный.

– Ты чего, Ванька?

– Да посмотри, как Ермакова вокруг Игорька увивается!

Алина посмотрела. В живот воткнулся тяжелый крюк и стал тянуть вниз, к исчирканному метлами асфальту.

– А тебе-то, Вань, какое дело?

Ванька потянулся к Алининому уху:

– Никому не скажешь?

– Не скажу, не бойся. – Алина чуть отстранилась.

– Она мне нравится.

– Кто? – не поняла Алина.

– Ну Инга… Ермакова. Спать не могу, жрать не могу, все время ее хочу. Я-то ей не больно сдался – мордой не вышел, понимаю… Надо бы к чертям, а фигушки, не выходит. Как в капкане, что ли.

Вот те раз! Значит, в то время, пока Кира спит и видит Ваньку в нежно-розовых снах, этот самый Ванька… влюбился?! В беспросветную фифу Ермакову? Значит, и цепочка золотая, на улице найденная, вовсе не для Киры была. И не будут, значит, Алинины друзья ходить за ручку и целоваться там и тут.

– Не, ты посмотри, посмотри! – Ванька скрипел зубами. – Как она его обхаживает!

– Хватит, Вань. Давай работать.

Алина взяла охапку листьев, сунула в мешок. Потом еще и еще одну. Перчатки мокли, шапка лезла на глаза, и вскипала черным варевом непрошеная злость – на фифу, Игоря, Ваньку, на всех, кто мог бы любить, но почему-то не любит или любит не того. Ну почему, почему нельзя, чтобы радость перепала всем? Просто так, даром. Чтобы не надо было махать кулаками, врать, плести интриги и все равно проигрывать тем, у кого длиннее ноги, круглее попа и толще кошельки.

Вот сейчас, пока Алина вкалывает и потеет, хитрая фифа топчет каблучками ее, Алинино, счастье. Маленькое, пока не родившееся, испуганное, но уже живое. И потому придется ломать себя, бежать вдогонку, драться, в общем-то, ни на что не надеясь. Всего этого Алина не умеет, но ей придется научиться. И теперь, если Игорь захочет поторопить события, она не станет ему мешать.

При первых заморозках рябина, растущая у Берлоги, стала сладкой. Я обдирал темно-красные кисти и горстями закидывал ягоды в рот. После таких набегов хотелось мяса, и я отправлялся за пирожками в ближайшую столовку. Потом сидел на скрипучих качелях, жевал и смотрел на запад – с той стороны в любой момент мог появиться Жир. Но дни шли, а Жир не появлялся, и я уже подумывал, не напомнить ли Хрящу про уговор. Хотя, конечно, для меня это стало бы потерей чести.

Когда однажды в западных кустах мелькнуло яркое, я выронил пирожок и соскочил с качелей. Солнце царапнуло шапку с помпоном, вязаный шарфик, и я разочарованно сплюнул – этот мелкий придурок снова явился в Брошенный край. Ну-ну, хрящевые шестерки будут только рады. Я сел обратно и стал смотреть, как он вприпрыжку несется ко мне.

– Привет! – Остановился метрах в трех, помахал концом шарфа.

– Чего надо? – огрызнулся я.

– Вот, смотри! – Мелкий вытащил из кармана часы, вскинул их над головой. – Тебе принес!

Замер, хлопая глазенками. Наверное, ждал, что я растаю, набегу на эти часы, кстати, дорогущие, всплакну. А я не всплакнул. Ворованного мне было не нужно.

Тощий голубь подкрался к упавшему пирожку, клюнул его раз, другой. Отпорхнул испуганно и снова налетел. Сородичи паслись вдалеке, и он торопился урвать побольше, пока остальные не оттолкали его сильными крыльями. Мелкий смотрел на голубя с завистью, крупно сглатывая. Но броситься в пыль и отнять у птицы добычу не решался. Или считал, что это слишком даже для него.

Я поморщился и вытащил из рюкзака пакет – там еще немного оставалось.

– На, ешь.

Мелкий робко шагнул и остановился, как будто не верил. Потом двумя руками схватил пакет и прижал его к груди.

– Тепленькие…

– Да ешь уже! – Размазывать сопли я не планировал.

Он послушно уселся на ящик и скоро зачавкал, радостно жмурясь. Солнце грело мне затылок, а ему исцарапанный нос и старые сапожки на молнии. Пахло дымом – протопленная Берлога дышала во всю трубу.

– А что, дома не кормят? – спросил я.

– Когда как. – Мелкий засунул язык в пирожковое нутро.

– С кем живешь-то?

– Папка, мамка, как положено.

– Папка пьет?

– Еще бы, – улыбнулся он, словно гордился папкиными запоями. – Мамка не пьет, вкалывает, полы в больнице моет. Вечером что сготовит, то папка съест. А я как успею.

Наползла туча, и качельные перекладины стали по-зимнему холодными. Наевшийся мелкий дышал на мерзлые пальцы, пустой пакет валялся у его ног.

– Возьми часики. – Он шмыгнул носом и протянул свой глупый подарок.

– Иди ты, – отмахнулся я.

Туча шевельнулась, и крупные капли забарабанили по пыльной земле. Мелкий тут же натянул капюшон, но не сдвинулся с места. Только часы за пазуху спрятал. Дождь усилился, и я рванул от него под крышу, в тепло и сухость натопленной времянки. Скинул куртку и нырнул в одеяло, чуть колкое, тяжелое, выменянное прошлой весной на медный подстаканник. Хотелось лежать и лежать, слушать мерный стук, заснуть под него, но что-то мне мешало, и я, конечно, знал, что именно.

Этот мелкий урод все так же сидел на ящике и ежился внутри намокшего пальто. Надо было бросить его там, но я почему-то не смог.

– Эй, иди сюда! Хватит цирка-то…

Он вскочил, засуетился, бросился со всех ног. Ввинтился в Берлогу, толкнув меня от двери. Прилип к печке и, виновато улыбаясь, выдохнул:

– Здо́рово!

Я снова завалился на топчан и свернулся клубком. Пусть обживается, раз уж пришел. Теперь не выгонишь. Свет из окна лился жидкий, и мелкий в нем походил на скелет с черными провалами глазниц. Шапку он снял, высыпав кудряшки, молнии на сапогах расстегнул, в общем, вид имел вполне домашний. Глазки его шарили по комнате, то и дело загораясь. Особенно ему понравились подсвечник на три свечи и бидон с ягодами на боку, еще советский, мать говорит, ходила с таким за молоком и квасом.

– А там что? – Мелкий кивнул на вторую дверь, запертую на висячий замок.

– Жены, конечно, – усмехнулся я, – знаешь про Синюю Бороду?

– Не-а, – помотал он головой, – открой, хочу посмотреть.

Нехотя я сполз с топчана и выудил ключ со дна жестяного ведра. Замок открылся не сразу, сначала покряхтел – видно, пришла пора его смазывать.

– Где, где жены-то? – Мелкий озирался и хлопал ресницами.

В подсобке не было ничего, кроме полок со всяким хламом и присыпанного стружкой верстака. Печка выходила сюда одним своим боком, и волна мягкого тепла кутала нас с головы до ног. Здесь всегда стояли сумерки, даже в яркие дни, и в сегодняшних сумерках я видел, как маленький кудрявый зверек шныряет по углам, что-то нюхает, трогает мои вещи. Видел и почти не злился. В конце концов, юркий напарник из серии лишь бы не прогнали может оказаться весьма кстати.

– Ладно, оставайся, будешь пока при мне. – Я взял его за плечо, легонько встряхнул. – Только не воруй, узнаю – пойдешь к чертям.

– Не врешь?! – закричал он и резиновым мячиком запрыгал по комнате. – Ура! Ура!

Тогда я и решил, что он будет Мелким. Как его звали в гадюшнике, именуемом семьей, значения не имело. Все значения были здесь, в моей полутемной Берлоге, поливаемой октябрьским дождем.

Завтракать 10 «Б» всегда садился у окна. Столы там были красивые, из дерева, и мыли их с особым старанием. Малышню кормили на другой перемене, и никто не мешал большим поболтать о своем.

– Ёлки-размоталки! – Тощий Дерюгин уплетал котлету, вилка его так и мелькала. – Столовка, что ли, продукты тырит? Это порция разве?

– Возьми мою, – отличница Карина поставила перед Медведем тарелку, – после болезни мясо надо.

Дерюгин, и правда бледный, обнюхал Каринину котлету и кивнул. Пожалуй, котлета волновала его сильнее, чем сама Карина, и та глядела на Медведевы лохмы с тихой грустью. Алина бы тоже хотела отдавать Игорю свои завтраки, но генеральный папа не давал ему голодать. Игорь сам подкармливал Алину и вовсе не столовскими котлетами.

Ванька, собирая последние крошки, глядел на Дерюгина с завистью. Ему, конечно, хотелось еще, но бабкины деньги давно уже были растрачены.

– Слушай, Медведь, – вдруг подскочил он, – ты же болел!

– Ну?

– И не знаешь, как мы с Киркой тетку спасли!

– О не-е-ет! – горестно взвыли все. Кроме Жени – она отставила пустой стакан и придвинулась ближе.

– Слушай, бро, это просто бомба! Шли мы, короче…

– Доброе утро! – Борисовна в синем платье с кружевом, чопорная, как королева-мать, улыбалась классу. – Дайте-ка, я вас сосчитаю.

– Платье у вас, Алла Борисовна, отпад! – пропела Ермакова.

– Спасибо, Инга, – Борисовна разгладила воротничок, – вы тоже сегодня чудесны.

– Женщины умеют одеваться, Алла Борисовна, – фифа стрельнула глазами в Алину, – а жалкие подобия носят спортивные кофты.

После той встречи в парке Ермакова намертво вцепилась в Алину – по поводу и без она грубо язвила на Алинин счет. Все смеялись и повторяли фифины шуточки. Иногда смеялся даже Игорь, и это было так обидно, что хотелось рвать на фифе ее бледные волосы.

Борисовна не сдержалась, бросила взгляд в середину стола. Поджала гусиной гузкой губы, словно вместо Алины за столом сидела выдра.

– Инга, впредь прошу вас быть корректнее. – Крупные серьги качнулись, царапнув шею. – Каждый носит то, что ему по нраву. Приятного аппетита всем, до встречи на уроке.

Борисовна отошла, и Ванька схватил Медведя за рукав:

– Так вот, про тетку! Жалко, Кирки нет, рассказывает – ух! Короче, шли мы…

Алина заткнула уши. Она давно наелась той историей и не хотела переживать все заново. Ванька строил рожи и говорил артистически пылко, но Алина слышала только невнятное «бу-бу-бу» и старалась проглотить застрявший в горле ком.

Кто-то потряс ее за плечо, снял руки с ушей, и Ванькино «…стоит, почти голая, и трясется вся» обрушилось на голову тяжелым обухом.

– Эй, тебе плохо, что ли? Очнись!

Чернышев. Как обычно лохматый, хмурый, зашитый в кожу по самый подбородок.

– Отстань от нее, Винт, – сыто протянул Горев, – не видишь, по принцу своему гриппозному сохнет.

Игорь болел уже неделю, и Алина первый раз в жизни согласилась с верзилой:

– Сохну, не то слово. Это всё?

– Дайте послушать, – подала голос Женя, – интересно же! Дальше, Ваня, скорее.

– Не надо, Ваня, – простонала Алина, – хватит, в пятый раз уже!

– Тогда я расскажу. – Женя поднялась, покрутила вилку и загробным голосом начала: – Вечерами, когда на город спускается мгла, выходит на охоту он. Вепрь, а может, желтоглазый волк. Имя ему Хасс, и на клыках у него кровь.

– Девственниц, – хмыкнул Горев и вытряхнул в рот компотные фрукты.

– Ну нет, – пробасила Женя, – грешниц и блудниц. Жертвы он выбирает нюхом – от кого пахнет злом, того он надкусывает и выпивает. Одним большим глотком.

Алина подавилась чаем, закашлялась до слез, отпихнула от себя стол.

– Хватит, слышишь?! Ты надоела мне! Заткнись! – закричала она.

– А вот и зло, видите? – Женя показала на Алину расцарапанным пальцем.

– Только насчет девственности, – скривилась фифа, – вопрос.

– Одним большим глотком, – повторила Женя и села на краешек стула.

– Ты… ты… знаешь кто? – Алина прикусила губы, но не сдержалась, выплюнула: – Блаженная!

Вскочила, с грохотом перевернула тарелку. Макароны белыми пружинками запрыгали по столу. В тишине звякнул металлом Алекс Чернышев, он же Винт.

– Вот тебе и кренделя… Я думал, ты лучше, Алина Седова. А ты такая же, как все.

Ссутулившись, Винт вышел из столовой.

Вместо камня, который оказался мелковат, я подобрал палку. Крепкая, с бородавками сучков, она хорошо лежала в руке и обещала хоть какую-то защиту. Хрящ видел это, но ничего не сказал. Он шел, явно зная куда, и без остановки курил.

В ржавых, полных воды папоротниках штаны мои вымокли, и я начал подмерзать. Шли мы уже час с лишним, но лес все не кончался. Видимо, Хрящ путал следы и словно леший водил меня кругами. Задавать вопросы не имело смысла, и я молчал и размахивал палкой, чтобы совсем не закоченеть.

Через полчаса деревья расступились. Открылось поле с подшерстком сухой травы, а за полем – деревня домов на пять или шесть. В сумерках она походила на стаю спящих китов. Хрящ прислонился к осине, сделал затяжку и прохрипел:

– Значит, вот что. Веду к кому просил, по уговору. Спросишь за человечка своего, и обратно. Ну и… должок у тебя теперь. Окей?

Он дохнул мне в лицо, и я захлебнулся чесночным смрадом.

– А правду-то скажут, Хрящ?

– Правду? – хмыкнул он. – Может, и скажут, дело ихнее. А соврут, так сожрешь и в ножки еще поклонишься.

– Как же, как же, двадцать раз.

Здесь, в мокром пустом осиннике, мы могли разорвать друг друга на куски. И тот, кого порвали меньше, бросил бы второго и пошел, и ничего бы ему за это не было. Но Хрящ сунул руки в карманы, а я отшвырнул свою палку. Мы оба хотели в гетто, пусть каждый по-своему, но каждый по-своему сильно.

В автобусе сели у печки. Алина скинула ботинки и пристроила ноги на теплую решетку. Напротив ехали женщина и малыш. Женщина молодая, но очень толстая, с сальными волосами и хмурым лицом. Малыш краснощекий, в шубе и шапке с меховой оторочкой. Ему было жарко, он ерзал и задевал сапожками материны брюки. Мать покрикивала на него, мол, сиди смирно, но он все так же кряхтел и выкручивался.

– Ну, докладывай. – Зяблик снял перчатки, растер подмерзшие пальцы.

– Что докладывать?

– Почему опять прокисла.

– Я не прокисла, – обиделась Алина, – мне противно.

– А что так?

– Одноклассники… взбесились. Бросаются на меня, как шавки. Гав, гав! Ненавижу!

Малыш, извернувшись, ударил мать в колено. Та индюшачьи вспухла, забордовела, принялась кричать:

– Да сколько можно! Достал, сил нет! Вон, маньяк по твою душу спешит! – Она кивнула в окошко. – Вон, гляди, гляди!

Мальчишка охнул, сжался в комочек, уголки его губ поползли вниз.

– Не бойся, – подмигнул ему Зяблик, – это не за тобой.

– А ты чего лезешь? – нахмурилась тетка. – Сказала за ним, значит, за ним.

– По секрету, – Зяблик наклонился к малышу, – маньяки мам любят больше. Мамы вкуснее.

– Козел, – парировала мать, а малыш испуганно обхватил ее обеими руками.

Путаясь в рукавах, я напялил крутку и наискось, по дорожкам, протоптанным местными, рванул в стекляшку. И теперь мы втроем – я, Катя и визжащий телефон – ждали, когда к нам спустится папаша Ситько.

Я ожидал бритоголового бугая с пузом и жирной складкой на шее. Но в атриум выбежал худощавый среднего роста мужик с волевым лицом. Волосы его, как и у сына, были очень светлые, а льдистые глаза – узкие, с хищным отблеском.

– Ты курьер? – спросил он тихо.

– Да.

– Документы где?

– Чьи документы?

На скулах его проступили красные пятна, но голоса он не повысил.

– Вчера ты нес документы в «Галан», то есть мне, Федору Ситько. Но не донес. Катерина говорит, ничего не получила.

– Ага, – кивнула Катя, – ты пришел часов в пять, помнишь? Странный немного, я еще поинтересовалась, может, проблемы у тебя. Мы поболтали, ты вспылил и того… умотал. А про бумаги, видать, вообще забыл.

Я зажмурился и медленно развернул покадровую ленту.

…Захожу. Она вскакивает. Белая рубашка, ворот раскрыт: чуть-чуть, и уже грудь. Достаю конверт, кладу на стойку. Пальцы крупные, на среднем кольцо под серебро. Она берет конверт. Берет! Тянется ко мне, я с шипением отшатываюсь. Пока, Катя. Все. Выбегаю в снег…

– Конверт остался здесь, у Кати. Я забыл расписаться, но она его взяла.

– Что?! – Катины глаза налились слезами. – На меня повесить хочешь?! Федор Никитич, не верьте ему! Может, он пьяный пришел или обдолбанный! А я виновата теперь?

– Верни документы, курьер, – резко сказал Ситько. – Или хоть сообщи, куда дел.

– Да сообщил уже, их Катя взяла и положила на стол, вон туда.

– Ну, пеняй на себя. – Ситько отвернулся и принялся набирать на телефоне чей-то номер. Аппарат у него был старенький, и кнопки при нажатии тоненько говорили «пик-пик-пик».

– А что ему будет? – так же тоненько пискнула Катя.

– Что будет? – Он бросил телефон на стойку. – А хорошего-то не будет…

Я не стал слушать, развернулся и медленно пошел к выходу. Человек за моей спиной что-то прошипел и снова принялся пикать кнопками. Катя крикнула:

– Федор Никитич, не надо! – и громко, с подвыванием разрыдалась.

В сквере, неподалеку от стекляшки, я упал на скамейку и принялся тереть снегом горячие щеки. Ну Хрящ, ну подлец! Сфотографирую, и дальше понесешь! Йошу приплел, мол, все честно. А сам… сам подставил меня! Одурачил как мальчишку, как молочного телка! Этот тихий Ситько с кнопочным телефоном нюниться не станет. Раз-два, и ляжет птичка-зяблик кверху лапками… Но зачем, зачем так сложно? Чтобы я не накапал дяде Бичо? И, главное, когда Хрящ успел? Пока я шел от Йоши до стекляшки? Но тогда «что-то с памятью моей стало». Или потом, со стола ресепшена? Или, может быть… В кармане завибрировал телефон. Я нажал «Ответить», и из динамика полился емкий мат Михеича.

– Уволен, придурок! – подытожил он. – Нашел чьи документы потерять! Сиди теперь и жди.

– Чего ждать? – уныло спросил я.

– Поживем – увидим, – вздохнул Михеич. – Но влип ты, парень, и явно по-крупному.

Кафе называлось «Алеко», и в середине буднего дня там почти никого не было. За барной стойкой парень, чуть старше Алины, протирал белой тряпкой пивные кружки. В середине зала – так, чтобы видеть телевизор, сидел крупный мужчина в куртке. Не отрываясь от экрана, он ел суп из высокого горшочка. Зяблик повел Алину вглубь, к дощатому столу с веером красных салфеток. Смуглая девушка в фартуке с бейджем «Карина» принесла книжку в чешуйчатой коже. Но Зяблик сделал заказ без меню: солянка и сто коньяка.

– Итак, – он снял куртку и бросил ее на соседний стул, – ты в злачном месте. Здесь пьют, иногда курят и ежедневно соблазняют женщин. Не страшно?

– Страшновато, – призналась Алина, – но ты же со мной.

– Как тебе мое письмецо? – Зяблик по-птичьи наклонил голову, и Алина чуть не рассмеялась.

– Красиво, но мы спалились – Кира все видела. Хорошо хоть письмо прочитать не успела. Она говорит, ты псих. И почерк у тебя психический.

– У Киры твоей есть мозги, я всегда это подозревал. Смотрите только, не поссорьтесь, незачем сейчас.

За десять лет дружбы Алина не поссорилась с Кирой ни разу. Даже если дело к тому шло, кто-то из них, чаще Кира, резко снижал градус и ссора гасла, так и не начавшись. Кира не злилась по пустякам, не умела завидовать и легко прощала другим самые слабые слабости. Алину она считала почти сестрой, пожалуй, младшей, и сердиться на нее себе не позволяла. В общем, они и правда не ссорились. Ну разве что недавно, в раздевалке, из-за письма…

Девушка в фартуке принесла горшочек, такой же, как у толстого мужчины, и бокал с коньяком.

– И то и другое тебе, – сказал Зяблик. – Сначала суп, потом коньяк.

– Во-первых, – Алина спрятала руки под стол, – я не пью. А во-вторых, у меня всего тридцать рублей.

– Деньги твои не нужны. А выпить придется – для разговора.

– Ладно. – Алина взяла ложку. Солянку она не любила, но решила назло Зяблику съесть все, чтобы не запьянеть. Она понятия не имела, как это – быть пьяной. Иногда, по праздникам, мама давала ей выпить глоток вина, сладкого, всегда одного и того же. От глотка, разумеется, ничего не случалось. Коньяк же в их доме никогда не водился.

– Хватит. – Зяблик забрал у нее недоеденный суп и сам съел несколько ложек. – Чего ты ждешь? Пей.

Алина двумя руками взяла бокал, вдохнула незнакомый запах. Видимо, слишком резко – в носу отчаянно защипало. Вспомнила, как пил в школе Игорь и как это было противно. Там было. Здесь же, на изнаночной стороне, все выходило иначе. Лазай по чердакам, подглядывай с черных лестниц, валяйся в снегу и пей до упаду похожий на чай коньяк. Она зажмурилась и сделала большой глоток.

Во рту стало больно, и что-то колючее скользнуло по горлу и ниже. Алина схватила солянку и принялась колючее заедать. Зяблик смеялся, но не обидно, и вскоре Алина сама начала хохотать.

– Теперь давай ты. – Она подтолкнула к нему бокал.

Он перестал смеяться и вдруг наставил на нее палец, будто прицелился.

– Откуда у тебя шрам?

Алина прикрыла ладонью бровь, как делала всегда в таких случаях.

– Не знаю.

– Разве это можно не знать? – спросил он почти сердито.

– Не помню, вот честно. Мама говорит, я с велика упала. Но у меня и велика-то никогда не было. Я даже кататься не умею.

– Хочешь, – Зяблик подбросил шар, скатанный из салфеток, – я помогу тебе вспомнить? Я знаю, как вспоминать.

– Нет, не хочу. – Алина схватила бокал и смело глотнула снова.

Она и сама не знала, почему ответила «нет».

В этот раз обожгло не так сильно. Пожалуй, теперь Алина могла бы признать, что у коньяка есть вкус. Ноги согрелись, а в голове начала медленно крутиться огромная, на полпарка, карусель.

– У меня под кроватью коробка, – сказала Алина, – я храню в ней самое ценное. Духи́ моей бабушки, очень старые. Кусочек синего бархата – от детского платья. Я помню, ты любишь бархат. Еще там папина книжка с сухим цветком. Все вещи унес, а книжку забыл, представляешь? И меня потом тоже забыл… а сейчас вспомнил. Да! Недавно в коробке лежали письма. Секрет из секретов, – она зашептала, – я в детстве, лягушка наивная, сама их писала – как будто от папы. Дура ведь, да?

– Да, – согласился Зяблик.

– Я выкинула их, все до одного. Теперь там твои письма. Кроме вот этого, – Алина полезла в рюкзак. – А почему кроме? Лягушка! Боялась, адрес забуду. Угол Сибелиуса и Портовой! Сибелиус какой-то, бр-р-р… – Она развернула записку. – Внимание, тест! Ты пила когда-нибудь коньяк? Ответ: да! Ты влюблялась когда-нибудь в птиц? Ответ: нет!

– А я думал, «да» оба раза. – Зяблик все так же, по-птичьи, смотрел на нее, и было в нем что-то до жути родное…

Алина схватила бокал и залпом допила коньяк. Она не влюбилась! Нет, нет, сто тысяч раз нет! Или… да? Карусель завертелась быстрее, а Зяблик, красивый, как древний вампир, сидел и смотрел на нелепый Алинин полет.

– Повторить заказ, господа?

Алина задрала голову и не узнала официантку. Все еще смуглая, с черными волосами, она сильно похорошела. И зачем-то сменила бейдж. Теперь ее звали Мария.

– Раз-два, хорошо… раз, два, три…

Веселый, в шапке с опущенными ушами, Хасс топтал хрусткие снежные корки. Я стоял рядом и крепко держал второй конец цепи, пристегнутой к Хассову наручнику. Так, словно выгуливал шаловливого пса.

В начале февраля Хасс начал жаловаться, мол, ножки болят, совсем ходить разучились. Ножек я, разумеется, не жалел, но и пыточную камеру устраивать не собирался. Вел он себя хорошо, не буянил, слушался меня беспрекословно. И я решил дать ему размяться, хотя бы разочек. Прогулка Хассу так понравилась, что разочек перерос сначала во второй, потом в третий. И в конце концов я стал выводить его раз в несколько дней.

Ходили мы только ночью и поблизости от Берлоги – я знал, что никто сюда не сунется, особенно в темноте. После поимки Хасса пришлось усилить договор с Хрящом: ни он, ни его шавки не имели права ступить на мою территорию без приглашения, даже по делу. В ответ я поклялся не чернить Хряща перед дядей Бичо.

Хасс завязал под подбородком тесемки ушанки и сделался похожим на пленного фрица. Шапку он всегда держал при себе, а на ночь прятал под одеяло. Как и фотографию матери – ту, где ей недавно исполнилось шестнадцать. Я часто заставал его над этой фотографией. Скорченного, облитого слезами, шепчущего: «Стыдно, стыдно, ой, стыдно». Всякий раз я думал: неужели ему и правда стыдно за все, что между ними было? И всякий же раз отвечал: нет. Я не верил в его стыд так же, как не верил бредовым выкрикам об идущих за окнами пионерах.

После ссоры с Мелким Хасс ушел в глухую несознанку. Он был приветлив со мной, радовался встречам, пытался делиться едой. Но как только я заговаривал о прошлом, падал ничком, словно подстреленная обезьяна. Зима подходила к концу, а я снова был вынужден ждать – день за днем, неделю за неделей…

– Тирлим-бом-бом, тирлим-бом-бом, Козлов идет купаться! – пропел Хасс и потащил меня в рябинник.

Хрусь-хрусь-хрусь! Мы шли так громко, что, казалось, шаги наши слышны всему Брошенному краю.

– Павел, – вдруг начал я, – а ты помнишь завод?

Хасс остановился, зачерпнул полные ладони снега, растер этим снегом щеки. Кивнул:

– Помню, пых-пых, большой.

– А что ты там делал, помнишь?

– Конечно. План выполнял. Директор мне орден дал – во такой! – Он широко расставил руки, будто схватил свернутый в трубку матрас. – А потом – пшик, уходи, холоп, надоел.

– Почему так? Ты разве провинился?

– Да я там одному – дыщ, в харю! Чтобы не лез. Горе у человека, а он лезет.

– Какое горе? – насторожился я.

– Мать умерла. Тут бабка одна, с усами, льет, будто мать она мне. Но она не мать. Мать мертвая давно. Бросила меня. Живи, Павлик, один, как хочешь. Или сам помирай. – Хасс махнул рукой и пошел дальше, к большой канаве. За канавой начиналась территория Хряща, и я, сделав несколько шагов, потянул цепь на себя. Не хватало еще, чтобы кто-то нас оттуда увидел.

– Очень жаль, Павел. Но что было дальше? Он полез, ты ударил…

– Да, дыщ – прямо в харю! И домой, к Ане, головушку буйную приклонить.

– И как, приклонил? – сквозь зубы процедил я.

– Нет. Малец помешал. Малец у Ани был, злющий хорек. Вроде нашего, который ушел. Ох, злющий, злющий. А я ведь его любил.

Темнота сгустилась, или это у меня в глазах стало черно, не знаю. Наст проломился под ногой, и та ушла по колено в снежное зерно. Хасс тут же подскочил и, причитая, помог мне выбраться.

Он вспомнил.

Он дошел почти до конца. Еще немного, буквально чуть-чуть, и станет ясно, что злющий Анин малец – я. И тогда… Руки вдруг онемели, повисли переваренной вермишелью. Голова набилась ватой, и во рту загорчило, как от пяти таблеток желтой но-шпы. Я не сразу понял – это страх, обычный страх перед тем, что придется совершить. А когда понял, захотел тут же взять Хасса за шкирку и отвести через спящий город в ближайшее отделение.

Отпустило меня, впрочем, быстро. Какое отделение? – сказал я себе. – Ты гонялся за ним три месяца, заработал чертов долг, едва не попал под суд, разбудил почти мертвую память. И ради чего? Чтобы сдаться у самой цели?!

– Эй! – звонко крикнули от канавы. – Зяблик, это Жир, слышишь? Жир! Я к тебе иду, ладно?

Я выругался и включил фонарь. В ярком пятне и правда нарисовался Жир. Проваливаясь в снег, он лез к нам через рябиновые заросли.

– Стой, где стоишь! Не двигайся!

– Не двигайся! – хрипло повторил Хасс, и Жир испуганно замер, схватившись за тонкий ствол.

– Зяблик, я помню! Я чту границы. – Он прикрылся от света рукой. – Но тут случилось кой-чего, послушай, ты все поймешь!

– Говори, только быстро. А шевельнешься – я тебя к Хрящу сволоку. Сам понимаешь, что будет.

– Понимаю, – кивнул Жир, – но я не просто так, клянусь! Тут пацаны сболтнули, блондин к ним опять клеился. Ну тот, который за сарай твой отбашлял. Погнали они его, хватит с них и сарая. Чего хотел, не поняли. Может, тебе знать это надо, а?

Знать это мне и правда было надо. Белобрысый вышел из берегов, как майская река, и без союзников вроде Жира и Кати меня запросто могло бы снести течением.

– Да, дела интересные… Ладно, Жир, вали с миром, и впредь сюда ни ногой. Будет что сказать – двигай в контору, с марта я снова там.

– Зяблик! – жалобно позвал он.

– Ну?

– Если вдруг что, ты же меня защитишь, да?

– А ты не предавай, Жир. Тогда и я тебя не брошу.

– Не предам, провалиться мне на месте! – горячо сказал он и полез обратно, на сторону Хряща.

Когда шаги его стихли, я навел фонарь на Хасса – сбоку, чтобы не било в глаза. Тот стоял, глубоко засунув палец в нос, и смотрел вверх, на небо, затянутое облачной сеткой.

– Так что там насчет мальца?

– Какого мальца? – удивился Хасс.

– Аниного, – уныло ответил я, чувствуя, что в этот раз уже ничего не добьюсь.

– Не-е-е, какой у Ани малец! У Ани бабка, с усами. Горбатая бабка. Стол ей делал, с картинками.

– Пойдем, – вздохнул я и с силой потянул его за цепь, – пойдем домой, Павел.

25-го марта, в 01.30.

Ты выпрыгнешь из окна своей комнаты.

В ночь, в темноту, к опасностям спящего города.

Я поймаю тебя, я тебя понесу.

Путь у нас недалекий, но трудный. Если что-то сорвется, вспомни про яблоки.

И беги. Беги что есть сил в твоих тощих ногах.

До завтра, до ночи.

Твой странненький З.

Ближе часам к пяти, когда я наелся борща и уже надевал ботинки, в дом явился Песочный. Матери он принес гиацинты и небольшой пакет светлых, в пупырышек, огурцов. Меня же увел от двери и крепко схватил чуть выше левого локтя.

– Зяблик, как хорошо, что ты здесь. Тесты проверили! Кирюха звонил, просил отыскать тебя поскорее.

Тесты я сдал дней пятнадцать назад. Где-то пришлось повозиться, но у Петра я возился куда энергичней. Сделал я это без всякой охоты, просто чтобы Песочный не обижался, и результатов, конечно, не ждал.

– Ты молодец! Баллы огромные, Кирюха кричит – дайте мне вашего головастика, мы с ним до Марса дойдем.

Но я не хотел на Марс. Я хотел остаться один и выдумать ловкую штуку.

– Анна, послушай! Сын у тебя – юный гений. Кирюха его забирает со всеми потрохами. Но решать нужно срочно и ехать буквально на днях.

– Я никуда не поеду.

Песочный кинул на мать умоляющий взгляд и подтащил табуретку.

– Сядь, не спеши. – Он надавил мне на плечи. – Подумай, там же клондайк! Черпай горстями, а где начерпал – не иссякнет! Пробовать надо. Не приживешься – и ладно, здесь твое место никто не займет. А вдруг приживешься, Зяблик? Нет, лучше не так… заживешь!

– Он прав, – мягко сказала мать. – Я стану скучать по тебе, но не вечно же нам… Ты у меня не такой, как другие. Дорога твоя – только вверх. Не пропусти эту дверь, мальчик, раз уж она приоткрылась. Когда еще будет другая…

– А о матери я позабочусь, клянусь тебе, парень. Силы-то есть. – Песочный согнул руку, и набитые на ней шестеренки вздулись, словно монтажная пена. Я вспомнил, как эта рука держала за горло тощего папку Мелкого, и вдруг захотел рассказать Песочному всё. Правильный человек, он судил бы по совести, очень неловко, но просто и верно. Только зачем ему это, правильному человеку? Вот же, стоит, пасынком вроде гордится. И что, надо влезть, разломать, матери счастье попортить? Нет, милый Зяблик, из силков ты всегда выбирался сам. Вылезешь сам и теперь.

– Ладно, – я встал с табуретки, – к вечеру будет ответ. А сейчас мне пора, извините.

Слабая тень ловкой штуки, кажется, заиграла где-то на дальней стене.

Город, как и всегда, рано ложился спать. На улице прохожие еще встречались, но во дворы, крепко сжатые гаснущими домами, Алина свернула одна. В другой раз она бы, наверное, скинула капюшон – так лучше слышно, не идет ли кто позади, ускорила шаг, достала ключи, чтобы сразу же внутрь, не копаться у домофона. Но вечер был теплый, и пахло сиренью, и «я люблю тебя, Саша», несказанное пока, каталось во рту розовой карамелькой. Запах сирени бесил Алину с тех пор, как мама разбила флакончик с бабушкиными духами. Но одно дело старый флакончик, и вовсе другое – подарок от парня, в которого ты влюблена.

Мама после работы поехала к Ксении Львовне. Недавно звонила, что скоро двинется к дому. Вот бы подольше не шел автобус, мечтала Алина. Ей хотелось остаться в квартире одной, пусть ненадолго, на час или полчаса. Подобрать для сирени вазу, включить какой-нибудь тяжеляк, поваляться на жестком полу. Она подошла к подъезду, остановилась. Мамина комната, снаружи не подсвеченная фонарем, слепо таращилась из-за кустов. Пустыми были и окна выше – до пятого этажа. Город примолк, спрятался на изнанку, чтобы Алина, не расплескав, донесла свое счастье до подкроватной коробки.

Сзади зашаркали чьи-то ноги, и в затылок Алине глухо сказали:

– Стой, где стоишь, худая.

Тьма широкой ладонью надавила ей на глаза. Она обернулась – свернутый в шарик еж, – надеясь, что никого не увидит. Однако увидела. Парни, один азиат с перебитым носом, второй налысо бритый крепыш. Азиат обогнул Алину и прислонился к двери – дал понять, что в дом она не войдет. Бритый же облизнулся, словно готовился вкусно поесть, и с пришепетыванием спросил:

– Хочешь алкашки, худая? Не потравлю, не боись. – Он глотнул из бутылки, обмотанной тряпкой, и поманил Алину кривым средним пальцем.

– Выпей, чего тебе стоит, – сказал азиат от подъезда, – все веселее будет.

Алина, взмокшая под плащом, строго взглянула на крепыша.

– Спасибо, я лучше пойду. Отец дома ждет, скоро начнет сердиться.

– Слышь, Жумгалбек, у нее отец. А мы ему не расскажем. – Крепыш сделал шаг, и легкий запах сирени смешался с запахом перегара.

Сверху пролился жидкий, чуть теплый свет – на втором этаже не спали. Большая семья, есть мужчина лет сорока. Если окна закрыты не плотно, возможно, они услышат. Алина вдохнула поглубже и закричала сквозь тошноту:

– Помогите! Прошу, помогите-е-е!

– Дура, чего ты кричишь, – крепыш схватил ее за рукав, – мы же с добром, время с тобой провести. Выпить, туда-сюда…

– Помогите-е-е!

Жумгалбек подскочил, сунул кулак ей под нос.

– Будешь кричать, я тебя накажу.

Свет на втором этаже погасили.

И тут с рычанием из лещины выбрался человек, толстый, в обтрепанном клетчатом полупальто. Крепыша он ударил наотмашь, а Жумгалбеку вцепился ногтями в лицо. Тот испуганно завизжал, отшатнулся и мухой рванул вдоль газона. Крепыш, прижимая к уху ладонь, живо метнулся за ним.

– Спасибо, – сказала Алина и едва не упала на все еще влажный после дневного дождя асфальт. Парней отогнал мутноглазый, в недавней щетине Хасс. Он схватил Алину за ворот свитера и подтянул к себе. И обнял – так крепко, что стало трудно дышать. Сирень замялась между их животами и сразу терпко распахлась. Алина забилась в объятиях, словно птица о прутья клетки, но Хасс все держал ее и держал, и еле слышно бубнил, роняя прозрачные слюни:

– Аня… прости меня… Аня, Анюта, прости…

Мурашки, мелкие, ледяные, взбежали от копчика вверх и комком собрались в разболевшемся горле. Алина, не в силах кричать, просипела:

– Оставь меня, уходи, я не Аня! – И вдруг поняла, что Хасс принимает ее за дочь. За девочку, на год старше самой Алины, живущую в точно таком же доме. Но ведь не будет он дочь убивать… помнет, подергает и отпустит. А значит, надо дать ему время и, может, за это время кто-то успеет Алине помочь.

– Ты – папа? – спросила она и, не дождавшись ответа, как могла широко улыбнулась. – Папа, я очень тебя ждала!

Хассова хватка ослабла. Он покрутил головой, словно гоняя прилипчивых мух, и коротко чмокнул Алину в щеку.

– Прости меня, Аня, прости. Аня, любимая, Аня, прости…

– Папочка, папа! – Алина прижалась к нему, и слезы, соленые, разъедающие глаза, покатились на клетчатое плечо. Хасс тоже всхлипнул, рука его плавленым воском стекла по спине Алины.

– Аня, прости…

Пахло сиренью, прилипчиво, сладко и телом, немытым несколько дней. Рука, слишком нежная для отцовской, бегала по плащу.

– Папа, ты здесь, ты вернулся! Папочка, папа…

– Алина, ты что?! Это не твой отец! Немедленно отойди!

Мама с пакетами, раздутыми от продуктов, стояла у края дороги. Алина видела в полутьме испуганное лицо. Хасс зарычал, как собака, отгоняющая чужих, и мама его узнала.

– Это… это же Хасс! Отойди от него, отойди! Помогите нам, люди, это маньяк! – Она швырнула пакеты на мостовую и бросилась с кулаками на Хасса, который, словно бы испугавшись, крепко схватил Алину за горло.

– Мама, – едва простонала Алина, – мама, не надо.

– Мама, не надо, – повторил так же тихо Хасс, – или я ее придушу. И телефон дай сюда и заткнись. – Он сунул в карман телефон и погладил Алину по ребрам. – Аня моя, Аня, Аня… вернулась ко мне, насовсем.

Потом усмехнулся и быстро, словно что-то хотел украсть, сунул ей руку под плащ.

– Папа, зачем?! – Алина выгнулась, захрипела, но пальцы, жесткие, как садовые вилы, уже поползли по внутренней стороне бедра.

– Впусти меня, Аня, – выдохнул Хасс и ткнулся губами ей в шею, чуть выше воротника.