Последние восемь лет Рут Янг раз в году, а именно двенадцатого августа, теряла голос. Первый раз это произошло, когда она переехала в квартиру к Арту в Сан-Франциско. Несколько дней Рут могла только сипеть, как кипящий чайник. Тогда она решила, что подцепила какой-то вирус или стала жертвой аллергии на грибок, поселившийся в этом здании.

Второй раз она онемела на первую годовщину их решения съехаться, и Арт шутил, что ее ларингит попахивает психосоматикой. Рут и сама подозревала, что это может оказаться правдой. В детстве она потеряла голос, когда сломала руку. Интересно, почему это произошло? На вторую годовщину они с Артом любовались звездами в национальном парке Гранд-Титон.

В брошюре говорилось: «В разгар метеорного потока под названием “Персеиды", который обычно приходится на двенадцатое августа, сотни “падающих" звезд ежечасно расчерчивают небеса серебряными нитями. На самом же деле это не звезды, а мелкие метеорные тела, проникающие в слои земной атмосферы и сгорающие на пути к Земле». И Рут в полном молчании вместе с Артом действительно наслаждалась этим великолепным представлением, развернувшимся на бархате ночного неба. Она не верила в то, что ее ларингит имеет отношение к звездам или что метеорный дождь каждый год запечатывал ей уста. Однако мать Рут все ее детство твердила, что «падающие» звезды были на самом деле «тающими духами» и что смотреть на них — к большой неудаче. И если человек их все-таки наблюдал, это означало, что духи хотят с ним поговорить. Ее мать видела проявления духов во всем: в разбившейся посуде, собачьем лае, в телефонных звонках и когда на том конце трубки было молчание.

В следующем августе Рут уже не дожидалась, пока снова онемеет, а заранее предупредила друзей и клиентов, что устраивает себе неделю молчания.

— Я делаю это каждый год, — сказала она. — Чтобы очистить сознание и заново осмыслить суть слов и их значение.

Один из ее клиентов, психотерапевт-ньюэйджер, нашел эту добровольную немоту «прекрасным процессом» и решил последовать примеру Рут, чтобы позже написать о полученном таким образом опыте и о том, как он влияет на деструктивные отношения в семье и на терапию в целом.

С этого момента недомогание Рут превратилось в ежегодное плановое событие. Она прекращала разговаривать за два дня до исчезновения голоса и вежливо отклоняла предложения Арта освоить язык жестов. Так ее немота превращалась в осознанное решение, а не в болезнь и лишения. Мало того, она даже стала получать удовольствие от того, что целую неделю ей не нужно было утешать клиентов, напоминать Арту о важных событиях, воспитывать его дочерей и звонить матери.

Шел девятый год. Рут, Арт и девочки решили отправиться на Дни Молчания, как они их называли, к озеру Тахо, которое было в двух сотнях миль от дома. Рут представляла, как они вчетвером, держась за руки, тихо и воодушевленно идут вдоль реки Траки, любуясь ночным шоу «падающих» звезд. Но на самом деле воодушевление проявили комары, а тишину нарушили сначала Дори, взвизгнувшая от того, что увидела летучую мышь, а затем Фи, решившая пошутить:

— Да кто вспомнит об опасности заразиться бешенством в лесу, полном убийц с топорами?

В хижину они вернулись уже бегом, после чего девочки объявили, что им скучно.

— Что, здесь нет кабельного телевидения? — заныли они.

Так что Арту пришлось съездить с ними в город Тахо и взять напрокат несколько видеофильмов, в основном ужастиков. Он с девочками проспал почти все время, а Рут, которая ненавидела такие фильмы, не смогла перестать смотреть на экран. Всю следующую ночь ей снились сумасшедшие няньки и сочащиеся слизью пришельцы.

Когда в воскресенье, уставшие и потные, они вернулись домой, в Сан-Франциско, оказалось, что у них нет горячей воды. В котле образовалась течь, отчего сгорел нагревательный элемент. В итоге им пришлось довольствоваться ванной с нагретой в кастрюлях водой, потому что Арт не захотел поддаваться давлению и платить за срочный ремонт. Поскольку у Рут не было голоса, она не могла ему возразить, чему была несказанно рада. Потому что если бы она возразила, это значило бы, что она готова оплатить ремонт из своего кошелька. За годы совместного проживания она делала это так часто, что теперь от нее ждали именно этого. Но сейчас, промолчав, она почувствовала себя мелочной, а потом разозлилась на Арта, который решил не развивать эту тему. Ночью он прижался носом к ее шее и мягко прильнул к спине. Когда в ответ она напряглась, он лишь произнес:

— Ну как хочешь. — И откатился в сторону.

От этого она почувствовала себя отвергнутой. Ей хотелось объяснить, что с ней происходит, но оказалось, что она и сама этого не понимает. Ее плохое настроение ничем не было спровоцировано. Вскоре размеренное и громкое сопение Арта вместе с ее раздражением напрочь вытолкнули ее из дремы.

Была почти полночь, а значит, уже через несколько часов она снова сможет говорить. Рут пробралась в «каморку» — бывший чулан, в котором сейчас размещался ее домашний офис. Она встала на низкую скамейку и открыла крохотное оконце. Перед ней предстал осколок шикарного вида: красные башни моста Золотые Ворота, отделявшие воды океана от залива. Воздух за окном оказался холодным и каким-то неприятно грязным. Рут вгляделась в небо, но было слишком светло и туманно, чтобы стали видны «духи». Завыла береговая сирена. Спустя минуту Рут увидела, как на воде, словно гигантские пуховые одеяла, появились огромные волны и двинулись к мосту. Мать рассказывала ей, что на самом деле туман был дымом, вырывавшимся из ноздрей двух сражающихся драконов: водного и воздушного.

— Когда вода и пламя сходятся вместе, получаться пар, — говорила Лу Лин на странном английском, хотя и с некоторым британским акцентом, которому она научилась в Гонконге. — Ты и сама это знать. Прямо как вода в чайнике, в очень горячем, который обжигать тебе пальцы, если его коснешься.

Туман затягивал опоры моста, проглатывал свет автомобильных фар. Как Рут где-то прочла, к этому времени девять из десяти водителей за рулем были уже пьяны. Кажется, она даже писала об этом для одного из клиентов. Она спустилась со скамьи, но окно оставила открытым.

Сирены не унимались. Их звук был чем-то похож на партию туб в опере Шостаковича — такой же трагикомичный. Хотя как, вообще, трагедия может быть смешной? Или тут все дело в том, что публика смеется, потому что знает: все страдания ненастоящие и участники представления просто исчезают за потайными лазами и за обманными зеркалами?

Сна по-прежнему не было ни в одном глазу, поэтому Рут повернулась к столу. И в этот момент она ощутила укол беспокойства. О чем-то она забыла, о чем не должна была забывать. Это было связано с деньгами, с клиентом или с обещанием, которое она дала девочкам? Рут принялась наводить порядок на столе, поправляя свои книги с записями исследований, просматривая факсы и черновики, помечая их цветными наклейками. Завтра ей придется вернуться к привычной рутине и срокам, и чистый стол даст ей ощущение очередного начала и очищенного сознания. У каждой вещи было свое место. Если ценность или важность предмета была неясна, Рут сбрасывала его в нижний правый ящик стола. Сейчас этот ящик был полон письмами, на которые она еще не ответила, ненужными черновиками, где она записывала пришедшие в голову идеи на тот случай, если они смогут пригодиться в будущем. На самом дне этого ящика лежала подколотая стопка бумаг. Рут вытащила ее, подозревая, что давно не уделяла ей достаточного внимания.

Страницы оказались исписаны китайскими иероглифами, выполненными рукой матери. Лу Лин вручила их ей пять или шесть лет назад.

— Здесь кое-что из старых поверий о моей семье, — сказала она с такой неловкой беспечностью, что сразу стало понятно: эти страницы для нее очень дороги. — И моя история, начиная с детства. Я писала для себя, но, может быть, и ты как-нибудь прочтешь и узнаешь, как я росла и как оказалась в этой стране.

За долгие годы Рут кое-что слышала из рассказов матери о ее жизни, но в тот момент была тронута стеснительностью матери, просившей прочитать свою историю, над которой она явно очень усердно трудилась. Страницы были покрыты ровными вертикальными рядами иероглифов без исправлений, что наводило на мысль о том, что мама переписывала их начисто с черновика.

Рут попыталась прочесть написанное. В свое время матери удалось вложить представления о китайской каллиграфии в ее сопротивлявшийся мозг, и даже сейчас она смогла узнать знакомые обозначения: «я», «что» и «истина». Однако, чтобы разобраться в остальных, ей пришлось сравнивать извилистые линии кисти Лу Лин с официальными формами иероглифов в китайско-английском словаре. «Вот что я знаю наверняка и считаю истиной», — гласило первое предложение. Рут потратила целый час, чтобы его перевести.

Решив переводить по предложению каждый день, на следующий вечер она прочитала: «Меня зовут Лу Лин Лю Янг». Эта фраза далась легко, за какие-то пять минут. Дальше было упоминание имен мужей Лу Лин, один из которых был отцом Рут. Мужей? Рут была потрясена этим открытием. Она не знала, что мать не один раз была замужем. И что же она имела в виду, написав «их секреты ушли вместе с ними»? Рут захотелось узнать об этом сию же секунду, но она не могла спросить об этом мать. Она прекрасно знала, что получалось, когда она просила ее перевести с китайского на английский. Сначала Лу Лин ругала дочь за пренебрежение китайским с самого детства, а потом, объясняя значение каждого иероглифа, пускалась в пространные рассуждения о своем прошлом и приводила немыслимое множество примеров самых разнообразных значений китайских слов:

— Секрет означает не просто что-то, что ты не можешь рассказать другим. Это может быть секрет, который хранился в тайне от тебя, чтобы защитить тебя от истины, которая может тебе причинить боль и навредить, так что потом ничего уже нельзя будет сделать…

Азатем она могла часами говорить о ком-то, кто этим секретом поделился, но ни словом не намекая на (уть самого секрета, рассказывать о страшной смерти, которую принял этот человек, и почему это произошло, как этого можно было избежать и как это могло не произойти, если бы то-то и то-то не случилось за тысячу лет до этих событий.

И если во время подобных отступлений Рут проявляла нетерпение, мать начинала злиться, бросаться фразами о том, что это все уже не важно, потому что она скоро умрет, случайно или из-за того, что ей кто-то пожелает зла или убьет. За этой вспышкой следовало молчание — наказание, длившееся порой днями или даже неделями, пока Рут первой не нарушала его своими извинениями.

Вот почему Рут не стала спрашивать мать. Вместо этого она решила выделить несколько дней, чтобы полностью сосредоточиться только на переводе. Когда она сказала об этом матери, та ее предупредила:

— Не откладывай надолго.

После этого разговора всякий раз, когда Лу Лин спрашивала, дочитала ли она историю, Рут неизменно отвечала:

— Как раз собиралась, но у клиента возникла кризисная ситуация.

Разумеется, кризисы случались не только у клиентов, но и у Арта, девочек, в домашнем хозяйстве и в подготовке к отпуску.

— У тебя никогда нет времени на мать, — упрекала ее Лу Лин. — Зато на кино, на поездки и на встречи с друзьями его всегда хватает.

В прошлом году мать и вовсе перестала об этом спрашивать, и Рут не могла понять: то ли она смирилась с пренебрежением дочери, то ли забыла. Нет, она не могла смириться, так что дело, должно быть, в памяти. К тому времени страницы с рукописным текстом прочно обосновались в нижнем ящике.

Теперь же, держа их в руках, Рут чувствовала острые угрызения совести. Может быть, ей стоит нанять человека, хорошо владеющего китайским? Арт может посоветовать подходящую кандидатуру, скажем студента-лингвиста или преподавателя на пенсии, возраст которого гарантировал бы его знания старинных иероглифов, а не только упрощенных. Как только у нее появится время, она обязательно его спросит. Рут положила стопку страниц на стол, закрыла ящик, и ей сразу стало легче.

Когда она проснулась утром, Арт уже занимался в соседней комнате растяжкой из йоги.

— Привет, — сказала она себе. — Кто дома? — Голос уже вернулся, но от долгого молчания звучал хрипло.

Пока она чистила зубы, до нее донесся визг Дори:

— Я хочу это смотреть! Переключи обратно! Это и мой телевизор!

— Это программа для малышни, — не оставалась в долгу Фи. — Ты и есть малышня: «хиык-хнык-хнык»!

После развода девочки Арта часть времени проводили в квартире их матери и отчима в Саусалито, а часть — в эдвардианском жилище отца на Валеджо-стрит. Каждую вторую неделю все четверо, Арт, Рут, София и Дори, набивались в пять крохотных комнат, размеры которых позволяли разместить разве что походную кровать. На всю квартиру была одна ванная, которую Рут от всей души ненавидела за антикварное неудобство. Железная ванна на выгнутых ножках с когтистыми лапами была не уютнее саркофага, а раковина на пьедестале с двумя кранами выдавала либо обжигающе горячую, либо ледяную воду.

Потянувшись за зубной нитью, Рут опрокинула стоявшие на подоконнике предметы: сыворотку от морщин, лосьон от прыщей, щипцы для волос в носу и стакан с девятью зубными щетками, внешний вид и принадлежность которых всегда вызывали у нее сомнения. Пока она снова расставляла все по местам, кто-то принялся отчаянно барабанить в дверь.

— Придется подождать, — все еще хрипло ответила она.

Стук не прекратился.

Рут посмотрела на расписание посещения ванной на август, которое было прикреплено на обе стороны двери. Там было ясно расписано, кто в какой очередности пользуется ванной каждую четверть часа. Она поставила себя самой последней в списке, и, поскольку все чаще всего опаздывали, времени ей доставалось совсем немного. Под расписанием девочки добавили правила пользования ванной, перечень проступков и виды наказаний за нарушения в использовании раковины, душа и туалета. А еще там висела прокламация, провозглашающая КРАЙНЮЮ НЕОБХОДИМОСТЬ (подчеркнуто тремя чертами) как единственное оправдание для нарушения права на приватность.

В дверь снова забарабанили.

— Ру-у-т! Я говорю, тебя к телефону! — Дори приоткрыла дверь и просунула в щель руку с беспроводным телефоном.

Кто мог позвонить утром в двадцать минут восьмого? Ее мать, кто же еще. Стоило Рут не позвонить ей в течение пары дней, и Лу Лин впадала в неистовство.

— Рути, к тебе вернулся голос? Говорить можешь? — Это была Вэнди, ее лучшая подруга.

Они болтали почти каждый день. В трубку она услышала, как Вэнди сморкается. Она что, плачет?

— Что случилось? — прошептала Рут.

«Молчи, молчи!» — беззвучно двигались ее губы, пока сердце заходилось в груди. Сейчас Вэнди скажет, что у нее нашли рак, Рут была в этом уверена. Вчерашнее вечернее беспокойство, казалось, просачивалось в кровь и густело с каждой минутой.

— Никак не могу прийти в себя, — говорила Вэнди. — Я сейчас… Погоди, надо ответить по второй линии.

Значит, не рак. Может, на нее напали или воры вломились в дом, а теперь ей звонят из полиции, чтобы опросить. В любом случае это что-то очень серьезное, иначе Вэнди не плакала бы. Что я могу ей сказать?

Рут прижала телефон плечом к уху и провела пальцами по коротко остриженным волосам. Она заметила тонкую трещину в зеркале. Или это уже седина у нее в волосах? Ведь ей скоро будет сорок шесть. И когда только успели пропасть ее по-детски припухлые щечки? Подумать только, а ведь она ненавидела свое лицо вечного подростка! А теперь от уголков рта вниз разбегаются морщинки. Из-за них ее лицо выглядит недовольным, как у матери. Рут подкрасила губы помадой. Слава богу, что эти складки — единственное, чем она походила на мать. Потому что мать была вечно недовольна всем и всеми. По вине Лу Лин все детство Рут было пропитано беспробудным отчаянием. Именно поэтому Рут ненавидела ссориться с Артом. Она изо всех сил старалась держать себя в руках и не злиться, но иногда все же переступала невидимую черту и тогда просто взрывалась. А позже недоумевала, как и почему потеряла самообладание.

— Ты еще тут? — Вэнди вернулась к разговору. — Прости. У нас здесь кастинг на роль жертв землетрясения для кино, и мне сейчас звонит куча народу, и все сразу.

У Вэвди было свое агентство, которое занималось поиском в Сан-Франциско колоритных личностей на роль статистов — полицейских в штатском с большими накладными усами, двухметровых трансвеститов и прочих подобных персонажей, которые, сами того не зная, превращались в пародии на самих себя.

— Мало мне этого, так я и чувствую себя совсем паршиво, — объявила Вэнди и снова высморкалась.

Так она не плакала, догадалась Рут. Тем временем телефон дважды щелкнул.

— Черт, — выругалась Вэнди. — Погоди, дай мне разобраться с этим звонком.

Рут очень не нравилось, когда ее заставляли ждать на линии. Что могло такого страшного случиться, чтобы Вэнди было так необходимо сообщить ей об этом утром? Вэцди узнала, что у ее мужа есть любовница? У Джо? Старый негодник Джо! Ну и что будет дальше?

В дверь ванной заглянул Арт и постучал пальцем по часам.

— Семь двадцать пять! — произнес он одними губами.

Рут хотела было сказать ему, что это Вэнди и у нее что-то срочное, но он уже развернулся и пошел по узкому коридору.

— Дори! Фи! Пошевеливайтесь! Рут повезет вас на каток через пять минут. Собирайтесь!

Девочки взвизгнули, а Рут почувствовала себя лошадью перед началом забега.

— Буду готова через минутку! — крикнула она. — Девочки, если вы еще не позавтракали, выпейте по стакану молока, чтобы не попадать замертво от голода.

— Не надо говорить «замертво», — проворчала Дори. — Ненавижу, когда так говорят.

— Боже, что у вас там? — Голос Вэнди снова вернулся в трубку.

— Обычное начало недели, — ответила Рут. — Хаос — наказание за отдых.

— Да, и кто это сказал?

— Я. Так что ты там говорила?

— Сначала дай слово, что никому не скажешь. — Вэнди снова чихнула.

— Конечно.

— Даже Арту, и особенно мисс Гидди.

— Это Гидеону, что ли? Ой, ну не знаю, могу ли я что-то обещать на его счет.

— Так вот, вчера вечером мне позвонила мать, вне себя от восторга, — начала Вэнди.

Пока она рассказывала, Рут бросилась в спальню, чтобы одеться. Когда ей никуда не надо было торопиться, ей нравилось слушать байки подруги. Вэнди была настоящим магнитом для странных происшествий, происходящих вокруг. Она становилась свидетельницей самых необычных явлений. Например, она видела трех бездомных альбиносов, живших в парке Золотые Ворота, и как БМВ был проглочен старинным подземным отстойником на Вудсайте, или как по Таравал-стрит шел непонятно откуда там появившийся бык. Она была экспертом по вечеринкам, на которых люди устраивали сцены, закручивали романы или выкидывали другие номера с последствиями. Рут считала, что Вэнди вносит искру в ее жизнь, но сегодня у нее не было времени на искры.

Рут! — В голосе Арта уже звенело напряжение. — Девочки опоздают.

— Вэнди, прости, пожалуйста, но мне пора везти девочек на занятие по фигурному катанию…

— Мама вышла замуж за своего тренера! — перебила ее Вэнди. — И позвонила, чтобы мне об этом сообщить. Ему тридцать восемь, а ей — шестьдесят четыре. Ты можешь себе это представить?!

— Ничего себе… — Рут была потрясена.

Она попыталась представить себе миссис Скотт рядом с женихом в галстуке-бабочке и велосипедках, произносящей клятву у алтаря. Как Вэцди это восприняла? Она расстроена? Рут не знала, что сказать.

А что тут скажешь? Пять лет назад у ее собственной матери тоже были кавалеры, так сказать, но ей, правда, было восемьдесят. Рут надеялась, что Ти Си женится на Лу Лин и мать будет занята собственной жизнью, но не сбылось: Ти Си умер от инфаркта.

— Слушай, Вэнди, это очень важная новость, поэтому я хочу поговорить об этом спокойно. Я перезвоню, когда отвезу девочек?

Положив трубку, Рут пробежалась по списку дел на сегодня. Итак, в нем десять пунктов. Она стала загибать пальцы, начиная с большого. Первое: отвезти девочек на каток; второе: забрать костюмы Арта из химчистки; третье: купить продукты на ужин; четвертое: забрать девочек с катка и отвезти к их подружке на Джексон-стрит. Пятое и шестое: позвонить клиентам, очень неприятному Теду и Агапи Агнос, которая ей даже нравилась. Седьмое: закончить план главы для книги Агапи Агнос. Восьмое: позвонить своему агенту Гидеону, который не нравился Вэнди. Девятое… Так, что же там было в девятом пункте? Она помнила, что шло десятым, последним делом на этот день. Ей надо было позвонить Мириам, бывшей жене Арта, и договориться о том, чтобы девочки приехали к ним на уикэнд и попали на праздничный ужин Фестиваля Полной Луны. В этот день каждый год собирается семейство Янг, и в этом году хозяйкой этого приема должна стать сама Рут.

Так что же там с девятым пунктом? Она всегда планировала день с помощью десяти или пяти пунктов плана, по количеству пальцев на руках. Иногда она не ограничивалась только десятью заданиями и могла добавить дополнительные, используя для непредвиденных задач еще десять пунктов, по количеству пальцев на ногах. Она могла бы поставить первым пунктом звонок Вэнди, и тогда все встанет на свои места. Но Рут понимала, что на самом деле этот звонок был из дополнительных, «ножных», заданий и шел одиннадцатым пунктом. Так что же шло девятым? Обычно это было что-то важное.

Ее мать считала это число особым, символом наполненности и еще чего-то ключевого, что «нельзя забыть, иначе все пропало». А не было ли в этом пункте задания, связанного с матерью? Уж она-то всегда давала ей повод для беспокойства — это было постоянной чертой характера Лу Лин.

Это мать научила Рут пересчитывать задания на день на пальцах. Пользуясь этим методом, ее мать никогда ничего не забывала, особенно из того, что касалось лжи, предательств и всевозможных проступков, совершенных Рут с момента ее рождения. Она так и представляла, как ее мать считает пальцы, по-китайски, начиная с мизинца и загибая их внутрь ладони. Со временем Рут стала воспринимать этот жест как закрытие возможностей и путей к бегству. Сама же Рут всегда держала ладони раскрытыми и пальцы при счете разворачивала, по-американски. Так что там шло девятым пунктом? Она обулась в крепкие сандалии.

В дверях появился Арт.

— Милая, не забудь позвонить водопроводчику насчет бойлера.

Водопроводчик не мог идти девятым номером, просто не мог, и все.

— Прости, милый, не позвонишь ли ты сам? У меня и так дел по горло.

У меня сегодня встречи, и готовятся три апелляции. — Арт работал лингвистом-консультантом, и в этом году у него было много случаев, касающихся глухих заключенных, которые были арестованы и осуждены без доступа к переводчикам.

«Это же твой дом», — крутилось на языке Рут, но она сдержалась и постаралась оставаться невозмутимой и разумной, как и сам Арт.

— Разве ты не можешь позвонить из офиса в перерывах между встречами?

— Могу, но потом мне придется звонить тебе, чтобы выяснить, когда ты будешь дома, чтобы открыть ему дверь.

— Я не знаю точно, когда вернусь. А с этими ребятами известно как бывает: скажут, что придут к часу, и хорошо, если появятся к пяти. А тот факт, что я работаю дома, не означает, что у меня нет работы. У меня сегодня сложный день. Мне нужно… — И она стала перечислять свои планы.

Арт вздохнул:

— Ну и зачем ты все так усложняешь? Я просто подумал, если это возможно и если у тебя есть свободное время… Ну все, проехали. — И он отвернулся.

— Ладно, ладно, я этим займусь. Но если ты раньше освободишься после своих встреч, можешь вернуться домой пораньше?

— Ну конечно! — Арт поцеловал ее в лоб. — Спасибо! Я бы не стал тебя просить, если бы не был в таком цейтноте. — Он снова ее поцеловал. — Люблю тебя.

Она не ответила. Когда он скрылся за дверью, Рут подхватила кофту и ключи и только тогда заметила, что девочки, стоявшие в конце коридора, смотрят на нее с укором. Она пошевелила пальцем на ноге: «двенадцать — горячая вода».

Рут завела машину и нажала на педаль тормоза, чтобы убедиться в ее исправности. По дороге на каток Рут все еще размышляла о том, что скрывалось под пунктом номер девять. Она даже перечислила в уме весь алфавит, в надежде, что какая-то из букв оживит ее память. Ничего не помогало. Что ей снилось накануне, когда ей все-таки удалось заснуть? Окно спальни, темная тень на фоне залива. Занавески, как ей вспомнилось сейчас, оказались полупрозрачными, а сама она была голой. Подняв глаза, она увидела, как ухмыляются соседи в окне дома напротив. Они наблюдали за ней в самые интимные минуты, видели ее самые интимные места. Потом вдруг радио разразилось визгом: «Бип! Бип! Бип! Проводятся испытания системы предварительного оповещения Американского радиовещания». И тут же раздался еще один голос, на этот раз принадлежавший ее матери: «Нет! Нет! Никакие это не испытания! Все происходит на самом деле!»

И тут тень на фоне залива набухла, выросла и превратилась в огромную приливную волну.

Возможно, номер девять имел отношение к водопроводчику, раз снился прилив и не работал бойлер. Загадка наконец-то была разгадана. Но к чему эти прозрачные занавески? Что это значило? И ее снова охватило беспокойство.

— Знаешь девочку, которая нравится Дариену? — донесся до нее голос Фи, обращавшейся к сестре, — У нее самые красивые волосы. Я убить ее готова.

— Не надо говорить «убить», — тут же подхватила Дори. — Помнишь, что нам сказали на собрании в прошлом году? Сначала говоришь это слово, а потом попадешь за него в тюрьму!

Обе девочки сидели на заднем сиденье. Рут предложила одной из них пересесть вперед, чтобы не чувствовать себя просто шофером, но Дори ответила, что будет проще, если им нужно будет открывать только одну дверь. Рут не стала спорить. Ей часто казалось, что девочки испытывали ее на прочность, проверяя, смогут ли выбить из колеи. Когда они были маленькими, они ее любили, в этом Рут была уверена. Она чувствовала эту пузырящуюся радость в глубине своего сердца. Они спорили, кто возьмет ее за руку или сядет ближе. Или прижимались к ней, когда им было страшно и когда делали вид, что испугались, пища, как беззащитные котята. А теперь казалось, что они устроили соревнование, кто быстрее ее достанет, и ей частенько приходилось напоминать себе, что у подростков тоже есть душа.

Дори исполнилось тринадцать лет, и она была плотной девочкой, крупнее своей пятнадцатилетней сестры. Они делали одинаковые прически, стягивая длинные каштановые волосы в высокие хвосты на макушке. Рут обратила внимание на то, что все их подружки носили такие же прически. Когда она была в их возрасте, ей тоже хотелось отращивать длинные волосы, как у других девочек, но мать заставляла ее коротко стричься.

— Длинные волосы носят девушки-самоубийцы, — заявляла Лу Лин.

И Рут понимала, что она имеет в виду служанку, покончившую с собой, когда мать была еще маленькой. У Рут часто случались ночные кошмары, в которых участвовало привидение с длинными волосами, истекающее кровью и взывающее об отмщении.

Рут подъехала к парковке возле катка. Девочки выбрались из машины и закинули на спины рюкзачки.

— Пока! — крикнули они, прощаясь.

Внезапно Рут заметила, во что одета Фи: на ней были джинсы с низкой посадкой и короткая футболка, открывавшая не меньше шести дюймов живота. Должно быть, дома она спрятала наряд под наглухо застегнутой на молнию кофтой.

Рут опустила стекло и крикнула:

— Фи, дорогая, подойди сюда на секунду… Я ошибаюсь или за эти десять минут твоя футболка внезапно потеряла половину длины?

Фи медленно развернулась и закатила глаза.

Дори усмехнулась:

— А я тебе говорила, что она так и сделает.

Рут смотрела на голый живот Фи.

— А твоя мать знает, что на тебе надето?

Фи приоткрыла рот в карикатурном изумлении, она почти на все реагировала именно этой гримаской.

— Ну как сказать… Ничего, что она сама мне это купила?

— Ну а папе, как мне думается, это не понравится. Я хочу, чтобы ты не расстегивала кофту, даже пока катаешься на льду. Дори, а ты скажешь мне, если она этого не сделает.

— Не буду я ни на кого ябедничать!

Фи развернулась и пошла прочь.

— Фи? Фи! Вернись! Пообещай мне, что ты так и сделаешь, иначе я отвезу тебя домой, чтобы ты переоделась.

Фи остановилась, но поворачиваться к Рут не стала.

— Ладно, — пробурчала она.

Рывком застегивая молнию, она бросила Дори так, чтобы это услышала и Рут:

— Папа прав: она и правда просто обожает все усложнять.

Эта ремарка задела и разозлила ее. Зачем Арт это сказал, особенно при девочках? Он же знал, как сильно это ее заденет. Ее бывший бойфренд говорил, что она все время все усложняет. После их расставания Рут настолько боялась, что его обвинения небеспочвенны, что это стало для нее пунктиком: она всегда старалась рассуждать здраво и говорить только о фактах, а не жаловаться. Арт об этом знал и даже заверил Рут в том, что ее бывший ухажер был настоящим придурком. Но это не мешало ему иногда подшучивать над ней, говоря, что она напоминает собаку, кусающую себя за хвост и не понимающую, что она сама себе делает больно.

Рут подумала о книге, которую помогла написать пару лет назад. Она называлась «Физические основы человеческой природы». Ее автор переложил основные законы физики в нравоучительные послания, разъясняющие людям понятия о разрушительных поведенческих паттернах. Закон земного притяжения вылился в тезис о необходимости стать легче и что мы сами «отягощаем» свои проблемы, придавая им вес. Эффект Доплера применительно к общению пояснял, что между тем, что говорит один человек и слышит другой, всегда существует разница. Центробежная сила служила иллюстрацией закона о том, что чем дальше мы отстраняемся от сути проблемы, тем менее управляемой она становится.

Работая над книгой, Рут считала ее излишним упрощением базовых истин. Невозможно свести жизнь к формату цитат дня — люди слишком непростые существа для этого. Уж она-то точно была сложной натурой, не так ли? Но, может, не сложной, а усложняющей? Хотя какая разница! Вот Арт у нее был воплощением понимания. Ее друзья часто так и говорили: «Какже тебе повезло!»

Услышав это в первый раз, она испытала гордость, утвердившись в правильности выбора партнера. И лишь позже стала задумываться, не было ли это намеком на то, что Артом стоит восхищаться только потому, что он мирился с ней. Но после Вэнди ей кое-что напомнила:

— Так это же ты первая назвала его «гребаным святым»!

Ну, в точности цитаты Рут сомневалась, но понимала, что суть была передана верно. Она вспомнила, что перед тем, как полюбить Арта, восхищалась им, его спокойствием и уравновешенностью. А сейчас она по-прежнему им восхищается? Неужели он изменился? Или изменилась она сама? Всю дорогу до химчистки Рут размышляла над этими вопросами.

Она познакомилась с Артом почти десять лет назад на вечернем занятии по йоге, куда ходила вместе с Вэнди. Эти занятия были ее первой за долгие годы попыткой заняться фитнесом. Рут была худощава, и ее не тянуло в спортзал.

— Тысячу баксов в год! — недоумевала она. — И это за то, чтобы получить доступ к устройству, которое заставит тебя бегать как белку в колесе?

Она сказала Вэнди, что ее любимым спортом был постоянный стресс.

— Ты просто напрягаешь все мышцы, удерживаешь их в таком состоянии двенадцать часов, расслабляешь на пять счетов и напрягаешь снова.

Вэнди же со времен школьных занятий гимнастикой добавила лишних тридцать пять фунтов и горела желанием снова обрести прежнюю форму.

— Давай хотя бы сходим на пробное занятие, — т-предложила она. — Это тебя ни к чему не обяжет.

Рут тайно злорадствовала, когда смогла выполнить больше упражнений на пресс, чем Вэнди. А Вэнди шумно радовалась, когда обошла Рут в отжиманиях. Индекс массы тела Рут соответствовал здоровой цифре в двадцать четыре процента, у Вэвди же были все тридцать семь.

— Это всё неубиваемые гены китайских крестьян, — предложила Рут оливковую ветвь.

Но потом оказалось, что у Рут почти напрочь отсутствует гибкость.

— Ого! — тут же воскликнула Вэнди. — Судя по этим данным, после тебя только трупное окоченение.

— Слушай, у них там есть йога, — сказала Вэнди, изучив расписание занятий. — Я слышала, что йога может изменить жизнь. А тут даже стоят вечерние тренировки. — Она ткнула Рут локтем. — Это может помочь тебе забыть Пола.

В тот самый первый вечер в раздевалке они подслушали разговор двух женщин:

Мужчина, который занимался рядом со мной, предложил сходить с ним на ночные занятия. Те, что в полночь, тогалезская йога, которая без одежды.

— Нудистская? Вот мерзавец! Он хотя бы симпатичный?

— Так, ничего… А ты можешь себе представить, как упираешься взглядом в голые задницы двадцати человек, стоящих в позе «Собака, смотрящая вниз»?

Женщины вышли из раздевалки, и Рут повернулась к Вэнди:

— Кому придет в голову заниматься йогой голышом?

— Мне, — тут же ответила Вэнди. — И не надо на меня так смотреть, мисс Ужас-и-Презрение. Там хотя бы не будет скучно.

— И что, вот так, голой, с абсолютными незнакомцами?

— Нет, лучше с моим бухгалтером, моим дантистом и моим начальником. Сама-то как думаешь?

В гимнастическом зале было полно народу. Тридцать человек, в основном женщины, доставали коврики и выкладывали их на пол, пока в дверь просачивались опоздавшие. Когда какой-то мужчина раскатал свою подстилку рядом с Рут, она постаралась на него не смотреть, на тот случай, если он и есть тот самый мерзавец. Оглядываясь по сторонам, она заметила, что почти у всех женщин на ногах аккуратный педикюр, с цветным лаком. Рут была обладательницей широких стоп, и пальцы на ее ногах напоминали толстеньких поросят из знаменитой детской считалки. Даже у мужчины рядом с ней стопы были красивее: с гладкой кожей, идеальной формой пальцев и подстриженными ногтями. Но она сразу одернула себя: нельзя любоваться ногами потенциального извращенца.

Занятия начались с какого-то оккультного речитатива, сопровождавшегося принятием поз, напоминавших поклонение языческим богам: «Урдхва Мукха Шванасана!», «Адхо Мукха Шванасана!» Все, кроме Рут и Вэнди, были знакомы с этими позами. Они просто повторяли за остальными, как в детской игре «Саймон говорит». То и дело тренер по йоге, мускулистая женщина с сухим, поджарым телом, подходила и между делом сгибала, наклоняла или приподнимала какую-нибудь часть тела Рут. А та думала, что, скорее всего, напоминает жертву пыток или одного из тех уродцев, что ее мать видела на рыночной площади в Китае, которые на потеху зевакам и ради нескольких монет готовы были изгибать свои тела так, словно в них не имелось костей. В итоге она была уже мокрой от пота и успела так хорошо рассмотреть своего соседа по залу, что могла бы подробно описать его полиции, будь на то нужда: «Насильник-нудист, он же любитель йоги; рост — пять футов одиннадцать дюймов[3], вес — около ста шестидесяти фунтов[4], волосы темные, глаза большие и карие, брови широкие, усы и борода аккуратно подстрижены. А еще у него чистые и идеальной формы ногти». Вдобавок он оказался на удивление гибким — мог заложить ногу за шею, при этом спокойно удерживать равновесие, стоя на другой, как Барышников. Рядом с ним она напоминала женщину на гинекологическом осмотре. Причем бедную женщину. На ней были старая футболка и выцветшие легин-сы с дыркой на колене. Но, по крайней мере, по ней заметно, что она не на охоте, в отличие от обладательниц дизайнерских костюмов для йоги и полного макияжа.

А потом она заметила его кольцо: широкую золотую полоску на пальце правой руки, а не левой. Не все женатые мужчины носили кольца, но наличие такого кольца именно на правой руке было неопровержимым свидетельством гомосексуальности. Во всяком случае, в Сан-Франциско. Обнаружив это, Рут опознала и другие безошибочные признаки: ухоженная бородка, красивый торс и грациозность движений. И она расслабилась, наблюдая за тем, как этот бородатый мужчина наклонился вперед, взял себя за пятки и прижал лоб к коленям. Ни один гетеросексуальный мужчина не был на такое способен. Рут перевернулась и с трудом дотянулась до середины голени.

В конце занятия были стойки на голове. Новички передвинулись к стене, а любители соревнований тут же потянулись к солнцу, как подсолнухи. У стены свободных мест уже не осталось, поэтому Рут просто осталась сидеть на своем коврике. Вдруг до нее донесся голос бородатого мужчины:

— Помощь нужна? Я могу придержать вас за ноги, пока вы не найдете равновесие.

— Спасибо, но я воздержусь. Боюсь геморрагического инсульта.

Он улыбнулся:

— Вы всегда живете в таком опасном мире?

— Всегда. Так куда веселее.

— Ну, стойка на голове — одна из самых важных и полезных поз. Посмотрев на мир под другим углом, можно полностью изменить свою жизнь. Мало того, она может сделать вас счастливой.

— Правда?

— Вот видите? Вы уже смеетесь!

Ладно, вы победили, — пробурчала она, упираясь макушкой в сложенную подстилку. — Поднимайте.

Спустя неделю Вэнди променяла йогу на какое-то домашнее приспособление, которое напоминало коляску рикши с веслами, а Рут продолжала ходить трижды в неделю. Она нашла занятие, которое помогало ей расслабиться. Особенно ее привлекало то, что нужно было выбросить из головы все мысли и сосредоточиться только на своем дыхании. А еще ей нравился Арт, тот самый бородатый мужчина. Он оказался дружелюбным и веселым. Со временем после занятий они стали заходить в небольшую кофейню за углом.

Однажды вечером за капучино без кофеина она узнала, что Арт вырос в Нью-Йорке, обладал докторской степенью по лингвистике от Университета Беркли.

— Так какими языками ты владеешь? — спросила она.

— Ну, на самом деле я не полиглот, — ответил он. — Да и большинство лингвистов, с которыми я знаком, тоже не полиглоты. В Беркли я изучал американский жестовый язык, амслен. И теперь я работаю в Центре для глухонемых в Калифорнийском университете.

— Так ты стал экспертом по молчанию?

— Я не считаю себя экспертом ни в какой области. Но мне нравится язык во всех его видах и проявлениях, включая язык тела: звуки, слова, мимика, жесты, позы, движения, — во всем этом скрыт смысл, который люди не всегда проговаривают. Хотя мне нравится слово и его сила.

— И какое у тебя любимое слово?

— Хм, а это прекрасный вопрос… — Он задумался, поглаживая бороду.

Рут была заинтригована. Судя по всему, он искал слово, которое было бы и сокровенным, и многозначным. Наверняка какое-нибудь такое, которое в кроссворде можно отгадать только с толковым словарем.

— Пары, — произнес он наконец.

— Пары? — Рут тут же подумала о холоде и сырости, тумане и призраках самоубийц. Ей бы самой это слово точно не пришло на ум.

— Их можно ощутить всеми органами чувств, — объяснил он. — Они могут быть непрозрачными, но они никогда не станут твердыми. Их можно почувствовать, но у них нет постоянной формы. Они могут быть горячими и холодными. У них бывает запах, иногда приятный, а иногда совершенно отвратительный. Они бывают опасными и безобидными. Некоторые из них горят, какие-то ярче, какие-то тусклее, например ртутные и натриевые. Они могут через ноздри проникать в легкие человека. А звуки, из которых состоит это слово! Как они прокатываются по губам, по языку! Сначала словно вырываются из губ с дыханием, потом растекаются по языку и исчезают:

па-р-р-ры-ы. Форма этого слова идеально соответствует его содержанию.

— И правда, — согласилась Рут. — Па-р-р-ры-ы, — повторила она, ощущая, как кончик языка щекочет нёбо.

— А еще они реагируют на давление и на температуру, переходя из одного состояния в другое.

Рут кивнула, придав лицу, как она наделялась, вдумчивое и понимающее выражение. Она почувствовала себя скучной и необразованной.

— В один момент ты видишь только воду, — продолжал Арт, поводя руками, — но под действием температуры она превращается в пар. — Его пальцы вспорхнули вверх.

Рут живо закивала. Вода и правда превращается в пар, это ей было понятно, ну приблизительно. Мать тоже ей рассказывала, что вода в сочетании с огнем рождает пар, который выглядит вполне безобидно, но может снять с тебя кожу заживо.

— Как Инь и Ян? — предположила она.

— Двойственная природа. Именно так.

Рут пожала плечами. Она чувствовала себя мошенницей.

— Ну а ты? — спросил Арт. — Теперь ты назови свое любимое слово.

Она состроила гримасу глупышки:

— Господи, да их же так много! Так, посмотрим: «отпуск», «джекпот». Еще «бесплатно», «распродажа» и «скидка». Ну, знаешь, обычные вещи.

Арт смеялся, и Рут это было приятно.

— Нет, серьезно, — сказал он наконец. — Какое?

— Серьезно? — Она прислушалась к себе, но на ум приходили только банальности: «мир», «любовь», «счастье». И что могут сказать о ней эти слова? Что ей их недостает? Что у нее вдобавок нет воображения? Она раздумывала, не сказать ли «ономатопия», слово, которое позволило ей выиграть конкурс диктантов в пятом классе. Но «ономатопия» была для нее всего лишь набором звонких слогов, за которыми не стояло решительно никакого смысла. Трам-тара-рам.

— У меня еще нет любимого слова, — наконец решилась она. — Наверное, я так привыкла ими пользоваться, что мне сложно посмотреть на них с какой-нибудь неутилитарной точки зрения.

— А чем ты занимаешься?

— Раньше занималась корпоративными коммуникациями, потом стала внештатным редактором, а несколько лет назад занялась написанием книг в соавторстве. В основном это мотивирующая литература по саморазвитию, о том, как улучшить свое здоровье, интимную и духовную жизнь, что-то в этом духе.

— Так ты книжный доктор!

Рут понравилось, как он назвал ее профессию — «Книжный доктор». Сама она себя так никогда не называла, да и никто другой ничего подобного не говорил. Чаще всего ее называли «литературным негром» или «писателем-призраком», и она терпеть не могла этих определений. Ее мать думала, что она действительно может писать призракам.

— Да, — согласилась она. — Наверное, это можно так назвать: «книжный доктор». Но я себя считаю скорее переводчиком, потому что помогаю людям переложить их умные мысли на бумагу. И с какими-то книгами это получается само по себе, а с какими-то приходится повозиться.

— Тебе никогда не хотелось написать собственную книгу?

Она задумалась. Конечно, ей этого хотелось. Она мечтала написать роман в стиле Джейн Остин, чтобы там рассказывалось о жизни высшего общества и чтобы эта книга не имела ничего общего с ее собственной жизнью. Много лет назад она мечтала писать только ради того, чтобы сбегать от действительности. Там, на бумаге, она могла заново переписать свою жизнь и стать совсем другим человеком. А потом продолжать жить в этом новом образе. Пользуясь воображением, она могла изменить решительно все: себя, мать, прошлое. Но идея пересмотра жизни ее почему-то пугала. Словно воображение могло чем-то навредить ей самой, даже в том, что ей не нравилось, и другим. Описание желаний было даже опаснее, чем мечты.

— Я думаю, почти каждый человек мечтает написать собственную книгу, — ответила она. — Но мне кажется, я лучше умею переводить чужие мысли.

— И тебе нравится это делать? Это приносит тебе радость?

— Да, однозначно. К тому же у меня остается достаточно возможностей заниматься тем, что я люблю.

— Счастливая!

— Так и есть, — согласилась она. — Так и есть.

Ей было приятно разговаривать с ним на эти темы.

С Вэнди она больше говорила о том, что ей не нравится, чем о том, что нравится. Они сочувствовали друг другу, когда кто-то из них становился жертвой возмутительного шовинизма, плохого воспитания или депрессивного состояния матерей. А разговоры с Артом позволяли открывать новые неожиданные черты в себе и в нем. Он хотел знать, что ее вдохновляет, в чем разница между ее мечтами и целями, во что она верит и что заставляет ее двигаться вперед.

— В чем разница? — переспросила она.

— Ну, есть вещи, которые ты делаешь для себя, — пояснил Арт. — А есть то, что для других. Может быть, они ничем и не отличаются.

Благодаря этим разговорам она поняла, что считает удачей работать внештатным редактором и «книжным доктором». И это осознание подарило ей радость:

Однажды вечером, спустя примерно три недели со дня знакомства, их общение изменилось, став более личным.

— Если честно, мне нравится жить одной, — услышала она собственные слова. Ей удалось убедить себя в том, что это было правдой.

— А вдруг ты встретишь идеального партнера?

— Он может оставаться идеальным в своей квартире, а я останусь идеальной в своей. Таким образом, мы никогда не скатимся в кошмар выяснения, чьи лобковые волосы засорили слив в ванной.

Арт рассмеялся:

— Боже! Ты что, правда жила с человеком, который скандалил из-за этого?

Рут выдавила из себя смешок, не отрывая взгляда от кофе. Ведь это она устроила тот скандал.

— Ну, мы по-разному относились к чистоте, — сказала она. — Слава богу, мы не поженились. — Произнеся это, она почувствовала, что наконец-то выразила правду, а не попыталась замаскировать свою боль.

— Так вы собирались пожениться?

Даже Бэнди она так и не смогла рассказать о том, что тогда произошло между ней и Полом Шинном. Она не скрывала от подруги того, что ее раздражало в Поле, и в разговорах часто говорила, что ей кажется, что им стоит расстаться. Поэтому, когда она объявила об их с Полом разрыве, Вэнди воскликнула:

— Ну наконец-то ты это сделала! Вот и молодец!

С Артом было легко обсуждать прошлое, потому что он не был его частью. Он был просто ее приятелем по йоге, не более. Он не знал о ее прежних страхах и надеждах, поэтому рядом с ним она могла препарировать прошлое отстраненно, логично и искренне.

— Мы думали о свадьбе, — сказала она. — А как иначе, если ты живешь с человеком на протяжении четырех лет? И знаешь, со временем страсть уходит, а разногласия остаются. В один прекрасный день он сообщил мне, что подал документы на перевод в Нью-Йорк и что этот перевод одобрили.

Рут вспомнила, как была удивлена и как стала упрекать Пола в том, что он не сказал ей об этом заранее.

— Конечно, я могу работать где угодно, — говорила она тогда ему, раздраженная и обрадованная мыслью о переезде в Манхэттен. — Но сам переезд — это такое хлопотное дело, не говоря уже о том, что мне придется оставить здесь мать. И мне придется жить в городе, где у меня нет никаких связей. Почему ты не говорил мне об этом до самой последней минуты? — Этот вопрос был риторическим, но ответом на него стало неловкое молчание Пола.

— Так и вышло, что я не предложила поехать с ним и он не позвал меня с собой, — просто сказала она Арту, стараясь не смотреть ему в глаза. — Так что разрыв получился цивилизованным. Мы оба пришли к мысли, что надо жить дальше, только уже порознь. Ему хватило такта не винить в разрыве меня. Он говорил, что сам был еще незрелой личностью, в то время как я была очень ответственной. — Она состроила дурашливую рожицу, словно показывая, что этот эпитет можно применить к ней только в шутку. — Хуже всего было то, каким он стал милым в тот момент, как будто ему было очень стыдно так со мной поступать. И разумеется, весь прошедший год я провела в попытках разобраться, какие наши ошибки, вернее, мои ошибки всё разрушили. Я обдумывала каждую нашу ссору. Я обвиняла его в безрассудстве, а он говорил, что я усложняю самые простые ситуации. Я упрекала его в неумении планировать, а он ставил мне в вину мою одержимость планированием, загубившую на корню спонтанность. Я считала его эгоистичным, а он заявлял, что моя забота о нем удушлива и нет ничего удивительного в том, что он не выпрыгивал из штанов от благодарности, хотя это обижало меня еще сильнее. Может быть, мы оба были правы, и это только подтверждало нашу несовместимость.

Арт коснулся ее руки:

— Ну, лично я считаю, что он лишился потрясающей женщины.

Она почувствовала, как в ней одновременно со смущением поднялось чувство благодарности.

— Ты действительно такая, — продолжал он. — Потрясающая! Искренняя и веселая. Умная и живая.

— Ты еще забыл, что я ответственная.

— А что плохого в ответственности? Я бы хотел, что бы больше людей обладали этим качеством. И знаешь что? Ты не боишься собственной уязвимости. Это очаровательно.

— Какой ужас!

— Нет, я серьезно.

— Это очень мило с твоей стороны, спасибо за поддержку. В следующий раз я угощу тебя кофе, — рассмеялась она. — Теперь ты расскажи о себе. Что у тебя происходило в личной жизни и с какими катастрофами сталкивался ты? Кто твой партнер?

— У меня сейчас нет партнера. Половину времени я проживаю в одиночестве, а вторую половину — собираю по дому игрушки и делаю бутерброды с джемом для двух своих дочерей.

Вот это сюрприз!

— Ты их удочерил?

Он выглядел озадаченным.

— Это мои дочери. Ну и моей бывшей жены, разумеется.

Бывшая жена? Выходит, она уже знакома с тремя геями, которые когда-то были женаты.

— И сколько лет ты был женат, до того, как решил раскрыться?

— Раскрыться? — На его лице появилось странное выражение. — Минутку… Так ты решила, что я гей?

В ту же секунду Рут осознала, что допустила ошибку.

— Нет, что ты, — пробормотала она. — Я имела в вцпу, раскрыться как личность, уехать из Нью-Йорка…

Он нервно рассмеялся:

— Значит, все это время ты думала, что я — гей…

Рут покраснела.

— Это все твое кольцо, — призналась она, кивнув на его руку — Почти все пары нетрадиционной ориентации, с которыми я знакома, носят кольца на правой руке.

Арт снял кольцо и стал его рассматривать.

— Его сделал мой лучший друг на мою свадьбу, — тихо произнес он. — Эрнесто, удивительный человек. Он был поэтом и по совместительству ювелиром, но зарабатывал как водитель лимузинов. Видишь эти вмятины? Он сказал, что они должны напоминать мне, что на жизненных дорогах полно колдобин, но я должен помнить о том, что лежит между ними: любовь, дружба и надежда. Я снял кольцо, когда мы с Мириам разошлись. А потом Эрнесто умер: рак мозга. Тогда я стал носить это кольцо в память о нем и его словах. Он был мне хорошим другом, но не любовником.

Арт протянул кольцо Рут, чтобы она могла рассмотреть его получше. Кольцо оказалось гораздо тяжелее, чем она ожидала. Рут поднесла его к глазам и взглянула сквозь него на Арта. Ее друг был таким мягким, таким деликатным… Он не осуждал. Рут почувствовала, как ее сердце сжимается от нежности, ей захотелось петь и смеяться. Ну как она могла его не полюбить?!

Забрав одежду Арта из химчистки, Рут пошевелила большим пальцем на ноге и вспомнила, что собиралась позвонить Вэнди. Миссис Скотт и мальчик-игрушка — вот это поворот! Она решила сначала доехать до стоянки возле продуктового магазина, чтобы не столкнуться с кем-нибудь во время увлеченного обсуждения подробностей.

Они с Вэнди были ровесницами и знали друг друга с шестого класса. В их дружбе бывали периоды, когда они годами не виделись, и она сохранилась благодаря редким встречам одноклассников и настойчивости со стороны Вэнди. Будь у Рут выбор, она бы предпочла другого человека на роль своей лучшей подруги, но все-таки была рада тому, что Вэнди рядом. Неистовость подруги уравновешивала осторожность Рут, а ее прямота и непосредственность были антидотами дня ее сдержанности. «Хватит уже обо всем беспокоиться!» — часто советовала ей Вэнди. Или говорила что-то вроде: «Тебе не обязательно всегда быть такой охренительно вежливой. На твоем фоне я выгляжу полным дерьмом».

Вэнди ответила после первого гудка.

— Нет, ты можешь себе представить?! — воскликнула она, едва заслышав голос подруги. — А я-то думала, что она хватила лишку, когда сделала круговую подтяжку. Вчера вечером она поведала мне, что у нее с Патриком это происходит каждую ночь по два раза. Это она сказала мне, дочери, которую некогда отправила на исповедь за один только вопрос, откуда берутся дети.

Рут представила, как миссис Скотт снимает свой костюм от Шанель, трифокальные очки, дизайнерское распятие, инкрустированное бриллиантами, и бросается в объятия своего пляжного мальчика.

— У нее больше секса, чем у меня! — не унималась Вэнди. Потому что я уже не помню, когда последний раз в постели с Джо мне хотелось чего-нибудь, кроме сна.

Вэнди часто шутила на тему своей увядающей интимной жизни, но Рут не верила, что там все сошло на нет. Неужели и с ней произойдет то же самое? Они с Артом уже не те горячие любовники, которыми были несколько лет назад, уже не так тщательно создают романтическое настроение и с большей легкостью ссылаются на усталость.

Она пошевелила пальцем ноги: надо проверить уровень эстрогена. Возможно, в этом кроется причина ее беспокойства в изменившемся гормональном фоне. Потому что другой причины не находить себе места вроде бы не имелось. Не то чтобы их жизнь была идеальной — просто отсутствовали серьезные проблемы. И Рут вполне могла поддерживать такое положение вещей. Она дала себе обещание быть с Артом поласковее.

— Прекрасно понимаю твое расстройство, — попробовала посочувствовать Рут.

— Ну, на самом-то деле я больше беспокоюсь, чем расстраиваюсь, — откликнулась Вэнди. — Странно это как-то. Мать чем старше становится, тем больше себе позволяет. И с одной стороны, мне хочется сказать: «Так держать, девочка!» — а с другой — покрутить пальцем у виска. Она, вообще, нормальная? Мне что, теперь надо присматривать за ней, чтобы она чего-нибудь не учудила? Ну ты меня понимаешь.

— Я всю жизнь присматриваю за матерью, — сказала Рут и тут же вспомнила то, что так долго от нее ускользало: сегодня в четыре часа ее мать должна идти к врачу.

Весь прошлый год Рут не давала покоя смутная тревога за здоровье матери. Не то чтобы беспокоило что-то конкретное, просто Лу Лин казалась немного рассеянной, и иногда ее мысли путались. Сначала Рут объясняла это тем, что мать уставала и что у нее мог постепенно ослабевать слух, или она теряла навыки английской речи. На всякий случай Рут обдумала худшие из возможных диагнозов со схожими симптомами: рак мозга, болезнь Альцгеймера и инсульт. Она почему-то считала, что размышления о худшем каким-то образом гарантируют, что оно минует. Жизненный опыт показывал, что она всегда волнуется зря. Но пару недель назад, когда мать упомянула, что у нее назначен визит к врачу, Рут предложила ее отвезти.

Закончив общаться с Вэнди, Рут вышла из машины и направилась к продуктовому магазину. Пункт номер девять был связан с маминым визитом к врачу, и она начала шевелить безымянным пальцем, обдумывая вопросы, которые должна будет задать на приеме. Слава богу, она снова может разговаривать!

В овощном отделе Рут подошла к лотку с репой. Та была размером с яблоко, идеальной формы и начисто вымыта. Выбирая пять красивейших репок. Рут размышляла о том, почему большинству людей непонятна эстетика данного корнеплода, в то время как ей самой нравятся и внешний вид, и хрустящая плоть, и способность репы впитывать в себя вкус любого блюда, в которое ее добавляют. Рут предпочитала овощи, хорошо смешивающиеся с другими продуктами, и из этих овощей она больше всего любила репу, нарезанную крупными ломтиками и замаринованную в уксусе с добавлением перца чили, сахара и соли.

Каждый год перед большой семейной встречей в сентябре мать мариновала два больших чана репы, один из которых отдавала дочери. Когда Рут была маленькой, она называла это блюдо «ла-ла», то есть «остроостро». Но это не мешало ей сосать и мусолить кусочки репы до тех пор, пока губы и язык не вспухали от перца. Рут до сих пор время от времени отводила маринованной репой душу. Интересно, что ее так тянуло к ней: любовь к соленому или к боли? Когда запасы острой репы уменьшались, Рут добавляла к маринаду ломтики свеженарезанного овоща и немного соли. Арт тоже мог это есть, но в небольших количествах, а вот девочки говорили, что репа пахнет так, «будто кто-то пукнул в холодильнике». Иногда Рут втайне от всех ела ее по утрам, что было ее секретным рецептом подготовки к новому дню. Хотя такая привычка казалась странной даже ее матери.

Мама… Рут пошевелила безымянным пальцем, чтобы снова напомнить себе о ее визите к доктору. Он назначен на четыре часа. Выходит, ей придется поторопиться, чтобы все успеть за оставшееся время. И Рут поспешила взять яблоки фуджи для Фи, гренни смит для Дори и бребурн для Арта.

Остановившись возле холодильника с мясом, Рут принялась прикидывать в уме варианты меню. Дори не будет есть то, у чего есть глаза, а посмотрев фильм про поросенка Бейба, Фи тоже пытается стать вегетарианкой. Обе девочки делали исключения для рыбы просто потому, что она «не была хорошенькой». Когда они об этом заявили, Рут не удержалась:

— Неужели если-существо некрасиво, то его жизнь не имеет ценности? Если следовать этому принципу, выходит, что девочка, победившая в конкурсе красоты, лучше остальных девочек?

Тогда Фи почесала подбородок и ответила:

— О чем вообще речь? Рыба не участвует в конкурсах.

Рут подкатила тележку к рыбному отделу. Ей хотелось бы купить креветок в панцире — их она предпочитала всем остальным обитателям моря, — но Арт их не ел. Он утверждал, что ярким узнаваемым вкусом моллюски и ракообразные обязаны своему пищеварительному тракту. В итоге Рут выбрала чилийского сибаса.

— Вот этого, — сказала она продавцу. Потом передумала: — Хотя нет, дайте мне вон того, побольше.

Может, ей стоит пригласить на ужин мать, раз уж они вместе едут к врачу? Лу Лин всегда жаловалась, что не любит готовить только для себя.

Стоя в очереди в кассу, Рут увидела перед собой женщину, которая держала несколько букетов молочно-белых и персиковых тюльпанов, по меньшей мере на пятьдесят долларов. Рут всегда поражалась тому, как некоторые люди покупали цветы, словно это были простые товары для дома, такие же необходимые, как туалетная бумага. И из всех цветов она выбрала тюльпаны! Они же вянут и осыпаются уже на следующий день! Может, она готовилась к важному приему? Когда Рут покупала цветы, ей приходилось тщательно оценивать достоинства своей покупки. Ромашки казались веселыми и дешевыми, но неприятно пахли. Гипсофи-ла была еще дешевле, но, как сказал Гидеон, считалась признаком самого плохого вкуса во флористике и, кроме того, ее покупают только старые педики, чтобы расставить в вазочках на кружевных салфеточках, унаследованных ими от бабушек. Тубероза прекрасно пахла и могла украсить любой уголок, но в этом магазине стоила баснословно дорого: почти четыре доллара за ветку. На цветочном рынке она была всего по доллару. Рут нравилась гортензия в горшках. Она могла зацвести снова, и, хоть и стоила немало, даже ее первое цветение длилось месяц, а то и два, если не забывать поливать. Или цветки можно было обрезать, не дожидаясь, пока они засохнут, подсушить в керамической посуде и потом использовать как цветочное украшение, пока какой-нибудь доброхот вроде Арта не выбросит их в мусорное ведро.

Пока Рут росла, цветы не были частью привычного быта их дома. Она не помнила, чтобы Лу Лин их когда-нибудь покупала. Однако Рут и не думала, что была чего-то лишена, пока однажды не пошла за покупками с тетушкой Гал и ее кузинами. Они отправились в супермаркет в Саратоге, и десятилетняя Рут наблюдала за тем, как женщины бросали в корзину все, чего им хотелось в тот момент. И там были самые разные лакомства, которые Рут никогда не доставались: шоколадное молоко, пончики, сэндвичи из мороженого, бисквитные пирожные. А потом тетушка Гал купила срезанные цветы: розовые розы в бутонах, хотя Рут точно знала, что никто не умер и ни у кого не было дня рождения.

Вспомнив об этом, Рут решила шикануть и приобрела маленькую орхидею с цветками цвета слоновой кости. Орхидеи казались нежными и капризными цветами, но на самом деле они прекрасно себя чувствовали даже при плохом уходе. Их надо было поливать всего-то раз в десять дней, и, хоть они были недешевы, цвели целых шесть месяцев, если не больше. А потом растения уходили в спячку, чтобы позже снова удивить новым цветением. А еще они никогда не погибали, на их долгожительство можно было положиться. Так что эту покупку можно было считать ценным долгосрочным вложением.

Вернувшись домой, Рут разобрала купленные продукты, поставила орхидею на обеденный стол и пошла в «каморку». Ей нравилось, что это ограниченное пространство способно пробуждать в ней безграничное воображение. Стены в комнатке были выкрашены в красный цвет с золотыми крапинами — идея Вэнди, а яркость верхнего света смягчалась настольной лампой с абажуром из слюды янтарного цвета. На покрытых черным лаком полках вместо банок располагались справочные издания, на складной разделочной доске стоял ноутбук, мусорное ведро пришлось убрать, чтобы освободить место для ног.

Рут включила компьютер, но, не успев начать, почувствовала усталость. Чем она занималась десять лет назад? Тем же самым. Чем будет заниматься следующие десять лет? Этим же. Даже тематика книг, которые она помогала писать, не особо менялась, появлялись лишь новые модные слова. Она глубоко вздохнула и позвонила новому заказчику, Тэду. Его книга «Духовность в Интернете» касалась вопросов этики, созданных мириадами компьютерных соединений. Эта тема казалась ему очень актуальной, но могла утратить свою привлекательность, если издатель не поторопится выставить книгу на рынок. Тэд уже успел изложить эту мысль в нескольких тревожных телефонных сообщениях, которые оставил на автоответчике, пока Рут была в Тахо.

— Я не имею никакого отношения к срокам издания, — попыталась объяснить ему Рут.

— Прекращай мыслить в строгих рамках, — сказал он. — Если ты пишешь со мной эту книгу, то должна поверить в ее принципы. В этом мире возможно все, если это идет ему на пользу. Сделай исключение. Живи исключительно. А если не можешь, то задумайся, подходишь ли ты для этого проекта. Подумай, и мы обсудим это завтра.

Рут повесила трубку. Она уже подумала. «Благом для мира, — пробормотала она, — занимается мой агент». Надо предупредить Гидеона, что этот клиент оказался настырным и может попытаться изменить сроки выхода книги. Но на этот раз она не уступит. Если она будет делать все, чего требует от нее этот клиент, и выполнять другие свои обязанности, ей придется работать круглые сутки. Пятнадцать лет назад она, может, и согласилась бы на это, тогда она еще курила и пыталась заполнить работой пустоту в личной жизни. Но сейчас она на это не пойдет.

«Расслабить мышцы», — напомнила она себе. Еще раз глубоко вздохнув, она посмотрела на полку с книгами, которые помогла отредактировать и написать: «Культ личностной свободы», «Культ сострадания», «Культ зависти», «Биология сексуальной привлекательности», «Физические основы человеческой природы», «География души», «Инь и Ян одиночества», «Инь и Ян супружеской жизни», «Инь и Ян развода».

Самыми популярными книгами были «Как победить депрессию с помощью собаки», «Прокрастинируйте на здоровье, или к черту чувство вины». Последняя книга вообще стала весьма спорным бестселлером. Ее даже перевели на немецкий и иврит.

В строке об авторском праве мелким шрифтом значилось ее имя, Рут Янг, ну то есть как раз там, где ставится значок ©. Это в тех случаях, когда ее имя вообще упоминалось. За пятнадцать лет работы через ее руки прошло почти тридцать пять книг. Большая часть ранних заказов пришла от ее бывших клиентов по корпоративным коммуникациям. Ее профессиональные навыки отразились на умении общаться в целом, потом вылились в способность решать коммуникативные проблемы, отслеживать поведенческие паттерны, распознавать эмоциональные проблемы, развивать связь между разумом и телом и развиваться духовно. Она пробыла в этом бизнесе достаточно, чтобы проследить эволюцию терминов: от «чакр» к «пране», энергии «ци», «жизненной энергии» и «биомагнетическим волнам» с «би-омагнетическими полями» и наконец снова к «чакрам».

В книжных магазинах большинство творении ее клиентов были отнесены к «легкому» или «популярному» чтению под указателями «Саморазвитие», «Здоровье» и «Нью-эйдж». Но ей самой больше хотелось работать с книгами, которые имели бы отношение к философии, науке и медицине.

В общем и целом книги, которые она помогала писать, были интересными, и она не забывала себе об этом напоминать. Впрочем, ее задачей и было сделать их интересными. И хотя сама она могла критиковать собственную работу просто из скромности, ее раздражало, когда другие не воспринимали ее всерьез. Даже Арт не понимал, насколько сложна ее работа. Хотя отчасти в этом была виновата она сама, потому что ей нравилось делать вид, что ей не сложно ее выполнять. Ей не хотелось привлекать к себе внимание, и она ждала, что окружающие сами все поймут и оценят, насколько мастерски ей удается добывать золото из грязи. Но, конечно, никто этого не понимал и не ценил. Никто не знал, как сложно было оставаться дипломатичной, превращать невнятные разглагольствования в живую прозу. Ей приходилось убеждать клиентов, что ее решительная манера перекраивать тексты не ухудшает их, а, наоборот, делает точнее, умнее и значительнее. Она должна была помнить, что большинство авторов с помощью своих книг мечтало добиться символического бессмертия, полагая, что печатное слово проживет дольше, чём их физические тела.

А когда книги выходили, Рут должна была тихонько сидеть на Приемах и слушать, как ее клиентов чествуют за ум и ясность мысли. И хотя она часто повторяла, что ей не требуется чье-то признание для того, чтобы испытывать удовлетворение от своей работы, на самом деле это было не так. Признание ей все же было нужно, вот только не такое, которое она получила две недели назад на праздновании семидесятисемилетия матери.

Тетушка Гал и дядюшка Эдмунд привели с собой подругу из Портланда, пожилую женщину в толстых очках, которая спросила, кем работает Рут.

— Я книжный коллаборатор, — ответила она.

— Зачем ты так говоришь? — отчитала ее Лу Лин. — Это некрасиво, как будто ты предательница или какой-нибудь шпион.

И тогда вмешалась тетушка Гал, произнеся с большим апломбом:

— Она — писатель-призрак, одна из самых лучших. Видела книги, у которых на обложке сказано: «записано со слов»? Вот чем занимается Рут. Люди рассказывают ей свои истории, а она их записывает, слово в слово, как ей говорят.

У Рут не было времени ее поправить.

— Как судебная стенографистка, — отозвалась та женщина. — Я слышала, что они должны работать очень быстро и очень аккуратно. Ты где-то этому училась?

Рут не успела ответить, потому что их снова перебила тетушка Гал:

— Рути, надо тебе написать мою историю! Она просто удивительная, да еще и правдивая! Не знаю только, сможешь ли ты за мной поспевать, я ведь говорю быстро!

— Она не только печатает, — теперь встряла Лу Лин. — Там очень много работы!

Рут была признательна матери за заступничество, пока та не добавила:

— Она еще и грамматику исправляет!

Рут оторвала взгляд от своих записей в телефоне, приготовленных для беседы с автором «Духовности в Интернете», и напомнила себе, как же ей повезло в жизни. Она работала дома, получала приличные деньги, ее ценили издатели и публицисты, которые звонили ей перед интервью, чтобы посоветоваться. У нее всегда было много работы, в отличие от других авторов на свободных хлебах, которые всегда боялись упустить заказы.

— Такая занятая, такая успешная, — недавно сказала мать, когда Рут сослалась на занятость, объясняя, почему не может приехать к ней с визитом. — Времени свободного нет совсем, — добавила Лу Лин. — Потому что каждая минута должна приносить деньги. Сколько мне тебе заплатить: пять долларов? Десять? Может, тогда ты приедешь, чтобы повидаться?

Дело было в том, что у Рут действительно не было свободного времени, во всяком случае, она так считала. Для нее свободное время было настоящей драгоценностью, которую она могла потратить на какое-нибудь очень приятное для себя занятие или просто на то, чтобы выдохнуть и вспомнить, что наполняло смыслом и делало счастливой ее жизнь. Правда, чаще всего ее свободное время уходило на срочные и, как потом показывал опыт, бессмысленные хлопоты. Вэвди с ней соглашалась:

— Свободного времени больше не существует.

Его надо обязательно себе выделять, понимая при этом, сколько стоит каждая минута. Вот и выходит, что ты стараешься выжать из него максимум отдыха, расслабления и походов в рестораны, в которые не так просто попасть.

Услышав это, Рут перестала нервничать из-за своего жесткого графика. Не ее вина, что ей не хватало времени на то, что требовало ее внимания. Это было распространенной проблемой. Вот только попробуй объяснить это матери!

Она открыла заметки по седьмой главе последней книги Агапи Агнос, «Как исправить огрехи воспитания», и набрала номер автора. Рут была одной из немногих, кто знал, что на самом деле Агапи зовут Дорис де Маттео и что она взяла этот псевдоним потому, что «агапи» означает «любовь», а слово «агнос» хоть и имеет отношение к невежеству, но ею было истолковано как «неведение», своеобразная форма невинности. Она так и подписывала свои книги: «Любовь Невинность, Агапи Агнос». Рут нравилось с ней работать. Хоть Агапи и была психиатром, общение с ней не давило. Она была хороша и прекрасно об этом знала. Изюминкой ее очарования была внешность в стиле Жа Жа Габор, акцент и ощущение ума и кокетства, которое возникало, когда она отвечала на вопросы на телевизионных или радиоинтервью.

Во время телефонных переговоров Рут прошлась по главе, которая описывала пять запретов и десять рекомендаций к действию для тех, кто хочет стать хорошими родителями.

Милая, — сказала Агапи, — а почему у тебя всегда получается список из пяти или десяти пунктов? Я не всегда могу подогнать свои мысли под эти числа.

— Людям проще запоминать серии по пять и десять пунктов, — ответила Рут. — Я где-то читала результаты исследования по этой теме.

— Разве?

— Скорее всего, это связано со счетом на пальцах. — Это совершенно логично, дорогая! Я знала, что этому должна быть причина.

Повесив трубку. Рут начала работать над главой, которая должна была называться «Не бывает детей-островов». Она включила воспроизведение записанного разговора с Агапи:

«…Родитель, осознанно или нет, вкладывает в ребенка свою космологию. — Агапе замолчала. — Ты хотела что-то сказать?..»

Интересно, как она могла дать Агапи понять, что хочет что-то добавить? Рут почти никогда не перебивала в разговоре.

«Нам стоит добавить определение космологии, — услышала она собственный голос. — Может, сделать сноску? Нам же не нужно, чтобы люди решили, что мы здесь говорим о косметике или астрологии».

«Да-да, прекрасная идея, дорогая. Так, космология — это, скажем, наши осознанные и безоговорочные убеждения, наши представления о том, как работает Вселенная. Ты хочешь что-то добавить?»

«Читатели могут подумать, что речь идет о планетарной Вселенной или о теории Большого взрыва».

«Какой же ты циник! Ну хорошо, составь определение сама, но включи в него то, что каждый из нас занимает свое место в семье, обществе и социальных группах, с которыми входит в контакт. Опиши разнообразные роли и то, как каждый из нас их получает, относя это к случайности, судьбе, року, удаче, целеустремленности и так далее и тому подобное. И Рут, милая, сделай так, чтобы это звучало сексуально и доходчиво».

«Без проблем».

«Итак, предположим, что все уже понимают, что мы имеем в виду под космологией. И мы переходим к тому, что объясняем, как родители передают эту космологию детям с помощью своего поведения, реакции на повседневные события, на рутину… Ты выглядишь озадаченной».

«Приведи примеры рутины».

«Например, ужины. Скажем, в семье принято ужинать в шесть. Мама — большой любитель все планировать, и ужины превратились в ритуалы, но они ничего в себе не несут. За столом люди молчат, если не ругаются. Или наоборот — ужины и обеды проходят как получится. Уже этой рутины достаточно, чтобы ребенок вырос с представлением о том, что либо ход событий в жизни предсказуем, даже если не всегда приятен, или что жизнь хаотична, бессистемна и развивается свободно. Есть дети, которые прекрасно справляются с адаптацией независимо от своих детских впечатлений. А другие вырастают во взрослых, которым требуется очень длительная и очень, очень дорогая психотерапия».

Рут слушала, как из динамика раздается их смех. Она никогда не ходила к психотерапевту, в отличие от Вэн-да. Она знала слишком много психологов, и это убедило ее, что они точно такие же люди, со своими «тараканами», и им самим нередко бывает нужна помощь. Вэнди грела мысль о том, что целых два часа в неделю внимание профессионала находится в ее полном и безраздельном распоряжении, а Рут не могла представить, что будет платить по сто пятьдесят долларов в час, чтобы выговориться. Вэнди часто повторяла, что Рут стоит сходить к мозгоправу, чтобы разобраться со своей тягой считать пальцы. Рут же относилась к этому как к полезной и практичной привычке, а не навязчивому поведению. Она ведь делала это, чтобы вспомнить запланированное, а не чтобы отогнать дурные мысли.

«Рут, дорогая, — продолжала Агапи на записи. — Не могла бы ты просмотреть папку под названием „Удивительные случаи" и выбрать то, что подойдет для этой главы?»

«Хорошо. Я подумала: что, если нам включить сюда еще раздел о космологии, внедряемой в нас телевидением в качестве заменителя родительской фигуры? Это так, предложение, эту мысль можно будет потом развить на телевизионных шоу и радиоинтервью».

«Да-да, чудесно! Какие передачи, по-твоему, достойны внимания?»

«Ну, начиная с пятидесятых, я думаю. “Хауди Дуди"[5], “Клуб Микки-Мауса" и так до “Симпсонов" и “Саус Парка"».

«Нет, дорогая. Я имела в виду, на каких шоу должна появиться я. “Шестьдесят минут”, “Сегодня”, “Чарли Роуз”… О, на этом шоу я бы побывала с удовольствием, этот мужчина так горяч…»

Рут стала составлять план главы. Она не сомневалась, что Агапи точно позвонит ей сегодня вечером, чтобы обсудить уже написанное. Рут подозревала, что она осталась единственным писателем, который под «сроком сдачи произведения» понимал конкретную дату.

В одиннадцать часов у нее сработал таймер. Она пошевелила пальцем: восемь. Позвонить Гидеону.

Когда он взял трубку, Рут начала разговор с пересказа требований автора «Духовности в Интернете».

— Тэд хочет, чтобы я бросила все свои дела и занималась только его проектом и чтобы все было готово раньше сроков. Я очень твердо ответила ему, что не могу это сделать, и тогда он ясно дал мне понять, что может заменить меня другим соавтором. Честно говоря, я только порадуюсь, если он меня уволит, — сказала она, уже готовясь к тому, что ей откажут.

— Да не пойдет он на это, — ответил Гидеон. — А ты уступишь, ты всегда так делаешь. Думаю, ты уже на следующей неделе будешь звонить в «Харпер», чтобы убедить их ускорить выпуск.

— Почему ты так решил?

— Милая, ты гибкая, и смирись с этим. Ты готова изогнуться под любым углом. А еще у тебя просто дар убеждать таких болванов, что они просто асы в том, чем занимаются.

— Думай, что говоришь, — сказала Рут. — Потому что твое описание сейчас больше подходит для проститутки.

<— Так и есть. Ты — настоящая мечта, идеальный соавтор, — продолжал Гидеон. — Ты выслушиваешь всю пургу, которую несут клиенты, не задевая их самолюбия. Они выставляют тебе всевозможные условия, и ты их принимаешь. С тобой очень легко работать.

Почему Арт этого не слышит? Рут торжествовала: «Вот видишь? Другие люди не считают меня тяжелым человеком, который все усложняет!» А потом до нее дошло, что Гидеон давал понять, что она — тряпка. Да нет же, она такой не была! Она знала границы своих возможностей, вот только не любила встревать в конфликты из-за вещей, которые того не стоили. Она не понимала тех, кто обожал скандалить и все время доказывал свою правоту. Ее мать была такой. Ну и что ей дал такой характер? С ним она получила только несчастья, неудовлетворенность жизнью и злость.

В космологии ее матери весь мир был настроен против нее, и никто с этим ничего не мог поделать, потому что это было проклятием.

Но Рут казалось, что Лу Лин попадала в неприятные ситуации в основном из-за плохого знания английского. Она либо не понимала, что ей говорили, либо люди не понимали, что говорила она. Когда-то Рут казалось, что она была единственной, кто страдал от этого недопонимания. Но самое забавное, что мать гордилась тем, что сама выучила английский, его ломаный вариант, который в ходу в Китае и Гонконге. И за пятьдесят лет, которые она прожила в США, она не улучшила ни произношение, ни словарный запас. Ее сестра Гао Лин иммигрировала в Штаты примерно в то же время, но ее английский был уже почти идеален. Она может обсудить разницу между кринолином и органзой, перечислить породы деревьев, которые ей нравятся: дуб, клен, гинкго и сосна. Для Лу Лин в ткани было важным только то, чтобы она не оказалась «слишком дорогой», «слишком скользкой» или «царапающей кожу» и чтобы ее «хватило надолго». И для нее было только два вида деревьев: «тенистые» и «роняющие листья». Ее мать не могла даже правильно произнести имя своей дочери. Рут обмирала, когда слышала, как мать звала ее через всю улицу: «Луги! Лути!» И зачем только она выбрала имя, которое сама не могла произнести?

Но худшим было даже не это, а то, что, будучи единственной дочерью вдовы, Рут была вынуждена всегда выступать переводчиком и адвокатом для матери.

К десяти годам девочка была англоговорящей миссис Лу Лин Янг, которой приходилось отвечать на телефонные звонки, договариваться о визитах к врачу и писать письма в банк. Однажды ей даже пришлось составлять унизительное письмо священнику.

— Лути такая непослушная, — диктовала Лу Лин, как будто Рут была невидимкой. — Может, мне послать ее в Тайвань, в школу для плохих детей? Что скажете?

Тогда она отредактировала эти слова, превратив их в следующее послание: «Возможно, Рут стоит отправиться в пансион, в Тайвань, где она сможет научиться манерам и всему необходимому юной леди. Что вы думаете на этот счет?»

У Рут сложилось странное впечатление, будто это благодаря матери она стала «книжным доктором». Ей просто было необходимо редактировать жизнь, чтобы выжить.

В три часа десять минут Рут расплатилась с водопроводчиком. Арт так и не вернулся домой и даже не позвонил. Простой заменой части водонагревателя не обошлось, пришлось менять его целиком. Из-за протечки водопроводчик отключил электричество во всей квартире и не включал его, пока не откачал остаток воды и не снял старый водогрей. Все это время Рут не могла работать.

Она уже опаздывала. Отправив факсом план главы Агапи, Рут заметалась по квартире, ища записи, телефон и записную книжку. Потом она села в машину и поехала к Пресидио Гейт, через эвкалиптовый лес на Калифорния-стрит. Ее мать жила в пятидесяти кварталах к западу, в той части Сан-Франциско, которая называлась Сансет, рядом с Лэндз Энд.

Предположительно у Лу Лин был запланирован очередной осмотр. Вот уже несколько лет она пропускала ежегодные осмотры, хоть они и были включены в ее страховой полис. Мать никогда не болела. Рут не помнила, когда у той последний раз была хотя бы простуда. Ее матери исполнилось семьдесят семь, но она была абсолютно лишена обычных гериатрических проблем: артрита, высокого холестерина или остеопороза. Ее самой страшной болезнью, на которую она часто и предельно детально жаловалась, был запор.

Правда, последнее время Рут обратила внимание на то, что мать стала не то что забывчивой, а какой-то легкомысленной. Она говорила «лента», когда имела в виду оберточную бумагу, «конверт» — если речь шла о почтовой марке. Рут составила в уме целый список таких оговорок, чтобы перечислить их врачу.

Еще она должна будет рассказать о том случае, что произошел в марте. Лу Лин врезалась на машине в идущий впереди грузовик. К счастью, все обошлось шишкой: она просто ударилась головой о руль. Больше никто не пострадал, кроме машины: ее пришлось сдать в утиль.

— Перепугалась насмерть, — отчиталась Лу Лин. — У меня чуть кожа не отвалилась.

Она во всем винила голубя, который влетел ей в лобовое стекло. Но сейчас Рут подозревала, что дело было не в пернатом придурке, а в голове матери. Возможно, у нее случился инсульт или шишка оказалась не такой уж безобидной. Может, у нее было сотрясение мозга, а возможно, на месте удара образовалась трещина или откололся кусочек кости. Но в чем бы ни была причина этой аварии, полиция сочла виновницей Лу Лин, а не голубя. Та так разозлилась, что расторгла договор со страховой компанией на свою машину, а потом стала жаловаться, когда они отказались его возобновить.

Когда Рут рассказала об этом происшествии Агапи Агнос, та заявила, что в таком возрасте невнимательность и гневливость могут быть признаками депрессии.

— Тогда моя мать пребывает в депрессии и гневе всю свою жизнь, — ответила Рут. Она не стала упоминать о ее угрозах самоубийством, которые Рут слышала так часто, что почти научилась на них не реагировать.

— Я знаю отличных психотерапевтов, которые работали с клиентами из Китая, — сказала Агапи. — Они прекрасно умеют обходиться с культурными особенностями: с мифологическими представлениями, давлением старых общественных устоев и потоком ци.

— Поверь, Агапи, моя мать совершенно не похожа на остальных китайцев.

Рут раньше жалела, что ее мать не была такой, как тетушка Гал. Та никогда не говорила о призраках, несчастьях и разнообразных способах умереть.

— В любом случае, дорогая, позаботься о том, чтобы доктор осмотрел ее самым тщательным образом. А потом подойди к ней и передай от меня большое целительное объятие.

Это было приятное пожелание, но Рут редко обменивалась объятиями с Лу Лин. Когда дочь пыталась обнять мать, плечи той напрягались, словно она готовилась к нападению.

Приближаясь к дому Лу Лин, Рут окунулась в обычный в этих местах летний туман. За окнами появились и замелькали кварталы с одноэтажными домами, построенными в двадцатых годах, потом с коттеджами, появившимися в тридцатых, а следом — с безликими многоквартирными домами шестидесятых годов. Роскошный видна океан, сливавшийся с горизонтом, портили провода, натянутые от домов к столбам. На многих панорамных окнах были влажные потеки от близости океана. Водостоки и выходы ливневки проржавели, как и бамперы на старых машинах.

Рут свернула на улицу с домами получше, чьи архитектурные изыски выдавали попытку их создателей имитировать стиль Баухауз. Здесь были лужайки, украшенные кустами, подстриженными в замысловатых формах, например в виде пуделя на тонких ножках.

Она подъехала к дому Лу Лин, двухуровневому строению в среднеземноморском стиле, с выгнутым фасадом абрикосового цвета и кованым ложным балконом вокруг эркера. Раньше Лу Лин с гордостью сама ухаживала за своим крохотным двориком. Она поливала и подстригала зеленую изгородь, выравнивала аккуратный бордюр из белых камней, обрамляющий короткую дорожку к дому. Пока Рут жила с ней, ей приходилось косить траву на лужайке размером семь на семь футов, а Лу Лин всегда придиралась к тому, насколько аккуратно подстрижены края, выходившие на дорожку. А еще она все время жаловалась на желтые пятна травы, выгоревшей от мочи, которую оставляла собака соседа, живущего через дорогу.

Лути, иди и скажи этому человеку, чтобы он не позволял собаке это делать.

Рут нехотя отправлялась к соседнему порогу, стучала в дверь и спрашивала соседей, не видели ли они чернобелую кошку. Потом она возвращалась и говорила матери, что сосед постарается, чтобы собака так больше не делала. Даже когда Рут уехала в колледж и возвращалась на выходных, чтобы проведать мать, та почти на пороге встречала ее с тем же требованием. Вскоре история о пропавшей кошке устарела, и Рут пришлось придумывать новую. Обычно Рут как могла оттягивала эти визиты к соседям, а Лу Лин все время ворчала насчет того, что желтых пятен становится больше, что Рут ленива и постоянно обо всем забывает, что совершенно не печется о своей семье, и так далее и тому подобное. Рут пыталась игнорировать эти претензии, уткнувшись в книжку или в телевизор.

Однажды она набралась храбрости и сказала матери, что ей надо нанять адвоката, чтобы подать на соседа в суд, или пригласить садовника, чтобы тот привел газон в порядок. Так посоветовала ей сделать соседка по студенческому общежитию. И еще она сказала, что Рут с ума сошла, если позволяет матери гонять себя, как шестилетку.

— Она что, платит тебе за то, что сделала тебя девочкой для битья?

— Ну, она же дает мне деньги на карманные расходы в колледже, — признала Рут.

— Да, но все родители это делают. Они должны так делать. Вот только это не дает им права превращать детей в своих рабов.

Наслушавшись этих слов, Рут приехала и выдала матери:

— Если тебя это так беспокоит, так сделай с этим что-нибудь.

«Лу «Лин уставилась на нее и молча таращилась целых пять минут. А потом ее прорвало:

— Хочешь моей смерти? Чтобы у тебя не было матери, которая говорит тебе, что делать? Хорошо, может, я и правда скоро умру!

И вот так в два счета Рут была опрокинута, сбита с толку и смущена. Смертельные угрозы «Лу «Лин были подобны землетрясению. Рут знала, какая сила таится у той внутри и что «толчки» могут начаться в любое мгновение. Однако, несмотря на это знание, каждый раз, когда это случалось, она паниковала и мечтала сбежать подальше, пока мир не обрушился ей на голову.

Как бы то ни было, после того разговора Лу Лин больше ни словом не упоминала соседскую собаку. Но всякий раз, когда Рут возвращалась домой, мать демонстративно брала лопатку, шла на лужайку, вставала на четвереньки и с болезненным усердием выкапывала пожелтевшую траву и засевала лужайку заново. Рут понимала, что так мать старалась ее проучить, но всякий раз от этого зрелища у нее начинал болеть живот, хоть она и не подавала виду. Наконец Лу Лин действительно наняла специалиста для восстановления лужайки: строителя, который сделал форму для заливки и замостил весь дворик красными и белыми цементными ромбами. Дорожка тоже стала красной.

С годами красный цвет выцвел, а белый стал грязным.

В некоторых местах кладка выглядела так, словно под ней произошла серия извержений крохотных вулканов. Сквозь трещины стали прорастать травинки, поодиночке и тощими пучками. Подходя к дому, Рут подумала, что надо будет вызвать сюда кого-нибудь, чтобы привести это место в порядок. Ей было жаль, что мать больше не заботилась о внешнем виде дома, и стьщно от того, что она мало ей помогала. Может, ей стоит попросить собственного помощника приехать сюда, чтобы прибрать и починить то, что нуждается в ремонте.

Когда Рут приблизилась к порогу, женщина, снимавшая нижний этаж, выглянула из дверей и поманила ее. Франсин была анорексичной особой лет тридцати, которая, казалось, носила кожу восьмого размера на теле второго размера. Она часто жаловалась Рут на то, как много всего в доме требует починки: постоянно выбивает электрические пробки, дымовые детекторы давно устарели, ступени на заднем крыльце слишком неровные и могут стать причиной несчастного случая или судебного иска.

— Всегда недовольна! — возмущалась Лу Лин.

Рут хватало ума не принимать сторону домовладелицы. Она лишь боялась, что в один прекрасный день может случиться настоящий пожар, и с ужасом представляла заголовки газет: «Владелица дома в бедном районе посажена за решетку за игнорирование угроз жизни и безопасности». Поэтому Рут тайком занималась решением самых насущных проблем. Когда она купила Франсин новый датчик дыма, Лу Лин об этом узнала и разразилась негодованием:

— Ты думаешь, что она права, а я — нет?!

Рут помнила это еще с детства: гнев Лу Лин нарастал до тех пор, пока все ее проклятия не сжимались в единственную старую угрозу: «Может, я умру скоро!»

— Тебе надо поговорить с матерью, — капризно объявила Франсин. — Она обвиняет меня в том, что я не плачу за жилье. А я всегда плачу вовремя, в первое число месяца. Не знаю, в чем дело, но она повторяет претензии снова и снова, как заезженная пластинка.

У Рут все оборвалось внутри. Ей не хотелось этого слышать.

— Я даже показала ей чек с отказом. А она на это: «Вот видишь, чек-то все еще у тебя!» Странная какая-то.

— Я разберусь, — тихо проговорила Рут.

— Да она покоя мне не дает, пристает по сто раз на дню. Я с ума тут сойду!

— Я все выясню.

— Надеюсь, потому что я уже собиралась позвонить в полицию, чтобы они запретили ей ко мне приближаться!

Запретный ордер? Это у кого не в порядке с головой?

— Мне очень жаль, что так получилось, — сказала Рут и вспомнила одну из своих книг, где говорилось об отражении чувств ребенка. — Как же тебе было неприятно, тем более что ты была ни в чем не виновата!

Прием сработал.

— Ну ладно, — сказала Франсин и скрылась в доме, как кукушка в часах.

Рут открыла дверь своим ключом и вошла в жилище матери. И сразу же до нее донесся ее голос:

— Почему так поздно?

Восседавшая в кресле с обивкой из искусственной кожи Лу Лин походила на капризного ребенка на троне. Рут бегло, но внимательно ее осмотрела: не дергается ли у нее глаз, не нарушилась ли симметрия в лице. Нет, ничего не изменилось, прежняя мама. На ней была ее любимая лиловая кофта с золотистыми пуговицами, черные брюки и маленькие черные туфли на низком каблуке. Волосы она пригладила и убрала назад, как Фи и Дори, только ее хвост был собран в пучок и затянут в сеточку. У нее были волосы угольно-черного цвета, лишь корни сзади, где она не смогла нанести краску, просвечивали сединой. Издали она выглядела намного моложе: лет на шестьдесят, а не на семьдесят семь. У нее была гладкая кожа ровного цвета, не требовавшая ни тонального крема, ни пудры. И только подойдя совсем близко, можно было увидеть на лице разбегавшуюся сеточку морщин. Самые глубокие пролегали вниз от уголков рта и были особенно заметны, когда эти губы недовольно поджимались, как сейчас.

— Ты говорила, что доктор был на час, буркнула Лу Лин.

— Я сказала, что нам назначено на четыре.

— Нет! На час! Ты сказала быть готовой. Я была готова! А ты не пришла!

Рут почувствовала, как отхлынула кровь от головы. Она попробовала сменить тактику:

— Ну что же, сейчас я позвоню врачу и спрошу, можем ли мы приехать к нему в четыре.

Она пошла в заднюю часть дома, где ее мать занималась каллиграфией и рисунком, в комнату, которая некогда принадлежала ей самой. На столе лежал большой лист бумаги для акварели. Мать начала выписывать строку стихотворения, но остановилась на середине иероглифа. Кисть так и осталась на бумаге, с сухим, затвердевшим кончиком. Лу Лин никогда не была неаккуратной и всегда обращалась со своими кистями с фанатичной бережливостью, моя их только в талой воде, а не из-под крана, чтобы они не пострадали от хлорки. Может, когда она рисовала, услышала, как свистит чайник, и побежала его выключать? А может, после этого позвонил телефон? Но тут Рут наклонилась над самим рисунком. Ее мать рисовала один и тот же иероглиф, снова и снова, останавливаясь на одном и том же мазке. Что это был за иероглиф? И почему она бросила его, так и не закончив?

Когда Рут была маленькой, ее мать подрабатывала учителем одновременно с другими делами, и одной из ее специальностей была двуязычная каллиграфия: китайская и английская. Она изготавливала ценники для супермаркетов и ювелирных магазинов в Окленде и Сан-Франциско, свитки с пожеланиями удачи для церемоний открытия ресторанов, плакаты и ленты для похоронных венков и объявления о рождении и свадьбах. Годами люди говорили Рут, что мастерство ее матери было сравнимо с искусством художника, с первоклассной классической техникой. Благодаря этому она заслужила хорошую репутацию, и Рут тоже сыграла свою роль в этом успехе: она проверяла правописание в английских словах.

— Надо писать «грейпфрут», — как-то раз сердито бросила восьмилетняя Рут. — А не «грейпфут». Потому что это фрукт, а не нога.

Тем же вечером Лу Лин начала учить ее технике письма на китайском. Рут знала, что это наказание за ее замечание.

— Смотри, — приказала ей мать по-китайски.

Она опустила сухую тушь в чернильницу и с помощью медицинского шприца маленькими каплями стала добавлять туда соленую воду.

— Смотри, — повторила она и из дюжины кистей, висевших щетинками вниз, выбрала одну; точным движением окунула ее в чернильницу и поднесла к бумаге строго перпендикулярно, держа на весу запястье и локоть. И вот она начала: ее рука легко вспархивала над блестящей бумагой, словно крыло мотылька. И вскоре на ней стали появляться похожие на пауков изображения: «Вполовину дешевле!», «Потрясающие скидки!», «Закрываемся!».

— Написание китайских иероглифов очень отличается от написания английских слов, — сказала ей мать. — Ты думаешь иначе, чувствуешь иначе.

И это было действительно так: Лу Лин казалась совсем другой, когда рисовала или писала иероглифы — она была спокойной, собранной и решительной.

— Писать меня научила Бао Бому, — сказала Лу Лин однажды вечером. — Она научила меня думать.

Она сказала, что когда ты пишешь, то должна собрать в сердце поток. — Чтобы пояснить свою мысль, она нарисовала иероглиф, обозначающий сердце. — Видишь? У каждого движения кисти свой ритм, свое равновесие, свое точное место. Бао Бому говорила, что в жизни все должно происходить так же.

— А кто такая Бао Бому? — спросила Рут.

— Она присматривала за мной, когда я была маленькой. Она меня очень любила, совсем как мать; «Бао» обозначает «драгоценный», а вместе с «бому» это значит «драгоценная тетушка».

Ах та Бао Бому, которая превратилась в сумасшедшего призрака…

Лу Лин начала выводить простую горизонтальную линию, вот только ее движения простыми не были. Она поставила кончик кисти на бумагу, словно она была танцовщицей Сюр-ле-Пуант[6]. Кончик кисти слегка склонился, присел и вдруг, словно увлекаемый капризным ветром, вспорхнул направо, замер, сдвинулся на пол-шага влево и оторвался от бумаги. Рут восхищенно выдохнула. Она не видела смысла даже пытаться подражать. Зачем? Мать только будет злиться оттого, что у нее не выходит.

Иногда у Лу Лин получалось объяснить смысл иероглифов так, что Рут могла их запомнить.

— У каждого знака свое происхождение, они появлялись на старинных картинах. — Она провела горизонтальную линию и спросила Рут, что та видит. Рут прищурилась, но потом покачала головой. Лу Лин провела еще одну такую же черту. Потом снова и снова, каждый раз спрашивая Рут, поняла ли та, что они означают. Наконец мать раздраженно фыркнула — это была ее краткая форма выражения разочарования и отвращения.

— Эта черта — как луч света. Посмотри, неужели не видишь?

Для Рут эта черта была похожа на ребро, с которого уже обглодали мясо.

— Каждый знак представляет собой мысль, чувство и историю, смешанные воедино, — продолжала мать. Она нарисовала еще несколько точек и линий, прямых и извилистых, плавных и изломанных. — Видишь? — снова и снова спрашивала она. — Эта линия, и эта, и эта — форма небесного храма.

А когда Рут в ответ лишь пожала плечами, Лу Лин добавила:

— Это старинный храм. — Видимо, она надеялась, что слово «старинный» должно пробудить китайские колесики в механизме памяти ее дочери.

Старинный! Дзынь! А, ну тогда понятно!

Потом Лу Лин заставила Рут попробовать нарисовать этот иероглиф, одновременно пытаясь вложить китайскую логику в сопротивляющийся разум дочери.

— Держи запястье вот так, твердо, но не скованно, словно рука — молодая ветка ивы. Ай-ай, ну не как нищий, валяющийся у дороги! Касайся бумаги кистью нежно, как птица садится на ветку, а не как палач, отрубающий голову дьяволу! Вот смотри: ты так нарисовала его, что весь храм валится набок. Делай вот так: сначала свет, а потом храм. Видишь? Объединенные вместе, эти знаки превращаются в «известия от богов». Видишь, эти известия всегда приходят сверху. Видишь, насколько логичны и полны смысла китайские слова?

Да, мама была права насчет китайских слов, сейчас Рут готова была с этим согласиться. Или нет?

Она набрала номер доктора. Трубку взяла мед-сестра.

— Здравствуйте, это Рут Янг, дочь Лу Лин Янг. Мы назначены к доктору Хью на четыре часа, на осмотр. Я просто хотела кое-что обсудить… — Рут ощущала себя предательницей и шпионом.

Вернувшись в гостиную, она застала мать за поисками сумочки.

— Нам не нужны там деньги, — сказала Рут. — А если они понадобятся, то я заплачу.

— Нет, не надо платить! Никто не платить! — воскликнула Лу Лин. — В моей сумочке моя карта здоровья. Не покажу карту — доктор выставит счет. А все должно быть бесплатно.

— У них наверняка сохранились записи. Вряд ли им понадобится снова смотреть карточку.

Но Лу Лин продолжала поиски. Вдруг она резко выпрямилась:

— Я знаю. Оставила сумку в доме Гао Лин. Должно быть, она забыла мне сказать.

— А когда ты туда ездила?

— Три дня. В понедельник.

— Сегодня же понедельник.

— Как понедельник? Я ездила три дня назад, не сегодня!

— Ты ездила на БАРТ[7]? — После аварии Лу Лин пользовалась общественным транспортом, если Рут не могла подвезти мать, куда ей было нужно.

— Да, и Гао Лин опоздать меня встретить! Я ждать два часа. И наконец она появиться. А потом обвинить меня, сказать, зачем раньше приехать, ты должна была приехать в одиннадцать. Я говорю, нет, я не говорила, что приехать в одиннадцать. Зачем мне говорить, что я приехать в одиннадцать, если я уже знаю, что приеду в девять? Она делать вид, что я сумасшедшая. Я так злиться!

— Как думаешь, ты могла оставить ее в электричке?

— Что оставить?

— Свою сумку.

— Почему ты всегда встаешь на ее сторону?

— Я не встаю…

— Может, она просто брать мою сумку и мне не говорить. Она всегда хотеть мои вещи. Завидует мне. Маленькой девочкой она хотеть мое платье, моя дыня и все внимание.

Драматические перипетии отношений матери и тетушки напоминали бродвейские пьесы, в которых два главных персонажа выступали во всех ролях: лучших друзей и злейших врагов, соперников и воодушевленных союзников. Между ними был всего лишь год разницы, семьдесят семь и семьдесят шесть лет, и, возможно, это лишь обостряло их соперничество.

Сестры приехали в Америку порознь и вышли замуж за братьев — сыновей бакалейщика. Муж Лу Лин Эдвин Янг учился в медицинском колледже и был «обречен», как говорила Лу Лин, стать умнее и успешнее брата. Большая часть привилегий и внимания семьи были положены к его ногам. Муж Гао Лин Эдмунд Янг учился на дантиста. Его знали как ленивого и беспечного мальчика, которому все время нужны были присмотр и опека старшего брата. Но старший брат, возвращаясь из библиотеки Калифорнийского университета, погиб под колесами автомобиля, виновник этого происшествия скрылся. Рут тогда было всего два года, и ее дядюшка Эдмунд стал настоящим главой семьи, превратившись в уважаемого специалиста и даже в разумного инвестора, удачно вкладывавшего деньги в недорогую недвижимость, которую потом сдавал за небольшую ренту.

В шестидесятых годах, когда бакалейщик с женой покинули этот свет, большая часть их имущества — деньги, дом, магазин, золото, нефриты, фамильные фотографии — ушла Эдмунду. Лу Лин получила небольшую сумму наличными в память о ее недолгом браке с Эдвином.

— Мне дали всего лишь вот столько, — часто рассказывала Лу Лин, сводя большой и указательный пальцы так, словно держала между ними блоху. — И все потому, что ты — не мальчик.

Собрав наследство и многолетние накопления, Лу Лин купила двухэтажный дом на углу Кабрилло и Сорок седьмой, где они с Рут поселились на втором этаже. Гао Лин и Эдмунд переехали в Саратогу, город с домами в стиле ранчо на широких лужайках с изогнутыми бассейнами. Время от времени они предлагали Лу Лин мебель, которую собирались заменить на новую.

— И зачем мне это брать?! — возмущалась она. — Чтобы они меня пожалели? И гордились собой, отдавая мне ненужные вещи?

Годами Лу Лин причитала на китайском:

— Ай-ай, если бы только твой отец был жив, он был бы более успешным, чем твой дядюшка! И даже в этом случае мы не транжирили бы деньги так, как они!

Она не забывала перечислить и то, что должно было по праву принадлежать Рут: нефритовое кольцо бабушки Янг и деньги на образование. И то, что Рут была девочкой и что ее отец умер, не должно было влиять на распределение наследства. Это же устаревшие китайские традиции! Лу Лин так часто это повторяла, что Рут не могла не фантазировать о том, как могла бы сложиться ее жизнь, если бы отец остался жив. Она могла бы покупать себе лакированную обувь, усыпанные хрусталем заколки для волос и розы в бутонах. Иногда она смотрела на фото отца и злилась на него за то, что он умер. А потом ее накрывало чувство вины и страха. Она пыталась убедить себя в том, что искренне любила отца, которого не помнила. Она собирала цветущие растения, пробивавшиеся сквозь трещины в дорожках, и приносила их к его портрету.

А сейчас Рут наблюдала за тем, как Лу Лин искала свою сумку в шкафу, не забывая перечислять проступки Гао Лин:

— Потом, взрослая, тоже хотеть мои вещи. Хотеть твой отец жениться на ней. Да, ты об этом не знаешь. Ей надо Эдвин, не Эдмунд, потому что старший больше успешный. Каждый день улыбаться ему, показывать зубы, как обезьяна. — Лу Лин обернулась, чтобы показать, как именно она улыбалась. — Она такая злая! Потом она вышла замуж за Эдмунда, а когда твой папа умирать, она говорить, о, как повезло, я не вышла за Эдвина! Какая глупость так говорить! Прямо в мое лицо! Обо мне не думать, только о себе. Я ничего ей не говорить. Я никогда не жаловаться. Я когда-нибудь жаловаться?

Рут присоединилась к поискам, шаря руками под диванными подушками.

Лу Лин выпрямилась во все четыре фута одиннадцать дюймов, полных достоинства:

— А теперь смотри сама! Зачем Гао Лин все еще хотеть мои деньги? Она безумная, сама знаешь. Она все время думать, что у меня есть много, что я это где-то прятать. Вот почему я думать, что она забирать мою сумку.

Обеденный стол, которым Лу Лин никогда не пользовалась, был завален почтой. Рут разворошила газеты и журналы на китайском. У матери всегда было чисто, но порядка как такового никогда не было. Она ненавидела грязь, но не имела ничего против хаоса. Она хранила ненужную периодику и купоны так, словно это были личные письма.

— Вот она! — воскликнула Рут. Какое облегчение! Она вытащила небольшую дамскую сумочку из-под кипы журналов.

Пока Лу Лин проверяла, на месте ли ее деньги и карты, Рут обратила внимание на то, что скрыло подсобой сумку. Это были свежие выпуски таких изданий, как «Современная деревообработка», «Севентин», «Аудио и видео», «Мир бегуна», «Космополитен», «Собачья мода», «Лыжи» и «Загородная жизнь». Эти журналы ее мать никогда раньше не читала.

— Зачем тебе все это?

Лу Лин смущенно улыбнулась:

— Сначала я думать, что получать деньги, потом сказать тебе. Раз уж теперь ты спрашивать, я тебе показать.

Она отправилась на кухню, к ящику, в котором хранила купоны с истекшим сроком, и достала оттуда огромный конверт.

— «Известия от богов», — промурлыкала Лу Лин. — Я выиграть десять миллионов долларов. Открой и посмотри.

Конечно же, в конверте оказался рекламный купон в виде банковского чека и листок с изображением миниатюрных обложек журналов. Половины обложек уже не было. Должно быть, Лу Лин уже подписалась на три дюжины журналов. Рут даже представила себе почтальона, каждый день волокущего на себе огромный тюк и бросающего его содержимое на мамин порог.

— Удивить тебя? — Лу Лин источала чистую радость. — Скажи доктору эту хорошую новость. — Лу Лин продолжала сиять, а потом добавила: — Я выиграть все для тебя.

Рут ощутила укол в сердце, который быстро перерос в ноющую боль. Ей хотелось обнять мать, защитить ее, и в то же самое время ей самой хотелось, чтобы мама ее обняла, убаюкала и сказала, что все будет хорошо, что у нее не было инсульта или чего-то еще похуже. Да, ее мать всегда была сложным, деспотичным и странным человеком. Но Лу Лин любила свою дочь, как умела, и Рут это знала, чувствовала. Никто не любил ее сильнее, чем мать. Любили, но не так.

— Спасибо, мам. Это чудесно. Давай потом поговорим об этом и о том, куда девать эти деньги. А сейчас нам пора. Доктор сказал, что мы все еще можем прийти к четырем, но нам нельзя опаздывать.

Лу Лин вернулась к прежней ворчливости:

— Твоя вина мы опоздать.

Рут пришлось напомнить матери, чтобы та взяла с собой только что найденную сумочку, а еще пальто и ключи. На мгновение ей показалось, будто она снова десятилетняя девочка и снова переводит для матери, объясняя, как устроен мир, его правила и ограничения и каковы сроки на банковских гарантиях. Тогда ее это злило. Сейчас она была в ужасе.

В больничном приемном покое Рут увидела, что все пациенты, кроме одного бледного лысеющего мужчины, — азиаты. На доске можно было прочесть имена принимавших докторов: Фонг, Вонг, Танг, Чин, Пон, Квак, Ку. Администратор походила на китаянку, как и медсестры.

Рут задумалась. В шестидесятых люди бунтовали против разделения по расовому признаку, считая это дискриминацией. А теперь наоборот — требуют этого в обслуживании, называя уважением к культурным особенностям. Правда, треть населения Сан-Франциско были азиаты, поэтому появление ориентированных на китайских пациентов клиник можно было считать маркетинговым ходом. Лысеющий мужчина озирался вокруг, словно в поисках выхода. Интересно, может, у него была фамилия вроде Янг, из-за чего какой-нибудь не различающий рас компьютер счел его китайцем? Звонят ли ему специалисты по связи с клиентами, чтобы предложить на китайском тарифы с дешевыми звонками в Гонконг и Тайвань? Рут прекрасно знала, что такое чувствовать себя аутсайдером, потому что в детстве часто им была. Опыт, полученный от восьми переездов в новые места, сформировал у нее ощущение, что она не вписывается в общество.

— Фи идет в шестой класс? — спросила Лу Лин.

— Ты имеешь в виду Дори? — уточнила Рут.

Дори отставала на год из-за синдрома дефицита внимания. Сейчас она занималась по индивидуальному плану.

— Как это Дори?

— Фи — это старшая, она идет в десятый класс. Дори сейчас тринадцать, и она пойдет в седьмой.

— Я знаю, кто есть кто, — пробурчала Лу Лин. Она стала считать, загибая пальцы: — Дори, Фи, старшая Фу-Фу, семнадцать.

Рут раньше шутила, что Фу-Фу, их дикая кошка с отвратительным нравом, была внучкой Лу Лин, которой у той никогда не было.

— Как Фу-Фу? — спросила Лу Лин.

Неужели она не говорила матери, что кошка умерла? Ведь должна была. Или это Арт должен был сделать. Все знали, что на несколько недель после этого события Рут впала в депрессию.

— Фу-Фу умерла, — напомнила она матери.

— Ай-ай! — Лицо Лу Лин исказилось от боли. — Как это может быть! Что случиться?

— Я же говорила тебе…

— Нет! Никогда!

— А, ну… Несколько месяцев назад она перелезла через забор. И там ее загнала собака. Она не успела забраться обратно.

— Зачем тебе собака?

— Это была соседская собака.

— Тогда зачем ты позволяешь соседской собаке ходить твой двор? Видишь, что случиться! Ай-ай! Умереть ни за что ни про что!

Мать говорила слишком громко. Люди стали оглядываться на них, отвлекаясь от своего вязания или чтения, даже лысеющий мужчина не удержался. Рут стало больно. Та кошка была ее ребенком. Она взяла ее на руки в первый день ее жизни — крохотный пушистый комок, найденный в гараже Вэнди в промозглый дождливый день. И она же держала ее на руках, когда ветеринар делал ей смертельную инъекцию, чтобы избавить животное от страданий. Воспоминания об этом чуть не выбили Рут из колеи, а ей не хотелось плакать в зале ожидания, полном незнакомых людей.

К счастью, в этот момент администратор объявила:

— Лу Лин Янг!

Помогая матери встать и взять сумочку и пальто, Рут увидела, как лысеющий мужчина подскочил и направился к престарелой китаянке.

— Привет, мам, — донесся до нее его голос. — Ну как там осмотр? Готова ехать домой?

Женщина грубовато вручила ему рецепт. Должно быть, он был ее зятем. Интересно, а Арт отвез бы ее мать к доктору? Рут в этом сомневалась. А в чрезвычайных обстоятельствах? Скажем, с инфарктом или инсультом?

Медсестра обратилась к Лу Лин на кантонском, а та ответила на мандаринском. В итоге они стали разговаривать на английском с сильным акцентом. Лу Лин тихо отвечала на предварительные вопросы. Встаньте на весы. Восемьдесят пять фунтов. Давление. Сто на семьдесят. Закатайте рукав и сожмите кулак. Лу Лин даже не поморщилась. Она научила Рут тому же: смотреть прямо на иглу и не плакать. В смотровой Рут отвернулась, когда мать стала снимать одежду, хлопковый лифчик, пока не осталась в высоких трусах в цветочек.

Лу Лин надела одноразовую рубаху, забралась на смотровой столик и спустила ноги вниз. Она выглядела очень по-детски и какой-то хрупкой. Рут опустилась в соседнее кресло. Когда пришел доктор, они обе выпрямили спины. Лу Лин всегда уважала докторов.

— Миссис Янг! — весело поприветствовал ее он. — Я доктор Хью.

Он бросил взгляд на Рут.

— А я ее дочь. Я звонила вам в офис недавно.

Он понимающе кивнул. Доктор Хью оказался симпатичным мужчиной, моложе Рут. Он начал задавать Лу Лин вопросы на кантонском наречии, а она делала вид, что понимает, пока Рут не вмешалась:

— Она говорит на мандаринском, а не на кантонском.

Доктор снова посмотрел на мать.

— Го юй? — спросил он.

Лу Лин кивнула, и доктор склонил голову в знак извинений.

— Мой мандаринский ужасен. А как ваш английский?

— Хорошо. Нет проблем.

В конце осмотра доктор Хью улыбнулся и объявил:

— Ну что же, вы удивительно крепкая леди. Сердце и легкие в прекрасном состоянии. Давление выше всяких похвал, особенно для вашего возраста. Так, посмотрим. В каком году вы родились? — Он изучил ее карту и снова перенес взгляд на Лу Лин. — Не подскажете?

— Году? — Глаза Лу Лин метнулись вверх, словно ответ был написан на потолке. — Это непросто сказать.

— Так, только теперь говорите правду, — пошутил доктор. — А не то, что говорите друзьям.

— Раз правда, то тысяча девятьсот шестнадцатый, — сказала она.

— Она хочет сказать, — вмешалась Рут, намереваясь пояснить, что на самом деле мать имела в виду тысяча девятьсот двадцать первый, но доктор поднял руку в просьбе замолчать.

Он снова посмотрел в карту и обратился к Лу Лин:

— Выходит, вам сейчас… сколько лет?

— В этом году восемьдесят два! — гордо ответила она.

Рут закусила губу и перевела взгляд на доктора.

— Восемьдесят два. — Он записал это в карте. — Так, расскажите, вы родились в Китае? Да? В каком городе?

— Ах, это непросто сказать, — смущенно произнесла Лу Лин. — Это не совсем город, просто место, которое мы называть разными именами. Сорок шесть километров от моста в Пекин.

— А, Пекин, — подхватил доктор. — Я ездил туда на экскурсию пару лет назад. Мы с женой посмотрели Запретный Город.

Лу Линг расцвела:

— В те времена так много было запретным, нельзя было видеть. А сейчас все платят деньги — видят запретное. Можно говорить: это запретно, то запретно — и брать больше денег.

Рут распирало. Какой же бессвязной должна казаться мамина речь доктору! Конечно, она переживала за Лу Лин, но ей не хотелось, чтобы ее беспокойства оправдывались диагнозом. Нет, они должны предотвращать настоящие проблемы, так всегда было!

— Вы там же ходили в школу? — спросил доктор.

Лу Лин кивнула:

— А еще моя нянька учить меня многому. Рисовать, читать, писать…

— Очень хорошо. Я вот подумал, не могли бы вы немного посчитать тут у меня? Я хочу, чтобы вы сейчас посчитали от ста к единице, каждый раз вычитая по семь.

Лу Лин остолбенела.

— Начинайте со ста.

— Сто! — уверенно объявила мать. Но за этим последовало молчание.

Доктор подождал, но потом был вынужден повторить:

— А теперь вычитайте по семь.

Лу Лин задумалась, а потом начала неуверенно:

— Девяносто два, нет, девяносто три. Девяносто три!

Рут хотелось кричать. Это было несправедливо! Матери приходилось переводить цифры на китайский, чтобы посчитать, запомнить результат, а потом перевести его снова на английский. Разум Рут лихорадочно прокручивал ответы. Ей хотелось вложить их в ум матери с помощью телепатии. Восемьдесят шесть! Семьдесят девять!

— Восемьдесят… восемьдесят… — Лу Лин была в замешательстве.

— Не торопитесь, миссис Янг.

— Восемьдесят, — определилась она наконец. — А после этого восемьдесят семь.

— Хорошо, — сказал доктор, не меняясь в лице. — А теперь я хочу, чтобы вы назвали мне последних пятерых президентов США в убывающем порядке.

Рут хотелось запротестовать, даже ей было сложно это сделать!

Брови Лу Лин сошлись от напряженных размышлений.

— Клинтон, — в конце концов произнесла она. — И последние пять лет тоже Клинтон.

Ее мать даже не поняла вопроса! Ну конечно же, не поняла. Она всегда полагалась на Рут, чтобы та объясняла ей, что имели в виду люди. Она бы сказала ей: «в убывающем порядке» значит «назад». Если бы доктор Хью задал тот же вопрос на хорошем мандаринском, то Лу Лин легко дала бы правильный ответ. Она бы сказала: «Этот президент, тот президент — без разницы, они все лжецы. Обещают отменить налоги перед выборами и повышают их после. Мало преступности до и больше — после. И всегда обещают не сокращать социальное обеспечение. Я приехала в эту страну, мне социальное обеспечение не дали. Разве это честно? Нечестно. Люди от этого только ленятся работать!»

Далее последовало еще больше нелепых вопросов.

— Вы знаете, какое сегодня число?

— Понедельник. — Дата и день в ее голове часто путались.

— А какая дата была пять месяцев назад?

— Тоже понедельник. — Если подумать, она говорила вполне логично.

— Сколько у вас внуков?

— Не знаю. Она еще не замужем.

Он не понимает, что она шутит!

Лу Лин была похожа на участника «Своей игры», с катастрофической скоростью теряющего баллы. «На счету у Лу Лин Янг минус пятьсот баллов. Переходим к последнему раунду».

— Сколько лет вашей дочери?

Лу Лин задумалась:

— Сорок, может, сорок один.

Для матери Рут всегда была моложе своего настоящего возраста.

— В каком году она родилась?

— Кзк и я, в год Дракона. — Она бросила взгляд на Рут, ища подтверждения. Но мать была Петухом.

— В каком месяце? — спросил доктор Хью.

— В каком месяце? — спросила Лу Лин у Рут. Та в ответ беспомощно пожала плечами.

— Она не знать, — ответила Лу Лин.

— Какой сейчас год?

— Тысяча девятьсот девяносто восьмой!

Она посмотрела на доктора так, словно тот был идиотом, раз не знал таких вещей. А Рут испытала облегчение оттого, что ее мать ответила правильно хотя бы на один вопрос.

— Миссис Янг, вы не подождете здесь, пока мы с вашей дочерью выйдем, чтобы записать вас на следующий осмотр?

— Конечно, конечно. Я никуда не идти.

Повернувшись к двери, доктор остановился:

— И спасибо, что ответили на все вопросы. Вы, должно быть, почувствовали себя как в суде, на даче показаний.

— Как О. Джей[8].

Доктор рассмеялся:

— Да, похоже, все смотрели этот суд по телевизору.

Лу Лин покачала головой:

— Нет, не просто смотреть телевизор, я быть там, когда все произойти. Он убить жену и того друга, что нести ее очки. Все я видеть сама.

У Рут тяжело заколотилось сердце.

— Ты видела документальный фильм, — сказала она, больше чтобы прояснить ситуацию для доктора. — Реконструкцию возможных событий того дня. И это было похоже на то, если бы ты была там и видела реальные события. Ты это хочешь сказать?

Лу Линг отмахнулась от ее объяснения.

— Может, ты и видеть документальный фильм. А я видела все как есть. — Она стала жестами показывать, как все происходило. — Он хватать ее вот так, резать шею тут, очень глубоко! Очень много крови! Ужас!

— То есть в тот день вы были в Лос-Анджелесе? — спросил доктор Хью.

Лу-Лин кивнула.

Рут судорожно искала-логику в словах матери.

— Я не помню, чтобы ты когда-либо ездила в Лос-Анджелес.

— Как я там оказаться, не знаю. Но я быть там. Это правда! Я следовать за тем мужчина. Ох, он хитрый! О. Джей прятаться в куст. Потом я тоже идти в его дом. Видеть, как он брать перчатка, прятать в саду, вернуться в дом сменить одежду… — И тут Лу Лин со смущением замолчала. — Ну, когда он сменить одежду, я, конечно, не смотреть, отворачиваться. Потом он бежать в аэропорт, почти опоздать! И прыгать в самолет! Я видеть всё.

— Вы видели все это и никому не сказали?

— Я бояться!

— Какой ужас, что вы видели такое убийство! — воскликнул доктор Хью, и Лу Лин смело закивала.

— Спасибо, что рассказали. А теперь, прошу вас, подождите пару минут, мы с вашей дочерью выйдем в Другую комнату и запишем вас на следующий осмотр.

— Я не торопиться.

Рут вышла за доктором в соседнюю комнату.

— Как давно вы заметили подобные проявления? — сразу спросил он.

Рут вздохнула:

— Незначительные отклонения появились шесть месяцев назад, может чуть раньше. Но сегодня она ведет себя явно хуже, чем обычно. Она так не чудила и не путалась, как с последней ее историей. Чаще всего она просто что-то недопонимала, и по большей части из-за плохого владения английским, как вы могли заметить. Эта история про О. Джея Симпсона, знаете, вполне может быть связана с тем же самым. Она никогда не умела четко выражать свою мысль…

— У меня создалось довольно четкое впечатление, что она считает, что была там, — мягко сказал доктор.

Рут отвела взгляд.

— Вы сообщили сестре, что она попала в аварию. Там травм головы не было?

— Она ударилась головой о руль, — сказала Рут, оживившись в надежде найти причину такого странного поведения.

— Вам не кажется, что она стала меняться? Не замечали в ней подавленности или, наоборот, склонности больше спорить?

Рут попыталась понять, что может последовать, если она ответит утвердительно.

— Мама всегда со всеми спорила, всю жизнь. У нее ужасный характер. И сколько я ее знаю, она была подавленной и в депрессии. Ее муж, мой отец, сорок четыре года назад был убит, сбит машиной. Она так и не смогла этого пережить. Может, ее депрессия действительно становится глубже, но я настолько к этому привыкла, что просто не заметила. А что касается ее спутанности сознания, я подозревала, что у нее случилось сотрясение после аварии или микроинсульт. — Она попыталась вспомнить правильный медицинский термин. — Ну знаете, ишемическое нарушение мозгового кровообращения.

— Пока я не вижу никаких указаний на это. Ее моторика в порядке, рефлексы в норме. Давление вообще великолепно. Но нам надо будет провести еще кое-какие исследования, чтобы убедиться, что у нее нет диабета или анемии, например.

— Неужели это может дать такие последствия?

— Может, каки другие заболевания, вроде Альцгеймера и иных форм деменции.

Рут показалось, что ее ударили под дых. У ее матери все обстояло не так плохо, а он говорит о страшных неизлечимых заболеваниях! Слава богу, что она не успела рассказать ему о других ее странностях: о споре матери с Франсин из-за денег, чеке на миллион долларов от магазина распродаж, забывчивости в случае с кошкой.

— Может, это и проявления депрессии, — отозвалась она.

— Мы пока не ставим диагноз.

— Ну, если это так, то вам придется сказать ей, что выписываете ей не антидепрессанты, а женьшень или травяные пилюли.

Доктор Хью рассмеялся.

— Наши престарелые пациенты часто противятся западной медицине. И, как только им становится лучше, они перестают пить лекарства, чтобы сэкономить на них. — Он протянул ей листок бумаги. — Передайте это Лорэйн у компьютерной стойки за углом. Она запишет нашу мать на консультацию в отделение психиатрии и неврологии, а затем приведите ее ко мне через месяц.

— Как раз будет Фестиваль Полной Луны.

Доктор Хью поднял на нее взгляд:

— Так вот когда он проходит. Я никак не могу за ним уследить.

— Я знаю об этом только потому, что в этом году устраиваю большой семейный ужин.

В тот вечер, готовя на пару сибаса, она рассказывала Арту о прошедшем дне как о чем-то обыденном:

— Я отвезла маму к врачу. Возможно, у нее депрессия.

И Арт ответил:

— Какие еще новости?

За ужином Лу Лин свдела рядом с Рут.

— Слишком соленая, — заметила она на китайском, указывая на свою порцию рыбы. А потом добавила: — Скажи девочкам, чтобы доели рыбу. Не позволяй им выбрасывать еду.

— Фи, Дори, почему вы не едите? — спросила Рут.

— Я наелась, — ответила Дори. — По дороге домой мы зашли в «Бургер Кинг» на Престижно и перекусили жареной картошкой.

— Ты не должна позволять им есть это! — разразилась руганью Лу Лин, по-прежнему на мандаринском. — Скажи им, что больше этого не допустишь!

— Девочки, не надо было портить себе аппетит фастфудом.

— А вам не надо переговариваться по-китайски, как шпионам! — бросила Фи. — Это, вообще-то, невежливо.

Лу Лин вперила негодующий взгляд в Рут, а та украдкой посмотрела на Арта, который, в свою очередь, не отрывал глаз от тарелки.

— Вайпо говорит по-китайски, потому что этот язык ей привычнее, — сказала Рут.

Она приучила девочек называть Лу Лин Вайно, что было уважительным обращением к бабушке. Они пользовались этим обращением, но считали, что оно — прозвище Лу Лин.

— Но она и по-английски может разговаривать, — возразила Дори.

— Тс-с, — произнесла Лу Лин, обращаясь к Рут. — Почему их не отругает отец? Он должен велеть им слушаться тебя! Почему он о тебе не думает? Не удивительно, что он так на тебе и не женился. Потому что не уважает. Скажи ему. Почему ты не скажешь, чтобы он был к тебе внимательнее?

Рут уже пожалела, что не может вернуться в немое состояние. Ей хотелось накричать на мать, чтобы та прекратила придираться к вещам, которые Рут изменить не могла. Но в то же время ей хотелось отстоять ее авторитет перед девочками, особенно сейчас, когда с ней что-то случилось. Лу Лин всегда вела себя как сильная женщина, но на самом деле была очень хрупкой. Ну почему Фи и Дори этого не понимают, почему не могут быть к ней чуточку добрее?

Рут вспомнила себя в их возрасте. Ей тоже не нравилось, когда Лу Лин говорила на китайском при других людях, зная, что они ее не понимают. «Смотри, какая толстая женщина», — могла она сказать. Или: «Лю, иди и скажи этому мужчине, чтобы уступил в цене».

Если Рут подчинялась, ей приходилось делать то, что ее унижало или задевало. Если она противилась, то ее ожидали весьма неприятные последствия.

С помощью китайского языка Лу Лин могла многое: передать Рут сокровенные знания, предупредить ее об опасности, болезни или смерти.

— Не играй с ней, слишком много микробов, — однажды сказала она шестилетней Рут, кивая на девочку из дома напротив. Девочку звали Тереза, и у нее не хватало двух передних зубов, была сбита коленка, а платье кое-где испачкано. — Я видела, как она подобрала с дорожки конфету и съела. А теперь глянь на ее нос: оттуда течет болезнь и пачкает все на свете!

Рут же Тереза нравилась: она много смеялась, и у нее в карманах всегда было полно занятных вещей, которые она всюду подбирала: комочки из фольги, разбитые мраморные шарики, цветы. Рут только перешла в новую школу, и Тереза была единственной девочкой, которая с ней играла. Ни та ни другая не были популярны в классе.

— Ты меня слышала? — спросила Лу Лин.

— Да, — ответила Рут.

На следующий день Рут играла на школьном дворе. Ее мать была на противоположной стороне и наблюдала за другими детьми. Рут забралась на горку, собираясь скатиться по ее прохладной извилистой поверхности на темный песок. Она уже дюжину раз проделывала это с Терезой, пока не видела мать.

Но в этот момент воздух пронзил громкий, резкий и очень знакомый голос:

— Нет, Лю! Остановись! Что ты делаешь?! Ты что, хочешь переломить свое тело пополам?!

Рут выпрямилась на верхушке горки, парализованная испугом и стыдом. Ее мать была самопровозглашенной нянькой маленьких детишек, но Рут-то уже училась в первом классе! Над ней уже начали смеяться другие первоклашки, стоявшие внизу, под горкой.

— Это что, твоя мать?

— Что это она за абракадабру кричит?

— Она мне не мать! — крикнула в ответ Рут. — И я понятия не имею, кто она такая!

Их с матерью взгляды встретились. Хотя они находились на противоположных краях площадки, Лу Лин видела и слышала все. Казалось, что у нее и на затылке есть пара волшебных глаз.

«Ты меня не остановишь!» — яростно подумала Рут и бросилась на горку вперед головой, вытянув перед собой руки. В таком положении скатывались только самые отчаянные мальчишки. А потом она врезалась в песок с такой силой, что прикусила губу, расшибла нос, погнула очки и ушибла руку. Она так и осталась лежать неподвижно. Мир горел и вращался вокруг, рассыпая красные молнии.

— Рути умерла! — крикнул какой-то мальчик. Завизжали девочки.

«Я не умерла», — попыталась крикнуть Рут, но это оказалось также не просто, как говорить во сне. Губы совсем ее не слушались. Или она все-таки умерла? Может, это так и ощущалось: что-то текло из носа, болели голова и рука, и все тело двигалось туго и непослушно, как слон в воде. Вскоре она ощутила знакомые прикосновения рук к своей голове и шее. Мать поднимала ее, тихо приговаривая:

— Ай-ай, ну как ты могла быть такой глупой! Посмотри на себя!

Кровь текла из носа Рут, заливая белую блузу, пачкая широкий, обшитый кружевами воротник. Она просто лежала на маминых руках и смотрела на Терезу и на других детей, собравшихся вокруг. Она видела, что они напуганы, но в то же время зачарованы. Если бы она могла двигаться, то непременно улыбнулась бы. Наконец-то ее заметили — ее, новую девочку!

Потом она увидела мамино лицо с текущими по щекам слезами, теплые капли падали на Рут, как влажные поцелуи. Это лицо не было рассерженным. Оно было обеспокоенным и полным любви. Это настолько удивило ее, что Рут забыла о боли.

Позже она лежала на койке в школьном медка-бинете. Кровотечение из носа остановили туруцдой из бинта, прокушенную губу промыли. На лбу у нее лежало холодное влажное полотенце, а приподнятая рука покоилась на пакете со льдом.

— Она могла сломать руку, — говорила медсестра Лу Лин. — И возможно, пострадали нервные окончания. Отек очень большой, но она не жалуется на боль.

— Она хорошая, никогда не жалуется.

— Вы должны показать ее врачу. Вы меня понимаете? Идите к врачу.

— Хорошо, хорошо. Идти к врачу.

Когда Лу Лин вывела дочь в коридор, учительница сказала:

— Смотрите, какая она молодец, даже не плачет!

Две самые крутые одноклассницы одарили Рут восхищенными улыбками и даже помахали ей. Тереза тоже была там, и Рут быстро и втайне ото всех улыбнулась подруге.

В машине по дороге к врачу, Рут обратила внимание на то, как непривычно молчалива мать. Она не отрываясь смотрела на Рут, которая ожидала резких слов отповеди: «Я же сказала, что горка опасна! Почему ты меня не послушала? Ты могла расколоть себе голову, как арбуз! А теперь мне придется много работать, чтобы заплатить за все это».

Рут ждала, но мать лишь время от времени спрашивала, было ли ей больно. И всякий раз Рут качала головой.

Когда доктор осматривал руку Рут, Лу Лин со свистом втягивала в себя воздух и стонала:

— Ай-ай! Осторожно! Осторожно! Осторожно! Ей очень больно.

После того как гипс был наложен, Лу Лин с гордостью провозгласила:

— Учитель, дети, все впечатлиться! Лути не плакать, не жаловаться, ничего! Очень спокойно!

К тому времени, как они приехали домой, восторг уже выветрился, а пульсирующая боль в голове и руке осталась. Рут старалась не плакать. Лу Лин усадила ее в свое виниловое кресло, устроив как можно удобнее.

— Хочешь, я приготовлю тебе рисовую кашу? Надо кушать. Это поможет тебе поправиться. А как насчет острой репы? Хочешь немножко прямо сейчас, пока я готовлю?

Чем меньше Рут говорила, тем больше мать пыталась угадать, что же именно она может хотеть. Лежа в кресле, Рут слышала, как Лу Лин разговаривала по телефону с тетушкой Гал:

— Она чуть не погибла! Напугала меня до смерти. Правда! Я не преувеличиваю. Она чуть не была выдернута из этой жизни и едва не отправилась к желтым родникам… Я едва не раскрошила собственные зубы, глядя, как она мучается от боли. Нет, ни единой слезинки. Должно быть, она унаследовала силу своей бабушки. Ну, она ест теперь, совсем понемногу. Говорить не может. Сначала я подумала, что она откусила язык, но теперь думаю, что это от испуга. Собираетесь навестить? Хорошо, хорошо, только скажи своим детям, чтобы были осторожны. Я не хочу, чтобы у нее рука отвалилась.

И они пришли с дарами. Тетушка Гал принесла флакон туалетной воды. Дядюшка Эдмунд подарил Рут новую зубную щетку с крышечкой. Ее кузены вручили ей раскраски, цветные мелки и плюшевую собаку. Лу Лин подвинула телевизор ближе к креслу, потому что Рут плохо видела без очков.

— Было больно? — спросила ее младшая кузина Салли.

Рут пожала плечами, хотя рука все еще болела.

— Эх, вот бы у меня был гипс… — сказал Билли. Он был одного возраста с Рут. — Пап, а можно мне тоже такой?

— Не говори таких плохих вещей, беду накличешь! — предупредила его тетушка Гал.

Когда Билли попытался переключить телевизор, дядюшка Эдмунд жестко велел ему вернуть тот канал, который смотрела Рут. До этого она ни разу не слышала, чтобы дядюшка был строг со своими детьми, а Билли так вообще был избалованным сорванцом.

— А почему ты не разговариваешь? — спросила Салли. — Ты что, рот тоже сломала?

— Ага, — вторил Билли. — У тебя что, из-за падения мозги отшибло, или что-то в этом роде?

— Билли, прекрати дразниться, — сказала тетушка Гал. — Она отдыхает. Ей слишком больно, чтобы разговаривать.

Рут задумалась, правда ли это. Может, ей стоит просто издать какой-нибудь звук, тихий, чтобы никто не услышал. С другой стороны, если у нее получится, вдруг все хорошее, что сейчас происходит, исчезнет? Они тогда решат, что с ней все в порядке, и всё вернется на круги своя. Мать снова начнет ее ругать, и за то, что она была так беспечна, и за то, что ослушалась.

Два дня после падения Рут была беспомощна, и матери приходилось кормить, одевать и мыть ее. Лу Лин просила:

— Открой рот. Съешь еще немного. Положи руку сюда. Держи голову ровно, пока я тебя причесываю.

Это оказалось так приятно: почувствовать себя снова маленьким ребенком, любимым и невинным!

Вернувшись в школу, Рут увидела длинную ленту из крафтовой бумаги, висевшую через весь класс. На ней было написано: «С возвращением, Рут!» Мисс Зондегард, учительница, объявила, что все ученики класса, мальчики и девочки, принимали участие в создании этого плаката. А потом она стала аплодировать стойкости и смелости Рут, и к ней присоединились дети. Рут смущенно улыбалась. Ее сердце готово было взорваться. Никогда в жизни она не была так горда и счастлива. Она жалела только о том, что не сломала руку гораздо раньше.

Во время ланча девочки соревновались, чтобы показать ей свои воображаемые сокровища и побыть ее фрейлинами. Ее пригласили в «тайный замок» — обложенный камушками угол между песочницей и деревом. Только самые лучшие девочки могли быть в нем принцессами. В тот день принцессы по очереди рисовали на гипсе Рут. Одна из них радостно спросила:

— А рука все еще болит?

Рут кивнула, и тогда другая девочка громко прошептала:

— Давайте принесем ей волшебные зелья.

И принцессы бросились на поиски крышек от бутылок, осколков стекла и листьев клевера.

В конце дня мама пришла за Рут в класс. Мисс Зондегард отвела ее в сторону, и Рут пришлось сделать вид, что она не слушает их разговор.

— Мне кажется, она немного устала, что нормально для первого дня после болезни. Но я беспокоюсь из-за ее молчания. За весь день она не произнесла ни единого слова, даже не ойкнула.

— Она никогда не жаловаться, — согласилась Лу Лин.

— Возможно, это и не проблема, но за ней надо понаблюдать, на тот случай, если это продолжится и дальше.

— Не проблема, — заверила ее Лу Лин. — Она не проблема.

— Вы должны поощрять ее речь, миссис Янг. Я не хочу, чтобы это превратилось в проблему.

— Не проблема, — повторила мать.

— Заставьте ее сказать «гамбургер», перед тем как дадите его ей съесть. Пусть она скажет «печенье», перед тем как его получит.

В тот вечер Лу Лин восприняла совет учительницы в самом буквальном смысле. Она приготовила гамбургер, чего никогда не делала раньше. Лу Лин не готовила и не ела говядину ни в каком виде. Она ей была отвратительна, напоминала об истерзанной плоти. Но сейчас, ради дочери, она положила котлету без гарнира на тарелку и поставила ее перед Рут, которая была потрясена тем, что мать впервые приготовила американское блюдо.

— Хамбуга? Ты сказать «хамбуга» и потом ешь.

Рут очень хотелось заговорить, но она боялась все испортить. Всего одно слово — и все хорошее, что появилось в ее жизни, исчезнет. Она покачала головой.

Лу Лин уговаривала ее, пока блестящие капли жира на котлете не превратились в уродливые белесые пятна. Тогда Лу Лин убрала котлету в холодильник и поставила перед Рут тарелку рисовой каши, которая в любом случае была полезнее для здоровья.

После ужина Лу Лин прибрала на обеденном столе и приступила к работе. Она достала чернильницу, кисти и рулон бумаги. Быстрыми и идеально точными движениями написала большие китайские иероглифы: «Закрываемся. Последние дни работы! Ни одно предложение не будет отвергнуто!» Готовое объявление было отложено в сторону на просушку, и Лу Лин отрезала новый кусок бумаги. Рут, которая в это время смотрела телевизор, заметила, что мать не сводит с нее глаз.

— Почему ты не заниматься? — спросила Лу Лин. С самого детского сада она заставляла Рут читать и писать дома, чтобы «на прыжок» опережать остальных в классе.

В ответ Рут приподняла руку в гипсе.

— Иди сюда, сядь, — сказала мать по-китайски.

Рут медленно поднялась. Ну вот, мать снова взялась за свое.

— Теперь держи вот это. — Лу Лин вложила кисть в левую руку Рут. — Напиши свое имя.

Ее первые попытки были неловкими, и «р» получилась почти нечитаемой, а палочки «т» грозили сбежать с бумаги. Она захихикала.

— Держи кисть прямо над бумагой, не под наклоном, — распоряжалась мать. — И касайся бумаги легко, вот так.

Следующие попытки удались лучше, однако имя расползлось на всю бумагу.

— А теперь попробуй писать мельче.

Но буквы просто стали похожи на кляксы, оставленные мухой, искупавшейся в туши и упавшей спинкой на бумагу. Когда пришло время идти спать, их урок по каллиграфии насчитывал почти двадцать листов бумаги, исписанных с обеих сторон. Это было и странно, и непривычно, и говорило об успехе. Лу Лин никогда и ничего не расходовала зря. Она собрала исписанные листы, сложила их и отнесла в угол комнаты. Рут знала, что она использует их позже как черновики для собственной каллиграфии, как промокашки для кистей и подставки под горячее.

На следующий вечер, после ужина, Лу Лин поставила перед Рут большой чайный поднос, наполненный гладким влажным песком, собранным на школьной площадке.

— Вот, — сказала она. — Тренируйся, пиши этим. Она протянула левую руку, в которой была палочка для еды, и написала на песке слово «учиться». Закончив, Лу Лин этой же палочкой снова разровняла песок.

Рут тут же последовала ее примеру и обнаружила, что на песке писать значительно проще и гораздо веселее. Песок и палочка не требовали такой тонкости техники каллиграфии, как кисть и бумага. Рут могла писать с нажимом, который позволял разгрузить руку. Она написала свое имя. Здорово! Это было похоже на игру с «Волшебным экраном», который ее кузен Билли получил в подарок на прошлое Рождество.

Лу Лин подошла к холодильнику и вытащила холодную котлету.

— Что ты хочешь на завтра?

И Рут написала в ответ: «Бургер».

Лу Лин рассмеялась.

— Ха! Ну теперь ты можешь отвечать!

На следующий день Лу Лин принесла чайный поднос в школу и наполнила его песком с той же части площадки, где Рут ушибла руку. Мисс Зондегард разрешила Рут отвечать таким способом. И когда во время контрольной по арифметике Рут подняла руку и нацарапала на песке цифру семь, все дети повскакивали со своих мест, чтобы посмотреть. Вскоре все только и говорили о том, что тоже хотят писать на песке. В перерыве Рут была очень популярна. Дети собрались вокруг нее и наперебой просили:

— Дай мне попробовать!

— Мне! Мне! Она сказала, что мне можно!

— Ты должен писать левой рукой, иначе нечестно!

— Рут, покажи Томми, как это делать! Он такой тупой.

Они вернули палочку Рут, и она быстро и легко писала ответы на их вопросы.

— Рука болит?

«Немного».

— Можно потрогать твой гипс?

«Да».

— Рики любит Бетси?

«Да».

— Мне подарят велик на день рождения?

«Да».

Они обращались с ней так, словно она была Элен Келлер[9], гениальная женщина, не позволившая болезни помешать ей стать тем, кем она стала. Как Элен, Рут просто надо было приложить немного больше усилий, и, возможно, именно восхищение ее упорством и помогло ей стать сильнее и умнее. Даже дома мать стала спрашивать ее:

— Что думаешь?

И все это только потому, что Рут приходилось писать ответы на ее вопросы на песке.

— Как тебе соевый творог? — однажды вечером спросила Лу Лин.

И Рут написала: «соленый». До этого она никогда не позволяла критиковать то, что готовила мать, но сейчас Рут воспользовалась тем, что мама сама заговорила о своем блюде.

— Я тоже так думать, — отозвалась Лу Лин.

Потрясающе! Скоро мать стала спрашивать ее мнение по самым разным поводам.

— Идем в магазин за продуктами на ужин сейчас или потом?

«Потом».

— Как насчет биржи? Если я сделать вложение, мне повезет?

«Повезет».

— Нравится это платье?

«Нет. Уродливое».

Лу Лин нахмурилась и пробормотала на мандаринском наречии:

— Твоему отцу оно нравилось, и я не могу его выбросить. — Ее глаза стали влажными, она вздохнула и спросила на английском: — Как думаешь, твой папа скучать по мне?

Рут быстро написала: «да», и мама засияла. И тут у Рут появилась идея. Ей всегда хотелось маленькую собачку, и сейчас было как раз самое время об этом попросить. Она нацарапала на песке: «собачка».

Из груди матери вырвался сдавленный всхлип. Она смотрела на это слово и качала головой, не веря своим глазам. Ну что же, этому желанию просто не суждено сбыться. Но тут мать принялась повторять на китайском:

— Собачка! Собачка!

Она вскочила, ее грудь ходила ходуном.

— Драгоценная Тетушка! — наконец воскликнула она. — Ты вернулась! Вот твоя Собачка! Ты меня простила?

Рут отложила палочку. Лу Лин теперь всхлипывала не переставая.

— Драгоценная Тетушка! Ах, Драгоценная Тетушка! Как жаль, что ты умерла! Это я во всем виновата. Если бы только я могла изменить судьбу! Я бы лучше убила себя, чем страдала без тебя!

О нет! Рут поняла, в чем было дело. Мать иногда рассказывала о призраке этой Драгоценной Тетушки, который витал в воздухе. Она поступила неправильно и в результате оказалась на самом «краю мира». Все плохие люди отправляются в бездонную пропасть, где их никто никогда не найдет и где они будут вечно скитаться, с волосами, отросшими до пят, мокрые и сочащиеся кровью.

— Пожалуйста, дай знать, что ты не сердишься на меня, — продолжала ее мать. — Дай мне знак. Я пыталась сказать тебе, как сожалею обо всем, но не знаю, слышишь ли ты меня. Ты меня слышишь? Когда ты прибыла в Америку?

Рут замерла на месте, не в силах шелохнуться. Ей очень хотелось вернуться к разговорам о еде и платьях.

Лу Лин вложила палочку обратно в пальцы дочери.

— Вот. Сделай так: закрой глаза, подними лицо к небу и обратись к ней. Подожди ответа и запиши его. Скорей закрывай глаза!

Рут зажмурилась, и в ее воображении тут же появилась женщина с волосами до пят. До нее снова донесся голос матери, использующей вежливую форму китайского:

— Драгоценная Тетушка, прости меня за то, что я наговорила перед твоей смертью, я этого не хотела. Когда ты умерла, я пыталась отыскать твое тело.

Глаза Рут распахнулись. Длинноволосый призрак в ее воображении стал двигаться кругами.

— Я тогда спустилась в ущелье и искала, искала. О, я сходила с ума от горя! Если бы я тебя нашла, то отнесла бы твои кости в пещеру и устроила бы тебе достойные похороны.

Рут почувствовала, как что-то коснулось ее плеча, и вздрогнула.

— Спроси, поняла ли она то, что я сейчас сказала? — велела Лу Лин. — Спроси, изменилась ли моя судьба? Снято ли с меня проклятие? Теперь нам ничего не угрожает? И запиши ее ответ.

Какое проклятие? Рут во все глаза смотрела на песок, почти уверовав, что сейчас увидит в нем лицо мертвой женщины, омытое кровью. Какого ответа ждет мать? Если она напишет «да», будет ли это значить, что проклятие снято? Или наоборот, что оно все еще действует? Рут опустила кончик палочки на песок и, не зная, что написать, начертила линию, потом еще одну, прямо под ней, а потом добавила еще две, чтобы получился квадрат.

— Рот! — воскликнула ее мать, пальцем повторяя контур ее рисунка. — Этот знак обозначает «рот»! — Она смотрела на Рут во все глаза. — Ты написала его, еще не умея писать китайские иероглифы! Ты почувствовала, как Драгоценная Тетушка направляет твою руку? Что ты чувствовала? Расскажи!

Рут покачала головой. Что происходит? Ей хотелось плакать, но она не смела. Она же не должна издавать ни звука.

— Драгоценная Тетушка, благодарю тебя за помощь моей дочери. Прости меня за то, что она говорит только по-английски. Должно быть, тебе сложно так общаться с ней. Но теперь я знаю, что ты меня слышишь и понимаешь, что я говорю. Мне очень жаль, что я не смогла отнести твои кости к подножию горы, к Обезьяньей Челюсти. Я никогда об этом не забывала. Как только я смогу поехать в Китай, я исполню свой долг. Спасибо, что напомнила мне о нем.

Рут сидела и думала о том, что написала. Как может простой квадрат обозначать все это? Неужели в комнате действительно был призрак? И он касался ее руки, державшей палочку? И почему ее рука теперь так дрожит?

— Только я еще долго не смогу вернуться в Китай, — продолжала Лу Лин. — Поэтому я надеюсь, что ты все равно простишь меня. Знай, что моя жизнь стала ужасной с тех пор, как в ней не стало тебя. Умоляю, забери мою жизнь, но пощади мою дочь, если проклятие невозможно разрушить! Я знаю, что недавнее происшествие было предупреждением.

Рут выронила палочку. Женщина с залитыми кровью волосами пыталась ее убить?! Так значит, это правда: в тот день на площадке она почти умерла. Ей тогда так показалось, и это было правдой.

Лу Лин взяла палочку и попыталась снова вложить ее в пальцы дочери, но та сжала ладонь в кулак. Она даже оттолкнула от себя поднос с песком. Мать подвинула его обратно, продолжая нести околесицу:

— Я так счастлива, что ты наконец меня нашла! Я ждала этого столько лет! Теперь мы можем разговаривать. Каждый день ты можешь меня направлять, каждый день говорить, что мне делать, как проживать свою жизнь.

Лу Лин повернулась к Рут:

— Попроси ее приходить каждый день.

Рут покачала головой и попыталась соскользнуть со своего стула.

— Проси! — настаивала мать, хлопнув по столу возле подноса. И тогда Рут снова обрела свой голос.

— Нет! — воскликнула она. — Не могу.

— Ба! Ты снова можешь говорить! — Потом мать перешла на английский. — Драгоценная Тетушка тебя исцелить?

Рут кивнула.

— Это значить проклятия нет?

— Да, только она сказала, что должна вернуться туда, откуда пришла. А еще она сказала, что мне надо отдохнуть.

— Она простить меня? Она…

— Она сказала, что все будет хорошо. Все будет хорошо. Да. Тебе больше не надо беспокоиться.

Мать всхлипнула с облегчением.

После ужина отвозя мать к ней домой, Рут размышляла о том, как много забот лежало на ее плечах в таком раннем возрасте. Хотя это было мелочью по сравнению с тем, через что проходят дети сейчас.

Несчастная мать? Подумаешь! А сегодня их поджидают банды, оружие, болезни, передающиеся половым путем, не говоря уже о том, от чего их должны защищать родители: от педофилов в соцсетях, от рекреационных наркотиков вроде экстази, от школьной стрельбы, анорексии, булимии, самоповреждения, озоновых дыр и супербактерий. Рут автоматически считала эти напасти на пальцах и вспомнила, что ей осталось выполнить еще одно задание: позвонить Мириам и договориться, чтобы та отпустила девочек на семейный ужин.

Она взглянула на часы. Было почти девять — так себе время для звонков людям, которые не были близкими друзьями. Да, их с Мириам связывали личные узы, девочки и их отец, но они общались друг с другом с вежливостью незнакомцев. Она часто сталкивалась с Мириам, когда забирала и привозила девочек, в школе и на спортивных секциях, и один раз в приемном покое неотложки, куда Рут привезла Дори, когда та сломала лодыжку. Они тогда поболтали о болячках, плохой погоде и пробках на дороге. Если бы не обстоятельства, которые их свели, они вполне могли бы понравиться друг другу. Вот только Рут злило, когда Мириам мимоходом упоминала о близости с Артом в период их супружества; о веселом путешествии в Италию; о родинке на его спине, которую надо проверять, не переродилась ли она в меланому; о том, как он любит массажи. Год назад она подарила ему сертификат на два сеанса массажа у своего любимого специалиста, и Рут сочла этот подарок излишне интимным.

— Ты проверяешь свою родинку? — как-то спросила Мириам Арта, и Рут сделала вид, что не слышала ее вопроса. Но она не смогла избавиться от образов Арта и Мириам в постели — молодых и влюбленных — и от понимания того, что он все еще дорог этой женщине настолько, что она помнит о размере его родинки. Она представляла, как они проводят лениво текущее время на тосканской вилле с окном спальни, выходящим на покатые склоны холма, покрытые фруктовыми садами; смеются и дают имена родинкам друг у друга на обнаженных спинах, словно это созвездия. Или как втирают друг другу в кожу бедер оливковое масло медленными, мягкими движениями. Арт как-то попробовал проделать это и с ней, но Рут почувствовала, что он научился этому трюку с кем-то другим, и когда бы он ни пытался массировать ей бедра, она напрягалась. Она просто не могла расслабиться во время массажа. Ей казалось, будто ее щекочут и лишают воли, потом на нее накатывала волна клаустрофобии и паники, и ей хотелось вскочить и убежать.

Арту она никогда не рассказывала о панике. Только мимоходом упомянула, что для нее массаж всегда был напрасной тратой времени и денег. И хотя ей было бы любопытно узнать о его сексуальной жизни с Мириам и другими женщинами, она никогда не спрашивала его, что он делал с ними в постели. А он не расспрашивал Рут про ее бывших любовников. Узнав, что Вэнди до мельчайших подробностей выбила из Джо все о его былых постельных и не только приключениях и полный отчет о его ощущениях от их первого секса с ней, Рут была потрясена.

— И что, он рассказывает тебе обо всем, о чем ты спрашиваешь? — недоумевала она.

— Да, он выдает мне свое имя, дату рождения и номер карточки социального страхования. А потом я бью его, пока он не расскажет все остальное.

— И что, тебе это приятно?

— Да я в ярости!

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Знаешь, я, с одной стороны, считаю, что все в нем принадлежит мне: его чувства, его фантазии. Я знаю, что это неправильно, но так я чувствую. Его прошлое становится и моим прошлым, то есть оно тоже принадлежит мне. Черт, да я могу найти коробку с его детскими игрушками, заглянуть внутрь и сказать: «Мое!» Я хочу видеть, какие журналы с девочками он прятал под матрасом, чтобы мастурбировать.

Когда Вэнди это сказала, Рут разразилась хохотом, но что-то внутри нее противилось этим словам. Неужели женщины задают такие вопросы своим мужчинам? И Мириам спрашивала Арта о том же? А кому сейчас принадлежит прошлое Арта, ей или Мириам?

— Как поживать Фу-Фу? — Голос матери прозвучал так внезапно, что Рут вздрогнула.

Только не это! Рут глубоко вздохнула.

— Фу-Фу поживает хорошо, — на этот раз ответила она.

— Правда? — уточнила «Лу Лин. — Эта кошка старый. Тебе везет, что еще не мертвый.

Рут так удивилась, что прыснула от смеха. Это было похоже на пытку щекоткой. Она не выносила ее, но не могла перестать смеяться. По щекам потекли слезы, и она была рада тому, что в салоне машины уже темно.

— Почему смеешься? — проворчала Лу Лин. — Я не шутить. И не пускай в сад собаку. Моя знакомый так сделал. И кошка теперь мертва!

— Да, ты права, — отозвалась Рут, стараясь думать только о дороге перед собой. — Я буду осторожной.

В вечер Фестиваля Полной Луны ресторан «Фонтанный двор» был набит битком. Из дверей тянулась нескончаемая череда выходящих людей, напоминавшая драконий хвост. Арт с Рут протиснулись сквозь толпу со словами:

— Простите, у нас заказано.

Внутри воздух звенел от голосов сотни счастливых посетителей. Дети использовали палочки для еды, чтобы играть на чашках и стаканах, как на барабанах. Официанту, который повел Арта и Рут к их столику, приходилось кричать, чтобы его услышали среди этой какофонии. Рут вдыхала ароматы разных блюд, смешивающихся причудливым образом. Ну что же, сегодня, по крайней мере, здесь должны хорошо кормить.

Рут выбрала «Фонтанный двор» потому, что он был одним из немногих ресторанов, в котором ее мать не придиралась к качеству приготовленных блюд, отношению официантов или чистоте посуды. Сначала Рут заказала два столика, чтобы усадить своих родных и друзей, девочек и родителей Арта, которые как раз приехали с визитом из Нью-Джерси. Но она не рассчитывала, что к ним присоединится бывшая жена Арта Мириам со своим мужем Стивеном и двумя сыновьями: Энди и Боригардом. Мириам просто позвонила Арту — за неделю до ужина с вопросом, не могут ли они к ним присоединиться.

Когда Рут услышала об этой просьбе, она заартачилась:

— Но у нас нет места для большого количества гостей!

— Ты же знаешь Мириам, она не принимает «нет» в качестве ответа, о чем бы ни шла речь. К тому же это единственный шанс для моих родителей повидаться с ней перед отъездом в Кармел.

— И где они сядут? За другим столом?

— Мы всегда можем немного потесниться и поставить дополнительные стулья, — отозвался Арт. — Это же просто ужин.

Конкретно для Рут эта встреча не была «простым ужином». Это был их китайский День благодарения, семейная встреча, которую она устраивала впервые. Рут так долго все обдумывала: организацию и значение, смысл, который она вкладывает в понятие «семья». Для нее это не Только родственники, но и те, кого объединило прошлое и кто намерен оставаться с ней и дальше, чье присутствие в своей жизни она ценила. Она хотела поблагодарить всех, кого пригласила, за их вклад в ее ощущение семьи. Мириам же станет напоминанием того, что прошлое не всегда может быть приятным, а будущее — неопределенно. Но объяснять это Арту показалось ей мелочным, да и Фи с Дори могли решить, что она просто вредничает.

Не став спорить, Рут внесла в план срочные коррективы. Она позвонила в ресторан, чтобы изменить заказ, и заново продумала рассадку гостей, заказала еды на двоих взрослых и двоих детей, которые не любили китайскую кухню. Она подозревала, что капризы по поводу незнакомых блюд Дори и Фи позаимствовали у матери.

Первыми в ресторан прибыли родители Арта.

— Арлин, Марти! — поприветствовала их Рут.

Они обменялись вежливыми поцелуями в обе щеки. Арлин обняла сына, а Марти шутливо ткнул его кулаком в плечо и скулу.

— Ты меня с ног собьешь, — сказал Арт, завершая традиционный ритуал встречи отца и сына.

Камены были очень стильными, в безукоризненных нарядах и сразу выделялись среди остальных гостей, пришедших в повседневной одежде. На Рут была блуза из индонезийского пестрого шелка и юбка-гофре. Внезапно она поняла, что Мириам одевалась так же, как Камены: в дизайнерскую одежду, отглаженную в профессиональных химчистках. Мириам любила родителей Арта, и те ее обожали, в то время как к Рут никаких теплых чувств не испытывали. Несмотря на то что они с Артом познакомились уже на финальном этапе его развода, скорее всего, Марти и Арлин видели в ней помеху, не дающую Арту и Мириам помириться. Рут чувствовала, что Камены надеялись, что она станет лишь временной гостьей в его жизни. Они никогда не знали, в каком качестве представлять ее другим людям: «А это… э… Рут».

Однако они были с ней доброжелательны и всегда дарили чудесные подарки на день рождения: бархатистый шелковый шарф, «Шанель № 5», лаковый чайный поднос. Но никогда не дарили ничего такого, что она могла бы разделить с Артом, передать его девочкам или своим будущим детям. Хотя она уже вышла из того возраста, чтобы подарить Каменам еще наследников.

А вот Мириам раз и навсегда стала матерью обеих их внучек и хранительницей фамильных ценностей. Марти и Арлин уже подарили ей семейное серебро, фарфор и мезузу[10], которую целовали пять поколений Каменов, включая тех, кто изначально жил на Украине.

— Мириам! Стивен! — воскликнула Рут, стараясь показать радость от встречи. Они пожали друг другу руки, а Мириам быстро обняла ее и помахала Арту, сидевшему за столом напротив. — Рада, что вы смогли к нам присоединиться, «неловко произнесла Рут и повернулась к мальчикам: Энди, Боригард, как дела?

И младший, которому исполнилось четыре, тут же выдал:

— Теперь меня зовут Бумер.

— Как мило с твоей стороны было принять и нас, — щебетала Мириам. — Надеюсь, мы не слишком вас побеспокоили?

— Вовсе нет.

Мириам распахнула объятия и бросилась к Марти и Арлин. На ней был костюм темно-бордового в сочетании с оливковым цвета с огромным круглым плиссированным воротом. Ее медного цвета волосы были коротко подстрижены в стиле «паж». И, глядя на нее, Рут вспомнила, почему этой стрижке дали такое название: Мириам действительно напоминала пажа с картины эпохи Ренессанса.

Кузен Билли, или, как его звали все остальные, Билл, пришел в сопровождении второй жены, Дон, и их четверых общих детей в возрасте от девяти до семнадцати. Билли обнял и покачал Рут в своих объятиях, а потом похлопал по спине, как он это делал с приятелями. Он всегда был тощим и несносным мальчишкой, не дававшим покоя Рут в детстве. Однако эти черты характера помогли ему стать хорошим руководителем, и сегодня он уже был хозяином компании, весьма успешно занимавшейся биотехнологиями.

— Господи, как же я рад тебя видеть! — воскликнул он, и ужин сразу стал для Рут приятнее.

Появление всегда очень общительной Салли трудно было не заметить: она выкрикивала имена, взвизгивая от радости. Следом за ней шли муж и двое сыновей. Салли была авиационным инженером, которому приходилось много путешествовать и выступать в качестве эксперта для юридических фирм, в основном перед предъявителями исков. Она анализировала документацию и места крушения самолетов, чаще всего небольших. Салли всегда была разговорчивой, бойкой и легкой на подъем, она не боялась никого и ничего в жизни. Ее муж Джордж был скрипачом в симфоническом оркестре Сан-Франциско, тихий, спокойный, но готовый в любой момент перехватить инициативу, если ему предоставится такая возможность.

— Джордж, расскажи им о псе, который выбежал на сцену в Стерн Гроув, надул на микрофон и закоротил весь звук!

И Джордж начинает рассказывать именно то, о чем Салли просила.

Рут подняла глаза и заметила Вэнди и Джо, растерянно смотрящих на толпу. За ними стоял Гидеон, нарядно одетый и, как всегда, ухоженный. В руках у него был дорогой букет тропических цветов. Когда Вэнди обернулась и заметила его, она заулыбалась, имитируя радость, на что тот ответил ей той же монетой. Как-то она назвала его «заносчивым говнюком, который готов свернуть себе шею в поиске собеседников позначительней, чем ты». Гидеон же, в свою очередь, заявил, что Вэнди была «вульгарной выскочкой, которой не хватало ума самой понять, почему не стоит одаривать всех за обеденным столом рассказами о менструальных проблемах со всеми мерзкими подробностями». Сначала Рут думала пригласить либо одного, либо другого, но потом, поддавшись необъяснимой браваде, решила позвать обоих и предоставить им самим разбираться между самой, пусть даже она будет обмирать от ужаса, наблюдая за развитием событий.

Заметив Рут, Вэнди замахала сразу обеими руками, и они вместе с Джо стали пробираться к ней через толпу. Гидеон следовал за ними на комфортном для него расстоянии.

— Мы нашли место для парковки прямо перед самым входом! — похвасталась Вэнди. Она подняла перед собой свой талисман: пластиковую фигурку ангела с парковочными часами вместо лица. — Говорю тебе, отлично работает!

Она подарила такой же Рут, и та положила его на переднюю панель машины, но в результате все равно получала штрафы за неправильную парковку.

— Привет, милая, — сказал Гидеон в своей обычной спокойной манере. — Ты вся светишься. Или ты сияешь, как лампочка, от напряжения?

Рут, уже рассказавшая ему по телефону о Мириам, решившей испортить ей весь ужин, расцеловала его в обе щеки и прошептала, куда смотреть, чтобы увидеть бывшую Арта. Он уже предложил себя в качестве подсадной утки, чтобы подслушать разговоры и передать ей.

К Рут подошел Арт:

— Как дела?

— Где Фи и Дори?

— Они пошли посмотреть какой-то музыкальный диск в Грин Эппл Аннекс.

— И ты отпустил их одних?

— Это в двух шагах отсюда, на этой же улице. И они сказали, что вернутся через десять минут.

— Ну и где же они?

— Скорее всего, их похитили.

— Это не смешно.

В этот момент появилась Лу Лин. Ее хрупкая фигурка и вовсе казалась крохотной рядом с крепкой Гао Лин. Спустя пару секунд вошел и дядюшка Эдмунд. Иногда Рут пыталась себе представить, как выглядел бы ее отец. Наверное, таким же высоким, сутулым, с короной густых белых волос и расслабленной походкой. Дядюшка Эдмунд любил неумело рассказывать анекдоты, утешать испуганных детей и раздавать советы по обращению с фондовой биржей. Лу Лин часто говорила, что братья были совершенно не похожи друг на друга и что отец Рут был гораздо красивее, умнее и честнее. По ее мнению, его очевидными недостатками являлись излишняя доверчивость и рассеянность, когда он погружался в размышления, как Рут. Лу Лин часто припоминала обстоятельства его смерти в назидание дочери, когда та не слушалась:

— Твой папа видеть зеленый свет, думать, что машина остановиться, и бах! Сбить, переехать, протащить его два квартала и не остановиться!

Она говорила, что он умер из-за того самого проклятия, из-за которого Рут повредила руку. И, поскольку тема проклятия в разговорах всплывала чаще всего тогда, когда Лу Лин была недовольна своей дочерью, Рут еще ребенком привыкла думать, что проклятие и смерть отца каким-то образом связаны с ней. Ей периодически снились кошмары о том, как люди гибли под колесами машин и как ломались и дробились их тела. В тех кошмарах у машин не было тормозов, и поэтому она сама, садясь в машину, всегда пробовала педаль тормоза перед тем, как сдвинуться с места.

Даже через весь ресторанный зал Рут видела, как мать светится любовью и гордостью за свою дочь, и от этого у нее щемило в груди. Ей было и радостно, и грустно видеть Лу Лин в этот особенный день. Отчего же у них такие сложные отношения? Почему в них мало таких дней, как этот? И сколько еще у них будет таких встреч?

— Счастливого Полнолуния, — сказала Рут, когда Лу Лин добралась до стола. Она жестом пригласила мать сесть рядом с собой, а тетушка Гал заняла место по другую сторону от нее. Следом расселись и остальные члены семьи.

Рут увидела, что Арт сел рядом с Мириам за другим столом, который быстро превратился в некитайскую «секцию» празднования.

— Эй, у нас тут что, белое гетто? — осведомилась Вэнди. Она сидела спиной к Рут.

Когда наконец появились Фи и Дори, Рут не отважилась ругать их при матери, Арлин и Марти.

Девочки всем приветливо помахали:

— Здравствуйте!

А потом заворковали:

— Привет, бабушка! Привет, дедушка! — и бросились обниматься с ними.

Лу Лин по своей воле они никогда не обнимали.

Ужин начался с целого каскада холодных закусок, выставленных на круглый вращающийся поднос, «ленивую Сюзанну», которую Лу Лин называла «карусель». Взрослые охали и ахали, дети кричали: «Я проголодался!» — а официанты выставляли блюда, которые Рут заказала по телефону. Там были рыба в сладкой глазури «Павлиний хвост», вегетарианская курица, приготовленная из сморщенной пенки соевого молока, и медуза — любимое блюдо Лу Лин, приправленное кунжутным маслом и нарезанным зеленым луком.

— Скажите, — раздался голос Мириам, — это животное, овощ или минерал?

— Мам, — сказала Рут, держа в руках тарелку с салатом и медузой. — Ты будешь первой, раз ты у нас старшая девочка за столом.

— Нет-нет, — привычно возразила Лу Лин. — Положи себе.

Рут проигнорировала ее возражения и просто положила горку нежной лапши на тарелку матери. Лу Лин сразу же приступила к еде.

— Это что? — спросил Бумер за соседним столом. Он мрачно смотрел на подрагивающие ленточки медузы на блюде, вращающемся на круглом подносе.

— Червяки! — поддразнила его Дори. — Попробуй.

— Фу! Уберите это! Уберите это! — заверещал Бумер.

Дори заливалась хохотом. Арт передал Рут всю порцию медузы со своего стола, и она почувствовала, как у нее заныло в желудке.

На столах стали появляться новые блюда, и, если судить по выражениям лиц некитайцев, им они казались все более странными. Тофу с маринованными овощами и зеленью, морские огурцы, любимое блюдо тетушки Гал, и пирожные из клейкого риса. Рут думала, что они понравятся детям. Но она ошиблась.

Где-то посередине ужина Ники, шестилетний сын Салли, раскрутил поднос, видимо надеясь запустить его как фрисби, и носик стоявшего на нем чайника сбил со стола стакан с водой. Лу Лин вскрикнула и подскочила. С ее коленей стекала вода.

— Ай-ай! Зачем ты это сделать?!

Ники сложил руки на груди, его глаза стали наполняться слезами.

— Ничего страшного, дорогой, — пожалела его Салли. — Попроси прощения и в следующий раз крути осторожнее.

— Она на меня накричала. — И он показал в сторону Лу Лин, которая в тот момент была слишком занята тем, что пыталась промокнуть свою одежду салфеткой.

— Милый, бабушка просто удивилась, вот и все. Вон какой ты у нас сильный, как настоящий игрок в бейсбол!

Рут надеялась, что ее мать не станет больше ругать Ники. Она слишком хорошо знала, насколько Лу Лин любила вспоминать все случаи, когда ее дочь проливала еду или молоко, каждый раз спрашивая у незримых сил, почему Рут никак не может научиться себя вести. Она смотрела на Ники и пыталась представить, каково это — иметь детей. Если бы у нее были свои собственные дети, стала бы она реагировать так, как ее мать, могла бы она отругать ребенка до такого состояния, когда он будет сломлен и напуган?

Они заказали напитки. Рут заметила, что Арт пьет второй бокал вина, ведя оживленную беседу с Мириам. Официанты принесли следующую перемену блюд, как раз вовремя, чтобы рассеять возникшее за столом напряжение. Соте из баклажанов с листьями базилика, нежная угольная рыба в обсыпке из чесночных чипсов, китайская версия мамалыги, сдобренная острым мясным соусом, пухлые черные грибы, фрикадельки «Львиная голова» с рисовой вермишелью в глиняном горшочке.

Лу Лин сказала, что «даже иностранцы похвалили еду». Тем временем тетушка Гал склонилась к Рут и произнесла:

— Мы с твоей мамой прекрасно поели в «Сан-Гонконг» на прошлой неделе. Но мы чуть не попали в тюрьму! — Тетушка Гал любила забрасывать наживку и ждать, пока собеседник клюнет.

Рут приняла приглашение к игре:

— Как в тюрьму?

— О да! Твоя мать устроила большой скавдал официанту, сказав, что мы уже оплатили счет. — Тетушка покачивала головой. — Но официант был прав: мы тогда еще ничего не оплачивали. — Она похлопала Рут по руке. — Не переживай! Потом, когда твоя мать не видела, я все оплатила. Так что обошлось без тюрьмы!

Гао «Лин положила в рот еще несколько кусочков и почмокала губами. Потом, опять наклонившись к Рут, прошептала:

— Я дала твоей матери большой пакет женьшеня, он очень хорошо помогает при рассеянности. — Она кивнула, и Рут кивнула ей в ответ. — Потому что иногда твоя мать звонит мне от железнодорожной станции, чтобы сказать, что уже приехала, а я вообще не в курсе, что она ко мне собиралась! Конечно же, я не против, я всегда ей рада. Но в шесть утра? Я не самая ранняя пташка! — рассмеялась она, и Рут, мысли которой уже закрутились в суматошном вихре, ответила натянутым смешком.

Что случилось с матерью? Неужели депрессия способна настолько спутать сознание?

На следующей неделе у них будет встреча с доктором Хью, и она обязательно обсудит это с ним. Если он порекомендует матери принимать антидепрессанты, то, возможно, она его послушает. Рут понимала, что необходимо чаще ее навещать. Лу Лин вообще много жаловалась на одиночество. Наверное, она пыталась как-то компенсировать его визитами к Гао Лин в такие неуместные часы.

Во время затишья перед десертом Рут встала и произнесла короткую речь:

— С годами я все лучше понимаю, что такое семья и как много она для меня значит. Она напоминает нам о самом важном, дает связь с прошлым, оберегает юность и помогает взрослеть; хранит традиции и показывает, что мы не сможем избавиться друг от друга, как бы мы ни пытались. Мы спаяны воедино долгими годами и связями, укрепленными рисом и пудингом с тапиокой. Спасибо вам всем за то, что вы у меня такие!

Ей пришлось оставить за скобками личные обращения к каждому, потому что она не понимала, что может сказать Мириам и ее компании.

А потом Рут раздала упакованные коробочки с лунными пирожными и шоколадными зайцами для детей.

— Спасибо! — закричали они. — Какая прелесть!

Наконец-то Рут испытала что-то вроде умиротворения. Все-таки хорошо, что она решила устроить этот ужин. Хоть отношения не всегда складывались гладко, такие встречи были очень важны. Этот ритуал позволял сохранить связи между оставшимися членами семьи. Она не хотела, чтобы жизнь разносила ее и кузенов в разные стороны, но боялась, что как только старшее поколение исчезнет, с ним уйдут и семейные связи. Поэтому нужно было приложить усилие, чтобы их сохранить.

— Это еще не все подарки, — воскликнула Рут и стала раздавать новые. Она нашла замечательную фотографию Лу Лин и тетушки Гал: на ней они, еще совсем девочки, сидели по обе стороны от своей матери. Рут пересняла эту фотографию, заказала новые отпечатки размером восемь на десять дюймов и поместила их в рамки. Рут хотела, чтобы этот подарок был вкладом в память о ее семье, и те, кто его получил, приняли его с благодарными вздохами.

— Удивительно, — сказал Билли. — Эй, дети, посмотрите-ка сюда. Как думаете, кто эти хорошенькие девочки?

— Только посмотрите на нас, какие мы молодые, — мечтательно вздохнула тетушка Гал.

— Эй, тетушка Лю, ты какая-то сама не своя на этой фотографии, — пошутила Салли.

— Это потому, что у меня только что умерла мать, — ответила Лу Лин.

Рут подумала, что ее мать не расслышала вопроса. Да и «сама не своя» — не самое понятное для нее выражение. Мать Лу Лин и Гао Лин умерла в тысяча девятьсот семьдесят втором.

Рут указала на фотографию:

— Видишь? Твоя мать тут, рядом с тобой.

Лу Лин покачала головой:

— Она не настоящая моя мать.

Мысли Рут пустились в пляс, стараясь найти объяснение словам матери. Тетушка Гал странно взглянула на Рут и поджала губы, словно отказываясь комментировать. У всех остальных лица стали озадаченными.

— Это же Вайпо, да? — спросила Рут у тетушки Гал, стараясь продолжить разговор как ни в чем не бывало. Когда та утвердительно кивнула, Рут с облегчением повернулась к матери:

— Ну вот, если это мать твоей сестры, то, значит, и твоя мать тоже.

Лу Лин фыркнула:

— Гао Лин мне не сестра!

Рут ощутила звон в ушах. Билли откашлялся, явно намереваясь сменить тему.

— Она мне родственница по мужу, — закончила мысль Лу Лин.

Теперь все замолчали и застыли, открыв рты. Лу Лин выдала роскошный каламбур. Ну конечно, они действительно были родней по мужу, потому что были замужем за братьями. Какое облегчение! Слова матери оказались не только разумными, но и очень меткими.

Тетушка Гал повернулась к Лу Лин и воскликнула с шутливой серьезностью:

— Нет, ну почему ты так со мной обращаешься?

В это время Лу Лин что-то искала в своем кошельке. Наконец она достала крошечную фотографию и протянула ее Рут.

— Вот, — сказала она на китайском. — Вот эта женщина — моя мать.

По спине Рут пробежал холодок. На фотографии была изображена няня матери: Бао Бому, Драгоценная Тетушка.

На ней были куртка с высоким воротником и странный головной убор, который казался сделанным из слоновой кости. Она обладала какой-то неземной красотой. У нее были широко расставленные чуть раскосые глаза с прямым и немного вызывающим взглядом. Высокие брови намекали на пытливый ум, а полные губы — на чувственную натуру, что в те времена считалось неприличным. Эта фотография явно была сделана до несчастного случая, в результате которого няня обожгла лицо, которое навсегда превратилось в маску ужаса. Чем дольше смотрела Рут на снимок, тем более странным казалось ей выражение лица женщины, как будто та могла видеть будущее и знала, что оно было для нее проклятым. Это та самая женщина, которая заботилась о Лу Лин с самого рождения и напичкала ее всяческими страхами и предрассудками. Лу Лин рассказывала, что, когда ей было четырнадцать, няня покончила с собой, причем таким страшным способом, что «об этом нельзя говорить». Как бы Драгоценная Тетушка это ни сделала, она заставила Лу Лин считать во всем виноватой именно себя. С тех пор Лу Лин верила, что никогда не сможет стать счастливой, и всегда ждала от жизни только худшего.

Рут попыталась осторожно вернуть мать в реальность.

— Это твоя няня, — мягко произнесла она. — Наверное, ты хотела сказать, что она была тебе как мать.

— Нет, она и быть моя мать, — настаивала Лу Лин. — А это — мать Гао Лин. — Она подняла фото в рамке.

Краем уха Рут услышала голос Салли, которая спрашивала Билли, как он покатался на лыжах в Аргентине в прошлом месяце. Дядюшка Эдмунд уговаривал внука попробовать черный гриб. А Рут продолжала задавать себе один и тот же вопрос: «Что происходит?»

Она почувствовала, как мать трогает ее за плечо:

— У меня тоже есть для тебя подарок. Скоро твой день рождения, отдам сейчас.

Она полезла в сумку и достала простую белую коробочку, перевязанную лентой.

— Что это?

— Открой, не спрашивай.

Коробочка была легкой. Рут сняла ленту, открыла крышку, под которой что-то блеснуло. В коробке лежало ожерелье из черных жемчужин неправильной формы, и каждая жемчужина была размером с шарик жевательной резинки. Это что, проверка? Или мама действительно забыла, что Рут подарила ей это ожерелье несколько лет назад? Лу Лин же понимающе улыбнулась: похоже, дочь не может поверить своей удаче!

— Самое лучшее бери сейчас, — продолжила она. — Не надо ждать, пока я умирать.

И с этими словами она отвернулась, не дав Рут возможности отвергнуть подарок или поблагодарить за него.

— Да оно и недорогое. — Лу Лин поправила волосы, собранные в узел, словно пытаясь справиться с наполнившей ее гордостью. Этот жест Рут уже хорошо знала. «Если кто-то делает большой подарок напоказ, — часто говорила Лу Лин, — это ненастоящий подарок».

Многие ее наставления касались того, как важно не показывать свои настоящие чувства: надежду, разочарование и особенно любовь. Чем меньше показываешь, тем серьезнее то, что ты испытываешь.

— Это ожерелье очень давно в моей семье, — донеслись до Рут слова матери.

Дочь смотрела на черные жемчужины и вспоминала, как впервые увидела их в сувенирной лавке в Кауаи[11]. «Черный жемчуг в стиле Таити», — прочла она на этикетке. Это была идеальная безделушка за двадцать долларов, которую не страшно носить на мокрой от пота коже под ярким тропическим солнцем. Она приехала на этот остров вместе с Артом в самом начале их романа. Потом, вернувшись домой, поняла, что напрочь забыла о дне рождения матери. Попивая «Май тай»[12]на песчаном пляже, она даже ни разу ей не позвонила. Положив в красивую коробочку пару раз надетую безделушку, Рут понадеялась, что тот факт, что она пересекла океан, придаст ей больше ценности в глазах матери и создаст впечатление, что дочь думала о ней. Самым тяжелым оказалось то, что, когда она с чистой совестью убеждала мать, что ожерелье «недорогое», Лу Лин приняла эту скромность за признак его высокой цены, а следовательно, за доказательство дочерней любви. Она носила его всюду, и всякий раз, когда Рут слышала, как мать хвастается своим друзьям: «Смотрите, что моя дочь Лути мне купить», ее охватывал сильный стыд.

— О, очень красивое, — промурлыкала Гао Лин, глянув на то, что Рут держала в руках. — Дай-ка посмотреть.

И не успела Рут воспротивиться, как тетушка выхватила коробочку у нее из рук.

— Хм… — Ее губы поджались, пока она рассматривала жемчужины.

Могла тетушка его уже видеть? Сколько раз Лу Лин надевала его, собираясь к ней в гости и хвастаясь его стоимостью? Знала ли она все это время, что жемчужины на самом деле не были настоящими, как и Рут не была хорошей дочерью?

— Дай посмотреть, — попросила Салли.

— Осторожно, — предупредила ее Лу Лин, когда сын Салли тоже потянулся к жемчугам. — Не трогай! Слишком дорого.

Вскоре жемчужины пошли по рукам и за вторым столом. Особенно пристально их рассматривала мать Арта, критически взвешивая на своей руке.

— Просто прелесть, — сказала она Лу Лин, немного переборщив с восторгом.

— Эти жемчужины определенно большие, — просто заметила Мириам.

Арт просто бросил на ожерелье взгляд и закашлялся.

— Э… в чем дело?

Рут обернулась и увидела мать, внимательно вглядывавшуюся в ее лицо.

— Ничего, — пробормотала Рут. — Наверное, я просто немного устала.

— Чушь! — бросила Лу Лин по-китайски. — Я вижу, что в тебе сидит что-то, что не может выйти наружу.

— Осторожно! Шпионские разговоры! — крикнула Дори из-за дальнего стола.

— Что-то ведь случилось? — настаивала Лу Лин.

Рут была поражена чуткостью матери. Может быть, с ней действительно все в порядке.

— Это из-за бывшей жены Арта, — прошептала она наконец на мандаринском с сильным американским акцентом. — Я очень жалею, что Арт позволил ей прийти.

— Ага! Вот видишь! Я была права! Я же знала, что что-то не в порядке. Мать всегда знает.

Рут изо всех сил прикусила внутреннюю сторону щеки.

— Ну полно, не волнуйся так, — стала успокаивать ее Лу Лин. — Завтра поговоришь с Арти. Пусть купит тебе подарок. Он должен много за него заплатить, чтобы показать, как он тебя ценит. Он должен купить тебе что-нибудь вроде этого, — коснулась она ожерелья, которое вернулось в руки Рут.

Глаза Рут заблестели от сдерживаемых слез.

— Твоя нравится? — с гордостью спросила Лу Лин, переходя на английский. — Настоящая вещь.

Рут держала в руках ожерелье и смотрела, как поблескивают темные жемчужины. Этот дар действительно поднялся из глубин моря.

По дороге к парковке перед больницей Рут держала Лу Лин под руку, и эта тонкая рука с дряблой кожей казалась худым крылом маленькой птицы. Лу Лин была то ворчлива, то весела, но совершенно не взволнована тем, что только что произошло в кабинете у доктора. А Рут казалось, что мать становится пустой изнутри и вскоре станет совсем невесомой, как часть плавника. Деменция. Рут никак не могла понять, как такое красивое слово может означать такую чудовищную по разрушительности болезнь? Оно больше подходило для имени богини: Деменция, которая заставила свою сестру Деметру забыть превратить зиму в весну. Рут представлялись ледяные торосы, сковывавшие мозг матери и вытягивающие из него все соки. Доктор Хью сообщил, что МРТ выявила уменьшение определенных участков мозга, что соответствует болезни Альцгеймера. А еще он сказал, что, скорее всего, эта болезнь началась «много лет назад». Рут была так потрясена, что не смогла задать никаких вопросов, но теперь пыталась понять, что доктор имел в виду. «Много» — это сколько? Двадцать? Тридцать? Сорок? Может, именно из-за этой болезни с матерью было так сложно все то время, пока Рут росла? Может, поэтому мать все время говорила о проклятиях и призраках и постоянно грозилась убить себя? Деменция стала искуплением для матери, и теперь Бог простит их обеих за то, что все эти годы они причиняли друг другу боль.

— Лути, что доктор сказать? — Вопрос матери испугал Рут. Они стояли перед машиной. — Ои сказать, я умирать скоро?

— Нет. — И чтобы подчеркнуть немыслимость ее подозрений, Рут заставила себя рассмеяться: — Конечно нет!

Лу Лин всмотрелась в лицо дочери, затем подытожила:

— Умирать. Не важно, я не бояться. Ты знать это.

— Доктор Хью успокоил, что с твоим сердцем все в порядке, — добавила Рут. Она старалась перевести слова врача так, чтобы мать смогла их принять. — Но он сказал, что у тебя могут быть проблемы с балансом микроэлементов в организме. Это может ухудшить… твою память.

Она помогла Лу Лин сесть на переднее сиденье и пристегнула ремень.

— Пф! — фыркнула Лу Лин. — Моя память порядок! Я помню много, больше, чем ты. Там, где я жить маленький девочка, есть место, мы называть Бессмертный Сердце, похож на сердце, две река, один русло, обе сохнуть… — Она продолжала говорить, пока Рут, обойдя машину, не опустилась на водительское сиденье и не завела двигатель.

— Что он знать? Тот доктор даже не достать телескоп слушать мой сердце! Никто не слушать мой сердце! Ты не слушать, Гао Лин не слушать. Ты знать, что мой сердце все время болеть? Я просто не говорить, не жаловаться. Разве я жаловаться?

— Нет…

— Видишь!

— Но доктор сказал, что иногда ты бываешь забывчива, потому что у тебя депрессия.

— Депрессия потому, что не забывать! Посмотри на мой грустная жизнь!

Рут нажала на педаль тормоза, чтобы убедиться, что все работает, затем тронулась с места, направив машину к выезду из зоны парковки. Голос матери сливался с гудением мотора.

— Конечно, депрессия. Когда Драгоценная Тетушка умирать, все счастье уходить из мой тело…

Прошло три месяца, как Лу Лин поставили диагноз. Теперь она приходила к Арту и Рут на ужин почти каждый вечер. Сегодня Рут наблюдала, как мать пробовала кусочек семги. Лу Лин медленно прожевала, затем подавилась.

— Слишком соленый, — выдохнула она, словно ей дали не еду, а соленый камень для оленей.

— Вайпо, — вмешалась Дори, — Рут не солила рыбу. Вообще. Я смотрела.

Фи пнула Дори под столом и сложила указательный и средний палец руки так, чтобы они образовали крест, которым в кино отгоняют вампиров. Дори пнула ее в ответ.

Теперь, когда Рут перестала винить эксцентричность матери во всех ее проблемах, она начала замечать признаки деменции: они были очевидны. Как она могла не заметить их раньше? Таймшеры и «бесплатные путешествия», которые мать заказывала по почте, обвинения тетушки Гал в том, что та украла деньги, то, как она несколько дней злилась на водителя автобуса, обвинившего ее в неоплате проезда. К этому всему добавились новые проблемы, которые заставляли Рут беспокоиться и лишали сна. Ее мать часто забывала запереть входную дверь, могла оставить еду на столе размораживаться, пока она не протухнет, или открыть кран с холодной водой на несколько дней, чтобы дождаться, пока оттуда пойдет горячая. Но в ее состоянии были и плюсы. Например, Лу Лин больше ничего не говорила Арту, когда тот наливал себе еще один бокал вина, как он сделал сегодня вечером. А раньше она бы спросила: «Зачем так много пьешь?» Правда, Рут и сама задавалась этим вопросом. Однажды она даже сказала ему, что имеет смысл пореже выпивать, пока это не превратилось в привычку.

— Тебе стоит снова вернуться к сокам, — посоветовала она.

На что Арт спокойно заметил, что она ведет себя, как ее мать.

— Пара бокалов вина за ужином — это не проблема. Это личный выбор.

— Пап? — подала голос Фи. — А можно нам котенка?

— Да, — оживилась Дори. — У Эллис прелестный гималаец. Мы хотим такого же.

— Может быть, — ответил Арт.

Рут молча смотрела на свою тарелку. Он что, забыл? Она же говорила ему, что не готова к новой кошке. Она это воспринимает как измену Фу-Фу. И, когда придет время для появления нового питомца, которого в конечном итоге кормить и обихаживать придется ей, она предпочла бы взять уже не кошку, а маленькую собаку.

— Я однажды ехать до Гималай, далеко, за рулем, сама, — похвасталась Лу Лин. — Гималай очень высоко, почти возле луна.

Арт и девочки обменялись недоумевающими взглядами. Лу Лин часто говорила что-нибудь, по их мнению, невпопад, и ее фразы повисали в воздухе, как пылинки. Но Руг всегда считала, что все фантазии Лу Лин держались на крепкой, хоть и не очевидной, логике. Ей было ясно, что в этом случае она связала гималайского котенка и горы Гималаи. Но почему Лу Лин решила, что она туда ездила на машине? Рут считала своим долгом помогать матери разбираться в этих головоломках, чтобы рассеять туман в ее голове и не дать ему сгуститься еще сильнее. Если она будет упорна и последовательна, то не даст матери сорваться с обрыва в Гималаях. И тут ее осенило:

— На прошлой неделе мы с мамой смотрели очень интересный документальный фильм о Тибете, — сказала она. — Там показывали дорогу, ведущую в…

Но Дори уже перебила ее, чтобы обратиться к Лу Лин:

— До Гималаев отсюда нельзя доехать на машине.

— Почему так говорить? — Лу Лин нахмурилась.

И Дори, которая, как и Лу Лин, часто действовала, повинуясь порыву, выпалила:

— Просто нельзя, и все! То есть надо быть сумасшедшим, чтобы думать…

— Ладно, я сумасшедший! — взорвалась Лу Лин. — Зачем тебе мне верить?

С каждым мгновением ее злость закипала все сильнее, как вода в чайнике. Рут казалось, что она видит, как поднимающиеся со дна пузырьки предвещают скорый выброс пара. И Лу Лин не заставила себя долго ждать.

— Может, я скоро умирать! Тогда все быть счастливы!

Фи и Дори обменялись понимающими взглядами и пожали плечами: «опять». Лу Лин взрывалась все чаще и все резче. К счастью, ее гнев быстро иссякал, и девочки не страдали от его последствий Впрочем, как заметила Рут, они не понимали, что происходит с Лу Лин. Она несколько раз пыталась им объяснить, что не стоит с ней спорить:

— Вам кажется, что Вайпо говорит странные вещи, потому что это так и есть. Это мы изменить не можем. Просто знайте, что это говорит ее болезнь, а не она сама.

Но им трудно было к этому привыкнуть, как самой Рут было сложно не реагировать на угрозы матери скорой смертью. Как бы часто она их ни слышала, они неизменно вызывали у нее приступ удушья. А теперь они стали реальны как никогда: ее мать действительно умирала. Сначала умрет ее мозг, а следом за ним — тело.

Девочки взяли со стола свои тарелки.

— Мне надо делать домашнюю работу, — сказала Фи. — Спокойной ночи, Вайпо.

— И мне, — присоединилась Дори. — Пока, Вайпо.

Лу Лин помахала им из-за стола. Рут как-то попросила девочек целовать мать при встрече и на прощание, но та только каменела от их прикосновений.

Арт тоже встал.

— Мне нужно просмотреть кое-какие документы к завтрашнему дню. Пора браться за дело. Спокойной ночи, Лу Лин.

Когда Лу Лин засеменила в сторону ванной, Рут направилась в гостиную, чтобы поговорить с Артом.

— Ей становится хуже.

— Я заметил. — Арт перебирал бумаги.

— Я боюсь оставить ее одну, когда мы поедем на Гавайи.

— Что ты собираешься делать?

Рут с отчаянием отметила, как он произнес ты, а не мы. С самого дня Полной Луны она не могла отделаться от ощущения, что они с Артом — не семья. Рут старательно пыталась гнать от себя эти мысли, но они возвращались, раз за разом подтверждая, что это не напрасное беспокойство. Почему у нее такое чувство, что она совсем одинока? Неужели она неосознанно выбирает и любит людей, которые не подпускают ее к себе? Неужели ей, как и ее матери, суждено все время быть несчастной?

Она не могла ни в чем винить Арта. Он всегда предельно честно говорил ей о своем отношении к ней и в самом начале их связи признался, что больше не собирается вступать в брак.

— Я не хочу, чтобы мы подстраивались под чьи-то ожидания, — сказал он, обнимая ее в постели. Это было вскоре после того, как она к нему переехала. — А хочу, чтобы мы смотрели по утрам друг на друга и спрашивали: «Кто этот замечательный человек, в которого мне так повезло влюбиться?»

В то время она чувствовала, что ее обожают и ей поклоняются почти как богине. На третьем году совместного проживания он неожиданно предложил ей стать совладелицей его квартиры. Рут была тронута его щедростью и заботой о ее чувствах, потому что он знал, как она беспокоится о будущем. А тот факт, что они до сих пор не оформили документы, был скорее на ее совести, а не на его. Потому что именно ей надо было приехать к юристу и определиться, какой процент совладения она хочет на себя взять, чтобы тот подготовил договор передачи прав. Но как выразить любовь в процентах? У нее возникало такое же чувство, как в колледже, когда профессор, преподаватель истории, предложил студентам самим поставить себе оценку. Тогда Рут поставила себе четверку, в то время как у всех остальных оказались пятерки.

— Может, тебе нанять кого-нибудь, кто будет приходить к твоей матери несколько раз в неделю? — предложил Арт. — Например, уборщицу.

— Да, стоит.

— И позвонить в эту службу — «Обед на колесах». Возможно, они смогут привозить ей готовую еду, пока нас не будет.

— Хорошая мысль.

— И может, имеет смысл сделать это прямо сейчас? Чтобы она привыкла к их еде. Я не к тому, что не рад видеть ее здесь в любое время, когда она пожелает… Слушай, мне правда надо поработать. Ты скоро повезешь ее домой?

— Наверное.

— А когда вернешься, мы поедим мороженого с ромом и изюмом. — Он назвал ее самый любимый сорт мороженого. — И тебе станет легче.

Лу Лин не понравилась идея о том, что в ее дом будет приходить чужой человек и делать уборку. В принципе, такой реакции Рут и ожидала. Лу Лин терпеть не могла тратить деньги на то, что была способна сделать сама, а могла она, по ее убеждению, многое: от окрашивания корней волос до починки крыши.

— Это такая программа подготовки эмигрантов, — солгала Рут. — Чтобы не сажать их на программу соц-обеспечения. И нам не придется им ничего платить. Они будут делать это бесплатно, чтобы потом написать в резюме об этой работе как о полученном опыте.

Лу Лин с легкостью приняла эти объяснения, а Рут почувствовала себя плохим ребенком. Когда-нибудь она непременно попадется на своей лжи. А может быть, и нет, но только тогда все будет еще хуже. Это лишний раз напомнило ей о том, что болезнь лишила мать способности все замечать и понимать.

Рут шла по песку, а волны накатывали ей на щиколотки, обхватывали их и тянули за собой. Они звала ее в море, на простор и свободу.

Однажды, когда Рут была подростком, мать сбежала во время крупной ссоры, крича, что утопится в океане. Она вошла в воду по бедра, и только крики и плач дочери заставили ее повернуть обратно. И теперь Рут размышляла, что было бы, если б она не умоляла тогда мать вернуться. Неужели Лу Лин вручила бы свою судьбу океану?

С самого детства Рут каждый день думала о смерти, а иногда и не один раз на дню. Ей казалось, что все люди так делают, только не все об этом говорят открыто, как ее мать. Еще маленькой она пыталась понять, что означает смерть. Что происходило с людьми после нее? Они исчезали? Становились невидимыми? И почему все мертвые становятся сильнее, злее или печальнее, как думала ее мать? Став постарше, Рут пыталась представить конкретный момент, когда она больше не сможет дышать, говорить и видеть, когда уже ничего не будет чувствовать, даже страха. Будет ли она плакать, волноваться, злиться и испытывать сожаление, как все призраки, с которыми разговаривала ее мать? Разве смерть — это дверь в мир, где нет ничего, кроме слепого блаженства и пустоты? Скорее, это погружение в мир неизвестности, и в одном этом таится множество подвохов. Именно неизвестность заставила Рут принять решение, что, как бы ни была тяжела и невыносима жизнь, она никогда не наложит на себя руки. Хотя она помнила момент, когда попыталась это сделать.

Это произошло в год, когда ей исполнилось одиннадцать. Рут с матерью переехали из Окленда на равнины Беркли в крытый темной щепой одноэтажный дом, стоявший позади масляно-желтого коттеджа, принадлежавшего молодой паре лет двадцати: Лансу и Дотти Роджерс. Домишко раньше был сараем для садового инвентаря и гаражом, который родители Ланса переделали в незаконное жилище и сдавали во время Второй мировой женщинам, чьи мужья отправлялись с военно-морской базы Аламида, чтобы приять участие в военных операциях на Тихом океане.

Потолки в нем были низкими, электричество часто отключалось, а задняя и одна из боковых стен примыкали к забору, на котором по ночам орали уличные коты. Вентиляции не было никакой, даже над двухконфорочной газовой плитой, поэтому, когда по вечерам мать готовила, им приходилось открывать окна, чтобы выпустить наружу то, что она называла «жирным запахом». Но аренда была невелика, и дом стоял в районе с неплохой средней школой, в которую ходили умные и честолюбивые сыновья и дочери университетских профессоров. Вот поэтому Лу Лин туда и переехала, о чем она то и дело напоминала Рут: ради ее образования.

Из-за своих маленьких окон с желтыми ставнями дом выглядел словно кукольный, но первоначальная радость Рут сменилась раздражением. Новый дом оказался таким тесным, что у нее нигде не было своего угла. Они с матерью делили небольшую, забитую хламом комнатку без окон, куда влезало только две кровати и шкаф. Комната с кухонной нишей, которая служила одновременно и гостиной и столовой, тоже не давала никакого уединения. Единственным убежищем для Рут стала ванная, и, возможно, поэтому тогда у нее часто болел живот. Мать обычно находилась с ней в одной комнате, занимаясь каллиграфией, готовя еду или постукивая вязальными спицами. Эти дела занимали ее руки, но язык оставался свободным и мешал Рут, когда она смотрела телевизор.

— У тебя волосы слишком отросли. Они закрывают очки, как занавеска. Ты же ничего не видишь! Может, ты думаешь, что так кажешься хорошенькой, а я говорю: нет! Выключи телевизор, я тебя подстригу… Эй, слышишь? Выключи телевизор…

Ее мать всегда воспринимала просмотр телевизора как отсутствие лучших занятий или как хорошую возможность для разговора. Она доставала с верха холодильника поднос с песком и ставила его на кухонный стол. И тогда у Рут сжималось горло. Только не это! Но она знала: чем сильнее она станет сопротивляться, тем настойчивее мать будет выпытывать у нее причину.

— Драгоценная Тетушка сердится на меня? — спрашивала она, если Рут сидела возле подноса и ничего не писала.

— Нет, не в этом дело.

— Ты чувствовать что-то другое? Еще один призрак?

— Нет, дело не в другом призраке.

— Ах… Ах! Я знаю… Я умереть скоро… Я правая?

Ты можешь сказать, я не бояться.

Мать не трогала Рут, только когда та делала уроки или готовилась к контрольным. Она уважала ее учебу. Если Лу Лин начинала что-то говорить, Рут достаточно было ответить: «Тише, я читаю!» — и почти всегда мать замолкала.

Рут много читала.

В хорошую погоду она брала книгу и выходила на карликового размера крыльцо, где усаживалась, поджав ноги, на шаткий стул со спинкой в форме ракушки. Ланс и Дотти в это время были во дворе, курили сигареты, выдергивали траву между камнями дорожки или стригли бугенвиллею, которая, словно яркое покрывало, укутывала одну из стен их коттеджа. Рут исподтишка, поверх своей книги, наблюдала за ними.

Она была влюблена в Ланса. Он казался ей красивым, как кинозвезда: с аккуратной стрижкой, квадратным подбородком и большим мускулистым телом. И он был таким общительным, таким дружелюбным с ней, из-за чего она становилась еще стеснительней. Пока он ее не замечал, Рут старалась делать вид, что поглощена чтением книги или рассматриванием улиток на колоказии.

— Эй, малявка, — обращался он к ней. — Ты же ослепнешь, если будешь так много читать!

Его отец владел парой винных магазинов, и Ланс помогал ему вести семейный бизнес. Он уходил на работу поздно утром и возвращался в половине четвертого или в четыре. Потом, часов в девять вечера, он снова исчезал и приезжал поздно ночью, уже после того, как Рут переставала прислушиваться, ожидая, когда подъедет его машина.

Она пыталась понять, как Дотти могло так повезти, что она нашла такого мужа. Она даже не считала ее красавицей, хоть ее новая школьная подруга Вэнди говорила, что Дотти миленькая, в стиле любительниц посещать пляжи. Как ей вообще могло в голову такое прийти? Дотти была высокой, худощавой и вызывала желание ее обнять не больше, чем столовая вилка. К тому же, как заметила мать, у Дотти были крупные зубы. Однажды Лу Лин, оттянув пальцами губы и обнажив десны, сказала Рут:

— Показывать слишком много внутри большие зубы, как обезьяна.

Позже Рут, стоя перед зеркалом в ванной, любовалась своими маленькими зубками.

Была еще одна причина, по которой Рут считала, что Дотти не заслуживает Ланса: та любила командовать и говорила слишком громко и слишком быстро. Иногда у нее бывал сиплый голос, как будто ей надо было откашляться, а когда она кричала, голос напоминал скрежет ржавого металла. Теплыми вечерами, когда соседские окна были открыты, Рут прислушивалась к приглушенным голосам супругов, которые были слышны даже в их с матерью домишке. И довольно часто, когда хозяева ссорились, Рут могла разобрать каждое слово.

— Черт побери, Ланс! — например, кричала Дотти. — Я выброшу твой ужин, если ты сейчас же не придешь за стол!

— Слушай, отстань! — отвечал он. — Я на горшке!

После этого каждый раз, оказываясь в туалете, Рут представляла себе Ланса, делающего то же самое, что и она: скрывающегося от постоянно докучающего ему человека.

Как-то вечером, когда Рут с матерью сидели за кухонным столом над подносом с песком, до них донесся хриплый голос Дотти.

— Я знаю, что ты делал! Не смей мне тут изображать святую невинность!

— А ты не смей говорить мне, что я, мать твою, делал! Потому что ты этого не можешь знать!

За этим последовали два хлопка дверью и рев двигателя красного «понтиака», который вскоре сорвался с места. Сердце Рут мчалось вслед за этой машиной. Ее мать покачала головой и поцокала языком.

— Эти иностранцы — сумасшедшие люди, — пробормотала она по-китайски.

Рут ощущала одновременно восторг и вину от того, что услышала. Дотти была похожа на ее мать: так же бросалась необоснованными обвинениями и осуждала. А Ланс страдал, как и Рут, с одной только разницей: он мог ответить обидчице. Он произносил именно то, что мечтала бросить матери сама Рут: «Не говори мне, что я думаю, потому что ты этого не знаешь!»

В октябре мать попросила Рут передать Роджерсам чек с оплатой аренды. Когда Дотти открыла дверь, девочка увидела, что они с Лансом распаковывали какую-то большую коробку. Внутри оказался новенький цветной телевизор, который появился у них как раз вовремя, чтобы посмотреть «Волшебника страны Оз», как сказала Дотти. Фильм должны были показать этим вечером, в семь часов. До этого Рут никогда не видела цветных телевизоров, разве только в витринах магазинов.

— Знаешь, в том фильме есть часть, когда все должно из черно-белого превратиться в цветное, — сказала Дотти. — Так вот, этот телевизор на самом деле покажет все в цвете!

— Эй, малявка, — выдал Ланс. — Почему бы тебе не прийти и не посмотреть самой?

Рут вспыхнула румянцем:

— Не знаю…

— И маму свою позови, конечно, — сказала Дотти.

— Не знаю… Может быть… — И Рут бросилась домой.

Мать, конечно, считала, что ей идти не стоит:

— Они просто вежливы, пригласить не всерьез.

— Нет, всерьез! Они дважды меня пригласили! — Вот только Рут опустила ту часть приглашения, где упоминалась Лу Лин.

— В прошлом году в табеле у тебя быть одна тройка, даже не четверка. Надо, чтобы все было «отлично». Сегодня надо заниматься.

— Но это же была физкультура! — заревела Рут.

— Ну и что, ты все равно уже видеть этот «Оззи».

— Это «Волшебник страны Оз»! А не «Оззи и Ха-риет»! И это кино известное!

— Известное! Ха! Никто не смотреть, так не будет известное! Оззи, Оз, Зоро — одно и то же.

— А Драгоценная Тетушка думает, что мне надо его посмотреть!

— Что ты сказать?

Рут не знала, зачем она это произнесла. Слова будто сами сорвались с языка.

— Вчера вечером, помнишь? — Рут судорожно искала объяснение. — Она заставила меня написать что-то похожее на букву «з», и мы не знали, что это значит!

Лу Лин нахмурилась, пытаясь вспомнить.

— Я думаю, она хотела, чтобы я написала «Оз». Мы можем спросить ее сейчас, если ты мне не веришь. — И Рут отправилась к холодильнику, придвинула к нему скамейку и сняла поднос с песком.

— Драгоценная Тетушка, — уже взывала Лу Лин на китайском, — ты тут? Что ты хочешь сказать?

Рут сидела, приготовив палочку для письма. Долгое время ничего не происходило, но это потому, что она нервничала, собираясь обмануть мать. Что, если призрак по имени Драгоценная Тетушка действительно существует? Чаще всего Рут воспринимала ритуалы с письмом на песке как скучную обязанность, когда ей требовалось угадать, что хотела услышать мать. И тогда Рут оставалось только быстро действовать, чтобы закончить как можно скорее. Но бывали дни, когда она действительно считала, что ее рукой движет какая-то сила, диктующая нужные слова. Иногда то, что она писала, оказывалось правдой, как, например, подсказки о событиях на фондовой бирже, где мать начала играть, чтобы хоть как-то сохранить деньги, на которые жила долгие годы. Лу Лин просила Драгоценную Тетушку указать, в какую из уже выбранных ею двух компаний стоит вложить деньги, например в «Ай Би Эм» или «Ю Эс Стил», и Рут выбирала ту, название которой было короче. Что бы она ни выбрала, Лу Лин истово благодарила Драгоценную Тетушку. Однажды мать спросила, где лежит тело тетушки, чтобы отправиться туда и похоронить его. Этот вопрос напугал Рут, и она попыталась свернуть со страшной темы. Она написала «конец», но Лу Лин, увидев это, вскрикнула и вскочила:

— Так значит, это правда! Гао Лин сказала правду! Ты находишься на Краю Мира!

А Рут ощутила холодное дуновение на шее.

Теперь же она постаралась успокоить свой разум и руку и представить, как именно Драгоценная Тетушка могла высказаться по поводу «Волшебника страны Оз». Сначала она писала «Оз», а потом начала медленно чертить «гуд»[13]. Но не успела Рут вывести первые две буквы, как Лу Лин вскричала:

— Гу! «Гу» на китайском обозначает «кость». Что там о кости? Это касается семьи костоправа?

И вот так, волею счастливого случая, все сложилось, как было нужно. Драгоценная Тетушка явно сообщала, что «Волшебник страны Оз» рассказывал о костоправе и что она хотела, чтобы Рут его посмотрела.

Без двух минут семь Рут постучалась в дверь Ланса и Дотти.

— Кто там? — раздался голос Ланса.

— Это я, Рут.

— Кто? — А потом до нее донеслось приглушенное: — Вот черт!

Рут стало стыдно. Может, он действительно пригласил ее из вежливости? Она бросилась прочь с крыльца. Теперь ей придется где-то прятаться целых два часа, чтобы мать не узнала ни о ее ошибке, ни о ее лжи.

Но тут дверь распахнулась.

— Эй, малявка, — тепло позвал он. — Давай заходи. Мы уже почти перестали ждать. Дотти! Рут пришла! Пока ты там, на кухне, захвати ей тоже содовой, ладно? Давай, Рут, садись на диван.

Во время просмотра фильма Рут было очень сложно сосредоточиться на экране телевизора. Ей надо было делать вид, что ей комфортно. Они втроем сидели на бирюзово-желтом диване, обтянутом тканью, напоминающей сплетение джута и какой-то жесткой металлизированной нити, царапающей голые ноги Рут. К тому же перед глазами Рут происходили шокирующие вещи: Дотти и Ланс закинули ноги на кофейный столик, даже не сняв обуви! Если бы ее мать это видела, у нее бы добавилось поводов для критики Дотти. Мало того: и Ланс, и Дотти пили какой-то алкогольный напиток золотистого цвета прямо там, а не в баре! Но больше всего Рут смущало странное, почти детское поведение Дотти. Та гладила левое колено и бедро мужа и мурлыкала что-то вроде: «Лансечка, котик, не мог бы ты сделать чуточку-малюточку погромче?»

Во время рекламы Дотти выбралась из его объятий, встала и начала ходить вокруг пьяной, вихляющей походкой, как пугало в фильме.

— А кто хочет поп-поп-поп-попкорна?

Потом, размахивая широко раскинутыми руками, сделала шаг назади исчезла из комнаты, распевая:

— О-о-о, мы на пути на кухню!

И тут Рут оказалась наедине с Лансом на диване. Она смотрела только вперед, на экран телевизора, и ее сердце грозило выпрыгнуть из груди. Она слышала, как на кухне напевала и хлопала дверцами шкафов Дотти.

— Ну что скажешь? — спросил Ланс, кивая на телевизор.

— Очень здорово, — ответила Рут тихим серьезным голосом, не отводя взгляда от предмета разговора.

До нее доносился запах разогреваемого масла, а потом автоматная очередь лопающейся в сковороде кукурузы. Ланс покачивал кубики льда в своем бокале и говорил о программах, которые в скором времени надеялся увидеть в цвете: футбол, «Мистер Эд» и «Беверли Хиллбиллис». Рут казалось, что она на свидании. Она чуть повернулась в его сторону, чтобы «слушать с восторженным выражением лица». Как-то Вэнди сказала, что именно так должна вести себя девочка, чтобы мальчик почувствовался себя очень важным. А что делать дальше? Ланс был так близко… Вдруг он похлопал ее по коленке, встал и объявил:

— Кажется, мне стоит сходить в сортир до того, как закончится реклама.

То, что он сказал, было постыдно интимным, и минуту спустя, когда он вернулся, ее щеки все еще горели. На этот раз он сел еще ближе. Он же мог подвинуться туда, где сидела Дотти. Почему он этого не сделал? Нарочно? На экране снова показались кадры фильма. Когда вернется Дотти? Рут надеялась, что нескоро. Она уже представляла, как рассказывает Вэнди о своих переживаниях: «Я так нервничала, что чуть не описалась!» Раньше это было для нее всего лишь выражением, но сейчас она поняла, что действительно хочет в туалет. Это было ужасно! Как она могла спросить у Ланса, можно ли ей воспользоваться туалетом? Но просто встать и пойти шататься по дому она тоже не могла. Может, ей надо вести себя также раскованно, как он, и просто объявить, что ей тоже надо в туалет? Она вся сжалась, готовясь потерпеть. Наконец, когда пришла Дотти с миской попкорна, Рут выпалила:

— Сначала мне надо помыть руки.

— По коридору, за спальней, — подсказала Дотти.

Рут постаралась вести себя как ни в чем не бывало и идти как можно быстрее, не делая широких шагов. Пролетая мимо спальни, она почувствовала застарелый запах сигарет, увидела незаправленную кровать и бутылочку с маслом для ванны «Джии Нэйт» возле ножки кровати. Добравшись до туалета, она спустила трусики, села и застонала от облегчения. Подумав, что здесь только что был Ланс, Рут захихикала. А потом она увидела, что в туалете грязно, и ей стало стыдно за Ланса. Швы между розовыми плитками были отвратительно серыми, а на крышке бака для грязного белья валялись скомканные женские трусы и лифчик. На встроенных полках лежали небрежно брошенные туда автомобильные журналы. Если бы ее мать это видела!

Встав, Рут почувствовала, что кожа на ее ягодицах стала влажной. Сиденье оказалось мокрым! Мама всегда предостерегала ее, чтобы она не садилась на сиденья туалетов в чужих домах, даже в гостях у друзей. Мужчины должны были поднимать сиденья, но они никогда этого не делали.

— Все мужчина забывать, — говорила мать. — Им все равно! Оставят микроб, а ты подцепить.

Рут думала об этом, стирая с себя мочу туалетной бумагой. Но потом она решила, что это был знак, вроде залога любви. Это была моча Ланса, его микробы, и ей казалось, что если она оставит их на себе, это будет смело и романтично.

Через несколько дней на уроке физкультуры показывали фильм о том, как яйцеклетки путешествуют по женскому телу, продвигаясь через фаллопиевы трубы, и выходят наружу с менструальной кровью. Фильм был старым и склеенным в нескольких местах. Женщина, похожая на медсестру, говорила в нем о начале весны, и на середине рассказа о появлении первых почек она с хлопком исчезла, чтобы появиться уже в другой комнате, с объяснением того, как почки приходят в движение внутри ветки. Когда она сравнивала матку с гнездом, ее голос внезапно сорвался на визг, за которым послышался шум, как от хлопающих крыльев, а она сама пропала с экрана. Пришлось снова включить свет, отчего все девочки стали стыдливо щуриться, потому что теперь они могли думать только о том, что внутри у них двигаются яйцеклетки. Учительнице пришлось вызвать сутулого мальчика с обвисшими губами из отдела аудио-и видеоматериалов. Это заставило Взнди и других девочек закричать, что теперь они готовы забиться в угол и умереть от стьща. После того как мальчик склеил пленку и снова зарядил проектор, фильм возобновился показом мультяшного головастика, которого диктор называл сперматозоидом. Он двигался по направлению к матке, изображенной в виде сердечка, в то время как комментатор голосом водителя автобуса объявлял остановки: «вагина», «шейка», «матка». Девочки визжали и закрывали глаза руками, пока мальчик не вышел вразвалочку из класса. Он вел себя с таким пренебрежением, как будто уже видел их всех голыми.

Тем временем головастик в фильме нашел яйцеклетку, которая его съела. На экране начала расти большеглазая лягушка. В конце фильма медсестра в накрахмаленном белом колпаке передавала глазастого ребенка красивой женщине в атласном жакете, а ее весьма представительный муж восклицал: «Это чудо! Это чудо жизни!»

Когда в классе снова включили свет, Вэвди подняла руку и спросила учительницу, как это чудо началось, и девочки, которые знали ответ на вопрос, сразу захихикали. Учительница наградила их суровым взглядом и произнесла:

— Для этого сначала надо выйти замуж.

Рут знала, что это было не совсем правдой. Она видела фильмы с Роком Хадсоном и Дорис Дэй. Для того чтобы случилось это чудо, нужна была всего лишь правильная химия, куда входила любовь, а иногда и плохая химия, что означало алкоголь и сон. Рут не совсем понимала, как именно все происходило, но была уверена, что именно эти составляющие и запускали определенные изменения в теле. Примерно так же таблетка «Алка-Зельтцера» превращала простую воду в стакане в шипучку. Бульк — и пш-ш-ш! Плохая химия иногда становилась причиной того, что некоторые женщины рожали детей вне брака, а потом эти дети считались незаконнорожденными, и их называли нехорошим словом на «у».

Перед окончанием урока учительница раздала всем девочкам белые эластичные пояса с застежками и коробочками, в которых были толстые белые прокладки. Она объяснила, что вскоре у девочек начнутся первые месячные и они не должны удивляться или пугаться, увидев красные пятна на трусиках. Эти пятна станут свидетельством того, что девочки превратились в женщин и при этом были «хорошими». Большая часть учениц захихикала. Рут решила, что месячные должны прийти в качестве домашней работы, то есть к следующему дню или на следующей неделе.

По Дороге домой Вэнди объяснила Рут то, о чем умолчала учительница. Она много знала, потому что часто бывала в компании друзей своего брата и их подружек — тех самых «сложных подростков», которые пользовались косметикой и заклеивали стрелки на колготках лаком для ногтей. У Вэнди были блондинистые волосы, она укладывала их в прическу, напоминавшую большой шар, который начесывала и поливала лаком. А еще она жевала резинку, которую на время урока прятала в фольгу. Вэнди первой из девочек начала носить белые гоу-гоу сапоги[14], а до и после школы стала подворачивать юбку так, чтобы та на два дюйма не доходила до колен. Ее трижды оставляли в школе после уроков за плохое поведение. Один раз за опоздание, а два других — за то, что произнесла слова «стояк» и «сука», оба — в адрес учителя физкультуры. По дороге из школы Вэнди хвасталась Рут, что во время «взрослой» вечеринки в подвале позволила мальчику себя поцеловать.

— Он только что съел неаполитанский сэндвич-мороженое, и его дыхание пахло отрыжкой, поэтому я сказала ему, что он может поцеловать меня в шею, но не ниже. Так и сказала: спустишься ниже — привет! — С этими словами она отогнула воротник своей блузки, и Рут шумно втянула в себя воздух, увидев то, что больше всего походило на огромный синяк.

—< Что это?

— Засос, дурында! Ну конечно, этого тебе не покажут в том отстойном фильме. Ни засосы, ни стояки, ни это самое. Кстати, об этом самом: на вечеринке была одна девочка, ее наизнанку выворачивало в туалете. Она из десятого класса. Так вот, она думает, что залетела от одного мальчика, который сейчас отбывает наказание как несовершеннолетний.

— Она его любит?

— Она назвала его придурком.

— Ну тогда ей не о чем волноваться, — знающе произнесла Рут.

— В смысле?

— Ну, забеременеть можно только из-за химии.

А любовь — одна из составляющих частей, — объяснила Рут как можно серьезнее.

Вэнди остановилась, открыв рот, а потом прошептала:

— Ты что, вообще ничего не знаешь?

И она рассказала все, о чем мать Рут, медсестра в фильме и учительница предпочли промолчать: все необходимые для беременности компоненты происходили из мужского пениса. И, чтобы убедиться, что Рут все точно поняла, Вэнди добавила:

— Мальчик писает в девочку.

— Это неправда! — Рут возненавидела Вэнди за то, что та ей это сказала, а потом смеялась над ней как умалишенная. И когда они дошли до перекрестка, где их пути расходились, рассталась с ней с облегчением.

Оставшиеся до дома два квартала слова Вэнди скакали в голове Рут, как мячики для пинг-понга. И все вставало на свои места, особенно та часть, которая касалась мочи. Вот почему мальчики и девочки должны ходить в раздельные туалеты. Вот почему мальчики должны поднимать сиденья на унитазах, но они этого не делали, чисто из вредности. И вот почему мать говорила ей никогда не садиться на сиденье в чужом туалете. Вот только под «микробами» она на самом деле имела в виду «сперматозоиды». Ох, ну почему ее мать так плохо говорила на английском?!

А потом Рут охватила паника. Она вспомнила, что три дня назад села на стульчак с мочой мужчины, которого любила.

Рут проверяла свое белье раз по десять на дню. Прошло четыре дня с просмотра фильма, а месячные так и не начались. «Смотри теперь, что из этого вышло!» — повторяла она себе. Рут ходила вокруг своего дома, глядя прямо перед собой. Она погубила себя, и это уже не изменить. Любовь, моча и алкоголь, — она снова и снова пересчитывала эти ингредиенты на пальцах. А какой смелой она себя чувствовала, засыпая, так и не смыв его мочу со своей кожи!

— Почему ты ведешь себя так странно? — спрашивала мать.

Ну как Рут могла сказать ей, что беременна? По опыту она знала, что та слишком беспокоилась, даже когда на то не было причин. А если такая причина на самом деле появлялась, то мать начинала кричать и бить себя в грудь, как горилла. И она станет это делать перед Лансом и Дотти; станет выцарапывать себе глаза и криком вызывать духов, чтобы те забрали ее с собой. А потом она на самом деле попытается лишить себя жизни. На этот раз она точно так сделает. И заставит Рут смотреть, наказав ее этим еще сильнее.

Теперь всякий раз, когда Рут видела Ланса, она начинала задыхаться до полуобморочного состояния. У нее постоянно болел живот. Иногда желудок скручивало спазмом, и она склонялась над унитазом в рвотных позывах, но ничего не выходило. Во время еды она представляла, как пища попадает в рот младенцу-лягушонку, а ее собственный живот начинал казаться ей мерзким болотом. И тогда приходилось бегом мчаться в туалет, чтобы снова корчиться от рвотных позывов и надеяться, что лягушонок выпрыгнет изо рта и все мучения закончатся.

«Я хочу умереть, — стонала Рут. — Умереть, умереть, умереть…» Сначала она много плакала в ванной, потом попыталась разрезать себе запястье обеденным ножом. Тот оставил на коже полоски разодранной кожи, но крови не было, а резать повторно и глубже было слишком больно. Потом она нашла в саду ржавый грязный гвоздь, проткнула им палец и стала ждать заражения крови, которое в ее представлении должно было подняться вверх по руке, как столбик термометра. Тем же вечером, все еще живая и несчастная, она набрала ванну и села в нее. Только она собралась опуститься поглубже и широко раскрыть рот, как вспомнила, что вода перестала быть чистой из-за того, что в ней теперь были ее грязные ноги, попа и другие части тела. Однако Рут была полна решимости, поэтому вылезла из ванны, наполнила раковину и опустила в нее лицо так, чтобы оно коснулось воды. А потом открыла рот. Тонуть оказалось легко. Совсем не больно и очень похоже на простое глотание воды. Что, как оказалось, она и делала. Поэтому Рут опустила лицо в воду поглубже и снова раскрыла рот. Наконец она сделала глубокий вдох, распахнув смерти объятия. Но все ее тело отчаянно запротестовало. Она начала так громко и надсадно кашлять, что не прошло и секунды, как мать без стука ворвалась в дверь и принялась бить ее по спине. Она положила на лоб дочери свою руку и тихо сказала по-китайски, что Рут больна и ей надо немедленно идти в постель. И то, с какой любовью и нежностью мать ее успокаивала, делало состояние Рут еще тяжелее.

Первым человеком, с которым Рут поделилась своим секретом, была Вэнди. Та много знала и всегда понимала, что надо делать дальше. Рут пришлось дождаться встречи с подругой в школе, потому что поговорить на эту тему по общему телефону, так, чтобы об этом не услышали мать или кто-либо другой, было невозможно.

— Ты должна признаться в этом Лансу, — сказала Вэнди, потом взяла Рут за руку и сжала.

От ее совета Рут зарыдала еще истошнее и затрясла головой. Этот жестокий мир снова показал свое недоброе лицо. Ланс ее не любил. Если она ему скажет, он ее возненавидит, и Дотти тоже. Они выгонят их с матерью из дома. А школа отправит Рут в тюрьму для несовершеннолетних преступников. И ня этом ее жизнь закончится.

— Ну, если ты сама не скажешь обо всем Лансу, то это сделаю я, — заявила Вэнди.

— Не надо, — выдавила сквозь всхлипы Рут — Нельзя. Я тебе не позволю.

— Если я ему об этом не скажу, то как он поймет, что любит тебя?

— Он меня не любит.

— Любит, конечно. Или полюбит. Так часто случается. Парень узнает о том, что скоро будет ребенок, и раз — любовь, брак и детская коляска!

Рут попыталась себе это представить.

«Да, ребенок твой», — скажет Лансу Вэвди, и Ланс непременно будет выглядеть как Рок Хадсон, узнавший, что Дорис Дэй ждет от него ребенка. То есть сначала будет потрясен, а потом неуверенно начнет улыбаться, затем улыбка станет широкой, и он бросится на улицу, не обращая внимания на людей, машины и крики прохожих, которых будет толкать и которые закричат ему, что он сошел с ума. А потом он воскликнет:

— Да, я сошел с ума! Я без ума от нее!

И вот он уже рядом с ней, на коленях, говорит ей о своей любви и о том, как все время ее любил и теперь хочет на ней жениться. Ну а Дотти? Она тоже скоро кого-нибудь полюбит, например почтальона. И все сложится как нельзя лучше. Рут вздохнула. Это было возможно.

В тот день Вэнди пошла домой вместе с Рут. Лу Лин работала в дневную смену в детском саду, и ее еще часа два не должно было быть дома. В четыре они оказались во дворе и увидели, как Ланс подходит к ма — шине, посвистывая и раскачивая ключи на пальце. Вэнди отошла от Рут, которая побежала за свой дом, где могла спрятаться, но в то же время видеть все, что происходит. Она едва дышала. Вэнди шла навстречу Лансу.

— Здравствуйте, — обратилась она к нему.

— Привет, девчушка, — ответил он. — Что скажешь?

И тогда Вэнди развернулась и бросилась наутек. Рут расплакалась, но, когда Вэнди вернулась, она утешила Рут, сказав, что у нее есть план получше.

— Не переживай, — говорила подруга. — Я разберусь. Я что-нибудь придумаю.

И придумала.

— Жди здесь, — сказала Вэнди и с улыбкой побежала к заднему крыльцу коттеджа.

Рут бросилась в свой дом. Через пять минут дверь коттеджа, ведущая на заднее крыльцо, распахнулась, и оттуда выбежала Дотти. В окно Рут видела, как Вэнди ей помахала, потом развернулась и быстро зашагала прочь. Тут же раздался громкий стук в дверь. Рут открыла, и Дотти, стоявшая на пороге, схватила ее за руки. Она смотрела на Рут со странным выражением на лице, а потом спросила осипшим голосом:

— Такты правда?..

Рут в голос разрыдалась, и тогда Дотти обняла ее за плечи и стала утешать, а потом сжала так крепко, что Рут показалось, что у нее вот-вот затрещат кости. Ей было больно, но почему-то стало легче.

— Ублюдок, этот грязный, мерзкий ублюдок, — повторяла Дотти сквозь зубы.

Рут была шокирована тем, что та произносит это слово на «у». Мало того, она поняла, что Дотти сердится не на нее, а на Ланса.

— Твоя мама знает? — спросила Дотти.

Рут покачала головой.

— Так, ладно. Сейчас мы пока ничего не будем ей говорить. Сначала дай мне подумать, что мы предпримем в этой ситуации. Хорошо? Будет нелегко, но я придумаю, что делать. Не волнуйся. Со мной случилось то же самое пять лет назад.

Так вот почему Ланс на ней женился! А где тогда их ребенок?

— Я знаю, что ты чувствуешь, — продолжала Дотти. — Правда знаю.

И Рут расплакалась еще сильнее. Сердце ее переполнилось чувствами, о существовании которых она и не подозревала. Кто-то сердился на ее обидчика. Кто-то знал, что делать дальше.

В тот вечер мама Рут готовила, и окна были открыты. Громко шипело масло на сковороде, но голоса, доносившиеся до них из хозяйского коттеджа, были еще громче. Рут, делая вид, что читает «Джейн Эйр», изо всех сил старалась прислушаться к доносившимся до нее крикам. Единственное, что она разобрала в визгливом крике Дотти, было: «Ты, грязный ублюдок!» Голос Ланса звучал низким урчанием, почти как мотор его «понтиака».

Рут прошла на кухню и полезла под раковину.

— Пойду вынесу мусор, — сказала она.

Лу Лин приподняла бровь, но продолжила молча готовить.

Подойдя к мусорным бакам, которые располагались у стены хозяйского коттеджа, Рут замедлила шаг и прислушалась.

— Ты думаешь, что такой красавчик?! — кричала Дотти. — Скольких еще ты трахал?! Да ты ничего собой не представляешь, настоящее трндцатисекувдное чудо, да! Сунул, вынул и пошел!

— А ты-то почему себя чертовым экспертом считаешь, хотел бы я знать?

— А вот считаю! Я как раз знаю, что такое настоящий мужчина! Дэнни… да, он! И он был хорош. Дэнни — настоящий мужчина. А ты? Тебе обязательно надо натянуть маленькую девочку, которая еще ничего не соображает!

Голос Ланса взвился и стал ломаться, каку мальчика:

— Да ты чертова шлюха!

Рут вернулась в дом, дрожа. Она не ожидала, что все будет происходить так страшно и уродливо. Неосторожность может принести кошмарные последствия, но иногда человек совершает ошибку, сам того не желая.

— Эти люди хули-худу, — пробормотала мать. Поставив тарелку с дымящейся едой на стол, она добавила: — Совсем с ума сойти, ругаться из-за ничего. — И с этими словами закрыла окно.

Несколько часов спустя Рут лежала в кровати без сна. Внезапно приглушенные крики смолкли. Она подождала, не начнутся ли они снова, но слышала только храп матери. Рут встала и в полной темноте пошла в ванную. Забравшись на унитаз, она выглянула в окно, выходившее во двор. В хозяйском коттедже все еще горел свет. Что там происходило? И вдруг она увидела, как Ланс выходит из дома с вещевым мешком и швыряет его в багажник автомобиля. Спустя мгновение машина с ревом и шумом проворачивающихся на гравийной дорожке колес рванула с места. Что это значило? Он что, сказал Дотти, что собирается жениться на Рут?

На следующее утро, в субботу, Рут едва коснулась рисовой каши, приготовленной матерью. Она с нетерпением ожидала возвращения «понтиака», но все было по-прежнему тихо. Пока Рут лежала на диване с книгой, мать складывала грязное белье в сумку на колесиках и считала монеты для автоматической прачечной.

— Пойдем, время стирки.

— Мне нехорошо.

— Ай-ай! Заболела?

— Кажется, меня вырвет.

Мать засуетилась и принялась мерить Рут температуру, спрашивать, что она ела и как ходила в туалет по-большому. Она заставила Рут снова лечь на диван и поставила рядом с ней ведро, на тот случай, если ее действительно начнет тошнить. Наконец она ушла в прачечную по меньшей мере часа на три. Она всегда ходила в местечко в двадцати минутах от них, потому что автоматы там стоили на пять центов меньше, чем в ближних прачечных, а сушильные машины не пересушивали белье.

Рут надела куртку и поплелась на улицу. На крыльце она опустилась на стул, достала книгу и стала ждать. Через десять минут Дотти открыла заднюю дверь, спустилась с крыльца в четыре ступени и направилась к ней через двор. Ее глаза распухли, она была похожа на лягушку, и, когда она улыбнулась Рут, верхняя часть ее лица по-прежнему выглядела трагично.

— Как дела, малышка?

— Нормально, наверное.

Дотти вздохнула, села на крыльцо и оперлась подбородком о колени.

— Он уехал, — сказала она. — Но он за все заплатит, ты не беспокойся.

— Мне не нужны деньги, — запротестовала Рут.

Дотти было засмеялась, но потом замолчала.

— Я имела в виду, что он сядет за решетку.

— За что? —  испугалась Рут.

— За то, что он сделал с тобой, разумеется.

— Но он же не специально. Он просто забыл…

— Забыл, что тебе всего одиннадцать? Господи!

— Я тоже была виновата. Мне надо было быть аккуратнее.

— Милая, нет! Нет! Не надо его защищать. Честное слово! Ни ты, ни ребенок ни в чем не виноваты… Так, слушай, тебе надо будет обратиться в полицию…

— Нет! Нет! Я не хочу!

— Я знаю, что тебе страшно, но то, что он сделал, — неправильно. Это называется насилие над несовершеннолетним, и он должен быть за это наказан… В общем, в полиции тебе, скорее всего, будут задавать много вопросов. Тебе просто надо сказать им правду: что он сделал, где это произошло… В спальне?

— В туалете.

— Господи! — Дотти горько покивала. — Да, ему и правда там всегда нравилось… Так, он отвел тебя в туалет…

— Я пошла сама.

— Хорошо, тогда он пошел за тобой, и что потом было? Он был одет?

Рут была потрясена.

— Нет, он остался в гостиной смотреть телевизор, — тихо ответила она. — Я была в туалете одна.

— Так когда он это сделал?

— Передо мной. Сначала он пописал, потом я.

— Погоди минутку… Он что сделал?

— Пописал.

— На тебя?

— На сиденье в туалете. А потом пошла я и села на него.

Дотти встала, ее лицо исказилось от ужаса.

— О нет! О господи! — Она схватила Рут за плечи и встряхнула. — Так дети не делаются! Через мочу на туалетном сиденье! Как можно быть такой глупой? Для этого мужчине надо всунуть в женщину свой член!

Из которого выходит сперма, не моча. Ты хоть понимаешь, что наделала? Ты обвинила невинного человека в том, что он тебя изнасиловал!

— Я не обвиняла, — прошептала Рут.

— Обвинила, и я тебе поверила! — С этими словами Дотти решительно пошла к дому, рассыпая на ходу ругательства.

— Мне очень жаль! — крикнула Рут ей вслед. — Я говорю, мне очень жаль!

Она по-прежнему не понимала, что сделала.

Дотти развернулась и бросила:

— Да ты понятия не имеешь о том, что такое сожаление!

Потом она вошла внутрь и хлопнула дверью.

Несмотря на то что она больше не была беременной, Рут не ощущала облегчения. Все по-прежнему было ужасно, может, даже хуже. Когда мать вернулась из прачечной, Рут лежала в кровати под одеялом, делая вид, что уже спит. Она чувствовала себя глупой, и ей было страшно. Неужели она попадет за решетку?

И хоть теперь она и знала, что не беременна, умереть ей хотелось еще сильнее, чем раньше. Но как это сделать? Она представила, как ложится под колеса «Понтиака», как Ланс заводит машину и переезжает ее, даже не зная об этом. Если она умрет, как ее отец, то они встретятся с ним на небесах. Или он тоже решит, что она плохая?

— Хорошая девочка, — промурлыкала мать. — Спи, и скоро поправиться.

Позже в тот же день Рут услышала, как «понти-ак» въехал во двор. Она выглянула в окно. Мрачный Ланс вынес из коттеджа несколько коробок, два чемодана и кошку. Потом, прижимая к носу салфетку, оттуда вышла Дотти. Не глядя друг на друга, они сели в машину и уехали, а когда час спустя «понтиак» вернулся, из него вышел только Ланс.

Что Дотти сказала Лансу? Почему она уехала? Может, Ланс с минуты на минуту ворвется в их домик, чтобы рассказать Лу Лин, что наделала Рут, и выгонит их из дома? Рут была уверена в том, что Ланс ее ненавидел. Она думала, что беременность — худшее, что могло с ней случиться, но сейчас было гораздо хуже.

В понедельник она не пошла в школу. Лу Лин со все нарастающим страхом стала думать, что призрак пытается отобрать у нее дочь. Иначе почему Рут была все еще больна? Лу Лин что-то говорила о зубах из челюсти обезьяны. Она все повторяла, что Драгоценная Тетушка должна знать о проклятии. Оно якобы стало наказанием за то, что ее семья сделала много лет назад. Она поставила поднос с песком на стул возле кровати Рут и стала ждать.

— Мы обе умирать? — спросила она. — Или только я?

«Нет, — написала Рут. — Все о’кей».

— Что окей? Тогда почему она болеть? Нет причины!

Во вторник Рут уже не смогла выносить материнских хлопот и сказала, что достаточно хорошо себя чувствует, чтобы идти в школу. Перед тем как открыть дверь, она выглянула в окно. О нет! «Понтиак» все еще стоял во дворе! Она дрожала так, что, казалось, вот-вот развалится на части. Сделав глубокий вдох, Рут бросилась к двери, прокралась тропинкой, дальше всего обходившей коттедж, и пошла мимо «понтиака». А потом она свернула налево, хотя в школу надо было идти направо. — Эй, малявка! Я тебя ждал. — Ланс стоял на крыльце и курил. — Надо поговорить.

Рут застыла на дорожке, словно вросла в нее ногами.

— Я сказал, нам надо поговорить. Тебе не кажется, что ты должна кое-что мне объяснить? Иди сюда. — Он бросил горящую сигарету на лужайку.

Рут на дрожащих ногах двинулась в его сторону, но ей все еще очень хотелось сбежать. Добравшись до крыльца и подняв голову, она пискнула:

— Простите… — У нее так дрожал подбородок, что рот приоткрылся сам собой и из него вырвались булькающие всхлипы.

Тихо, тихо, — сказал Ланс и нервно оглянулся вокруг. — Да ладно тебе, не надо так. Я просто хотел поговорить, чтобы мы поняли друг друга. Я не хочу, чтобы это случилось снова. Хорошо?

Рут шмыгнула носом и кивнула. — Ну ладно тогда, успокаивайся. И не веди себя так странно.

Рут вытерла слезы рукавом свитера. Худшее было позади. Она пошла обратно.

— Эй, ты куда собралась?!

Рут снова замерла на месте.

— Нам все еще надо поговорить. Разворачивайся. — Его голос уже не был мягким.

Рут увидела, что он открыл дверь, и у нее перехватило дыхание.

— Заходи, — велел он.

Она прикусила губу и повернула в его сторону, прошла мимо него и услышала, как он закрыл дверь за ее спиной. В комнате сразу стало темно.

В гостиной пахло выпивкой и сигаретами. Занавески были задернуты, а на кофейном столике лежали пустые упаковки из-под замороженных блюд.

— Садись. — Ланс жестом указал в сторону шершавого дивана. — Содовой хочешь?.

Она покачала головой. В комнате стоял полумрак, и единственным источником света был телевизор, по которому шел какой-то старый фильм. Рут была рада, что в комнате не было тихо. Когда она взглянула на экран в очередной раз, там показывали рекламу, в которой мужчина продавал машину. В его руке была бутафорская сабля. «Мы рассекли свои цены надвое! Так что приходите к Руди и его “шевроле” и просите продемонстрировать вам рассеченные цены!»

Ланс тоже сел на диван, только уже не так близко, как в тот вечер. Он взял из ее рук книги, и она тут же почувствовала себя беззащитной. Слезы начали жечь глаза, и Рут постаралась плакать как можно тише.

— Она ушла от меня, знаешь?

Из груди Рут вырвался всхлип. Она попыталась снова сказать, что сожалеет, но смогла только издать какой-то невнятный писк.

Ланс рассмеялся.

— Вообще-то, это я ее выгнал. Да, ты в каком-то смысле оказала мне услугу. Если бы не ты, я бы не узнал, что она спит со всеми подряд. Нет, я какое-то время что-то подозревал, но сказал себе: мужик, надо уметь доверять. И знаешь что? Оказалось, что она мне не доверяет. Представляешь? Мне! Вот что я тебе скажу: если нет доверия, то нет и брака. Ты меня понимаешь? — Он посмотрел на нее.

Рут отчаянно закивала.

— Да нет, ты еще не будешь этого понимать лет десять. — Ланс закурил очередную сигарету. — Знаешь, через десять летты оглянешься назад и скажешь: «Боже, какой я была глупой и не знала, как делаются дети!» — Он фыркнул, потом поднял голову, чтобы посмотреть на ее реакцию. — И что, ты даже не рассмеешься? Мне самому-то это кажется смешным. А тебе? — Ланс потянулся, чтобы похлопать ее по руке, но она инстинктивно отпрянула от него. — Эй, в чем дело? О, только не говори мне… Ты мне не доверяешь. Ты что, такая же, как она? После того, что ты сделала и чего я точно не делал, ты считаешь, что я заслуживаю такого обращения?

Рут надолго затихла, не в силах заставить свои губы двигаться. Наконец она произнесла надтреснутым голосом:

— Я тебе доверяю.

— Да? — Ланс снова похлопал ее по руке, только на этот раз она так глупо не дергалась. Он продолжил говорить усталым, но очень убедительным тоном: — Слушай, я не буду на тебя кричать и все такое, ладно? Так что расслабься. Ладно? Эй, я спросил: ладно?

— Ладно.

— Ну-ка улыбнись.

Она заставила губы раздвинуться.

— Вот она, улыбка! Ой, снова исчезла! — Он взял сигарету и постучал ею о портсигар. — Ну что, мы с тобой снова друзья? — Ланс протянул руку, чтобы она ее пожала. — Вот и хорошо. Было бы ужасно, если бы мы не были друзьями, мы же соседи.

Она улыбнулась ему, и на этот раз улыбка получилась естественной. Она попыталась вдохнуть через заложенный нос.

— А раз мы соседи, то должны помогать друг другу, а не обвинять невинных людей в плохих поступках…

Рут кивнула и вдруг поняла, что у нее все еще сжаты пальцы на ногах. Она постаралась расслабиться. Скоро это закончится. Рут видела, что под его глазами залегли темные круги и от носа ко рту пролегли глубокие складки. Смешно. Теперь он казался ей намного старше, чем раньше, и уже совсем не красивым. А потом она поняла, что это потому, что больше его не любила. Надо же, как странно! Она-то думала, что это была любовь, но ошибалась. Любовь не могла пройти, потому что была навсегда.

— Ну что, теперь ты знаешь, как на самом деле делаются дети, да?

Рут перестала дышать и наклонила голову.

— Так знаешь или нет?

Она быстро кивнула.

— Как? Расскажи.

Рут заерзала, ее мысли вихрем заметались в голове. Вспомнились ужасные картинки: коричневая сосиска, из которой брызжет желтая горчица. Она знала такие слова, как «пенис», «сперма» и «вагина», но как отважиться их произнести? Тогда эта мерзкая картинка придет им обоим на ум.

— Ты сам знаешь, — пискнула она.

Он строго смотрел на нее, как будто видел ее насквозь.

— Да, — наконец произнес он. — Я знаю.

Он замолк на несколько секунд, потом заговорил более дружелюбно:

— Нет, ну какая же ты была дуреха! Дети через туалетное сиденье, боже!

Рут не поднимала головы, но отважилась поднять на него взгляд. Он улыбался.

— Надеюсь, ты в свое время лучше объяснишь своим детям, откуда берется жизнь? Туалетное сиденье? Моча?

Рут захихикала.

— Ха! Я знал, что ты можешь смеяться. — Он пощекотал ее пальцем под мышкой. Она вежливо взвизгнула. Он пощекотал снова, палец опустился вниз, прошелся по ребрам, и она вся сжалась в ответ. Вдруг его вторая рука оказалась у второй ее подмышки, и Рут захохотала, беспомощная, слишком испуганная, чтобы просить его остановиться. Он щекотал ей спину и живот, а она сжалась в комок и упала на ковер, заходясь ужасным смехом и задыхаясь.

— Тебе многое кажется смешным, да? — Он водил пальцами вверх и вниз по ее ребрам, словно они были струнами. — Да, я теперь это понимаю. Ты рассказала обо всем своим подружкам? «Ха-ха! Я чуть не посадила того парня в тюрьму!»

Она хотела крикнуть: «Нет! Остановись! Прекрати!» — но так смеялась, что не могла вдохнуть достаточно воздуха, не могла управлять ногами и руками. У нее задралась юбка, но она не могла ее поправить. Ее руки были как у куклы на ниточках: дергались к тому месту, за которое он ее щипал, стараясь защититься от его пальцев, которые шарили везде: по ее животу, по груди, по попе. Из глаз лились слезы. Он щипал ее за соски.

— Ты всего лишь маленькая девочка, — с придыханием говорил он. — У тебя и сисек даже нет. Зачем мне с тобой возиться? Черт, да готов поклясться, что у тебя даже волос внизу еще нет… — И только когда обе его руки двинулись вниз, чтобы стянуть с нее трусики в цветочек, к ней вернулся голос, и она завизжала. Снова и снова из ее груди вырывался резкий, неистовый звук, который непонятно как там образовывался. Казалось, что в ней прорвалось на волю другое, новое существо.

— Эй! Эй! — воскликнул он и поднял руки так, словно его грабили. — Ты что творишь? Возьми себя в руки… Да успокойся ты ради всего святого!

Рут продолжала кричать как сирена, отъезжая на попе прочь от него, натягивая трусики и поправляя платье.

— Я не причиню тебе вреда. Я не причиню тебе вреда. — Он повторял это до тех пор, пока вместо криков не стали раздаваться всхлипы и сипы. А потом она стала просто часто дышать.

Он с неверием покачал головой.

— Мне что-то кажется или ты хохотала всего минуту назад? То мы с тобой веселимся, то вдруг ты ведешь себя так, словно, ну, не знаю, сама скажи как? — И он прищурился, глядя на нее в упор. — Сдается мне, что у тебя, кажется, есть одна очень большая проблема. В твоей голове внезапно появляется дурацкая мысль, будто люди делают тебе что-то плохое, и, не успев разобраться, ты уже обвиняешь их и ведешь себя так, что вокруг тебя все рушится. Ты же так делаешь?

Рут встала. У нее тряслись ноги.

— Я пойду, — прошептала она. Ее ноги совсем не слушались.

— Никуда ты не пойдешь, пока не пообещаешь не распускать чертовы лживые слухи. Ты меня поняла? — Он подошел к ней. — Не смей говорить, что я сделал с тобой то, чего я не делал! Потому что если ты это сделаешь, я так разозлюсь, что заставлю тебя об этом горько пожалеть. Ты меня поняла?

Она кивнула.

Он с отвращением выдохнул носом.

— Убирайся отсюда! Пошла вон!

В тот вечер она попыталась рассказать матери о том, что произошло.

— Мам? Мне страшно.

— Почему бояться? — Лу Лин гладила, и в комнате стоял запах утюга и пара.

— Этот мужчина, Ланс, был очень груб со мной…

Мать нахмурилась и заговорила по-китайски:

— Это потому, что ты всегда к нему лезешь. Ты думаешь, он хочет с тобой играть? Не хочет! Ну почему ты всегда устраиваешь неприятности!

Рут затошнило. Мать зачастую видела опасность там, где ее не было, а теперь, когда произошло что-то на самом деле страшное, — была слепа. Если бы Рут рассказала ей правду, она бы просто сошла с ума. Она бы заявила, что не хочет больше жить. Так какая тогда разница? Рут была одинока, и никто не мог ее спасти.

Час спустя, когда Лу Лин вязала и смотрела телевизор, Рут сама сняла с холодильника поднос с песком.

— Драгоценная Тетушка хочет тебе кое-что сказать — объявила она матери.

— А? — переспросила мать. Она тут же встала и выключила телевизор, чтобы с готовностью усесться за кухонный стол. Рут разгладила палочкой песок, закрыла глаза, открыла их снова и начала.

«Вы должны переехать, — написала Рут. — Сейчас же».

— Переехать? — воскликнула мать. — Ай-ай! И куда?

Об этом Рут не подумала.

«Далеко», — наконец определилась она.

— Куда?

Рут представила себе это «далеко», и перед ее глазами возник океан. Она увидела залив и мост, вспомнила долгие автобусные поездки, в которых она засыпала.

«Сан-Франциско», — вывела палочка.

— Какая часть? Где хорошо? — Лу Лин выглядела взволнованной.

Рут задумалась. Она не настолько хорошо знала Сан-Франциско, только Чайна-таун и пару других мест: парк «Золотые Ворота» и развлечения «Фан Хаус» на Лэндз Энд. И вот так к ней пришло вдохновение, быстро передавшееся руке.

«Лэндз Энд», — написала она. Край земли.

Рут вспомнила первый день, когда сама прошлась по пляжу. Он был почти пуст и безлюден, и песок передней был чист, на нем не было следов. Она бежала и попала в это место. Она чувствовала, как волны, холодные и сильные, хватали ее за щиколотки и норовили утянуть за собой. Она вспомнила, как плакала от облегчения, когда эти волны ревели вокруг нее.

Теперь, тридцать пять лет спустя, она снова почувствовала себя тем одиннадцатилетним ребенком. Она выбрала жизнь. Почему? Сейчас, ступая по песку, она чувствовала покой, исходящий от воды, от ее постоянства и предсказуемости. Всякий раз, когда волны отступали, они уносили с собой оставленные на песке следы. Она вспомнила, как, стоя впервые на этом пляже, подумала, что он напоминает гигантский поднос для письма. Поверхность была чистой и готовой к любым записям. И в тот момент жизни она была полна решимости, истовой надежды. Больше ей не надо выдумывать ответы. Она спросит сама.

Рут привычно наклонилась, подняла осколок раковины и написала на песке: «Помогите». А потом стояла и смотрела, как волны уносили ее мольбу вдаль.

Вернувшись в квартиру Лу Лин, Рут принялась выбрасывать все, что накопила мать: грязные салфетки и полиэтиленовые пакеты, ресторанные упаковки от соевого соуса и горчицы, одноразовые палочки для еды и истекшие купоны, ватные палочки из медицинских флаконов и сами флаконы. Она вынула из шкафов картонные коробки и баночки с этикетками. В холодильнике и морозилке было столько испортившихся продуктов, что ими пришлось забить четыре больших пакета с мусором. Эти хлопоты позволили ей почувствовать, что она наводит порядок в разуме матери. Принявшись открывать другие шкафы, она увидела рождественские полотенца с праздничными украшениями, которыми Лу Лин никогда не пользовалась. Их Рут сложила в сумку для благотворительности. Там же были ветхие полотенца и простыни, купленные на распродажах, которые Рут помнила еще с детства. Новое белье лежало в подарочных упаковках от магазинов, где оно было куплено.

Однако, потянувшись к старым полотенцам, Рут поняла, что не может избавиться от них так же, как не могла ее мать. С этими вещами их связывали воспоминания и прошлая жизнь. У них была своя история, даже своя личность, и связь с другими воспоминаниями. Например, сейчас она держала в руках полотенце с цветками фуксии, которое некогда казалось ей очень красивым. Она оборачивала им мокрые волосы и воображала, что была королевой в тюрбане. Как-то она взяла его на пляж, и мать отругала ее за то, что она пользуется «лучшими вещами», вместо того чтобы взять зеленое полотенце с обветшавшей кромкой. Из-за воспитания она никогда не могла быть такой, как Гидеон, который каждый год тратил по несколько тысяч долларов на итальянское белье и выбрасывал прошлогоднюю коллекцию так же легко, как избавлялся от предыдущего выпуска ежемесячного «Архитектурного дайджеста». Может, она и не была так же бережлива, как ее мать, но ей было знакомо чувство сожаления от расставания с каким-то предметом.

Рут пошла в спальню матери. На комоде стояли бутылочки с туалетной водой, все еще в целлофановых упаковках. Лу Лин называла ее «вонючей водой». Рут пыталась ей объяснить, что туалетная вода не имеет ничего общего с водой из туалета, но мать заупрямилась, сказав, что как предмет называется, тем он и является на самом деле. Она даже считала, что эти подарки от Гао Лин и других членов семьи делались специально, чтобы ее оскорбить.

— Ну если они так тебе не нравятся, зачем же ты говоришь всем, что это как раз то, что ты хотела? — как-то спросила Рут.

— Как еще я быть вежливый?

— Тогда будь вежливой, но выброси их, если они так тебя раздражают.

— Выбросить? Как это я выбросить! Такая трата денег!

— Тогда подари кому-нибудь другому.

— Кому надо такая вещь! Туалетная вода, фу! Большое оскорбление.

Так они и стояли — две дюжины бутылочек, две дюжины оскорблений. Что-то было от Гао Лин, что-то от ее дочери. И они даже не догадывались, что Лу Лин просыпалась каждое утро, видела эти дары и начинала свой день с мысли о том, что весь мир был против нее. Из чистого любопытства Рут открыла одну коробочку и открутила крышку стоявшего внутри флакона. Гадость какая! Действительно вонючка, ее мать была права. Но как долго может храниться парфюмирован-ная вода? Это ведь не вино, которое с годами становится лучше.

Складывая флаконы в пакет с вещами для благотворительности, Рут одернула себя. Полная решимости, но все еще считающая себя транжирой, она переложила флаконы в мусор. Так, что там с пудрой? Она открыла золотистую коробочку с геральдической лилией. Ей, должно быть, не менее тридцати лет. Пудра внутри окислилась и приобрела оранжевый оттенок, таким цветом румянили щеки куклам-чревовещателям. Чем бы это вещество ни было, оно выглядело так, будто могло вызвать рак или болезнь Альцгеймера. Все в этом мире, каким бы безобидным ни казалось, было потенциально опасным, кишело токсинами, которые могли отравить или инфицировать тебя в тот момент, когда ты меньше всего этого ожидаешь. Этому научила ее мать.

Рут достала пуховку. По краям она была комковатой, а в центре — вытертой и гладкой из-за того, что некогда скользила по щекам Лу Лин. Рут выбросила пудру и пуховку в пакет с мусором. В следующее мгновение она запаниковала, достала пудреницу и чуть не заплакала. Это же было частью жизни ее матери! Ну и что, что она немного сентиментальна! Она снова открыла пудреницу и увидела отражение своего искаженного болью лица. Потом Рут снова обратила внимание на саму пудру. Нет, это уже не сентиментальность. Это было отвратительно и нездорово. Она снова сунула пудру в пакет для мусора.

К наступлению ночи гостиная была забита вещами, расставание с которыми, по мнению Рут, ее мать не огорчит. Среди них был дисковый телефон «Принцесса», выкройки для шитья, горы старых счетов за коммунальные услуги, пять стаканов для холодного чая, несколько разномастных чашек для кофе с разными надписями, торшер, у которого недоставало одной ноги, старый проржавевший садовый стул со спинкой в форме ракушки, тостер с перегоревшим проводом и корпусом, каку старого «бьюика», кухонные часы с ножом, вилкой и ложкой вместо часовой, минутной и секундной стрелок, сумочка для вязания с незаконченными фиолетово-бирюзовыми с зеленым тапочками, лекарства с истекшим сроком годности и спутавшиеся между собой проволочные вешалки для одежды.

Было уже поздно, но Рут чувствовала прилив энергии и целеустремленность. Осмотрев квартиру, она стала загибать пальцы, стараясь подсчитать количество превентивных мер, необходимых, чтобы избежать несчастного случая. Настенные розетки следовало модернизировать, а датчики дыма — заменить. Надо уменьшить температуру нагрева воды в котле, чтобы мать не обожглась, и проверить, откуда взялся коричневый потек на потолке. Протечка? Она стала искать, куда вода могла просочиться, и ее внимательный взгляд остановился на том месте, где стоял диван. Она бросилась к нему и отодрала от пола ковер. Там, под напольной панелью, был один из тайников матери, где она хранила вещи, которые могли пригодиться в случае войны или, по словам Лу Лин, «несчастий таких плохих, что о них и говорить страшно». Рут надавила на один край панели — и пожалуйста: второй край послушно приподнялся. Там оказался витой золотой браслет! Она достала его и радостно рассмеялась, как будто участвовала в квесте и открыла правильную дверь. Когда-то мать потащила ее в Королевский Нефритовый Дом на Джексон-стрит и купила там браслет за сто двадцать долларов, уверяя Рут, что он сделан из золота в двадцать четыре карата и в случае крайней необходимости его можно будет взвесить и продать за полную цену.

Так, а что там с остальными тайниками Лу Лин? Возле камина, которым никогда не пользовались, Рут отодвинула корзину с фотоальбомами. Покачав свободно лежащий кирпич, она вынула его и достала все еще хранившуюся там заначку: двадцатидолларовую купюру, обернутую вокруг четырех банкнот по одному доллару. Невероятно! Она обрадовалась своим находкам, и особенно этой, памятной с ее подростковых лет. Когда они поселились в этом доме, Лу Лин спрятала сюда четыре двадцатидолларовые купюры. Рут время от времени заглядывала в этот тайник, чтобы убедиться в том, что купюры так и лежат в прежнем виде: идеально ровной стопкой. Однажды, посмотрев фильм про мальчика-детектива, она положила на них волос. И всякий раз, когда потом туда заглядывала, волос оставался на месте. Когда Рут исполнилось пятнадцать, она начала брать оттуда деньги на собственные нужды, если ей надо было потратить пару долларов на запрещенные вещи: тушь для ресниц, билет в кино или позже — на пачку «Мальборо». Поначалу она нервничала, пока не возвращала деньги на место. А когда восполняла трату, радовалась, в том числе и потому, что ее не поймали за этим делом. Она убеждала себя в том, что заслужила эти деньги, так как стригла газон, мыла посуду и терпела материнские капризы и крики без всякого повода. Рут брала двадцатидолларовые купюры и заменяла их десятидолларовыми, потом пятидолларовыми, а затем и банкнотами по одному доллару, которые и дождались ее сейчас, завернутые в единственную оставшуюся двадцатку.

И вот теперь, тридцать один год спустя, держа в руках напоминание о своей давней краже, она была одновременно той девочкой, которая это сделала, и взрослой собой, наблюдавшей за происходившим. Она вспомнила несчастного ребенка, жившего в ее теле, раздираемого страстями, гневом и внезапными побуждениями. Она помнила, как пыталась решить: верить ли ей в Бога или быть нигилисткой? Стать ли ей буддисткой или битником? Но кроме духовного пути, который ей предстояло выбрать, она искала ответы на вопросы: в чем был смысл постоянных страданий ее матери? Есть ли призраки на самом деле? И если нет, то значило ли это, что ее мать была не в себе? Действительно ли существовала такая вещь, как удача? И если нет, то почему кузены Рут жили в Саратоге, а не она? Иногда Рут исполнялась решимости стать полной противоположностью своей матери. Вместо того чтобы жаловаться на мир, она решила заняться конструктивной деятельностью. То она хотела вступить в ряды Корпуса мира и отправиться с ним в далекие джунгли. Потом она решила стать ветеринаром, чтобы спасать раненых животных, а позже — дефектологом, чтобы работать с умственно отсталыми детьми. Но она не собиралась указывать на их ошибки, как это делала мать, которая кричала, что у дочери, должно быть, куда-то пропала половина мозга. Нет, она хотела обращаться с ними как с живыми душами, такими же, как все остальные.

Рут выплескивала все эти чувства на страницы дневника, который тетушка Гал подарила ей на Рождество. В десятом классе на занятиях по английскому языку она как раз закончила читать «Дневник Анны Франк» и вместе с остальными девочками была захвачена мыслью о том, что и она была уникальной невинной жертвой на фоне жизненной трагедии, которая посмертно увенчает ее лаврами славы и подарит всеобщее обожание. Это делало дневник доказательством ее существования и значимости и, что было самым важным, давало шанс, что когда-нибудь его прочитают и поймут ее. Пусть даже это случится уже после того, как ее не станет. Мысль о том, что она не зря терпит все эти мучения, приносила огромное облегчение. На страницах дневника она могла быть настолько честной, насколько этого хотела. Разумеется, правда должна была подтверждаться фактами, поэтому ее первая запись в дневнике перечисляла десятку самых популярных песен на радио и упоминание о том, что у мальчика по имени Майкл Папп во время танца с Вэнди был стояк. Потому что так сказала Вэнди, правда, сама Рут в то время считала, что слово «стояк» имеет отношение к чрезмерно раздутому самомнению.

Она знала, что мать имеет привычку заглядывать в ее дневник.

— Почему тебе нравится песня «Повернись, повернись, повернись»? — однажды спросила она Рут. — Потому что еще кому-то она нравится?

В другой раз мать принюхалась и сказала:

— Почему пахнуть сигарета?

А Рут как раз написала о том, как она с друзьями ездила в Хейт-Эшбери и встретила там в парке каких-то хиппи, которые предложили им закурить.

Рут в глубине души развеселилась оттого, что мать под куревом имела в виду сигареты, а не травку, которую они на самом деле курили. После этих вопросов >

Рут стала прятать дневник в шкафу, под матрасами, за ящиком комода. Но мать всегда его находила, об этом можно было судить по тому, что именно она запрещала дочери: «Больше не ходить на пляж после школы», «Больше не дружить с этой Лиза», «Что ты так бегать за мальчики?»

Если Рут напрямую обвиняла мать в том, что та читает ее дневник, то Лу Лин отвечала уклончиво, ни в чем не признаваясь и в то же время утверждая, что «у дочери не должно быть секреты от мать».

Рут не хотела подвергать цензуре свои записи, поэтому она писала на комбинации «поросячей латыни»[15], испанского и сложных слов с большим количеством слогов, которые ее мать понять не могла. «Акватические мероприятия кремнеземной разновидности», — так она обозначала пляж на Лэндз Энд.

Теперь Рут удивлялась, как мать не видела, что ее требование ничего от нее не скрывать только сильнее отдаляло дочь? Хотя, возможно, она и понимала это и, в свою очередь, скрывала от Рут то, что касалось ее самой. То, что было настолько страшным, что она не могла об этом говорить. Они не доверяли друг другу. Вот так, в недомолвках и незначительных секретах, и зародились обман и предательство.

Рут вспомнила, где спрятала дневник в последний раз. За все эти годы она уже успела об этом забыть. Она пошла на кухню и забралась на стол с куда меньшей легкостью, чем когда ей было шестнадцать. Ощупывая верхние шкафчики, она нашла дневник, украшенный сердечками. Некоторые сердечки на обложке были закрашены лаком для ногтей, чтобы скрыть имена мальчиков, в которых Рут была влюблена. Спустившись на пол со своей находкой, она стерла пыль с красно-золотой обложки и оперлась о столешницу.

Держа дневник, она почувствовала, как ослабли руки и ноги и куда-то делась уверенность в себе. Можно было подумать, что в этом дневнике содержались точные предсказания будущего, всего, что ждет ее в жизни. Ей снова было шестнадцать лет. Она расстегнула замок и прочитала то, что было написано на оборотной стороне обложки огромными двухдюймовыми буквами.

Но ее мать прочла это, и еще то, что было написано на предпоследней странице дневника. И приняла эти слова так близко к сердцу, что это чуть не убило их обеих.

За неделю до того, как Рут написала роковые слова, они с матерью достигли небывалых вершин в истязании друг друга. Они были как два путника, ставшие жертвами страшной бури, измученные болью и винившие друг друга в буйстве стихий. Накануне их самой сильной ссоры Рут курила в спальне, высунувшись в окно. Дверь была закрыта, и как только она услышала шаги матери, тут же выбросила сигарету в окно, прыгнула на кровать и сделала вид, что читает. Лу Лин, как обычно, вошла без стука, а когда Рут подняла на нее невинный взгляд, сразу принялась кричать:

— Ты курить!

— Нет, не курила!

— Все еще курить, — заявила Лу Лин и решительным шагом подошла к окну. Сигарета упала на отлив снаружи окна и выдала свое местонахождение тянущейся вверх струйкой дыма.

— Я американка! — закричала Рут. — У меня есть право на личное пространство и на стремление к своему счастью, а не ублажение тебя!

— Не право! Все неправильно!

— Оставь меня в покое!

— Зачем у меня такая дочь, как ты?! Зачем я жить? Зачем не умереть давно? — Лу Лин всхлипывала и пыхтела, а Рут казалось, что она похожа на бешеную собаку. — Ты хочешь я умереть?

Рут трясло, но она постаралась как можно безразличнее пожать плечами:

— Да мне все равно!

Мать несколько раз открыла рот, пытаясь сделать вдох, и вышла из комнаты. Рут встала и с треском захлопнула дверь.

Позже, всхлипывая из-за праведного гнева, она стала писать в дневнике, прекрасно зная, что мать прочтет эти слова: «Я ее ненавижу! Она — худшая мать, которая может быть у человека. Она меня не любит. Она меня не слушает. Она совсем меня не понимает! Она только и делает, что придирается ко мне, злится и заставляет меня чувствовать себя ничтожеством.

Рут знала, что писать этого не стоило и что это было рискованно. Когда дело было сделано, оно показалось ей злым и недостойным. Постепенно гнев сменился чувством вины, и она с напускной храбростью отбросила дневник прочь. То, что она написала позже, было еще хуже. Эти страшные слова потом, но слишком поздно, были вычеркнуты. Теперь Рут смотрела на строки, густо зачеркнутые чернилами, и вспоминала, что именно там было и что прочитала ее мать: «Ты все время говоришь, что покончишь с собой, так почему ты все никак этого не сделаешь? Какая жалость! Сделай же это, сделай, сделай! Давай, убей себя! Драгоценная Тетушка хочет, чтобы ты это сделала, и я тоже этого хочу!»

Тогда она была потрясена тем, что смогла написать такое и что в ней есть эти страшные чувства. Даже сейчас, вспомнив об этом, она с трудом справлялась с шоком. Она плакала, пока это писала, потому что ее переполняли злость, страх и странная свобода признаться себе в том, что она хотела причинить матери ту же боль, которую та причиняла ей самой. А потом она спрятала дневник в дальний угол ящика с нижним бельем, в то место, где найти его достаточно просто. Она уложила тетрадь так, чтобы ее обложку было видно из-под розовых в цветочек трусиков, — так Рут сможет узнать наверняка, копалась ли мать в ее вещах.

На следующий день Рут не торопилась домой из школы. Она решила прогуляться по пляжу, после зашла в аптеку посмотреть на косметику, потом позвонила Вэнди из телефона-автомата. К тому времени как она вернется домой, мать уже наверняка все прочитает. Она ждала огромного скандала, лишения ужина, криков, угроз и воплей о том, что Рут хочет ее смерти, чтобы переехать жить к тетушке Гал. Лу Лин непременно должна была дождаться Рут, чтобы выбить у нее признание в том, почему она написала эти полные ненависти слова.

Но потом Рут представила себе другую картину: вот мать читает ее дневник и начинает колотить себя в грудь, чтобы спрятать глубоко внутри свою боль, кусает губы, чтобы не расплакаться. А когда Рут вернется домой, мать будет делать вид, что не замечает ее. Она приготовит ужин, сядет, съест его в полном молчании, а Рут не поддастся и не станет спрашивать, может ли она тоже поесть. Да она готова есть хлопья из коробки целый день, если на то пошло! Они могут играть в эти игры целыми днями: мать будет истязать дочь молчанием, а дочь — полностью игнорировать мать. Рут будет держаться, убеждая себя в том, что она сильна и не чувствует боли, пока все происходящее не потеряет смысл. Или все может произойти так, как происходило обычно: дочь ломалась, плакала и просила прощения.

У Рут больше не оставалось времени, чтобы придумать другие возможные варианты развития событий, потому что она подошла к дому. Она успокаивала себя, думая, что сам этот процесс ничуть не лучше того, через что ей предстояло пройти. «Просто покончи с этим, и все», — сказала она себе. Она поднялась по ступеням, открыла дверь, и в тот же момент к ней подбежала мать и сказала прерывающимся от волнения голосом:

— Наконец-то ты пришла!

Вот только в следующий момент Рут поняла, что это была не мать, а тетушка Гал.

— С твоей матерью случилось несчастье, — сказала она и схватила ее за руку, чтобы вывести обратно на улицу. — Скорей, скорей, мы едем в больницу!

— Несчастье? — Рут не могла двинуться с места. Ее тело казалось безжизненным, пустым и каким-то тяжелым. — В каком смысле? Какое несчастье?

— Она выпала из окна. Зачем она так далеко из него высунулась, я не знаю, но она упала прямо на бетон. Женщина с первого этажа вызвала скорую. У нее переломано все тело и что-то случилось с головой, вот только не знаю что, но дело очень плохо, как говорят доктора. Я только надеюсь, что мозг не пострадал.

Рут застонала, потом сложилась пополам, и у нее началась истерика. Она сама пожелала этого, это все произошло из-за нее. Она плакала до тех пор, пока у нее не началась сухая рвота, и она чуть не потеряла сознание от гипервентиляции. Добравшись до больницы, тетушка Гал была вынуждена отвести Рут в отделение неотложной помощи. Там медсестра попыталась заставить ее дышать в бумажный пакет, который Рут выбила у нее из рук, а потом Рут сделали укол. И тогда она стала невесомой, и все заботы разом ушли из ее разума. Ей показалось, что на нее опустилось темное теплое одеяло, которое накрыло ее с головой. И в этой пустоте она слышала голос матери, говорившей докторам, что ее дочь успокоилась, потому что теперь они обе мертвы.

Как оказалось, Лу Лин отделалась переломом плеча, трещиной в ребре и сотрясением мозга. Когда ее выписали из больницы, тетушка Гал пару дней провела у них дома, чтобы помочь с приготовлением еды и подготовкой дома к тому, чтобы Лу Лин могла управиться с ним самостоятельно. Она заново учила ее мыться и одеваться. Рут оставалась в сторонке.

— Можно я помогу? — тихим голосом спрашивала она.

И тетушка Гал поручала ей приготовить рис, помыть ванну или застелить кровать матери свежим бельем.

Все последующие дни Рут мучилась вопросом о том, сказала ли мать тетушке Гал о том, что прочитала в дневнике Рут и почему она выпрыгнула из окна. Она всматривалась в тетушкино лицо, чтобы понять, что именно она знает, анализировала каждое сказанное ею слово. Но в ее словах не чувствовалось ни гнева, ни разочарования, ни показной жалости. Лу Лин вела себя не менее странно. Она не была ни злой, ни обиженной, вместо этого в ней чувствовались какая-то грусть и надломленность. А еще казалось, что в ней чего-то не хватает, вот только чего? Любви? Беспокойства? Ее глаза были лишены блеска, как будто ей было все равно, кто с ней или что было перед ней. Казалось, что ей все было одинаково безразлично. Что это могло значить? Почему она больше не хотела ругаться?

Лу Лин принимала тарелки с рисовой кашей, которые ей приносила Рут, пила чай. Они разговаривали, но о каких-то неважных вещах, а не о том, что могло привести к спорам или недопониманию.

— Я иду в школу, — говорила Рут.

— Деньги на обед есть?

— Да. Чаю еще принести?

— Больше не надо.

Рут все время хотелось сказать матери о том, как она сожалеет и понимает, что была злой девочкой и что во всем виновата именно она. Но сделать это означало бы признать существование того, что мать явно старалась игнорировать: чудовищные слова в дневнике Рут.

Вот так они и ходили на цыпочках целыми неделями, стараясь не задеть осколки своих обид.

В свой шестнадцатый день рождения Рут вернулась из школы и обнаружила на столе свою самую любимую еду: рис в листьях лотоса с мясной начинкой и со сладкой пастой из красной фасоли. А еще китайский бисквитный торт с клубникой и взбитыми сливками.

— Не могу приготовить тебе лучше, — сказала Лу Лин.

Вся ее правая сторона все еще была на перевязи, и она ничего не могла поднимать правой рукой. Ей и так было непросто нести все эти сумки с покупками с рынка в одной только левой руке. Рут увидела в этих угощениях жест прощения.

— Мне нравится эта еда, — вежливо ответила Рут. — Здорово!

— Нет времени купить подарок, — пробормотала мать. — Но я найти кое-что, может, тебе нравиться. — Она указала на кофейный столик.

Рут медленно подошла к нему и взяла неумело упакованный в салфетку и клейкую ленту сверток. Внутри оказалась черная книга и крохотный кошелек из красного шелка, застежки которого были сделаны в форме двух маленьких лягушек. А в кошельке лежало кольцо, которое Рут всегда тайно хотела: тонюсенькое, золотое, увенчанное двумя овальными кусочками зеленого, как яблоко, нефрита. Это кольцо было подарком отца, который, в свою очередь, получил его от матери, чтобы подарить будущей невесте. Лу Лин никогда его не носила. Гао Лин как-то намекнула, что кольцо должно принадлежать ей, чтобы она передала его сыну, который был единственным внуком в семье. И с тех пор Лу Лин вспоминала об этом кольце, когда хотела подчеркнуть жадность своей сестры.

— Ух ты, ух ты, ух ты! — Рут не сводила глаз с кольца, лежавшего у нее на ладони.

— Это очень хороший нефрит, не потеряй, — предупредила мать.

— Не потеряю.

Рут примерила кольцо на средний палец, и оно оказалось для него слишком маленьким, но для безымянного пальца было в самый раз.

Наконец Рут перевела взгляд на второй подарок: книгу карманного формата в черном кожаном переплете и с красной ленточкой-закладкой.

— Ты держать задом наперед, — сказала мать и взяла книгу так, что спинка переплета оказалась сверху. Она сама перевернула первую страницу, слева направо. Книга оказалась написанной по-китайски. — Китайский Библия, — пояснила она.

Лу Лин открыла книгу там, где была заложена еще одна закладка: слегка тонированная коричневым фотография молодой китаянки.

— Это моя мать. — Голос Лу Лин звучал странно сдавленно. — Видишь? Я сделать для тебя копия.

Она достала пакетик из вощеной бумаги, в котором лежал второй такой же снимок.

Рут кивнула, чувствуя важность этого подарка для матери. Она старалась быть внимательной и не рассматривать кольцо у себя на пальце. Но невозможно было перестать представлять себе, что завтра скажут ребята в школе и как они будут ей завидовать.

— Когда маленькая девочка быть, держать Библия тут. — Лу Лин похлопала себя по груди. — Когда спать — думать о моей мать.

Рут кивнула.

— Она тогда быть красивая.

Рут видела и другие фотографии, на которых были изображены Лу Лин, тетушка Гал и их мать — Вайпо, как Рут ее называла. На тех снимках у Вайпо было одутловатое лицо с глубокими, как трещинки, морщинками и сурово поджатыми тонкими губами. Лу Лин вложила красивую фотографию обратно в Библию и протянула руку ладонью вверх.

— А теперь отдать.

— Что?

— Кольцо. Отдать.

Рут не понимала. Нехотя она вложила кольцо в ладонь Лу Лин и молча смотрела, как оно возвращается в красный шелковый кошелек.

— Некоторые вещи слишком хороший, чтобы пользоваться сейчас. Оставить на потом, сохранить дольше.

Рут хотелось закричать: «Нет! Ты не можешь так делать! Это же мой подарок на день рождения!» Но она, конечно же, ничего не сказала. Она просто продолжала стоять, пока ее мать шла к креслу, и чувствовала, как сжимается горло. Лу Лин подняла подушку, заменявшую сиденье, под которой оказалась разделочная доска. Под доской имелось небольшое пространство, куда мать положила Библию и кольцо в шелковом кошельке. Так вот где она хранила ценности!

— Когда-нибудь я отдам тебе навсегда.

Когда-нибудь? У Рут саднило горло. Ей так хотелось крикнуть: «И когда наступит твое “когда-нибудь”?!» Но она уже знала, что мать имела в виду, когда говорила «навсегда»: «Когда я навсегда умерла, тебе не надо меня больше слушать». В Рут бушевали самые противоречивые эмоции: она была счастлива, что мать сделала ей такие хорошие подарки, потому что это значило, что она все еще любила ее, и была в отчаянии, потому что кольцо, подаренное ей, было отнято у нее так скоро.

На следующий день Рут пошла к креслу, подняла подушку и разделочную доску. Просунув руку в тайник, нащупала и достала кошелек, чтобы снова посмотреть на свое кольцо, которое теперь ей было запрещено носить. У нее было такое ощущение, словно она его проглотила и кольцо застряло в горле. Может, мать показала ей кольцо, только чтобы помучить? Да, скорее всего, так оно и было. Мать лучше всех знала, как заставить ее страдать! Ну что же, Рут не доставит ей такой радости. Она сделает вид, что ей на него плевать. Она заставит себя никогда больше не вспоминать об этом кольце, как будто его не существует.

Спустя пару дней Лу Лин вошла в комнату Рут, чтобы уличить ее в том, что та ходила на пляж. Когда Рут соврала, что она там не была, мать просто стукнула друг о друга кроссовки, которые дочь оставила у дверей, и из них посыпался настоящий песочный дождь.

— Это с дорожки! — запротестовала Рут.

С того дня их ссоры вернулись, только они стали казаться Рут одновременно и странными, и до боли знакомыми. Они спорили со все усиливавшейся страстью и убежденностью, нарушая границы, установившиеся за последние месяцы, защищая прежние территории. Они причиняли друг другу все новые страдания, зная, что худшее уже позади.

Позже Рут размышляла, не выбросить ли ей свой дневник. Она достала из ящика с нижним бельем эту тетрадь со страшной записью, перелистала несколько страниц, плача от жалости к себе. В том, что она писала, была своя правда. Во всяком случае, такая, какой она ей виделась. На этих страницах сохранилась та часть ее юности, которую ей не хотелось забывать. Но когда Рут дошла до последней записи, она была потрясена ощущением того, что Бог, ее мать и Драгоценная Тетушка знали, что она чуть не совершила убийство. Она стала тщательно вычеркивать последние строки, старательно водя по ним шариковой ручкой снова и снова, пока они не превратились в мохнатые черные полосы. На следующей, самой последней странице она написала: «Прости меня. Иногда мне очень хочется, чтобы и ты сказала мне то же самое».

Рут никогда бы не стала показывать матери эти слова, но ей было приятно их писать. Она просто говорила правду, и эта правда не была ни хорошей, ни плохой. А затем Рут попыталась представить, где Лу Лин никогда не найдет этот дневник. Она забралась на кухонный стол, вытянула руку как можно дальше и забросила дневник на самый верх шкафа, так далеко, что и сама забыла о нем спустя какое-то время.

Сейчас Рут вспомнила, что за все эти годы они с матерью ни разу не говорили о том, что тогда произошло. Она отложила дневник. Слово «навсегда» утратило прежнее значение, оно просто и неизбежно изменилось. Она ощущала любопытство и жалость по отношению к себе юной и стыдливое осознание того, насколько была глупа и эгоистична. Если бы у нее родилась дочь, она бы выросла и заставила ее страдать так же, как Рут заставляла страдать свою мать. Сейчас бы этой дочери было пятнадцать или шестнадцать лет, и она наверняка кричала бы Рут, что ненавидит ее. Рут задумалась о том, говорила ли Лу Лин своей матери, что ее ненавидит.

В этот момент она вспомнила о фотографиях, которые они рассматривали во время праздничного ужина на Фестивале Полной Луны. На том снимке, где мать стояла с тетушкой Гал и Вайпо, ей было около пятнадцати лет. И был еще снимок Драгоценной Тетушки, которую Лу Лин ошибочно назвала своей матерью. Тут Рут вспомнила о фотографии, которую ее мать хранила в Библии. Ведь она говорила, что на ней тоже изображена ее мать. Так кто же там был?

Рут подошла к креслу и подняла подушку и разделочную доску. Все оказалось на своих местах: и маленькая черная Библия, и вощеная бумага с той же самой фотографией, которую Лу Лин показывала на семейном ужине. Там была изображена Драгоценная Тетушка в забавном головном уборе и зимней одежде с высоким воротником. Что это могло значить? Неужели мать потеряла разум еще тридцать лет назад? Или Драгоценная Тетушка на самом деле была той, кем ее назвала Лу Лин? А если так, то значило ли это, что ее мать не выжила из ума? Рут всматривалась в снимок, стараясь разглядеть черты лица этой женщины. Сложно было сказать что-то определенное.

Что еще хранилось в тайнике? Рут потянулась и вытащила сверток в коричневой упаковочной бумаге с рождественской ленточкой. Внутри оказались несколько разного размера стопок бумаг, исписанных по-китайски. Сверху лежали страницы с иероглифами, выполненными кистью. Она где-то их уже видела. Только где и когда?

И тут Рут вспомнила: листы, закопанные в нижнем ящике ее рабочего стола.

«Истина», — было выведено на верхнем листе. «Вот что я знаю наверняка и считаю истиной». Что там говорилось в следующем предложении? Имена умерших и что-то об их секретах. Что за секреты? Она почувствовала, что от этих вопросов зависела жизнь ее матери, а ответы на них она держала в своих руках. Все это время они были у нее.

Рут посмотрела на первую страницу очередной пачки листов и на большой каллиграфически выполненный иероглиф. Она представила, как мать ругает ее: «Надо было больше заниматься!» Да, надо было. Большой иероглиф был ей знаком: изогнутая нижняя линия и три отметины над ним. «Сердце»! И первое предложение было похоже на то, чем начиналась первая страница у нее дома: «Вот что я…» — но дальше все выглядело иначе. Следующее слово было «ин-гай», что означало «должна». Этим словом мать пользовалась часто. Дальше шло слово «бу», еще одно часто звучавшее в их доме. А то, что было после этого, оказалось для Рут незнакомым. «Вот что я не должна…» Рут пыталась понять, что могло означать это незнакомое слово. «Вот что я не должна говорить». Или: «Вот что я не должна писать». Или: «Вот что я не должна упоминать». Она отправилась в свою спальню, где Лу Лин хранила китайско-английский словарь. Она посмотрела, как выглядят иероглифы «говорить», «писать» и «упоминать», но они не были похожи на то, что вывела Лу Лин. Она стала лихорадочно искать другие слова и вскоре нашла: «Вот что я не должна забывать».

Когда мать отдала ей те листы? Лет пять или шесть назад. Она что, написала это в то же время? Неужели она уже тогда понимала, что теряет память? И когда она собиралась отдать ей эти листы, если вообще собиралась? Тогда же, когда и кольцо? Когда станет ясно, что Рут готова отнестись к этому со всем вниманием? Рут просмотрела следующие иероглифы, но, кроме того, который обозначал местоимение «я», ни один не показался знакомым. И что теперь?

Рут легла на кровать, положив страницы рядом с собой. Она смотрела на фотографию Драгоценной Тетушки, потом положила ее на грудь. Завтра она позвонит Арту и попросит его порекомендовать ей человека, к которому можно обратиться за переводом. Это будет номером один. Потом она заберет другие страницы из дома — это два. Она позвонит тетушке Гал, чтобы узнать, что та помнит, — это три. А потом она попросит мать рассказать о ее жизни. И будет слушать. Она сядет рядом и не станет торопиться и отвлекаться на другие дела. Она даже поселится с матерью, чтобы провести с ней время и лучше ее узнать. Арт не обрадуется этому решению и может воспринять ее переезд как признак возникших между ними проблем. Но кто-то должен заботиться о ее матери. И она хочет это сделать. Она хочет, чтобы мать провела ее по закоулкам своей памяти, рассказывая о многообразии значений китайских слов, и показала ей, как перевести ее «Сердце». Она хотела, чтобы заботливые руки не оскудевали добрыми делами и чтобы они с матерью наконец перестали их пересчитывать.

Вот что я не должна забывать.

Я выросла в клане Лю на каменистых Западных Холмах, к югу от Пекина. Впервые наш поселок появился на картах под названием Бессмертное Сердце. Драгоценная Тетушка научила меня писать это название мелом на доске.

— Смотри внимательно, Моська, — велела она и вывела иероглиф «сердце». — Видишь эту изгибающуюся линию? Это дно сердца, где собирается и течет кровь. А точки — это две вены и артерия, которые проводят кровь внутрь и наружу.

Когда я обвела нарисованный ею знак, она спросила:

— Чье мертвое сердце дало начало этому знаку? Как он появился, Моська? Было ли это сердце женщины? Было ли первое сердце нарисовано с грустью?

Однажды я видела сердце свежезабитой свиньи. Оно было красным и блестящим. А до этого я ввдела много куриных сердец в миске, пока их не приготовили. Они больше напоминали маленькие губы и были такого же цвета, как шрамы Драгоценной Тетушки. Но как могло выглядеть сердце женщины?

— А зачем нам знать, чье это было сердце? — спросила я, пока рисовала этот иероглиф.

И Драгоценная Тетушка быстро всплеснула руками.

— Человек должен размышлять о том, с чего все начинается, — сказала она. — Потому что от того, какое было начало, зависит и какой будет конец.

Я помню, как часто она говорила о том, с чего начинались разные вещи. И с тех времен я сама стала задумываться о том, с чего все начиналось и чем заканчивалось. Например, о селении Бессмертное Сердце и о людях, которые там жили, включая саму меня. Ко времени моего рождения Бессмертное Сердце перестало быть счастливым. Сама деревня располагалась между холмами в долине, которая переходила в глубокую известняковую балку. Балка формой напоминала искривленное предсердие, а артериями и венами были три ручья, которые некогда наполняли балку и отводили от нее воды. Но все ручьи засохли вместе с божественными родниками. От них ничего не осталось, кроме потрескавшихся русел и утробного смрада.

Но зародилось селение как священное место. Если верить легенде, император, проезжавший мимо, собственноручно посадил в долине сосну. Он сделал это, чтобы почтить память своей покойной матери, и его уважение к ней было так велико, что он поклялся, что дерево будет жить вечно. Когда Драгоценная Тетушка впервые увидела эту сосну, дереву уже было больше тысячи лет.

В Бессмертное Сердце приходили паломники, бедные и богатые, они шли в надежде, что знаменитое дерево поделится с ними своей жизненной энергией. Они гладили его ствол, касались веток и молились о рождении сыновей, о даровании богатства, об исцелении умирающих и о разрушении проклятий. А перед тем как уйти, они откалывали по кусочку от коры, отламывали по веточке, чтобы забрать домой на память.

Драгоценная Тетушка говорила, что именно это и убило бессмертное дерево: избыток человеческой любви. Как только дерево погибло, все сувениры потеряли свою силу. Мертвое дерево утратило славу, а вместе с ней потеряло свою привлекательность и наше селение. И вообще, дерево не было древним — всего-то двести или триста лет. А что касается легенды об императоре, чтившем память своей матери, так это все феодальные сказки для простачков, чтобы заставить их поверить в то, что богатые могут думать о чем-то, кроме денег. Все эти обвинения появились в том же году, когда пала династия Цин и появилась новая Республика.

Второе название нашего поселка я легко запомнила: Сорок Шестой Километр от Моста Через Камышовый Ров. Мост Через Камышовый Ров — это то же самое, что Мост Марко Поло, то, что сейчас люди называют ориентиром на дороге к Пекину и от него. Гао Лин, наверное, уже и забыла его старое название, а вот я еще помню. Когда я была маленькой, добраться до Бессмертного Сердца можно было только так: «Сначала найди Мост Через Камышовый Ров, а потом иди назад сорок шесть километров».

Из-за этой шутки может показаться, что мы жили в жалкой маленькой деревушке на двадцать или тридцать человек. Но это было не так. Когда я росла, там жило почти две тысячи человек. Людей было очень много и везде: от одного края селения до другого. У нас был свой изготовитель кирпича, ткач, который делал мешки, и дубильщик. Двадцать четыре дня торговля шла на рынке, и шесть ярмарок устраивали храмы. И еще была начальная школа, которую мы с Гао Лин посещали, когда не помогали дома по хозяйству. Подворам ходили разные торговцы, предлагавшие свежий тофу и булочки на пару, витую выпечку и разноцветные конфеты. И многие покупали эти угощения. Требовалось всего несколько монет, чтобы любой желудок был так же счастлив, как живот богача.

Клан Лю жил в Бессмертном Сердце шесть веков. И все это время его сыновья были мастерами по изготовлению туши, которую они продавали путешественникам. Они жили одним большим домом, в котором сначала достраивались комнаты, потом добавлялись флигели. Четыреста лет назад одна мать родила восемь сыновей, по одному в год, и семейная обитель выросла из простого дома с тремя столбами до огромного особняка с флигелями, на пять столбов каждый. Потом, конечно, сыновей рождалось меньше, комнаты становились лишними и ветшали, а затем их сдавали сварливым арендаторам. И не важно, что делали эти люди: смеялись ли над грубыми шутками или плакали от боли, — слушать их было невыносимо, такими неприятными они были.

В общем, наша семья была успешной, но не настолько, чтобы у всех вызывать зависть. Мы ели мясо или тофу почти всякий раз, когда садились за стол. Каждую зиму у нас были теплые куртки без дыр. У нас имелись деньги на пожертвования храму, артистам оперы и для покупок на ярмарках. Однако мужчины нашей семьи отличались честолюбием. Им всегда не хватало того, что у них было. Они говорили, что в Пекине чаще пишут важные документы, а для них нужна хорошая тушь. Именно в Пекине ходили большие деньги. Где-то в тысяча девятьсот двадцатом отец, его братья и их сыновья отправились туда торговать тушью, да так и осели там, в задней комнате мастерской Гончарного района. Лишь изредка они наведывались домой.

Тушь в семье готовили женщины. Мы жили дома, и все работали: я, Гао Лин, наши тетушки и кузины — все. Даже у маленьких детей были свои обязанности: перебирать молотое пшено, которое у нас варили на завтрак. Каждый день мы собирались в студии, где готовили тушь. Бабушка говорила, что студия сначала была сараем для зерна, который стоял вдоль передней стены главного дома. С годами поколения сыновей достроили к нему кирпичные стены и черепичную крышу, потом усилили балки и расширили его на две колонны. Следующее поколение выложило плиткой полы и выкопало погреба для хранения ингредиентов. Те, что пришли позже, оборудовали их как хранилища для готовой туши, чтобы уберечь ее от жары и холода.

— А теперь посмотрите, — часто хвасталась бабушка. — Наша студия — настоящий дворец туши.

Наша тушь была лучшего качества, поэтому нам было важно держать столы и полы чистыми круглый год. А с пыльными желтыми ветрами, прилетавшими со стороны Гоби, это было непросто. Оконные проемы нужно было закрывать стеклом и толстой бумагой. Летом мы завешивали двери тонкой сетью, чтобы не пускать внутрь насекомых, а зимой ее место занимали овечьи шкуры, уберегающие от снега.

Тяжелее всего было делать тушь летом, потому что было очень жарко. Пары от нее обжигали глаза, нос и легкие. Наблюдая за тем, как Драгоценная Тетушка закрывает шарфом изуродованную шрамами нижнюю часть лица, мы тоже начали прикрывать рты и носы влажной тряпицей. Я до сих пор помню запахи веществ, из которых мы готовили тушь. Там была ароматная сажа сосны, коричного дерева, камфоры и древесины разрубленного Бессмертного Дерева. Отец принес несколько больших кусков от него, после того как в его мертвый ствол ударила молния и разворотила его до самой сердцевины, которая оказалась пустой. Вечную сосну сточили жуки. В состав туши еще входил клей из густой пасты, смешанный с разными маслами: к примеру камфорным, скипидарным и тунгового дерева. Потом мы добавляли к смеси сок сладко пахнущего ядовитого цветка, чтобы защитить готовую тушь от насекомых и крыс. Вот какая удивительная тушь, наполненная всевозможными ароматами, смешивалась в нашей студии.

Готовили мы ее понемногу. Случись пожар, как это было пару сотен лет назад, и мы могли потерять сразу все наши запасы. А если смесь получалась слишком липкой, влажной и мягкой или недостаточно черной, было проще найти того, кто повинен в этом. У каждого из нас имелась своя роль в этом длинном процессе приготовления туши. Сначала надо было жечь и перемалывать, потом отмерять и наливать. Следом шло смешивание и формирование, сушка и разрезание. И наконец упаковка, подсчет и укладывание на хранение. Бывало, нам доставалось по несколько ролей сразу, а однажды мне доверили только заворачивать. Мыслями я могла отвлекаться сколько угодно, но мои пальцы продолжали двигаться точно и аккуратно, как у автомата. В другой раз мне досталось выбирать маленьким пинцетом насекомых, прилипших к готовым палочкам туши. Всякий раз, когда эту работу доверяли Гао Лин, она оставляла слишком много вмятин на палочках. Драгоценная Тетушка сидела за длинным столом и вдавливала маслянисто-черную массу в каменные формы. Из-за этого кончики ее пальцев всегда были черными. Когда тушь высыхала, она с помощью длинного острого инструмента вырезала на ней пожелания удачи и рисовала картинки. Каллиграфическим мастерством она превосходила даже отца.

Работа была скучной, но мы гордились нашим секретным семейным рецептом: он позволял добиваться идеального цвета и плотности туши. Наша сухая тушь в палочках могла храниться до десяти лет и больше. Она не ссыхалась, не сыпалась и не разбухала от влаги. А если ее держать в прохладе подземного погреба, как это делали мы, она могла пережить не один великий период в истории. Люди, пользовавшиеся нашей тушью, подтверждали эти слова. Какой бы ни была поверхность листа горячей ли, влажной или грязной от множества пальцев, — наша тушь всегда держала контур и цвет.

Мать говорила, что благодаря туши наши волосы оставались черными, как ночь. Она была полезнее для волос, чем суп из черного кунжута. «Работай усердно днями напролет, смешивая тушь, — и будешь выглядеть молодой по ночам, когда спишь», — так мы шутили. А прабабушка часто говаривала: «Мои волосы черны, как сажа от кожуры каштана, а лицо такое же морщинистое и белое, как его мякоть». Прабабушка была остра на язык. Однажды она заявила: «Это лучше, чем белые волосы и обожженное лицо», — и все засмеялись, хоть Драгоценная Тетушка была в комнате вместе со всеми.

С годами, правда, язык прабабушки утратил свою резвость и остроту. Она стала часто спрашивать со встревоженным лицом: «Вы не видели Ху Сэня?»

Ей можно было ответить и «да» и «нет» — это не имело значения, потому что мгновение спустя она уже снова чирикала, как птичка: «Ху Сэнь? Ху Сэнь?» Она все время спрашивала о своем умершем внуке, такая печаль…

Ближе к концу жизни мысли прабабушки стали похожи на осыпающиеся стены, камни которых ничто уже не удерживало вместе. Доктор сказал, что ее внутренние ветра остыли, пульс стал медленным и обмелевший поток жизненной силы вот-вот замерзнет совсем. Он посоветовал кормить ее едой, в которой много тепла, но прабабушке становилось все хуже. Драгоценная Тетушка подозревала, что ей в ухо забралась блоха и теперь пожирает ее мозг. Она сказала, что ее недуг называется «зуд смятения» и что именно из-за него люди чешут головы, когда не могут чего-нибудь вспомнить. Ее отец был доктором, и она видела и других пациентов с такой же болезнью. Вчера, когда я не смогла вспомнить имя Драгоценной Тетушки, я подумала, что теперь и мне в ухо попала блоха! Но теперь, записывая то, что я помню, и видя, сколько всего держится в моей голове, я знаю, что у меня нет той же болезни, что была у прабабушки. Я помню все до мельчайших подробностей, даже события, которые случились очень давно и далеко отсюда.

Я вспоминаю дом, в котором жила и работала, так ясно, словно сейчас стою перед его дверями. Он находился на улице Свиной Головы. Дорога начиналась на востоке, возле рыночной площади, где торговали свиными головами. От площади она поворачивала на север и проходила мимо того места, где раньше росло некогда знаменитое Бессмертное Дерево. За ним улочка сужалась и превращалась в извилистую аллею, на которую выходили тесно прижимающиеся друг к другу большие семейные дома. Заканчивалась она узкой возвышенностью прямо над самой глубокой частью балки. Драгоценная Тетушка рассказывала, что балку тысячу лет назад расчистил один военный правитель. Ему приснилось, что гора внутри была из чистого нефрита, и он повелел всем своим подданным копать не останавливаясь. И тогда все — мужчины, женщины и дети — копали, чтобы его сон сбылся. Ко времени его смерти его дети состарились, их спины сгорбились, а половина горы была разрыта.

За домом площадка выходала на утес, и если человек туда падал, то ничто уже не могло его удержать — он оказывался на самом дне глубокой балки. Когда-то клану Лю принадлежало двадцать му[16] земли вокруг их дома. Но время и дожди размывали края балки, и она становилась все глубже и шире, а земельный надел нашей семьи — все уже. И утес с каждым годом подходил все ближе к нашему дому.

Это сближение приучило нас к любопытной мысли: для понимания того, что ожидает нас впереди, мы не должны забывать оглядываться назад. Мы называли пространство за утесом Краем Мира. Иногда мужчины нашей семьи принимались спорить: принадлежит ли нам земля, которая обрушилась в балку? Один дядюшка сказал:

— Нам принадлежит лишь плевок, который летит от наших губ до дна этой пустоши.

— Не надо больше об этом говорить, — отозвалась его жена. — Накличешь беду.

Потому что там, за краем утеса, на самом дне, лежало то, о чем нельзя было говорить вслух: нежеланные дети, покончившие с собой женщины и нищие. Это было воплощением несчастья. И все об этом знали.

Когда мы были молодыми, я часто ходила к утесу с братьями и Гао Лин. Нам нравилось сталкивать с него забродившие дыни и испортившуюся капусту. Мы смотрели, как они летят вниз, ударяясь о склоны, разбиваясь и падая на черепа и кости. Во всяком случае, мы думали, что именно на них они и падали. Однажды мы спустились с утеса, скатившись на попах и цепляясь за выступавшие корни. Нам казалось, что мы отправились в путешествие в потусторонний мир. Вдруг до нас донесся шорох из кустов, и мы закричали так громко, что у нас заболели уши. Но это оказался не призрак, а пес мусорщика. А то, что нам сверху казалось черепами и костями, на самом деле было валунами и сломанными ветками. Но хоть тел мы и не нашли, вокруг валялись клочья одежды: рукава, воротники и много непарной обуви. Мы были уверены, что все это принадлежало мертвецам. Вдруг мы учуяли запах призраков. Достаточно один раз его почувствовать, чтобы навсегда запомнить, что это такое. Он шел прямо от земли, несся к нам на крыльях тысяч мух. Эти мухи гнались за нами подобно грозовой туче, и, пока мы торопливо взбирались обратно вверх по склону, Первый Брат выбил ногой камень, который упал и разбил голову Второму Брату. Мы не смогли скрыть эту рану от матери, и когда она ее увидела, то выпорола нас всех. А потом она сказала, что если мы еще раз спустимся в Край Мира, то можем обратно не возвращаться.

Стены дома Лю были сложены из камней. Эти камни были покрыты влажной испариной летом и влажным мхом зимой. Крыша в доме протекала в нескольких местах, и были дырки в полу, из которых тянуло холодом. Но все равно, когда бы я ни вспомнила о нем, мое сердце наполняется странной тоской. Я очень по нему скучаю. Только там существуют известные лишь мне потаенные места, где тепло или прохладно. Только там я могла спрятаться и представить, что могу оказаться где угодно.

В этих стенах в одно и то же время жили разные семьи самого разного достатка и разных поколений: от домовладельцев до съемщиков, от прабабушек до новорожденных. При мне там жило около тридцати человек или больше, и лишь половина из них относились к клану Лю. Лю Цзинь Сэнь был старшим из четырех сыновей. Я его называла отцом. Дядюшки и их жены звали его Старшим Братом, а мои кузены — Старшим Дядей. По положению дядюшек звали Старший Дядюшка и Младший Дядюшка, а их жен — Большая Тетушка и Младшая Тетушка. Когда я была совсем маленькой, мне казалось, что моих отца и мать называли Старшими, потому что они были намного выше всех остальных дядюшек и тетушек. Первый и Второй Братья тоже были крупными мужчинами, как Гао Лин, и довольно долгое время я не понимала, почему я оказалась такой невысокой.

Еще был четвертый сын, самый младший и самый любимый — Самый Младший Дядюшка. Его звали Лю Ху Сэнь. Вот он и был моим настоящим отцом, и он женился бы на Драгоценной Тетушке, если бы не умер в день свадьбы.

Моя настоящая мать родилась в большом городе у подножия холмов, в местечке, называемом Рот Горы Чжоу. Это имя оно получило в честь императора Чжоу из династии Шан, которого все знали как тирана.

Наша семья иногда ездила в Рот Горы на ярмарки, проводимые храмами. Если идти по дороге, то от нашего дома до этого места было всего десять километров.

Но если спуститься в Край Мира, то вдвое ближе, хотя гораздо опаснее, особенно летом, потому что в это время года шли великие дожди. Пересохшее русло заполнялось в мгновение ока, и человек не успевал добежать до его отвесных краев, чтобы забраться наверх и воззвать к Богине Милосердия. Воды, как тати, настигали и хватали несчастного вместе со всем, что не было закреплено в почве глубокими корнями. Когда дожди заканчивались, селевые воды быстро высыхали, а жадные рты гор поглощали весь намытый мусор: поваленные деревья, мертвые тела и истлевшие кости. Они провалились в горло горы, потом в желудок, в кишки и наконец в толстый кишечник, где застревали.

— Как при запоре, — как-то объяснила мне Драгоценная Тетушка. — Вот потому и существует так много холмов и вершин, названных в честь костей: холм Куриной Кости, холм Старая Корова, холм Драконьей Кости. Конечно же, в холме Драконьей Кости лежат не только кости дракона. Некоторые из них раньше принадлежали обычным животным: медведям, слонам, бегемотам.

Драгоценная Тетушка рисовала каждого животного на моей меловой доске, потому что мы с ней никогда не говорили о них раньше.

— У меня тоже есть кость, наверное от черепахи, — сказала она и достала ее из складок своего рукава. Кость была похожа на сухую репу с оспинами. — Отец чуть было не размолол ее на лекарство, но потом заметил, что на ней что-то написано.

Она перевернула кость, и я увидела странные символы, покрывавшие почти всю ее поверхность.

— До недавнего времени такие кости особо не ценились из-за царапин, и копатели костей обычно полировали их и потом продавали в лавки, где готовят лекарства. Теперь ученые называют их гадательными костями, и стоят они едва раза дороже обычных. А слова, что здесь написаны, считаются вопросами, адресованными богам.

— А что тут сказано? — спросила я.

— Кто знает? Раньше слова выглядели не так, как сейчас. Но я должна была бы помнить этот язык. Иначе зачем все это? Зачем было богам произносить эти слова, а человеку их записывать?

— Где же здесь ответы?

— Тут, в трещинах. Предсказатель прикасается к кости горячим гвоздем, и она трескается, как дерево, в которое попадает молния. А потом просто надо истолковать, что значат эти трещины.

Она забрала у меня гадательную кость.

— Когда-нибудь, когда ты научишься помнить и беречь, я отдам тебе эту кость навсегда. Но сейчас ты просто забудешь, куда ее положила. Потом мы можем сходить поискать еще костей дракона, и если ты найдешь такую с письменами, то можешь оставить ее себе.

В этом местечке каждый бедняк собирал драконьи кости при всякой возможности. Женщины тоже искали, но если находили, им приходилось говорить, что нашел их кто-то другой, обязательно мужчина, иначе за их находку почти не давали денег. Потом по деревне ходили посредники и скупали все драконьи кости, чтобы отвезти их в Пекин и там продать в лавках, где готовят снадобья, уже за более высокую цену, а те продавали их больным еще дороже. Эти кости были известны тем, что могли излечить любую болезнь: от истощения до глупости. Ими пользовались многие доктора, и отец Драгоценной Тетушки тоже. С их помощью он лечил кости.

На протяжении девятисот лет в роду Драгоценной Тетушки были костоправы. Это стало традицией. Клиентами ее отца были в основном мужчины и мальчики, пострадавшие в угольных шахтах и известковых карьерах. Он лечил и другие недуги, если было необходимо, но основным его занятием было исправление костей. Ему не пришлось учиться в специальном учреждении, чтобы стать костоправом. Свое мастерство он освоил, наблюдая за отцом, а тот перенял его от своего отца. Таково было наследие этой семьи. А еще у них была семейная тайна: они передавали из поколения в поколение место, где были самые сильные драконьи кости, оно называлось Обезьянья Челюсть. Далекий предок из династии Сунь нашел пещеру в одной из самых глубоких промоин высохшего русла реки. Каждое поколение копало все глубже и глубже, от одной рыхлой трещины в пещере к другой. Тайна местонахождения этой пещеры была тоже семейным достоянием, которое передавали из поколения в поколение, от отца к сыну, а при Драгоценной Тетушке — от отца к дочери и от нее ко мне.

Я до сих пор помню, как добираться до нашей пещеры. Она расположена между Ртом Горы и Бессмертным Сердцем, вдалеке от остальных пещер, где искали удачи другие копатели костей. Драгоценная Тетушка водила меня туда несколько раз, и всегда весной или осенью, но никогда летом или зимой. Чтобы добраться туда, мы спускались в Край Мира и шли по центру балки, держась подальше от ее краев, где, как говорили взрослые, находились вещи, на которые нельзя было смотреть. Мы проходили мимо зарослей сорной травы, осколков разбитой посуды и куч сухого лапника. В моем детском воображении это все превращалось в иссушенную солнцем плоть, осколки детского черепа и девичьи кости. Может быть, это все тоже там было, потому что иногда Драгоценная Тетушка прикрывала мои глаза рукой.

Из трех пересохших русел мы выбирали то, которое было артерией Сердца, и оказывались перед входом в пещеру — трещину в теле горы высотой не больше метелки. Драгоценная Тетушка оттаскивала в сторону сушняк, прикрывавший вход, мы делали несколько глубоких вдохов и входили. Сложно описать словами, как именно мы туда входили, это было больше похоже на вкручивание в ухо. Мне приходилось изгибаться самым неестественным образом влево, потом ставить ногу на небольшой выступ, до которого я могла достать, только прижав колено к груди. К этому моменту я всегда начинала плакать, и Драгоценная Тетушка рычала на меня, потому что я не ввдела ее потемневших пальцев и не понимала, что она мне говорила. Я должна была следовать за ее пыхтением и хлопками в ладоши, ползти, как собака, чтобы не удариться головой и не свалиться. Когда мы добирались до большого проема пещеры, тетушка зажигала свечу в лампе и вешала ее на длинный шест с опорами, оставленный там одним из представителей ее клана много лет назад.

На полу пещеры лежали инструменты для копания: железные клинья самых разных размеров, молотки и щипцы, а также мешки, чтобы вытаскивать землю наружу. Стены пещеры казались многослойными, как рисовый пудинг Восьмое Сокровище, разрезанный пополам, где сверху были более легкие и хрустящие слои, а снизу — густые и тягучие, как тофу. Верхние слои легче всего поддавались раскопкам, а нижние были плотны, как камень, но именно там мы находили лучшие кости. Веками добытчики предпочитали нижние слои, и теперь в пещере образовался свес, грозящий обрушиться в любую минуту. Изнутри пещера напоминала коренные зубы обезьяны, готовой перекусить тебя надвое. Поэтому она и называлась Челюсть Обезьяны.

Пока мы отдыхали, Драгоценная Тетушка говорила с помощью потемневших от туши рук:

— Держись подальше от этой стороны обезьяньих зубов. Когда-то они раскусили нашего предка на части, разжевали, и он так и остался лежать здесь, в камнях. Отец нашел его череп вон там, и мы сразу же его приложили к телу. Разделять человеческую голову и тело — к большой беде.

Несколько часов спустя мы выбирались из Челюстей Обезьяны, неся мешок с землей и, если везло, с двумя драконьими костями. Тетушка поднимала их к небу, восхваляя богов. Она верила, что именно благодаря костям из этой пещеры ее семья стала известным кланом костоправов.

По дороге домой она рассказывала:

— Когда я была маленькой, к отцу приходило множество отчаявшихся людей. Для них он был последней надеждой. Если мужчина не мог ходить, то он не мог и работать. А если он не мог работать, его семье было нечего есть. Это значило, что его ждала неминуемая смерть, а вместе с ним та же судьба настигала и его род, потомков и предков.

Для таких вот отчаявшихся клиентов у отца тетушки было три разных средства: современное лечение, универсальное и традиционное. Современным лечением были лекарства, полученные от миссионеров. Универсальное состояло в заклинаниях и молитвах бродячих монахов, а традиционное он готовил сам из драконьих костей, морских коньков и водорослей, панцирей насекомых и редких семян, коры деревьев и помета летучих мышей лучшего качества. Отец Драгоценной Тетушки был настолько талантлив, что люди из пяти ближайших деревень приходили к нему, к Знаменитому Костоправу из предгорья (чье имя я обязательно запишу, как только его вспомню).

Но каким бы талантливым он ни был, он не мог отвести беду от своей семьи. Когда тетушке было четыре года, ее мать и старшие братья погибли от иссушающей кишечник болезни. Вместе с ними умерло большинство родни с обеих сторон семьи, всего через три дня после того, как они побывали на церемонии Красных Яиц[17]и напились из колодца, отравленного ядами, попавшими туда из тела девушки-самоубийцы. Костоправу было так стыдно, что он не смог спасти собственную семью, что он спустил все свое имущество и влез в долги, но организовал достойные похороны.

— Из-за пережитого горя он баловал меня как мог и позволял делать все то, что позволено делать сыну. Я научилась читать и писать, задавать вопросы, отгадывать загадки, писать «восьмичленное сочинение»[18]. Я могла гулять в одиночестве и восхищаться природой. Старики все время говорили ему, что это опасно, что я выгляжу слишком счастливой, вместо того чтобы проявлять стеснительность в кругу незнакомцев. А еще они спрашивали, почему он не бинтовал мне ноги… Отец привык видеть чужую боль, но был не готов причинять боль мне. Он просто не выносил вида моих слез.

Вот тетушка и следовала за отцом везде, где хотела, и во время работы и в мастерской. Она вымачивала древесину и собирала мох, полировала чаши весов и подсчитывала выручку. Покупатель мог указать на любой сосуд в их лавке, и она была способна прочесть состав его содержимого, даже научное название внутренних органов животных. Став постарше, она научилась выпускать кровь из раны квадратным гвоздем и пользоваться собственной слюной для промывания ссадин, накладывать личинок мух, чтобы они вычистили загнившие ткани, и прибинтовывать лоскуты кожи полосками, сплетенными из бумаги. К тому времени, как из девочки она превратилась в девушку, ей довелось услышать все существующие крики и проклятия, коснуться многих тел, живых, умирающих и мертвых, поэтому почти никто из семей не рассматривал ее как невесту для своего сына. Так и вышло, что, еще не познав прелестей любви, она познакомилась с агонией смерти.

— Если уши человека становятся мягкими и прилегают к голове, — говорила она мне, — лечить его уже поздно. Ему остается несколько секунд, после истечения которых дыхание со свистом его покидает. А потом остывает тело.

Она часто рассказывала мне такие вещи.

Когда отцу попадались тяжелые пациенты, она помогала ему уложить их на сетчатый ротанговый тюфяк, к которому были привязаны веревки, ведущие к колесам и шестеренкам. Отец крутил колеса, а тетушка толкала поднявшийся тюфяк с больным к ванне, наполненной соленой водой. Там раздробленные кости вставали на место. После она приносила отцу ротанговые полоски, вымоченные до мягкого состояния. Он плел из них лубки, чтобы пострадавшая конечность могла дышать, но оставалась неподвижной. Перед тем как отпустить пациента, отец открывал сосуд, в котором хранил драконьи кости, и узким зубилом откалывал крохотный кусок, не больше отстриженного ногтя. Тетушка растирала кость в порошок вместе с серебряным шариком. Из полученного порошка готовили мази или микстуры, и счастливый пациент возвращался домой. Вскоре после этого визита он снова шел в каменоломни и трудился там целыми днями.

Как-то за ужином тетушка рассказала мне историю, которую поняла только я.

— Однажды богатая дама пришла к отцу и велела ему забинтовать ей ноги, чтобы они стали модными. Она сказала, что хочет носить туфли на каблуках. «Только не делайте мне стопы большими, — сказала она. — Не хочу выглядеть как рабыня или иностранка. Сделайте их естественно маленькими, как у вашей дочери». И она указала на мои ноги.

Я забыла, что за столом сидели моя мать и тетушки, и громко спросила:

— Это правда, что забинтованные ноги похожи на цветки белой лилии, как пишут в книгах?

Мать и тетушки, у которых были перебинтованные ноги, наградили меня суровыми взглядами. Как я смела о потайном, женском говорить вслух и прилюдно? А тетушка сделала вид, что бранит меня жестами, но на самом деле она сказала:

— Они обычно сморщены, как плетеная булка, но если они грязны и покрыты мозолями, то больше похожи на гнилой корень имбиря, а пахнут, как рыло свиньи, издохшей три дня назад.

Так Драгоценная Тетушка учила меня шалостям. Она научила меня быть любопытной, как она, и баловала, как баловали ее. Из-за того что она научила меня всему этому, я не могла быть хорошей дочерью, хотя перед самым своим концом она и хотела исправить мои недостатки.

Я помню, как она пыталась это сделать. Это было в последнюю неделю, которую мы провели вместе. Она несколько дней не разговаривала со мной, проводя все время за письмом. Она писала и писала. Наконец она вручила мне целую пачку листов, перетянутых шнуром.

— Это правда обо мне, — сказала она. — И о тебе тоже.

Из стремления сделать ей наперекор я прочитала не все. Но когда все-таки прочитала, я кое-что узнала.

Однажды осенью, когда тетушке исполнилось девятнадцать[19] по китайской традиции, у костоправа появились два клиента. Первым был кричащий младенец из семьи, жившей в Бессмертном Сердце, а вторым — Самый Младший Дядюшка. Оба они причинили тетушке непреходящую боль, и каждый сделал это по-своему.

Рыдающий младенец был сыном широкоплечего мужчины по фамилии Чан, гробовщика, разбогатевшего во времена мора. Он украшал свои гробы резьбой из камфорного дерева, но внутри они были из дешевой сосны, покрашенной и покрытой лаком так, чтобы походить на дорогое золотое дерево.

И вот эти «золотые доски» выпали из того места, где хранились, и выбили плечо младенца из сустава.

Поэтому ребенок «выл», как с перепуганным лицом сообщила жена Чана. Драгоценная Тетушка узнала эту нервную женщину. Два года назад она пришла к ним в лавку, потому что у нее был подбит глаз и сломана челюсть, и все из-за камня, чудесным образом упавшего с неба. Теперь она пришла с мужем, который шлепал ребенка по ноге, требуя, чтобы тот прекратил орать. Тетушка прикрикнула на Чана:

— Сначала плечо, а теперь ты хочешь сломать ему ногу?!

В ответ Чан наградил ее недобрым взглядом. Тетушка взяла ребенка на руки и втерла немного лекарства во внутреннюю поверхность его щек. Вскоре он успокоился, разок зевнул и спокойно уснул. И тогда костоправ одним щелчком вставил ему плечо на место.

— Что это за средство? — спросил гробовщик у тетушки, но она не ответила.

— Традиционный состав, — сказал за нее костоправ.

— С особой драконьей костью, да? — Чан окунул палец в сосуд с мазью и намазал себе щеку. Потом предложил сделать то же тетушке, но она с отвращением фыркнула. Тогда Чан посмотрел на нее так, словно она уже была его собственностью и он мог делать с ней все, что ему заблагорассудится.

Как только Чан с женой ушли, к нам явился Самый Младший Дядюшка. Он хромал. Его ранила собственная нервная лошадь, как он объяснил костоправу. Он ехал из Пекина в Бессмертное Сердце, и во время привала лошадь спугнула зайца, испугалась и наступила на ногу дядюшки. В результате с тремя сломанными пальцами на ноге он поехал прямиком к Знаменитому Костоправу.

Дядюшка сидел в смотровом кресле из черного дерева, а тетушка была в соседней комнате и могла видеть его через полуоткрытый занавес. Он был молод и строен, ему едва исполнилось двадцать два. У него было очень красивое лицо, но вел он себя не заносчиво. Хотя его одежды не были дорогими, он был очень опрятен. Она услышала, как он шутил о своем несчастье:

— Моя кобыла так перепугалась, что я уже думал, что она унесет меня на тот свет, потому что деваться мне было некуда.

Выйдя в комнату, где он находился, тетушка произнесла:

— Но судьба решила привести тебя сюда.

Самый Младший Дядюшка замолчал. Когда она улыбнулась, он забыл о своей боли. А когда она наложила на его голую ступню горячую припарку с драконьей костью, он решил на ней жениться.

Так Драгоценная Тетушка рассказывала свою версию того, как они полюбили друг друга.

Я ни разу не видела фотографии отца, но тетушка говорила, что он был очень красив и умен. В то же самое время он был довольно стеснителен, и девушка рядом с ним проникалась нежностью. Он выглядел как бедный ученый, который сумел подняться над обстоятельствами. Он бы точно мог сдать императорские экзамены и попасть на государственную службу, если бы их не отменили за несколько лет до возникновения новой Республики.

На следующее утро дядюшка пришел с тремя ветками, усыпанными плодами личи, чтобы выразить свою благодарность тетушке. Один плод он очистил, и она съела его сочную белую мякоть прямо на его глазах. Они оба заметили, что утро выдалось необычно теплым для поздней осени. И тогда дядюшка спросил, может ли он прочитать ей стихотворение, которое написал тем же утром:

В середине того же дня гробовщик Чан принес костоправу дыню.

— Это в знак моей искренней признательности, — сказал он. — Мой маленький сын уже здоров и может бить посуду с силой троих таких детей, как он.

На той же неделе, не сговариваясь, эти люди отправились к разным предсказателям судьбы. Они хотели знать, принесет ли удачу сочетание их даты рождения с датой рождения тетушки. А еще они спрашивали, нет ли преград их браку с ней.

Гробовщик поехал к предсказателю в Бессмертное Сердце, и тот сказал, что все приметы указывали на очень удачный брак. Вот, говорил он, тетушка родилась в год Петуха, а раз Чан родился в год Змеи, их союз был почти самым удачным из возможных. Старый предсказатель объяснил, что в имени тетушки было счастливое количество символов (я запишу ее имя, как только вспомню) и вдобавок у нее была родинка в «одиннадцатой» позиции, возле пухлой части щеки, что указывало на то, что из ее послушного рта льются только приятные слова. Гробовщик был так доволен этим предсказанием, что щедро одарил предсказателя.

Самый Младший Дядюшка пошел к предсказательнице в Рот Горы, ею оказалась старая дама, на лице которой было больше морщин, чем на ладони. В возможном союзе молодых она увидела только несчастья. Первым признаком была родинка на лице Драгоценной Тетушки. Она находилась в положении «двенадцать», и это означало, что она тянет уголки ее рта вниз, потому что у нее будет грустная жизнь. Соотношение годов рождения тоже не обещало ничего хорошего, потому что она была Огненным Петухом, а он — Деревянной Лошадью. Девушка будет ездить на его спине и расклевывать его на кусочки. Она поглотит его своими неутолимыми желаниями. Но худшим было не это. Родители девушки сообщили, что она родилась на шестнадцатый день семнадцатой луны, но у предсказательницы была родственница по мужу, которая жила недалеко от костоправа, так вот она лучше знала, когда родилась его дочь. Она услышала крик новорожденного, но не на шестнадцатый, а на пятнадцатый день — единственный, когда безутешным духам позволено возвращаться на землю. Родственница гадалки сказала, что ребенок плакал «У-у-у!» не как человек, а как измученная душа. И стала предсказательница говорить Самому Младшему Дядюшке, что она хорошо знала эту девушку и часто видела ее на ярмарках одну, без сопровождения. Эта странная девушка что-то быстро прикидывала в уме, спорила с торговцами и вообще была дерзкой и прямой. Отец обучил ее, и она много знала о таинствах тела и была чрезмерно любопытной, задавала слишком много вопросов и проявляла упрямство, стремясь настоять на своем. Может быть, она даже была одержима! Предсказательница рекомендовала дядюшке найти себе другую невесту, потому что этот союз не принесет ничего, кроме несчастья.

Тогда Самый Младший Дядюшка дал предсказательнице еще денег, не для того чтобы отблагодарить, а чтобы заставить ее подумать. Но та продолжала качать головой. И только после того, как дядюшка дал ей тысячу монет, у старухи появилась новая мысль. Когда девушка улыбалась, родинка перемещалась в лучшее положение, «одиннадцатое», которое обещало удачу. Потом она просмотрела справочник, чтобы узнать, что сулит час рождения девушки. И тут их ожидали хорошие новости: час Кролика обещал мир. Упрямство девушки было только прикрытием. В любой день недостатки характера и излишки дерзости можно было поправить палкой. А там и вспомнилось, что родственница предсказательницы страдала склонностью к преувеличениям. На всякий случай старуха продала дядюшке амулет Сотня Мелочей, который защищал от дурного влияния несчастливых дат, безутешных духов и выпадения волос.

— Но даже с этим не женись в год Дракона. Это плохой год для Лошади.

Первым пришло брачное предложение от свахи Чана. Она пришла в дом костоправа, чтобы принести хорошую весть, расхвалить гробовщика и его репутацию как достойного мастерового, потомка мастеровых. Она расписывала его дом, его сады камней, его пруды с рыбой, мебель в доме, где много комнат, а древесина — лучших пород, цвета свежего синяка. Что касалось приданого, гробовщик был более чем щедр. Поскольку он предлагал девушке стать его второй женой, а не первой, он интересовался, нельзя ли было получить вместе с ней кувшин с опием и кувшин с драконьими костями? Он вроде бы и просил немного, но то, что он просил, было бесценным, поэтому никак не ущемляло достоинство невесты.

Костоправ обдумал предложение. Он старел. Где будет жить дочь после его смерти? И какой еще мужчина согласится принять ее в свой дом? У нее был слишком сильный характер, она была слишком упряма. У нее не было матери, которая научила бы ее тому, как должна вести себя жена. Да, сам он не выбрал бы гробовщика в зятья, но он не хотел мешать счастью дочери, поэтому рассказал о его предложении Драгоценной Тетушке. Та только фыркнула в ответ.

— Этот мужчина груб и неотесан, — сказала она. — Я скорее буду есть червей, чем соглашусь стать его женой.

Костоправу пришлось дать Чану неприятный ответ.

— Мне жаль, — сказал он, — но моя дочь лила слезы до тех пор, пока не заболела, не в силах смириться с мыслью, что ей придется оставить своего бесполезного отца.

И эта ложь была бы принята без обид, если бы на следующей неделе костоправ не принял бы другое предложение, от свахи Самого Младшего Дядюшки.

Через несколько дней после объявления о скорой свадьбе гробовщик отправился в Рот Горы и остановил Драгоценную Тетушку, подкараулив ее, когда она возвращалась от родника.

— Ты думаешь, что можешь оскорбить меня и уйти смеясь?

— Кто кого оскорбил? Ты предложил мне стать твоей наложницей, служанкой твоей жены. Я не хочу в рабство по старым брачным традициям.

Когда она попыталась уйти, Чан ущипнул ее за шею, говоря, что ему стоило бы ее сломать, и так встряхнул, словно действительно собирался переломить, как зимнюю ветку. Но вместо этого он бросил ее на землю и покрыл ругательствами ее саму и чрево ее покойной матери.

Как только Драгоценная Тетушка снова смогла дышать, она стала над ним насмехаться:

— Громкие слова и большие кулаки. Ты правда думаешь, что можешь запугать меня настолько, чтобы я стала жалеть о своем решении?

И тогда он произнес слова, которые она запомнила навсегда:

— Скоро ты пожалеешь, что жива, и будешь жалеть об этом каждый день своей ничтожной жизни.

Драгоценная Тетушка никому не сказала о том, что с ней произошло. Ни к чему было беспокоить отца и Ху Сэня. К тому же ей не хотелось подталкивать будущего мужа к мысли о том, что у Чана могла быть причина чувствовать себя оскорбленным. И так уже все говорили, что она слишком упряма и слишком привыкла жить так, как ей того хотелось. Она не боялась наказания или позора. Она вообще почти ничего не боялась.

Как-то ночью, за месяцдо свадьбы, Самый Младший Дядюшка пришел к окнам Драгоценной Тетушки.

— Я хочу услышать твой голос в ночи, — прошептал он. — Я хочу услышать язык падающих звезд.

Она пустила его к себе на кан, и он стал горячо выказывать ей свою любовь. Но пока он ласкал ее, она чувствовала, как ее кожи коснулся холодный ветер, и задрожала. Впервые в жизни она испугалась. Она поняла, что ее испугала неведомая ей раньше радость.

Свадьба должна была пройти в Бессмертном Сердце сразу же после прихода года Дракона. Была весна, на земле кое-где лежали скользкие льдинки. Утром к лавке костоправа пришел странствующий фотограф. Месяц назад он сломал руку, и они с костоправом договорились, что тот расплатится за лечение, сделав фотографии Драгоценной Тетушки в день ее свадьбы. Она надела свою лучшую зимнюю куртку, с высоким, отделанным мехом воротником, и вышитую шапочку. Ей пришлось долго сидеть перед камерой, глядя прямо перед собой. Все это время она размышляла о том, что сейчас ее жизнь безвозвратно изменится. Хоть тетушка и была счастлива, но не могла избавиться от беспокойства. Она ощущала опасность, но никак не могла понять, откуда она надвигалась. Она попыталась заглянуть в будущее, но ничего там не увидела.

Отправляясь на свадьбу, тетушка переоделась в свадебный костюм: красную куртку и юбку и красивый головной убор с шарфом, которым она должна была укутать голову, покинув отцовский дом. Костоправ занял денег, чтобы арендовать две повозки, запряженные мулами: одну для подарков семье жениха, другую для невестиного приданого, сундуков с одеялами и одеждой. Невеста же следовала в специальных закрытых носилках. Костоправу пришлось еще нанять четырех носильщиков для невестиных носилок, двух извозчиков, флейтиста и двух охранников, чтобы защитил их от бандитов. Для своей дочери он выбирал лучшее: самые красивые носилки, самые чистые повозки, самых сильных охранников с настоящими пистолетами и порохом. В одной из повозок среди приданого стоял сосуд с опием и сосуд с драконьими костями, последние из его запасов. Ему приходилось все время успокаивать дочь, чтобы она не переживала о стоимости всего этого. После свадьбы он собирался пойти в Обезьянью Челюсть и добыть еще костей.

На полпути между деревнями из-за кустов выпрыгнули два бандита в накинутых на головы капюшонах.

— Я — знаменитый Монгольский Бандит! — проревел тот, что был выше, и Драгоценная Тетушка тут же узнала голос гробовщика Чана. Что это была за глупая шутка? Но не успела она сказать и слова, как их охранники побросали пистолеты, а носильщики — шесты. Тетушка рухнула вместе с носилками и лишилась чувств.

Придя в себя, она, как сквозь туман, увидела лицо Самого Младшего Дядюшки. Он поднял ее из носилок. Оглянувшись вокруг, она увидела, что содержимое повозок было разграблено, а охранники с носильщиками бежали. А потом она увидела отца, лежавшего в канаве, с шеей, повернутой под странным углом к телу. Его лицо было безжизненным. Она уснула и ей снится страшный сон?

— Отец… — застонала она. — Я хочу к нему!

Когда она склонилась над ним, не в силах осознать, что случилось, дядюшка поднял один из пистолетов, который обронил кто-то из охранников.

— Клянусь, я найду демонов, которые заставили мою невесту так страдать! — воскликнул он и выстрелил в воздух, напугав свою лошадь.

Драгоценная Тетушка не видела, кто убил ее жениха, но она услышала страшный хруст, подобный тому, с которым разверзается земля. Всю оставшуюся жизнь ее будет преследовать этот звук: в хрусте сухих веток, в потрескивании огня или в хлопке, с которым лопаются летом спелые арбузы.

Вот так Драгоценная Тетушка в один день стала вдовой и сиротой.

— Это проклятие… — тихо повторяла она, глядя на тела мужчин, которых она любила.

Три бессонных дня после их гибели Драгоценная Тетушка просила прощения у их тел. Она говорила с их неподвижными лицами, касалась их губ, хоть это было под запретом. Женщины из семьи мужа были в ужасе, потому что решили, что их духи могут либо завладеть ею, либо пожелать остаться на земле. На третий день появился Чан с двумя гробами.

— Это он их убил! — закричала Драгоценная Тетушка.

Она выхватила кочергу и попыталась его ударить. Она била по гробам, и братьям Самого Младшего Дядюшки пришлось применить силу, чтобы увести ее прочь. Они извинились перед Чаном за безумное поведение девушки, но тот ответил, что горе такой силы достойно восхищения. Драгоценная Тетушка оставалась безутешной в своем «восхитительном» горе, и женщинам дома пришлось ее связать от локтей до коленей. Они уложили ее на кан Самого Младшего Дядюшки, где она билась, как бабочка, попавшая в паутину, до тех пор, пока прабабушка не заставила ее выпить настойку, от которой ее тело ослабло. Два дня и две ночи ей снилось, что она была с Самым Младшим Дядюшкой и лежала на его кане как его невеста.

Очнулась она одна, в темноте. Руки и ноги были уже развязаны, но она едва могла ими пошевелить. В доме было тихо. Тогда тетушка отправилась искать отца и дядюшку. Добравшись до общей комнаты, она поняла, что их уже похоронили в гробах, изготовленных Чаном. Плача, она стала ходить по дому и клясться, что присоединится к ним в желтой земле. В студии, где изготавливали тушь, она принялась искать длинную веревку, острый нож, спички — все, что могло причинить ей боль сильнее той, которую она испытывала. Вдруг она наткнулась на чашу с черной смолой. Она зачерпнула смолу ковшом и поставила его в жерло печи. Вскоре тягучая смола превратилась в густой суп в голубых языках пламени. Тогда она поднесла ковш к губам, наклонила его и стала пить.

Прабабушка первой услышала глухой стук в студии. Вскоре туда прибежали и все остальные женщины. Они нашли Драгоценную Тетушку бьющейся на полу, широко раскрывающей почерневший от смолы и крови рот, издававший странные шипящие и булькающие звуки.

— Словно у нее во рту плавают угри, — сказала мать. — Лучше бы ей умереть.

Но прабабушка не позволила этому случиться. Во сне к ней приходил дух Самого Младшего Дядюшки и предупредил, что если Драгоценная Тетушка умрет, то он сам и призрак его невесты не дадут покоя никому из тех, кто не проявил к ней сочувствия. Все знали, что нет ничего страшнее мстительных призраков. Из-за них в комнатах пахло трупами, а тофу в мгновение ока делался прогорклым, они насылали на дома диких зверей. Если в доме селился призрак, в нем больше никто не спал по ночам.

День за днем прабабушка смачивала тряпицы в лечебных мазях и накладывала на раны Драгоценной Тетушки. Она купила драконьи кости, растерла их и посыпала на опухший рот девушки. Со временем она заметила, что у нее распухают не только губы, но и живот.

Постепенно раны тетушки перестали гноиться и зарубцевались, а живот стал похожим на тыкву. Когда-то она была красивой девушкой, а теперь от нее не отшатывались только слепые нищие. Однажды, когда стало ясно, что тетушка выживет, прабабушка сказала своей безмолвной пациентке:

— Теперь, когда я выходила тебя, куда же ты денешься с ребенком? Что будешь делать?

В ту ночь призрак Самого Младшего Дядюшки снова пришел к ней во сне, и наутро она сказала Драгоценной Тетушке:

— Ты должна остаться и стать няней этому ребенку. Первая Сестра объявит этого ребенка своим и вырастит его как Лю. Мы скажем всем, что ты — наша дальняя родственница из Пекина, кузина, которая жила в монастыре, пока он не сгорел и чуть не сжег тебя тоже. С такими шрамами тебя никто не узнает.

Так они и поступили. Драгоценная Тетушка осталась, и я была тому причиной, единственным смыслом ее жизни. Через пять месяцев после моего рождения, у матери, которую прабабушка вынудила признать меня своей дочерью, родилась Гао Лин. Как могла мать сказать, что у нее двое детей, между которыми всего пять месяцев разницы? Это же было невозможно! Поэтому мать решила немного подождать, и ровно через девять месяцев после моего рождения, в очень счастливое число тысяча девятьсот семнадцатого года, было объявлено о рождении Гао Лин.

Все взрослые знали правду о нашем рождении, дети же знали только то, что им было позволено. Хоть я и была умной девочкой, все равно вела себя глупо.

Я не задавалась вопросом о том, почему у Драгоценной Тетушки не было имени. Для других она была нянькой, для меня — Драгоценной Тетушкой. И я не знала, кто она такая на самом деле, до тех пор, пока не прочла, что она написала.

«Я — твоя мать», — говорили страницы.

Мне удалось прочесть их только после ее смерти. Но я все равно помню, как она говорила мне это руками, глазами. А когда становится темно, я ясно слышу ее голос, который не слышала в действительности. Она разговаривает на языке падающих звезд.

В тысяча девятьсот двадцать девятом году, когда мне исполнилось четырнадцать лет, я стала злым человеком.

Это был год, когда ученые, китайские и иностранные, приехали на холм Драконьей Кости, в Рот Горы. На них были шляпы от солнца и ботинки «Веллингтон». Они привезли с собой лопаты и щупы, сортировочные кюветы и замораживающие вещества. Эти люди копали в карьерах, исследовали пещеры. Ходили от одной лавки со снадобьями к другой, скупая все старые кости. До нас доходили слухи о том, что иностранцы хотели строить собственные заводы по переработке драконьих костей и что дюжина деревенских жителей взяли топоры и пошли прогонять их из пещер.

Тут кто-то из китайских рабочих, копавших для ученых, распространил слух о том, что две из найденных драконьих костей могли быть частью человеческого черепа. И все тут же подумали, что речь идет о ком-то, кто недавно умер. Чья это была могила? Чей это был родственник? Люди перестали покупать драконьи кости. В лавках со снадобьями появились огромные объявления: «Ни одно из наших снадобий не содержит частей тела человека».

В то время у Драгоценной Тетушки все еще оставалось четыре или пять драконьих костей, добытых во время наших с ней вылазок в семейную пещеру, не считая гадательной кости, которую ей подарил отец. Остальные она использовала на лекарства для меня, заверив в том, что кости не были человеческими. Вскоре после того, как она это сказала, ей приснился Знаменитый Костоправ, ее отец.

— Те кости, которые сейчас у тебя, принадлежат не дракону, — сказал он. — Это кости нашего предка, которого раздавило в Обезьяньей Челюсти. И за то, что мы их украли, он нас всех проклял. Вот почему погибла почти вся наша семья: твоя мать, твой брат, я сам и твой будущий муж. И это проклятие не ограничивается смертью. С тех самых пор, как я появился в мире Инь, тень этого предка преследует меня и атакует из каждого утла. Если бы я уже не был мертвым, то тысячу раз уже умер бы от страха.

— Что же нам делать? — спросила во сне Драгоценная Тетушка.

— Верни кости на место. Пока они не воссоединятся со всем телом, он будет нас преследовать и дальше. Ты будешь следующей, и все наши потомки тоже будут прокляты. Поверь мне, дочь моя, нет ничего хуже родственника, взявшегося тебе отомстить.

На следующее утро Драгоценная Тетушка поднялась очень рано и ушла почти на весь день. Вернувшись, она выглядела спокойной и радостной. Но потом до нас дошли слухи от работников с холма Драконьих Костей.

— Это зубы! — говорили они. — Причем они не просто человеческие, а принадлежали нашему предку, жившему миллион лет назад!

Ученые решили назвать находку «Пекинский человек». Они нашли лишь фрагменты черепа, и им нужно было найти еще хотя бы несколько кусков, чтобы его восстановить и присоединить к нему челюсть, а потом челюсть к шее, шею к плечам и так далее, пока не соберут полный скелет. То есть им надо было найти еще много костей, поэтому они и просили жителей деревни принести им все драконьи кости, залежавшиеся дома или в лавках. И если эти кости окажутся частью скелета древнего человека, то их прежний хозяин получит награду.

Миллион лет! Все только это и повторяли. Надо же, раньше это число никого не интересовало, а сейчас они никак не могли наслушаться, как оно звучит! Младший Дядюшка предположил, что за удачный кусок драконьих костей сейчас можно будет заработать миллион медных монет, а отец сказал:

— Теперь медяки ничего не стоят. Вот миллион серебряных лянов — это другое дело.

За спорами и препирательствами воображаемая цена осколка кости возросла до миллиона золотых слитков. Теперь об этом заговорил весь город.

«Старые кости обросли новым жиром», — появившаяся поговорка не сходила с языка у людей. И теперь, из-за того что драконьи кости приобрели такую высокую ценность, во всяком случае, в воображении их владельцев, никто не мог купить их для создания снадобий. Несчастные больные, страдавшие от тянущих все соки недугов, больше не могли получить исцеления. Но кого это волновало? Все думали о том, что они были потомками «Пекинского человека», а он был известным.

Конечно же, я вспомнила о костях, которые Драгоценная Тетушка вернула в пещеру. Они тоже принадлежали человеку, раз ее отец так сказал ей во сне.

— Мы можем продать их за миллион золотых слитков, — сказала я ей. Мне казалось, что я думала не только о себе. Если Драгоценная Тетушка принесет нам богатство, моя семья станет больше ее уважать.

— Миллион или десять миллионов, — начала она браниться жестами. — Если мы их продадим, проклятие снова ляжет на наши плечи. Появится призрак и заберет наши многострадальные кости с собой. И тогда уже нам придется носить на себе всю тяжесть этих миллионов слитков, чтобы купить себе поблажки в аду. — Она ткнула пальцем мне в лоб. — Говорю тебе, призрак не успокоится, пока не уничтожит всю нашу семью. Она полностью исчезнет. — Тетушка ударила себя кулаком в грудь. — Иногда я жалею, что все еще жива. Я хотела умереть, правда хотела, но я вернулась ради тебя.

— Ну а я не боюсь, — ответила я. — И раз проклятие лежит на тебе, а не на мне, я могу пойти и достать эти кости.

Внезапно тетушка шлепнула меня по голове.

— Прекрати это немедленно! — Ее руки рассекали воздух. — Ты хочешь добавить мне проклятия? Не ходи туда! Никогда не прикасайся к ним! Скажи, что ты не будешь этого делать! Скажи прямо сейчас!

Она схватила меня и трясла До тех пор, пока не вырвала обещание из моих клацающих зубов.

Потом я сидела и мечтала о том, как крадусь в пещеру. Ну как я могла усидеть, когда все остальные в нашей деревне и во всех близлежащих искали бессмертные реликвии? А я знала, где лежат человеческие кости, и не могла сказать об этом ни слова! Мне приходилось смотреть, как другие роют там, где их овцы жевали траву и свиньи валялись в грязи. Даже Первый и Второй Братья со своими женами перебрали всю землю между домом и утесом. Они выдергивали из грязи червей и корни, гадая, не могут ли они быть пальцем древнего человека или даже его окаменевшим языком, произносившим первые слова на наречии предков. Улицы заполонили торговцы, старавшиеся продать самые разные «окаменелости»: от куриных клювов до свиного помета. Вскоре наша деревня стала выглядеть хуже, чем погост, разграбленный копателями могил.

Денно и нощно наша семья говорила только о «Пекинском человеке» и ни о чем другом.

— Миллион лет, — размышляла вслух мать. — Как можно определить возраст человека, который так давно умер? Пф! Когда умер мой дед, никто не знал, было ему шестьдесят семь или шестьдесят восемь! А он должен был дожить до восьмидесяти, если бы ему повезло немного больше! Вот в семье и решили, что ему восемьдесят. Да, так выглядело удачливее, но он все равно был мертв.

Мне тоже было что сказать по поводу новых находок.

— А почему они назвали его «Пекинским человеком»? Они же нашли зубы во Рту Горы, и теперь ученые говорят, что череп принадлежал женщине. Значит, это должно называться «Женщина изо Рта Горы».

Все дядюшки и тетушки посмотрели на меня, и один из них сказал:

— Истина в устах младенца проста, но тем не менее правдива.

Я ужасно застеснялась, услышав такую высокую похвалу. Тогда Гао Лин тоже заговорила:

— А я думаю, что его надо было называть «Человек из Бессмертного Сердца». Тогда прославится наш родной поселок и вместе с ним и мы.

Мать расхвалила ее предложение до небес, другие тоже к ней присоединились. Мне же казалось, что ее идея была бессмысленной, но я не могла этого сказать.

Я часто завидовала вниманию, которое Гао Лин получала от нашей общей матери. Я по-прежнему считала себя старшей дочерью. Я была умнее ее, я лучше училась в школе, но именно Гао Лин выпадала честь сидеть рядом с матерью за столом и спать на ее кане, в то время как я довольствовалась Драгоценной Тетушкой.

Пока я была маленькой, это меня не так беспокоило. Я думала, что слова «Драгоценная Тетушка» означали то же самое, что и слово «мама». Я не выносила разлуки со своей няней ни на минуту. Я восхищалась ею и гордилась тем, что она может написать название каждого цветка, каждого семени и куста и сказать, как его можно использовать в медицине. Но чем старше я становилась, тем меньше места занимала она в моей жизни. Чем умнее я становилась, тем больше убеждала себя в том, что тетушка была всего лишь прислугой, женщиной, не имевшей веса в нашей семье и которую никто не любил. Она могла сделать всю семью богаче, если бы только не эта ее безумная идея о проклятии.

Я старалась проявлять все больше уважения к матери, искала ее благосклонности, считая, что благосклонность — то же самое, что и любовь. В конце концов, мать была самой влиятельной женщиной дома. Она решала, что мы будем есть, какого цвета одежду носить, сколько денег на карманные расходы мы получим, когда пойдем на рынок. Ее все боялись и старались ей угодить. Все, кроме прабабушки, которая была сейчас так слаба умом, что не могла отличить туши от грязи.

Но в глазах матери у меня не было достоинств, и для ее ушей в моем голосе не было музыки. Ее не занимало, насколько я послушна, смиренна или чистоплотна. Что бы я ни делала, она не была мною довольна. Я не знала, что сделать, чтобы она наконец меня похвалила. Я чувствовала себя черепахой, лежащей на спине и пытающейся понять, почему весь мир перевернулся вверх ногами.

Я часто жаловалась Драгоценной Тетушке на то, что мать меня не любит.

— Не говори глупости, — отвечала она. — Ты слышала ее сегодня? Мать сказала, что в твоем шитье стежки неряшливы и что твоя кожа потемнела. Если бы она тебя не любила, зачем бы ей тратить силы и ругать тебя, чтобы ты исправилась?

А потом она говорила о том, как я была эгоистична, думая только о себе. И еще, что мое лицо становится уродливым, когда я дуюсь. Она так много меня ругала, но только сейчас мне пришло в голову, что она делала это, чтобы показать, что любит меня еще больше.

Однажды, кажется, это было перед Весенним Фестивалем, старая кухарка вернулась с рынка с важными новостями, которые наводнили все Бессмертное Сердце. Гробовщик Чан стал очень известным и вскоре должен был еще больше разбогатеть. Он отдал ученым драконьи кости, только что пришли результаты анализов: они были человеческими. Сколько им было лет, пока оставалось неизвестным, но все считали, что не меньше миллиона, а то и двух.

Мы находились в студии. Здесь собрались все женщины, девушки и дети, кроме Драгоценной Тетушки, которая работала в подвале, подсчитывая расписанные ею палочки туши. Я была рада тому, что ее с нами нет, потому что всякий раз, когда при ней упоминали имя Чана, она плевалась. Поэтому, когда он привозил древесину, тетушку отправляли в ее комнату, где она проклинала его, колотя в ведро так долго и громко, что даже те, кто снимал у нас жилье, начинали кричать в ответ.

— Надо же, какое любопытное совпадение! — воскликнула Большая Тетушка. — Это тот же мистер Чан, который продает нам древесину. Нам тоже могло так повезти, как и ему.

— О, мы связаны не только древесиной, — похвасталась мать. — Он был тем человеком, который остановил свою повозку, чтобы помочь Младшему Брату, которого убили монгольские бандиты. Этот мистер Чан — достойный человек.

Мы продолжали перечислять, как много общего у нас с этим нынче знаменитым мистером Чаном. Раз уж мистер Чан в скором времени должен был неслыханно разбогатеть, мать считала, что он снизит цены на свою древесину.

— Он должен делиться своей удачей, — убеждала себя мать. — Именно этого ждут от него боги.

Тем временем Драгоценная Тетушка вернулась в студию и довольно быстро поняла, о ком все говорят. Она затопала ногами и замахала кулаками.

— Чан — злой человек, — замельтешили ее руки. — Это он убил моего отца. Это из-за него умер Самый Младший Дядюшка. — Она издала горлом страшный хлюпающий звук, словно все внутри нее рвалось на части.

Я подумала, что это было неправдой. Ее отец напился и упал с повозки, а Самого Младшего Дядюшку лягнула его собственная кобыла. Так сказали мать и тетушки.

Драгоценная Тетушка схватила меня за руку, заглянула в глаза и принялась быстро жестикулировать:

— Скажи им, Моська, скажи, что я говорю правду. И драконьи кости, которые у Чана, — она жестом высыпала воображаемые кости себе на ладонь, — теперь я понимаю, что, наверное, это те самые, которые принадлежали отцу, моей семье. Чан украл их у нас вдень моей свадьбы. Они были в моем приданом, это кости из Обезьяньей Челюсти. Нам надо забрать их у Чана и вернуть в пещеру, иначе проклятие никуда не денется. Скорее скажи им об этом.

Но не успела я сказать и слова, как мать предупредила меня:

— Я не хочу больше слушать ее сумасшедшие истории. Ты меня слышишь, дочь?

Все на меня посмотрели, включая Драгоценную Тетушку.

— Скажи им, — повторила она.

Но я повернулась к матери, кивнула и сказала:

— Я услышала.

Драгоценная Тетушка выбежала из студии со странным давящимся звуком, который болью отозвался в моем сердце и заставил почувствовать себя злодейкой.

Некоторое время в студии было очень тихо, потом прабабушка подошла к матери и с озабоченным выражением на лице спросила:

— Ох, ты видела Ху Сэня?

— Он во дворе, — сказала мать, — и прабабушка поплелась к двери.

Жены дядюшек принялись цокать языками.

— Она все еще не в себе от того, что случилось, — пробормотала Младшая Тетушка. — А прошло уже почти пятнадцать лет!

Сначала я не поняла, о ком именно идет речь, о прабабушке или о Драгоценной Тетушке. Но потом Большая Тетушка добавила:

— Хорошо, что она не может разговаривать. Если бы кто-нибудь узнал, что она говорит, наша семья была бы опозорена.

— Тебе следует отказать ей от дома, — сказала Младшая Тетушка матери.

Мать кивнула на прабабушку, которая бессмысленно бродила по двору, расчесывая красное пятно за ухом.

— Это все из-за старухи, — сказала она. — Только благодаря ей помешанная нянька прожила в нашем доме столько лет.

Тогда я поняла, что мать имела в виду: как только прабабушка умрет, она выгонит Драгоценную Тетушку. В тот же час сердце мое исполнилось болью и сочувствием к тетушке. Мне захотелось запротестовать, сказать матери, что она не должна этого делать. Но как я могла спорить с тем, что еще даже не было высказано вслух?

Месяц спустя прабабушка упала и ударилась головой о кирпичный угол своего кана. Она умерла до наступления часа Петуха. Отец, Старший Дядюшка и Младший Дядюшка вернулись из Пекина, хоть дороги в то время были опасны: на отрезке между ним и Ртом Горы часто случались перестрелки. На наше счастье, мы были свидетелями войн только между теми, кто снимал у нас жилье. Нам несколько раз приходилось просить их не орать и не шуметь, пока мы прощаемся с прабабушкой, лежавшей в общей комнате.

Когда мистер Чан привез гроб, Драгоценная Тетушка осталась у себя, где проклинала его, колотя по ведру. Я сидела на скамейке в переднем дворике, наблюдая за тем, как отец и мистер Чан разгружали повозку. Мне казалось, что тетушка ошибалась. Мистер Чан был совсем не похож на вора: он был крупным мужчиной, доброжелательным, с открытым лицом. Отец с энтузиазмом обсуждал с ним его «значительный вклад в развитие науки и истории на благо всего Китая». На эти слова мистер Чан реагировал с удовольствием и скромностью.

День был прохладный, но мистер Чан взмок от пота. Он вытер лоб рукавом и заметил, что я не свожу с него взгляда.

— Да, ты уже однозначно большая, — обратился он ко мне.

Я покраснела от смущения: со мной разговаривал такой известный мужчина!

— Моя сестра еще больше, — нашлась я с ответом. — И она на год меня младше.

— А, это хорошо, — ответил он.

Мне совершенно не хотелось давать ему повод хвалить Гао Лин.

— Я слышала, что это вы нашли часть скелета «Пекинского человека», — сказала я. — А какую именно?

— О, только самую важную.

Мне тоже хотелось выглядеть важной, поэтому я выпалила, не успев даже подумать, о чем говорю:

У меня тоже раньше были такие кости. — И только услышав свои слова, я прикрыла рот рукой.

Мистер Чан улыбнулся, приглашая меня говорить дальше.

— И где они? — спросил он, не дождавшись продолжения.

Я не могла быть невежливой с таким человеком.

— Мы отнесли их обратно в пещеру, — ответила я.

— В какую? Где она?

— Не могу сказать где. Мои пики заставила меня пообещать, что и никому не скажу. Это секрет.

— Ах твоя няня… Это та, с уродливым лицом? — Мистер Чан скрючил вальцы и поднес ко рту.

Я кивнула.

— Сумасшедшая. — Он посмотрел в сторону доносящихся ударов по ведру.

Я ничего не ответила.

— Это она нашла кости в том месте, о котором ты не можешь говорить?

— Мы вместе их нашли, а она отнесла их обратно, — быстро поправила я его. — Только я не могу сказать, куда именно.

— Ну конечно. Незнакомцам нельзя рассказывать о таких вещах.

— Ну вы же не незнакомец! Наша семья вас прекрасно знает.

— Все равно, не стоит мне говорить. Но своему отцу и матери ты же об этом сказала?

Я покачала головой:

— Никому. Если бы я проговорилась, они захотели бы их выкопать. Так думает Драгоценная Тетушка. Она сказала, что кости должны лежать в пещере, иначе ей придется за это заплатить.

— Как заплатить?

— Она будет проклята. Она умрет, сели я проговорюсь.

— Но она же уже довольно старая, разве не так?

— Не знаю. Она не старая.

— Женщины часто умирают в самом разном возрасте, и не из-за проклятия. Иногда они болеют или происходит несчастный случай. Моя первая жена умерла десять лет назад. Она всегда была неуклюжей и однажды просто упали с крыши. Теперь у меня новая жена, и она даже лучше, чем предыдущая. Если твоя нянька умрет, ты тоже можешь найти новую.

— Я слишком взрослая дли новой няни, — сказали я. Мне уже перестал нравиться наш разговор.

Вскоре вернулся отец с деньгами для мистера Чана. Они поговорили еще пару минут, и мистер Чан снова обратился ко мне:

— Поговорим еще, когда встретимся снова. — И ушел с пустой повозкой.

Отец был доволен, что мистер Чаи, такой известный в нашей деревне человек, нашел меня достойной своего внимания.

Спустя несколько дней мы похоронили прабабушку. На похоронах все громко плакали, но громче всех рыдала мать, как требовали того традиции: ведь она была теперь главной женщиной в доме. Она прекрасно изобразила безутешную печаль. Я тоже плакала, мне было грустно и страшно. Когда все похоронные хлопоты закончились, я стала ждать, когда мать выгонит Драгоценную Тетушку.

И вот почему она этого не сделала.

Мать считала, что призрак прабабушки все еще жил в доме и следил за тем, чтобы никто не нарушал установленные ею правила. Каждый раз, когда мать присаживалась над дырой в отхожем месте, она слышала голос, вопрошающий: «Ты видела Ху Сэня?» Когда она рассказала нам об этом, Третья Тетушка пошутила:

— Один вид твоего голого зада должен отпугнуть любое привидение.

Мы все засмеялись, но мать разозлилась и объявила, что урежет карманные деньги всем нам на следующий месяц.

— Чтобы научить вас проявлять уважение к памяти прабабушки, — пояснила она.

Из-за того что в нашем доме поселился призрак, мать стала каждый день посещать деревенский храм и оставлять особые приношения. Она ходила на могилу прабабушки и жгла там серебряную бумагу, чтобы прабабушка могла с ее помощью купить себе хорошие условия. Промучившись девяносто дней от запора, мать пошла в лавку с ритуальными принадлежностями и купила там огромный бумажный автомобиль с шофером. Прабабушка как-то видела такой настоящий во время храмовой ярмарки. Он стоял на парковке вместе с телегами, запряженными ослами. Когда этот автомобиль с громким ревом тронулся с места, она сказала, что он такой громкий, что мог бы испугать самого дьявола, и такой быстрый, что мог бы домчать ее до небес.

Бумажный автомобиль исчез в языках пламени, призрак прабабушки отправился из отхожего места в мир Инь, а в доме воцарилась прежняя шумная жизнь. Все вернулись к маленьким повседневным заботам: плесени в крупе, трещинам в стекле и разным незначительным делам.

Только я беспокоилась о том, какая судьба может ждать Драгоценную Тетушку.

Я помню день, когда мать получила удивившее ее письмо из Пекина. Это был период сильной жары, когда комары были ненасытны, а фрукты, оставленные на солнце, могли испортиться меньше чем за час. Прошло более девяноста дней со смерти прабабушки. Мы сидели в саду в тени большого дерева и ждали, когда нам расскажут о новостях.

Мы все знали, что письмо прислала Старая Вдова Лау. Она была родственницей отца в восемнадцатом колене и матери — в пятом и считалась достаточно близкой родней, чтобы разделять с нами траур. Она приезжала на похороны прабабушки и рыдала так же громко, как и все остальные.

Мать не умела читать, поэтому попросила Гао Лин сделать это за нее. Мне пришлось скрыть свое разочарование от того, что для такого важного дела выбрали ее, а не меня.

Гао Лин пригладила волосы, откашлялась, облизала губы и только потом начала читать:

— «Дорогая кузина, шлю тебе приветы от всех тех, кто спрашивал о тебе с большим сочувствием». — Гао Лин с большим трудом пробралась сквозь длинный список имен, среди которых были как младенцы, так и люди, которых мать считала давно умершими. На следующей странице старая кузина написала следующее: — «Я знаю, что ты все еще в трауре и едва можешь заставить себя есть из-за великого горя. Поэтому я понимаю, что сейчас не лучшее время приглашать вас с визитом в Пекин. Но я все это время думала о том, что мы с тобой обсуждали, когда встретились на похоронах».

Гао Лин прекратила читать и повернулась к матери:

— А что вы обсуждали?

В моей голове тоже возник этот вопрос.

Мать шлепнула ее по руке:

— Не будь такой любопытной. Читай, и я расскажу то, что тебе нужно знать.

И Гао Лин вернулась к письму:

— «Смиренно предлагаю тебе сделать так, чтобы твоя первая дочь… — тут она говорила обо мне, и мое сердце наполнилось гордостью, — приехала в Пекин и совершенно случайно познакомилась с моим дальним родственником».

На этом месте Гао Лин метнула в меня угрюмый взгляд, и я порадовалась тому, что она мне завидовала. Дальше она читала уже с меньшим энтузиазмом:

— «У этого родственника есть четыре сына, которые приходятся мне кузенами в седьмом колене. Они живут в одной деревне с вами, и если и находятся с вами в родстве, то в очень дальнем».

Как только я услышала о «совершенно случайной встрече», сразу поняла, что речь идет о том, что она хочет посмотреть, не подойду ли я для брака с конкретной семьей. Мне было четырнадцать (по китайской системе), и большинство девушек моего возраста уже были замужем. Но в какую семью меня хотят выдать, вдова не говорила, значит, знала, что моя семья сочтет этот союз полезным.

— «Честно говоря, сама бы я никогда не подумала об этой семье. Но ее глава, отец, пришел ко мне и стал спрашивать о Лу Лин. Судя по всему, они увидели девушку и были впечатлены ее красотой и манерами».

Я вспыхнула от смущения. Хорошо, что мать теперь знает, какого обо мне мнения другие люди. Может, она и сама увидит во мне что-то хорошее.

— Я тоже хочу в Пекин, — сказала Гао Лин капризным голосом, похожим на мяуканье.

— Тебя кто-то приглашал? — одернула ее мать. — Нет? Тогда ты только выставила себя дурой, сказав, что хочешь туда поехать.

Когда Гао Лин попыталась запротестовать, мать дернула ее за косу и велела:

— Закрой рот.

А потом передала письмо мне, чтобы я читала дальше.

Я повернулась лицом к матери и принялась читать с большим выражением:

— «Эта семья предлагает встретиться с вашей семьей в вашей семейной лавке туши в Пекине». — Я остановилась всего лишь на мгновение, чтобы улыбнуться Гао Лин. Я никогда не видела этой лавки, она тоже. — «Таким образом, если ваши интересы не совпадут, и та и другая стороны избегут публичного позора. Если обе стороны придут к соглашению относительно этого брака, это будет благословением богов, в котором нет никакой моей заслуги».

— Ну конечно, — сказала мать со смешком. — Понятно, что мы будем должны ей кучу подарков.

Дальше в письме было следующее:

— «Я уверена, ты согласишься со мной, что хорошую невестку отыскать очень трудно. Может, ты помнишь мою вторую невестку? К стыду своему должна признать, что она оказалась человеком холодным и лишенным сердца. Сегодня она заявила, что няньке твоей дочери не стоит сопровождать ее в Пекин. Она сказала, что если их увидят вместе, то человек запомнит шокирующее уродство няньки, а не расцветающую красоту невесты. Я сказала ей, что она говорит глупости, но сейчас, отправляя это письмо, я понимаю, какие неудобства мы должны будем терпеть, размещая у себя еще одну служанку, потому что наши уже жалуются на то, что им будет неудобно всем спать в одной постели. Так что, возможно, няньке действительно не стоит сюда приезжать. Я прошу прощения за то, что ничего не могу поделать с бедностью нашего дома».

— Ничего, — сказала тетушка жестами. — Я потом скажу ей, что могу спать на полу.

— Напиши ей ответ. Скажи Старой Вдове Лау, что я отправлю тебя через неделю. Я бы сама тебя отвезла, но сейчас самый сезон для туши, и у нас очень много дел. Я попрошу мистера Вэя отвезти тебя на его телеге. Он всегда возит снадобья в Пекин в это время и не будет возражать против еще одного пассажира, если ему немного доплатить.

Драгоценная Тетушка шевельнула руками, чтобы привлечь мое внимание.

— Сейчас тебе надо сказать, что ты не можешь ехать одна. Кто проверит, хороший ли это брак? Что, если эта хлопотливая и безмозглая кузина попытается сбыть тебя с рук второй женой в бедную семью? Попроси ее подумать об этом.

Я покачала головой. Мне не хотелось сердить мать ненужными вопросами и тем самым лишать себя возможности поехать в Пекин. Драгоценная Тетушка дернула меня за рукав, но я проигнорировала ее. Потом я проделала то же самое еще несколько раз, и это привело ее в ярость. Она не могла говорить, а мать не умела читать, поэтому, когда я отказалась говорить за нее, это сделало ее бессловесной и беспомощной.

Когда мы вернулись в нашу комнату, тетушка принялась меня умолять:

— Ты слишком юна, чтобы ехать в Пекин одной. Это гораздо опаснее, чем ты думаешь. На тебя могут напасть бандиты, отрубить тебе голову и насадить на кол…

Я не отвечала ей, не спорила, тем самым не давала ей ни малейшей возможности меня убедить. Иногда она выражала свою злость на то, что написала Старая Вдова Лау:

— Этой женщине плевать на твое благополучие. Она лезет в чужие дела ради денег. Скоро она сама будет вонять так, как те зады, которые она все это время обнюхивает.

Потом Драгоценная Тетушка дала мне письмо, которое я должна была передать Гао Лин, чтобы она прочитала его матери. Я кивнула, но, выйдя из комнаты и завернув за угол, открыла его и стала читать: «Помимо стрельбы и разных волнений летний воздух опасен странными болезнями, которыми полон Пекин. Там они не такие, как встречаются у нас, из-за них у Лу Лин могут отвалиться кончики пальцев и носа. К счастью, я знаю, как это лечить, чтобы с возвращением Лу Лин у нас не началась настоящая эпидемия».

Когда тетушка спросила, отдала ли я матери письмо, я ответила с холодным сердцем и каменным лицом:

— Да;

Я солгала, а Драгоценная Тетушка вздохнула с облегчением. Она впервые поверила моей лжи. А я задумалась, что могло в ней измениться, если она перестала чувствовать, когда я говорю неправду. Или изменилась не она?

Накануне моего отъезда Драгоценная Тетушка стояла передо мной со своим письмом в руках. Я скомкала его в тугой комок, который сунула в карман штанов.

— Что это значит? — Она схватила меня за руку.

— Оставь меня в покое! Ты больше не можешь говорить мне, что делать.

— Ты думаешь, ты такая умная? Ты все еще ребенок!

— Нет, не ребенок. Ты мне больше не нужна!

— Была бы не нужна, если бы у тебя была голова на плечах!

— Ты просто хочешь оставить меня здесь, чтобы не лишиться своего положения няньки!

Ее лицо потемнело, как будто она задыхалась.

— Положение? Ты думаешь, что я живу здесь ради унизительного положения твоей няньки? Ай-ай! Зачем я дожила до того, чтобы услышать такие речи от этого ребенка?

Мы обе дышали, как после бега. И я прокричала ей слова, которые часто слышала от матери и тетушек:

— Ты жива, потому что в нашей семье добрые люди и они сжалились над тобой и спасли тебе жизнь. Мы не обязаны были это делать. А Самому Младшему Дядюшке не надо было пытаться на тебе жениться. Он попытался и навлек беду! Вот почему его убила собственная лошадь! Все это знают.

Ее тело разом обмякло, и я подумала, что это оттого, что она признала мою правоту. В тот момент мне стало ее жаль так же, как я жалела нищих попрошаек, которым не могла смотреть в глаза. Мне казалось, что я наконец повзрослела и она потеряла власть надо мной, словно прежняя я смотрела на меня нынешнюю, испытывая восторг от того, как я изменилась.

На следующее утро Драгоценная Тетушка не помогла мне собрать одежду, не приготовила мне еды в дорогу. Она просто сидела на краю кана, отказываясь на меня смотреть. Солнце еще не встало, но я видела, что ее глаза были красными, а веки — опухшими. Сердце мое обмирало, но разум был тверд.

За два часа до рассвета пришел мистер Вэй с осликом, впряженным в повозку, полную высушенных змей для лекарских лавок. Я повязала шарф, чтобы укрыть от солнца лицо, и забралась на повозку рядом с ним. Вся семья вышла к воротам меня провожать. Все, кроме Драгоценной Тетушки. Даже Гао Лии стояла там с неумытым лицом.

— Привези мне куклу! — крикнула она.

Ей было тринадцать лет, но она все еще оставалась ребенком.

Мы ехали весь день по пыльной дороге. Каждый раз, когда ослик останавливался попить, мистер Вэй окунал в воду отрез ткани и наматывал ее на голову, чтобы спастись от жары. Вскоре я стала так же поступать со своим шарфом. Когда пришло время обеда, мистер Вэй достал жестяную банку с пельменями, а у меня не было ничего. Мне не хотелось просить Старого Повара приготовить мне с собой еды, потому что я боялась, как бы он не сказал матери, что не надо отправлять меня в Пекин. Мистер Вэй, конечно, предлагал мне свою еду, а я, конечно, делала вид, что не голодна. Он предложил ее снова еще раза два и больше не стал. Вот я и ехала с пустым желудком рядом с восемью клетками, в которых были уродливые змеи.

До Пекина мы добрались уже вечером. Я тут же ожила и забыла о беспокойстве сердца и пустом желудке. Когда мы достигли пропускного пункта, я больше всего боялась, что нам не разрешат въехать в город. Полицейский в фуражке пошарил по моему узелку и заглянул в клетки со змеями.

— Зачем вы едете в Пекин? — спросил он.

— Доставляю лекарства. — Мистер Вэй кивнул на клетки.

— Выхожу замуж, — честно ответила я, и тогда этот полицейский повернулся к другому и повторил ему мой ответ. Они засмеялись.

После этого нас пропустили. Вскоре вдалеке я увидела высокую мемориальную арку с золотыми буквами, которые блестели, как солнце. Мы проехали через нее и попали на дорогу, широкую, словно величайшая из рек. Мимо сновали рикши, и их было столько, сколько я не видела за всю свою жизнь. А чуть поодаль я заметила автомобиль, прямо как тот, бумажный, который мать сожгла для прабабушки, и я начала сравнивать все, что я видела здесь, с тем, что было в моей жизни до этой поездки. Рынки казались шире и шумнее, толпа на улицах — оживленнее и разнообразнее. Я видела мужчин в длинных пиджаках из мягкой ткани и в западных костюмах и девушек в пышных платьях и с прическами, каку киноактрис, с челками, похожими на сухую лапшу. Мне они показались красивее девушек в Бессмертном Сердце. На тротуарах торговцы продавали всевозможных жареных птиц, насекомых и ящериц на палочках, и они были в десять раз дороже, чем самые дорогие угощения в нашем селении. Я видела самую красивую золотую хурму, самый жирный арахис и засахаренный боярышник ярко-красного цвета. Я слышала звонкий хруст, когда резали на редкость красивый арбуз, и те, кто не смог отказать себе в сахарном кусочке, выглядели счастливее, чем все едоки арбуза, вместе взятые.

— Будешь дальше так на все таращиться, у тебя голова отвалится, — сказал мистер Вэй.

Я же продолжала рассматривать окружающее как можно внимательнее, чтобы потом рассказать дома, что я видела. Я представляла, как все удивятся, как мать придет в восторг, а Гао Лин будет ужасно завидовать. А еще я представляла разочарование на лице Драгоценной Тетушки. Она не хотела, чтобы мне было весело, но я не послушалась и теперь старалась о ней не думать.

Мистер Вэй несколько раз останавливался, чтобы спросить дорогу до лавки возле улицы Фонарщиков, потом искал конкретную аллею, пока наконец мы не оказались возле ворот, ведущих в захламленный двор дома Старой Вдовы Лау. Навстречу нам с лаем выбежали две собаки.

— Ай! Ты девушка или глиняная статуя? — спросила Старая Вдова вместо приветствия.

Толстый слой глиняной пыли покрывал мою шею, руки, забрался во все складки на коже. Я стояла в обнесенном забором дворике, где царил такой хаос, что мое прибытие прошло совершенно незаметно. Старая Вдова сразу же сказала, что ужин уже почти готов и мне стоит поторопиться и привести себя в порядок. Вручив мне помятое ведро, она рассказала, где найти колонку с водой. Я вспомнила, как мать говорила, что в Пекине вода сладкая, и, пока она набиралась в ведро, наклонилась и попробовала. Она оказалась солоноватой и отвратительной на вкус! Неудивительно: как рассказывала Драгоценная Тетушка, раньше на месте Пекина было море с горькой водой. И тут я поняла, что впервые тетушка не поможет мне мыться. И где тут была ванна? Где была печь, чтобы согреть эту воду? Мне было страшно прикасаться к чему-либо, поэтому я просто присела за подстилкой и полила холодной водой на шею, злясь на то, что тетушка превратила меня в глупую девчонку, которая теперь боится, что все узнают, насколько она глупа.

Закончив с мытьем, я поняла, что не взяла с собой ни расчески, ни деревянных палочек, чтобы почистить под ногтями. Эти предметы всегда собирала для меня тетушка. Так это из-за нее я о них забыла! Хорошо хоть, что я привезла чистую рубаху и брюки, но, конечно, когда я вынула их из свертка, они оказались пыльными и мятыми.

Во время ужина я поняла еще одну вещь: без тетушки мне никто не говорил, что из блюд можно было есть, а что — нельзя. Я обрадовалась. «Не ешь много острого и жирного, — сказала бы она. — Иначе кожа покроется нарывами и другими мокнущими болячками». Поэтому я съела несколько порций острой свинины. Правда, потом меня тошнило, и я испугалась, что мой живот изнутри покрылся нарывами.

После ужина я сидела во дворе вместе со Старой Вдовой и ее невестками, прислушиваясь к комариному звону и шушукающимся голосам. Прихлопывая на себе насекомых, я думала о большом веере, которым Драгоценная Тетушка спасала нас обеих от жары и кровопийц. У меня стали закрываться глаза, и Старая Вдова велела мне идти спать. Я отправилась на грустную маленькую койку с веревочным матрасом, на которой лежал узелок с моими вещами. Ощупывая пальцами дыры в ротанговом плетении наматрасника, я поняла еще одну вещь: сегодня я впервые в жизни буду спать одна. Я легла и закрыла глаза. Проваливаясь в дрему, я услышала, как за стеной скребутся крысы, и наклонилась, чтобы посмотреть, поставили ли под кровать миску со скипидаром. Ее там не оказалось. И вместо того, чтобы исполниться благодарности к тетушке за то, что она все это для меня делала, я разозлилась на нее за то, что она вырастила меня такой глупой.

Проснувшись, я обнаружила, что рядом нет никого, кто бы причесал мои волосы и осмотрел мои уши и ногти. Расчески у меня не было, поэтому мне пришлось разбирать сбившиеся пряди пальцами. Рубашка и брюки, в которых я спала, оказались мятыми и потными, но их нечем было заменить. И я точно не могла пойти в них на важную встречу, которая ждала меня сегодня. Та одежда, которую я сама выбрала для поездки, оказалась совсем неподходящей. Я уже достаточно выросла, но была совершенно беспомощной и глупой. Вот как хорошо воспитала меня Драгоценная Тетушка!

Когда я предстала перед Старой Вдовой, та воскликнула:

— У тебя что, голова пустая, как яичная скорлупа? Почему на тебе зимняя куртка и зимние брюки? И что случилось с твоими волосами?

Что я могла ей ответить? Что Драгоценная Тетушка отказалась дать мне совет? Дело было в том, что, выбирая одежду, я старалась взять лучшее, с самой красивой вышивкой. И ранним прохладным утром, когда я собиралась, мой выбор не казался мне неудачным.

— Какой ужас! — восклицала вдова, просматривая одежду, которую я взяла с собой. — Мне жаль семью, которая возьмет эту глупую девицу в невестки.

Она бросилась к своим сундукам в поисках одежды, которую сама носила в дни своей стройной юности. В конце концов она остановила выбор на платье, которое дала одна из ее невесток: не слишком старомодном легком ципао с высоким воротником и короткими рукавами. Оно было сиреневое, усыпанное нежнозелеными цветами, с такого же цвета каймой и застежками. Старая Вдова Лау сама расплела мои спутавшиеся косицы и расчесала их мокрой расческой.

В полдень она объявила, что мы идем в лавку, и сказала слугам, чтобы не ждали нас к обеду. Она была уверена в том, что ее кузен, продавец туши, готовит особенный обед.

— Если та семья уже пришла, — предупредила она меня, — ешь понемножку от каждого блюда, чтобы показать, что ты некапризна, но не жадничай. Следи за тем, чтобы сначала от этого блюда угощались другие, и веди себя так, словно ты самая скромная.

Улица Фонарщиков была недалеко от района Горшечников, не дальше тридцати минут езды на рикше, но Старая Вдова боялась опоздать на «случайную встречу». Она обязательно хотела прибыть туда заранее.

— Что, если наш рикша окажется старым и хромым?! — причитала она. — Что, если пойдет дождь?!

И вот в середине дня я оказалась перед нашей семейной лавкой, сгорая от нетерпения встретиться с отцом. Старая Вдова расплачивалась с рикшей, вернее, спорила с ним из-за того, что он запросил слишком большую цену за второго пассажира, потому что я была еще совсем ребенком.

— Ребенок? — фыркнул рикша. — Где твои глаза, старуха?

Я же не отрывала взгляда от коленей, накрытых сиреневой тканью одолженного платья, и ощупывала аккуратно стянутый на затылке узел волос, одновременно гордясь и смущаясь оттого, что рикша увидел во мне взрослую женщину.

Почти каждая дверь, выходившая в переулок, вела в магазин или лавочку, и на всех дверях висели красные плакаты с пожеланиями удачи. Плакат в витрине нашей лавки показался мне самым красивым. Он был выполнен курсивом, в том стиле, которому меня учила Драгоценная Тетушка. Такая манера письма выглядела очень дорого и, скорее, напоминала рисунок, где иероглифы казались ветвями, прогибающимися от ветра.

Глядя на них, можно было сразу сказать, что написавший их человек был художником, образованным и заслуживающим всяческого уважения. Мне пришлось признать в этом произведении искусства руку Драгоценной Тетушки.

Наконец Старая Вдова закончила ругаться с рикшей, и мы пошли в отцовскую лавку. Ее окна выходили на север, и внутри оказалось довольно темно. Возможно, именно поэтому отец нас не сразу заметил. Он был занят с клиентом, очень импозантным мужчиной: так лет двадцать назад выглядели ученые. Они вместе склонились над стеклянной витриной и обсуждали достоинства разных палочек туши. Старший Дядюшка поприветствовал нас и пригласил присесть. Он обратился к нам на формальном языке, из чего я поняла, что он нас не узнал. Тогда я тихо позвала его по имени. Он прищурился, глядя на меня, затем рассмеялся и объявил о нашем прибытии Младшему Дядюшке, который принялся извиняться, что не вышел поприветствовать нас раньше. Они тут же стали усаживать нас за один из двух чайных столиков для клиентов. Старая Вдова Лау трижды отклоняла их приглашение, восклицая, что отец и дядюшки слишком заняты с клиентами, чтобы принимать посетителей. На четвертое приглашение мы все же согласились и сели. Тогда Младший Дядюшка принес нам горячего чаю и сладких апельсинов вместе с бамбуковыми легкими веерами, чтобы мы могли обмахиваться.

Я старалась рассмотреть как можно больше, чтобы потом рассказать об этом Гао Лин и вызвать ее зависть. Отполированные полы в лавке были из темного дерева и сияли чистотой, хотя сейчас стояла самая пыльная пора лета. Вдоль стен тянулись витрины из стекла и дерева. Стекла были целыми, без трещин, и выглядели начищенными до блеска. В витринах находились коробочки, обтянутые шелком, — результат наших усердных трудов. Почему-то здесь они смотрелись гораздо представительнее и дороже, чем в домашней студии в Бессмертном Сердце.

Я заметила, что отец открыл несколько коробочек. Он разложил тушь в виде палочек, печенья и прочих форм на шелковой тряпице, лежащей на витрине, и клиент облокотился на нее, как на стол. Сначала отец указал на палочку с вершиной в форме лодки и сказал со сдержанной торжественностью:

— Ваша кисть будет скользить, как судно по гладкой воде.

Потом он взял тушь в форме птицы:

— Ваши мысли воспарят на высоты, где не бывает облаков. — Затем жестом указал на витрину, где лежали цветки пионов и ветви бамбука. — Вы будете процветать, а бамбук оградит ваш разум от беспокойства.

Пока он это говорил, я снова вспомнила о Драгоценной Тетушке. Она учила меня тому, что в жизни у всего есть предназначение, даже у туши. Хорошая тушь не может быть жидкой, такой, которая торопится вылиться из чернильницы. В то же самое время нельзя стать хорошим художником без должного усердия. Современная тушь, которая продается в бутылках, тем и опасна: тебе не надо ни о чем думать, ты просто пишешь все, что приходит на ум. А что обычно плавает на поверхности? Мусор, сухие листья да высохшие насекомые. Но если тебе приходится разминать тушь в чернильнице, ты делаешь первый шаг к очищению своего разума и сердца. Пока ты разминаешь ее, ты спрашиваешь себя: каковы мои намерения? Совпадает ли содержимое моего сердца с тем, чем наполнена моя голова?

Я никогда не забывала эти слова, но в тот день в лавочке, прислушиваясь к тому, что говорил отец, я поняла, что его слова были для меня важнее всего того, что мне когда-либо говорила тетушка.

— Посмотрите сюда, — сказал отец клиенту. Он держал в руках палочку туши и поворачивал ее под светом. — Видите? Вот так выглядит правильный оттенок, фиолетово-черный, не коричневый или серый, как у дешевых подделок, которые можно найти здесь, на улице. А теперь прислушайтесь. — И до меня донесся чистый тонкий звук, как у серебряного колокольчика. — Высокий тон говорит о том, что сажа была очень хорошо протерта и стала гладкой, как берега полноводной реки. И аромат! Вы чувствуете запах силы и мягкости, музыкальные ноты аромата настоящей туши? Да, дорогой, но все, кто увидит, как вы ею пользуетесь, поймут, что вы отдали деньги не зря.

Мое сердце наполнилось гордостью от тех слов, что были сказаны отцом о нашей фамильной туши. Я втянула носом горячий воздух и ощутила сильный аромат пряностей и камфоры.

— Сажа, которую мы используем, куда лучше сосновой из Аньхоя. Мы делаем ее из древесины настолько редкой, что сейчас рубить ее уже противозаконно.

К счастью, благодаря удару молнии у нас имеется небольшой запас, и это значит, что у нас есть благословение от богов в буквальном смысле.

Отец спросил клиента, слышал ли он о черепе древнего человека, недавно найденном возле холма Драконьей Кости. Старый ученый кивнул.

— Так вот, мы живем в деревне на соседнем холме, — сказал отец. — Считается, что возраст деревьев в наших краях свыше миллиона лет! Откуда мы это знаем? А вы подумайте. Когда те самые первые люди, которым около миллиона лет, ходили по земле, разве им не нужны были деревья, чтобы сидеть под ними, прячась от солнца или дождя? Чтобы брать древесину для костра? Или для того, чтобы мастерить стулья, столы и кровати? Ага, я прав? Ну что же, тогда мы, люди из деревни рядом с холмом Драконьей Кости, владеем остатками тех древних деревьев. Мы называем их деревьями Бессмертного Сердца.

А теперь посмотрите на этот шкаф.? — Отец сделал жест рукой. — В этой туши такой сажи всего щепоть на палочку, она и стоит дешевле. В этом ряду — по две щепоти. А здесь — вся сажа от древнего Бессмертного Дерева. И эта тушь легко ложится на кисть, как нектар на хоботок бабочки.

В итоге клиент купил несколько кусочков самой дорогой туши и покинул лавку. Я была готова аплодировать отцу, словно только что стала свидетельницей какого-то посвященного богам представления. Теперь отец направлялся к нам. Я встала со своего стула с радостно трепещущим сердцем. Мы не виделись с похорон прабабушки, а это было уже больше трех месяцев назад. Мне стало интересно, скажет ли он что-нибудь по поводу того, какой взрослой я выгляжу.

— Что, неужели уже пять вечера? — спросил он. Эти слова заставили Старую Вдову вскочить и запричитать:

— Мы пришли слишком рано! Нам надо уйти и вернуться позже!

Так я узнала, во сколько мы должны были прийти: в пять часов пополудни, а не в час! Старая Вдова Лау была так расстроена такой очевидной ошибкой, что отцу пришлось пять раз предложить ей вернуться за стол. И тогда дядюшки принесли еще чаю и апельсинов, но все равно чувствовалась некоторая неловкость.

Спустя некоторое время отец выразил свою заботу и любовь ко мне.

— Ты выглядишь слишком худой, — сказал он. Или, возможно, он сказал, что я выгляжу довольно пухлой.

Потом он спросил о здоровье моей матери, затем о Гао Лин и моих младших братьях, о тетушках и другой родне. Все хорошо, благополучно и в порядке. Я тараторила не переставая. Этот новый для меня наряд не позволял мне вести себя как обычно, естественным образом. Наконец он спросил, ела ли я. И хоть я и была близка к обмороку от голода, ответить на этот вопрос не смогла, потому что Старая Вдова тут же вмешалась:

— Мы уже ели. Мы так наелись, что вот-вот лопнем! Прошу вас, не позволяйте нам беспокоить вас еще больше. Не отвлекайтесь от работы.

— Мы совсем не заняты, — вежливо отозвался отец. — Для семьи всегда найдется время.

На что Старая Вдова Лау ответила еще вежливее:

— Мы в самом деле должны идти… Но пока мы тут, вы слышали, что случилось с… — И она стала нервно рассказывать о наших дальних родственниках. После того как она перечислила пятерых или шестерых из них, отец поставил чашку на стол и встал.

— Лузина Лау, где мои манеры? Я не должен заставлять вас развлекать меня так долго. Я знаю, что вы и моя дочь приехали пораньше, чтобы погулять по улицам города и насладиться их красотой.

Он протянул мне несколько монет на сладости и еду и наказал обращаться со Старой Вдовой бережно, не слишком ее утомляя.

— Не торопитесь, — сказал он ей. — Не стоит торопиться сюда ради нас.

Старухе было стыдно, что ее так красиво, но все же выставили, а я была вне себя от радости. И вот мы оказались на палящем зное.

Чуть дальше по улице мы нашли лавку, где подавали пельмени и где мы могли посидеть на скамейках на улице. Я набросилась на еду, а Старая Вдова принялась жаловаться на свои ноги:

— Скоро она станут мягкими и бесполезными, как гнилые бананы, — причитала она.

Она была слишком бережливой, чтобы брать рикшу и возвращаться домой, на улицу Фонарщиков, а затем тут же поворачивать обратно. Но это не мешало ей громко выражать беспокойство о том, что когда мы вернемся в лавку в пять часов на совершенно случайную встречу с очень важными людьми, то окажемся там с разинутыми ртами, задыхающиеся, как больные бродячие собаки.

— Не смей потеть! — предупредила она меня.

Мы пошли вперед, выискивая тенистое место. Жалобы Старой Вдовы я слушала одним ухом, меня гораздо больше занимали люди, которые проходили мимо нас по улице. Там были молодые мужчины, которые выглядели как студенты или подмастерье; старые маньчжурки в тяжелых одеждах; девушки с модными короткими стрижками и в западной одежде. Все передвигались целеустремленно и быстро, совсем не так, как было принято у нас в деревне. Время от времени Старая Вдова толкала меня в плечо и одергивала:

— Эй! Хватит таращиться, как будто ты какая-то деревенщина неотесанная!

Так мы и шли: две улицы на восток, затем две улицы на север и снова на восток. Такой способ выбрала моя старая кузина, чтобы не потеряться. Вскоре мы оказались в парке с плакучими ивами и тропинками вокруг пруда, полного кувшинок и копошащихся личинок. Старая Вдова уселась на скамью в тени дерева и принялась усердно обмахиваться веером, жалуясь, что вот-вот лопнет, как перегретый батат. Спустя пару минут она уснула, открыв рот и уронив голову на грудь.

Недалеко от скамьи располагался открытый павильон из садовых решеток темного дерева и рядов колонн, поддерживавших тяжелую черепичную крышу. Я пошла туда и вжалась в одну из колонн, стараясь слиться с ней, как ящерица. С этого места я могла наблюдать за тем, как мужчина тренировался в искусстве владения мечом, старик выдувал мелодию из металлической расчески, а сидевшая рядом с ним старуха чистила апельсин и пыталась поймать бабочку, порхавшую над шкурками.

Внизу, на ступенях возле пруда, сидела молодая пара и делала вид, что любуется утками, незаметно для всех соприкасаясь кончиками пальцев. Там был еще иностранец, в котором я не сразу признала иноземца, потому что он был в одежде ученого: длинной летней рубахе и брюках. Его глаза были серыми, как мутная вода. По другую сторону от колонны няня ворковала над ребенком, стараясь уговорить его посмотреть на нее, но тот возмущенно кричал, желая хорошенько рассмотреть иностранца. Потом мужчина в очень элегантной одежде и с хорошими манерами подошел к дереву и раскрыл занавеси на клетке, которой я до этого момента не замечала. Птицы в ней тут же принялись петь. Мне казалось, что я окунулась в мир, которому было много тысяч лет, и что он всегда был вокруг меня, но только сейчас я открыла глаза и увидела его.

Я оставалась на месте до тех пор, пока павильон не опустел. И только потом услышала голос Старой Вдовы, громко выкликавшей мое имя.

— Ты так меня напугала, что я чуть из кожи вон не выпрыгнула! — забранилась она и сильно ущипнула меня за руку.

Обратно в лавку отца я возвращалась уже другим человеком. В голове моей разыгралась настоящая буря из мыслей и надежд. Я пыталась представить, что будут помнить на следующий день все эти люди из павильона и что с ними станет потом. Мне же самой этот день запомнится навсегда, потому что он был началом моей новой жизни.

Как Старая Вдова Лау и планировала, моя будущая свекровь случайно проходила мимо лавки моего отца ровно в пять часов. Женщина оказалась моложе матери. У нее было жесткое выражение лица и цепкий недовольный взгляд. Обилие золота и нефрита на ее запястьях должно было свидетельствовать о том, насколько ее ценят. Когда Старая Вдова окликнула эту женщину, та изобразила удивление, а потом радость.

— Как удачно, что мы с вами здесь встретились! — тонким голосом возвестила женщина. — Когда вы прибыли в Пекин? Ах, вы навещаете кузена? А как дела в Бессмертном Сердце?

После того как фальшивое удивление было разыграно, Старая Вдова представила женщину отцу и дядюшкам. Я так старалась не проявлять никаких эмоций, что не расслышала имени этой женщины.

— А это старшая дочь моего куэеиа, Лю Лу Лин, — сказала Вдова Лау. — Ей пятнадцать лет.

— Мне четырнадцать, — поправила я ее, и, прежде чем продолжить, родственница одарила меня негодующим взглядом.

— Почти пятнадцать. Она как раз приехала в Пекин на этой неделе. Ее семья тоже живет в Бессмертном Сердце, но свою тушь они продают в Пекине. И, как вы видите, — она сделала широкий жест рукой, — их дела идут совсем неплохо.

— В этом есть и заслуга вашего мужа, — сказал отец. — Мы покупаем у него прекрасную древесину.

— В самом деле? — изумились на два голоса и вдова, и эта женщина.

Я тоже с любопытством посмотрела на отца, не ожидая, что наша семья была знакома с семьей жениха.

— Именно так. Мы получаем камфорное дерево от мистера Чана, — продолжил отец. — Он также снабжает нас гробами во время печальных событий, и это всегда изделия лучшего качества.

Гробовщик Чан! Пока звучали удивленные и радостные восклицания, я представляла себе Драгоценную Тетушку, потрясающую кулаками. Она никогда не позволит мне выйти замуж за мужчину из этой семьи! А потом я напомнила себе, что это решение будет принимать не она.

— Мы тоже думаем о том, чтобы открыть бизнес в Пекине, — сообщила миссис Чан.

— Что вы говорите? Возможно, мы сможем вам помочь, — вежливо сказал отец.

— Ну что вы, не стоит беспокоиться, — запротестовала миссис Чан.

— Нет-нет. Никакого беспокойства, — заверил ее отец.

— Вам стоит встретиться и обсудить все возможности, — предложила Старая Вдова как раз вовремя.

Миссис Чан замолчала, чтобы оценить все великолепие этой идеи, а отец добавил:

— Я в любом случае очень хотел поговорить с вашим мужем о драконьих костях, о его вкладе в знаменитое научное открытие: я имею в виду «Пекинского человека».

Миссис Чан кивнула:

— Мы сами были потрясены тем, что эти маленькие уродливые кости оказались настолько ценными. К счастью, мы не успели съесть их в качестве лекарства.

Я размышляла о том, что будет, если я выйду замуж за представителя этой богатой и известной семьи. Гао Лин будет плеваться желчью от зависти. А мать станет обращаться со мной с особой любезностью. Конечно, Чан не позволят Драгоценной Тетушке переехать к ним в качестве моей прислуги и няньки для их будущих внуков. Особенно, если она и дальше так будет ругаться и грохотать посудой каждый раз, услышав их имя.

В конце этой встречи была достигнута договоренность, что Старая Вдова Лау, отец и я нанесем визит кузену Чану, живущему в Пекине, чтобы полюбоваться на необычные камни в его саду. Это было хорошей новостью и добрым знаком для Старой Вдовы. Чан явно сочли меня перспективной кандидатурой. И я была рада, потому что это значило, что я задержусь в Пекине.

Через два дня мы отправились в гости к кузену на празднование Наблюдения за Луной. Мне одолжили еще одно платье. Я сидела тихо, ела немного, а говорила еще меньше. Из Бессмертного Сердца приехал мистер Чан, и они с отцом обсуждали «Пекинского человека».

— Все части этого черепа должны остаться в Китае, — сказал отец. — Это не только правильно, но еще и будет полезным соглашением с иностранцами.

— Ох уж эти иностранцы… — отозвался мистер Чан. — Стоит ли доверять их слову? Дай им волю, так они точно найдут способ вывезти несколько костей. Они придумают кучу причин, заключат новые соглашения или начнут давить.

— Никакие соглашения не изменят того, что «Пекинский человек» был китайцем и должен оставаться там, где жил и умер.

Внезапно мистер Чан увидел меня, сидящую на садовом стуле.

— Может быть, придет день и мы с тобой пойдем и найдем новые части «Пекинского человека». Как тебе такая идея?

Я с энтузиазмом закивала.

На следующий день я ехала домой совершенно счастливая. Никогда в жизни я не ощущала себя такой значительной. Я не посрамила Старую Вдову Лау. Мало того, я произвела очень хорошее впечатление. Отец поругал меня только за мелочи, поэтому я поняла: он мной гордился. Вдова Лау хвасталась невесткам, что у меня была внешность и поведение, стоившие десятка предложений о браке. Она была уверена, что я получу предложение от Чан в течение недели.

Я еще не встречалась с четвертым сыном семьи Чан, который в это время находился на холме Драконьей Кости, но я знала, что он был на два года старше меня.

Как и остальные его братья, он был подмастерьем в семейном бизнесе по изготовлению гробов. Мало того, судя по разговорам, именно он, самый младший, мог расширить свой бизнес и перевести его в Пекин, как наша семья сделала с торговлей тушью. А это значило, что я буду жить в Пекине.

Во время всех этих обсуждений я не спрашивала, был ли мой будущий муж умен, образован или добр. Я не думала о любви, я о ней не ведала. Но я точно знала, что главное в браке — улучшить, а не ухудшить свое положение. А судя по манерам миссис Чан и украшениям, которые она носила, я тоже должна была стать важной персоной. Что в этом могло быть плохого?

Мистер Вэй заехал за мной перед рассветом и повез домой. Небо было еще темным, а воздух чистым, без обычных для лета запахов гниения. Сидя в повозке, я принялась мечтать о том, что изменится в моей жизни. Разумеется, мне понадобится больше одежды, причем сразу. И мне надо быть осторожнее и тщательнее скрывать лицо от солнца, чтобы не быть похожей на маленькую черную крестьянку. В конце концов, мы были ремесленниками, известными мастерами своего дела и очень уважаемым кланом.

К тому времени как звезды погасли и взошло солнце, Пекин остался далеко позади, и окрестные пейзажи приобрели знакомый пыльный оттенок.

Через несколько часов повозка взобралась на последний холм, скрывавший Бессмертное Сердце. Я уже слышала петушиные крики, собачий лай и все остальные знакомые звуки нашей деревни.

Мистер Вэй принялся голосить крестьянские песни о любви изо всех своих сил. Повернув к деревне, мы встретились с пастухом By, который собирал свое стадо. Послеполуденное солнце пробивалось сквозь листву деревьев и падало на овечьи спины. By поднял посох и прокричал приветствия мистеру Вэю и мне, и в этот момент все его стадо повернуло в сторону, все овцы как одна. Они были похожи на штормовое облако, и я почувствовала опасность. Мне вспомнились слова матери, когда она рассказывала о том, что наш пастух был вдовцом и ему была нужна новая жена, чтобы прясть шерсть. Я почти ощутила песчинки, дары Гоби, под пальцами в шерстяных пасмах. Почувствовала, как запах шерсти проникает в мои пальцы, мои кости. И, глядя на пастуха, с его усмешкой и поднятым вверх посохом, еще больше укрепилась в желании выйти замуж за сына Чана. Даже если он окажется одноглазым идиотом, значит, так тому и быть. Я все равно стану невесткой в известной семье, которая будет иметь свой бизнес в Пекине.

Как думаете, сколько времени нужно для того, чтобы разум ополчился против всего, что раньше было так знакомо и дорого? Оказывается, не больше чем мгновение — один щелчок, хруст надломленной ветки. И вот я возвращалась домой, только во мне не было сентиментальной радости снова встретиться с тем, что окружало меня, пока я росла. Напротив, я стала замечать такие вещи, как резкий запах большого пастбища, напоминающие оспины пятна на лугу, следы неуемных копателей, дыры в стенах, грязь возле колодцев, пыль разбитых дорог. Я видела, что женщины, мимо которых мы проезжали, были одинаково безлики и у них были сонные глаза — отражение их сонного разума. Здесь у всех была одинаковая жизнь, одна на всех. Все имели одно и то же положение, вернее, одинаково его не имели. Они были простыми крестьянами, наивными и практичными, не любящими перемен, но всегда готовыми в суете муравьев на дороге увидеть знак грядущей беды, посланный им богами. Мне казалось, что даже Драгоценная Тетушка тоже стала такой: сонной, грязной деревенщиной.

Есть такая шутка о деревенской жизни: если тебе нечем заняться — садись перебирать рис. Раньше я над ней смеялась. Теперь я поняла, что это правда жизни.

Когда мы выехали на площадь, мистер Вэй все еще распевал свои песни. Вот мы проехали по улице Свиных Голов, и передо мной промелькнула целая вереница лиц. Резкими от пыли голосами эти люди выкрикивали приветствия. Когда мы подъехали к тупику, где стоял наш дом, кровь застучала у меня в ушах. Я увидела наши ворота, на которых топорщилась старая древесина, а на столбах висели выгоревшие красные плакаты с пожеланиями удачи.

Но стоило мне открыть ворота, как сердце вернулось на свое место, и я почувствовала острое желание увидеть Драгоценную Тетушку. Она будет рада встрече. Когда я уезжала, она плакала. Я бросилась во двор:

— Я вернулась! Я уже вернулась!

Добежав до студии, я увидела там мать и Гао Лин.

— О, уже вернулась? Так скоро? — сказала мать, не останавливая работу. — Кузина Лао известила нас в письме, что встреча прошла хорошо; скорее всего, семья Чан тебя возьмет.

Мне ужасно хотелось рассказать о своих приключениях и удовольствиях, которые выпали на мою долю, но мать меня остановила:

— Поторопись, вымойся и приходи помогать нам с твоей сестрой все это перемолоть.

— Фу! Ты пахнешь, как ослиный зад, — сказала Гао Лин, сморщив нос.

Я отправилась в комнату, которую мы делили с Яра гоценной Тетушкой. Там все лежало на обычных местах, и одеяло было сложено в изножье кана. Вот только тетушки не было. Я ходила из комнаты в комнату, из дворика в дворик и с каждой минутой хотела увидеть ее еще сильнее.

А потом я услышала, как кто-то стучал о кастрюлю. Она была в погребе и тоже хотела, чтобы я узнала, где она. Я заглянула за крутую лестницу, и она помахала мне. Когда она поднялась, я заметила, что у нее все еще была фигура девушки. На краткое мгновение, когда солнце осветило только верхнюю часть ее лица, она снова показалась мне красавицей, какой виделась мне в детстве. Выбравшись из погреба, она поставила кастрюлю и коснулась моего лица.

— Ты действительно вернулась ко мне, моя Моська? — спросила она руками. А потом дернула меня за косицу и фыркнула: — Что, не взяла расческу?

И некому было напомнить? Вот теперь ты знаешь, почему я тебе нужна. У тебя нет мозгов!

Она постучала мне по виску, и это меня разозлило. Тетушка наслюнявила палец и стерла с моей щеки грязь, пощупала мой лоб.

— Ты заболела? Какая-то горячая.

— Я не больна, — сказала я. — Мне жарко.

Она принялась распутывать мои сбившиеся волосы. Я глянула на ее огрубевшие скрученные шрамы, на искаженный рот и отодвинулась.

— Я могу сама вымыться, — буркнула я.

Она стала издавать свистящие звуки:

— Отсутствовала всего неделю, а вернулась уже такой взрослой.

Я огрызнулась в ответ:

— Конечно. Ведь я скоро стану замужней женщиной.

— Я слышала. И не наложницей, а женой. Это хорошо. Я неплохо тебя воспитала, и все это видят.

Я знала, что мать не сказала ей, в какую именно семью меня отдают. Но рано или поздно она должна была об этом узнать.

— Это семья Чан, — сказала я, глядя, как эти слова разрубают ее на части. — Да, правильно, гробовщика Чана.

Она издавала такие звуки, будто тонула. Ее голова качалась, как колокол. А потом в воздух взвились ее руки.

— Ты не можешь… Я запрещаю тебе!

— Это не тебе решать! — крикнула я ей в ответ.

Она шлепнула меня, потом прижала к стене. А потом стала бить по плечам, по шее, снова и снова. Сначала я взвизгнула и попыталась заслониться, но затем разозлилась. Я оттолкнула ее и выпрямилась. Я согнала с лица все эмоции, и это ее удивило. Тяжело дыша, мы буравили друг друга взглядами. В конце концов она упала на колени и стала бить себя в грудь, раз за разом повторяя жест «бесполезно».

— Я должна помочь матери и Гао Лин, — сказала я, развернулась и ушла.

Как и ожидалось, Чан спросили нашу семью, не хочу ли я присоединиться к ним в качестве жены их сына. Если я отправлюсь к ним сразу же, без промедления, моя семья получит денежное вознаграждение и я буду незамедлительно представлена как их невестка во время поселковых празднеств, включая те, что планируются на Фестивале Луны, на котором будут чествовать мистера Чана за его вклад в научные достижения.

— Ей надо ехать к ним сейчас, — советовали матери Старшая и Младшая тетушки. — А вдруг они потом передумают? Что, если они узнают о ней что-нибудь такое, что заставит их расторгнуть брачный договор?

Я думала, что они говорили о моих скудных навыках в шитье или о каких-то проделках, о которых я забыла, но кто-то помнил. Но, как оказалось, они говорили о моем рождении. Они знали, чьей дочерью на самом деле я была. А Чан и я нет. Мать решила, что я присоединюсь к семье Чан через пару недель, незадолго до церемонии чествования на Фестивале Луны. Она заверила меня, что так у нее и тетушек будет достаточно времени, чтобы сшить одеяла и одежду, необходимые мне в новой жизни. Поделившись этими хорошими новостями, она заплакала от радости.

— Я хорошо устроила твою жизнь, — с гордостью заявила она. — Никто не сможет пожаловаться.

Тут Гао Лин заплакала. И я пролила несколько слезинок, но не все они были слезами радости. Скоро я оставлю свою семью, свой дом, где мне все знакомо. Я превращусь из девочки в жену, из дочери в невестку. Как бы я ни была уверена в том, что стану счастливой, мне все равно было жаль прощаться с прежней жизнью, прежней собой.

Мы с Драгоценной Тетушкой по-прежнему делили комнату и постель. Но она больше не набирала мне ванну и не носила сладкой воды из колодца. Не помогала мне причесываться, не беспокоилась о моем здоровье и чистоте ногтей, ни о чем не предупреждала и ничего не советовала. Она больше не разговаривала со мной жестами.

Мы спали на противоположных краях кана, подальше друг от друга. И если я просыпалась, прижавшись к ее знакомому телу, то тихо отодвигалась от нее до того, как просыпалась она. Каждое утро у нее были красные глаза, и я понимала, что она плакала. Иногда и мои глаза бывали красными.

Когда Драгоценная Тетушка не работала в студии с тушью, она писала, покрывая иероглифами лист за листом. Она сидела за своим столом, растирала палочку туши в чернильнице и о чем-то думала. Я не знала, что у нее на уме. Потом она окунала кисть в чернильницу и писала снова и снова, и слова появлялись из-под ее руки без клякс и исправлений.

За несколько дней до моего отъезда в новую семью я проснулась, обнаружив, что она сидит и смотрит на меня. Подняв руки, она сказала:

— Сейчас я покажу тебе правду. Истину.

Она подошла к маленькому деревянному шкафу и достала оттуда нечто завернутое в голубую тряпицу.

Сверток она положила мне на колени. В нем оказалась толстая пачка листов, собранных и прошитых нитью Она странно посмотрела на меня и вышла из комнаты.

Я взглянула на первую страницу. «Я родилась дочерью Знаменитого Костоправа из местечка Рот Горы», — так начинался ее рассказ. На следующих нескольких страницах говорилось о ее семейных традициях, о смерти матери, о горе отца и обо всем остальном, о чем она уже мне рассказывала. А потом я наткнулась на строку: «Теперь я расскажу тебе, что за человек этот Чан на самом деле». В то же мгновение я отбросила эти страницы в сторону. Я больше не хотела, чтобы Драгоценная Тетушка травила мой разум. Так что тогда я не дочитала до конца, где она признавалась, что была моей матерью.

За ужином тетушка снова стала себя вести так, словно я была беспомощной. Она брала кусочки еды палочками и подкладывала их мне в тарелку.

— Ешь больше, — велела она. — Почему ты не ешь? Ты заболела? Ты кажешься горячей. У тебя лоб горячий. Почему ты такая бледная?

После ужина мы, как обычно, переместились в сад. Мать и тетушки вышивали мой наряд невесты. Драгоценная Тетушка штопала мои старые брюки. Потом она отложила иглу и подергала меня за рукав:

— Ты уже прочитала, что я тебе написала?

Я кивнула, не желая спорить с ней при всех. Мои кузины, Гао Лин и я играли в игру с нитью, натянутой между нашими пальцами. Я делала очень много ошибок, отчего Гао Лин чуть не подвывала от восторга.

Как же, семейство Чан получает неуклюжую невестку! Слыша это, Драгоценная Тетушка метала в мою сторону строгие взгляды.

Вечер подошел к концу. Солнце село, пришла темнота с ее звуками: трелями, скрежетом и шелестом невидимых существ. Слишком быстро настало время расходиться по кроватям. Я подождала, чтобы Драгоценная Тетушка ушла первой, и лишь потом, задержавшись как можно дольше, в надежде, что она уснет, вошла в темную комнату.

Тетушка сразу же села и заговорила со мной жестами.

— Я не вижу, что ты говоришь, — сказала я.

Она пошла к керосиновой лампе, чтобы ее зажечь. Я запротестовала:

— Не надо. Я хочу спать. Не хочу сейчас разговаривать.

Но она все равно ее зажгла. Тогда я пошла к кану и легла. Она последовала за мной, поставила рядом лампу, склонилась и стала смотреть на меня.

— Теперь, когда ты прочла мою историю, что ты чувствуешь ко мне? Будь честной.

Я забурчала, и одного этого звука было достаточно, чтобы она захлопала в ладоши и начала благодарить небеса за то, что они спасли меня от семьи Чан. Но пока она не переусердствовала с благодарностями, я добавила:

— Я все равно туда еду.

Долгое время она не шевелилась. Потом начала плакать и бить себя в грудь. Потом быстро замелькали руки:

— Неужели ты совсем ничего ко мне не чувствуешь?

Я до сих пор помню каждое слово из того, что я сказала ей в ответ:

— Если даже все в этой семье Чан сплошь воры и убийцы, я все равно поеду к ним, чтобы убраться от тебя подальше.

Она повернулась к стене и хлопнула по ней ладонями. Потом задула огонь в лампе и вышла из комнаты.

Утром ее не было, но я не беспокоилась. В прошлом она уже несколько раз злилась на меня и уходила, но всегда возвращалась обратно. На завтраке ее тоже не было, поэтому я поняла, что сейчас она разозлилась на меня сильнее, чем раньше. Ну и пусть злится, думала я. Ей нет дела до моего будущего счастья. Только мать заботится обо мне. Вот этим и отличаются няньки и матери.

Так я думала, когда тетушки, Гао Лин и я шли за матерью в студию заниматься тушью. Войдя в тускло освещенную комнату, мы увидели жуткий беспорядок. Стены были в пятнах. Скамьи тоже. На полу длинные подтеки. Сюда вломилось какое-то дикое животное? И что это за утробный запах? А потом завыла мать:

— Она мертва! Она мертва!

Кто мертв? В следующий момент я увидела Драгоценную Тетушку. Верхняя часть ее лица была белой как мел, а черные глаза смотрели прямо на меня. Она сидела, скорчившись у стены.

— Кто мертв? — спросила я у тетушки. — Что случилось? — Я пошла к ней.

Ее волосы были распущены и спутаны. И тут я увидела, что у нее на шее сидят мухи. Она не сводила с меня глаз, но ее руки были неподвижны. В одной из них лежал нож для гравировки. Но я не успела приблизиться к ней: меня оттолкнула одна из женщин, снимавших у нас жилье, чтобы я не закрывала ей вид.

Больше о том дне я ничего не помнила. Не знаю, как я оказалась в своей комнате и как легла на кан. Когда я проснулась, было темно, и мне вдруг показалось, что все еще продолжается утро прошлого дня. Я села и встряхнулась, прогоняя страшный сон.

Драгоценной Тетушки рядом не оказалось, и я вспомнила, что она рассердилась на меня и куда-то ушла. Тогда я встала и пошла на улицу. На небе часто мерцали звезды, в окнах дома было темно, и даже старый петух не захлопал крыльями, услышав мои шаги. Я поняла, что это было не утро, а ночь, и подумала, что, может быть, я хожу во сне. Мне представилось, что тетушка сейчас спит на скамье в студии, и я отправилась туда. А потом я вспомнила весь страшный сон до конца: черные мухи, копошащиеся на ее шее, шевелящиеся на плечах, словно живые волосы. Я очень боялась того, что могла увидеть сейчас в студии, но мои руки уже зажигали лампу.

Стены студии оказались чистыми, пол тоже. Драгоценной Тетушки там не было. Я почувствовала огромное облегчение и вернулась в кровать.

Когда я проснулась утром, на краю кана сидела Гао Лин с заплаканным лицом.

— Что бы ни случилось, — сказала она, — я обещаю обращаться с тобой, как с сестрой.

А потом она рассказала мне о том, что случилось, и ее рассказ стал продолжением моего ночного кошмара.

Накануне в наш дом пришла миссис Чан с зажатым в руке письмом от Драгоценной Тетушки, которое пришло им в середине ночи.

— Что это значит? — спросила она.

В письме говорилось, что если я выйду замуж за кого-либо из их семейства, Драгоценная Тетушка придет в их дом и будет вечно преследовать каждого из них, пока они будут живы.

— Где женщина, которая это написала? — потребовала миссис Чан ответа, хлопая рукой по письму. И, когда мать сказала ей, что написавшая его нянька только что покончила с собой, женщина в ужасе покинула наш дом, чтобы никогда не возвращаться.

После этого мать бросилась к телу. Тетушка все еще сидела, прислонившись к стене в студии.

— Так вот как ты мне отплатила? — закричала ей мать. — Я обращалась с тобой как с сестрой. Я обращалась с твоей дочерью как с собственной! — И она принялась пинать ее безмолвное тело, снова и снова, потому что оно не могло ни благодарить, ни просить прощения и пощады. — Если ты станешь преследовать нас, я продам Лу Лин в шлюхи.

После этого она велела слугам бросить тело в тележку и скинуть с утеса.

— Она сейчас там, — сказала Гао Лин. — Твоя Драгоценная Тетушка лежит на дне Края Мира.

Когда Гао Лин ушла, я все еще не понимала того, что она только что рассказала, но истина уже начала открываться мне. Я нашла листы, оставленные мне тетушкой, и прочитала их все. На самой последней я увидела ее слова: «Твоя мать. Твоя мать. Я твоя мать».

В тот день я спустилась в Край Мира, чтобы найти ее. Пока я катилась вниз, ветки и шипы рвали мою кожу, но я горела желанием отыскать ее. Я слышала пение цикад, хлопанье крыльев стервятников. Увидев накренившийся, как под весом чего-то упавшего сверху куст, я отправилась к нему. Там виднелся мох, или это были ее волосы? На ветвях было птичье гнездо, или это ее тело застряло там? Под ногами белели ветки, или это падальщики уже растащили ее кости?

Следуя за изгибами утеса, я повернула и пошла в другую сторону. Вот лоскуты одежды, не ее ли? Вот вороны, несущие что-то в клювах, не ее ли плоть? Я вышла на пустырь, усеянный камнями, не ее ли это кости, разбитые на сотни частей? Куда бы я ни смотрела — везде видела ее, растерзанную и разбитую. Это сделала я. А потом я вспомнила о проклятии ее семьи, моей семьи, о драконьих костях, которые так и не были возвращены на место и не были похоронены. Чан, этот ужасный человек, хотел, чтобы я вышла замуж за его сына, только ради того, чтобы узнать от меня, где он может найти еще такие кости. Как же я могла быть настолько глупой и не понять этого раньше?

Я искала ее до самого заката. К тому времени у меня опухли глаза от пыли и слез. Я так и не нашла ее. Выбираясь наверх, я уже не была прежней. Теперь я была той, кто оставил часть себя на Краю Мира.

Пять дней я не могла сдвинуться с места. Я не ела, даже плакать не могла. Просто лежала на кане и чувствовала, как воздух уходит у меня из груди. Когда мне казалось, что во мне больше не осталось ни глотка воздуха, грудь сдавливало еще сильнее. Иногда мой разум просто отказывался поверить в то, что случилось, не мог этого принять. Я лежала и вслушивалась, в надежде различить тетушкины шаги, увидеть ее лицо. Но видела я его только во сне и только сердитым. Она говорила, что проклятие теперь пало на меня и что я больше никогда не обрету покоя. Я была обречена на страдания. На шестой день я начала плакать и не останавливалась, проплакав с утра до поздней ночи. Потом, наутро, у меня больше не осталось чувств. Я встала и вернулась к прежней жизни.

Больше никто не упоминал о моем присоединении к семье Чан. Брачный контракт был расторгнут, и мать больше не делала вида, что я — ее дочь. Я теперь не понимала, каково мое положение в этой семье, а мать, когда сердилась, грозилась продать меня в рабство туберкулезнику или пастуху. Никто не говорил о Драгоценной Тетушке, ни о живой, ни о мертвой. И хоть тетушки все это время знали, что я была ее незаконнорожденной дочерью, они ни разу не проявили ко мне сочувствия как к оплакивающему мать ребенку. Когда я не могла остановить свои слезы, они просто отворачивались и занимались своими делами.

Только Гао Лин робко заговаривала со мной:

— Ты еще не проголодалась? Если ты не хочешь этот пельмень, я могу его доесть.

И еще я хорошо помню, как она часто приходила ко мне, пока я лежала на кане, гладила меня по руке и называла Старшей Сестрой.

Через две недели после того, как Драгоценная Тетушка убила себя, в наши ворота вбежал человек, выглядевший нищим, за которым гнались все демоны преисподней. Этим человеком оказался Младший Дядюшка из Пекина. Его глаза, как и дыры на одежде, были все в саже. Когда он открывал рот, раздавались только сдавленные крики.

— Что случилось?! Что случилось?! — слышала я восклицания матери.

Все остальные высыпали из студии. Некоторые постояльцы нашего дома бежали бегом, за ними ползли плачущие дети и лающие собаки.

— Все пропало! — прокричал Младший Дядюшка.

Его зубы стучали так, словно ему было холодно. — Все сгорело! Нам конец!

— Сгорело?! — воскликнула мать. — Что ты такое говоришь?!

Младший Дядюшка упал на скамью, по его скулам ходили желваки.

— Лавка, выходящая на улицу, и жилые комнаты позади нее — все превратилось в прах.

Гао Лин схватила меня за руку.

Мало-помалу мать и тетушки вытянули из него всю историю. Он рассказал, что прошлой ночью к отцу приходила Драгоценная Тетушка. У нее были распущены волосы, а лицо заливали слезы и кровь, и отец сразу понял, что видит призрака, а не обыкновенный сон.

— Лю Цзинь Сэнь, — обратилась к нему тетушка, — ты ценил древесину камфорного дерева больше моей жизни? Так пусть дерево горит сейчас так, как горю я.

Отец махнул рукой, чтобы прогнать призрака, и сбил масляную лампу, которая не во сне, а наяву стояла возле его койки. Когда Старший Брат услышал грохот, он встал и зажег спичку, чтобы посмотреть, что пролилось на пол. И в этот момент, по словам Младшего Дядюшки, тетушка выбила спичку из его пальцев — и все в один момент оказалось объято ревущим пламенем. Старший Дядюшка крикнул Младшему Дядюшке, чтобы тот помог ему погасить огонь, но из-за коварного обмана тетушки он вместо кувшина с холодным чаем схватил кувшин с крепленым вином и плеснул им в огонь, который разгорелся еще сильнее. Мужчины вытащили сыновей из соседней комнаты и, стоя во дворе, смотрели, как пламя пожирает мебель, стены и плакаты с пожеланиями удачи. Чем дольше горел огонь, тем яростнее становился. Он пробрался в лавку и пожрал свитки известных ученых, написанные их тушью, а также обтянутые шелком коробочки с самой дорогой продукцией. И когда тушь расплавилась и из нее стала выделяться смола, огонь взревел с еще большей силой. В течение одного часа все достояние семьи вознеслось в небеса в виде приношения из пепла и ядовитого дыма.

Мать, Старшая и Младшая Тетушки прижали руки к ушам, словно стараясь защититься от того, что слышали.

— Судьба обратилась против нас! — вскричала мать. — Что может быть хуже этого!

Но Младший Дядюшка рассмеялся, а потом заплакал и наконец рассказал о том, что было еще хуже его первой вести.

Постепенно загорелись дома, прилегавшие к нашей лавке. В тех, что восточнее, продавали ученые книги, а лавка, что стояла западнее, по самые балки была заполнена работами известнейших художников. И вот посреди ставшей ярко-оранжевой ночи владельцы этих лавок выбрасывали свой товар прямо на покрытую пеплом улицу. Прибыли пожарные, к ним присоединились жители района, и на огонь было вылито столько ведер воды, что показалось, будто прошел дождь. А потом дождь действительно пошел, он обрушился мощной пеленой, уничтожая то немногое, что удалось вынести из огня, но спасая всех остальных от угрозы пожара.

К тому времени как Младший Дядюшка закончил рассказ, мать, тетушки и Гао Лин уже перестали рыдать. Они выглядели так, словно их тела внезапно лишились костей. Наверное, они чувствовали то же самое, что и я, когда поняла, что Драгоценной Тетушки больше нет в живых.

Первой пришла в себя мать.

— Заберите из погреба все серебряные слитки, — распорядилась она. — И все украшения, которые у вас есть.

— Зачем? — тут же спросила Гао Лин.

— Не глупи. Владельцы соседних лавок будут требовать, чтобы наша семья оплатила их потери. — Мать толкнула ее. — Вставай. Поторапливайся. — Она стянула браслет с запястья Гао Лин. — Зашей украшения в рукава своей самой старой и рваной куртки. Вырежьте сердцевину у самых твердых диких яблок и положите туда слитки, потом сложите их на телеги и насыпьте сверху гнилых, порченых яблок. Стряпуха, поищи у жильцов, нет ли у них телег, которые они согласились бы продать, и не торгуйся. Каждая из вас должна собрать узелок с пожитками, да не берите мелочей!

Я была поражена тем, как быстро работает мысль матери, как будто ей не впервой было спасаться от беды бегством.

На следующий день домой вернулись отец, Старший Дядя и их сыновья. Они уже выглядели как нищие, с немытыми лицами и в одежде, вымазанной в саже. Старшая и Младшая Тетушки подбежали к ним с вопросами:

— Мы лишимся дома?

— Мы будем голодать?

— Неужели нам действительно придется бежать?

Маленькие дети стали плакать, а отец был словно глухонемой. Он сидел в своем любимом кресле и поглаживал подлокотник, будто это была лучшая вещь, которой он обладал и которую боялся потерять. В тот вечер ужина не было и никто не выходил во двор, чтобы подышать вечерним воздухом. Мы с Гао Лин провели ночь вместе, в слезах и разговорах, клянясь друг другу умереть вместе, как сестры. Чтобы скрепить клятвы, мы обменялись заколками для волос. Может, она и думала, что виной всем нашим бедам была Драгоценная Тетушка, но ни словом об этом не обмолвилась, в отличие от остальных. Напротив, она утешала меня, говоря, что мне надо радоваться, что тетушка уже мертва и что ей не придется принимать медленную мучительную смерть от голода и позора, которая ожидала всех нас. Я соглашалась, но в то же время жалела, что ее нет со мной. Она была на Краю Мира. Или действительно скиталась по земле мстительным духом, сводя со всеми счеты?

На следующий день к нашим воротам пришел человек, вручивший отцу письмо с печатями. Хозяева пострадавших от огня лавок подали жалобу на нашу семью, требуя возмещения ущерба. Отцу было сказано, что, как только эти люди подсчитают все убытки и подадут в суд общую сумму, нам объявят, как именно мы должны все возместить. А пока мы обязаны передать документы на наш дом и землю. Этот человек предупредил, что повесил объявление о том, что происходит, чтобы люди немедленно уведомили власти, если мы попытаемся сбежать.

После того как он ушел, мы замерли в ожидании решения отца, что нам делать дальше. Но он просто опустился в свое любимое кресло. Тогда заговорила мать:

— Все, нам пришел конец. Судьбу не изменить. Сегодня мы пойдем на рынок, а завтра будем пировать.

Она дала каждому из нас столько карманных денег, сколько мы никогда не получали, и сказала, что мы должны купить фруктов и сладостей, деликатесов и жирного мяса — всего, в чем мы так долго себе отказывали и чего нам давно хотелось. Был канун Фестиваля Луны, поэтому мы не станем выделяться из толпы остальных людей, закупающих продукты для праздничного ужина.

Перед праздником рынок выглядел оживленнее, чем обычно: здесь были торговцы светильниками и игрушками, ярмарка от храма, жонглеры и акробаты. Жуликов и воров тоже было больше обычного. Проталкиваясь сквозь толпу, мы с Гао Лин держались за руки. Мы видели плачущих потерявшихся детей и страшноватых мужчин, которые открыто нас разглядывали. Драгоценная Тетушка все время предупреждала меня о бандитах из больших городов, которые воровали глупых деревенских девочек и продавали их в рабство. Мы остановились у прилавка, где торговали лунными пряниками, которые оказались засохшими. Мы повернули к свинине, но она была серой. Мы заглянули в чаши с тофу, но его ломтики выглядели бесформенными и смердели. У нас были деньги и разрешение купить все, что мы хотим, но нам ничего не нравилось и все казалось каким-то испорченным. Мы бродили в плотной толпе, крепко прижавшись друг к другу плечами, и неожиданно оказались на улице Нищих — месте, где никогда до этого не бывали. Перед нашими глазами предстали печальные картины, одна хуже другой: мальчик с бритой головой и лишенным конечностей телом качался на спине, как черепаха на панцире, мальчик без костей, ноги которого были завернуты вокруг его шеи, карлик с длинными иглами, воткнутыми в щеки, живот и бедра… Все они повторяли:

— Пожалуйста, маленькая мисс, молю тебя, старший брат, сжалься над нами! Дай нам денег, и в следующей жизни не будешь мучиться так, как мы!

Кто-то из проходивших мимо мальчишек смеялся, кто-то отворачивался или прятал глаза, а пара престарелых женщин, кому пора было подумать об ином мире, тянулась за своими монетами.

Гао Лин вцепилась мне в руку и прошептала:

— Вот такая судьба нас теперь ожидает?

Уже повернувшись, чтобы уйти, мы натолкнулись на нищенку. Это была девочка не старше нас, одетая в лохмотья, перевязанные рваными лентами так, словно на ней был какой-то древний костюм воина. На месте глаз у нее виднелись две глубокие складки. Она тут же начала причитать:

— Мои глаза видели слишком много, поэтому я их вырвала. Теперь, ослепнув, я стала зреть невидимое. — Она потрясла перед собой пустой миской: — С вами желает поговорить призрак.

— Какой призрак? — тут же спросила я.

— Тот, кто был тебе вместо матери, — так же быстро ответила девочка.

Гао Лин тихо вскрикнула:

— Откуда она узнала, что Драгоценная Тетушка была твоей матерью?

Слепая девочка снова вытянула вперед миску и встряхнула ею. Гао Лин бросила туда монетку Девочка взвесила на руке миску и сказала:

— Ваша щедрость почти неощутима.

— Покажи сначала, на что способна, — ответила Гао Лин.

Девочка присела на землю и достала из ветхого рукава мешочек, развязала его и высыпала содержимое перед собой. Там оказалась известковая пыль. Из второго рукава она вынула длинную тонкую палочку, с помощью которой начала разравнивать высыпанную пыль до тех пор, пока ее поверхность не стала гладкой, как стекло. Направив палочку острым концом к земле и воздев безглазое лицо к небу, она начала писать. Мы присели рядом. Как могла нищая девочка научиться письму? Это не было обыкновенным трюком. Рука ее двигалась ровно, и палочка легко выписывала иероглифы, словно она была искусным каллиграфом. Я прочитала первую строчку;

«Воет собака, поднимается луна».

— Моська! Она так меня звала, — сказала я девочке.

Она снова разровняла пыль и написала следующую строку:

«Звезды навечно пронзают тьму».

Падающие звезды, о них говорилось в стихотворении, которое написал для нее Самый Младший Дядюшка.

Снова палочка разровняла пыль, на которой возникла строка:

«Поет петух, встает солнце».

Драгоценная Тетушка была Петухом!

И вот девочка написала последнюю строчку:

«Днем кажется, что звезд никогда не существовало».

Мне стало грустно, но я не понимала почему.

Девочка опять разровняла пыль и произнесла:

— Призраку больше нечего вам сказать.

— И все? — возмутилась Гао Лин. — Это какая-то бессмыслица.

Но я поблагодарила девочку и положила ей в миску все монеты, которые были в моем кармане. По дороге домой сестра спросила меня, почему я отдала все деньги за чепуху про петуха и собаку. Сначала я не могла ей ответить, потому что была занята повторением написанных девочкой строк, чтобы их запомнить. С каждым повтором я все больше понимала их значение, и от этого мне становилось только хуже.

— Драгоценная Тетушка сказала, что ее предала собака, — наконец ответила я Гао Лин. — Луна — это ночь, именно тогда я сказала, что брошу ее ради семьи Чан. А навеки пронзающая звезда — это ее рана, которая, как она сказала, не затянется никогда, и никогда она меня не простит. К тому времени как пропел петух, ее уже не было в живых. И пока она не умерла, я не знала, что она была моей матерью, словно бы она никогда не существовала.

— Ну, это одно из толкований, — заключила Гао Лин. — Но ведь есть и другие.

— Какие? — спросила я, но у нее не нашлось ответа.

Когда мы вернулись, мать с отцом и другими родственниками собрались во дворе и возбужденно переговаривались. Отец рассказывал, как он встретил на рынке старого даосского монаха, удивительного и странного человека. Когда отец шел мимо него, тот обратился со словами:

— Сэр, вы выглядите так, словно на ваш дома напал призрак.

— Почему вы так решили? — спросил отец.

— Так значит, это правда? — настаивал монах. — Я чувствую, что вас преследуют несчастья и у них нет иной причины. Я прав?

— Да, в нашем доме произошло самоубийство, — признал отец. — Умерла нянька, дочь которой собиралась выйти замуж.

— И после этого начались несчастья.

— Да, несколько происшествий.

Юноша, стоявший рядом с монахом, спросил отца, слышал ли он о Знаменитом Ловце Привидений.

— Нет? Так вот он, странствующий священник, стоит прямо перед вами. Он только что прибыл в ваш поселок, поэтому здесь его еще не так хорошо знают, как на севере и юге. У вас есть родственники в Харбине? Нет? Ну что же! Если бы были, то вы бы знали, кто перед вами стоит.

Юноша, назвавшийся помощником священника, добавил:

— Только в одном этом городе его чествуют за то, что он отловил сто призраков в разных домах. А когда он закончил, боги велели ему продолжить свои стран-ствия.

Закончив рассказывать о том, как он повстречал этих двух людей, отец объявил:

— Сегодня Великий Ловец Привидений прибудет в наш дом.

Пару часов спустя Ловец Привидений и его помощник стояли в нашем дворе. У священника была белая борода, а его длинные волосы спутались так, словно у него на голове образовалось гнездо какой-то неопрятной птицы. В одной руке он держал посох с резным наконечником, на котором была изображена освежеванная собака, растянутая над воротами. Во второй — короткая палка для битья. На его плечи была наброшена веревочная шаль, с которой свисал деревянный колокольчик. Его рубаха была не из обычного для странствующих монахов простого хлопка цвета песка, а из богатого синего шелка. Правда, ее рукава выглядели запачканными чем-то жирным, как будто он, сидя за столом, все время тянулся за добавкой.

Голодными глазами я следила за тем, как мать угощала его особыми холодными закусками. Была уже середина дня, и мы все сидели во дворе на низких стульях. Монах не отказался ни от чего: ни от рисовой лапши со шпинатом, ни от ростков бамбука с острой горчицей, ни от тофу с кунжутным маслом и кориандром. Мать все время извинялась за качество и скудность угощений, повторяя, какая это честь для нее, принять его в своем бедном доме. Отец пил чай.

— Расскажите нам, как это происходит, — обратился он к монаху. — Отлов призраков. Вы хватаете их руками? Вам тяжело? Это опасно?

Монах пообещал продемонстрировать нам это в самом скором времени.

— Но сначала я должен получить доказательство вашей искренности.

Отец поклялся, что он искренен в своих намерениях.

— Слова тут не доказательство, —  ответил монах.

— Как же можно доказать свою искренность? — спросил отец.

— В некоторых случаях вся семья должна пройти от своего дома до горы Таи и обратно, босиком и неся с собой камни.

Все, особенно тетушки, с сомнением переглянулись.

В остальных бывает достаточно небольшого приношения чистым серебром, чтобы подтвердить искренность всех членов семьи.

— И сколько серебра будет достаточно в нашем случае? — спросил отец.

Монах нахмурился:

— Только вы знаете, как основательно нужно доказывать вашу искренность, какая она у вас, настоящая или показная.

Монах продолжил угощаться, а отец с матерью вышли в другую комнату, чтобы обсудить размер приношения. Вернувшись, отец достал кошель, вынул из него и положил на стол перед Знаменитым Ловцом Привидений серебряный слиток.

— Хорошо, — кивнул монах. — Немного искренности всегда лучше, чем ее полное отсутствие.

Тогда мать достала из своего рукава другой слиток и подтолкнула его к тому, что уже лежал на столе. Ударившись друг о друга, они громко звякнули. Монах кивнул и отставил в сторону свою миску. Он хлопнул в ладоши, и его помощник достал из своего узелка пустую уксусную бутыль и моток ниток.

— Где девочка, которую призрак любил больше всего? — спросил монах.

— Вон она, — сказала мать и указала на меня. — Призрак была ее нянькой.

— Ее матерью, — поправил ее отец. — Этот ребенок был ее ублюдком.

Ни разу еще я не слышала, чтобы это слово произносили вслух, и мне показалось, что у меня из ушей вот-вот хлынет кровь.

Монах тихо хрюкнул:

— Не беспокойтесь. У меня были случаи не легче вашего.

Потом он повернулся ко мне:

— Принеси расческу, которой она расчесывала тебе волосы.

Я не могла сдвинуться с места, пока мать не постучала мне по голове, чтобы я поторапливалась. Войдя в комнату, которую до совсем недавнего времени мы делили с тетушкой, я взяла в руки расческу. Это был гребешок из слоновой кости с украшенными резьбой в виде петухов длинными зубцами. Сама она никогда его не носила. Я вспомнила, как тетушка ругала меня за свалявшиеся волосы, не обходя заботой ни один волосок на моей голове.

Вернувшись во двор, я увидела, что помощник монаха поставил кувшин для уксуса на середину двора.

— Проведи ею по своим волосам девять раз, — велел монах.

Я подчинилась.

— Положи ее в кувшин.

Я опустила расческу в кувшин, ощутив запах дешевого уксуса.

— А теперь стой там и не двигайся.

Ловец Привидений начал бить палкой по деревянному колокольчику на своей шали. Тук. Тук. Тук. Вместе с помощником он стал обходить двор по кругу в одном ритме, бормоча заклинания и с каждым витком приближаясь ко мне. Вдруг без предупреждения Ловец Привидений закричал и прыгнул на меня. Я решила, что сейчас он и меня затолкает в этот кувшин, поэтому зажмурилась и завизжала. Гао Лин сделала то же самое.

Открыв глаза, я увидела, как помощник монаха забивает в кувшин тугую деревянную пробку, потом заматывает его веревкой сверху вниз, пока он не стал похож на осиное гнездо. Когда дело было сделано, Ловец Привидений постучал по кувшину палкой и объявил:

— Все закончилось. Она поймана. Давайте попробуйте открыть! Не получится!

Все смотрели на него во все глаза, но ни один не двинулся с места.

— Она может оттуда выбраться? — спросил отец.

— Это невозможно! — отрезал монах. — Этот кувшин точно прослужит несколько жизней.

— А должен прослужить дольше, — пробурчала мать. — Вечное заточение в кувшине — малая цена за то, что она натворила. Сожгла нашу лавку! Почти убила нашу семью! Вогнала в долги!

Я плакала, не в силах заступиться за Драгоценную Тетушку. Я ее опять предала.

На следующий день у нас был пир с лучшими блюдами, которые нам уже будет не суждено попробовать в этой жизни. Вот только ни у кого, кроме совсем маленьких детей, не было аппетита. Мать наняла фотографа, чтобы мы могли навсегда запечатлеть дни, когда у нас всего было в достатке, и заказала один снимок, на котором была бы изображена только она и Гао Лин. Но сестра в последний момент настояла на том, чтобы я подошла и встала рядом с ними. Мать не обрадовалась ее решению, но спорить не стала. На следующий день отец и оба дядюшки отправились в Пекин, чтобы узнать размер ущерба, который нам предстояло возместить.

Когда они уехали, мы стали учиться довольствоваться жидкой рисовой кашей лишь с парой кусочков холодных закусок для вкуса. «Чем меньше хочешь, тем меньше разочаруешься», — так всегда говорила мать.

Спустя неделю вернулся отец и, войдя во двор, стал заливаться криком и слезами как безумный.

— Устрой еще один пир! — кричал он.

— Нашим бедам пришел конец! — присоединились к нему дядюшки. — Мы не должны ничего возмещать! Таково решение суда! Никакого возмещения ущерба!

Мы все бросились к ним: и семья, и жильцы, и даже собаки.

Как такое было возможно? Отец объяснял, а мы все слушали. Когда хозяева соседних лавок предъявили суду свой пострадавший товар, оказалось, что у одного были редкие книги, тридцать лет на — зад украденные из Ханьлиньской академии, а второй, утверждавший, что продает шедевры древних каллиграфов и художников, на самом деле торговал подделками. В суде просто решили, что пожар стал достойным наказанием для обоих мошенников и воров.

— Ловец Привидений был прав: призрака больше нет, — сказал в заключение отец.

В тот вечер все ели с большим аппетитом, все, кроме меня. Люди беззаботно смеялись и разговаривали, забыв о том, что наша тушь превратилась в пепел вместе со всей лавкой. Они говорили, что удача вновь вернулась к нам, потому что Драгоценная Тетушка отныне билась головой о стенки вонючего кувшина.

На следующее утро Гао Лин сказала мне, что со мной желает поговорить мать, и без промедления. Я заметила, что со дня смерти тетушки мать никогда больше не называла меня дочерью и не бранила. Казалось, она боялась, что и я тоже обращусь в привидение. По дороге в ее комнату я размышляла, любила ли меня эта женщина когда-нибудь. Оказавшись перед ней, я заметила, что ей неловко на меня смотреть.

— Во времена семейных бедствий грустить из-за личных невзгод — эгоистично, — резко начала она. — Тем не менее я грущу оттого, что должна сказать тебе. Мы отправляем тебя в приют.

Я была потрясена, но не заплакала и не произнесла ни слова.

— Скажи спасибо, что не продаем в рабство, — добавила она.

Ничего не чувствуя, я отозвалась:

— Спасибо.

— Если ты останешься в доме, — продолжила она, — никто не сможет гарантировать, что призрак не вернется. Я знаю, что Ловец Привидений пообещал, что этого не произойдет, но это равносильно обещанию, что за засухой не последует другой засухи, а за паводком — другого паводка. Об этом все знают.

Я не протестовала, но она все равно на меня рассердилась.

— Что это у тебя за выражение на лице? Ты что, пытаешься меня пристыдить? Вспомни: все эти годы я обращалась с тобой как с дочерью. Как думаешь, какая-нибудь еще семья в городе стала бы это делать? Может, в этом приюте ты научишься больше нас ценить. А теперь иди, собирайся. Мистер Вэй уже ждет тебя в повозке.

Я снова поблагодарила ее и ушла. Когда я собирала свой узелок, в комнату вбежала Гао Лин. По ее щекам струились слезы.

— Я найду тебя и приеду за тобой, — пообещала она и подарила свою лучшую куртку.

— Если я ее возьму, мать тебя накажет, — сказала я.

— Мне все равно.

Она проводила меня до повозки мистера Вэя. Когда я последний раз выходила из этого дома и со двора, Гао Лин и жильцы были единственными, кто решились со мной попрощаться.

Не успела повозка выехать на улицу Свиных Голов, как мистер Вэй запел веселую песню про полнолуние, а я вспомнила, что Драгоценная Тетушка надиктовала слепой нищенке:

Я подняла голову к небу. Оно было таким ясным, таким ярким! Но в душе я отчаянно выла.

Приют располагался в заброшенном монастыре на холме Драконьей Кости. К нему от железнодорожной станции вела извилистая дорога с крутым подъемом. Мистер Вэй пожалел своего осла и последний километр велел мне добираться пешком. С того момента, как он попрощался со мной и уехал, началась моя новая жизнь.

Стояла осень, и большая часть деревьев выглядела как армия скелетов, охраняющая холм и дом на его вершине. Никто не приветствовал меня в воротах приюта. Передо мной стояло здание из высохшего дерева, покрытого потрескавшимся лаком. На голом открытом дворе я увидела девочек в белых рубашках и синих брюках, выстроившихся рядами, как солдаты. Они сгибались в пояснице вперед, в сторону, назад и в другую сторону, как будто их сдувало ветром. Странно было увидеть там же двоих мужчин. Один был иностранцем, другой — китайцем. Второй раз в жизни я видела иностранца так близко. Они шли по тому же двору, неся в руках карты, а следом за ними шла целая группа мужчин с длинными палками в руках. И тогда я испугалась, что случайно наткнулась на лагерь, готовящий армию для коммунистов.

Переступив через порог, я чуть не подпрыгнула от испуга. В большом зале вдоль стен и на самой середине стояли мертвые тела, замотанные в погребальные покрывала. Их было много, двадцать или тридцать, высоких и низких. Я сразу же подумала, что это ожившие мертвецы. Драгоценная Тетушка как-то рассказывала, что некоторые семьи нанимали священника, чтобы он прочел молитвы над покойным и тем самым заставил его подняться и вернуться в дом предков. Мертвых поднимали и вели только по ночам, чтобы они не сталкивались с живыми, в тела которых могли вселиться, а днем они должны были отдыхать в храмах. Тетушка говорила, что сама не верила в эту историю, пока не услышала в ночи бряканье деревянного колокольчика и, вместо того чтобы сбежать, как все остальные жители деревни, спряталась за стеной. Стук, стук. И она увидела их, шестерых. Они были как большие личинки мух, прыгали вверх и вперед на десять футов.

— Не могу тебе точно сказать, что именно я видела, — говорила Драгоценная Тетушка. — Одно только знаю наверняка: после этого зрелища я еще долго была сама не своя.

Я уже собиралась развернуться и убежать, как вдруг увидела блеск золотых ступней. Присмотревшись внимательнее, я поняла, что передо мной статуи, а не трупы. Подойдя поближе к одной из них, я стянула с нее покрывало. Под ним оказался бог Литературы с рогатой головой, кистью в одной руке и чашей отличника в другой.

— Зачем ты это сделала? — услышала я позади себя голос.

Обернувшись, я увидела маленькую девочку.

— Почему он прикрыт?

— Учитель сказал, что он оказывает на нас не лучшее влияние. Нам нельзя верить в старых богов, только в христианских.

— А где твой учитель?

— А к кому ты приехала?

— К тому, кто согласился принять Лю Лу Лин как сироту.

Девочка убежала, и спустя пару мгновений передо мной стояли две женщины, обе иностранки.

Американские миссионеры меня не ожидали, а я не ожидала, что они окажутся американцами. Поскольку я никогда не разговаривала с иностранцами, я могла только молча смотреть на них. У обеих женщин были короткие волосы: у одной белые, у другой — рыжие и кудрявые. А еще на них были очки, из-за чего я решила, что они обе старые.

— Мне жаль это говорить, но с нами никто не договаривался, — сказала мне на китайском беловолосая.

— Жаль это говорить, — добавила вторая, — но большинство сирот гораздо младше вас.

Они спросили о моем имени, но я все еще не могла произнести ни звука, поэтому просто нарисовала иероглиф пальцем в воздухе. Потом женщины заговорили между собой по-английски.

— Ты ведь можешь читать? Можешь прочесть вот это? — спросила одна из них, указывая на объявление на китайском.

— «Ешьте досыта, но не прячьте впрок», — прочитала я.

Потом вторая женщина дала мне карандаш и бумагу.

— А ты можешь написать эти слова?

Я выполнила их просьбу, и они обе воскликнули:

— Она даже не посмотрела на объявление!

Они стали задавать еще больше вопросов. Умею ли я пользоваться кистью? Какие книги я читала? А потом снова заговорили на своем языке и, закончив, сказали, что я могу остаться.

Позже я узнала, что меня приняли не только в качестве ученицы, но и в качестве учителя. Там было всего четыре учителя, выпускников этой же школы, которые теперь жили в одной из тридцати шести комнат бывшего монастыря. Учитель Пань преподавал старшим девочкам, а я стала его помощницей. Когда пятьдесят лет назад он тут учился, эта школа была предназначена только для мальчиков. Учительница Ван преподавала у младших девочек, а ее овдовевшая сестра, которую мы называли Мамой Ван, заботилась о малышках. Старшие девочки, которых специально выбирали для таких заданий, ей в этом помогали. Еще была Сестра Юй, тоненькая женщина с костлявой скрюченной спиной, обладательница тяжелой руки и резкого голоса. Она отвечала за чистоту, аккуратность и хорошее поведение. Помимо составления расписания, по которому девочки принимали ванны, она раздавала задания на неделю и руководила поваром и его женой.

Как я потом узнала, женщины-миссионерки не были старыми, вернее, они были разного возраста. Мисс Грутофф, с вьющимися волосами, оказавшаяся вдвое моложе беловолосой, была медсестрой и директором школы. Мисс Таулер была директором приюта и выпрашивала для нас пожертвования у всех, кто был готов нас пожалеть. Она вела воскресные служения в часовне, руководила постановками по темам христианской истории и играла на пианино, обучая нас петь, «как ангелы». В то время я, конечно, не знала, кто такие ангелы, да и петь тоже не умела.

Испугавшие меня иностранные мужчины оказались вовсе не коммунистами, а учеными, работавшими в каменоломнях, где были найдены кости «Пекинского человека». Два иностранных и десять китайских ученых жили в северном крыле монастыря. Они ужинали в монастырской столовой вместе с нами. Каменоломня была в двадцати минутах ходьбы по петлявшей между холмами извилистой дорожке.

В общей сложности в монастыре жило около семидесяти детей: тридцать больших девочек, тридцать маленьких и около десяти совсем малюток. Общее количество все время менялось, потому что не все дети выживали. Большинство девочек, как и я, были плодами любви, закончившейся самоубийством, другие являлись детьми юных проституток или просто незамужних женщин. Некоторые были такими, каких мы с Гао Лин видели на улице Нищих: без ног или без рук, одноглазые или карлицы. Были и полукровки: дети от смешанных союзов с иностранцами. Одна девочка оказалась дочерью англичанина, отец второй был немцем, третьей — американцем. Мне они казались экзотически красивыми, а Сестра Юй все время над ними издевалась. Она говорила, что эти девочки унаследовали западную спесь и что ее необходимо вычищать смирением.

— Можно гордиться тем, что ты делаешь каждый день, — говорила Сестра Юй. — Но не заносчивостью из-за рождения.

Она часто напоминала нам, что мы не должны жалеть самих себя, потому что это потакание своим слабостям.

Когда кто-то издевочек грустил, Сестра Юй говорила:

— Посмотрите на Маленькую Дин! У нее нет ног, но она улыбается день напролет!

Пухлые розовые щечки Маленькой Дин приподнимались еще больше и едва не прикрывали ей глаза — так она была рада тому, что у нее вместо рук и ног одни культи. Сестра Юй считала, что мы можем немедленно утешиться, если подумаем о другом, чья жизненная ситуация хуже нашей.

Я стала старшей сестрой этой Маленькой Дин, а сама Дин была старшей сестрой девочке по имени Маленькая Цзюн, у которой была только одна рука. У каждой из нас были подобные отношения, нас учили отвечать друг за друга, как в семье. Большие и маленькие девочки жили вместе в трех комнатах, в каждой из которых стояло по двадцать кроватей в три уровня. На нижнем уровне были кровати самых маленьких девочек, на среднем — тех, кто чуть постарше, а на третьем уровне — уже совсем взрослых. Таким образом, получалось, что кровать Маленькой Дин была под моей, а Маленькой Цзюн — под кроватью Маленькой Дин. Место каждой девочки зависело от ее ответственности и уважения, которым она пользовалась.

Для миссионеров мы были Девочками Новой Судьбы. В каждом классе висел красный плакат, на котором золотой краской были написаны именно эти слова.

И каждый день во время упражнений мы пели о своей судьбе в песне, которую написала мисс Таулер, на английском и китайском языках:

Каждый раз, когда в школу приезжали высокие гости, мисс Грутофф готовила с девочками представление, а мисс Таулер играла на пианино что-то драматичное, как в немом кино. Одна группа девочек держала в руках плакаты с надписями, имевшими отношение к Прошлой Жизни: опиум, рабство, амулеты. Они ходили по сцене на спеленутых ногах, а потом беспомощно падали. Потом появлялись Девушки Новой Судьбы в виде докторов. Они исцеляли курильщиков опиума, распутывали спеленутые ноги страдалиц Прошлой Жизни и метлами выметали бесполезные амулеты. В конце представления они благодарили Бога и кланялись высоким гостям, иностранцам, приехавшим в Китай, и благодарили их за помощь девушкам в освобождении от Прошлой Жизни и продвижении к Новой Судьбе. Благодаря этому представлению мы зарабатывали много денег, особенно если нам удавалось растрогать гостей до слез.

Во время службы в часовне мисс Таул ер всегда говорила, что у нас есть выбор: становиться христианами или нет, что никто никогда не заставит нас уверовать в Иисуса. Мы должны прийти к вере сами, искренне и по доброй воле. Но Сестра Юй, которая попала в приют, когда ей было семь лет, часто напоминала нам о своей прежней судьбе. Ее заставляли просить милостыню, и, если она не набирала достаточно монет, вместо порции еды ее ждали ругань и проклятия. Однажды, когда она попробовала запротестовать, муж ее сестры просто выбросил ее на улицу, как ненужный мусор. А в этой школе мы могли есть столько, сколько хотели, говорила она. И не нужно было бояться, что кто-то выбросит нас на улицу. Мы сами могли выбрать, во что нам верить, хотя каждый, кто отказывался верить в Иисуса, был личинкой, поедающей труп, и после смерти должен был отправиться прямиком в ад, чтобы там его пронзали копьем, жарили, как утку, на медленном огне и подвергали всяческим мучениям, хуже того, что происходило в Маньчжурии.

Иногда я задумывалась о судьбе тех, у кого не было выбора в вере. Куда они попадут после смерти? Я помню маленькую девочку, которой, даже по мнению миссионеров, было не суждено обрести Новую Судьбу. Отцом малышки стал ее собственный дедушка. Я видела ее в яслях, где работала каждое утро. Ей не дали имени, и Матушка Ван велела мне не брать ее на руки, даже когда она плакала, потому что у нее было что-то не в порядке с шеей и головой. Малышка не издавала ни слова. У нее было плоское и круглое, как тарелка, личико, огромные глаза и крохотный нос. Ее кожа казалась белой, как рисовая мука, а тельце, слишком маленькое для такой головы, было неподвижным, как восковой цветок. У нее двигались только глаза: туда, сюда, словно она наблюдала за комаром, летавшим где-то под потолком. А потом однажды ее колыбель опустела. Мисс Грутофф сказала, что она теперь с Богом, и я поняла, что девочка умерла.

За годы, которые я прожила в приюте, мне пришлось видеть еще шестерых таких детей, которые выглядели совершенно одинаково. Их отцами всегда были их собственные дедушки, и рождались они с одинаковыми лицами, как говорила Матушка Ван, «идеально круглыми, словно гайка». Мне иногда казалось, что это был один и тот же ребенок, который по чьей-то страшной ошибке продолжал рождаться у разных людей. Каждый раз я приветствовала этого ребенка, словно старого знакомого после разлуки. И каждый раз плакала, когда он снова уходил.

Благодаря тому что я происходила из семьи изготовителей туши, я оказалась лучшей ученицей по каллиграфии, которая когда-либо появлялась в этой школе за все годы ее существования. Так говорил Учитель Пань. Он часто рассказывал о временах империи Цин и о том, как все стало разрушаться, даже экзаменационная система. В его рассказах иногда проскальзывала нотка грусти по прежним дням. Он как-то сказал мне:

— Лу Лин, если бы ты в те времена родилась мальчиком, могла бы стать ученым.

Так и сказал, именно такими словами. Он еще говорил, что моя каллиграфия лучше, чем у его собственного сына, Кай Цзина, которого он учил собственноручно.

Кай Цзин был геологом и на самом деле очень хорошо владел каллиграфией, особенно для человека, у которого была почти парализована вся правая сторона тела из-за перенесенного в детстве полиомиелита. К счастью, когда он заболел, у его семьи было достаточно денег, чтобы нанять лучших китайских и западных докторов. В итоге Кай Цзин поправился, и в память о болезни у него осталась лишь легкая хромота и полуопущенное правое плечо. Позже миссионеры помогли ему получить стипендию в знаменитом Пекинском университете, где он и выучился на геолога. После смерти матери он вернулся домой, чтобы заботиться об отце и работать с учеными на раскопках.

Каждый день он ездил на велосипеде от приюта до каменоломни и обратно, прямо к дверям класса отца. Там Учитель Пань усаживался боком на багажник над задним колесом, и они ехали в комнату, которую делили на двоих в дальнем краю монастыря. И тогда мы, ученики и преподаватели, кричали им вслед:

— Осторожно! Не упадите!

Сестра Юй восхищалась Кай Цзином. Как-то она показала на него детям и сказала:

— Видите? Вы тоже можете поставить перед собой цель помогать другим людям, вместо того чтобы превращаться в бесполезное бремя!

В другой раз я услышала, как она говорила:

— Какая трагедия, что такой красивый юноша стал калекой.

Наверное, она считала, что эти слова должны утешить учеников, но, по-моему, она имела в вицу, что Кай Цзина постигла худшая, чем у других, участь просто потому, что он родился симпатичнее многих. Только как такая мысль могла прийти в голову Сестре Юй? Разве богач, потерявший дом, горюет больше бедняка, потерявшего свою халупу?

Когда я задала этот вопрос старшей девочке, та ответила:

— Какая глупость! Конечно же, красивые и богатые теряют больше, чем простые люди.

Но мне все равно это казалось неправильным. Я думала о Драгоценной Тетушке. Подобно Кай Цзиню, она родилась красивой, но потом миловидность ее лица была безвозвратно утеряна. Тогда я часто слышала, как люди говорили:

— Какой ужас, что у нее теперь такое лицо! Лучше бы она умерла!

Неужели я бы думала так же, если бы не любила ее?

Я вспомнила о слепой нищенке, писавшей на белой пыли. Кто будет по ней скучать, когда ее не станет?

Внезапно мне захотелось разыскать эту нищенку. Она могла бы поговорить с Драгоценной Тетушкой и сказать мне, где та сейчас находится. Скитается ли она по Краю Мира или мается взаперти в кувшине? Что произошло с проклятием? Скоро ли оно меня найдет? А если я сейчас умру, то кто будет скучать обо мне в этом мире? И кто станет приветствовать меня в мире ином?

Когда устоялась хорошая погода, Учитель Пань взял нас с собой на раскопки на холме Драконьей Кости. Он очень этим гордился, потому что его сын был одним из геологов. Раскопки начались в пещере, похожей на ту, что некогда принадлежала семье Драгоценной Тетушки, но, когда я ее увидела, она уже превратилась в огромную яму глубиной в сто пятьдесят футов. Дно и стены этой ямы были покрыты белыми линиями, напоминавшими огромную рыбацкую сетку.

— Если участник раскопок находит останки животного или человека или орудие труда, он обязательно записывает, из какого квадрата была изъята его находка, — объяснил нам Кай Цзин. — И тогда мы можем подсчитать возраст этой находки, потому что нижний, восьмой, уровень относится к самому давнему времени. А потом ученые могут вернуться в этот квадрат и продолжить раскопки.

Мы всегда приносили с собой термосы и печенье для ученых, и, завидя нас, они быстро выбирались на поверхность, чтобы освежиться и повторять с благодарными вздохами:

— Спасибо! Спасибо! Я так хотел пить, что чуть сам не превратился в кучку таких же высохших костей!

Время от времени вверх по крутой дорожке поднимался рикша, из кабинки которого выходил иностранец в толстых очках и с дымящейся трубкой и спрашивал, нет ли новостей. Обычно ученые показывали ему разные находки, иностранец в ответ кивал, но все равно выглядел разочарованным. Однако в некоторых случаях он приходил в сильное возбуждение и начинал быстро говорить, все чаще и чаще попыхивая трубкой.

Потом он возвращался в кабину рикши, спускался к подножию холма, где его уже ожидала блестящая черная машина, чтобы отвезти обратно в Пекин. Если мы выбегали на место, где был хороший обзор до дальнего края котловины, то могли увидеть, как по дороге, поднимая клубы пыли, несется черная машина.

С приходом зимы ученые стали торопиться, чтобы успеть как можно больше, пока земля не стала твердой, как камень, тем самым положив конец сезону раскопок. Они позволяли некоторым девочкам из приюта спускаться в яму и помогать с перекладыванием выкопанной земли в коробки, с восстановлением белых линий и просеиванием того, что было уже просеяно раз десять. Нас не пускали в места, огороженные веревками, потому что там нашли человеческие кости. Для несведущего взгляда эти останки было легко перепутать с камнями или осколками керамики, но я понимала эти различия благодаря нашим с тетушкой походам в семейную пещеру. К этому времени я уже знала, что «Пекинский человек» не подразумевал останки только одного человека. Так называли скелеты мужчин, женщин и детей давнего времени. Осколки костей были очень маленькими, и их было недостаточно, чтобы собрать хотя бы один полный скелет.

Другим девочкам я об этом не рассказывала, потому что не хотела хвастаться. Поэтому я помогала только там, где разрешали ученые и где в основном находили кости животных.

Помню день, когда сын Учителя Паня меня похвалил. Он сказал:

— Ты очень аккуратный работник.

После этого тщательный разбор земли стал моей любимой работой. Но вскоре наступили морозы, и мы перестали чувствовать пальцы и щеки. Так пришел конец моему участию в раскопках и похвалам.

Следующей моей любимой работой стало обучение других детей. Иногда я преподавала рисование. Я показывала младшим детям, как двигать кистью, чтобы получались кошачьи уши, усы и хвосты. Я рисовала лошадей и воронов, обезьян и даже бегемотов. И еще я помогала ученикам учиться каллиграфии и красоте мыслей. На этих занятиях я вспоминала, чему меня учила Драгоценная Тетушка, как надо думать, чтобы написать иероглиф, каковы при этом должны быть намерения и как при каждом мазке энергия ци должна течь из руки в кисть. У любого касания кистью бумаги было свое значение, и поскольку каждое слово состояло из многих касаний, оно обладало и разными значениями.

Меньше всего мне нравилось делать то, что назначала мне Сестра Юй на неделю: подметать полы, мыть раковины, расставлять скамьи для богослужения в часовне, а потом придвигать их обратно к столам для обеда. Но и эти дела были бы не так плохи, если бы Сестра Юй не цеплялась к каждой моей ошибке.

Однажды для разнообразия она дала мне задание бороться с ползающими насекомыми. Сестра Юй все время жаловалась на то, что монахи никогда их не истребляли, считая, что раньше они могли быть людьми или святыми.

— Это жучье когда-то точно было землевладельцами, — бурчала она. — Топчите их, убивайте, делайте все, что угодно, только чтобы они не возвращались.

Двери, ведущие в большинство комнат, кроме тех, в которых жили иностранцы, почти никогда не закрывались, разве только на время холодов, поэтому муравьи и тараканы спокойно переползали через пороги. Они лезли и через трещины в полах и стенах, через резные деревянные панели, сквозь которые внутрь зданий попадали свет и воздух. Но я знала, что с этим делать. Меня научила этому Драгоценная Тетушка. Я приклеила бумагу ко всему резному дереву, а потом взяла мел из класса и начертила линии за порогами и вокруг трещин. Муравьи, почуяв запах мела, путались, потом разворачивались и уходили. Тараканы же были настойчивее. Они шли прямо по мелу, и его пыль попадала на их лапы и суставы, они задыхались и на следующий день валялись на полу вверх животами.

В ту неделю Сестра Юй не нашла ни одного повода, чтобы ко мне придраться. Напротив, я получила награду за Превосходные Успехи в Чистоте: два часа свободного времени, в которые я могла делать все, что хотела, если это не было плохим или вредным занятием. В нашем жилом корпусе пребывало так много людей, что остаться наедине с собой было просто невозможно, поэтому именно это я и выбрала в качестве своей награды. Мне давно не удавалось перечитать страницы, написанные для меня Драгоценной Тетушкой перед смертью. Правда, я и сама старалась к ним не прикасаться, потому что знала, что буду плакать, увидев их снова. А если бы Сестра Юй заметила меня с мокрыми глазами, то непременно отругала бы за жалость к себе перед Маленькой Дин и другими маленькими девочками. Поэтому в воскресенье после полудня я нашла заброшенную, пахнувшую плесенью кладовку, заполненную невысокими статуями, и села на пол возле окна. Развернув синюю тряпицу, в которую были завернуты тетушкины листы, я впервые увидела, что она пришила к ней маленький потайной карман.

В этом кармане оказались две чудесные вещи. Первой была гадательная кость, которую она показывала мне, когда я была маленькой, и говорила, что я получу ее, если научусь помнить. Когда-то она держала ее в руках, а до нее она принадлежала ее отцу. Я прижала кость к сердцу. А второй вещью оказалась маленькая фотография, на которой была изображена молодая женщина в вышитом головном уборе и стеганой зимней куртке, воротник которой доходил ей до щек. Я поднесла фотографию к свету. Это… Я увидела, что на ней действительно была изображена Драгоценная Тетушка, до того как обожгла лицо. У нее были мечтательные глаза, бесстрашные, выгнутые вверх брови, пухлые губы и очень гладкая кожа. Она казалась очень красивой, но совершенно не походила на ту тетушку, которую я помнила. И я пожалела, что на этой фотографии не было знакомого обожженного лица. Но чем дольше я на нее смотрела, тем ближе мне она становилась. Лишь спустя некоторое время я поняла: это лицо, ее надежды, ее знания, ее грусть — все это теперь принадлежало мне. И тогда я заплакала, терзая сердце радостью и жалостью к себе.

Один раз в неделю мисс Грутофф вместе с женой повара ходила на железнодорожную станцию за посылками и почтой. Иногда они получали письма от их друзей из других миссионерских школ в Китае или от ученых из Пекинского медицинского колледжа, а иногда — денежные поручительства из Сан-Франциско в Калифорнии, Милуоки в Висконсине и Элирии в Огайо. Такие письма мисс Грутофф зачитывала вслух на воскресных богослужениях. Она показывала нам глобус и говорила: — Мы вот здесь, а они вот тут. И они шлют вам любовь и много денег.

А потом она раскручивала глобус, пока у нас не начинали кружиться головы от этой мысли. Только я все время думала: зачем незнакомым людям любить нас? Отец и мать стали мне почти чужими. Они меня не любили, для них меня больше не существовало. И как же обещания Гао Лин разыскать меня? Пыталась ли она это сделать? Я в это не верила.

Однажды, на третий год моей жизни в приюте, мисс Грутофф вручила мне письмо. Я тут же узнала этот почерк. Была середина дня, и в общей комнате все очень шумели, но я словно оглохла. Сидевшие рядом со мной девочки тут же начали галдеть, желая узнать, что было в письме и кто мне его прислал. Я сбежала от них, охраняя свое сокровище, как оголодавшая собака. Оно все еще у меня. Вот что в нем было написано:

«Моя милая сестра, прошу прощения, что не писала тебе раньше. Не проходило и дня, чтобы я не думала о тебе. Вот только писать я не могла. Мистер Вэй отказывался говорить, куда он тебя отвез, мать не говорила тоже. Наконец на прошлой неделе я услышала на рынке о том, что раскопки на холме Драконьей Кости снова оживают и что американские и китайские ученые, которые их ведут, живут в старом монастыре, вместе с детьми из приюта. В следующий раз, увидев жену Первого Брата, я спросила: “Интересно, могла Лу Лин встретиться с этими учеными, раз они так близко живут?” И та ответила: “Я тоже об этом думала”.

Так я поняла, где тебя искать.

С матерью все в порядке, только она жалуется, что все время работает и ее пальцы теперь стали черного цвета. Они все трудятся в поте лица, чтобы восстановить утраченные в пожаре запасы туши. Отцу и дядюшкам пришлось заново отстроить лавку в Пекине. Они взяли в долг деньги и древесину у гробовщика Чана, которому теперь принадлежит большая часть нашего бизнеса. Она перешла к ним, когда я вышла замуж за Чан Фу Наня, четвертого сына, того самого, за которого должна была выйти ты.

Мать сказала, что нам повезло, что эти люди захотели взять в свой дом хоть кого-нибудь из девочек нашей семьи. Вот только я не считаю, что мне повезло. Это тебе повезло, что ты не стала невесткой в этой семье. Каждый день, с каждым куском, который попадает ко мне в рот, мне напоминают о милости, которую нам оказывает семья Чан. Мы должны им за древесину, и этот долг растет с каждым днем. Клану Лю не отработать его и за сотню лет. Тушь теперь плохо продается, да и стоит она уже гораздо дешевле. Честно говоря, она стала худшего качества, потому что ингредиенты ее уже не те и нет Драгоценной Тетушки, чтобы покрыть палочки гравировкой. В качестве напоминания о долге нашей семьи меня полностью лишили карманных денег. Для того чтобы наклеить марку на это письмо, Мне пришлось выменять ее на мою заколку для волос.

Хочу еще сказать, что семья Чан оказалась вовсе не так состоятельна, как мы думали раньше, когда были детьми. Большая часть их состояния утекла из семьи из-за опиума. Одна из их невесток рассказала, что все началось с того времени, когда Фу Нань был ребенком и выбил плечо из сустава. Тогда его мать начала давать ему опиум. Позже мать умерла, избитая до смерти, хотя Чан заявил, что она случайно упала с крыши. После этого Чан взял вторую жену, которая раньше была подругой одного из боевиков, торговавшего опиумом и на вырученные деньги покупавшего гробы. У второй жены было пристрастие к опиуму. Только боевик предупредил Чана, что если тот хоть пальцем тронет свою жену, он собственноручно превратит его в евнуха. Чан понимает, что это вполне может случиться, потому что он встречал мужчин, лишившихся частей тела за то, что не выплатили опиумные долги.

В их доме невозможно находиться: там все время кричат и скандалят и постоянно ищут деньги на покупку новой порции опиума. Если бы Фу Нань мог продавать меня по частям, чтобы оплатить свое зелье, он бы уже давно это сделал. Он убежден, что я знаю, где можно найти драконьи кости, и, надеясь разбогатеть, требует, чтобы я ему об этом сказала. Но если бы я об этом действительно знала, то сама бы их продала, чтобы уйти от этой семьи. Я бы себя продала, вот только куда мне идти?

Сестра, прости меня за горечь или беспокойство, которое может причинить тебе это письмо. Я пишу его только для того, чтобы ты знала, почему я не приехала повидаться с тобой и что тебе повезло оказаться там, где ты живешь сейчас. Пожалуйста, не пиши мне ответ, потому что это только навлечет на меня беду. Теперь, когда я знаю, где ты, я постараюсь писать чаще. А пока надеюсь, что ты здорова и счастлива.

Твоя сестра Гао Лин».

Закончив читать, я заметила, что письмо дрожит в моих руках. Когда-то я завидовала Гао Лин, теперь же ее участь была хуже моей. Сестра Юй говорила, что мы должны ценить свою жизнь и находить в ней счастье, думая о тех, чья жизнь сложилась хуже нашей. Но я не была счастлива.

Со временем я просто стала менее несчастной. Я приняла свою жизнь. Возможно, моя несовершенная память позволила боли утихнуть или я стала немного сильнее. Я только знала, что стала другим человеком по сравнению с той, что в свое время подошла к воротам приюта.

К тому времени даже боги монастыря изменились. Постепенно мисс Таулер снимала покрывала со статуй — ткань была нужна на пошив одежды и одеял.

Так, одна за другой, изображающие богов статуи снова явили себя, и, как выразилась мисс Таулер, своим видом — красными лицами, третьим глазом и обнаженными животами — они словно насмехались над ней. Статуй, буддистских и даосских, действительно было очень много, потому что в разное время монастырь занимали монахи разных вероисповеданий. Все зависело от того, кто захватывал этот участок земли. Однажды перед Рождеством, когда было слишком холодно и не хотелось никуда выходить, мисс Грутофф объявила, что нам следует «обратить» китайских богов в христианство. Их было решено покрасить. Девочки, выросшие в приюте с раннего детства, восприняли эту идею как повод для веселья. Но некоторые из учеников, появившиеся здесь не так давно, не захотели лишать богов лица, тем самым накликая на себя их гнев. Они так этого боялись, что, когда их подводили к статуям, падали на пол и, словно одержимые, кричали до тех пор, пока изо рта не начинала идти пена. Я же не боялась. Мне казалось, что если я буду относиться с уважением как к христианским, так и к китайским богам, ни один из них не причинит мне вреда. Я рассуждала так: китайцы были вежливыми людьми и всегда придерживались практического отношения к жизни. Китайские боги понимали, что мы жили в доме, которым управляли американцы, и что там действовали западные правила. Если бы боги могли говорить, они настояли бы, чтобы христианские божества чувствовали себя как дома и получали привилегии гостя. Китайцы, в отличие от иностранцев, не пытались обратить других в свои верования. Они бы позволили иностранцам идти своим путем, каким бы странным тот ни был. Касаясь кистью с краской золотых и красных лиц, я говорила:

— Прости меня, Нефритовый Правитель, прости, Начальник Восьми Бессмертных. Я всего лишь вас маскирую, чтобы ни японцы, ни коммунисты не нашли вас, когда им понадобится древесина для костров.

Я была хорошей художницей. Некоторым богам я сделала из овечьей шерсти бороды, из лапши — длинные волосы, из перьев — крылья. Так Будда превратился в толстого Иисуса, богиня Милосердия — в Марию возле яслей, Триада Чистых, верховные даосские божества, — в волхвов, а восемнадцать Лоханов, учеников Будды, превратились в двенадцать апостолов и шестерых их сыновей. Фигурки демонов были превращены в ангелов. На следующий год мисс Грутофф решила раскрасить маленькие резные изображения Будды, разбросанные по всему монастырю: их тут было несколько сотен.

Еще через год мисс Грутофф нашла пропахшую плесенью кладовку, в которой я перечитывала записи Драгоценной Тетушки. Фигурки, которые хранились там, по словам Сестры Юй, предназначались для диорамы, показывавшей, что происходило с человеком, который попадал в иной мир. Их там было несколько дюжин, очень реалистичных и страшных. Одна изображала стоявшего на коленях мужчину, внутренности которого разрывали какие-то рогатые существа. Три фигурки болтались на пике, словно свиньи на вертеле. Четыре человека сидели в кипящем котле. А еще там были огромные демоны, краснолицые, с рогатыми головами, отправляющие мертвых на битву. Когда мы закончили их расписывать, у нас получился полный вертеп: Младенец Иисус, Мать Мария, Иосиф и все остальные, включая Санта-Клауса. Правда, у всех фигур были открыты рты в истошном крике, и, что бы ни говорила мисс Грутофф, большинству девочек не казалось, что они поют рождественские хоралы.

Спустя несколько лет в монастыре больше не осталось идолов, которых нужно было превращать в ангелов. К тому времени изменилась и я сама: от помощника учителя — к учителю, от одинокой девочки — к девушке, влюбленной в сына Учителя Паня.

И вот как это началось.

Каждый год в канун Малого Нового года студенты писали для храмовой ярмарки плакаты с добрыми пожеланиями. Однажды я вместе с Учителем Панем и другими учениками расписывала длинные полоски красной бумаги, разложенные на столах и на полу классной комнаты.

Кай Цзин, как обычно, приехал на велосипеде, чтобы забрать отца домой. Земля на холме Драконья Кость замерзла, поэтому большую часть времени юноша был занят тем, что рисовал схемы, писал доклады и отмечал места, где были обнаружены разные кости. В тот день Кай Цзин приехал раньше обычного, когда Учитель Пань еще не был готов уехать. Тогда он предложил свою помощь в росписи. Он встал рядом со мной за мой стол, а я обрадовалась еще одной паре рук.

Спустя какое-то время я заметила, что он делал: какой бы иероглиф я ни писала, какой бы символ ни рисовала, он делал то же самое. Если я писала «удачи», Кай Цзин повторял слово «удачи» на своем плакате. Если я писала «достатка», он делал то же самое. Если я выводила «всего, что пожелаете», он повторял каждое мое движение. Он двигался почти в одном ритме со мной, и казалось, что мы вдвоем исполняем какой-то танец. Так началась наша любовь: с совпадения в каждой точке, каждом изгибе, каждом подъеме кисти.

Пару дней спустя мы с учениками понесли плакаты на ярмарку. Кай Цзин составил мне компанию. Он шел рядом со мной, и мы тихо разговаривали. Он держал в руках маленький сборник рисунков кистью на тутовой бумаге. На заглавной странице красовалась надпись: «Четыре проявления красоты».

— Ты хотела бы знать, что внутри этой книги? — спросил он.

Я кивнула. Если нас кто-то слышал, то мог подумать, что мы говорим об уроках. Но на самом деле мы говорили о любви.

Он перевернул страницу:

— Любой вид красоты сопровождает четыре уровня способностей. Это касается рисунка, каллиграфии, литературы, музыки и танца. Первый уровень — это Мастерство.

Мы смотрели на страницу с двумя абсолютно одинаковыми изображениями бамбуковой рощи. Это был типичный пейзаж, очень хорошо выполненный, реалистичный, интересный деталями двойных линий, передающий ощущение силы и долголетия.

— Мастерство, — продолжал он, — это способность рисовать одно и то же снова и снова теми же самыми линиями, с той же силой нажима, в том же ритме и с той же точностью передачи. Правда, такой уровень красоты обычен.

— Второй уровень — Волшебство. — И мы стали рассматривать изображение нескольких стеблей бамбука. — Это выше навыка и умения. Данная красота уникальна, и в то же время она проще, уделяет меньше внимания стеблю, перенося акцент на листья. Художник передает и силу, и уединенность. Менее одаренный мастер сможет передать одно это качество, но упустит другое. — Кай Цзин перевернул страницу. Там был нарисован только один побег бамбука.

— Третий уровень — Божественность, — продолжил он. — Листья здесь нематериальны, они лишь тень, влекомая невидимым ветром, а стебель — едва заметный намек на то, что мы не видим. И тем не менее в тенях больше жизни, чем в самих листьях, преградивших путь свету. Человек, смотрящий на это, не сможет объяснить, как получился такой эффект. И даже сам художник, как бы ни пытался, не сможет воспроизвести созданное своей картиной чувство, а лишь передаст его тень. Тень от тени.

— Разве существует красота выше Божественного? — тихо произнесла я, зная, что скоро получу ответ.

— Четвертый уровень красоты стоит выше всех предыдущих, — сказал Кай Цзин. — И в каждом смертном существе заложено стремление к нему. Мы можем почувствовать его, только когда не стараемся его ощутить. Этот уровень приходит сам, без наших усилий или мотивации, он чист. Он — сокровище, которым обладают невинные дети. Это то, что обретают старые мастера, потеряв рассудок и снова став детьми.

Кай Цзин перевернул страницу, и я увидела изображение овала.

— Эта картина называется «Внутри стебля бамбука». Овал — это то, что ты увидела бы, окажись внутри бамбукового стебля, не важно, куда бы ты смотрела, вверх или вниз. Это простота пребывания внутри картины, без всяких объяснений того, как ты туда попал. Это естественное чудо сосуществования и взаимосвязи выполненного тушью овала и белой страницы, человека и бамбукового стебля, зрителя и картины.

Кай Цзин надолго замолчал.

Этот четвертый уровень называется Легкостью, — наконец сказал он, потом положил книгу обратно в карман куртки и внимательно на меня посмотрел. — Последнее время я стал ощущать красоту Легкости во всем. А ты?

— И я, — ответила я и заплакала.

Потому что мы оба понимали, что говорили о легкости, с которой человек влюбляется, не имея к этому никаких намерений. Как два стебля бамбука прижимаются друг другу под порывом ветра. И тогда мы потянулись друг к другу и поцеловались, и каждый растворился в другом.

Впервые мы с Кай Цзином предались запретной радости летней ночью, когда стояла яркая луна. Чтобы оказаться подальше от чужих глаз и ушей, мы проскользнули в темную кладовую в дальнем конце коридора. Я не ощущала ни стыда, ни вины. То, что между нами происходило, казалось чем-то безудержным и новым, как если бы я вдруг смогла плыть по небу или качаться на волнах. И если это было началом конца, я была к нему готова. Я была дочерью Драгоценной Тетушки, женщины, которая тоже не смогла сдержать свои желания, а потом родила меня. И как это могло быть плохим, если кожа на спине Кай Цзина была такой гладкой, такой теплой и ароматной? Как это могло убивать, если его губы так приятно касались шеи? Когда он расстегнул пуговицы на спине моей блузы и она упала на пол, я почувствовала, что моей репутации пришел конец, но была этому рада. Вся оставшаяся на мне одежда тоже полетела на пол, и с каждой упавшей вещью я чувствовала себя и легче, и тяжелей. Мы с ним превратились в две тени, черные и легкие, свивающиеся и изгибающиеся, нежные и неистовые, невесомые и не обращающие внимания на мир вокруг.

Это продолжалось до тех пор, пока я не открыла глаза и не увидела дюжину лиц, взирающих на нас.

Кай Цзин рассмеялся.

— Нет-нет, они не настоящие. — Он постучал по одной из фигур. Это были перекрашенные статуи адского театра, теперь обращенные в персонажей рождественского вертепа.

— Они похожи на публику в плохой опере, — сказала я. — Кажется, им не нравится.

Там была Богоматерь с разинутым в крике ртом, пастухи с рогами и Младенец Иисус с выпученными, как у лягушки, глазами. Кай Цзин повесил мою блузу на голову Марии, юбку — на Иосифа, а Иисусу достались трусики. Потом он разложил свою одежду на волхвах и развернул пастухов лицами к стене. Затем он увлек меня на устланный соломой пол, и мы снова превратились в тени.

Но то, что произошло дальше, не походило на поэму или на картину на четвертом уровне красоты. Мы не были похожи на стихии и не сливались в прекрасной гармонии, как небо сливается с густой листвой деревьев. Хотя чего-то вроде этого мы и ожидали. Только от соломенного пола мы стали чесаться, и от него сильно пахло мочой. Где-то недалеко заскреблась крыса, и Кай Цзин скатился с меня, нечаянно выкинув малютку Иисуса из яслей. Монстр с выпученными глазами свалился на пол рядом с нами и лежал там, словно плод нашей любви. Потом Кай Цзин встал и зажег спичку, пытаясь отыскать крысу. Взглянув на достоинства Кай Цзина при свете, я поняла, что он уже остыл, и заметила клещей, впившихся ему в бедро. Спустя мгновение он нашел троих на нижней части моей спины. Я вскочила и принялась приплясывать, стараясь их стряхнуть.

А потом у меня ушло много сил на то, чтобы не смеяться и не вскрикивать, когда он развернул меня и стал прижигать моих клещей кончиком спички.

Когда я сняла блузу с головы Марии, мне показалось, что она обрадовалась моему неизвестно откуда появившемуся чувству стыда: мы ведь так и не смогли утолить свои желания.

Мы быстро оделись, слишком смущаясь, чтобы разговаривать. Провожая меня до моей комнаты, он не сказал мне ни слова, но у самых дверей произнес:

— Прости меня. Я должен был управлять своими чувствами.

У меня разрывалось сердце. Мне не нужны были его извинения или сожаления. Но потом я услышала, как он добавил:

— Надо было дождаться свадьбы.

Я тихо вскрикнула и расплакалась, а он обнял меня и стал шептать обещания, что мы будем любить друг друга десять тысяч жизней, я тоже поклялась ему, но тут на нас громко шикнули. Даже после того, как мы замолчали, Сестра Юй, чья комната была рядом с моей, не переставала бурчать:

— Совсем ни о ком не думают. Хуже петухов…

На следующее утро я чувствовала себя другим человеком, счастливым и взволнованным. Сестра Юй как-то сказала, что, встречая на улице девушек, можно легко определить, кто из них работает проститутками, потому что у них глаза как у куриц. Вот только что она имела в виду, я не знаю. Может, у них глаза становятся красными? Или маленькими? Смогут ли другие по моим глазам понять, что я прикоснулась к новому, сокровенному знанию?

Придя в столовую на завтрак, я увидела, что почти все работники приюта уже были там и стояли кружком, о чем-то взволнованно переговариваясь. Пока я шла к ним, мне казалось, что учителя провожают меня потрясенными и грустными взглядами. Потом и Кай Цзин покачал головой.

— Плохие новости, — сказал он, и у меня вся кровь отхлынула от ног. Даже если бы я захотела убежать, мне не хватило бы на это сил. Меня теперь выгонят? Отец Кай Цзина отказался благословлять наш брак? Но откуда они обо всем узнали? Кто им сказал? Кто видел? Кто слышал?

Тем временем Кай Цзин указал на коротковолновый радиоприемник, который принадлежал ученым, и все тут же повернулись к нему и прислушались. А я была потрясена еще сильнее. Теперь о том, что мы сделали, говорят по радио? На английском?

Когда Кай Цзин все-таки объяснил мне, в чем дело, я даже не смогла вздохнуть с облегчением оттого, что эта новость не касалась меня.

— Вчера ночью на нас напали японцы, — сказал он. — Где-то возле Пекина, и теперь все говорят, что это начало войны.

Из динамика до меня доносилось странное слово: «маку поло», «маку поло».

— А что это за «маку»? О чем они говорят?

— Это мост так называется, Марко Поло» — сказала Сестра Юй. — Его захватили эти карлики-островитяне.

Меня удивило, что она назвала японцев карликами.

В школе именно она следила за тем, чтобы девочки не пользовались бранными словами, даже по отношению к тем, кого мы ненавидим.

— Они стреляли в воздух, просто для тренировки, как они говорят. Ну вот наша армия и выстрелила в них, чтобы неповадно было. А теперь одного из этих карликов не могут найти. Да сбежал он, скорее всего, струсил, а японцы говорят, что один пропавший — уже достаточный повод, чтобы начать войну.

Сестра Юй переводила с английского на китайский так, что невозможно было отделить новости от ее домыслов.

— А где этот мост Марко Поло? — спросила я.

— К северу отсюда, в Ваньпине, — ответила мисс Грутофф. — Возле железнодорожной станции.

— Но это же мост через Камышовый Ров, — сказала я. — В сорока шести километрах от нашей деревни. Когда мост стали так называть?

— Более шестисот лет назад, — ответила мисс Грутофф. — Когда Марко Поло впервые им восхитился.

И пока все остальные продолжали обсуждать тему войны, я недоумевала, как так могло получиться, что никто в нашей деревне не знал о том, что у моста уже давно было другое имя.

— Ав какую сторону продвигаются японцы? — спросила я. — На север, к Пекину, или на юг, к нам?

Вдруг все замолчали. В дверях стояла женщина. Солнце светило ей в спину, и она казалась тенью, поэтому я никак не могла ее рассмотреть. Заметила только, что она была в платье.

— Лю Лу Лин все еще живет здесь? — донесся до меня ее голос.

Я сощурилась. Кто обо мне спрашивал? У меня и так в голове был кавардак из-за всех этих событий, теперь еще это! Пока я шла к ней, мое смятение переросло в догадку, а догадка — в уверенность. Драгоценная Тетушка! Мне так часто снилось, как она призраком возвращается ко мне. И в этих снах она могла разговаривать и лицо ее было невредимым и красивым. Как и в своих снах, я бросилась ей навстречу, и она на этот раз не оттолкнула меня.

— Так ты все еще помнишь свою сестру?

Это была Гао Лин. Мы закружились, затанцевали, захлопали друг друга по рукам, по очереди восклицая:

— Только посмотри на себя!

Я не получала от нее весточек с того самого письма, которое получила четыре или пять лет назад. Прошло несколько минут, и мы снова почувствовали себя сестрами.

— Что стряслось с твоими волосами? — шутила я, хватая ее за растрепанные пряди. — Это была случайность или ты сделала это намеренно?

— Нравится?

— Неплохо. Ты выглядишь модно, больше не деревенская девочка.

— Да и вокруг твоей головы тоже мухи не роятся.

До меня дошли слухи, что ты теперь настоящая интеллектуалка.

— Всего лишь учительница. А ты?

— Жена Чан Фу Наня. Уже шесть лет, поверить не могу!

— Но что с тобой случилось? Ты ужасно выглядишь!

— Я не ела со вчерашнего дня.

Я вскочила, отправилась на кухню и вернулась с миской пшенной каши, маринованными овощами, распаренным арахисом и холодными закусками. Мы присели в самом углу общей гостиной, подальше от новостей о войне. Она ела шумно и быстро.

— Мы с Фу Нанем жили в Пекине, детей у нас не было, — говорила она, не переставая есть. — Наши комнаты располагались позади новой лавки. Все было отстроено заново. Я рассказывала тебе об этом в письме?

— Немного.

— Тогда ты знаешь, что теперь весь бизнес с тушью принадлежит семейству Чан, нам остались только долги. Отец и дядюшки вернулись в Бессмертное Сердце и занимаются тушью до кровавого пота. Теперь, когда они все время сидят дома, у них испортился характер, и они постоянно ругаются из-за того, кто виноват во всех их несчастьях.

— А как Первый и Второй Братья? — спросила я. — Тоже дома?

— Националисты призвали Первого Брата в армию еще пять лет назад. Все мальчики его возраста должны были отслужить. А Второй Брат два года назад сбежал, чтобы присоединиться к коммунистам. За ним последовали сыновья Старшего Дяди, и тогда он проклял их, сказав, чтобы они не возвращались домой. Мать не разговаривала с ним до тех пор, пока не сформировался Единый фронт и дядя не извинился, сказав, что теперь не имеет значения, кто на какой стороне.

— А как мать, как ее здоровье?

— Помнишь, какими черными раньше были у нее волосы? Теперь они больше похожи на бороду старика, белые и спутанные. Она больше их не красит.

— Что? Я думала, они сами по себе чернеют от работы с тушью!

— Не глупи. Они все красили волосы: и прабабушка, и тетушки. Но сейчас матери нет дела до того, как она выглядит. Она говорит, что не спала уже два года, потому что жильцы обворовывают нас, а по ночам двигают мебель. А еще она верит, что призрак прабабушки вернулся в туалет. Ей не удается сходить в туалет по-большому вот уже несколько месяцев. Кал стал каменным, поэтому ее и раздуло, как летнюю тыкву.

— Какой ужас!

Хоть это и была та самая женщина, которая выгнала меня из дома, я не радовалась ее бедам. Наверное, где-то глубоко в душе я все еще считала этих людей своими родителями.

— А что призрак Драгоценной Тетушки? Не возвращался?

— Ни единого признака! Что странно, потому что Ловец Привидений оказался мошенником, а не монахом. У него была жена и трое отпрысков, один из которых изображал его помощника. Они использовали один и тот же кувшин для уксуса во всех ритуалах. Открывали и закупоривали снова и ловили на него множество глупых клиентов. Когда отец об этом услышал, он захотел запихать самого мерзавца в этот кувшин и запечатать конским дерьмом. Я сказала ему: «Если призрак Драгоценной Тетушки ушел и не возвращался, то какая разница, кто он такой?» Но с тех пор он только и делает, что бормочет что-то о двух слитках, которые потерял, подсчитывает их стоимость, и если ему верить, на них можно было купить сказочные богатства.

В моей голове все смешалось. Если монах оказался мошенником, то значило ли это, что Драгоценная Тетушка спаслась? Или они и не думали запирать ее в кувшине? И тут у меня появилась еще одна мысль.

— Может, привидения никогда не было, потому что тетушка жива? — сказала я.

— Ой, она точно умерла. Я видела, как Старый Повар сбрасывал ее тело в Край Мира.

— Ну, тогда не совсем умерла и потом выбралась обратно. Я же ее не нашла там! Я столько часов ее искала, всю расщелину облазила.

Гао Лин отвела взгляд.

— Какой это был страшный день для тебя… Ты ее не нашла, но она была там. Старый Повар не стерпел, что Драгоценная Тетушка не была похоронена по-человечески. Он ее пожалел. И, когда мать отвлеклась, он спустился и привалил тело тетушки камнями.

Я тут же представила себе, как Драгоценная Тетушка с трудом карабкается по отвесному склону, как на нее сверху катится камень, бьет ее, за ним катится другой, и она летит вниз.

— Почему ты не говорила мне об этом раньше?

— Я не знала, пока повар был жив. Он умер через два года после смерти тетушки. Мне рассказала его жена. Она сказала, что он делал добро, даже когда об этом никто не знал.

— Я должна вернуться и найти ее останки. Я хочу похоронить ее как подобает.

— Ты ее не найдешь. В прошлом году во время дождей прошел оползень, и от утеса откололась часть в пять человеческих ростов. Все рухнуло вниз и завалило камнями и грязью. Следующим вниз обвалится наш дом.

— Если бы ты сказала мне об этом раньше… — бессмысленно повторяла я.

— Очень жаль, я понимаю. Я не думала, что ты еще будешь здесь. Если бы не жена мистера Вэя, большая сплетница, я бы так и не узнала, что ты тут работаешь учительницей. Она сказала мне об этом, когда я приехала домой на Весенний Фестиваль.

— Что же ты тогда меня не навестила?

— Ты думаешь, муж разрешает мне отлучаться тогда, когда мне захочется? Пришлось ждать, пока небеса не предоставят мне эту возможность. И она у меня появилась, но в худшее время из возможных. Вчера Фу Нань велел мне идти в деревню и молить его отца дать ему еще денег. Я говорю: «Ты разве не слышал? Японцы идут парадным маршем вдоль железной дороги!» Ох! Ему не было до того никакого дела. Ему нужна новая доза, а что жену могут насадить на штык, его не волнует.

— Он все еще на опиуме?

— Жить без него не может. Если нет дозы, становится как бешеная собака. Вот я и отправилась в Вань-пин, и, конечно, поезда остановились и больше никуда не шли. Все пассажиры покинули вагоны и разбрелись по округе, как овцы и гуси. Нас подгоняли солдаты, чтобы мы не останавливались. Они согнали нас на поле, и я уже думала, что всех сейчас казнят. Но потом раздались выстрелы, и те солдаты, которые были с нами, сбежали, бросив нас. Целую минуту мы боялись двинуться с места. А потом я подумала: зачем мне ждать, пока они вернуться, чтобы меня убить? Если на то пошло, то пусть сначала меня догонят. Вот я и побежала. А следом за мной побежали все остальные, кто куда. Я шла, наверное, часов двенадцать.

Гао Лин сняла туфли. Каблуки были сломаны, по бокам пролегли трещины, а внутри виднелись следы от кровавых мозолей.

— У меня так болят ноги! Я думала, что умру от этой боли. — Она фыркнула. — Может, не разубеждать Фу Наня, пусть думает, что меня убили? Да, и пусть считает себя виновным в моей смерти. Хотя вряд ли он что-нибудь почувствует. Просто вернется в свое сумеречное существование. Для него все дни похожи один на другой, идет война или нет, жива жена или мертва. — Она рассмеялась, но я видела, что ее глаза полны слез. — Ну что, Старшая Сестра, что скажешь? Стоит мне к нему возвращаться?

Что я могла сделать, кроме того, чтобы четырежды попросить ее остаться со мной? И что могла сделать она, кроме того, чтобы трижды заверить меня в том, что не желает быть для меня обузой? Наконец я отвела ее в свою комнату, где она обтерла лицо и шею влажной тряпицей, легла на мою койку и уснула.

Сестра Юй была единственной, кто возражал против того, чтобы Гао Лин поселилась со мной в приюте.

— Мы не лагерь для беженцев, — заявила она. — У нас и так уже не хватает коек для детей.

— Она будет жить со мной и спать на моей кровати.

— Но рот-то у нее свой, и его надо кормить. Сделаем одно исключение, и все остальные захотят сделать так же. В одной семье Ван целых десять человек. А бывшие наши ученицы с семьями? Может, и их тоже тут поселить?

— Но они же не просятся сюда.

— Что? У тебя что, мозг мхом порос? Если началась война, то скоро сюда будут проситься все. Подумай сама: эту школу держат американцы, а они — нейтральная сторона как по отношению к японцам, так и по отношению к коммунистам и националистам. Здесь никому нет дела до того, кто победит, можно просто сидеть и следить за новостями. Вот что значит нейтралитет.

Все эти годы я прикусывала язык, когда Сестре Юй приходило в голову верховодить. Я проявляла к ней уважение, которого абсолютно не испытывала.

И даже теперь, будучи уже учителем, я не знала, как ей возразить.

— Вы говорите о доброте, о том, что мы должны проявлять жалость и милосердие… — И не успела я сказать, что думаю о ней на самом деле, как у меня с языка сорвалось: — А теперь вы хотите, чтобы я отправила собственную сестру обратно к опиумному наркоману?

— Моей старшей сестре тоже пришлось с таким жить, — ответила она. — Когда у нее шла кровь из легких, муж отказался покупать ей лекарство. Он пошел и купил вместо него себе опиум. Поэтому она умерла, ее больше нет, нет единственного человека, которому я была небезразлична.

Все было бесполезно. Сестра Юй нашла беду страшнее моей. Я смотрела, как она выходит из комнаты.

Когда я нашла Кай Цзина, мы вышли из ворот и обошли приют со стороны глухой стены, чтобы урвать минутку нежности. Я рассказала ему о жестокосердии Сестры Юй.

— Ты можешь этого не замечать, но на самом деле у нее доброе сердце, — сказал он. — Я знал ее еще девочкой, мы вместе росли.

— Может, тебе стоит тогда на ней жениться?

— Нет, я предпочитаю женщин с клещами на мягком месте.

Я шлепнула его по рукам.

— Ты думаешь как верный человек, а она — как практичный, — продолжил он. — Не надо искать, в чем вы с ней различаетесь. Ищи то, в чем вы похожи. Или просто ничего сейчас не делай. Посмотришь, что будет дальше.

Могу сказать одно: я восхищалась Кай Цзином так же сильно, как любила. Он был добрым и чутким человеком. Если у него и имелся недостаток, то только в его безрассудстве, с которым он меня полюбил. От попыток понять, как могло случиться такое чудо, и от его ласк у меня кружилась голова, и я совсем забыла о войне и прочих испытаниях жизни.

Вернувшись в комнату, я с ужасом застала там Сестру Юй, кричащую на Гао Лин:

— Пустоголовый, как трухлявый пень!

— Характера — как в опарыше! — воскликнула Гао Лин и потрясла кулаком.

И Сестра Юй рассмеялась:

— Ненавижу этого человека всем своим существом.

— Я чувствую то же самое, — кивнула Гао Лин.

Спустя минуту я поняла, что они не ссорились, а устроили соревнование, кто страшнее всего обругает своих обидчиков. Следующие два часа они делились самими обидами.

— Стол, который был в семье моего отца девять поколений, — говорила Гао Лин, — оказался продан ради пары часов удовольствия.

— Без еды, угля и одежды на зиму. Нам приходилось прижиматься друг к другу так тесно, что мы были похожи на человеческую гусеницу.

Позже, тем же самым вечером, Гао Лин сказала мне:

— Сестра Юй — мудрая женщина и очень веселая.

Я ничего ей не ответила. Скоро она сама узнает, что эта женщина еще умеет жалить, как оса.

На следующий день я застала их сидящими за обеденным столом и занятыми тихой беседой. Сестра Юй что-то ей говорила, затем Гао Лин сказала:

— Это невозможно даже слушать. Твоя сестра была, наверное, не только добра, но еще и красива?

— Не то чтобы красива, но миловидна, — отозвалась Сестра Юй. — Вообще-то, ты мне ее напоминаешь. У нее было такое же широкое лицо и большой рот.

И на эту сомнительную похвалу Гао Лин отреагировала не как на оскорбление, а как на оказанную ей честь:

— Если бы только я была такой же смелой и терпеливой, как она!..

— Она должна была на него пожаловаться, — сказала Сестра Юй. — И ты тоже. Почему те, кто страдает, должны делать это молча? Почему мы обязаны принимать такую судьбу? Вот здесь я согласна с коммунистами! Мы должны бороться за себя. Нельзя жить прошлым и поклоняться мертвым.

Гао Лин прикрыла рот и рассмеялась:

— Следи за словами, а то за твоей головой начнут охоту и японцы, и националисты.

— Да пусть охотятся, — ответила Сестра Юй. — Я что хочу сказать: коммунисты на самом деле ближе к Богу, хоть в него и не верят. Правда, коммунисты — как христиане. Может, им стоит объединиться с верующими в Иисуса, а не с националистами?

Гао Лин прикрыла рукой губы Сестры Юй.

— Неужели все христиане такие же неразумные, как ты?

Они обменивались шпильками, как могут делать только хорошие подруги.

Спустя пару дней я застала их во дворе, сидящими перед ужином и предающимися воспоминаниям, подобно старым друзьям, прошедшим сквозь огонь, и воду, и медные трубы. Гао Лин помахала мне зажатым в руках конвертом с красной печатью и символом восходящего солнца. Оно было от Японской временной военной службы правопорядка.

— Прочти, — сказала Сестра Юй.

Письмо оказалось адресованным Чан Фу Наню и сообщало, что его жена была арестована японцами в Ваньпине как шпионка.

— Ты была арестована?! — воскликнула я.

— Ты дальше читай, дуреха, — шлепнула меня по руке сестра.

«Перед тем как сбежать из-под ареста, где она ожидала казни, Лю Гао Лин призналась, что ее отправил на незаконную миссию ее собственный муж, Чан Фу Нань. В связи с этим представители Японской службы правопорядка в Пекине желают поговорить с Чан Фу Нанем о его участии в шпионской деятельности. Ожидайте визита по адресу проживания».

— Это я напечатала, — похвасталась Сестра Юй.

— А я выгравировала печати, — сказала Гоа Лин.

— Очень реалистично, — похвалила я. — У меня чуть сердце из груди не выскочило, пока я это читала.

— А Фу Наню покажется, что у него в груди взрываются петарды, — сказала Гао Лин, и они с Сестрой Юй захихикали, как девчонки.

— А как же отец и мать? Они же будут умирать от беспокойства, если узнают, что ты пропала!

— Я навешу их на следующей неделе, если на дорогах будет безопасно.

Гао Лин сделала так, как собиралась. Она отправилась в Бессмертное Сердце, где узнала, что Фу Нань никому и словом не обмолвился о письме. Спустя месяц она вернулась в приют помощницей Сестры Юй.

— Мать и отец знают только то, что им сказал старший Чан, — сообщила она. — «Я-то думал, — сказал мне отец, — что твой муж умеет только бахвалиться, что нет в нем стержня. А тут мы слышим, что он пошел в армию! Даже не стал дожидаться призыва!» А еще я сказала им, что встретилась с тобой, совершенно случайно, на железнодорожной станции у Рта Горы, — продолжила Гао Лин. — И похвасталась тем, что ты стала настоящей интеллектуалкой, что работаешь вместе с учеными и скоро выйдешь за одного из них замуж.

Я была очень рада, что она это сказала.

— Им было стыдно за то, как они со мной поступили?

— Ха! Да они этим гордятся! — воскликнула Гао Лин. — По словам матери, она всегда знала, что поступает с тобой правильно! И что теперь мы ввдим результаты!

Постепенно роса превратилась в изморозь. Той зимой у нас было две свадьбы: китайская и американская. На американскую свадьбу мисс Грутофф дала мне свое длинное белое платье, которое она сама сшила для своей свадьбы, но так и не надела. Ее жених погиб на войне, поэтому платье для нее оказалось несчастливым. Но у нее так блестели глаза от радостных слез, что я не смогла ей отказать. На китайское празднование я надела красную свадебную юбку и повязала на голову шарф, вышитый Гао Лин.

Раз уж сестра сообщила отцу и матери о моей свадьбе, я из одной только вежливости пригласила их, в надежде, что они откажутся под каким-нибудь благовидным предлогом. Однако они пришли, и не одни, а вместе со всеми дядюшками и тетушками и даже их детьми. Никто и словом не обмолвился о постыдных обстоятельствах наших отношений, хоть всем об этом было прекрасно известно. Ситуация оказалась очень неловкой. Я представила мать и отца как тетю и дядю, что было бы правдой, не случись мне быть незаконнорожденной и не имеющей право на родственные связи ни с одной из семей своих родителей. Почти все работники приюта вели себя с ними вежливо. И только Сестра Юй бросала на них суровые взгляды, а потом сказала Гао Лин так, чтобы ее услышала мать:

— Вышвырнули ее из дома, а теперь сидят и набивают рты за ее столом!

Весь тот день меня наполняли смешанные чувства. Я была счастлива в любви, зла на свою семью, но в то же время странным образом радовалась тому, что они были здесь. А еще я очень беспокоилась, что белое свадебное платье может оказаться знаком того, что мое счастье будет скоротечно.

Из ученых только двое пришли на наш праздник: Дун и Чао. Шла война, и работать на раскопках было небезопасно. Большинство ученых бежали в Пекин, оставив позади все, кроме реликвий прошлого. Двадцать шесть местных работников остались, вместе с ними Кай Цзин, Дун и Чао, которые тоже жили на территории монастыря. Кай Цзин объяснил свое решение тем, что кому-то надо было присматривать за местом раскопок. Что, если японцы решат взорвать холм? Что, если коммунисты используют зону раскопок для укрепления пулеметов?

— Даже если они устроят там общественный туалет, — сказала я ему, — как ты этому помешаешь?

Я не уговаривала его бежать в Пекин, потому что знала, что он никогда не бросит старого отца, а отец никогда не бросит старый приют и девочек. Я просто не хотела, чтобы мой муж отправлялся на раскопки героем, а вернулся оттуда мучеником. Вокруг все было слишком неопределенным и слишком быстро менялось. В то время многие чувствовали себя забытыми и обделенными. В результате наша свадьба получилась грустной.

После банкета друзья и ученики отнесли нас в наши покои новобрачных. Ими оказалась та же самая кладовая, где у меня с Кай Цзином прошла бесславная первая ночь. На этот раз комната была начисто отмыта, и там больше не было ни крыс, ни запаха мочи, ни соломы с клещами. За неделю до свадьбы ученицы выкрасили стены в желтый цвет, а балки на потолке — в красный. Все статуи были сдвинуты к одной стене, и, чтобы волхвы за нами не подглядывали, их отделили от основной части комнаты занавесом, сплетенным из веревок и ткани. В первую брачную ночь ученики много часов провели под нашей дверью, обмениваясь шутками, смеясь и зажигая шутихи. Наконец они устали и разошлись, и мы с Кай Цзином впервые остались наедине как муж и жена. В ту ночь для нас не существовало ничего запретного, и наша радость была полна Легкости.

На следующий день мы должны были навестить родственников, поэтому мы отправились в комнаты, где жил Учитель Пань. Я кланялась, подавала чай и называла его «Баба»[20], и мы все смеялись над этой формальностью. Потом мы с Кай Цзином пришли к небольшому алтарю, который я сделала с фотографией Драгоценной Тетушки, поставленной в рамку. Мы налили и ей чаю и зажгли благовония. Кай Цзин назвал ее «Мама» и пообещал, что будет заботиться обо всей моей семье, включая предков.

— Я теперь тоже часть вашей семьи, — сказал он.

Внезапно я ощутила холодное дуновение на шее. Почему? Мне вспомнился предок, который погиб в Обезьяньей Челюсти. Это было предчувствие? Я вспомнила кости, которые так и не были возвращены на место, вспомнила о проклятии. Что это значило? Почему ко мне вернулись эти воспоминания?

— Проклятий не существует, — сказал мне позже Кай Цзин. — Это все предрассудки, а предрассудки — не что иное, как ненужный страх. Проклятия — это просто беспокойство, от которого ты сам не можешь избавиться.

— Но мне об этом рассказывала Драгоценная Тетушка, а она была очень умной женщиной.

— Она была самоучкой, которая имела доступ только к древним традициям. У нее просто не было возможности познакомиться с наукой и учиться в университете, как я.

— Тогда почему умер мой отец? И почему она умерла?

— Твой отец умер в результате несчастного случая, а Драгоценная Тетушка убила себя. Ты же сама это говорила.

— Но почему небеса это допустили?

— Небеса ничего не допускали. Не во всем есть смысл или закономерность.

Я очень любила мужа, поэтому старалась принять эти новые идеи: проклятий не существует, как и неудач, и удач тоже. Когда над нами стали сгущаться тучи, я говорила себе, что они ничего не предвещают. Когда ветер и вода менялись местами, я старалась себя убедить в том, что это чистая случайность. И некоторое время я жила счастливой жизнью, почти ни о чем не беспокоясь.

Каждый вечер после ужина мы с Кай Цзином навещали его отца. Мне очень нравилось сидеть в его комнатах, зная, что это и мой семейный дом. Обстановка там была очень скромной и простой, все стояло на своем месте, и у всего было предназначение. Вдоль стены Учитель Пань поставил лавку с подушками, которая служила ему кроватью, а над ней висели три каллиграфических свитка, по сто иероглифов на каждом. Они были выполнены словно на одном дыхании, в одном порыве вдохновения. На южном окне у него стоял горшок с яркими сезонными цветами, которые радовали глаз и отвлекали от грустных мыслей. Возле восточной стены располагались простой стол со стулом из темного полированного дерева — надежное место для раздумий. На столе, словно образуя натюрморт, стояли драгоценные письменные принадлежности: шкатулка из лакированной кожи, стакан для кистей из слоновой кости и чернильный камень дуань — самое ценное из имущества Учителя Паня. Его в свое время подарил ему миссионер, бывший его учителем.

Однажды Учитель Пань отдал этот чернильный камень мне. Я уже собиралась запротестовать, но потом поняла, что теперь этот человек стал мне отцом и я могла принять его дар с чистым сердцем. Я держала в руках круглый камень, проводила кончиками пальцев по его шелковистой поверхности. Я восхищалась им с первых дней работы в школе в качестве его помощницы, с того самого дня, как он принес его на урок, чтобы показать ученикам.

— Когда вы растираете твердую тушь о камень, вы изменяете ее характер: из неподатливого в мягкий, из твердого в многообразие форм. Но как только вы нанесете тушь на бумагу, она снова станет неизменяющейся и не прощающей ошибок. Вы не сможете изменить написанного, и если вы что-то сделали не так, вам останется лишь выбросить весь лист и переписать все заново.

Когда-то о чем-то подобном говорила и Драгоценная Тетушка:

— Ты должна думать о своем характере. Понимать, когда в тебе происходят перемены, какими они будут. И что из этого никогда не станет прежним.

Она говорила это, когда я только начала учиться растирать тушь. И еще раз повторила в последние дни, когда мы были вместе и когда она на меня сердилась. И теперь, услышав то же самое из уст Учителя Паня, я пообещала себе, что изменюсь и стану хорошей дочерью.

Во мне действительно произошли большие перемены, и я жалела лишь о том, что Драгоценная Тетушка не видит, какой стала моя жизнь. Теперь я превратилась в учительницу и замужнюю женщину. У меня были и муж, и отец, и они были хорошими людьми, в отличие от семейства Чан. Моя новая семья состояла из честных и искренних людей, которые обращались с людьми так, как относились к ним на самом деле. Тетушка в свое время считала это очень важным. Она говорила, что хорошие манеры и обходительность никогда не заменят доброго сердца.

Столько лет ее не было рядом, но ее слова оставались со мной и в горестях, и в радостях. Я вспоминала о них в самые важные для меня моменты.

После того как японцы напали на Рот Горы, мы с Гао Лин стали подниматься на холм всякий раз, как слышали выстрелы, чтобы посмотреть, с какой стороны и как близко стелется дым. Мы наблюдали за тем, в какую сторону двигаются машины, грузовики и повозки на дорогах. Гао Лин шутила, что мы приносим новости быстрее, чем любительское радио, возле которого по полдня просиживали Кай Цзин и мисс Грутофф в надежде услышать хоть слово от ученых, уехавших в Пекин. Я не понимала, почему они ждали радиосообщения. Оно приносило только дурные вести: о том, какие города были захвачены и как большая часть их жителей была убита в назидание остальным и чтобы показать, что нельзя противиться японским войскам.

Японцам здесь не победить, — говорила по вечерам Гао Лин. — Они могут быть хороши на море, но здесь, в горах, они как рыба, выброшенная на берег. А наши мужчины тут — как горные козлы.

Она повторяла это каждый вечер, чтобы убедить саму себя в том, что это правда. И какое-то время это и было правдой: японским солдатам не удавалось подняться в горы.

Вода не могла течь вверх, а вот деньги были способны и не на такие чудеса. Постепенно торговцы из поселков у подножия холма с самыми разными товарами стали просачиваться сквозь заградительные сооружения. Жители взгорья должны были успеть потратить деньги до того, как их убьют и ограбят. Гао Лин, Кай Цзин и я прогуливались по горной дороге, покупая самые разные деликатесы. Иногда я наполняла жестяную банку острыми слоеными булочками, покрытыми кунжутом, которые так любил Учитель Пань. В другой раз я покупала жареный арахис, сушеные грибы или засахаренную дыню. В военное время было трудно с продуктами, поэтому любое лакомство, которое нам удавалось раздобыть, уже было поводом для небольшого праздника.

Мы праздновали в гостиной Учителя Пана. К нам всегда присоединялись Гао Лин и Сестра Юй вместе с учеными: Дуном, пожилым мужчиной с мягкой улыбкой, и Чао, высоким молодым человеком с длинными густыми волосами, ниспадавшими ему на лицо. Мы разливали чай, после чего Учитель Пань заводил граммофон, и мы лакомились угощениями, слушая «Восточный танец» Рахманинова. Я до сих пор вижу, как Учитель Пань размахивает рукой, словно дирижер, показывая невидимому пианисту, где нужно убавить звук, а где вступить с новой силой. В конце праздника он всегда ложился на скамью с подушками, закрывал глаза и вздыхал, благодаря за еду Рахманинова, своего сына, невестку и старых добрых друзей.

— Вот это и есть самое настоящее счастье, — говорил он нам.

А потом мы с Кай Цзином отправлялись на вечернюю прогулку, чтобы потом вернуться в свой дом и благодарить друг друга за радость, доступную только влюбленной паре.

Вот такими были наши маленькие традиции, которые мы любили и которыми утешались. Мы ждали этих событий, были за них благодарны и вспоминали о них после.

Даже во времена войны и нищеты у людей должны быть спектакли и оперы.

— С помощью слов в пьесе и с помощью музыки разговаривает душа, — как-то сказал мне Кай Цзин.

Каждое воскресенье ученики устраивали для нас представления. Они делали все с большим энтузиазмом. Хотя, если честно, их актерское мастерство и музыкальные таланты оставляли желать лучшего. Иногда на них было больно смотреть или слушать, и нам приходилось самим прилагать недюжинные актерские усилия, чтобы продемонстрировать ни с чем не сравнимую радость и удовольствие от этого зрелища. Учитель Пань сказал, что постановки были такими же плохими, как во времена, когда я сама в них участвовала девочкой. Как же давно это было! Теперь мисс Таулер состарилась и сгорбилась, став почти одного роста с Сестрой Юй. И сейчас, когда она играет на пианино, ее нос почти касается клавиш. У Учителя Паня катаракта на обоих глазах, и он боится, что скоро не сможет рисовать.

С наступлением зимы солдаты-коммунисты стали болеть и умирать, так и не успев сделать по врагам ни одного выстрела. У японцев было больше лекарств, теплее экипировка, и они брали еду и все необходимое в любой деревне, мимо которой проходили. С сокращением отрядов коммунистов, защищавших подступы к горам, японцы начали постепенно продвигаться вверх, вырубая все деревья на своем пути, чтобы за ними никто не смог спрятаться. Они были все ближе, а это значило, что ходить в деревни за провизией уже было небезопасно.

Кай Цзин с коллегами продолжал ходить на место раскопок, и это сводило меня с ума.

— Не ходи, — умоляла я его каждый раз. — Эти старые кости пролежали там миллион лет. Пусть переждут еще одну войну.

Раскопки были единственной причиной для наших споров, и порой, вспоминая об этом, я жалею, что не была настойчивее. Я должна была спорить до тех пор, пока он не прекратил бы туда ходить. Но иногда мне кажется, что я вообще не должна была ему перечить, и тогда мои последние слова, сказанные ему, не оказались бы сварливыми упреками.

Когда Кай Цзин не ходил на раскопки, он занимался с девочками геологией. Он рассказывал им о древней земле и древнем человеке, и я тоже слушала его истории. Он рисовал на доске схемы ледников и огненные извержения из-под земли, череп «Пекинского человека» и то, чем он отличался от обезьяны: высокий лоб, дававший больше места меняющемуся мозгу. Когда на его урок приходили мисс Таулер или мисс Грутофф, он не рисовал обезьян и не говорил о возрасте земли. Он понимал, что его представления об истории земли и человечества отличались от того, во что верили они.

Однажды Кай Цзин рассказывал девочкам о том, как развивался человек, постепенно теряя сходство с обезьянами:

— Древний «Пекинский человек» мог ходить на двух ногах. Мы видим это по тому, как был сформирован его скелет, и по следам, которые он оставил на земле. Он пользовался орудиями труда, мы можем определить это по костям и камням, которые он раскалывал и точил, чтобы ими резать и колоть. И его мозг был уже готов к появлению речи.

— А какие слова он говорил? — спросила одна девочка. — Китайские?

— Этого мы наверняка не знаем, — сказал Кай Цзин. — Потому что произнесенные слова не оставляют следов. Письменности в то время еще не существовало. Это было всего несколько тысяч лет назад. Если язык и был, скорее всего, он тоже был древним, который существовал только в то время. И мы можем лишь догадываться о том, как и что говорил «Пекинский человек». О чем вообще говорит человек? И с какими людьми он общается с помощью речи? Как думаете, какой звук мог стать первым словом, приобрести первый СМЫСЛ?

— Я думаю, человек должен всегда молиться, — сказала другая девочка. — И благодарить тех, кто был к нему добр.

В ту ночь, после того как Кай Цзин уснул, я долго думала о его вопросах. Я представляла себе двух людей, которые не знали слов и не могли разговаривать друг с другом. Вот одному из них нужно передать другому, что определенный цвет неба означает «дождь», а этот запах дыма означает «беги». Или звук, издаваемый тигром, готовящимся к прыжку. Кто будет думать о том, чтобы передать эти знания другому?

А потом я поняла, что первым словом, скорее всего, было «ма» — так ребенок чмокает губами в поисках материнской груди. И довольно долго это было единственное слово, в котором нуждался ребенок: «ма-ма». А потом мать решает, что так звучит ее имя, и тоже начинает его произносить. Она учит ребенка, показывая, чего ему стоит остерегаться: дождя, огня и тигра. Мать всегда стоит в начале всего. Именно с нее начинается путь.

Однажды весной ученики ставили пьесу. Я хорошо ее помню, это была выдержка из «Венецианского купца», которого мисс Таулер перевела на китайский.

— Встань на колени и молись! — пели дети.

И в этот самый момент рухнула моя жизнь. Учитель Пань ворвался в зал, задыхаясь и крича:

— Они их схватили!

Между судорожными вздохами он рассказал, что Кай Цзин с коллегами отправились на обычный осмотр места раскопок. Учитель Пань пошел с ними, чтобы прогуляться и поговорить. Но на раскопках их поджидали солдаты. Они оказались коммунистами, и наши мужчины, увидев, что перед ними не японцы, не почувствовали опасности.

Старший из солдат подошел к ним и спросил Кай Цзина:

— Слушай, а почему вы к нам не присоединились?

— Мы ученые, а не солдаты, — ответил Кай Цзин. Он начал рассказывать им о работе над «Пекинским человеком», но один из солдат его перебил:

— Здесь никто не работает уже несколько месяцев.

— Если ты работал над тем, чтобы сохранить прошлое, — снова заговорил старший, стараясь быть вежливее, — то точно можешь потрудиться, чтобы построить будущее. К тому же что останется от прошлого, если японцы разрушат Китай?

— Присоединиться к нам — это твой долг, — пробурчал кто-то из солдат. — Мы тут проливаем свою кровь, чтобы защитить твою чертову деревню.

Старший отмахнулся от него, велев помолчать, и повернулся к Кай Цзину.

— Мы просим всех мужчин из деревень, которые защищаем, помочь нам. Тебе не обязательно сражаться, ты можешь готовить еду, стирать или заниматься починкой.

Когда ему никто не ответил, он добавил уже менее дружелюбным тоном:

— Я не прошу, а приказываю. Ваша деревня обязана нам своей безопасностью, поэтому мы тебе приказываем. Если вы не хотите быть патриотами, то мы будем считать вас трусами.

Все произошло очень быстро. Учитель Пань сказал, что солдаты хотели взять и его, но потом решили, что полуслепой старик будет больше обузой, чем помощником. Когда солдаты уводили ученых, Учитель спросил:

— Как долго их не будет?

— Это ты нам скажи, товарищ, — ответили ему. — Сколько времени понадобится, чтобы выгнать японцев?

За следующие два месяца я сильно похудела. Гао Лин приходилось заставлять меня есть, и даже тогда я не чувствовала вкуса еды. Я не переставала думать о проклятии Обезьяньей Челюсти и рассказала о нем Гао Лин, и больше никому. Сестра Юй проводила молитвенные собрания, прося чуда, чтобы коммунисты как можно скорее выгнали японцев, чтобы Кай Цзин, Дун и Чао побыстрее вернулись к нам. Учитель Пань бродил по дворику, оглядывая окрестности влажными полуслепыми глазами. Несмотря на то что бои происходили на других склонах, мисс Грутофф и мисс Таулер больше не выпускали девочек за пределы монастыря. Они наслушались страшных историй о том, как японцы насиловали девушек и женщин, нашли огромный американский флаг и повесили его над монастырем, словно это был какой-то оберег, который должен был защитить их от зла.

Через два месяца после исчезновения мужчин молитвы Сестры Юй были услышаны, но лишь наполовину. Рано утром в ворота вошли трое мужчин, и мисс Грутофф стала бить в гонг, находящийся в ухе Будды. Вскоре все принялись кричать, что вернулись Кай Цзин, Дун и Чао. Я бросилась во двор так быстро, что споткнулась и упала, чуть не сломав лодыжку. Мы с Кай Цзином заключили друг друга в объятия и стали всхлипывать от счастья. Он осунулся, кожа стала темнее, он пропах дымом. И глаза стали другими. Я до сих пор помню, как тогда подумала, что в них что-то погасло, какая-то часть жизненной силы покинула его уже тогда.

— Японцы захватили холмы, — сказал он нам. — Они разогнали наш отряд.

Вот так Сестра Юй узнала, что чудо, о котором она молилась, произошло лишь наполовину.

— Они придут сюда, за нами.

Я нагрела воды и вымыла его, усадив в узкую деревянную бадью. Потом мы пошли в нашу спальню, и я завесила окно тряпицей, чтобы там было темно. Мы легли, и Кай Цзин стал укачивать меня и разговаривать со мной мягким баюкающим голосом. А я всеми своими чувствами впитывала его присутствие, его руки, его взгляд, который он не сводил с меня.

— Нет никакого проклятия, — говорил он.

Я вслушивалась, стараясь заставить себя поверить, что мой муж рядом и всегда будет так разговаривать со мной.

— Ты очень смелая и очень сильная, — продолжал он.

Я хотела запротестовать, сказать, что я не хочу быть сильной, но слезы не давали мне этого сделать.

— Ты не можешь этого изменить, — говорил он, — потому что это в твоем характере.

Кай Цзин целовал мои глаза, говоря:

— Вот это и есть красота: ты красива и любовь красива. Мы с тобой красивы. Мы — часть божественного, и нас не изменит время.

Он говорил до тех пор, пока я не сказала, что верю ему, пока не согласилась с тем, что этого достаточно.

Японцы пришли за Кай Цзином, Дуном и Чао тем же вечером. Мисс Грутофф была очень смелой и объявила, что она американка и они не имеют права заходить на территорию приюта. Только они не обратили на нее никакого внимания. Когда солдаты направились к комнатам, где под кроватями прятались девочки, Кай Цзин и другие мужчины вышли вперед и сказали, что их не нужно искать. Я попыталась пойти вслед за ними.

Через несколько дней в общем зале раздался вой. Когда Гао Лин пришла ко мне с красными глазами, я велела ей замолчать и не говорить то, о чем я и так знала. Целый месяц после этого я пыталась думать о Кай Цзине так, будто он был еще жив, и потом еще какое-то время я верила в то, что он сказал: «Никакого проклятия нет». Но затем я позволила Гао Лин произнести страшные слова.

Два японских офицера допрашивали их днем и ночью, пытаясь выбить из них информацию о том, куда ушли коммунисты. На третий день они вывели Кай Цзина, Дуна и Чао вместе с тридцатью жителями деревни и выстроили их в шеренгу. Рядом встал солдат с ружьем и штыком. Японский офицер сказал, что будет задавать им один и тот же вопрос, каждому по очереди. И каждый из них качал головой, после чего падал на землю. Так они падали один за другим. Кай Цзин виделся мне то в самом начале этой шеренги, то в середине, то в самом ее конце.

Меня не было там, когда это произошло, но я это видела, и, чтобы избавиться от страшного образа, мне пришлось погрузиться глубже в воспоминания, где было спокойно и безопасно, где мы были вместе и он целовал меня и говорил: «Мы — часть божественного, и нас не изменит время».

Гао Лин говорила, что скоро японцы придут за всеми нами, поэтому мне не стоит тратить силы на самоубийство. Почему бы мне не подождать немного и не погибнуть вместе со всеми? Хотя бы будет не так одиноко.

Учитель Пань просил меня не оставлять его и не уходить в мир иной. Иначе у него не останется никого из семьи, кто мог бы утешить его в последние дни.

Мисс Грутофф сказала, что дети нуждаются во мне как в живом примере, показывающем, кем может стать девочка из приюта. И если я все разрушу, на что тогда им надеяться?

Но только слова Сестры Юй заставили меня остаться в живых и страдать. Она сказала, что Кай Цзин ушел на небо, в рай. А если я совершу грех самоубийства, мы никогда больше с ним не увидимся, Господь этого не позволит. Для меня христианский рай был чем-то вроде Америки, далекой землей, наполненной иностранцами и управляемой их законами. И там самоубийство было под запретом.

Поэтому я не умерла и стала ждать прихода японцев. Я навещала Учителя Паня и приносила ему вкусную еду. Каждый день я выходила за пределы приюта на ту часть склона холма, где было много небольших горок из камней. Там миссионеры хоронили младенцев и девочек, которые умирали в приюте. Там был и Кай Цзин. В нашей комнате я нашла несколько драконьих костей, которые он откопал за последние месяцы. Ничего особо ценного, просто останки животных. Я взяла одну и толстой иглой вырезала на ней слова, чтобы превратить ее в гадательную кость, подобную той, что дала мне Драгоценная Тетушка. Я написала: «Ты красива, мы с тобой красивы. Мы — часть божественного, и нас не изменит время». Закончив с одной, я не смогла остановиться. Эти слова я хотела хорошо запомнить и сохранить их как горькие дары памяти.

Я закопала эти кости в могилу Кай Цзина.

— Кай Цзин, — сказала я, укладывая их в землю, — ты скучаешь по мне?

И после долгого молчания я рассказывала о том, что произошло за день. Кто заболел, кто был умницей, о том, что у нас закончились лекарства и как девочкам не хватает его уроков по геологии. А однажды мне пришлось сказать ему о том, что мисс Таулер не проснулась утром и скоро она будет лежать здесь, неподалеку от него.

— Она тихо отошла к Господу, — сказала за завтраком мисс Грутофф, и казалось, она была этому рада.

Но потом она сомкнула губы, и от них вниз пролегли глубокие складки. Так мы поняли, что она глубоко опечалена. Для мисс Грутофф мисс Таулер была и матерью, и сестрой, и лучшим другом.

После смерти мисс Таулер мисс Грутофф принялась шить американские флаги. Мне кажется, она делала эти флаги по той же причине, по которой я делала гадальные кости, которые положила в могилу Кай Цзина. Она старалась сохранить память, опасаясь что-то упустить. Каждый день она пришивала полосу или звезду, красила куски ткани в красный или синий.

Она распорядилась, чтобы девочки тоже шили флаги, и вскоре над наружной стеной монастыря развевалось пятьдесят флагов. Потом их стало сто, затем двести. Если человек не знал, что в этом монастыре был приют для китайских девочек, то он мог подумать, что там, внутри, большое число американцев устроило патриотическое празднество.

Однажды холодным утром японские солдаты наконец добрались до монастыря. Когда до нас донеслись звуки выстрелов, мы все были в общем зале, на воскресном богослужении, хоть это было и не воскресенье. Мы подбежали к двери и увидели повара и его жену лежащими в грязи, лицами вниз. Рядом с ними копошились куры, подбирая зерна, высыпавшиеся из их корзин. Большой американский флаг, до этого висевший над воротами, теперь валялся на земле. Девочки начали плакать, думая, что повар с женой погибли. Но потом мы увидели, что повар немного пошевелился, чуть повернул голову набок, осторожно осматриваясь вокруг. Мисс Грутофф прошла мимо нас вперед. Наверное, мы все думали, что она прикажет японцам оставить нас в покое, потому что она была американкой. Но вместо этого она попросила всех вести себя очень тихо. После этого никто не двигался и не разговаривал. Затем мы просто смотрели, зажав рты руками, чтобы не вскрикнуть, как японские солдаты расстреливали все висевшие над монастырем флаги. Бах-бах! Бах-бах! Они делали это по очереди, критикуя друг друга, если кто-то из них промахивался. Когда все флаги были разодраны в клочья, они стали стрелять по курам, которые кудахтали, били крыльями и падали на землю. Наконец они собрали всех подстреленных птиц и ушли. Повар с женой поднялись с земли, оставшиеся в живых куры тихо квохтали, а девочки наконец дали волю слезам.

Мисс Грутофф попросила всех вернуться в зал. Там дрожащим голосом она рассказала о том, что услышала по любительскому коротковолновому радио несколько дней назад: Япония напала на США, и Америка объявила ей войну.

— С таким союзником, как Америка, Китай быстро выиграет эту войну, — заявила она и захлопала в ладоши. Все остальные к ней присоединились. Чтобы ее порадовать, все старались улыбаться и делать вид, что это были хорошие новости. Вечером того же дня, когда девочки разошлись по кроватям, мисс Грутофф сообщила учителям и повару еще одну новость, которую услышала от друзей из Пекинского медицинского колледжа:

— Пропали кости «Пекинского человека».

— Разрушены? — спросил Учитель Пань.

— Никто не знает. Они просто исчезли. Все фрагменты костей сорока одного древнего человека. Кости должны были перевезти на поезде в порт, где их ожидало американское судно, направлявшееся из Тяньцзиня в Манилу. Однако судно было потоплено. Кто-то говорит, что коробки с костями так и не попали на его борт. Якобы японцы остановили поезд, они решили, что в коробках находятся вещи американских солдат, поэтому выбросили их на пути, под колеса другим поездам. Никто не знает, что думать. Но в любом случае — ничего хорошего.

Я слушала, и у меня все обрывалось внутри. Труд Кай Цзина, его последний поход на раскопки — все это оказалось впустую? Я представила, как осколки костей плавают на поверхности воды, среди рыб залива, и медленно опускаются на дно. Вот проплывает угорь и присыпает их песком. Или вот они выброшены на рельсы, как мусор, где колеса и армейские сапоги размалывают их в труху, не крупнее песчинок Гоби. У меня было такое чувство, что под этими сапогами гибли кости самого Кай Цзина.

На следующий день японцы вернулись за мисс Грутофф, чтобы отправить ее в лагерь военнопленных. Она знала, что так произойдет, но даже не пыталась скрыться.

— Я никогда не оставлю моих девочек по собственной воле, — сказала она.

Ее чемоданы были уже собраны, и на ней была ее дорожная шляпа с шарфом, завязывавшимся вокруг шеи. Пятьдесят шесть рыдающих девочек вышли к воротам, чтобы с ней попрощаться.

— Учитель Пань, не забывайте уроков апостолов, — сказала она перед тем, как сесть в кузов грузовика. — И пожалуйста, расскажите о них другим, чтобы и они могли распространять Благую Весть.

Мне это прощальное слово показалось странным, другим девочкам тоже. Но только до тех пор, пока Учитель Пань не показал нам, что она имела в виду.

Он подвел нас к статуе апостола, стоящей в общем зале, и открутил ей руку. Внутри оказалась полость, которую они с мисс Грутофф когда-то сами выдолбили. Там хранились золото, серебро и список бывших выпускников приюта, которые сейчас были в Пекине. Весь последний месяц они с мисс Грутофф занимались тем, что поздно ночью прятали ее сбережения. В каждом апостоле была только часть сокровищ, и если бы японцы наткнулись на тайник в одной из статуй, то как язычники не поняли бы, что в других статуях спрятано остальное.

Если обстановка в приюте станет неблагополучной, мы должны были использовать эти сбережения, чтобы перевезти девочек в Пекин, по четыре-пять человек за раз. Там их разместят у себя бывшие выпускники приюта и их друзья. Мисс Грутофф уже связалась с ними по любительскому радио и договорилась о том, что, как только придет время, они им с готовностью помогут. Нам оставалось только сообщить о времени своего приезда.

Учитель Пань за каждым из учителей и помощников закрепил по статуе апостола, чтобы мы получили свою часть средств, необходимых для бегства. И со дня отъезда мисс Грутофф Учитель Пань заставил нас запомнить, кто был кем среди апостолов и где именно в их телах был выдолблен тайник. Я думала, что нам было бы достаточно знать свою статую, но Сестра Юй сказала:

— Мы должны называть их по именам. Тогда апостолы лучше будут защищать наши деньги.

Я так часто произносила эти имена, что они до сих пор остались в моей памяти: Петр, Павел, Матфей, Иоанн, Иаков Алфеев, Иаков Заведеев, Андрей, Филипп, Фома, Варфоломей, Иуда Фаддей, Матфий.

Где-то через три месяца после отъезда мисс Грутофф Учитель Пань решил, что пришло время покинуть приют. Японцы стали неистовствовать из-за того, что не могли расправиться с коммунистами, которые прятались в холмах. Чтобы их выгнать оттуда, они начали вырезать все близлежащие деревни. Сестра Юй сказала нам с Гао Лин, что японцы творили невыразимые зверства по отношению к девочкам иногда не старше одиннадцати, даже десяти, лет. Это происходило в Тяньцзине, Тунчжоу и Нанкине.

— Те девочки, которых они после оставляли в живых, пытались убить себя сами, — добавила она, а все остальное нам дорисовали страх и воображение.

Вместе с четырьмя взрослыми ученицами, оставшимися с нами, у нас было двенадцать наставников. Мы связались с помощью радиостанции с друзьями мисс Грутофф в Пекине, и те сказали, что город оккупирован, но обстановка в нем пока спокойная. Они велели нам ждать от них сигнала. Поезда ходили нерегулярно, и нам не стоило ожидать их на вокзалах. Учитель Пань распределил всех учениц по группам и установил очередность отъезда каждой. Первой на очереди была группа с Матушкой Ван, которая должна была сообщить нам о том, как прошла поездка. Следом шла очередь групп четырех старших девочек, потом жены повара, затем Учителя Вана, самого повара, Гао Лин, моя, Сестры Юй, и последним был Учитель Пань.

— Почему вы должны быть последним? — спросила я его.

— Я умею пользоваться радио.

— Так научите меня.

— И меня, — одновременно сказали Гао Лин и Сестра Юй.

Мы спорили, по очереди набираясь храбрости, чтобы остаться подольше. Для того чтобы отправить кого-либо вместо себя, нам приходилось говорить друг о друге не самые приятные вещи. У Учителя Паня было такое плохое зрение, что его нельзя было оставлять одного, Сестра Юй была глуха, Гао Лин страдала от боли в ногах и боязни привидений, из-за которой она вечно бежала не туда. Со мной тоже было не все в порядке, но в конце мне разрешили уехать последней, чтобы я могла как можно дольше не разлучаться с могилой Кай Цзина.

Теперь я могу признаться, как мне было страшно в эти последние дни в монастыре. Я отвечала за девочек шести, восьми, девяти и двенадцати лет. И хоть мысль о том, чтобы убить себя, меня не пугала, ждать, пока меня убьют, было гораздо страшнее. С отъездом каждой из групп монастырь становился все больше, и шаги оставшихся в нем раздавались все громче. Я боялась, что японцы могут прийти и найти радиоприемник, обвинить меня в шпионаже и замучить до смерти. Я измазывала лица девочек грязью и объясняла, что, как только они увидят японцев, они должны чесаться, как будто у них были вши. Почти каждый час я молилась Иисусу и Будде, не зная, кто из них меня слышит. Я зажигала благовония напротив фотографии Драгоценной Тетушки, ходила на могилу Кай Цзина и честно рассказывала ему о своих страхах.

— Где же теперь мой характер? — спрашивала я его. — Ты говорил, что я сильная. Где же моя сила?

На четвертый день моего одиночества я услышала сообщение по радио: «Поезжайте немедленно. Поезда снова ходят».

Я пошла к девочкам, чтобы сказать им об этом, и поняла, что произошло чудо. Но кто из богов подарил нам его, так и осталось неясным. Я просто была благодарна за то, что у всех четырех девочек, которые вышли ко мне из темных углов, были опухшие глаза, из которых сочился зеленоватый гной. Это была простая инфекция, ничего серьезного, но выглядело устрашающе: никому бы в голову не пришло их тронуть. А потом я поняла, как я могу обезопасить себя. Я взяла остатки рисовой каши, которую мы ели утром, слила с нее воду и растерла ее по лицу, шее и рукам. Она высохла и потрескалась, сделав меня похожей на обычную селянку. Остаток рисовой воды я слила в термос и добавила туда куриной крови. Потом я сказала девочкам собрать все куриные яйца, которые они смогут найти, даже испорченные, и сложить их в сумки. После этого мы были готовы спуститься к подножию холма, где была железнодорожная станция.

Не успели мы пройти первую сотню шагов по дороге, как нам попался навстречу первый солдат. Я замедлила ход и набрала в рот жидкости из термоса. Солдат остановил нас, когда мы с ним поравнялись.

— Куда вы направляетесь? — спросил он.

Мы с девочками переглянулись, и я заметила брезгливое выражение на лице солдата. Девочки принялись чесаться, а я, перед тем как ему ответить, стала кашлять в платок, который сложила таким образом, чтобы он увидел на нем кровавую мокроту.

— На рынок. Продавать яйца, — сказала я.

Мы показали ему свои сумки.

— Примете пару яиц от нас в подарок?

Японец взмахом руки велел нам идти дальше.

Когда мы немного отошли от него, я снова набрала в рот жидкости из термоса. Нас еще дважды останавливали, и дважды я откашливала то, что походило на кровавую мокроту при туберкулезе. А девочки просто смотрели на солдат гноящимися глазами.

Когда поезд подходил к Пекину, я сразу увидела на платформе встречающую нас Гао Дин. Она долго вглядывалась, чтобы убедиться в том, что я — это я, а затем, медленно приблизившись, в ужасе открыла рот.

— Что с вами случилось? — спросила она.

Я в последний раз сплюнула кровавую слюну в платок.

— Ай-ай! — взвизгнула она и отпрыгнула в сторону.

Тогда я показала ей термос с «антияпонским» отпугивающим зельем собственноручного приготовления и стала смеяться, не в силах остановиться. Я была безумно счастлива и испытывала огромное облегчение.

— Я тут места не нахожу от беспокойства, а ты шуточки шутишь! — негодовала Гао Лин.

Мы разместили девочек в семьях бывших выпускников, и потом, с годами, кто-то из них вышел замуж, кто-то умер, а кто-то приходил навещать нас как названых родителей. Мы с Гао Лин жили в задних комнатах старой лавки, торговавшей тушью в районе Горшечников. К нам присоединились Учитель Пань и Сестра Юй. Про мужа Гао Лин вспоминали редко. Мы надеялись, что его нет в живых.

Я была вне себя от гнева из-за того, что лавка теперь принадлежала семейству Чан. Все эти годы, которые прошли со дня смерти Драгоценной Тетушки, мне не приходилось вспоминать о гробовщике. Но теперь он распоряжался нами, требуя, чтобы мы продавали больше туши и делали это быстрее. Этот человек убил моего деда и отца, принес столько боли моей матери и сломал ее жизнь. А потом я решила, что если хочу нанести ответный удар, то должна быть как можно ближе к тому, на кого этот удар придется. Я поселилась в лавке, потому что это было удобно, пока я обдумывала способ отомстить.

К счастью, старший Чан не часто нас беспокоил надзором над бизнесом. С нашим возвращением тушь стала продаваться намного лучше, потому что мы делали все с умом. Мы поняли, что люди теперь редко пользовались сухой тушью и каменными емкостями для ее хранения. Шла война, и ни у кого не было времени и сил растирать твердую палочку, медитируя и размышляя о том, что предстояло написать. К тому же мы заметили: Чан стал использовать дешевые ингредиенты, и сухая тушь быстро крошилась. Именно Учитель Пань предложил продавать уже готовую смесь. Мы стали растирать рассыпавшиеся палочки, смешивать их с водой и разливать в маленькие бутылочки, покупавшиеся почти за бесценок в лавке с лекарствами, владелец которой терпел убытки.

Учитель Пань к тому же оказался великолепным продавцом. У него были манеры и стиль письма заслуженного ученого, что помогало убедить клиентов в том, что наша тушь превосходного качества, хотя это было не так. Правда, демонстрируя достоинства нашей туши, он должен был тщательно выбирать слова, которые писал, чтобы их нельзя было счесть ан-тияпонскими, профеодальными, христианскими или коммунистическими. А это было непросто. В итоге он решил писать про еду, потому что это было неопасно. Он написал: «Репа вкуснее всего маринованная», но Гао Лин забеспокоилась, что это высказывание может быть принято за намек на японцев или работу с японцами, потому что репа и редька были излюбленными лакомствами японских солдат. Тогда он написал: «Отец, мать, брат, сестра». Тогда Сестра Юй сказала, что это похоже на список погибших, что тоже может быть воспринято как протест против оккупации.

— А еще эту фразу могут счесть намеком на конфуцианские семейные принципы, — добавила Гао Лин. — И желанием вернуться во времена императоров.

Во всем таилась опасность: в упоминании солнца, звезд, направлений ветра. Все зависело от того, чего боялся читающий эти строки. Каждое число, каждый цвет и название животного — все это имело двойной, тройной смысл. У всех слов появлялись скрытые значения. Со временем мне пришла в голову мысль о том, что стоит написать на вывеске, и мы остановились на ней: «Пожалуйста, попробуйте нашу готовую тушь. Она недорога и проста в использовании».

Мы подозревали, что большинство студентов университета, покупавших нашу тушь, были коммунистами и революционерами, которые с ее помощью писали плакаты со словами «Всеобщее сопротивление!», появлявшиеся по ночам на стенах и заборах.

Сестра Юй вела учет и не придиралась к самым бедным студентам, если им не хватало на полную стоимость бутылочки туши.

— Заплатишь, когда сможешь, — говорила она.

У студента всегда должна быть тушь для занятий.

Сестра Юй следила за тем, чтобы у каждого из нас имелось хотя бы немного карманных денег, неучтенных старшим Чаном.

В тысяча девятьсот сорок пятом году, когда закончилась война, нам уже не нужно было следить за тем, чтобы наши слова не оскорбляли японцев. На улицах круглые сутки трещали фейерверки, что не мешало жителям чувствовать себя счастливыми. За одну ночь улицы заполнились всевозможными торговцами с самыми разными угощениями и предсказателями с удачными толкованиями. Гао Лин решила, что пришло время узнать о своей судьбе, и мы с Сестрой Юй отправились вместе с ней.

Предсказатель, которого она выбрала, мог написать три разных слова тремя отдельными кистями, которые он держал в одной руке. Первую кисть он прижимал к кончику большого пальца, вторую — к его основанию, а третью — к основанию кисти.

— Мой муж мертв? — спросила его Гао Лин.

Мы все удивились прямоте ее вопроса, а затем, затаив дыхание, следили за тем, как на бумаге одновременно появляются три слова: «Возвращение, терять и надежда».

— И что это значит? — спросила Сестра Юй.

— За еще одно небольшое пожертвование небеса позволят мне истолковать это предсказание, — произнес мужчина.

Но Гао Лин сказала, что она и так довольна его ответом, и пошла дальше.

— Он мертв, — объявила она.

— Почему ты так решила? — спросила я. — Его слова могли значить и то, что он жив.

— Там было ясно сказано, что пора расстаться с надеждой на его возвращение.

— Может, он имел в виду, что муж вернется, когда мы потеряем надежду? — предположила Сестра Юй.

— Не может этого быть, — отмахнулась Гао Лин, но я заметила, каку нее уже появились сомнения.

На следующий день мы сидели во дворе при лавке, наслаждаясь спокойствием, как вдруг до нас донесся голос:

— Эй, а я думал, ты умерла.

Это сказал солдат в военной форме, смотрящий на Гао Лин.

— Что ты здесь делаешь? — спросила его Гао Лин, поднявшись со скамьи.

— Я здесь живу, — ухмыльнулся тот в ответ. — Это мой дом.

И тогда мы поняли, что перед нами Фу Нань. Я впервые видела человека, который мог стать моим мужем. Он был крупным, как и его отец, с длинным широким носом. Гао Лин встала, забрала у него узел с вещами и предложила сесть. Она обращалась с ним с подчеркнутой вежливостью, как с нежеланным гостем.

— Что случилось с твоими пальцами? — спросила она.

У него отсутствовали оба мизинца.

Он сначала смутился, потом рассмеялся.

— Я чертов герой войны, — сказал он, затем посмотрел на нас. — А это кто такие?

Гао Лин назвала наши имена и пояснила, что каждый из нас делает в лавке. Фу Нань кивнул, потом указал на Сестру Юй.

— Эта здесь больше не нужна. Я сам буду заниматься деньгами.

— Она — моя добрая подруга.

— А ты кто такая? — вперил он тяжелый взгляд в Гао Лин, но когда та не отвела глаз, добавил: — А, все та же бойкая гадюка… Ну, можешь спорить с новым хозяином лавки. Он приедет завтра.

Фу Нань швырнул на стол документ, покрытый красными отметинами именных печатей. Гао Лин тут же ее подхватила.

— Ты продал лавку? У тебя не было никакого права! Ты не можешь заставить нашу семью работать на кого-то другого! А долг, почему он стал еще больше? Что ты сделал? Проиграл деньги? Прокурил? Проел? Что?

— Сейчас я пойду спать, — сказал он. — А когда проснусь, я не хочу больше видеть здесь эту горбатую женщину. Мне на нее смотреть страшно. — И он отмахнулся, чтобы прекратить дальнейшие препирательства.

Он ушел, и вскоре до нас донесся запах опиумного дыма. Гао Лин принялась ругаться.

Учитель Пань вздохнул:

— Ну, главное, что война закончилась и мы можем спросить друзей из медицинского колледжа, не знают ли они, где можно найти свободный угол.

— Я не уйду, — заявила Гао Лин.

Как она могла так сказать после всего, что она говорила о своем муже?

— Ты что, останешься с этим бесом? — воскликнула я.

— Это наша семейная лавка, и я никуда из нее не уйду. Война закончилась, и сейчас я готова дать ему отпор.

Я попыталась отговорить ее, но Учитель Пань коснулся моей руки:

— Дай ей время. Она придет в себя.

Сестра Юй в тот же день ушла в медицинский колледж, но вскоре вернулась.

— Там мисс Грутофф, — сказала она. — Ее освободили из плена. Вот только она очень, очень больна.

Мы вчетвером немедленно отправились ее проведать в доме еще одной иностранки, миссис Райли. Стоило нам только войти, и я сразу заметила, как исхудала мисс Грутофф. Раньше мы шутили, что у иностранок большая грудь, потому что они пьют много молока. Но сейчас мисс Грутофф выглядела истощенной и очень бледной. Она настояла на том, чтобы встать и поприветствовать нас. Мы же пытались ее убедить не беспокоиться и не утруждать себя вежливостью по отношению к старым друзьям. Кожа на ее лице и руках висела складками. Некогда рыжие волосы были седыми и редкими.

— Как вы поживаете? — спросили мы ее.

— Неплохо, — ответила она, радостно улыбаясь. — Как видите, жива. Японцы не смогли заморить меня голодом. А вот комарам почти удалось высосать из меня жизнь. Малярия.

Две маленькие воспитанницы приюта тоже заболели малярией и умерли, но я не стала говорить об этом мисс Грутофф. У нас будет достаточно времени, чтобы поделиться дурными новостями.

— Вы должны скорее поправиться, — сказала я, — чтобы мы могли снова открыть приют.

Мисс Грутофф покачала головой:

— Старого монастыря больше нет. Он разрушен. Мне об этом сказал один из миссионеров.

Мы все вскрикнули.

— Деревья, здание — все было сожжено и уничтожено.

Вторая иностранка, миссис Райли, кивнула.

Мне хотелось спросить, что случилось с могилами, но я не смогла произнести ни слова. Я чувствовала то же самое, что и в день, когда мне сказали, что Кай Цзин мертв. Подумав об этом, я попыталась представить его лицо, но у меня получилось лишь вспомнить, как лежат камни на его могиле. Как долго я его любила, пока он был жив? И как долго я горевала с тех пор, как его убили?

Тем временем миссис Райли сообщила:

— Мы собираемся открыть в Пекине школу, как только найдем здание. Но сейчас нам надо помочь мисс Грутофф поправиться, да, Рут? — И она похлопала ее по руке.

— Мы поможем, — заверили мы. — Чем угодно. Мы любим мисс Грутофф. Она для нас и мать, и сестра. Что мы можем сделать?

Миссис Райли сказала, что мисс Грутофф должна вернуться в США, чтобы показаться врачам в Сан-Франциско. Но ей потребуется помощь, чтобы довезти ее до Гонконга и дальше, через океан.

— Не согласится ли кто-нибудь из вас поехать со мной? Мне думается, мы можем помочь с визой.

— Мы можем все поехать! — вдруг ответила Гао Лин.

Мисс Грутофф стало неловко, я это видела.

— Я не хотела бы беспокоить всех вас, — сказала она. — По-моему, одного помощника вполне достаточно.

А потом она вздохнула и сказала, что очень устала, что ей надо лечь отдохнуть.

Выйдя из комнаты, мы неуверенно переглянулись, не зная, как начать обсуждение того, кто поможет мисс Грутофф добраться до Америки? Мисс Грутофф просила о помощи, а не о любезности. Но мы все понимали, что она еще предлагала и прекрасную возможность. Вот только воспользоваться ею мог лишь один человек. Для меня Америка была чем-то вроде христианского рая, где меня ждал Кай Цзин. То есть я понимала, что это не так, но у меня все равно была надежда, что там я смогу найти счастье, которое все это время от меня скрывалось. Уехав туда, я смогу оставить позади свое проклятие, свое дурное прошлое.

И тут до меня донеслись слова Гао Лин:

— Должен поехать Учитель Пань. Он старший из нас, самый опытный.

По тому, как она поспешила с предложениями, я поняла, что она тоже хотела поехать.

— В чем опытный? — спросил он. — Боюсь, от меня будет немного помощи. Я старик, который теперь читать и писать может, только если буквы огромного размера и поднесены прямо к носу. К тому же неприлично мужчине сопровождать женщину. А что, если ей понадобится помощь ночью?

— Сестра Юй, — сказала Гао Лин, — тогда поезжай ты. У тебя достаточно ума, чтобы преодолеть любые обстоятельства.

Еще одно предложение! Гао Лин отчаянно хотелось поехать, вот она и втягивала в обсуждение как можно больше людей, чтобы выбор пал на нее.

— Если мне самой не потребуется помощь, — отозвалась Сестра Юй. — Не смешите меня! К тому же никуда я из Китая не поеду. Честно вам скажу, хоть я и люблю по-христиански мисс Грутофф и остальных наших иностранных друзей, мне совсем не хочется общаться с другими американцами. Будет в Китае гражданская война или нет, я уж лучше останусь здесь.

— Тогда должна ехать Лу Лин, — сказала Гао Лин.

Ну и что мне оставалось делать? Мне пришлось отказаться:

— Я никогда не оставлю свекра или тебя.

— Нет-нет, тебе не надо присматривать за этим стариком, — услышала я слова Учителя Паня. — Я хотел тебе сказать, что могу снова жениться. Да, я знаю, о чем ты думаешь: что боги посмеются надо мной. Да и мне самому смешно.

— Но на ком? — спросила я.

Я не могла себе представить, что он находил время ухаживать за женщиной. Учитель Пань всегда был в лавке, кроме редких случаев, когда ненадолго выходил по делам.

— Она живет в соседнем доме, давно овдовела, ее муж владел книжной лавкой.

— Ба! Мужчина, который подавал в суд на нашу семью! — воскликнула Гао Лин.

— Книги были подделками, и он проиграл дело, — напомнила я ей.

Но потом мы опомнились и стали поздравлять Учителя Паня и спрашивать, хорошо ли она готовит, приятна ли на лицо, благозвучен ли ее голос и не слишком ли требовательная у нее семья. Я была счастлива за него и рада, что мне больше не надо всех убеждать в том, что я не хочу ехать в Америку.

— Ну что, мне ясно, что Лу Лин должна ехать в Аме — рику с мисс Грутофф, — сказала Сестра Юй. — Учитель Пань скоро будет с новой женой, и у Лу Лин остается меньше причин держаться за это место.

Гао Лин отозвалась не сразу.

— Да, так будет лучше всего, — сказала она.

На том и порешим.

— В каком смысле? — спросила я, стараясь быть щедрой. — Я не могу бросить собственную сестру.

— На самом деле я ведь тебе не сестра. Поезжай первой. Потом поможешь мне.

— Вот видишь? Значит, ты хочешь поехать! — Я не смогла сдержать этой реплики. Теперь, когда все решилось, я подумала, что могу ее произнести.

— Я не это имела в виду, — отмахнулась Гао Лин. — Я лишь сказала, что потом, если что-то изменится и мне понадобится уехать.

— Тогда почему бы тебе не поехать первой, а потом помочь мне? Если ты останешься, твой муж просто тебя раздавит. — Я говорила из чистой вежливости.

— Но я тоже не могу бросить сестру, как и ты, — ответила Гао Лин.

— Не спорь, — сказала я. — Я старше тебя. Поезжай первой, а потом я поеду в Гонконг, примерно через месяц, и буду ждать твоего приглашения.

Гао Лин должна была отказываться и спорить, утверждая, что это она будет ждать приглашения в Гонконге, но вместо этого она спросила:

— Так вот, значит, сколько времени занимает оформление спонсорского приглашения? Только один месяц?

И хоть я не имела ни малейшего представления о том, как это работает, я сказала:

— Может, даже быстрее.

Я все еще думала, что она согласится подождать.

— Как быстро! — удивилась она. — Ну что же, раз так, давайте я поеду первой. Только ради того, чтобы как можно скорее уйти от этого страшного мужчины.

Именно в этот момент в комнату вернулась миссис Райли.

— Мы решили, — объявила Сестра Юй. — Мисс Грутофф поедет в Сан-Франциско с Гао Лин.

Я была так потрясена, что лишилась дара речи. В тот вечер я снова и снова прокручивала в голове разговор, пытаясь понять, как упустила свой шанс. Я сердилась на Гао Лин за то, что она меня обхитрила, но потом во мне просыпались сестринские чувства, и я радовалась, что она сможет спастись от Фу Наня. Так я и разрывалась между этими чувствами, пока, перед тем как уснуть, не решила, что такова моя судьба. Теперь все, что со мной произойдет, будет частью моей Новой Судьбы.

Через три дня, перед тем как отправиться в Гонконг, мы устроили небольшое празднество.

— Не нужно никаких слез и прощаний, — сказала я. — Как только мы устроимся в новой стране, мы пригласим вас приехать к нам в гости.

Учитель Пань заверил, что они с новой женой с удовольствием примут это приглашение и воспользуются шансом посмотреть на другую страну, пока еще живы. Сестра Юй сказала, что много слышала о танцах в Америке, и призналась, что всю жизнь мечтала научиться танцевать. И потом до конца вечера нашей самой последней встречи мы шутили и фантазировали о том, как сложится наша жизнь. Мисс Грутофф поправится, потом вернется в Китай, где будет снова ставить плохие пьесы с девочками-сиротами. Гао Лин разбогатеет, потому что наконец найдет правильного предсказателя, который будет писать четырьмя кистями одновременно, а я стану известной художницей.

Мы поднимали тосты друг за друга. Скоро, может быть через годили меньше, Сестра Юй и Учитель Пань с женой отправятся в Америку на каникулы. Гао Лии и я приедем в порт в Сан-Франциско, чтобы их встретить в собственном новом блестящем автомобиле, с американским водителем и удобными сиденьями. Перед тем как отвезти их в свой особняк на вершине холма, мы остановимся на балу, потому что все согласились, что, празднуя нашу новую встречу, мы непременно будем танцевать, танцевать без отдыха.

Каждый вечер, возвращаясь в меблированные комнаты в Гонконге, я ложилась на койку, накрывая грудь мокрым полотенцем. Стены становились влажными, потому что я не могла открыть окно, чтобы проветрить свой угол: здание находилось на рыбной улице района Коулун. Нет, рыбной торговли здесь не было. Здесь пахло утренним морем, солоно и терпко. Но я жила в том районе города-крепости Коулун, где дома находились на уровне нижней части сточных каналов. Там собирались рыбная чешуя, кровь и внутренности, которые по ночам ведрами выплескивали рыботорговцы. Этот воздух был наполнен дыханием смерти, удушающей кислой дурнотой, которая тянулась к желудку, как скользкие пальцы, и выворачивала меня наизнанку. Я навсегда запомнила запах Ароматной гавани.

Британцы и другие иностранцы жили на островной стороне Гонконга, а в Коулуне почти все были китайцами, богатыми и бедными, могущественными и бесправными. Мы были очень разными, но нас объединяло одно: какими бы сильными или слабыми мы ни казались, отчаяние вынудило нас оставить родные земли и семьи.

Были, конечно, тут и люди, которые наживались на человеческом горе. Я ходила ко многим прорицателям, которые утверждали, что слышат голоса призраков.

«У меня есть сообщение от младенца, — говорили они. — Весточка от сына. От мужа. От разгневанного предка».

Я села рядом с одной из них, и она сказала:

— Твоя Драгоценная Тетушка уже переродилась. Иди три квартала на восток, потом три квартала на север. Там к тебе обратится нищенка: «Тетушка, сжалься надо мной! Дай мне надежду!» По этим словам ты ее узнаешь. Дай ей монетку, и твоему проклятию придет конец.

Я в точности выполнила все, что она сказала. И именно в том квартале, про который она говорила, девочка обратилась ко мне с такими словами. Я так обрадовалась! Вдруг другая девочка заговорила теми же словами, потом еще одна, и еще. Их было десять, двадцать или тридцать маленьких девочек, и все лишены надежды. На всякий случай я дала каждой из них по монетке. И каждую из них мне было жаль. На следующий день я увидела другую слепую, которая могла разговаривать с призраками. Она тоже сказала, где я могу найти Драгоценную Тетушку. И на следующий день было то же самое. Я тратила свои сбережения, но не думала, что это теперь имеет значение. Ведь скоро, со дня на день, я должна была отправиться в Америку.

Прожив в Гонконге месяц, я получила письмо от Гао Лин:

«Дорогая моя сестра!

Прости, что не писала раньше. Учитель Пань прислал мне твой адрес, но я не сразу его получила, потому что переезжала из дома одной церковной прихожанки в дом другой. Мне очень жаль тебе об этом говорить, но мисс Грутофф умерла через неделю после того, как мы сюда приехали. Прямо перед тем, как отправиться на небеса, она сказала, что возвращение в Америку было ошибкой. Ей хотелось вернуться в Китай, чтобы ее прах упокоился рядом с мисс Таулер. Мне было приятно узнать, насколько она любила Китай, и очень грустно, потому что возвращаться было уже поздно. Я ходила на ее похороны, но ее знало не слишком много людей. Я была единственной, кто там плакал, и тогда я сказала себе: она была великой женщиной.

У меня есть еще не очень хорошие новости. Я узнала, что не могу сама тебя пригласить. Пока не могу. Дело в том, что я пока еще не могу прокормить саму себя. Не знаю, почему мы решили, что это будет так легко? Теперь я понимаю, какими глупыми мы были. Нам следовало задавать больше вопросов. Теперь-то я их задаю и уже узнала о нескольких способах пригласить тебя сюда, но позже. Вот только насколько позже — неизвестно.

Один из способов состоит в том, чтобы ты написала заявление — просьбу об убежище. Правда, квота на прием китайцев очень небольшая, а желающих приехать сюда очень много. Честно говоря, здесь у тебя шансов не больше, чем выплыть на соломинке в наводнении.

Второй способ — мне получить гражданство и потом пригласить тебя как свою сестру. Тогда тебе придется объявить мать и отца своими родителями, потому что мне нельзя приглашать кузину. Но, как родственница гражданки Америки, ты встанешь в другую очередь, и шансов у тебя будет больше, чем у беженки. Хотя для того, чтобы стать гражданкой, я должна выучить английский язык и найти хорошую работу. Даю тебе честное слово — я занимаюсь очень усердно, на тот случай, если мне придется воспользоваться именно этим способом.

Есть еще и третий способ — выйти замуж за гражданина Америки и получить гражданство с помощью брака. Это гораздо быстрее. Конечно, тот факт, что я уже замужем за Чан Фу Нанем, создает большие неудобства, но я думаю, что об этом просто не надо никому говорить. В заявлении на визу я не отметила, что замужем. Да, вот еще что: тебе надо знать, что, когда я подавала документы на визу, служащий потребовал документы, подтверждающие мое рождение. Я спросила: “У кого сейчас это есть?” “А, так вы хотите сказать, что они сгорели во время войны, как у всех остальных?” — спросил он. Я подумала, что это очень хорошее объяснение, и согласилась. Когда будешь готовить заявление на визу, тебе стоит сказать то же самое. А еще ты должна указать, что на пять лет моложе, то есть что родилась в тысяча девятьсот двадцать первом году. Я так и сделала, сказав, что родилась в тысяча девятьсот двадцать втором, но в том же месяце, что и на самом деле. Это даст тебе больше времени.

Мать и отец уже обратились ко мне с просьбой отправлять им деньги, и я уже ответила им, что у меня их нет. Но если в будущем они у меня появятся, я буду отправлять их, конечно, тебе. Я так виновата в том, что позволила тебе настоять и отправить меня первой и что уступила твоим требованиям! Теперь ты застряла в незнакомом месте, не зная, что делать дальше. Но пойми меня правильно: жизнь тут тоже нелегка.

И зарабатывать здесь не так просто, как мы себе представляли. Я не верю во все эти рассказы о том, что можно быстро разбогатеть. Танцы здесь есть только в кино. Большую часть дня я убираюсь в чужих домах, и мне платят двадцать пять центов. Тебе может показаться, что это большие деньги, но здесь столько стоит простой ужин. Так что откладывать деньги очень сложно. Но ради тебя я готова голодать.

В последнем письме отец говорил, что чуть не умер от злости, когда узнал, что Фу Нань потерял чернильный бизнес в Пекине. Мой бывший муж вернулся в Бессмертное Сердце и теперь просто валяется без дела, но Чан его не порицает, а говорит, что его сын — настоящий герой войны, который потерял два пальца, спасая жизни. Думаю, ты догадываешься, что я думаю по этому поводу. Самое страшное, что наша семья все еще должна поставлять тушь, не получая никакой прибыли, лишь немного уменьшая долг. Вот почему всем пришлось заняться чем-нибудь еще: плести корзины, латать, чинить и делать грязную работу. Из-за этого мать все время жалуется, что мы пали ниже своих жильцов.

Она просит, чтобы я поскорей разбогатела и вытащила ее из этой адской клоаки.

Я чувствую большую ответственность и большую вину».

Когда я прочитала это письмо, мне показалось, что топор отрубил мою уже мертвую голову. Все это время я напрасно ждала в Гонконге. Я могла прождать тут год, десять лет или всю оставшуюся жизнь, среди этих несчастных людей, чьи истории были страшнее моей. Я никого здесь не знала и очень скучала по друзьям.

Никакого шанса попасть в Америку у меня не было. Я его упустила.

На следующий день я собрала вещи и отправилась на железнодорожную станцию, чтобы вернуться в Пекин. Я выгребла все остававшиеся у меня деньги.

— Этого недостаточно для билета, мисс, — ответил мне кассир.

Но как такое может быть?

— Деньги сейчас стоят меньше, поэтому все подорожало, — объяснил он.

Тогда я попросила билет ниже классом. Но он ответил, что у меня не хватает денег даже для самого дешевого билета. Кассир указал на стену, где висела таблица со стоимостью проезда.

Итак, я застряла. Первой моей мыслью было написать Учителю Паню или Сестре Юй, но потом я решила никого не беспокоить. Я подумала, что лучше заложу свои ценности. Однако, присмотревшись к ним, я поняла, что они ценны только для меня: записная книжка Кай Цзина, курточка, которую Гао Лин дала мне, когда я уезжала в приют, страницы, исписанные Драгоценной Тетушкой, и ее фотография.

Но у меня еще была гадательная кость.

Я развернула мягкую тряпицу, в которой она хранилась, и стала рассматривать символы, нацарапанные на одной из сторон. Не зная, что они означают, я понимала, что их нужно сохранить. Раньше гадательная кость стоила в два раза больше драконьей кости. Мне пришлось обратиться в три разные лавки. Первая принадлежала костоправу. Он сказал, что больше не пользуется костяным порошком для изготовления лекарств, но моя кость показалась ему необычной, и за нее он был готов дать немного денег. Он назвал цену, которая меня удивила, потому что этих денег было почти достаточно, чтобы купить билет второго класса до Пекина. В следующей лавке торговали украшениями и сувенирами. Хозяин лавки взял увеличительное стекло и, несколько раз перевернув кость, очень внимательно осмотрел ее. Он сказал, что кость настоящая, но не лучшего образца. А потом предложил мне цену, сопоставимую со стоимостью билета первого класса до Пекина. Третья лавка торговала антиквариатом для туристов. Как и в предыдущей лавке, хозяин внимательно осмотрел кость через специальное устройство, потом позвал еще одного человека, чтобы и тот взглянул. Затем они стали задавать вопросы: где я ее нашла и как у такой девицы, как я, могло появиться такое сокровище. Ах, я внучка костоправа! А давно ли я в Гонконге? Ах, жду приглашения в Америку! Неужели кто-то уехал в Америку без такого сокровища? Так я ее у кого-то взяла? Какой ужас, сейчас в Гонконге развелось столько воров! Может, я одна из них? Мисс, вернитесь, вернитесь, или мы вызовем полицию!

Я выбежала из этой лавки, рассерженная и униженная. Но мое сердце гулко стучало в груди, потому что я поняла, что кость, которую я держала в руках, стоила очень больших денег. Вопрос: как ее продать? Она принадлежала моей матери, а до нее — моему деду. Эта кость связывала меня с ними. Как я могла отдать ее в руки чужим людям, чтобы на вырученные деньги покинуть свою землю и могилы предков? Чем больше я об этом думала, тем решительнее становилась. Кай Цзин был прав: в моем характере была сила.

Я составила план. Мне нужно снять дешевый угол для проживания, пусть даже дешевле, чем провонявшая рыбьей требухой каморка, и найти работу.

Несколько месяцев я буду откладывать деньги, и, если за это время у меня не появится возможность получить визу, я вернусь в Пекин. Там, по крайней мере, я смогу устроиться в школу в каком-нибудь приюте и дальше ждать вестей от сестры, но уже в комфорте и среди знакомых людей. Если Гао Лин сможет добыть мне визу, я вернусь в Гонконг. Если нет — не страшно, я останусь в Пекине и стану учителем.

В тот же день я переехала в дешевое жилье: комнату, которую мне пришлось делить с еще двумя женщинами, одна из которых была больна, а вторая страшно храпела. Мы по очереди спали на койке: храпящая девушка утром, я — днем, а больная — после меня. Те из нас, кто бодрствовал, выходили на улицу и бродили в поисках надомной работы: мы предлагали починить обувь, подшить шарфы, сплести корзины, вышить воротнички, раскрасить миски — все что угодно, чтобы заработать доллар. Так я прожила месяц, но, когда поняла, что больная девушка не перестает кашлять, съехала в другое место.

— Тебе повезло, что ты не подцепила туберкулез, — сказал мне потом торговец дынями. — Теперь они обе кашляют кровью.

Туберкулез! Я изображала эту болезнь, чтобы спастись от японцев, а теперь сама бежала от нее, чтобы не заболеть!

Потом я жила с дамой из Шанхая, которая раньше была очень богатой, а потом растеряла свое состояние. Мы с ней делили маленькую душную комнатенку, расположенную над прачечной, где работали: кипятили белье и вывешивали его на длинных палках. Если на мою напарницу попадали брызги кипятка, она орала на меня, даже когда я была ни при чем. Ее муж принадлежал когда-то к старшим офицерским чинам Гоминьдана[21]. Другая девушка в прачечной рассказала, что сейчас он сидит в тюрьме за сотрудничество с японцами во время войны.

— Непонятно только, почему она ведет себя так вызывающе, — добавила девушка. — Саму ее тут все презирают.

Чванливая дама установила правило, запрещающее мне издавать звуки по ночам. Мне нельзя было ни кашлянуть, ни чихнуть, ни освободиться от газов. Я должна была ходить так тихо, словно мои туфли были сотканы из облаков. Она часто кричала, а потом с рыданиями жаловалась богине Милосердия на страшное наказание, которое она должна терпеть рядом с «таким человеком», то есть со мной. Я уговаривала себя потерпеть и надеялась, что мое мнение о ней может измениться, как когда-то случилось с Сестрой Юй. Но этого не произошло.

После соседства с этой неприятной женщиной я с радостью переехала к пожилой даме, которая была глуха. За небольшие деньги я помогала ей по ночам чистить и варить арахис, который утром, к завтраку, она с рисовой кашей продавала людям. Днем в жаркие часы мы спали. Это была хорошая жизнь: ночью варить арахис, а днем спать. Но однажды к ней пришла пара и заявила, что они ее родственники.

— Вот, мы пришли, пусти нас жить, — потребовали они.

Она не знала этих людей, но они привели такие запутанные родственные связи, что ей пришлось признать, что они могут быть родней. Перед уходом от нее я сосчитала скопленные деньги, и оказалось, что их хватало на самый дешевый билет до Пекина.

Но, придя на вокзал, я узнала, что деньги опять обесценились, а стоимость билета поднялась еще выше, почти в два раза. Я почувствовала себя насекомым, которое ползет вверх по ветке, стараясь спастись от быстро прибывающей воды.

На этот раз мне был нужен другой, более надежный план для изменения моих обстоятельств. На каждом углу люди говорили об одном и том же: у меня такая-то ситуация, я так-то могу ее улучшить.

Я поняла, что в Гонконге оказалась среди людей, которые считали, что могут изменить свою судьбу, больше не смиряясь с ней. И возможности для таких перемен тоже имелись: можно было использовать свой ум, свою жадность и свои связи.

Разумеется, я была умной, и если бы я вдобавок была еще и жадной, то уже продала бы гадательную кость. Но я снова решила, что не стану этого делать. Я не настолько бедствовала, и уважала память своей семьи.

А вот из связей после смерти мисс Грутофф у меня осталась только Гао Лин, но и она была бесполезна. Она не умела добиваться своего. Если бы в Америку поехала я, мне удалось бы использовать свою силу и найти способ получить для нее визу, самое долгое — за несколько недель. И тогда бы мне не пришлось мыкаться только потому, что Гао Лин не знала, что делать. Проблема как раз и состояла в том, что Гао Лин тоже была сильной, но не всегда умной. Она была избалованной любимицей матери, и годы, которые она провела в приюте, тоже дались ей легко. Я всегда и во всем ей помогала, и Сестра Юй — тоже. Гао Лин никогда не приходилось самой принимать решения, и если бы обстоятельства изменились, она бы никогда не стала им сопротивляться. Она умела добиваться своего, но только в том случае, когда ей помогали другие.

На следующее утро у меня был готов новый план. Я взяла деньги и купила белую рубашку и мацзу[22]. Британцы всегда обожали такую прислугу: набожную, утонченную и чистоплотную. И так я нашла работу у британской леди и ее древней матери. Фамилия их была Флауэрс. Они жили в районе Виктория Пик. Их дом был меньше других в округе: он напоминал коттедж, с извилистой дорожкой в папоротниках, которая вела к парадной двери. На верхнем этаже жили две престарелые английские леди, а я получила комнату на цокольном этаже.

Мисс Пэтси, дочери, было семьдесят лет, и она родилась в Гонконге. Ее матери стукнуло по меньшей мере девяносто, и ее звали леди Ина. Ее муж когда-то преуспел в торговле, переправлявляя товары из Индии в Китай и в Англию. Мисс Пэтси называла его «сэр Флауэрс», хоть он и был ее отцом. Я думаю, что Флауэрсы сделали себе имя на опиуме, потому что между Индией и Гонконгом с давних пор процветал именно этот бизнес, из-за которого многие китайцы пристрастились к этому зелью.

Прожив всю жизнь в Гонконге, мисс Пэтси говорила на кантонском, как местная. Когда я только поселилась у них, я ее почти не понимала, кроме тех слов, которые звучали примерно так же, как на мандаринском. Потом она стала добавлять английские слова, которые я знала по приюту. Вот только мисс Пэтси говорила на британском английском, что осложняло наше общение.

То же касалось и леди Ины — с ее языка срывались мягкие и неразборчивые звуки, словно во рту у нее постоянно была каша, которую она ела каждый день. Она была такой старой, что походила на ребенка. Старушка ходила под себя, я об этом знаю, потому что мне приходилось приводить ее в порядок. Мисс Пэтси говорила:

— Леди Ине надо помыть руки.

И я поднимала леди Ину с дивана, кровати или обеденного кресла. Мне еще повезло, что она была сухонькой маленькой старушкой. Правда, характер у нее был скверный. Пока я вела ее в ванную комнату, она кричала: «Нет, нет, нет, нет!» Ей не нравилось, когда вода касалась ее кожи, особенно головы. Так что три или четыре раза в день я ее мыла, переодевала и стирала ее трусики и другую одежду. Мисс Пэтси не хотела, чтобы ее мать носила подгузники, — это оскорбляло бы ее достоинство. Поэтому мне приходилось очень много стирать — каждый день. Ну, мисс Пэтси хотя бы была вежливой женщиной, очень приятной. Если леди Ина устраивала скандал, ее дочери достаточно было веселым голосом сказать три слова: «У нас гости!» — и старушка тут же успокаивалась. Она усаживалась, выпрямляла спину и складывала руки на коленях — так ее научили делать, когда она была маленькой. Перед гостями она должна была вести себя как леди.

В этом доме еще жил попугай: большая серая птица по имени Ку-ку — так кричит птица из часов. Сначала я подумала, что мисс Пэтси зовет его китайским словом, обозначавшим «плач», потому что иногда попугай действительно издавал такие звуки, словно был смертельно ранен. А иногда он смеялся, как сумасшедшая женщина: громко и долго. Он мог повторить любой звук, любой голос: мужской или женский, обезьяний или детский. Однажды я слышала, как он свистел, словно кипящий чайник. Я побежала на кухню, но это оказался не чайник, а попугай, раскачивавшийся на своей жердочке и вытягивавший шею от гордости, что ему удалось меня провести. В другое время мне казалось, что я слышу, как плачет китайская девочка: «Баба! Баба! Пожалуйста, не бей меня!» — а иногда раздавался такой жуткий крик, что от него выпрыгивало сердце из груди.

— Ку-ку был уже плохим мальчиком, когда сэр Флауэрс купил его мне на десятый день рождения, — сказала мисс Пэтси. — И за эти шестьдесят лет он учился только тому, что хотел, как делают многие мужчины.

Мисс Пэтси любила его, как сына, но леди Ина всегда называла попугая дьяволом. Стоило ей услышать, как эта птица смеется, она тут же направлялась к его клетке, грозила ему пальцем и говорила:

— Ох, тихо! Заткнись!

А иногда она только успевала поднять палец, как попугай опережал ее и говорил: «Ох, тихо!» — в точности как леди Ина, и тогда она терялась. Как же так? Она что, сама это сказала? Этот вопрос застывал у нее на лице. Она склоняла голову то в одну, то в другую сторону, словно две половины ее разума никак не могли прийти к согласию. Иногда она тихонечко отходила в другой конец комнаты, разворачивалась к нему, поднимала палец и произносила: «Ох, тихо!» — и птица повторяла за ней. Так они и разговаривали:

— Заткнись!

— Заткнись!

Однажды леди Ина подошла к птице, но не успела открыть рот, как попугай произнес напевным голосом мисс Пэтси: «У нас гости!» Леди Ина немедленно отправилась к ближайшему креслу, села, достала кружевной платочек из рукава и сложила руки на коленях. Потом, уставившись своими голубыми глазами на дверь, принялась ждать.

Вот так я научилась английскому языку. Я решила, что если птица способна освоить английский, то и я смогу. Мне надо было произносить слова правильно и точно, иначе леди Ина меня не слушалась. Мисс Пэтси разговаривала с леди Иной простыми фразами, и это помогло мне их запомнить: «встань», «садись», «обед подан», «пора пить чай», «ужасная погода, не правда ли?».

Прошло два года, и я уже думала, что в моей жизни ничего не изменится. Каждый месяц я ходила на вокзал, чтобы в очередной раз убедиться, что стоимость билета снова выросла. Каждый месяц я получала письма от Гао Лин. Она рассказывала о своей новой жизни в Сан-Франциско и о том, как тяжело быть обузой для незнакомых людей. Церковь, которая пригласила Гао Лин и обязалась покрывать ее расходы, нашла для нее жилье: комнату у старушки по имени By, разговаривавшей на мандаринском.

Гао Лин писала:

«Она очень богата, но ведет себя как нищая, откладывая на потом все, что считает слишком хорошим, чтобы съесть сразу: фрукты, шоколад, кешью. Все это хранится над холодильником, и, когда начинает портиться, она пробует эти продукты и удивляется: “Почему все говорят, что это очень вкусно? Что тут вкусного?"».

Вот так Гао Лин жаловалась на свою тяжелую жизнь.

Однажды я получила от нее письмо, которое начиналось не с жалоб:

«Хорошая новость: я познакомилась с двумя холостяками, и, думаю, мне надо выйти за одного из них замуж. Они оба граждане Америки, родились здесь. По моему новому паспорту, один на год меня моложе, а второй — на три старше. Ну ты понимаешь, что это значит. Старший учится на терапевта, а младший — на стоматолога. Старший более серьезен и очень умен, а младший — красавчик и шутник. Мне трудно решить, на кого же из них обратить внимание. Что посоветуешь?»

Я прочитала это письмо после того, как дважды в течение часа вымыла леди Ину. Мне хотелось дотянуться до Гао Лин через океан, хорошенько ее встряхнуть и крикнуть: «Выходи за того, кто быстрее возьмет тебя в жены! Как ты вообще можешь спрашивать об этом, когда я с трудом тяну тут свои дни!»

Я не стала сразу отвечать Гао Лин. В тот день мне еще надо было сходить на птичий рынок, потому что мисс Пэтси сказала, что Ку-ку требуется новая клетка. Вот я и спустилась с холма и отправилась на пароме через гавань в Коулун. Там день ото дня становилось все больше людей, съезжавшихся со всего Китая. Сестра Юй писала: «Гражданская война становится все более жесткой. Сражения идут такие же, как во время войны с Японией. Даже если у тебя сейчас хватает денег на билет до Пекина — не возвращайся. Националисты примут тебя за коммунистку, потому что Кай Цзин сейчас считается одним из мучеников, а коммунисты будут считать тебя националисткой, потому что ты жила в американском приюте. А кто из них хуже — непонятно, в каждом городе дела обстоят по-разному».

Прочитав это письмо, я перестала думать о том, чтобы вернуться в Пекин. Теперь я беспокоилась о судьбе Сестры Юй и Учителя Паня с его новой женой. Ведь их тоже каждая из воюющих сторон могла счесть врагами. Направляясь на птичий рынок, я думала только о них. Вдруг я снова ощутила на своем затылке дуновение холодного ветра, хоть на улице было по-летнему тепло. Я даже подумала, что за моей спиной появился призрак, но продолжала идти вперед, сворачивая с одной улицы на другую. Однако чувство, что меня кто-то преследует, не исчезало, а, наоборот, становилось только сильнее. Внезапно я остановилась и развернулась. Передо мной стоял мужчина.

— Так это и правда ты, — сказал он мне.

Это оказался Фу Нань, муж Гао Лин, только теперь у него не было не только двух пальцев, но и всей левой руки. Картину дополняли очень плохой цвет лица и желтоватые глаза с красными прожилками.

— Где моя жена? — спросил он.

Я не знала, что сказать. Как я могла ему ответить, чтобы не навлечь неприятностей?

— Ее нет, — наконец выпалила я. — Она уехала в Америку!

— В Америку? — Сначала он выглядел потрясенным, но потом улыбнулся. — Я об этом знал. Просто хотел убедиться в том, что ты скажешь мне правду.

— Мне нечего скрывать.

— Тогда ты не станешь скрывать, что тоже пытаешься уехать в Америку?

— Кто тебе сказал?

— Все семейство Лю. Они все спят и видят, как бы уехать за своей доченькой. Почему это она должна ехать первой, говорят они, раз она на самом деле ей даже не сестра? Приглашение можно оформлять только родным, а не ублюдкам. — И он смущенно улыбнулся, словно извиняясь, но потом добавил: — Но на самом деле на первом месте должны стоять мужья.

Я попыталась уйти от него, но он схватил меня за руку.

— Помоги мне, а я помогу тебе, — сказал он. — Дай мне ее адрес, больше я от тебя ничего не хочу. Если она не пожелает, чтобы я приехал, так тому и быть, тогда ты поедешь вместо меня. Я ничего не скажу семейству Лю.

— Я и так знаю, что она не хочет, чтобы ты к ней приезжал. Она уехала в Америку, чтобы быть подальше от тебя.

— Дай мне ее адрес, или я пойду к властям и скажу, что вы на самом деле не родные сестры. И тогда ты лишишься шанса уехать, как и я.

Я смотрела на этого ужасного человека. Что он такое говорит? Неужели он действительно собирается это сделать? Я бросилась прочь от него, петляя в толпе, пока не убедилась, что он от меня отстал. На рынке я долго не торговалась — купила клетку и поспешила в обратный путь, крепко прижимая к себе документы, в которых говорилось, где я живу.

Что будет делать Фу Нань? Неужели он и правда пойдет к властям? Неужели ему хватит ума это сделать? И каким именно властям он это скажет?

Тем же вечером я сообщила Гао Лин об угрозах Фу Наня. «Только ты знаешь, насколько он коварен, — писала я. — Он ведь может сказать властям и о том, что ты уже замужем, и тогда у тебя будут неприятности, особенно если ты выйдешь за американца».

На следующий день я вышла из дома, чтобы отправить письмо. Но стоило мне оказаться на улице, как я снова почувствовала знакомый холодок. Я тут же спрятала письмо под блузку. За следующим поворотом я опять наткнулась на него. Он меня поджидал.

— Дай мне денег, — сказал он. — Ты же можешь это сделать для своего родственника, правда? Разве ты не сестра моей жены?

Следующие несколько недель он поджидал меня на улице каждый раз, когда я выходила из дома. Я не могла обратиться в полицию. Что бы я им сказала? Что меня преследует муж моей сестры (которая на самом деле мне не сестра), требуя денег и ее адрес?

Потом наступил день, когда, направляясь на рынок, я вышла за ворота и не увидела его. Пока я шла по улицам, мне казалось, что я вот-вот столкнусь с ним, но его нигде не было. Домой я вернулась озадаченная, однако с чувством странного облегчения. Я позволила себе надеяться на то, что он умер. Всю следующую неделю Фу Нань мне нигде не встречался, и я не ощущала холодного дуновения на коже. Может быть, удача снова повернулась ко мне лицом? Когда я открыла следующее письмо Гао Лин, я поверила, что это действительно так. Она писала:

«Я так разозлилась, узнав, что тебя беспокоит Фу Нань! Он, хоть и слизняк, не остановится ни перед чем, лишь бы получить то, что ему нужно. Единственный способ избавиться от него на пару дней — это дать ему денег на опиум. Но скоро тебя это уже не будет беспокоить. У меня хорошие новости! Я нашла еще один способ привезти тебя сюда! Помнишь, я тебе рассказывала о братьях: будущем дантисте и терапевте? Их фамилия Янг, и отец братьев сказал, что ты сможет приехать, если он выступит твоим спонсором. Ты прибудешь с визитом как известный художник, то есть как турист, только с привилегиями. Эта семья очень добра к нам: они предлагают такой выход даже несмотря на то, что я еще им не родня. Разумеется, я не могу просить их оплатить твой билет. Но они уже оформили необходимые документы. Дальше мне остается заработать побольше денег, чтобы мы смогли оплатить твой билет на пароход. А пока ты должна быть готова выехать в любой момент. Найди расписание движения судов, получи справку от доктора о том, что у тебя нет паразитов…»

Я читала список дел, которые Гао Лин перечисляла, и удивлялась тому, какой умной она оказалась. Она так много знала, что я чувствовала себя ребенком, которым руководит обеспокоенная мать. Я была настолько счастлива, что, возвращаясь домой, дала волю счастливым слезам. И когда на пароме я вдруг ощутила холодное дуновение, совсем не испугалась. Оно мне даже показалось приятным. Но потом я обернулась.

Передо мной опять стоял Фу Нань. И у него не было глаза.

Я так сильно испугалась, что чуть не спрыгнула с парома. Мне почудилось, что я увидела свою возможную судьбу.

— Дай мне денег, — сказал он.

В тот вечер я поставила портрет Драгоценной Тетушки на стол и зажгла благовония. Я попросила прощения у нее и у ее отца. Я высказала надежду, что ее дар поможет купить мне билет на свободу и что она не рассердится на меня еще больше.

На следующий день я продала гадательную кость в ювелирной лавке, где была несколько месяцев назад. Этих денег вместе со сбережениями, которые мне удалось скопить, работая служанкой, хватило на самый дешевый билет третьего класса. Я нашла расписание движения судов и отправила телеграмму Гао Лин. Каждые пару дней я давала денег Фу Наню, ровно столько, сколько хватало на его пристрастие. А потом наконец виза была одобрена: я значилась как «известный путешествующий художник».

Так я отправилась в Америку, страну без проклятий и призраков. По документам я была на пять лет моложе, но чувствовала себя неизмеримо старше.

Мистер Тан был влюблен в Лу Лин, хоть ни разу с ней не встречался. Рут это чувствовала. Он говорил так, будто знал ее лучше кого бы то ни было, даже ее собственной дочери. Ему было восемьдесят, он пережил Вторую мировую, гражданскую войну в Китае, культурную революцию и три коронарных шунтирования. На родине он был известным писателем, но здесь его работы оставались непереведенными и неизвестными. Рут получила его имя и номер от коллеги Арта, тоже лингвиста.

— Эта женщина обладает очень сильным характером и честностью, — сказал он по телефону, приступив к переводу страниц, которые Рут отправила ему по почте. — Не могли бы вы прислать мне ее фотографию, на которой она изображена молодой? Если я ее увижу, мне будет легче сделать более точный перевод.

Рут нашла эту просьбу странной, но тем не менее выполнила ее, отправив ему отсканированную копию снимков Лу Лин и Гао Лин с матерью, когда они были еще девочками, и другую, сделанную, когда Лу Лин только прибыла в США. Потом мистер Тан попросил у Рут фотографию Драгоценной Тетушки.

— Она была очень нетипичной для того времени, — заметил он. — Самообразованной, прямой, настоящей бунтаркой.

Рут с трудом сдерживалась, чтобы не спросить: правда ли, что Драгоценная Тетушка была матерью ее матери?

Она хотела прочитать перевод целиком, а не отдельные выдержки. Но мистер Тан сказал, что на работу ему потребуется около двух месяцев.

— Мне не нравится делать буквальные, дословные переводы, — заявил он. — Хочется сохранить естественность речи и подобрать именно те слова, которые могла бы использовать ваша мать, если бы хотела донести свои мысли до вас и ваших детей, а также до всех будущих поколений. Они должны соответствовать этой цели. Вы так не считаете?

Пока мистер Тан работал над переводом, Рут оставалась в доме Лу Лин. Она сообщила Арту о своем решении, когда тот вернулся из отпуска.

— Как-то неожиданно, — сказал он, наблюдая за тем, как она собирает чемодан. — Ты уверена, что не поторопилась? Может, стоит нанять кого-нибудь?

Неужели она недостаточно ясно описывала ему проблемы, возникшие за последние полгода? Или Арт просто ее не слушал? Она была обескуражена тем, как на самом деле мало они друг друга знали.

— По-моему, тебе проще нанять кого-нибудь для присмотра за тобой и девочками, — ответила она.

Арт вздохнул.

— Прости. Просто помощницы, которых я нанимаю дня матери, постоянно увольняются, а я не могу просить тетушку Гал или кого-нибудь другого ухаживать за ней постоянно. Только на пару дней, и то лишь время от времени. Тетушка Гал призналась, что неделя с матерью оказалась хуже, чем беготня за всеми ее внуками, когда те были маленькими. Но она наконец хотя бы поверила диагнозу и поняла, что не во всех случаях помогает чай с женьшенем.

— Ты уверена в том, что это единственная проблема? — спросил он, последовав за Рут в «каморку».

— В смысле?

— У нас с тобой все в порядке? У тебя и меня. Нам не надо поговорить о чем-нибудь, кроме разрушающегося разума твоей матери?

— Почему ты спрашиваешь?

— Ты стала какой-то… не знаю, отстраненной. Может, даже немного рассерженной.

— Я напряжена. На прошлой неделе я увидела, в каком она состоянии на самом деле, и это меня напугало. Ей гораздо хуже, чем я думала. И я не понимала, что болезнь началась уже давно, намного раньше, чем мне показалось вначале. Она уже страдает от нее лет шесть или семь. Не понимаю, почему я не заметила этого раньше…

— То есть твой переезд к матери к нам никакого отношения не имеет?

— Нет, — твердо ответила Рут. Но затем добавила, уже мягче: — Не знаю. — Потом, после долгого молчания заговорила снова: — Я помню, как ты когда-то спрашивал меня, что я буду делать со своей матерью.

И это застало меня врасплох. Да, что я буду делать?

Я почувствовала, что решение надо принимать мне.

Я пыталась сделать все наилучшим образом, и вот что у меня получилось. Может, мой переезд и связан как-то с нашими проблемами, но теперь, даже если они у нас и есть, они второстепенны по сравнению с тем, что происходит с матерью. Потому что я не смогу заниматься всем сразу.

Арт выглядел каким-то неуверенным.

— Ну, когда ты почувствуешь, что готова разговаривать… — И он ушел, как показалось Рут, несчастным.

Ей даже захотелось немедленно заверить его в том, что между ними все по-прежнему.

Лу Лин тоже с подозрением отнеслась к идее дочери жить вместе с ней.

— Меня попросили написать детскую книгу с иллюстрациями, на которых будут животные, — сказала Рут. Она уже привыкла лгать матери, не испытывая при этом стыда. — Я надеялась, что ты сделаешь к ней рисунки. А если ты будешь рисовать, то нам будет проще работать тут вместе. Так меньше суеты.

— А сколько надо животный? И какой? — Лу Лин пришла в восторг, как ребенок, собирающийся в зоопарк.

— Любые, какие мы захотим. Ты сама будешь решать, что рисовать в китайском стиле.

— Хорошо.

Мать выглядела довольной. Ее радовала мысль о том, что она внесет свой вклад в успех дочери. Рут вздохнула с облегчением и грустью. И почему ей раньше не приходила в голову идея попросить мать нарисовать иллюстрации? Ей надо было это сделать, пока ее рука была тверда, а разум крепок. У нее разрывалось сердце, пока она смотрела, как та старается сосредоточиться, как хочет приносить пользу. Как оказалось, она легко могла сделать мать счастливой. Лу Лин, как и любая мать, просто хотела участвовать в ее жизни.

Каждый день она шла к письменному столу и пятнадцать минут растирала сухую тушь на каменной чернильнице. К счастью, рисунки в основном оказались такими же, какие она часто рисовала на свитках: рыбы, лошадь, кошка, обезьяна, утка. Она делала их, опираясь на двигательную память. Результат получался размытым, но узнаваемым отголоском того, что раньше исполнялось с идеальной точностью. Однако стоило ей попробовать нарисовать то, чего она никогда не делала, как ее рука начинала метаться вслед за мыслями. Наблюдая за страданиями матери, Рут тоже расстраивалась, хоть и старалась этого не показывать. Всякий раз, когда Лу Лин заканчивала рисунок, Рут хвалила его, забирала и предлагала нарисовать новый.

— Бегемот? — Лу Лин озадаченно размышляла над словом. — А как это по-китайски?

— Ладно, не надо, — говорила Рут. — Как насчет слона? Нарисуй слона, ну такого, с длинным носом и большими ушами.

Но Лу Лин продолжала хмуриться.

— Почему ты сдаваться? Что-то сложное может стоить больше простого. Бегемот, какой выглядеть? Вот тут рог? — И она хлопала себя по макушке.

— Нет, это носорог. Тоже хорошо. Тогда нарисуй носорога.

— Не надо бегемот?

— Не переживай из-за бегемота.

— Я не переживай! Ты переживай! Я видеть. Твой лицо такой. Ты не спрятать от меня. Я знать. Я твоя мать! Хорошо, хорошо, ты не переживай больше о бегемот. Я переживать за тебя. Потом я вспомнить и сказать тебе. Ты счастливый. Хорошо? Все, не плакать больше.

Мать внимательно относилась к просьбе Рут не мешать, пока она работает.

— Учись хорошо, — шептала она.

Но если Рут смотрела телевизор, Лу Лин, как обычно, считала, что дочь ничем полезным не занята. Это значило, что она могла болтать о Гао Лин, вспоминать самые большие обиды, накопленные за долгие годы.

— Она хотеть, чтобы я ехать на корабль, круиз в Гавайи. Я спрашивать ее: где я взять столько деньги? Моя страховка только семьсот пятьдесят доллар! Она говорить: ты дешевый! Я говорить, я не дешевый! Я бедный!

Я не богатый вдова! Пф! Она забыть, что когда-то хотеть выйти замуж за мой муж! А потом сказать мне, когда он умереть: как повезло, я выходить за второй брат!

Иногда Рут прислушивалась к ней с интересом, пытаясь определить, какую часть истории мать изменила со времени прошлого рассказа. Но чаще Рут просто испытывала раздражение оттого, что ей приходилось это слушать, и раздражение приносило ей странное удовлетворение, как будто все было по-прежнему и ничего плохого не происходило.

— Та девушка, внизу, ест попкорн каждый вечер! Сжигать его, дымовая сигнализация работать. Она не знать, а я чувствовать запах! Мерзкий! Только и ест попкорн! Нечего уд ивляться, что тощий. А потом она мне говорить: это не работать, то не работать. А потом она мне угрожать: суд присяжных! Нарушение!

По ночам, лежа в своей старой кровати, Рут чувствовала, что вернулась в подростковый возраст. Внешне она оставалась тем же самым взрослым человеком, но в то же время была другой. Или, может, в ней сейчас жили два человека: Рут тысяча девятьсот шестьдесят девятого года и Рут тысяча девятьсот девяносто девятого: одна невинная, другая более чуткая, одна требующая внимания, а другая самодостаточная, но обе они сейчас были испуганы. Она чувствовала себя одновременно и дочерью своей матери, и матерью ребенка, которым стала ее мать. Это осознание открывало множество смыслов, как в китайских именах и символах: казалось бы, одинаковые элементы, но при разном сочетании они создавали великое многообразие значений.

Эта детская кровать помнила ее мечты и размышления, когда она пыталась представить, что будет с ее жизнью дальше. И точно так же, как в детстве, когда она, засыпая, слушала собственное дыхание, ее пугала мысль о том, что случится, когда ее мать перестанет дышать. Странно, но, когда она об этом думала, каждый вдох давался ей с трудом, а выдохи происходили сами по себе. Рут очень боялась потерь.

Лу Лин и Рут разговаривали с призраками по несколько раз в неделю. Рут доставала с холодильника поднос с песком и предлагала написать сообщение Драгоценной Тетушке. Мать всегда реагировала на это предложение с вежливостью, с которой люди обычно принимают коробку конфет:

— Ах… ну разве чуть-чуть!

Лу Лин хотела знать, принесет ли Рут известность эта детская книга, но Рут сделала так, чтобы Драгоценная Тетушка пообещала известность самой Лу Лин. А еще Лу Лин спрашивала о новостях на фондовой бирже.

— Доу Джонс идти вверх или вниз? — спросила она однажды.

Рут нарисовала стрелку вверх.

— «Интел» продать или «Интел» купить?

Рут знала, что мать наблюдала за фондовой биржей ради развлечения, потому что не находила писем от брокерских фирм.

«Купить на распродаже», решила она написать.

— А, надо подождать, пока дешевый, — кивнула Лу Лин. — Драгоценная Тетушка очень умный!

Однажды Рут держала в руке палочку, готовясь изобрести божественные ответы. Вдруг она услышала:

— Почему ты и Арти спорить?

— Мы не спорим.

— Тогда почему вы не жить вместе? Это из-за меня? Моя вина?

— Конечно нет, — сказала Рут чуть громче, чем следовало.

— Я думаю, да. — Она понимающе посмотрела на Рут. — Давным-давно, когда ты только его встретить, я тебе говорить: зачем сначала жить вместе? Если ты так делать, он никогда на тебе не жениться. Ты помнить? Ну да, теперь ты думать: мать права. Если вместе жить, то ты как объедок, легко выбросить. Не надо стыдиться. Ты быть честный.

Да, Рут с горечью припоминала, что мать действительно об этом говорила. Она принялась отряхивать серые песчинки с краев подноса. Ее удивило, что мать это помнила, и она была тронута ее заботой. Хотя то, что Лу Лин сказала об Арте, не совсем соответствовало действительности, тем не менее отражало саму суть проблемы. Дело в том, что Рут действительно ощущала себя объедком, последним, кому доставались жизненные блага и внимание.

Между ней и Артом что-то было ужасно неправильно. Сейчас, в процессе их «временного расставания», она ощущала это острее. Она ясно видела, что в их отношениях больше привычки, чем чувств, и то, как она старалась приспособиться к нему там, где это ему было не нужно. Когда-то она думала, что приспособление — это этап, через который проходят все пары, женатые и нет. Неважно, как это происходит, осознанно или по необходимости, но это обязательное условие отношений. А вот приспосабливался ли к ней Арт? Если да, то Рут не могла понять, как именно. И сейчас, когда они не были вместе, она чувствовала себя не стоящей внимания и какой-то заброшенной. Ей казалось, что так она будет чувствовать себя, когда потеряет мать, поэтому теперь она держалась за нее, словно от этого человека зависела вся ее жизнь.

— Меня больше всего беспокоит то, что без Арта я не чувствую себя более одинокой, — призналась она Вэнди по телефону. — Я просто в большей мере ощущаю себя собой.

— А по девочкам скучаешь?

— Не особо. Точно не скучаю по шуму и бьющей через край энергии. Думаешь, у меня умерли чувства, да?

— Я думаю, что ты вымогалась.

Дважды в неделю Рут и Лу Дин ходили на ужин на Валеджо-стрит. В эти дни ей приходилось пораньше заканчивать работу и ехать в магазин за продуктами. Поскольку она не решалась оставлять мать без присмотра, Лу Лин ездила в магазин вместе с ней. В торговом зале мать высказывалась по поводу стоимости каждого продукта, спрашивая Рут, не стоит ли ей подождать, пока цена не снизится. Приехав домой (да, она все время напоминала себе о том, что квартира на Валеджо все еще была ее домом), Рут усаживала мать перед телевизором и начинала просматривать их общую с Артом почту. Она не могла не заметить, как мало стало таких писем и что большая часть счетов за ремонт приходили на ее имя. К концу вечера она чувствовала себя огорченной и измученной и с облегчением возвращалась в дом матери, на свою маленькую кровать.

Однажды, когда она резала овощи на кухне, к ней стал подкатывать Арт, поглаживая ее по мягкой части спины.

— Почему бы тебе не попросить Гао Лин посидеть с матерью? Тогда мы смогли бы провести супружескую ночь.

Она вспыхнула. Ей хотелось прижаться к нему, обнять, но почему-то это ее пугало так, словно она собиралась броситься с утеса.

— Или, может, ты сделаешь перерыв сейчас, и мы ненадолго запремся в ванной?

Она нервно рассмеялась:

— Все будут знать, чем мы там занимаемся.

— Нет, не будут. — Арт выдохнул ей в ухо.

— Моя мать все видит, все знает.

Больше Арт настаивать не стал, и Рут почувствовала разочарование.

На второй месяц раздельного проживания Рут сказала Арту:

— Если ты правда хочешь поужинать вместе, может, вы приедете к матери для разнообразия? Чтобы я не разрывалась между двумя домами. Это очень выматывает.

Так Арт с девочками дважды в неделю стал приезжать к Лу Лин.

— Рут, — заныла однажды Дори, глядя, как та нарезает салат. — Когда ты уже вернешься домой? Папа ужасно скучный, и Фи все время ноет: «Пап, нам нечем заняться, и нет ничего вкусного».

Рут было очень приятно, что по ней скучают.

— Я не знаю, милая. Я нужна Вайпо.

— Но ты и нам нужна.

У Рут сжалось сердце.

— Я знаю, но Вайпо больна. И мне надо о ней заботиться.

— Можно тогда я приеду и поживу тут с вами?

Рут рассмеялась:

— Я была бы очень этому рада! Но тебе надо спросить разрешения у папы.

Через два выходных Дори и Фи приехали к ней с надувным матрасом. Все расположились в комнате Рут.

— Только девочки! — настояла Дори, и Арту пришлось отправиться домой.

Вечером Рут и девочки смотрели телевизор, и рисовали хной узоры мехенди на руках друг у друга. На следующие выходные Арт спросил, не настала ли очередь мальчиков оставаться на ночь.

— Думаю, это можно устроить, — игриво ответила Рут.

Арт привез зубную щетку, смену одежды и переносной проигрыватель с диском Гершвина в исполнении Майкла Файнстайна. Ночью он забрался в кровать Рут, но из-за того, что спальня Лу Лин была за стенкой, у нее не появилось амурного настроения. Во всяком случае, именно так она объяснила это Арту.

— Ну давай тогда просто обнимемся, — предложил он.

Рут была рада, что он не потребовал других объяснений. Она устроилась у него на груди и до глубокой ночи прислушивалась к его шумному дыханию и береговой сирене. Впервые за очень долгое время она почувствовала себя в безопасности.

В конце второго месяца позвонил мистер Тан.

— Вы уверены, что больше нет страниц для перевода?

— Боюсь, что так. Я убирала в доме матери, перебирала содержимое столов и шкафов, ящик за ящиком. Даже нашла ее тайник в тысячу долларов под напольной доской. Если бы у нее где-нибудь хранились еще тексты, я бы обязательно их нашла.

— Тогда я закончил. — Мистер Тан казался грустным. — Там было несколько страниц с одними и теми же строками, повторявшимися несколько раз. Она беспокоилась, что стала слишком много забывать. И написано это было уже неверной рукой. Я думаю, это самые свежие записи. Возможно, это вас расстроит. Я просто предупреждаю вас, чтобы вы были готовы.

Рут его поблагодарила.

— Могу ли я подъехать к вам и привезти свою работу? — Это прозвучало почти официально. — Вы не будете возражать?

— Это вас не затруднит?

— Почту за честь. Честно сказать, я бы очень хотел познакомиться с вашей матерью. После того как я читал днем и ночью ее записи, мне кажется, что я знаю ее как очень хорошего друга, и уже соскучился по ней.

— Она уже не та женщина, что написала все это, — предупредила Рут.

— Возможно… Но мне почему-то думается, что она осталась прежней.

— Не хотите приехать к нам сегодня на ужин?

Рут шутливо сказала матери, что к ней приедет поклонник, чтобы познакомиться, и что ей надо нарядиться для этой встречи.

— Нет! Никто не приходить!

Рут улыбалась и кивала.

— Кто?

— Старый друг одного из твоих старых друзей из Китая, — загадочно ответила Рут.

Лу Лин принялась вспоминать.

— Ах да. Теперь помнить.

Рут помогла матери принять ванну и одеться, повязала на шею красивый шарфик, причесала и слегка подкрасила губы помадой.

— Ты у меня красивая, — сказала она ей, и это было чистой правдой.

Лу Лин посмотрела на отражение в зеркале.

— Красива, как Будда. А Гао Лин не такой красивый, как я.

Рут рассмеялась. Мать никогда не гордилась своей внешностью, но с приходом деменции строгий цензор скромности перестал работать одним из первых. В каком-то смысле эта болезнь действовала как сыворотка правды.

Мистер Тан прибыл ровно в семь часов. Он привез записи Лу Лин и свой перевод. Тан оказался стройным мужчиной с копной белых волос, глубокими морщинками от улыбок и очень добрым лицом. Он привез Лу Лин целый пакет апельсинов.

— Не надо быть такой вежливый, — привычно сказала она, уже ощупывая фрукты в поисках мягких мест. А потом принялась бранить Рут по-китайски: — Ну что ты! Возьми у него пальто. Скажи, чтобы садился. Предложи что-нибудь попить.

— Не стоит так беспокоиться, — сказал мистер Тан.

— О, вы говорите на пекинском диалекте, очень приятно, — сказала Лу Лин.

Она внезапно стала женственной и стеснительной, что позабавило Рут. Мистер Тан, в свою очередь, был самим очарованием: отодвигал ей стул, наливал Лу Лин первой чаю и подливал его, когда ее чашка наполовину пустела. Они продолжили разговаривать на китайском, и Рут показалось, что мать выражается яснее и меньше путается.

— Откуда вы родом? Из какого района Китая? — спросила Лу Лин.

— Из Тяньцзиня. Я учился в Яньцзинском университете.

— О, там учился мой первый муж, Пань Кай Цзин, очень умный юноша. Вы его не знали?

— Я о нем слышал, — донеслись до Рут слова мистера Тана. — Он изучал геологию, да?

— Именно! Он работал над многими важными проектами. Вы когда-нибудь слышали о «Пекинском человеке»?

— Разумеется, «Пекинский человек» известен всему миру.

Лицо Лу Лин стало грустным:

— Кай Цзин погиб, присматривая за этими старыми костями.

— Он был настоящим героем. Люди оценили его отвагу, но вы, должно быть, очень страдали.

Рут слушала с растущим восхищением. Казалось, что мистер Тан знал ее мать долгие годы. Он легко направлял ее воспоминания к тем фактам, которые еще не были искажены болезнью. Тут она услышала, как мать сказала:

— Моя дочь Лути тоже работала вместе с нами. Она была в том же самом приюте, где я жила после смерти Драгоценной Тетушки.

Рут обернулась сначала с испугом, но потом растрогалась оттого, что мать включила ее в свои воспоминания.

— Да, я был очень расстроен, узнав о вашей матери. Она была замечательной женщиной. Очень умной.

Лу Лин склонила голову, явно борясь с грустными воспоминаниями.

— Она была дочерью костоправа.

— Очень известного лекаря, — кивнул мистер Тан.

В завершение вечера мистер Тан изящно поблагодарил Лу Лин за часы, прекрасно проведенные в размышлениях о прошлом.

— Могу ли я просить о чести снова вас навестить в скором времени?

Лу Лин хихикнула. Она выгнула брови и посмотрела на Рут.

— Милости просим, приезжайте в любое время, — ответила дочь.

— Завтра! — выпалила Лу Лин. — Приезжайте завтра!

Рут не спала всю ночь, читая перевод мистера Тана.

«Истина» — так назывался первый рассказ. Она начала нумеровать по порядку те фрагменты «Истины», которые узнавала, но вскоре потеряла им счет, потому что чем больше она узнавала, тем больше вопросов у нее возникало. Получается, мать сказала доктору Хью правду о своем возрасте! И то, что они не родные сестры с Гао Лин, — тоже правда. Тем не менее мать и Гао Лин все же считали себя сестрами, и даже больше. У них было множество поводов (гораздо больше, чем у других людей), чтобы отречься от своих отношений, но они сохранили им неистовую верность. Теперь они неразрывно связаны друг с другом старыми обидами, долгом и любовью. Но почему Лу Лин не хотела признаваться Руг в том, что Драгоценная Тетушка была ее матерью? Неужели она боялась, что ее собственная дочь устыдится того, что Лу Лин была незаконнорожденным ребенком? Рут бы убедила ее, что в этом нет позора, а сейчас и вовсе рождение «ребенка любви» считается даже модным. Но потом Рут вспомнила, что в детстве очень боялась Драгоценной Тетушки. Она противилась ее присутствию в их жизни, винила ее в странностях матери, в ее чувстве обреченности. Поразительно, насколько не понимала Драгоценную Тетушку сначала ее собственная дочь, а потом и внучка. Но несмотря на это, временами Рут казалось, что бабушка наблюдает за ней и понимает, когда ей плохо.

Она размышляла обо всем этом, лежа в кровати. Теперь ей было ясно, почему мать все время хотела разыскать останки Драгоценной Тетушки и похоронить их достойным образом. Она хотела пройти по Краю Мира и загладить вину. Она хотела сказать матери: «Прости меня, и я прощаю тебя тоже».

На следующий день Рут позвонила Арту, чтобы рассказать о прочитанном.

— У меня такое ощущение, что я нашла волшебную нить, которая может починить порванное лоскутное одеяло. Это удивительно и в то же время грустно.

— Я бы тоже хотел это прочесть. Ты мне позволишь?

— Я хочу, чтобы ты это сделал, — вздохнула Рут. Она давно должна была рассказать мне обо всем этом. Это многое изменило бы…

— Я тоже давно должен был тебе кое-что сказать, — перебил ее Арт.

Рут замолчала, ожидая продолжения.

— Я думал о твоей матери и думал о нас.

У Рут лихорадочно забилось сердце.

— Помнишь, что ты сказала, когда мы только познакомились? О том, что не хочешь чего-то ждать от любви?

— Это не я сказала, а ты.

— Правда?

— Абсолютно. Я помню.

— Забавно. Я думал, это твои слова.

— Ты просто приписал их мне!

Он рассмеялся:

— Значит, твоя мать не единственная, у кого начались проблемы с памятью. Ну если я это сказал, то я был не прав. Я считаю, что иметь ожидания нужно, так как некоторые из них очень важны. Во-первых, важно знать, что человек, с которым ты сейчас находишься рядом, с тобой надолго и что он будет заботиться о тебе и обо всем, что идет с тобой в комплекте: о матери и прочем. И по какой бы причине я ни сказал тогда, что сказал (про отсутствие ожиданий, и ты с этим согласилась), наверное, тогда я считал, что Это правильно. Что это любовь без обязательств. Но я не знал, что потеряю, пока ты не уехала.

Арт замолчал. Рут понимала, что он ждет ее ответа. С одной стороны, ей хотелось закричать от благодарности — он сказал именно то, что она чувствовала, — но она не знала, как это выразить. С другой — она очень боялась, что эти слова прозвучали слишком поздно. Его признание не принесло ей никакой радости. Напротив, стало грустно.

— Я не знаю, что тебе сказать, — наконец призналась она.

— Тебе и не надо ничего говорить. Я просто хотел, чтобы ты знала… А еще, я правда беспокоюсь о том, как ты будешь дальше ухаживать за матерью. Я знаю, что ты хочешь это делать и что это важно и ей это нужно. Но ты же понимаешь, что ей будет все хуже. Ей понадобится все больше и больше внимания, сама она уже не сможет с этим справляться, и ты тоже. У тебя ведь есть работа, которую надо делать, и своя жизнь. Твоя мать будет последним человеком, который хотел бы, чтобы ты всем этим пожертвовала ради нее.

— Я не могу все время искать новых помощников.

— Я знаю… Я читал про болезнь Альцгеймера, о том, какие у нее стадии, какая существует медицинская помощь и группы поддержки. И у меня появилась идея, возможный выход из этой ситуации… Специализированный пансионат.

— Это не выход. — У Рут было такое же ощущение, как после того, как мать показала ей рекламный чек на десять миллионов долларов.

— Почему?

— Потому что моя мать никогда на это не согласится. И я никогда на это не соглашусь. Она решит, что я отправляю ее в собачий приют. И будет каждый день грозить самоубийством…

— Я не говорю о доме престарелых, где их привязывают к кроватям. Речь вдет о специализированных пансионатах. Они очень современные и созданы специально для решения проблем, с которыми могут столкнуться пожилые люди — дети послевоенного демографического взрыва. Это как сеть курортов, где все включено, только для определенного возраста: питание, уборка номеров, прачечная, транспорт, организованные выезды, физкультура, даже танцы. И там есть круглосуточный медицинский присмотр. Это заведение высокого уровня, совершенно не депрессивное. Я уже просмотрел несколько таких пансионатов и нашел один, замечательный, он недалеко от того места, где твоя мать живет сейчас…

— Забудь об этом. Какого бы уровня он ни был, она никогда не согласится в нем жить.

— Ей надо хотя бы попробовать.

— Я же говорю, забудь об этом. Она никогда не согласится.

— Стой, стой! Перед тем как откинуть эту идею, скажи мне, что конкретно тебе в ней не нравится. Давай попробуем это обсудить.

— Ничего не надо обсуждать. Но если тебе непременно нужны конкретные возражения, то, во-первых, она никогда не уедет из своего дома. Во-вторых, стоимость. Я так понимаю, что проживание в таких местах не бесплатно, что было бы непременным условием для того, чтобы она эту идею хотя бы обдумала. И даже если бы оно было бесплатным, она бы решила, что это благотворительность, и отказалась от этого места уже по одной этой причине.

— Так, хорошо. С этим можно работать. Что еще?

Рут глубоко вздохнула:

— Ей должно там очень понравиться. Она должна захотеть там жить по собственному выбору, а не по твоему или моему.

— Договорились. И она может приезжать к нам с тобой в гости в любое время, когда захочет.

Рут обратила внимание на то, как он сказал «к нам с тобой», и расслабилась. Арт старался все наладить.

Он говорил, что любит ее, лучшим из известных ему способов.

Через два дня Лу Лин показала Рут официальное на вид уведомление от Калифорнийского управления общественной безопасности. Оно было выполнено на печатном бланке, созданном с помощью компьютера Арта.

— Утечка радона! — воскликнула Лу Лин. — Что это значит, утечка радона?

— Дай-ка посмотреть, — сказала Рут и пробежала глазами письмо.

Арт все здорово придумал. Рут решила подыграть:

— Хм, это такой тяжелый газ. Тут сказано, что он радиоактивный, опасный для легких. Его обнаружила газовая компания во время плановых проверок по предупреждению землетрясений. Протечка не из трубы. Этот газ выходит из почвы и камней под домом. Они хотят, чтобы ты выехала на три месяца, а они за это время провели бы оценку состояния окружающей среды и обеззараживание почвы с помощью интенсивной вентиляции.

— Ай-ай! Сколько стоит?

— Тут сказано, что нисколько. Город берет расходы на себя. Смотри, они даже платят за место, где ты будешь жить, пока они станут вентилировать. Три месяца оплаченной аренды, включая питание. Тут написано, что поместье Мира Мар «находится вблизи с вашим нынешним местом жительства». О, «с удобствами, соответствующими пятизвездочному отелю»! Это самая высокая категория — пять звезд. Они просят тебя переехать туда как можно скорее.

— Пять звезд? На два человека?

Рут сделала вид, что читает приписку, напечатанную мелким шрифтом.

— Нет. Кажется, это только на одного человека. Я не могу поехать. — Она разочарованно вздохнула.

— Пф! Я не про тебя! — воскликнула мать. — А как же та девушка на первый этаж?

— Ах да… — Рут совсем забыла про квартирантку. Судя по всему, Арт тоже. Но ее мать, несмотря на болезнь мозга, о ней помнила.

— Она наверняка получила такое же уведомление. Они же не позволят никому оставаться в здании, если это приведет к болезням легких.

Лу Лин нахмурилась:

— Значит, она жить в мой отель?

— Ой… Нет, скорее всего, раз ты владелица дома, а она всего лишь арендатор, ее отель будет другим, не таким роскошным.

— Но деньги за аренда она платить мне?

Рут снова посмотрела на письмо.

— Разумеется. Таков закон.

Лу Лин удовлетворенно кивнула:

— Тогда хорошо.

Рут рассказала Арту по телефону о том, что его план, суда по всему, сработал. Она была рада, что он не стал задаваться.

— Вообще-то, даже страшно, как легко оказалось ее одурачить, — заметил он. — Вот так пожилые люди и лишаются домов и сбережений.

— Я чувствую себя шпионкой, — добавила Рут. — Как будто мы только что выполнили секретную миссию.

— Думаю, она, как и большинство людей, легко попадется на любую идею, которая будет обещать что-то даром.

— Да, кстати об этом, сколько стоит этот Мира Мар?

— Не беспокойся об этом.

— Брось. Сколько?

— Я беру это на себя. Если ей там понравится, мы потом разберемся. Если нет, эти три месяца будут за мой счет. Она вернется к себе, а мы придумаем что-нибудь еще.

Рут нравилось, что он снова сказал «мы придумаем».

— Ну давай тогда поделим стоимость этих трех месяцев пополам.

— Позволь мне сделать это самому, ладно?

— С чего бы?

— Потому что, как мне кажется, это самая важная вещь из всех, что я делал за последнее время. Считай это добрым поступком вдень бойскаута. Мицвой[23] и тренингом праведности. Или временным помешательством. Мне просто это приятно, по-человечески. Это делает меня счастливым.

Счастливым… Если бы только еще и ее мать смогла быть счастливой, живя в таком месте, как Мира Мар! Рут задумалась о том, что делает людей счастливыми. Можно ли найти счастье в каком-нибудь месте? Или в человеке? И что такое личное счастье? Что нужно для того, чтобы его достичь? Просто понять, что тебе нужно, и потянуться за этим в волшебный туман?

Когда они парковались возле трехэтажного крытого гонтом здания, Рут с облегчением заметила, что оно не было похоже на приют для умалишенных. Лу Лин отправили к сестре на выходные, и Рут решила воспользоваться предложением Арта съездить в Мира Мар для ознакомления. Это им поможет подготовиться к возможным возражениям Лу Лин.

Поместье, выходящее окнами на океан, было окружено раскидистыми раскачивающимися на ветру кипарисами. На кованой решетке забора висела табличка, сообщавшая, что это здание, изначально возведенное после Великого Землетрясения для приюта, являлось достопримечательностью Сан — Франциско.

Рут и Арта проводили в отделанный дубовыми панелями кабинет и сказали, что директор службы ухода подойдет к ним через минуту. Они уселись на кожаный диван и замерли, глядя на стоявший перед ними массивный письменный стол. На стенах в рамках висели сертификаты, дипломы и старые фотографии здания, перед которым позировали сияющие улыбками девочки в белых платьях.

— Простите, что заставил вас ждать. — Говоривший имел британский акцент.

Рут оглянулась и с удивлением увидела напомаженного молодого мужчину индийского происхождения в костюме и при галстуке.

— Эдвард Патель, — представился он, тепло улыбаясь.

Он пожал им руки и протянул каждому свою визитную карточку. Рут показалось, что ему было тридцать с небольшим. Мужчина больше напоминал биржевого маклера, а не человека, думающего о слабительном и лечении артрита.

— Я бы хотел начать знакомство с нашим заведением отсюда, — сказал Патель, приглашая их выйти в фойе. — Потому что именно его видят ваши пожилые родственники, когда впервые попадают сюда. — Дальше он говорил так, словно исполнял давно заученную роль в рекламном ролике. — Здесь, в поместье Мира Мар, мы считаем, что дом не ограничивается кроватью. Дом — это концепция.

Концепция? Рут посмотрела на Арта. Это не сработает, без шансов.

— А что означают буквы «П» и «Ф» в медицинском обслуживании? — спросил Арт, глядя на карточку, которую дал ему Патель.

— Патель и Финкельштейн. Один из моих дядюшек был учредителем. Он давно занимается ресторанным бизнесом, держит отели. Моррис Финкельштейн — врач. Здесь проживает его мать.

Рут удивилась тому, что еврейская мать позволила сыну поместить себя в подобное заведение. Вот это действительно было гарантией качества.

Через высокие стеклянные двери они вышли в сад, окруженный живой изгородью. По обе стороны от дверей располагались тенистые беседки, оплетенные жасмином. В беседках стояли кресла с подушками и столики, покрытые непрозрачным стеклом. Несколько сидевших там женщин подняли на них взгляды, отвлекшись от беседы.

— Здравствуй, Эдвард! — по очереди пропели три из них.

— Доброе утро, Бетти, Дороти, Роуз. Боже, Бетти, этот цвет вам удивительно клипу!

— Вы там осторожнее, юная леди, — строго сказала одна из женщин, обращаясь к Рут. — Этот прохвост может продать вам ваши же штаны, если вы ему позволите.

Патель легко рассмеялся, а Рут задумалась, какая доля шутки была в этом высказывании? Но он как минимум знал их имена.

В центр сада вела красноватая дорожка, по обе стороны которой стояли скамейки, некоторые — в тени навесов. Патель указывал на удобства, которые для несведущего глаза могли остаться незамеченными. У него был звучный голос, со знакомыми интонациями и манерой речи, напоминавшей Рут давнего учителя английского.

Он рассказал, что дорожка для прогулок имеет то же покрытие, что и беговые дорожки на тренажерах, никаких кирпичей или каменного мощения, о которые может споткнуться нетвердая нога, и ничего жесткого. Конечно, если пожилой человек падает, он все равно может сломать шейку бедра, но в таких условиях перелом не будет сложным, с дроблением.

— Исследования показывают, что именно этот фактор губителен для людей пожилого возраста. Одно падение и… р-раз! — Патель щелкнул пальцами. — Это очень часто происходит, когда пожилые люди живут в одиночестве в старых семейных домах, не приспособленных под их нужды, где нет ни пандусов, ни перил.

Потом он указал на цветы в саду:

— Все растения без шипов и нетоксичные, никаких ядовитых олеандров или наперстянок, которые по забывчивости люди могут взять в рот.

Растения были снабжены табличками с их названием: они располагались на уровне глаз, поэтому не нужно было наклоняться, чтобы его прочесть.

— Наши постояльцы обожают называть растения по именам. По понедельникам они собирают травы и пряности. Здесь есть розмарин, петрушка, орега-но, тимьян лимонный, базилик и шалфей. Вот только со словом «эхинацея» у них возникают сложности. Одна леди называет ее «эти на шее». Теперь мы все так ее называем.

Патель рассказал, что травы из сада используют в пишу.

— Женщины гордятся своими кулинарными способностями и обожают напомнить, чтобы в блюдо добавили щепотку орегано или натерли цыпленка изнутри (ни в коем случае не снаружи!) шалфеем и тому подобное.

Рут сразу представила дюжину старушек, на все лады жалующихся на еду, и свою мать, перекрывающую все голоса воплем: «Слишком соленый!»

Они пошли дальше по дорожке, которая вывела их к оранжерее в дальнем углу сада.

— Мы называем это место «Питомником любви», — сообщил Патель, когда все трое перешагнули порог и оказались в настоящем царстве цвета: от пронзительно-розового до лучистого шафрана. Воздух здесь был влажным и прохладным.

— У каждого постояльца тут есть своя орхидея. На горшке написано имя, которое они дают своему растению. Вы, наверное, обратили внимание, что около девяноста процентов наших клиентов — женщины, а у них, независимо от возраста, очень силен материнский инстинкт. Они просто обожают поливать свои орхидеи и делают это каждый день. Мы держим здесь девдро-биумы Кутберсона. Эти растения цветут почти круглый год, без перерывов и, в отличие от остальных собратьев, неплохо переносят ежедневный полив. Многие наши постояльцы называют свои орхидеи именами мужей или детей, которых уже нет в живых. Они часто разговаривают с растениями, касаются их, целуют лепестки, хлопочут и заботятся о них. Мы даем им маленькие пипетки и емкости с водой, которые называем «Зельем любви». Можно услышать, как они приговаривают: «Мамочка вдет, мамочка сейчас будет». На самом деле то, как они кормят свои орхидеи, — очень трогательное зрелище!

У Рут навернулись слезы. Почему она плачет? Она должна немедленно это прекратить, это глупо и излишне сентиментально. Он рассказывает ей бизнес-план, свою одобренную учредителями концепцию счастья!

Она отвернулась, сделав вид, что хочет осмотреть другие орхидеи.

Взяв себя в руки, Рут сказала:

— Должно быть, им здесь нравится.

— Нравится. Мы постарались подумать обо всем, о чем позаботились бы дома.

— Или что в семье могли бы упустить, — сказал Арт.

— Да, здесь много о чем надо помнить, — произнес Патель со скромной улыбкой.

— А часто случается так, что постояльцы не хотят тут оставаться, особенно в начале своего пребывания здесь?

— О да, это ожидаемая реакция. Они не хотят уезжать из своих домов, потому что с ними связаны все их воспоминания. А еще они не хотят тратить наследство своих детей. К тому же они не считают себя старыми. Разумеется, не настолько старыми, как они говорят. Уверен, я в их возрасте буду говорить то же самое.

Рут рассмеялась, отдав дань вежливости.

— Возможно, нам придется прибегнуть к обману, чтобы привезти мою мать сюда.

— В таком случае вы не будете первой семьей, которая так делает, — отозвался Патель. — Некоторые люди придумывают поистине гениальные комбинации. Это происходит довольно часто.

— Например? — уточнила Рут.

— Большинство местных постояльцев считают, что находятся здесь бесплатно.

— Да что вы говорите! — воскликнул Арт и подмигнул Рут.

— О да! Их представления об экономике остались на уровне периода Великой депрессии. Они считают аренду выброшенными на ветер деньгами, потому что привыкли владеть недвижимостью, не обремененной выплатами.

Рут кивнула. Выплаты по дому, принадлежавшему Лу Лин, были закончены в прошлом году.

Они снова вышли на дорожку, ведущую к зданию, и направились в столовую.

— Один из наших постояльцев, — продолжал Патель свой рассказ, — девяностолетний бывший профессор социологии, все еще в хорошей форме для своих лет. Так он считает, что находится здесь в рамках программы своей альма-матер, и занимается исследованием эффектов старения. Еще одна женщина, бывший учитель музыки, уверена, что работает здесь, что ее наняли, чтобы она каждый вечер играла для постояльцев. Кстати, она весьма неплохо это делает. Большинству семей мы выставляем счета напрямую, чтобы их родители даже не знали, сколько это стоит.

— Это законно? — спросила Рут.

— Совершенно, если у родни есть права на доверительное управление или доверенность на распоряжение средствами. Некоторые берут кредит под залог дома или продают дома родителей, вкладывают эти средства в трастовые фонды и используют их, чтобы покрывать стоимость проживания здесь родных. В общем, я прекрасно понимаю проблемы, которые возникают у пожилых людей, когда им предлагают хотя бы обдумать идею о переезде в такое учреждение, как наше. Но я могу вам гарантировать, что, пробыв здесь один месяц, ваша мать не захочет отсюда уезжать.

— А что вы делаете? Подмешиваете в еду травку? — пошутила Рут.

Патель ее не понял.

— К сожалению, в силу возрастных особенностей мы не можем готовить для наших клиентов ничего излишне острого. Но у нас есть специалист по питанию, который составляет меню на каждый месяц. В основном в него входят нежирные блюда, мы также предлагаем по желанию веганские блюда. Все постояльцы каждый день получают меню в распечатанном виде. — Он взял лежавший на столе лист.

Рут заглянула в меню. Блюдами сегодняшнего дня были рулет из индейки, запеканка с тунцом, фахитос с тофу и овощным салатом, ролы, свежие фрукты, щербет из манго и макаруны. Внезапно она увидела еще одну проблему: здесь не было блюд китайской кухни.

Но стоило ей об этом упомянуть, как Патель тут же ей ответил:

— Мы уже сталкивались с этим. Сейчас мы можем предложить блюда любой кухни: китайской, японской, кошерной — все, что вам будет угодно. У нас налажена доставка из проверенных и надежных ресторанов. А поскольку здесь сейчас живут два постояльца китайского происхождения, для которых дважды в неделю осуществляется доставка из китайских ресторанов, ваша мать может присоединиться к ним. К тому же одна из наших поваров — китаянка. Она готовит рисовую кашу на завтрак, которую с удовольствием едят и другие наши клиенты, не китайцы. — Затем Патель перешел к заученной части своей презентации: — Какой бы ни была диета, наши постояльцы обожают обслуживание, которое мы им здесь предоставляем: нарядные скатерти, салфетки — все, как в дорогих ресторанах. И чаевые не просто не обязательны, они здесь не приветствуются. Рут кивнула. В представлении Лу Лин долларовая купюра уже была неслыханными чаевыми.

— Жизнь здесь действительно беззаботна, какой и должна быть у людей этого возраста, вы согласны? — Патель посмотрел на Рут.

Должно быть, он уже понял, что именно она являлась сдерживающим фактором этой сделки. И какой это узнал? У нее что, лоб наморщен? Арт явно считал, что это место — прекрасно.

Рут решила проявить характер:

— Скажите, а здесь есть люди, ну, знаете, как моя мать? У кого-нибудь имеются, например, проблемы с памятью?

— Я позволю себе предположить, что в возрасте восьмидесяти пяти и старше у всех возникают различные проблемы с памятью. А у нас здесь средний возраст постояльцев — восемьдесят семь лет.

— Я не имею в виду простую забывчивость. Что, если у человека…

— Вы хотите сказать, болезнь Альцгеймера? Деменция? «е Патель поманил их в следующую большую комнату. — Мы вернемся к вашему вопросу буквально через минуту. Вот здесь основной зал для развлечений.

В комнате оказалось несколько человек, и кое-кто из них оторвал взгляд от карточек бинго. Игру вел молодой человек. Рут обратила внимание на то, как нарядно они все были одеты. На одной женщине был пепельно-голубой брючный костюм, жемчужное ожерелье и серьги, словно она собиралась на какое-то празднество. Рут подмигнул мужчина с похожим на клюв носом и в кокетливом берете. Она представила, каким он был в тридцать лет: решительным, деловым, уверенным в себе, в своем положении в этом мире и в дамских сердцах.

— Бинго! — воскликнула женщина, у которой почти не было подбородка.

— Я еще не назвал достаточно цифр, Анна, — терпеливо отозвался молодой человек. — Вам нужно по меньшей мере пять, чтобы выиграть. А мы пока назвали только три.

— Ну не знаю. Тогда просто зовите меня дурой.

— Нет! Нет! Нет! — закричала женщина в шали. — Не смейте произносить здесь это слово!

— Правильно, Лоретта, — согласился молодой человек. — Здесь дураков нет. Мы иногда допускаем неточность, вот и все.

— Дура, дура, дур-ра… — тихо бормотала Анна, словно ругаясь с собой. Потом бросила на Лоретту злобный взгляд: — Дура!

Пателя эта сцена нисколько не смутила. Он тихо вывел Арта и Рут из комнаты и направился к лифту. Пока они поднимались, он решил вернуться к прерванному разговору:

— В ответ на ваш вопрос могу сказать, что все наши постояльцы находятся в так называемом ослабленном возрастом состоянии. У каждого это проявляется по-своему. Кто-то плохо видит или слышит, кто-то не может передвигаться без палочки или ходуль. Кто-то сообразительнее нас с вами, а кого-то легко запутать из-за проявлений Альцгеймера или деменции. Все могут забыть принять свои пилюли, поэтому здесь мы сами следим за тем, чтобы все было сделано своевременно. Но они всегда знают, какой сейчас день недели, воскресенье или понедельник, когда надо собирать травы. Ну а если они не помнят, какой сейчас год, как это может им навредить? Некоторые понятия времени становятся относительными.

— Наверное, нам стоит предупредить вас, что миссис Янг считает, что прибывает сюда из-за утечки радона в своем дворе, — сказал Арт и протянул Пателю копию созданного им письма.

— Это что-то новенькое, — отозвался тот с одобрительным смешком. — Я запомню на тот случай, если другим семьям понадобятся идеи для стимула. О да, пребывание оплачено Калифорнийским управлением общественной безопасности. Очень умно было придать документу официальный вид, это выглядит как предписание. — Он распахнул дверь. — Вот этот номер только что освободился.

Они вошли в квартиру, выходившую окнами на сад: небольшая гостиная, спальня и ванная. Мебели нет, пахнет свежей краской и новым ковролином. Тут Рут поняла, что стояло за словами Пателя о том, что номер «только что освободился». Живший здесь человек недавно умер. Благостность этого заведения тут же померкла, и оно стало зловещим, как яркий фасад, скрывающий темную правду.

— Это один из лучших номеров, — тем временем продолжал Патель. — У нас есть другие, меньшего размера и более дешевые, студии, и есть те, у которых нет вида ни на океан, ни на сад. Один из таких будет свободен, скажем, через месяц.

Господи! Он ожидает чьей-то скорой смерти! И говорит об этом так обыденно, как о чем-то незначительном! Рут показалось, что ее загнали в ловушку, и ей тут же захотелось сбежать из этого места. Оно сразу стало ассоциироваться со смертным приговором. Не будет ли ее мать чувствовать здесь себя так же? Она не сможет прожить тут и месяца, не говоря уже о трех!

— Мы можем обставить комнату мебелью, без дополнительной платы, — предложил Патель. — Но обычно наши постояльцы предпочитают привезти сюда свои собственные вещи, чтобы здесь им было уютнее. С их помощью они создают для себя более комфортную атмосферу, и мы это приветствуем.

На каждом этаже работают постоянные штатные помощники, по двое на этаже, днем и ночью. Все знают их по именам. Один из них говорит по-китайски.

— На кантонском или мандаринском? — спросила Рут.

— Хороший вопрос. — Он вытащил из кармана цифровой диктофон и проговорил: — Узнать, на каком языке говорит Дженис: кантонском или мандаринском.

— Кстати, сколько стоит пребывание здесь? — спросила Рут.

Патель ответил без промедлений:

— Три тысячи двести или три тысячи восемьсот долларов в месяц, в зависимости от номера и уровня необходимого обслуживания. Сюда входит сопровождение на ежемесячные медицинские осмотры. Я могу показать вам детализированное расписание, оно висит внизу.

Рут не смогла сдержать изумления от такой цены.

— Ты это знал? — спросила она Арта.

Тот кивнул.

Она была шокирована дороговизной и поражена тем, что Арт хотел оплатить пребывание здесь Лу Лин на три месяца. Это же почти двенадцать тысяч долларов! Рут уставилась на него с открытым ртом.

— Оно того стоит, — прошептал он ей.

— Но это безумие!

Она продолжала повторять эту фразу всю дорогу домой, пока Арт вел машину.

— Здесь же не только цена проживания, — ответил ей Арт. — В эту стоимость входят питание, номер, круглосуточная медсестра, прачечная…

— Ну да, и очень дорогая орхидея! Я не могу позволить тебе взвалить на себя такие траты. Только не за целых три месяца!

— Оно того стоит, — повторил он.

Рут тяжело вздохнула:

— Слушай, я сама оплачу половину, и, если все получится, я верну тебе стоимость полностью.

— Мы уже это обсуждали. Никаких половин, и ничего ты не будешь мне отдавать. У меня есть сбережения, и я хочу ими распорядиться так. Я не ставлю это в качестве условия для нашего воссоединения, чтобы мы избавились от твоей матери, ничего подобного. Я вообще никаких условий не устанавливаю и не давлю на тебя, чтобы ты приняла решение. Делай так, как считаешь нужным, я ничего не ожидаю взамен, это бескорыстно.

— Я очень признательна тебе за беспокойство, но…

— Это не просто беспокойство. Это подарок. Тебе надо научиться время от времени их принимать, Рут. Ты сама себя обделяешь, когда от них отказываешься.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты ожидаешь чего-то от людей, какого-то доказательства любви к тебе или веры в тебя. Но в то же время ты к этому не готова. И, когда тебе пытаются это доказать, ты не замечаешь. Или даже сопротивляешься или отвергаешь.

— Я не…

— Ты как человек, у которого катаракта. Он хочет видеть, но отказывается от операции, потому что боится совсем ослепнуть. Ты скорее будешь медленно слепнуть, чем рискнешь. Поэтому не видишь, что все это время решение было прямо перед тобой.

— Это неправда, — запротестовала Рут. Но в то же время она понимала, что в словах Арта есть доля правды. Рут не со всем была согласна, но большая часть его слов отзывалась чем-то знакомым, чем-то, что она видела в снах. Она повернулась к нему:

— Ты всегда так обо мне думал?

— Не так детально. Я вообще об этом не задумывался до недавнего времени, пока ты не уехала. А потом я стал задаваться вопросом, правда ли то, что ты обо мне сказала. И тогда я понял, что я действительно эгоцентричен и привык думать о себе в первую очередь. Но еще я понял, что ты привыкла ставить себя на второе место. Ты словно разрешала мне быть безответственным. Я не хочу сказать, что ты сама во всем виновата, но тебе надо научиться принимать, брать, когда тебе что-то предлагают. Не сопротивляйся этому. И не напрягайся, отыскивая в этом двойное дно. Просто бери. И если хочешь проявить вежливость, скажи «спасибо».

Мысли в голове Рут перепутались. Ей было не за что зацепиться, и это пугало.

— Спасибо, — наконец произнесла она.

К удивлению Рут, Лу Лин не возражала против пребывания в Мира Мар. Хотя с чего бы ей возражать? Ведь Лу Лин думала, что это временное явление или совершенно бесплатное. После осмотра поместья Рут и Арт отвезли ее в ближайший ресторанчик, чтобы пообедать и выслушать ее мнение об этом месте.

— Как много старых людей с утечка радона, — с удивлением произнесла она.

— Вообще-то, не все они там живут из-за радона, — сказал Арт.

Рут стало интересно, что будет дальше.

— Да? Другие проблема дома?

— Нет, никаких проблем. Им там просто нравится.

Лу Лин фыркнула:

— Почему?

— Ну, там удобно, интересная компания. Чем-то это даже похоже на круизное судно.

Лицо Лу Лин тут же исказилось отвращением:

— Круизное судно! Гао Лин всегда хотеть меня ехать на круизное судно. Ты дешевый, она говорить. А я не дешевый! Я бедный, я не иметь деньги, чтобы бросить в океан…

Рут показалось, что Арт все испортил. Круизное судно! Если бы он прислушивался к жалобам ее матери за последние несколько лет, он бы понял, что как раз эту ассоциацию и не стоило вызывать.

— Кто может позволить себе круизное судно? — неистовствовала Лу Лин.

— Люди, которые живут в Мира Мар, часто говорят, что там жить дешевле, чем дома, — отозвался Арт.

Брови Лу Лин выгнулись дугой:

— Как дешевле?

— Всего тысяча в месяц.

— Тысяча! Ай-ай! Слишком дорого!

— Но туда входит номер, еда, кино, танцы, коммунальные услуги и кабельное телевидение! Его туда добавляют бесплатно.

У Лу Лин не было кабельного телевидения. Она часто говорила о том, что надо бы его подключить, но, когда узнала, сколько это стоило, передумала.

— С китайский канал?

— Да. С несколькими китайскими каналами. И налогов никаких.

Это тоже не могло не остаться неоцененным. На самом деле у нее были небольшие налоги на недвижимость, потому что штат компенсировал ей как пожилой гражданке только часть из них. Однако каждый год, когда Лу Лин получала квитанцию на оплату, сумма казалась ей огромной.

— Но не все номера там по тысяче, — продолжал Арт. — Ваш дороже потому, что он лучший, с прекрасным видом и самым удобным этажом. Нам повезло, что нам он достался бесплатно.

— Ах, лучший номер!

— Самый, — уточнил Арт. — Те, что поменьше, они и подешевле… Милая, сколько они там стоят, что сказал мистер Патель?

Этот вопрос застал Рут врасплох. Она сделала вид, что пытается вспомнить.

— По-моему, он говорил, семьсот пятьдесят.

— Я столько получать по страховка! — гордо объявила Лу Лин.

— Еще мистер Патель сказал, что те, кто немного ест, получают скидку, — продолжал Арт.

— Я не много едят. Не как американец, они всегда большой добавка.

— Тогда вы, скорее всего, ее получите. По-моему, там надо весить меньше ста пятидесяти фунтов…

— Нет, Арт, — вмешалась Рут. — Он сказал, что предел — сто фунтов.

— Я только восемьдесят пять.

— Ну да, — небрежно заметил Арт. — Такой человек, как вы, может жить в лучшем номере за ту сумму, которую вы каждый месяц получаете по социальной страховке. Это все равно что совершенно бесплатно.

Они обедали, и Рут наблюдала за тем, как в голове матери происходит серьезная работа: перед такими предложениями, как бесплатное кабельное телевидение, большие скидки и лучший номер, устоять было невозможно.

Наконец, прервав молчание, Лу Лин сказала, сияя от удовольствия:

— Гао Лин решит, что я очень богатый, раз жить в такое место. Как круизное судно.

Они праздновали семьдесят седьмой день рождения тетушки Гао. То есть восемьдесят третий, если уж быть точными, но об этом знали только она, Лу Лин и Рут.

Весь клан Янг собрался на ранчо Гао Лин и Эдмунда в Саратоге. На тетушке Гал, согласно цветочной теме вечеринки, была гирлянда из искусственных цветов и свободная туника с гибискусами. На дядюшке Эдмунде — гавайка с изображениями укулеле[24]. Они только что вернулись из своего двенадцатого круиза на Гавайи. Лу Лин, Арт, Рут и многочисленные кузены сидели на заднем дворе возле бассейна — на веранде, как говорила тетушка, — где дядюшка Эдмунд жарил на гриле такое количество стейков и ребрышек, что всем участникам грозило несварение желудка. От горящих газовых фонарей исходило тепло, но детей было не так легко обвести вокруг пальца. Они решили, что погода не подходящая, чтобы плескаться в бассейне, и затеяли игру в хоккей на лужайке. Каждые несколько минут им приходилось вылавливать мяч из бассейна сачком на длинной ручке.

— Слишком много брызги, — пожаловалась Лу Лин.

Когда тетушка Гал отправилась на кухню, чтобы приготовить закуски, Рут отправилась следом. Ей нужно было поговорить с ней наедине.

— Вот смотри, как надо готовить мраморные яйца, — сказала тетушка Гал, когда Рут снимала скорлупу. Берешь две большие щепотки черного чая, не японского зеленого и не травяного, который вы, молодежь, пьете для здоровья. Кладешь чай в марлю и туго завязываешь. Потом складываешь сваренные яйца в кастрюлю вместе с чаем, добавляешь половину чашки соевого соуса на двадцать яиц и шесть звездочек аниса, — продолжала тетушка Гал. Она добавила в смесь щедрую щепоть соли. Ее долгожительство было связано скорее с генами, а не с соблюдением диеты. — Запекать один час, — сообщила она и поставила кастрюлю в духовку.

— В детстве ты просто обожала эти яйца. Мы называли их «счастливыми». Правда, как-то ты съела целых пять штук, и тебе стало плохо. Тогда ты сильно запачкала мне диван. После этого ты сказала, что больше никаких яиц, и не притрагивалась к ним целый год, но потом снова стала есть. Вкуснятина!

Рут ничего этого не помнила и начала подозревать, что Гао Лин путает ее со своей дочерью. Неужели у ее тетушки тоже появились первые признаки деменции?

Гао Лин пошла к холодильнику, достала оттуда ошпаренный кипятком сельдерей и покрошила его. Потом, не примериваясь, добавила в него кунжутное масло и соевый соус, при этом она не переставала болтать, словно была ведущей кулинарного шоу.

— Я тут как-то подумала, не написать ли мне книгу? С таким названием: «Кулинарная дорога в Китай». Что думаешь? Неплохо? С простыми рецептами. Может, если у тебя будет свободное время, поможешь мне с ней? Конечно, не даром. Большая часть текста уже в моей голове, мне просто нужен человек, который бы его для меня записал. Но я все равно тебе заплачу, несмотря на то что я твоя тетушка.

Рут не хотела развивать эту тему.

— Вы готовили такие яйца, когда жили с мамой в приюте?

Гао Лин застыла с ложкой в салатнике, подняла глаза:

— Вот как, твоя мать рассказала тебе о том месте. — Она попробовала листик сельдерея и добавила еще соевого соуса. — Раньше она не хотела никому говорить, почему оказалась в сиротской школе. — Гао Лин замолчала и сжала губы, словно уже сказала больше, чем собиралась.

— Вы считаете, она не хотела, чтобы кто-то знал, что Драгоценная Тетушка была ее матерью?

Гао Лин цокнула языком:

— Значит, она тебе все рассказала. Это хорошо, я рада. Надо говорить правду.

— Я также знаю, что вы с мамой на самом деле старше на пять лет, чем мы раньше думали. И что ваш настоящий день рождения был где-то на пять месяцев раньше.

Гао Лин попыталась рассмеяться, но в то же время ей явно не нравилась эта тема.

— Я всегда хотела быть честной. Но твоя мама слишком многого боялась. Она говорила, что власти отправят ее назад, в Китай, если узнают, что она мне не родная сестра. И Эдвин может не захотеть на ней жениться, если узнает, какая она старая. Потом боялась, что тебе будет стыдно за то, кем была твоя настоящая бабушка, что она родила не в замужестве, что у нее было обожженное лицо и с ней обращались как со служанкой. А что я? С годами я стала думать по-современному. Старые секреты? Да здесь до них нет никому дела! Не была замужем? Как Мадонна! Но твоя мама все твердила: нет, не говори, пообещай, что не скажешь.

— А кто-нибудь еще знает? Дядюшка Эдмуцд? Салли? Билли?

— Нет. Я же пообещала твоей матери. Конечно, Эдмунд знает, мы не держим секретов друг от друга. Я все ему рассказываю… Хотя про возраст не говорила. Но я не лгала. Я просто забыла. Честное слово! Да я не чувствую себя даже на семьдесят семь! Самое большее — на шестьдесят! Но теперь, раз ты мне напомнила, сколько же мне лет?

— Восемьдесят два.

— Ба! — Ее плечи поникли. — Восемьдесят два… Такое впечатление, что я узнала, что на моем банковском счете меньше денег, чем я думала.

— Вы по-прежнему выглядите на двадцать лет моложе. И мама тоже. И не беспокойтесь, я никому ничего не скажу, даже дяде Эдмунду. Забавно, но когда в прошлом году мама сообщила доктору, что ей восемьдесят два, я подумала, что это симптом ее болезни. А потом оказалось, что у нее действительно болезнь Альцгеймера, но вот с возрастом она ничего не напутала. Она просто забыла обмануть.

— Это не обман, — поправила Гао Лин. — Это секрет.

— Я это и имела в виду. И я так и не узнала бы про ее возраст, если бы не прочитала то, что она написала.

— Она об этом написала? О своем возрасте?

— Она написала о многом. Там целая стопка страниц, вот такой толщины. Там история всей ее жизни, всего, о чем она не хотела забывать. И о том, о чем не могла говорить: о своей матери, о приюте, о первом муже, о вашем муже.

Тетушке Гал становилось все неуютнее.

— И когда она все это написала?

— По-моему, лет семь или восемь назад, наверное, когда только начала замечать, что у нее что-то происходит с памятью. Часть страниц она отдала мне довольно давно. Только там все было на китайскими, и у меня так и не дошли руки за них взяться. А пару месяцев назад я нашла переводчика.

— А почему ты меня не попросила? — Гао Лии попыталась сделать вид, что оскорблена. — Я же твоя тетушка, она моя сестра. Мы все-таки родственники, пусть даже матери у нас разные.

Дело было в том, что Рут опасалась нелестных слов матери о Гао Лин, и теперь она понимала, что тетушка вполне могла подвергнуть цензуре те части рассказа, которые касались ее личной истории, например ее брака с опиумным наркоманом.

— Я не хотела вас беспокоить, — просто ответила она.

Тетушка фыркнула:

— Зачем тогда нужны родственники, если их нельзя беспокоить?

— Тоже верно.

— Ты можешь звонить мне в любое время, ты же знаешь. Если тебе нужна китайская кухня, я для тебя приготовлю. Если надо перевести с китайского — я это тоже могу. Нужно присмотреть за твоей мамой — не спрашивай, просто привози ее.

— Кстати, об этом. Помните, мы говорили о том, что маме понадобится в будущем? В общем, мы с Ар-том подыскали одно место. Поместье Мира Мар. Это пансионат, очень приличный. Там круглосуточный присмотр, с ними занимаются, есть медсестра, которая делает процедуры…

Гао Лин нахмурилась:

— Как ты можешь отправлять собственную маму в дом престарелых? Нет, это неправильно! — Она поджала губы и закачала головой.

— Это не то, о чем вы подумали…

— Не делай этого! Если ты не можешь заботиться о своей маме, пусть она приезжает сюда и живет со мной.

Рут знала, что Гао Лин с трудом на выходных справлялась с матерью. «Чуть до инфаркта не довела», — так она прокомментировала последний визит сестры. И все равно Рут было стыдно, что тетушка видела в ней бессердечную и равнодушную дочь. Тут же все ее былые сомнения насчет Мира Мар всплыли на поверхность, и она растерялась. Неужели это единственный способ обеспечить матери безопасное и комфортное проживание? Или она бросает ее ради собственного благополучия? А вдруг она просто следует за рациональными предложениями Арта, как это было во многих других случаях? Ей вдруг показалось, что она всегда жила с оглядкой на других людей и для них.

— Я просто не знаю, что еще здесь поделать! — сказала Рут с отчаянием, которое так долго подавляла в себе. — Эта болезнь просто ужасна! Она развивается быстрее, чем я думала. Маму больше нельзя оставлять одну. Она уходит из дома. Она не помнит, когда ела: десять минут или десять часов назад. Она сама не может помыться, боится розеток…

— Я знаю, знаю. Это очень трудно и очень печально. Вот потому я и говорю, что, если ты больше не можешь, привози ее сюда. Пусть она живет то у меня, то у тебя. Так будет легче.

Рут опустила голову:

— Мама уже посмотрела это место, Мира Мар. Ей там понравилось, как на круизном лайнере.

Гао Лин с сомнением фыркнула.

Рут очень хотелось получить одобрение тетушки. И она чувствовала, что Гао Лин хочет, чтобы она его попросила. Они с матерью долго заботились друг о друге по очереди.

Рут посмотрела ей в глаза:

— Я не буду принимать решения, пока вы не скажете, что я поступаю правильно. Но я бы хотела, чтобы вы сначала сами посмотрели, что это за место. А когда вы туда съездите, я отдам вам копию того, что написала мама.

Это не могло не заинтересовать Гао Лин.

— Кстати, — продолжала Рут. — Я хотела спросить, что случилось с теми людьми, которых мама знала в Китае. Она не рассказывала ничего о своей жизни после того, как уехала из Гонконга. Что случилось с этим мужчиной, за которым вы были замужем, Фу Нанем, и его отцом? Лавка так и осталась у них?

Гао Лин быстро оглянулась, чтобы убедиться, что никого нет рядом.

— Это были ужасные люди, скривившись, сказала она. — Такие плохие, что ты и представить себе не можешь. У сына были очень серьезные проблемы. Твоя мать об этом писала?

Рут кивнула:

— Он подсел на опиум.

Тетушка была потрясена, осознав, что Лу Лин мало что утаила из ее истории.

— Да, это так, — признала она. — Потом он умер, наверное, в тысяча девятьсот шестидесятом, хотя никто не знает точно. Но именно с тех пор перестали приходить письма и он прекратил звонить разным людям с угрозами, чтобы вытрясти из них денег.

— Дядюшка Эдмунд о нем знает?

Гао Лин запыхтела:

— Ну как я могла ему сказать, что все еще была замужем за другим мужчиной? Твой дядюшка тогда засомневался бы, женаты ли мы на самом деле и, вообще, не двоемужница ли я. Да и про детей бы подумал, не такие ли они, как… в общем, как твоя мать. Потом я просто об этом забыла, а когда услышала, что мой первый муж, скорее всего, умер, было уже поздно объяснять ему то, что он должен был потом забыть. Ну, ты понимаешь.

— Как с вашим возрастом.

— Именно. А что касается старшего Чана… В тысяча девятьсот пятидесятом коммунисты обрушились на землевладельцев. Они бросили старшего Чана за решетку и выбили из него признание, что ему принадлежит сразу несколько бизнесов, что он обманывал людей и торговал опиумом. Они признали его виновным и публично расстреляли.

Рут попыталась себе это представить. В принципе, она была против смертной казни, но сейчас ощущала тайное удовлетворение оттого, что человек, который поломал жизнь ее бабушке и матери, принял такой конец.

— У него конфисковали дом и заставили его жену мести улицы, а сыновей отправили на работы в Ухань. Там так жарко, что многие люди предпочли бы котел с кипящим маслом, а не работу в этом месте. Мои отец и мать радовались, что были бедными и им не пришлось понести такое наказание.

— А Сестра Юй и Учитель Пань? Вы о них ничего не слышали?

— Мой брат слышал, ну ты знаешь, Цзю Цзю, что живет в Пекине. Он сказал, что Сестра Юй много раз получала повышение, пока не заняла высокий пост в Коммунистической партии, стала там каким-то лидером. Я не знаю, какая именно у нее была должность: что-то там про правильную гражданскую позицию и реформы. Но во время Культурной революции все перепуталось, и ее обвинили в неправильной гражданской позиции — это касалось ее прошлого, связанного с миссионерами. Революционеры бросили ее в тюрьму (она долго там просидела) и обращались с ней очень плохо.

Но когда ее выпустили, она снова была рада стать коммунисткой. Потом, по-моему, она умерла от старости.

— А Учитель Пань?

— Цзю Цзю сказал, что в какой-то год в Китае было устроено чествование китайских рабочих, которые помогали в исследованиях, посвященных «Пекинскому человеку». Он прислал мне статью из газеты, где говорилось, что Пань Кай Цзин, тот самый, за кого твоя мама вышла замуж, принял мученическую смерть, не выдав местонахождение коммунистических отрядов, и его отец, Учитель Пань, был на этих чествованиях и получал за него награду. Не знаю, что стало с ним после. Сейчас он, скорее всего, уже мертв. Так грустно! Когда-то мы были семьей, жертвовали собой ради друг друга. Сестра Юй могла бы поехать в Америку, но уступила эту возможность твоей маме и мне. Вот почему твоя мать назвала тебя в ее честь.

— Я думала, она назвала меня в честь Рут Грутофф.

— Да, но твое китайское имя дано тебе в честь Сестры Юй: Юй Лю. Лю означает «все, что пожелаешь».

Рут была потрясена и тронута тем, какие чувства вложила ее мать в данное ей имя. Большую часть своего детства она ненавидела и американскую, и китайскую части своего имени. Старомодное «Рут» не могла произнести даже мать, а «Лю» больше подходило мальчику, боксеру или задире.

— А ты знала, что твоя мама отказалась от своего шанса уехать в Америку, чтобы я попала туда первой?

— Что-то вроде того. — Она с ужасом подумала о том дне, когда Гао Лин прочитает страницы, описывающие, как тетушка добыла свой шанс иммигрировать в Штаты.

— Я много раз ее благодарила, и она всегда отвечала: «Нет, не говори больше об этом, или я на тебя рассержусь!» Я часто хотела ей отплатить, но она все время отказывалась. Каждый год мы приглашаем ее с нами на Гавайи, и каждый год она отвечает, что у нее нет на это денег.

Рут кивнула. Сколько раз ей приходилось выслушивать жалобы матери на то же самое!

— Ведь я ей говорила: я тебя приглашаю. Зачем тебе деньги? Тогда она отвечала, что не может позволить мне заплатить. Вот и все. Я говорю ей: так возьми деньги со счета Чарльза Шваба. Нет, она их не хочет. Она все еще не желает ими пользоваться.

— А что это за счет Чарльза Шваба?

— А об этом она тебе не говорила? Это ее половина наследства от родителей твоего отца, которое она получила после их смерти.

— Я думала, там совсем немного.

— Да, это они очень плохо поступили. Очень старомодно. Так рассердили твою маму. Вот поэтому она и не хочет брать оттуда деньги, даже после того, как мы с твоим дядюшкой Эдмундом сказали, что поделим их пополам. Давным-давно мы вложили ее половину в государственные облигации. Твоя мама всегда делала вид, что не знает об этом. Но потом как-то сказала: «Я слышала, что можно зарабатывать деньги на фондовой бирже». Ну мы и открыли ей счет на фондовой бирже. А тут она снова говорит: «Я слышала, что вот эти бумаги хорошие, а эти — плохие». Тогда мы говорим нашему брокеру, что продавать, а что покупать. Потом сообщила: «Я слышала, что надо вкладываться, сейчас это выгодно». Ну мы и открыли счет Чарльза Шваба.

У Рут пробежал мороз по коже.

— А не было ли в тех ценных бумагах, которые она покупала, «Ай Би Эм», «Эй Ти Эн Ти», «Интел»?

Гао Лин кивнула:

— Жаль, дядюшка Эдмунд не слушал ее советов Все гонялся за первичным размещением акций.

Рут вспомнила, как часто ее мать просила Драгоценную Тетушку о подсказках для фондового рынка. Ей и в голову не приходило, что ее ответы могли иметь такое значение, потому что у матери никогда не было денег, которые она могла бы вложить. Она думала, что Лу Лин следила за событиями на бирже так же, как некоторые смотрят сериалы. Поэтому каждый раз, когда мать просила ее выбрать между двумя фондами, Руг всегда выбирала тот, название которого было короче. Вот по какому принципу она их отбирала. Или это делала не она? Неужели ее руку направляло что-то извне? Или кто-то?

— Так вложения были успешны? — спросила Руг с замиранием в сердце.

— Лучше, чем у дядюшки Эдмунда, и лучше, чем у «Эс энд Пи»[25]. Твоя мать — вообще что-то вроде биржевого гения! Каждый год денег становилось все больше и больше, и она не прикоснулась ни к единому пенни! Она могла бы съездить не в один круиз, купить шикарный дом, дорогую мебель, большую машину. Но нет!

Я думаю, она откладывала их для тебя… Хочешь знать, сколько там?

Рут покачала головой. Она и так получила слишком много информации.

— Потом скажете.

Вместо того чтобы радоваться известию о деньгах, Рут почувствовала горечь от того, что мать все это время отказывала себе в удовольствиях и радости. Из-за любви к сестре она осталась в Гонконге, чтобы Гао «Лин первой могла получить шанс на свободу. Но сама эту любовь от других людей она не принимала. Почему так вышло? Неужели из-за самоубийства Драгоценной Тетушки?

— Кстати… — Рут только сейчас догадалась спросить. — Как на самом деле звали Драгоценную Тетушку?

— Драгоценную Тетушку?

— Бао Бому?

— А, Бао Бому! Ну, знаешь, так ее называла только твоя мать. Все остальные называли ее Бао Му.

— Ав чем разница между Бао Бому и Бао Му?

— «Бао» означает «драгоценная» или «защищать». Оба слова в третьем тоне[26], ба-а-а-а-о-о-о. А часть «му» обозначает «мать», но, когда она пишется вместе с «бао», перед «му» появляется дополнительный знак, что уже означает «женщину-прислугу». То есть «бао му» — это «нянька» или «служанка». А «бому» — «тетушка». Я думаю, что она научила твою мать говорить и писать это таким образом. Так нежнее.

— Так как ее звали на самом деле? Мама никак не может вспомнить, и это очень ее расстраивает.

— Я тоже не помню… Не знаю.

У Рут заныло сердце. Теперь она об этом и не узнает. Никто не помнит имени ее бабушки. Надо же, человек жил, а имени у него не было. Огромная часть жизни Драгоценной Тетушки пропала, и теперь связь между ней и ее семьей утеряна.

— Мы все звали ее Бао Му, — продолжала Гао Лин. — Ну и разными плохими прозвищами из-за ее лица. Жженое Дерево, Жареный Рот — такого рода. Ну это не со зла, просто люди шутили… Хотя… Только сейчас, когда я об этом думаю, понимаю, что они были злыми. Очень злыми. Нельзя было так.

Рут было больно это слышать. Она почувствовала комок в горле. Как же ей хотелось сказать той женщине из прошлого, своей бабушке, что она дорога своей внучке, что она, как и ее мать, хотела найти ее останки.

— А что с домом в Бессмертном Сердце, он еще стоит? — спросила Рут.

— В Бессмертном Сердце? А, ты про нашу деревню… Я знаю только китайское название. — И она произнесла два слога: «Сянь Синь». — Да, наверное, это можно перевести так: Бессмертное Сердце или что-то вроде этого. В общем, дома больше нет. Об этом мне рассказывал брат. После долгой засухи прошел сильный ливень. С горы сошел сель, заполнил балку и обвалил ее края. Земля, поддерживавшая наш дом, осела, дом треснул и стал сползать вниз. Сначала сползли задние комнаты, потом колодец, и осталась только половина дома. Он простоял в таком виде еще несколько лет, потом в тысяча девятьсот семьдесят втором внезапно провалился, и его сверху накрыло землей. Брат сказал, что это известие убило мать, хоть она и не жила там уже долгие годы.

— Выходит, дом сейчас лежит на Краю Мира?

— Где? На краю чего?

— В расселине.

Она произнесла еще пару слогов на китайском и рассмеялась.

— Да, мы так ее и называли, когда были детьми: Край Мира. Это потому, что мы слышали, как родители говорили, что чем ближе расселина подберется к нашему дому, тем быстрее мы доберемся до края этого мира.

В том смысле, что утратим всю свою удачу. И они были правы! В общем, мы давали этому месту множество прозвищ. Кто-то называл его Краем Земли, как твоя мама, которая теперь живет в Сан-Франциско, — тоже на Краю Земли. А иногда дядюшки шутили и называли расселину Момо Мэйю, что значит «ужасная клоака». Но остальные люди в деревне называли ее мусорной свалкой. В те дни не было компаний, которые каждую неделю вывозят мусор со свалок, и о вторичном использовании мусора тоже не знали. Правда, тогда и выбрасывали гораздо меньше. Кости да испортившуюся еду съедали собаки. Старую одежду чинили и передавали младшим детям, а то, что нельзя было починить, разрывали на полоски и использовали для утепления зимних курток. С обувью то же самое: зашивали и заклеивали дары. Так что, как видишь, туда сбрасывалось только самое плохое и самое бесполезное. И когда мы были маленькими и плохо себя вели, родители пугали тем, что выбросят нас в расселину, как что-то негодное и ненужное! Став постарше, мы захотели там играть, но это уже была другая история. Все боялись…

— Мертвых тел?

— Тел, привидений, демонов, духов животных, японских солдат — всего, что нам казалось страшным.

— Неужели туда и правда сбрасывали тела?

Гао Лин надолго задумалась, прежде чем ответить. Рут показалось, что она не знает, как рассказать о чем-то плохом.

— Понимаешь, времена были другими… И не все могли позволить себе похороны и место на кладбище. Похороны стоили в десять раз дороже, чем свадьбы. Но дело было не только в стоимости. Иногда нельзя было хоронить человека по другим соображениям. Поэтому тело сбрасывали. Ну да, это было очень плохо, но не так, как это может показаться. Это не значило, что нам не было дела до человека, который умер.

— А что насчет тела Драгоценной Тетушки?

— Ай-ай! Так твоя мама написала обо всем! Да, то, что сделала моя мать, было очень плохо. Она была не в себе, когда это делала, боялась, что Бао Му прокляла нашу семью. После того как она сбросила туда тело, из расщелины вылетела стая черных птиц. У них были огромные, как зонтик, крылья. И их было так много, что они почти заслонили солнце. Они так и летали, ожидая, пока дикие псы растерзают тело. И один из наших слуг…

— Старый Повар.

— Да, Старый Повар, это он скинул тело. Он подумал, что птицы — это дух Бао Му, и он испугался, что они подхватят его, поднимут высоко и сбросят на землю, если он не похоронит ее тело. Поэтому он взял палку и отогнал псов, а птицы парили над ним, наблюдая за тем, как он укладывал камни на ее тело. Но даже несмотря на то, что он ее похоронил, наш дом все равно был проклят.

— Вы в это верили?

Гао Лин задумалась:

— Должно быть, верила. Тогда я верила во все, во что верила моя семья. Я ничего не подвергала сомнению. Да и Старый Повар умер спустя два года.

— А сейчас?

Теперь Гао Лин замолчала надолго.

— Теперь я думаю, что Бао Му оставила грустный след. Ее смерть была подобна той самой расщелине: если мы чего-то не хотели или нам что-то не нравилось, мы во всем винили ее.

Дверь распахнулась, и в нее влетела Дори.

— Рут! Рут! Скорее иди! Там Вайпо упала в бассейн! Чуть не утонула!

К тому времени как Рут добежала до бассейна, Арт уже выносил Лу Лин на руках, поднимаясь по ступеням. Лу Лин дрожала и кашляла. Салли уже бежала им навстречу с охапкой полотенец.

— За ней что, никто не смотрел?! — закричала Рут, слишком расстроенная, чтобы помнить о такте.

Лу Лин взглянула на Рут так, словно это ее отчитывали:

— Ай-ай, как глупо!

— У нас все в порядке, — успокаивающе произнес Арт. — Вышла маленькая промашка — и все. Никто не пострадал.

— Она была всего в десяти футах от нас, — сказал Билли. — Просто пошла и упала, мы и понять ничего не успели. Арт нырнул с разбега вместе с пивом. Сразу, как увидел.

Рут укутала мать полотенцами, растирая ее, чтобы ускорить кровообращение.

— Я видела ее там, — смогла сказать Лу Лин на китайском между приступами кашля. — Она просила помочь ей освободиться из-под камней. А потом вдруг земля расступилась, и я стала падать сквозь дождевую тучу, вниз, вниз. — И она повернулась, чтобы показать, где видела призрака.

Проследив туда, куда указывала мать, Рут увидела тетушку Гал, лицо которой исказилось от осознания того, что произошло.

Рут оставила мать у тетушки и провела весь следующий день в ее доме, просматривая вещи, которые надо было взять в Мира Мар. В список вошла почти вся мебель из ее спальни, постельное белье и полотенца, которыми Лу Лин никогда не пользовалась. Но как быть с ее рисунками, тушью и кистями? Лу Лин может разволноваться, глядя на эти символы ее былого мастерства. Что же касалось старого кресла из искусственной кожи, то тут Рут не сомневалась: ему была прямая дорога на свалку. Вместо него она купит матери новое, гораздо более удобное, обтянутое мягкой красной кожей. Одна мысль об этом доставила Рут огромную радость. Она даже представила глаза матери, полные удивления и благодарности, и как она пробует его и тихо приговаривает: «Как мягко, как удобно!»

Вечером она приехала в ночной клуб «Бруно» на встречу с Артом. Много лет назад они часто заглядывали туда в качестве прелюдии к романтической ночи. В ресторане были кабинки, которые позволяли им сидеть рядом и ласкать друг друга.

Она припарковалась в квартале от места, где располагался клуб, и, взглянув на часы, поняла, что приехала на пятнадцать минут раньше. Ей не хотелось выглядеть нетерпеливой, поэтому, увидев перед собой книжный магазин «Модерн Таймз», она решила заглянуть в него. В книжных она всегда в первую очередь шла к столу, где лежали нераспроданные остатки тиражей, помеченные лимонного цвета наклейками, — все по цене три девяносто девять. Эти наклейки напоминали ей бирки с именами, которые вешают на трупы в моргах. Обычно там лежали книги по искусству, биографии и «сборники сплетен» о знаменитостях. А потом ей на глаза попалось название: «Всеобъемлющая нирвана в Сети: связь с высшим сознанием». Тед, автор «Духовности в Сети», оказался прав. Его тема действительно была жестко привязана ко времени. И это время уже прошло. Она почувствовала прилив неприличной радости. На столике с беллетристикой лежали самые разные романы, по большей части современных авторов, еще не известных широкому читателю. Она взяла тоненькую книжку, которая удобно уместилась у нее на ладони, приглашая унести ее с собой в кровать, под мягкий свет лампы. Рут взяла другую, пролистала страницы, время от времени выхватывая по строке то тут, то там. Ее тянуло ко всем этим книгам, ко всем дверцам в чужие времена и судьбы. Ей было их жаль, как собак в приютах, незаслуженно брошенных, но все еще не теряющих надежд, что их могут полюбить. Она вышла из магазина, неся в руках сумку с пятью книгами.

Арт сидел в баре «Бруно», сохранившем гламур пятидесятых годов.

— Ты выглядишь счастливой, — сказал он.

— Правда?

Ей вдруг стало стыдно. В последнее время Вэнди, Гидеон и многие другие часто говорили ей, что у нее такой вид, будто она чем-то обеспокоена, расстроена или озадачена. Рут почему-то не осознавала, что у нее есть эти чувства, но другим это было заметно. Но как могло случиться, что она не понимала, что чувствовала?

Метрдотель усадил их за столик в кабинке, которая недавно была отреставрирована и заново обита кожей. В этом ресторане на протяжении пятидесяти лет не менялось ничего, кроме цен и списка закусок с осьминогами. Пока они изучали меню, к ним подошел официант с шампанским.

— Это я заказал, — прошептал Арт. — По случаю нашей годовщины. Помнишь? Нудистская йога. Твой голубоватый приятель. Мы познакомились десять лет назад.

Рут рассмеялась. Она этого не помнила. Пока официант наполнял бокалы, она тоже зашептала в ответ:

— Я думала, что у тебя слишком красивые стопы для извращенца.

Когда они остались одни, Арт поднял свой бокал:

— За десять лет! По большей части потрясающих, с парой сомнительных эпизодов. И за надежду, что мы вернемся туда, где должны быть! — Он прижал руку к ее бедру и добавил: — Надо будет обязательно попробовать.

— Что?

— Нудистскую йогу.

Ее накрыло волной тепла. Месяцы, проведенные в доме матери, заставили ее опять почувствовать себя девственницей.

— Эй, крошка, не хочешь зайти ко мне после ужина?

Она была в восторге от этой идеи.

Перед ними снова появился официант, готовый принять заказ.

— Мы с леди желаем начать ужин с устриц, — сказал Арт. — Это наше первое свидание, поэтому нам нужны те, у которых лучшие качества афродизиака. Что вы нам посоветуете?

— В таком случае вам нужны устрицы Кумамото, — ответил официант, не меняясь в лице.

В ту ночь они не сразу стали заниматься любовью. Они лежали в постели, Арт держал ее в объятиях, и оба прислушивались к реву береговых сирен, доносившихся из открытого окна.

— Мне кажется, что за все эти годы, что мы прожили вместе, — сказал он, — я так и не узнал, что для тебя важно. Ты хранишь в себе секреты. Ты прячешься. Как будто я никогда не видел тебя обнаженной и должен был все время представлять, как ты выгладишь под простынями.

— Я ничего не прячу осознанно, — сказала Рут и тут же задумалась, правдивы ли эти слова. Но ведь никто и не показывает все: и раздражение, и страхи. Это было бы так утомительно! И что он имел в виду под секретами?

— Я хочу, чтобы мы стали ближе друг другу. Я хочу знать, чего ты хочешь. Не только от наших отношений, но от жизни. Что делает тебя по-настоящему счастливой? Ты занимаешься тем, чем хотела бы заниматься?

Она нервно рассмеялась:

— Я как раз редактирую для других всю эту близость душ и прочие шалости. Я могу описать процесс поиска счастья в десяти главах. Но я не знаю, что это такое на самом деле.

— Почему ты меня все время отталкиваешь?

Рут сразу ощетинилась. Ей не нравилось, когда Арт вел себя так, будто знал ее лучше, чем она сама. Потом она почувствовала, что он трясет ее за руку.

— Прости, я не должен был это говорить. Я не хочу, чтобы ты напрягалась. Я просто пытаюсь лучше тебя узнать. Когда я сказал официанту, что это наше первое свидание, я говорил почти правду. Я хочу представить, что только что с тобой познакомился и полюбил тебя с первого взгляда. И теперь хочу узнать, кто ты такая. Я люблю тебя, Рут, но я тебя не знаю. Просто мне хочется узнать, кто та женщина, которую я люблю. Только и всего.

Рут обмякла у него на груди.

— Я не знаю. Я не знаю. Я не знаю, — повторяла она. — Иногда я просто пара глаз и ушей, тогда я лишь стараюсь не влипнуть в неприятности и разобраться в том, что вокруг меня происходит. Я знаю, чего мне стоит избегать и о чем надо беспокоиться. Я — как те дети, которые растут там, где все время стреляют. Я не хочу боли. Я не хочу умирать. Я не хочу видеть, как умирают люди вокруг меня. Вот только у меня не остается сил, чтобы выяснить, где мое место и чего я хочу. Если я чего-то и хочу, так это понять, чего вообще я могу хотеть в этой жизни.

В первой галерее Музея азиатского искусства Рут увидела, как мистер Тан целует ее мать в щеку. Лу Лин рассмеялась, как смущенная девочка, и они, рука в руке, пошли дальше, в следующую галерею.

Арт подтолкнул Рут и предложил свою руку, согнутую в локте.

— Ну же, а то эти ребята меня обойдут.

Они догнали Лу Лин и ее спутника, когда те уселись на скамью перед бронзовыми колокольчиками, вывешенными едва ряда в огромной рамке, около двенадцати футов в высоту и двадцати пяти футов в длину.

— Похоже на ксилофон богов, — прошептала Рут, присев радом с мистером Таном.

— Каждый колокольчик издает два четких тона. — Голос мистера Тана был тих, но внушителен. — Молоточки ударяют по колокольчику снизу и справа. И, когда играют сразу несколько музыкантов, получается сложное и многослойное музыкальное полотно. Я имел удовольствие послушать игру китайских музыкантов на недавнем важном событии. — Он улыбнулся, вспоминая его. — Мое воображение унесло меня на тысячу лет назад. Я слышал то, что мог слышать человек того времени, и испытывал то же благоговение. Я даже представлял себе, кем был тот древний человек, слушавший эту музыку. Это была женщина, да, очень красивая женщина. — Он сжал руку Лу Лин. — А потом я подумал, что, может быть, еще через три тысячи лет их услышит другая женщина и подумает обо мне как о красивом мужчине. Пусть мы не знаем друг друга, но нас объединяет музыка. Вы согласны? — И он посмотрел на Лу Лин.

— Наполненный Буддой, — проговорила она.

— Мы с вашей матерью думаем одинаково, — сказал он Рут.

Она улыбнулась ему в ответ и поняла, что теперь мистер Тан переводил для Лу Лин, как некогда это делала она сама. С той только разницей, что он не гнался за буквальным значением слов. Он просто говорил о том, что было в сердце Лу Лин, что касалось ее лучших намерений, ее надежды.

Весь последний месяц Лу Лин жила в Мира Мар, и мистер Тан навещал ее по несколько раз в неделю. По субботам он выводил ее в свет: на дневные концерты, на бесплатные публичные репетиции симфонического оркестра, на прогулки по дендропарку. Сегодня это была выставка китайской археологии, и он пригласил Рут и Арта присоединиться к ним.

— У меня есть кое-что интересное, что я хотел бы вам показать, — таинственно сказал он по телефону. — Вы определенно не пожалеете.

Рут уже не жалела, видя, как счастлива ее мать. Счастлива. Рут вдумалась в значение этого слова. До недавнего времени она не знала, как может выглядеть счастье Лу Лин. Да, ее мать все еще жаловалась при каждом удобном случае. Еда в Мира Мар предсказуемо была «слишком соленый», ресторанное обслуживание «слишком медленный, блюда холодный, когда придет на стол». И она возненавидела кожаное кресло, которое купила ей Рут. Ей пришлось заменить его старым креслом из искусственной кожи. Но Лу Лин избавилась от большей части того, что ее раздражало и беспокоило: от мыслей о квартиросъемщиках на первом этаже, от страхов быть обворованной, о нависающем проклятии, которое обрушится на нее, если она не будет все время настороже. Или она просто обо всем этом забыла? А может быть, все это из-за того, что она влюблена? Или смена обстановки избавила ее от напоминаний о болезненном прошлом? Хотя сейчас она еще чаще о нем вспоминала, но теперь оно представало другим — более счастливым. Например, оно включало мистера Тана. Лу Лин вела себя так, будто они были знакомы с ним еще в прошлой жизни, а не около месяца.

— То же самое он и я видеть давно, — громко сказала Лу Лин, любуясь колокольчиками. — Только теперь мы стать старше.

Мистер Тан помог Лу Лин встать, и вместе с Рут и Артом они пошли к другой экспозиции, расположенной посередине зала.

— Следующий экспонат — настоящее сокровище китайских ученых, — сказал мистер Тан. — Большая часть посетителей желают взглянуть на ритуальные сосуды для вина и нефритовые погребальные наряды. Но для настоящего ученого этот предмет будет истинной ценностью.

Рут начала рассматривать экспонаты. На ее взгляд, ритуальный сосуд больше походил на большой котел с надписями.

— Этот бронзовый шедевр уже сам по себе бесценен, — продолжал мистер Тан. — Но на нем видны письмена. Это эпическая поэма, написанная великими учеными о великих правителях, живших с ними в одно время. Одного из императоров, которого они прославляют, звали Чжоу, да, тот самый Чжоу, в честь которого назван Чжоукоудянь, где когда-то жила ваша мать и где нашли «Пекинского человека».

— Это Рот Горы? — спросила Рут.

— Именно. Правда, Чжоу там не жил. Множество мест названы его именем, как в каждом городе в США есть улица Вашингтона. А теперь пройдемте дальше. Причина, по которой я вас сюда пригласил, ожидает в следующем зале.

Вскоре они стояли перед новой витриной.

— Не смотрите на подпись на английском, пока еще рано, — сказал мистер Тан. — Как вы думаете, что это?

Рут смотрела на лопатообразный предмет цвета слоновой кости. Он был покрыт трещинами и темными дырами. Может, это дощечка для старинной игры го? Кухонная утварь? Рядом с ним лежал еще один предмет, поменьше, светло коричневый, овальной формы, с кромкой по краям и без дырок. На нем были только письмена. Она тут же поняла, что было перед ее глазами, но Лу Лин первой дала ответ на китайском:

— Гадательная кость.

Рут поразилась тому, что мать еще помнит это. Она уже знала, что не стоит ожидать от Лу Лин способности запоминать события недавнего прошлого: кто где был и что когда случилось. Но мать часто удивляла ее свежестью чувств, когда говорила о юности, и ее воспоминания совпадали с тем, что было в ее записях. Способность матери помнить отдаленные события была для Рут своеобразным свидетельством того, что дороги в прошлое Лу Лин все еще открыты, хоть на них уже кое-где появились ямы и разбитая колея. Иногда она смешивала воспоминания из мемуаров с другими своими воспоминаниями, но та часть ее памяти была неиссякаемым источником, из которого она черпала силы и которым делилась с другими. И даже если она и путала какие-то детали, это не имело значения, потому что прошлое, даже переосмысленное, было очень важно.

За последние недели Лу Лин несколько раз рассказывала о том, как она получила нефритовое кольцо, которое Рут достала из тайника в кресле.

— Мы пошли в танцевальный зал, ты и я, — говорила она на китайском. — Спустились вниз по лестнице, и ты представила меня Эдвину. Его глаза посмотрели в мои, и он долго их не отводил. Я видела, как ты улыбаешься, а потом исчезаешь. Какая шалунья! Я знала, о чем ты думаешь! Когда он предложил мне выйти за него, он дал мне это кольцо.

Рут поняла, что представляла их друг другу тетушка Гал.

От воспоминаний Рут отвлек голос матери, которая говорила на мандаринском Арту:

Моя мать нашла одну такую. На ней были вырезаны слова о красоте. Она отдала ее мне, когда была уверена, что я не забуду о том, насколько она важна.

Я ее очень берегла, никогда не теряла.

Арт кивал, словно понимал, что она говорит, а потом Лу Лин перевела свои слова на английский для мистера Тана:

— Я говорить ему, эта кость, моя мать дать мне такой. Это очень важно, — сказал тот. — Тем более что ваша мать была дочерью костоправа.

— Известный, — сказала Лу Лин.

Мистер Тан закивал так, словно и он об этом помнил.

К нему все приходили из окрестных деревень.

И ваш отец тоже пришел со сломанной ногой. На нее наступила лошадь. Вот так он познакомился с вашей матерью. Благодаря этой лошади.

Лицо Лу Лин внезапно лишилось выражения, и Рут испугалась, что та сейчас расплачется. Но вместо этого мать заулыбалась.

— Лю Син, — сказала она. — Он звать ее так. Моя мать сказать, он писать стихотворение про это.

Арт посмотрел на Рут, ожидая от нее подтверждения правдивости этой истории. Он прочел часть перевода мемуаров Лу Лин, но не мог связать китайское имя и того, к кому оно относится.

— Это значит «падающая звезда», — прошептала Рут. — Я объясню позже.

— А какая фамилия была у вашей матери?

Рут знала, что трогать эту тему рискованно, но сейчас, похоже, память матери вернулась на территорию имен. Может быть, они терпеливо ждали, когда она обратит на них внимание. Лу Лин задумалась лишь на мгновение.

— Фамилия Гу. — Она бросила строгий взгляд на Рут. — Я так часто тебе говорить, и ты не помнить? Ее отец Доктор Гу. Она дочь Доктор Гу.

Рут захотелось закричать от радости, но в следующую секунду она поняла, что ее мать произнесла китайское слово, обозначающее «кость». Доктор Гу — это доктор Кость, костоправ. У Арта все еще были подняты брови, он думал, что давно потерянное имя предков было наконец найдено.

— Я объясню позже, — снова повторила Рут, но на этот раз ее голос был безжизненным.

— А, хорошо.

Мистер Тан рисовал в воздухе иероглифы.

— Гу? Вот так? Или так?

На лице Лу Лин отразилась обеспокоенность.

— Я не помню.

— Я тоже, — быстро отозвался мистер Тан.

— Ну что же, не страшно. — Арт попытался сменить тему. — А что за надписи на гадательной кости?

— Это вопросы, которые императоры задавали богам, — ответил мистер Тан. — Какая погода будет завтра? Кто победит в войне? Когда сажать рис? Что-то вроде шестичасовых новостей, только с досрочным оповещением.

— И что, ответы были правильными?

— Кто знает? Рядом с темными пятнами есть трещины. Предсказатели использовали раскаленные гвозди, чтобы раскалывать эти кости. И они издавали звук: щелк). А потом предсказатели толковали трещины, представляя их как ответы небес. Я думаю, что успешные предсказатели вполне успешно угадывали, что именно хотели услышать императоры.

— Какая замечательная лингвистическая загадка, — сказал Арт.

Рут вспомнила о подносе с песком, которым они с матерью пользовались несколько лет. Она тоже пыталась угадать, что именно могло успокоить мать и что при всем умиротворении не могло быть сразу распознано как обман. Иногда она придумывала ответы, которые были нужны ей самой. Но в остальное время она действительно пыталась написать именно то, что нужно было слышать матери: что ее муж по ней скучает, а Драгоценная Тетушка больше не сердится.

— Кстати, о загадках, — сказала Рут. — Ты недавно говорила, что кости «Пекинского человека» так и не нашли.

Лу Лин оживилась:

— Не только мужчина, женщина тоже.

— Да, мам, ты права, «Пекинской женщины». Интересно, что с ней стало? Неужели кости были раздавлены на дороге в Тяньцзинь? Или утонули вместе с судном?

— Если кости все еще существуют, — ответил мистер Тан, — то о них все помалкивают. Да, раз в несколько лет в газетах мелькают статьи. Когда кто-то умирает: жена американского солдата, бывший японский офицер, археолог из Тайваня или Гонконга. Вот тогда и начинается: были найдены кости в деревянном сундуке, похожем на те, что использовались в тысяча девятьсот сорок первом. Потом появляются слухи, что это кости «Пекинского человека». Начинают заключаться договоры, оплачиваются затраты и вносятся залоги. Только потом кости оказываются частью бычьего хвоста или слепками настоящих, или они вообще исчезают до того, как их успевают исследовать. А в одной статье говорилось, что человек, укравший кости, собирался везти их на остров, чтобы продать торговцу, но самолет не долетел, упав в океан.

Рут вспомнила о проклятии предков, которым не нравилось, что их кости отделяли от других их останков.

— А вы чему верите?

— Не знаю. В истории вообще много тайн. Мы не знаем, что пропадает навсегда, а что со временем возвращается. Все существует только в определенный момент, и этот момент либо сохраняется, либо теряется навеки, либо вдруг обнаруживается самым таинственным образом. Тайна — прекрасная часть жизни. — И мистер Тан подмигнул Лу Лин.

— Прекрасно, — отозвалась та.

Он посмотрел на часы:

— Как насчет прекрасного обеда?

— Прекрасно, — ответили все.

Той же ночью, лежа в постели с Артом, Рут вслух размышляла о романтическом интересе мистера Тана к ее матери.

— Я не понимаю, чем именно она его заинтриговала, после того как он перевел все ее мемуары. Этот человек увлечен культурой, музыкой, поэзией. Она не сможет ему соответствовать, и ей будет только хуже. Пройдет еще немного времени, и она вообще перестанет его узнавать.

— Он полюбил ее еще с тех пор, как она была девочкой, — сказал Арт. — И она для него не просто временная спутница. Он любит в ней все: и то, кем она была, и то, кто она сейчас, и то, кем она будет. Он знает о ней больше, чем некоторые супружеские пары друг о друге. Он крепче прижал к себе Рут. — Вообще-то, я надеюсь, что мы до этого доберемся. До долговременных обязательств, распространяющихся на прошлое, настоящее и будущее… До брака.

Рут задержала дыхание. Она так долго гнала от себя эту мысль, что все еще чувствовала ее опасность.

— Я пытался привязать тебя к себе юридически, через долю в собственности, которую ты так и не приняла.

Так вот что он имел в виду под этими процентами? Она была обескуражена тем, какой слепой делали ее собственные защитные механизмы.

— Ну это просто идея, — неловко продолжил Арт. — Я не давлю. Просто хотел узнать, что ты думаешь по этому поводу.

Она прижалась к нему и поцеловала в плечо.

— Прекрасно, — ответила она.

— Фамилия! Я знаю, какую фамилию носила семья твоей матери! — Гао Лин звонила Рут с восхитительными новостями.

— О боже! И какую?

— Нет, сначала я расскажу тебе, чего мне стоило ее разыскать. После того как ты у меня об этом спросила, я написала Цзю Цзю в Пекин. Он не знал, но написал, что спросит у женщины, которая замужем за кузеном, чья семья все еще живет в той деревне, где родилась твоя бабушка. На то, чтобы разобраться что к чему, ушло немало времени, потому что те, кто что-то знал, по большей части уже мертвы. Но потом они смогли разыскать старую женщину, дед которой был странствующим фотографом. И у нее нашлись старинные стеклянные пластины с его снимками. Они лежали в подвале, и, к счастью, большинство из них сохранилось. Ее дед вел очень аккуратные записи: даты, кто сколько заплатил, имена людей, которых он фотографировал. А это тысячи снимков и имен. В общем, старушка вспомнила, как дед показывал ей фото девушки, очень красивой. На ней была миленькая шапочка и куртка с высоким воротником.

— Тот самый снимок Драгоценной Тетушки, который был у мамы?

— Должно быть, тот самый. Старушка сказала, что у снимка грустная история, потому что вскоре после того, как он был сделан, девушка была изуродована на всю жизнь, ее отец умер и вся семья уничтожена. Люди в деревне говорили, что девушка была проклята с самого рождения…

Рут больше не могла ждать.

— Как ее фамилия?

— Гу.

— Гу? — Рут почувствовала, как рушатся ее надежды. Та же самая ошибка. — Гу означает «кость». Должно быть, она думала о костоправе, то есть Докторе Гу.

— Нет-нет, — сказала Гао Лин. — Гу как «ущелье». Это другое «гу». Оно звучит так же, как «гу», которое «кость», но пишется иначе. Гу третьего тона может иметь разные значения: «старый», «ущелье», «кость», а еще «бедро», «зерно», «купец» и еще много чего. И слово «кость» может также обозначать «характер». Вот почему у нас есть поговорка: «это у тебя в кости», то есть «это в твоем характере».

Когда-то Рут думала, что китайский язык очень сложный из-за ограниченного количества звуков, но теперь из-за многообразия значений он казался ей очень богатым. Слепой костоправ из ущелья вылечил бедро старого торговца зерном.

— Ты уверена, что это Гу?

— Именно это было написано на негативе того снимка.

— А имя там было?

— Лю Синь.

— Падающая Звезда?

— Нет, это Лю Син, почти то же самое. Только Син — это «звезда», а Синь — «истина». Лю Синь означает «оставайся правдивой». Но из-за того, что слова звучат похоже, некоторые люди, которым она не нравилась, называли ее Лю Син. А падающая звезда считалась дурным знаком.

— Почему?

— Непонятно почему. Люди говорят, что видеть звезду со шлейфом, — к беде. Ну такую, с длинным световым следом, которая летает кругами.

— Комета?

— Да, комета. Появление кометы на небе означает, что произойдет какая-то редкая катастрофа. Но некоторые путают комету с падающей звездой, поэтому если даже падающая звезда не предвещает беды, люди ее все равно боятся. Да в ней все равно ничего нет хорошего: сгорает быстро, только что была — и уже ее нет. В точности как произошло с Драгоценной Тетушкой.

Рут вспомнила, что ее мать об этом писала. Эту историю Драгоценная Тетушка рассказывала, когда Лу Лин была еще совсем маленькой. О том, как она смотрела на небо и увидела падающую звезду, которая попала в ее открытый рот.

Рут заплакала. У ее бабушки было имя: Гу Лю Синь. Она существовала. Она существует до сих пор. У Драгоценной Тетушки была семья, и Лу Лин произошла из той же семьи, а Рут стала продолжением их обеих. Их фамилия была рядом с ними все это время, как кость, застрявшая в изломе ущелья. Лу Лин догадалась об этом, когда стояла перед витриной в музее. И это имя вспыхнуло перед ней на короткое мгновение, как падающая звезда, вошедшая в земную атмосферу и навсегда оставившая след в памяти Рут.