Они гуляли по обычному маршруту – солидный немолодой мужчина в толстой куртке и вязаной шапочке с ушами и пес, рыжий спаниель с мотающимися ушами, – по главной аллее парка до самого конца, туда, где парковка, начало березовой рощи и осколком стекла лежит замерзшее болотце с торчащими сухими копьями осоки и камыша. Было раннее утро, восток лишь слегка розовел, и легкий туман скрывал заросли кустов; на пожухлой траве местами лежал снег. Снегири суетились в ветках рябин, выклевывая остатки ягод. Дышалось легко, воздух был сладок, весна чувствовалась в запахе талой земли, и крохотные ярко-зеленые пики крокусов уже пролезли кое-где сквозь бурые прошлогодние листья.

Пес – его звали Финик – носился в кустах; хозяин неторопливо гулял по аллее, наблюдая за любимцем. Вдруг Финик замер, сделав стойку, и разразился громким лаем. Хозяин остановился, пытаясь рассмотреть, в чем дело. Он окликнул пса, тот оглянулся и, продолжая лаять, призывно замотал хвостом. Мужчина осторожно ступил на влажную землю и пошел к собаке.

– Ну что ты так раскричался… – успел произнести он и замолчал, пораженный увиденным. На выложенной плиткой дорожке, ведущей от парковки, лежала женщина: ее неестественно запрокинутая голова, разбросанные руки и подогнутые в коленях ноги в длинных черных сапогах не оставляли сомнения, что она мертва. На ней было надето черное короткое пальто, а вокруг шеи в несколько слоев намотан красный, в золотых цветах, шарф, почти закрывающий лицо. Контраст между пожухлой травой, пятнами тусклого снега и яркой кукольно неподвижной фигурой женщины являл собой пугающий диссонанс.

Пес перестал лаять и, подняв морду, смотрел на хозяина, словно спрашивал: «И что нам теперь делать?»

– Финик, отойди! – приказал мужчина и полез в карман за мобильным телефоном…

…Он позвонил, и дверь тотчас распахнулась, словно его ждали. Мужчина шагнул в прихожую, обнял, стиснул, зарыл лицо в ее волосы, выдохнул:

– Я чуть с ума не сошел! Девочка моя родная…

– Я думала, ты уже не придешь!

– Я не мог, поверь, были обстоятельства… Теперь все будет по-другому. Как я скучал! Постоянно думал о тебе, вспоминал…

– Я тоже!

Она смотрела на мужчину сияющими глазами.

– Это тебе! – Он протянул ей розы. – Помню, ты любишь… Я все помню! Ты плачешь? Глупая, не нужно! А то я тоже расплачусь…

Они целовались, стоя в полутемной прихожей, забыв обо всем на свете…

…Она набрала код, с трудом открыла тяжелую металлическую дверь и вошла. В подъезде было сумрачно и пахло пылью. Слабо светила лампочка на стене – отчетливо виднелись красные раскаленные проволочки внутри. Она вдруг поняла, что сзади кто-то есть. Человек вошел бесшумно – он придержал дверь, и она ощутила только легкий сквознячок – ни шороха, ни звука шагов. Она хотела оглянуться, но не успела – почувствовала резкую боль в горле и стала задыхаться…

Алексей Генрихович Добродеев, он же Лео Глюк, известный, даже можно сказать, культовый репортер бульварного издания «Вечерняя лошадь», личность в городе известная. Все знают господина Добродеева, и он, в свою очередь, знает всех персонажей, мало-мальски представляющих собой хоть что-то на местном горизонте: в политике, в бизнесе, в мире театра и искусств, а также эзотерики. Лео Глюк – один из псевдонимов журналиста, не побоимся заявить, самый известный в кругах уфологов, любителей барабашек и полтергейста, а также кладоискателей и исследователей трехъярусных пещер под старинным Елецким монастырем. Он собирает фольклор, выискивая бабушек-старушек, которые помнят и знают то, что остальные давно забыли; делает доклады на семинарах соперничающих эзотерических обществ «Руна» и «Перун», собирает монеты и марки, принимает участие в археологических раскопках с последующим красочным отчетом о ценных находках и уже несколько лет пишет исторический роман-фэнтези «Битвы небесных богов». Он бы давно его закончил, если бы не текучка, которая заедает. А еще непоседливость, любопытство и готовность сию минуту бросить все и бежать смотреть, как размыло ливнем фундамент старинной церкви, а там таинственные пустоты со спрятанным кладом; на встречу с заезжей знаменитостью: настоящим индийским йогом, целителем, медиумом, спиритом, или гипнотизером, или еще куда– нибудь.

Друг и соратник Лео, Олег Христофорович Монахов – среди своих Монах, – утверждает, что Лео похож на громко кукарекающего петуха, хлопающего крыльями и топающего ногами со шпорами, что даже странно при его габаритах и весе. Сам же Олег Христофорович немногословен, спокоен как удав, по его собственным словам, созерцателен, человек дела и вообще бизнесмен – совладелец фабрички «Зеленый лист», которая варит пищевые добавки, всякие зелья и настойки, производит чаи и натуральные косметические продукты для дам. Так что в каком-то смысле они друг друга дополняют. Лео хлопает крыльями и всегда готов взлететь, Монаха же сдвинуть с места – неподъемный труд: полный скепсиса, он сначала подробно расспросит, будет долго думать, наконец, сообразит и наметит план действий, а уже потом начнет действовать… возможно.

Насчет долго думать – это его любимое занятие. Лежать на большом диване, смотреть в потолок, считать трещины, чувствовать на лице луч солнца и ласковый сквознячок, если лето, и холодные снежинки, залетающие в открытую дверь балкона, если зима, так как дверь и окна в его доме никогда не закрываются. Это делает его ближе к природе, от которой пару лет назад его самым грубым и насильственным образом оторвали.

Эх! Были и мы рысаками, как говорится. А все дело в том, что полтора года назад Монах попал под машину, причем на переходе и зеленый свет горел. В итоге сломанная нога, длительный постельный режим, и прощай, ежегодные побеги в пампасы, как называет это Леша Добродеев. С неподъемным рюкзаком, по лесам и горам, в Индию, на Алтай или в Непал. Ночевки у костра под развесистой пихтой или кедром или в скромных лоджиях при буддийских монастырях, спетая интернациональная компания таких же бородатых громогласных бродяг-глоубтроттеров, байки до рассвета под некрепкий непальский самогон тонба или пиво чанг. Романтика! И где теперь это все? Ночевки у быстрой речки, костерок, булькающая в котелке уха из самолично выловленной рыбы… И тишина: слышно, как потрескивают и шуршат звезды, такие яркие, что больно глазам! И ни телефона, ни Интернета, ни соседей, грызущихся за стеной… Ничего! Ты и природа. Нет, ты как часть природы. Великан-природа и маленький ты.

Увы, все в прошлом. Есть от чего впасть в хандру. Уж как ни старается друг Добродеев развеселить Монаха городскими сплетнями и слухами, как ни заверяет, что вот на следующий год обязательно в пампасы, подальше от цивилизации, под развесистый кедр и костерок с булькающим казанком – все без толку, и погружается он в депрессию все глубже. Добродеев даже подарил ему красивую трость с головой собаки и постоянно вытаскивает в люди: то на вернисаж, то в театр, то на праздник города, то на новую программу в ночной клуб «Белая сова»… Ничего не помогает. Разве что… Автор, кажется, еще не упоминал, что Лео Глюк ведет в своей «Лошади» городские криминальные хроники? Куда ж без него! Лео Глюк наше всё. Он первым узнает про всякие преступления, так как у него везде все схвачено и свои люди в высших структурах. Узнав что-нибудь, он тут же несется к Монаху и вводит его в курс происходящего. Тот открывает глаза и сползает с дивана…

Спрашивается, с какого перепугу? Каким боком криминальные хроники к Монаху? А таким. Монах – мыслитель и аналитик, как мы уже знаем. Почти доктор физико-математических наук и психолог, а еще путешественник и человек с громадным житейским опытом, способный найти общий язык с кем угодно – с самым распоследним нытиком, мизантропом и людоедом. А больше всего ему нравится решать всякие заковыристые житейские и исторические загадки, особенно криминальные. Однажды, было дело, он даже открыл личный сайт под названием «Бюро случайных находок. Вопросы и ответы», где предлагал себя как человека бывалого и опытного, психолога и путешественника… Впрочем, судите сами. Помещаем текст целиком, стиль и грамматику автора сохраняем:

«Здравствуйте, друзья! Меня зовут Олег Монахов. Я психолог, математик, мыслитель и путешественник. За свою долгую и пёструю жизнь я встречался с разными людьми, попадал в критические ситуации, иногда прощался с жизнью – было и такое… И сейчас я с уверенностью говорю вам: я могу помочь! У меня есть ответы на многие вопросы – приходите и спрашивайте. Попробуем разобраться в ваших проблемах вместе. Запомните, нет безвыходных ситуаций. Вернее, есть, но их мало. Иногда кажется, что всё! Тупик, конец, безнадега! Вы растеряны, вам страшно и хочется убежать… Но проблемы придётся решать, от них никуда не денешься. Давайте сделаем это вместе.

Запомните… Нет, зарубите себе на носу: жизнь всегда продолжается!»

Оптимистично, ничего не скажешь. И тут же фотография: большой толстый бородатый человек в голубой рубахе навыпуск, похожий на добродушного медведя, сложив руки на груди и прищурясь, смотрит на зрителя. И что вы думаете? Он действительно сумел помочь двум-трем страдальцам, бросившимся к нему в поисках решений.

Одним словом, гуманист, демократ и либерал, готовый прийти на помощь ближнему. Прямо плакат. А на самом деле? Мы же понимаем, что реклама и товарный вид одно, а на самом деле черт его знает, и ухо надо держать востро. На самом деле Монах, как ни прискорбно это заявлять, человек аморальный в принципе. Это не значит, что он может убить, упаси бог, вырвать кусок у голодного или ему доставляет удовольствие обманывать окружающих и делать им гадости. Ни капли! У него по жизни другие задачи и интересы. Но случись так, что для пользы дела нужно украсть или соврать, он сделает это, не задумываясь и не испытывая ни малейших угрызений совести. Но, в свою очередь, если бы его обокрали или обманули, он не стал бы особенно возмущаться, только и сказав: «Видать, ему нужнее!» Это говорит о философском подходе к жизни. Он осознает себя как бы над моралью – химера совести его особенно не обременяет. А почему? Потому что он волхв! В смысле, видит себя таковым. Проникает внутрь, видит насквозь, читает мысли, погружает в транс и вытаскивает наружу всякие тайные и скрытые помыслы, мешающие человеку спать. Одно время он практиковал как психолог и хилер, и народ тянулся к нему, а потом все бросил и сбежал в тайгу. Он всегда сбегает: с работы, от студентов, от приятелей и жен, которых у него было целых три…

Но справедливости ради нужно заметить, что при случае Монах поделится последним куском или снимет с себя последнюю рубашку. Он испытывает к жизни и людям любопытство, нетерпеливое желание знать, что будет завтра и что происходит в других местах. Отсюда проистекает его любовь к перемене мест. Еще одна его особенность: он абсолютно уверен, что человек не заканчивается с земной жизнью, а существует и после смерти, только в другом формате. Он сомневается, правда, что память отдельно взятого индивидуума сохранится, но мысль, что рано или поздно он узнает это наверняка, постоянно присутствует на заднем плане его размышлений. Существует порядок вещей, считает он, и всё на свете ему подчиняется. Кто мы, чтобы пытаться влезть и понять его суть до поры до времени? Поэтому живите сколько положено, не дергайтесь, не лезьте, куда не просят, и рано или поздно узнаете все сами. Терпение, господа! Это отличает его от Леши Добродеева, который, хлопая крыльями, лезет, куда не зовут, в поисках пришельцев, параллельного мира и призрака монаха в пещерах Ильинской церкви. Тем более обидно, что козел с купленными правами наехал на неторопливого и спокойного Монаха, а не на мельтешащего руками и ногами Лео Глюка.

Через какое-то время Монах остыл к сайту и уже с полгода туда не заглядывает. Зато на пару с Лео Глюком после одного удачно раскрученного дела они основали Клуб толстых и красивых любителей пива со штаб-квартирой в известном в городе культовом баре «Тутси»[1].

С присущей ему замечательной скромностью Монах говорит о себе: «Я не Господь Бог и не ясновидящий, я всего-навсего скромный бродячий волхв с детективными способностями…»

Лео Глюк с увлечением сплетничал, Монах слушал вполуха. Он никого на этом празднике жизни не знал, и ему было абсолютно все равно, кто с кем замутил, кто кому кинул подлянку и вырвал из-под носа удачную сделку. Он с удовольствием кушал. Лео оказался прав: кухня в «Английском клубе» на высшем уровне, а винный погреб вообще запредельный. Фуршет, правда, он не одобрял: ему не нравилось шляться с тарелочкой и бокалом по залу, натыкаясь на таких же беспривязных, да еще и с палкой под мышкой. Правда, по периметру стояли столы со стульями, и кто успел, тот прочно сидел. Лео успел, и Монах воспользовался плодами его расторопности. Он сидел, а Лео фланировал по залу, нагружал тарелки и возвращался к Монаху с новой потрясающей историей.

Правда, некоторых из присутствующих даже он не знал. Монах обратил внимание на женщину в длинном красном платье с невидным мужчиной. У нее прекрасные каштановые волосы, открытые плечи, прямая спина, движения танцовщицы. А он… никакой, но орлиный взгляд, уверенные манеры, высокомерно запрокинутая голова. Они были обособлены, вокруг них словно сама собой закручивалась пустота. Вездесущий Лео не знал, кто это, заинтересовался и побежал выяснять. К Монаху тем временем подсел фотограф Иван Денисенко с камерой, который подрядился отщелкать прием в обмен на пригласительный.

– Смотри, какая фемина, – сказал Иван. – А мужик слабоват. Кто такие, не в курсе?

– Лео побежал на разведку, – сказал Монах. – Сейчас вернется и доложит.

К ним подошел режиссер Молодежного театра Виталий Вербицкий в смокинге, с которым Монах был уже знаком, так как пару лет назад расследовал дело о возгорании прямо на сцене актера, игравшего Макбета[2]. Иван встретил его радостным ревом и обнял. Режиссер высвободился из объятий и обменялся рукопожатием с Монахом.

– Господин Монахов! – вскричал он радостно. – Сколько лет, сколько зим, как говорится! Спрашивал о вас неоднократно. Добродеев говорит, вы человек совершенно не публичный, медитируете и пишете мемуары. Мне с автографом! Никогда не забуду той страшной истории…

– Мемуары? – Монах махнул рукой: – Ерунда! А вот вы – любимец народа, как же, как же, слежу за репертуаром. – Это было бессовестное вранье: театр Монаха не интересовал вовсе. – Леша Добродеев все уши прожужжал: новые идеи, новые веяния, гений сцены…

Добродеев, правда, выражался иначе: анфан террибль, бабник, бузотер, враль и скандалист. Вербицкий был хорош собой – с прекрасной статью, длинной белокурой косой, красиво свисающей между лопаток, во фраке; на безымянном пальце левой руки сверкал красивый серебряный перстень – голова дьявола с красными глазами. Понты, конечно, но впечатляет.

– Леша скажет, – вроде бы смутился режиссер. – О вас он тоже много чего говорит, о вашем детективном гении, о случаях, которые вы вместе расследовали, о том, что видите человека насквозь… Насколько помню, вы экстрасенс?

– Громко сказано, – скромно ответил Монах. – Так, развлекаюсь помаленьку от нечего делать. А вы здесь по службе или как гость?

– Э-э-э… по службе? – удивился режиссер.

– Я имел в виду, участвуете в программе…

– Ой, да какая у них программа! – рассмеялся Вербицкий. – Шалман! Цыгане с медведем.

– С настоящим медведем? – не поверил Иван Денисенко, хватаясь за камеру.

– Фигурально выражаясь, – туманно объяснил режиссер. – Фигня. Вот мы готовим бомбу! Весь город поставим на уши.

– Что-нибудь… этакое? – Иван пошевелил пальцами. – Из какой области? Опять Древний Рим? Порно?

– Мы же не драма! Там, что ни поставят, получается порно. Терпение, господа, имейте терпение. В час зеро увидите все своими глазами. А пока молчок! – Он приложил палец к губам и спросил после паузы: – А что, ожидается убийство? Кто, так сказать, жертва?

– Убийство? – удивился Иван Денисенко. – В каком смысле?

– В прямом! Леша сказал, если господин Монахов выходит на люди, непременно случается убийство. К бабке не ходи – давно замечено. Он просто притягивает…

– Наоборот, – сказал Монах, обещая себе серьезно поговорить с Добродеевым. – В другом порядке, господа. Я почему-то совершенно случайно оказываюсь именно в центре преступления. В ваш театр тогда попал совершенно случайно, Добродеев вытащил, помните? И сейчас опять… – Монах многозначительно умолк.

– Господи, конечно помню! Страшная трагедия! – вскричал Вербицкий. – До сих пор мороз по коже. Театр в театре! Если бы не вы… Думаете, сегодня произойдет убийство?

Вербицкий и Иван Денисенко выжидательно уставились на него.

– Мое внутреннее чувство пока молчит, – сказал Монах. – Надо спросить у Леши, – добавил он мстительно. – Его внутреннее чувство развито сильнее.

– Кто такая, не знаете? – спросил режиссер, кивнув на женщину в центре зала. – Вон та, в красном платье!

– Добродеев побежал узнавать, – сказал Иван Денисенко. – Сейчас вернется. Ты один?

– Я всегда один, – высокомерно заявил режиссер. – Творец должен быть свободен.

– Поддерживаю! – с энтузиазмом согласился Иван. – Я тоже один. И Олежка… – Он кивнул на Монаха. – Творчество и женщины несовместимы. А в любовь, наоборот, верю и предлагаю выпить. За любовь! – Он поднял бокал.

Они выпили, потом еще и еще, а Добродеева все не было. Они наблюдали за его передвижениями по залу, объятиями и поцелуями.

– Пусти козла в огород, – заметил Иван Денисенко. – Завтра выдаст кучу сплетен в своем бульварном листке. Лично я боюсь подойти к нему даже на пушечный выстрел. Мне из-за него чуть морду не побили, и за фотки как-то не заплатил, жучила. А женщина хороша! Заметили, как он финтит и глазки блестят? Подбирается к ним поближе, бойскаут! – Пару минут они наблюдали за финтами журналиста. Потом Иван сказал: – Схожу за провиантом. Кому что?

Добродеев наконец вернулся, начал сердечно обниматься с Иваном Денисенко и Вербицким.

– Ну? – напомнил о себе Монах. – Узнал?

– Узнал. Капиталист, Бражник Виктор Олегович, говорят, ставит у нас завод по сборке «Мерседесов», в городе всего-навсего несколько месяцев, все было шито-крыто, только неделю назад вылезло. Нигде не светится, с утра до вечера вкалывает. Покупает землю за Еловицей. Совершенно непубличная фигура. А супруга сидит дома. Зовут Маргарита. Потрясающе интересная женщина. Собираюсь написать о нем, выбью интервью. Для нашего города это знаковое событие! – Все это Добродеев выпалил на одном дыхании и замолчал, хватая ртом воздух и напоминая карпа, вытащенного из воды. На потный лоб свисали влажные прядки.

– За любовь! – снова провозгласил Иван Денисенко. – Между прочим, я сфоткал, как ты там к ним принюхивался. И вообще всю ораву.

– Я тоже, – сказал Добродеев.

– На телефон? – заржал фотограф.

– Ну… Поделишься?

– А фиг тебе! – с удовольствием сказал Иван Денисенко. – Ты мне еще за прошлые должен!

– Какой ты все-таки меркантильный! – осуждающе сказал Добродеев. – Не ожидал. За святого Валентина!

Они опять выпили. Монах под столом сбросил жмущую туфлю, и на его глазах выступили слезы. У него даже борода зачесалась от облегчения, и он с удовольствием поскребся. В общем, все неплохо складывалось, он уже не жалел, что поддался на уговоры и сполз с дивана. Правда, до обещанной драки пока не дошло, но все равно было интересно наблюдать за местной элитой, нарядами дам, важными самцами… даже за снующими вокруг официантами с подносами с шампанским и вкуснейшими закусками. А ведь еще предстояло горячее! А потом десерты! Нет, что ни говорите, есть в жизни человека прекрасные моменты.

Разморенный, он слегка задремал под пререкания Добродеева и Ивана Денисенко – режиссера уже не было с ними. Разбудил Монаха невнятный шум. Он привстал и увидел, что в центре зала собралась толпа и капиталист Бражник резко выговаривает служителю, а тот оправдывается и пожимает плечами. Никак муха в салате попалась, подумал Монах. Ухмыляясь, он наблюдал, как сделавший стойку Добродеев уже протискивается через толпу поближе к разгоряченным участникам сцены. Вот вам и эпицентр!

Журналист вернулся через несколько минут, упал на стул и выпалил:

– Маргарита пропала!

– В смысле? – вытаращился на него Иван Денисенко. – Что это значит? Как она могла пропасть? Может, в туалете?

– Бражник везде проверил, говорит, нигде ее нет! Уже полчаса. Он отошел на минутку – она попросила принести шампанское, – вернулся, а она исчезла. Он потребовал менеджера, взял за горло, а тот ни сном ни духом, даже не врубился, говорит, может вышла, сейчас вернется, у нас, говорит, никто никогда не пропадал, вы что, думаете, киднеппинг? Сейчас не девяностые! – Добродеева несло, у него даже щеки тряслись от возбуждения.

– Считай, Лео, повезло тебе, – сказал Иван Денисенко. – Пойду щелкну бедолагу. Не уследил. А дамочка хороша, выбрала момент наставить лосю рога! – Он хихикнул.

– Рога? Ты думаешь, она… что? – Добродеев уставился на фотографа.

– Она ничего! Сбежала твоя Маргарита! Тю-тю! Только и всего. А ты думал, ее умыкнули? Посреди толпы? Сунули кляп, закатали в ковер и вынесли? Так что, пока не нашлась, давай, строчи свои криминальные хроники. Не забудь про выкуп.

– А что охрана? – спросил Монах. – Тут везде видеокамеры.

– Бражник требует вызвать полицию, – сказал Добродеев. – Менеджер за голову хватается. Народ гулять хочет за свои бабки, а этот орет: «Караул! Полиция!» Если бы ее убили, тогда да! Пусть даже попытались или в крайнем случае отравилась. Кто сейчас будет проверять видеокамеры? Мало ли куда она делась… Может, покурить вышла и заблудилась. Тут три этажа и несколько залов. Менеджер послал секьюрити поискать и утащил Бражника к себе, чтобы не отсвечивал и не портил людям праздник.

Между тем ажиотаж улегся, общественность пришла к выводу, что нечего гнать волну, подумаешь, ушла и ушла, – и переключилась на роскошь общения и обильную еду. И праздник продолжился. Каждый умирает в одиночку, как сказал один писатель, и никому не нужно чужое горе.

Они хорошо посидели вчера в «Английском клубе» и пообщались с интересными людьми. Обещанной Добродеевым драки, правда, не случилось, но все-таки скандалец имел место быть. Странный, конечно, – не знаешь, смеяться или плакать. Исчезла жена бизнесмена: вот только что была здесь, а через минуту исчезла. Он вернулся с шампанским – она попросила, – а ее нет. По сути, избавилась от него, отослала под благовидным предлогом, а сама исчезла. Иван Денисенко сразу поставил диагноз: сбежала! Он человек опытный, был женат не то три, не то четыре раза. Да и видеокамеры вокруг, все как на ладони – мышь не проскочит. Куда, с кем, когда… все вычислят, кому надо. Найдут, никуда не денется. Вернется, помирятся, он ее простит, и снова любовь. Тем более супруг… Как его, Бражник, кажется? Господин Бражник мужчина очень средних, скажем так, физических данных, а красивым женщинам дозволено многое. Маргарита. Марго. Монах ностальгически вздохнул, вспомнив, как был однажды влюблен в девушку по имени Марго. Молодой неопытный романтик-идеалист…

Маргарита в переводе с греческого – «жемчужина», а не цветок маргаритка, как он когда-то думал. Из свиты Афродиты. Умна, высокомерна, упряма. Знает себе цену и умеет ждать. Или выжидать. Вышла замуж за дипломата и укатила за границу. И ведь некрасивая была! А вот поди ж ты… Эх!

Но женщина не вернулась. Об этом Монаху сообщил Добродеев, забежавший вечером на огонек. То есть он сначала именно так его и понял, хотя говорил журналист о другой женщине, как оказалось. Монах спал на диване, накрывшись пледом, свет в квартире не горел, балконная дверь была открыта, и холод стоял собачий. Заспанный, босой, со сбившейся набок бородой, он открыл дверь, и журналист с ходу закричал:

– Христофорыч, спишь? Так весь день на диване и провалялся? А тут такое делается! Весь город на ушах!

– Орать-то зачем? – недовольно пробурчал Монах. – Аж в ушах звенит! Случилось чего?

– Случилось! В центральном парке нашли мертвую женщину!

– Вчерашнюю? – оживился Монах. – Оперативно. Как ее… Маргарита?

– Другую! Нашла собака. Рано утром гуляла с хозяином и нашла.

– Что значит, «другую»? А что вчерашняя? Вернулась к супругу?

– Не знаю. Пока тихо, наверное, вернулась. А это другая, при ней ни сумочки, ни телефона. О пропаже никто не заявлял. Я принес пива и мяса, домой неохота, дай, думаю, заскочу. Будешь?

– Давай, а я пойду умоюсь. – Оживившийся Монах побежал в ванную, волоча за собой плед, а Добродеев сбросил дубленку и отправился в кухню накрывать на стол.

Ведьма, ведьма… Ну какая, к черту, ведьма! Саломея Филипповна не ведьма, не надо преувеличивать и повторять досужие сплетни. Саломея Филипповна по профессии ветеринар и травница, разбирается в растениях, грибах и ягодах и видит всякого человека насквозь. Тем более глаза у нее черные и пронзительные, взгляд оценивающий, голос громкий, а внешность… Представьте себе крупную женщину в длинной темной одежде, с распущенными по спине черно-седыми волосами, уставившуюся на вас в упор. Представили? Поежились и сглотнули невольно? И мурашки по спине? Правильно, так и надо. Добавьте сюда тяжелую походку, размашистые движения, ироническую усмешку на грубоватом лице, не лишенном известной привлекательности, – и Саломея Филипповна перед вами как живая. В ее фигуре чувствуется такая значительность и сила, что ей невольно уступают дорогу, когда, подметая улицу длинными юбками, она целеустремленно шагает куда-то по делу – к заболевшей корове или к человеку. Да, да, людей она тоже лечит, потому что человек та же скотина, извините за выражение. Принимая во внимание все вышесказанное, взвесив и поразмыслив хорошенько… Ладно, наверное, все-таки немножко ведьма.

Монах и Добродеев давно знакомы с ней, даже дружат. Монах вообще питает к ней слабость, уж очень колоритная фигура. Умная, рассудительная, видит тебя насквозь. А какие у нее настойки на травах и меду! Говорит немного, резонно, каждое слово на вес золота. Философ! Поговорить с ней – все равно что окунуться в животворящий источник. И задатки ясновидения в наличии: может предсказать будущее, правда, не всегда понятно, что именно она предсказала. Но дуновение в затылке и ощущение вставших дыбом волос имеют место быть.

Добродеев с самого утра взялся за отлов майора Мельника, и преуспел. Майор согласился встретиться на их обычной явке – у памятника Пушкину напротив его места работы. Добродеев, сгорая от нетерпения, прилетел за десять минут до назначенного срока на тот случай, если майор вдруг придет чуть раньше, прекрасно понимая, что не придет: майор сказал в десять ноль-ноль, значит, в десять ноль-ноль. У Мельника обостренное восприятие времени, каждая минута и даже секунда на счету. Кофе он пьет три минуты с четвертью, перекусывает в столовке одиннадцать минут, это слегка, а если обед, скажем, то тянет на все пятнадцать. Все знают, восхищаются и слегка завидуют, хотя не упускают возможности позубоскалить – за спиной, потому что при виде майора, здоровенного детины с пудовыми кулаками, пропадает всякое желание острить. Майор Мельник и Добродеев давно дружат и взаимовыгодно кооперируются по мере возможностей. Майор подкидывает дозволенные к разглашению, так сказать, детали криминальных расследований, а журналист – городские сплетни.

Встреча произошла согласно протоколу у памятника в десять ноль-ноль.

– У тебя четыре с половиной минуты, – сказал майор Мельник. – Выкладывай.

– Что по женщине из парка? – выпалил Добродеев. – Личность установлена? Это секта? Маньяк? Что уже известно?

Майор Мельник нахмурился…

Добродеев пер буром и после трех отказов секретаря – весьма неприятной особы со скрипучим голосом, старой девы, не иначе, – сумел выйти на Бражника и уболтал дать интервью, напирая на то, что это важно для его бизнеса.

Все оказалось гораздо проще. Не «Мерседес», а корейцы, не завод, а пока только консультации насчет покупки земельного участка за Еловицей, где, возможно, когда-нибудь поставят завод по сборке «Ланоса». Виктор Бражник, оказывается, наш земляк, родился здесь, работал за границей, отсутствовал двадцать четыре года и вернулся в родные палестины с целью раскрутить бизнес. Время разбрасывать и время собирать, так сказать. Посредник и консультант, имя, репутация, связи, предприимчивость. Сильный игрок, одним словом.

Они сидели в кабинете хозяина. Здесь стоял полумрак – большое окно было закрыто тяжелыми зелеными, с золотыми кистями, драпри; у дивана горел торшер под желтым абажуром, на письменном столе – зеленая настольная лампа. Темно-коричневая мебель, почти пустые книжные полки, кожаный диван и такие же кресла. На письменном столе – монитор последней модели, серебряный стакан с остро отточенными карандашами и плетеная металлическая корзинка с бумагами. Идеальный порядок, пусто, стильно, так и несет большими деньгами. На журнальном столике между гостем и хозяином – лакированный китайский поднос, расписанный пионами, с двумя маленькими чашечками кофе – запах на весь дом, – позолоченные крошечные ложечки, сахарница с кубиками сахара и щипчики. Так же стильно, как и все остальное, включая хозяина, Виктора Олеговича Бражника – очень средних физических данных, как уже упоминалось, прекрасно одетого, с седыми висками, но почему-то небритого и с синяками под глазами. Оба сидели на диване. Добродеев поедал хозяина глазами и задавал банальные до идиотизма вопросы, типа, а что вы кушаете на завтрак? Одежду каких брендов предпочитаете? Куда ездите отдыхать? Сколько раз в год? Дети? Внуки? Народ любит про богатых и знаменитых…

Бизнесмен отвечал обстоятельно, руки были сжаты в кулаки, что придавало вес словам. Его дела и городской бизнес-климат они обсудили за пять минут. Добродеев из шкуры лез, придумывая новые вопросы и надеясь, что ему удастся увидеть супругу Бражника – а вдруг Маргарита заглянет в кабинет… допустим, спросит, что готовить на обед: телятину по-провансальски или омаров под белым соусом с трюфелями, а то и пригласит откушать с ними. Бражник был хмур, очень серьезен, на Добродеева не смотрел – похоже, думал о чем-то своем. Бизнес, да, нормально. Ни детей, ни внуков нет. На завтрак? Овсянка и кофе без сахара. Сахар только для гостей – он кивнул на сахарницу. Отдых, как правило, в Испании, у них там вилла. Одежда? Он пожал плечами…

Добродеев упомянул о Дне святого Валентина в «Английском клубе», где он присутствовал со своими друзьями – известным экстрасенсом, знаменитым фотографом – лауреатом международных выставок и культовым режиссером Молодежного театра. Похвастался, но упомянул не просто так, а с дальним прицелом, надеясь, что Бражник как-то объяснит исчезновение супруги, ведь гость явно оказался свидетелем странной сцены. Тот посмотрел в чашку кофе, лицо его стало еще более мрачным, и было непонятно, слышит он журналиста или нет. Похоже, не выспался или был семейный скандал, что неудивительно – супруга взяла и ушла, выставив его полным идиотом! Или обострение хронической болячки. Добродеев закончил рассказ про друзей и все-таки спросил, как его супруге Маргарите… извините, не знаю отчества, понравился прием и вообще местное общество, лучшие его представители, так сказать.

На лице Бражника промелькнуло растерянное выражение. Он в замешательстве посмотрел на часы и пробормотал, что у него через полчаса важная встреча. Добродеев понял, что интервью закончено и пора выметаться. В кабинет проскользнула та самая бесцветная старая дева, которая отвечала по телефону – видимо, подслушивала под дверью, как и полагается приличной секретарше… или секретарю? – и любезно предложила проводить журналиста вон. Добродеев поднялся, Бражник остался сидеть. У Добродеева мелькнула мысль пощупать ее, образно выражаясь, он уже прикидывал, о чем спросить, но тут вдруг прозвучали резкие тяжелые аккорды. Он увидел, как Бражник быстро выхватил из кармана айфон и стал напряженно слушать. Гость тут же остановился и нагнулся – сделал вид, что развязался шнурок на ботинке.

– Прошу вас, господин Добродеев, – поспешно сказала секретарша. – Вам сюда! – Она почти вытолкала журналиста из кабинета и закрыла дверь…

– А теперь, Лео, звони майору и скажи, что нам известно имя жертвы и мы готовы его озвучить! – скомандовал Монах. – Не даром, разумеется, – добавил он.

– Лады! Я выловлю его, звякну, и ты бегом к Пушкину. Не опаздывай, у нас будет четыре с половиной минуты.

– Э нет, Лео, так не пойдет, – ухмыльнулся Монах. – Ты упускаешь одну важную деталь – диктуем мы! Так что четыре минуты или десять, решает не он, понял? Через два часа у Митрича в «Тутси». То есть… – он посмотрел на часы, – в пять. Точка.

– Ты думаешь?

– Уверен. Не рохай, Лео. Правда на нашей стороне. Гнем свою линию и берем быка за рога. Противник должен нас уважать. Это я тебе как…

– Знаю, знаю, – перебил Добродеев. – Как скромный бродячий волхв с детективными способностями.

– Увы, уже не бродячий, – сказал Монах. – Перебродивший. Звони!

Добродеев потыкал пальцем в айфон; друг гипнотизировал его взглядом.

– Привет, майор! – бодро сказал журналист, и Монах одобрительно кивнул и показал большой палец: так держать! Потверже! – Есть разговор… у нас, мы тут с Олегом, подсобралась кое-какая информация по второй женщине… Откуда знаю? У нас свои источники. У памятника? – Добродеев посмотрел на Монаха, тот замахал руками и показал кулак. – Не получится, майор. Разговор долгий. Ждем тебя у Митрича через два часа, то есть… э-э-э… в пять. До встречи!

Не дожидаясь ответа, он отключился. С минуту они молча смотрели друг на друга.

– А если не придет? – спросил Добродеев. – Два убийства на руках… Он там днюет и ночует!

– Придет, – твердо сказал Монах. – Прибежит как миленький. Хочешь пари?

– Не хочу!

Если бы они заключили пари, Добродеев снова проиграл бы. Майор Мельник пришел в пять ноль-ноль. Недовольный, мрачный, он прошагал по залу к их столику, кивнул, сел и взглянул вопросительно.

– Как жизнь, майор? – сказал Монах, приветливо улыбаясь. – Леша боялся, что ты не придешь: два убийства не шутка, говорит, ты даже ночуешь на работе.

– Какая у вас информация? – с ходу перешел к делу Мельник, которому было не до лирики.

– Имя второй жертвы, – сказал Добродеев.

– Даже не буду спрашивать откуда, – сказал майор. – Ну?

– А что по первой? – спросил Монах. – Личность установлена?

– Установлена. Приезжая, из Березового…

– Райцентр на севере области, знаю, – перебил Добродеев. – Четыре часа машиной.

– Билетик на автобус нашли? – ухмыльнулся Монах. – Что сообщают из Березового? Как ее звали?

Добродеев только головой покачал: ну, не нахал?

Майор сверкнул взглядом, но сдержался и сказал после паузы:

– Янина Матвеевна Сокор, тридцать три года, одинокая, работала в центральном универсаме, познакомилась в чате с мужчиной из нашего города, он пригласил, она выехала из Березового четырнадцатого февраля двухчасовым рейсом, прибыла сюда в семнадцать пятьдесят, куда направилась с вокзала, неизвестно. Это все. Ну?

– Маргарита Бражник, супруга Виктора Бражника, предпринимателя. Исчезла четырнадцатого февраля с ужина по случаю Дня святого Валентина в «Английском клубе», – сказал Монах, вспомнив сцену из старого фильма, где на мосту обменивают ихнего шпиона на нашего разведчика.

– Там были все городские сливки, я достал пригласительные, – похвастал Добродеев.

– Красиво жить не запретишь, – неодобрительно заметил майор Мельник. – Что дальше?

– Бражник поднял шум, его быстренько увели и скандал замяли, – сказал Монах. – Мы думали, что она вернулась, он просто приревновал – выпил лишнего. И никакого заявления в полицию, разумеется. На другой день, пятнадцатого, нашли первую жертву, в городе пошли слухи про сатанинский культ… из-за знака на лице и остриженных волос. – Майор шевельнулся, но от вопроса удержался. – Леша добился у Бражника интервью, так как по городу говорят, что он собирается ставить автомобильный завод, чуть ли не «Мерседес». Оказалось, враки. Леша, скажи!

– Он покупает землю для корейцев. Выглядел плохо, отвечал через силу…

– Непонятно, какого хрена он согласился на встречу, – заметил Монах.

– Некоторые вопросы приходилось задавать по два раза, – вспомнил Добродеев. – А потом ему позвонили, он схватил телефон… прямо подпрыгнул! Слушал молча, а меня тут же выставила его секретарша… Вытолкала! Жуткая особа! Мечта любой супруги, может, она сама ее и выбирала. Не иначе, потребовали выкуп… так мы с Олегом решили. А потом совершенно случайно узнали, что ее нашли сегодня в леске за пляжем. На щеке знак, волосы острижены – все как в первом случае.

– Обе жертвы примерно одного возраста, одной стати, темноволосые, – сказал Монах. – Между прочим, мы вчера смотались к Саломее Филипповне… Помнишь, в прошлом году собака разорвала убийцу и спасла ей жизнь?[4] Умнейшая женщина и ясновидящая… Ты, правда, в эти вещи не веришь. Ее внук Никитка президент эзотерического клуба «Руна», мы хотели спросить насчет знака. Это так называемый узел Троицы…

– Знаю, – перебил майор. – Ну и?.. Секта?

Монах молчал, загадочно глядя на майора. За столом повисла пауза.

– Трудно сказать, – сказал наконец Монах. – Внука не было дома, а она не знает. Между прочим, волосы остригали перед казнью ведьмам или женщинам легкого поведения, а еще с них снимали украшения. Лет двести назад. Узел Троицы… когда-то считалось, имеет магические свойства – оберег, процветание, благополучие и тому подобное. Таких знаков сотни, сейчас их едва помнят. Ему несколько тысяч лет, сотни модификаций. Зачем убийца использовал именно этот знак? – Монах пожал плечами. – Связано ли это с религией? Даже обсуждать не хочу – потонем, у сектантов свои заморочки. Знак, волосы… И золотишко не снял. Непонятно. Что хотел сказать? Почему именно их? Что у них общего? Кроме внешнего вида… Первая – приезжая, из низших слоев, так сказать, вторая – богачка… Как он вообще на них вышел? Несомненно одно: убийца – человек творческий, мог просто убить, а он устроил спектакль… зачем-то. Что-то хотел сказать, типа месседж, как в тупых сериалах. Мы с Лешей думаем, что сказал он далеко не все, поэтому засветился с почерком – теперь его и слепой узнает. Знак, волосы, нетронутое золотишко… Такие выкрутасы не затевают ради пары убийств.

– Думаете, серия? – спросил майор, и в голосе прозвучали неуверенные нотки, что было совершенно на него не похоже.

– Сексуальный маньяк! – воскликнул Добродеев. – Или секта.

– Он их не тронул, – угрюмо сказал Мельник. – Секса не было.

– Тем более, – сказал Монах. – Значит, ритуал в чистом виде. Я реалист, господа, поэтому все мое естество восстает против знака и обрезанных волос. С удовольствием начистил бы этому позеру морду. Не знаю! Не могу придумать мотив, мало информации. Надо копать. Допускаю, что это может оказаться дымовой завесой.

– Дымовой завесой? – с недоумением повторил Добродеев. – В каком смысле?

– Лео, этот сюжет обкатывался в добром десятке криминальных романов – надо убить одного или одну, а убивают пятерых. Одна жертва «подлинная», другие, не имеющие ни малейшего отношения к убийце, – дымовая завеса. И следствие в тупике.

– Почему треугольник? – спросил после паузы Мельник.

– Согласно Платону, символ триединой природы Вселенной – небо, земля, человек или человек как тело, душа и дух. Божественное равновесие. Гармония замысла и исполнения… Всего не перечислишь. Каждая религия трактовала его по-своему. Христиане в том числе. Почему? Я же говорю, позер. Мог выбрать любой другой.

Они помолчали.

– Все? – Взгляд у майора был тяжелым.

– Хочу спросить… – начал Добродеев. – Маргарита исчезла четырнадцатого, нашли семнадцатого. Где она была все это время? Не думаю, что на пляже, ее бы заметили…

– Ее продержали где-то двое суток перед тем, как отвезти в рощу.

– Где-то? А как ее убили? – спросил Монах.

– Ей нанесли удар по затылку, около трех дней назад, то есть вечером четырнадцатого, скорее всего. После чего убийца остриг волосы и нарисовал знак. Держал где-то около двух суток, ночью семнадцатого отвез на пляж. В девять утра ее нашли бегуны, там хорошая дорожка…

– То есть убили ее почти сразу после исчезновения. А зачем он держал ее где-то… почему не избавился от трупа сразу? – спросил Добродеев.

Ему никто не ответил.

– Все? – Майор посмотрел на Монаха и перевел взгляд на журналиста.

– Все… вроде.

Мельник поднялся.

– Ты, майор, не забудь посмотреть записи с видеокамеры в «Английском клубе», куда-то же она делась… Маргарита Бражник, – подсказал Монах. – А когда вызовешь Бражника на опознание, покажи ему на всякий случай Янину Сокор.

Майор Мельник только глазами сверкнул и не прощаясь пошел к выходу.

– Он был готов нас убить, – хихикнул Добродеев. – Особенно за рекомендации, он же не дурак, а ты прямо как с придурком. Даже не попрощался.

– Вырвалось. Дурацкая привычка расставлять все по полочкам. Ты заметил: он не сказал, чтобы мы не совались и не путались?

– Заметил. Расстроился человек. Почему ты назвал убийцу позером?

– Двадцать первый век… – неопределенно произнес Монах и замолчал. Разочарованный Добродеев понял, что больше тот ничего не скажет, но ошибся. Монах почесал бороду и продолжил: – Прочитал тут пару дней назад в Интернете… Один шутник в Малайзии раскрасил собаку под тигра и выпустил на улицу. Народ до смерти перепугался, кинулся врассыпную. Чисто тигр! Правда, если присмотреться, видно, что все-таки собака.

– И что? – спросил Добродеев после паузы.

– Ничего, просто вспомнилось. Что пьем? Коньячок? Ставит проигравший. А кто у нас проиграл?

– Да помню я! – Добродеев махнул рукой, и бармен, он же хозяин заведения Митрич, устремился к ним со своей дребезжащей тележкой, нагруженной бокалами с пивом и тарелками с бутербродами.

– Ну что? – выдохнул тот, подъехав. – Нашли убийцу? Майор даже пива не захотел, расстроился. Значит, дело швах. Не нашли! – Он принялся разгружать тележку.

– Пока не нашли, Митрич. Ищут, работают. Кстати, нам сегодня коньячок, Лео угощает.

– Дата?

– Просто так, – сказал Добродеев. – Весна…

– А это правда, что было еще одно убийство? Весь город просто жужжит! Два убийства за три дня, две женщины…

– Правда, Митрич.

– Говорят, секта. – Тот понизил голос: – Сатанисты! На жертвах нашли какие-то знаки, и волосы обрезаны. Подруга мамочки Мария Августовна, умнейшая женщина, говорит: их приносят в жертву! Выбирают похожих друг на дружку и убивают. Культ сатаны, как в Америке или в Европе. И самое главное, поймать их практически невозможно. Подпольная цепь, полная конспирация, каждый член знает только двух других… или даже одного, чтобы в случае пыток никого не выдать.

– В случае пыток? – удивился Добродеев.

Митрич покивал:

– У них жесткий статут и обет молчания, чтобы не было утечки. Обнаружить их практически невозможно, нужны нетрадиционные методы.

– Осиновый кол? – предположил Монах.

– В том числе! Или серебряная пуля, как на Дракулу. Вся надежда только на вас, ребята. Майор тоже понимает, вон какой мрачный.

– Ты, Митрич, держи нас в курсе, кто что говорит, всякие подозрительные телодвижения, как говорится. Слухами земля полнится, – сказал Монах.

– А как же! Буду. Вы кушайте, ребята, еда помогает от стресса. Если надо что, только скажите. А я сейчас вам коньячок! – Он убежал.

– Что будем делать, Христофорыч? – спросил Добродеев, нацеливаясь на бутерброд покрупнее.

– Дел непочатый край. Первое – видеозапись из ресторана. Это на тебе, Лео. И возьми фотки у Ивана Денисенко, хочу рассмотреть Маргариту поближе. Сделаешь?

– Иван не даст, – сказал Добродеев. – Жмот страшный.

Монах ухмыльнулся:

– Скажи, для меня. А мы за это будем держать его в курсе. Я сегодня же вечером заскочу к Жорику, поспрошаю Анжелику – интересно, что говорят ее подружки.

– Да что они могут говорить! Одни бабские сплетни.

– Согласен, но рациональное зерно или идею, если повезет, можно выловить. Отталкиваясь от обратного. Это на сегодня. А завтра… – Он замолчал, раздумывая. – Завтра я бы смотался в Березовое… Сколько туда?

– Примерно сто семьдесят кэмэ. Думаешь, стоит?

– Стоит, Лео, еще как стоит! Подружки наверняка знают, к кому она поехала. Ментам могли не сказать, мне могут не сказать, а тебе, золотому перу журналистики, споют как по нотам. Ты наше стратегическое оружие, Лео. Скажешь, что собираешься дать материалец, они и потекут. Добавишь автограф и пару комплиментов… да ты и сам знаешь. Думаю, за пару часов управимся… Как? Поговорим, и сразу обратно.

– Да ладно тебе! – Польщенный Добродеев сделал вид, что смутился. – Если ты так думаешь… В принципе, я не против. А потом?

– Потом будем думать. Кстати, Лео, надо бы тебе проскочить на рысях в «Английский клуб», пока майор не изъял запись, – сказал вдруг Монах. – Он удавится, а не даст. Надо бы успеть раньше.

Звонить Монах не стал, решил сделать сюрприз, да и не хотелось суеты, официоза, приготовлений. Накупив всякого-разного в «Магнолии» поблизости, с двумя здоровенными торбами, чертыхаясь, он стоял под дверью, вспоминая код. Дверь открылась, из подъезда вышла толстуха в мохнатой шубе. Он поздоровался и ногой придержал дверь.

– Вы к кому? – спросила та, подозрительно рассматривая его.

– К Шумейкам! – поспешил Монах.

– Их хулиган устроил пожар, вызывали пожарных. И орут все время, покоя от них нет!

– Передам непременно, – пообещал Монах. – До свидания!

За дверью семейства Шумейко действительно стоял крик. Воспитательный момент, не иначе, решил Монах. Он позвонил, и крик стих. Монах позвонил еще раз и уловил движение в глазке.

– Откройте, полиция! – сказал он страшным голосом.

Дверь распахнулась, Монах увидел разгоряченного и расхристанного более обычного Жорика.

– Ничего, что я без звонка?

– Проходи! Молодец, что пришел. Я думал, опять участковый. Анжелка напирает, что я не воспитываю, все на ней, а я, типа, дурака валяю! Нашла крайнего! А семью кто кормит?

Монах передал Жорику торбы и стащил дубленку…

…Они дружили еще со школы, с младых ногтей – энергичный, полный самых диких идей Жорик-Зажорик-Жердяй Шумейко, тощий, расхристанный уже тогда, с торопливой ныряющей походкой и вечно невыученными уроками, и благодушный солидный Олег Монахов, лучший математик школы. Нашли друг друга, что говорится. Трудно сказать, чьи идеи были более дикими, но влипал один Жорик, и тогда Монах шел на переговоры с учителями или с самим директором школы, объяснял, аргументировал, ручался и отбивал друга. Уже тогда в Монахе проклёвывался дипломатический гений и чувствовались задатки лидера. Он был популярен: девочки за ним бегали, учителя его любили, даже конфликтные подростковые ситуации он улаживал, когда стенка шла на стенку. И не били его никогда, не дразнили его жиртрестом… Да никому бы и в голову такое не пришло!

Они сохранили школьную дружбу и даже стали деловыми партнерами – сообща владели фабричкой «Зеленый лист», как уже было упомянуто ранее. Сыну Жорика, маленькому Олежке, Монах приходился крестным, в их же дом он возвращался после долгих странствий – грязный, обросший пестро-рыжей бородищей, в стоптанных кирзовых сапогах, с неподъемным рюкзаком, – зная, что здесь его примут, отмоют и приголубят. Сдерживая волнение, он нажимал на красную кнопку звонка, прислушивался к шагам внутри и растроганно гудел:

– Это я! Открывайте, черти!

Дверь распахивалась, и Жорик радостно бросался ему на шею, приговаривая:

– Живой! А я думал, тебя уже схарчили аборигены! Голодный?

И солнце всходило, и радуга цвела, все было, все было… как в той старой песне. Было, да прошло. С хромой ногой да с рюкзаком не больно побегаешь по горам. Чертов водила! Убить мало. Выдают права кому попало!

Ладно, какие наши годы! Еще побегаем… когда-нибудь, утешал себе Монах, тяжело вздыхая…

… – Олежка, скажи ему! – закричала Анжелика, бросаясь к Монаху. – Хулиган растет, никого не слушает, тюрьма плачет, а Жорику трын-трава, воспитательница ругается, соседи не здороваются… А теперь еще и пожарные! Чуть дом не спалил! – Она зарыдала.

Девчонки Марка и Куся, хихикая, сидели на диване. Виновника торжества нигде не было видно.

– Ну чего ты, Анжелка, – бубнил Жорик. – Мы с Олежкой чего только не творили, когда малыми были, пацан должен все попробовать…

– Ага, а как разбираться, так сразу Анжелика! А папаша в кусты!

– Сколько ему уже? – спросил Монах, хотя прекрасно помнил, – ему хотелось сменить тему.

– Пять! Здоровый лось!

– Олежка, иди сюда! Ты где? – позвал Монах. – Смотри, чего я принес!

– Он наказан! В углу до завтра! – закричала Анжелика.

– Мам, можно я выйду? – басом спросил Олежка. – Я больше не буду. Это Куська сказала, что газета не горит, потому что в ящике!

– Не ври! Я такого не говорила!

– Говорила! Марка, скажи!

– А ты их не слушай и думай своей головой, сынок, – сказал Жорик.

Анжелика негодующе фыркнула:

– Воспитатель!

– Дядя Олег, можно я выйду?

– Ребята, я голодный как волк! Анжелика, успокойся, я принес твой любимый «Бейлис». Давайте за стол, ребята. Может, пусть уже выходит? Анжелика?

– Выходи, хулиган, – разрешила Анжелика. – И скажи спасибо дяде Олегу!

…Теплая домашняя атмосфера. Анжелика, конечно, взрывная и крикливая, но отходчивая. А Жорик пять лет не может поправить полку или положить отвалившуюся в ванной плитку, так как каждую свободную минуту занят своим американским наследством – пожилым «Бьюиком», заработанным потом и кровью за океаном на нервной работе дальнобойщика, у которого отказывает то одно, то другое… у «Бьюика» то есть. Какая жена, скажите на милость, терпела бы все эти железки в спальне под кроватью, в кладовке и под диваном, кроме Анжелики? Никакая. А она покричит-покричит да успокоится, и снова мир в доме. Расхаживает целый день в шлепанцах с собачьими мордами – подарок Жорика, – в цветастом халате, с клубничной маской на лице, с кружкой кофе и мобильником под ухом; выпроваживает молодняк в школу и в садик, сочиняет список, что купить, и сует мужу в карман, распихивает ногами живность – хомяков, щенков, ящериц – и смотрит одним глазом сериал. Монах вкусил все прелести их семейной жизни, когда у него не было своей квартиры и он проживал у них между побегами в пампасы – на расхлябанном диване с выпирающими пружинами. Тогда же он понял, что семейная жизнь суть ежедневный труд и не все способны. Как сказал один мудрец: жениться надо не на тех, с кем можешь ужиться, а на тех, без кого не можешь жить. Повезло Жорику!

…Они хорошо сидели. Анжелика утерла слезы, отошла, улыбалась и пила ликер, Монах и Жорик принимали коньячок, а детишки налегали на сладкое. Посреди стола сидел хомяк и ел сыр. Девочки подкидывали ему новые кусочки. Хомяка звали Шарик… Впрочем, возможно, это был сын или даже внук того Шарика, которого помнил Монах. В первый раз он глазам не поверил… Сейчас же удивился бы, если бы хомяка там не было. Человек ко всему привыкает.

– Анжелика, ты в курсе последних новостей? – закинул удочку Монах. – В городе полно слухов, говорят всякое…

– Господи, конечно! – всплеснула руками Анжелика. – Сатанисты! Жертвы!

И тут понеслось! Жорик только и успел спросить: «Какие еще сатанисты?», как его снесло ураганом бурного монолога Анжелики:

– Сатанисты! Секта! Ловят и убивают молодых красивых женщин! Рисуют сатанинские символы на лице, обрезают волосы, жертву загадывают на картах Таро, специальные агенты высматривают похожих в торговых центрах, идут следом, делают фотки, умыкают в безлюдных местах, запихивают в машину и увозят на базу, которая в лесу, накачивают наркотой, вынимают органы, обрезают волосы и рисуют знаки, потом снимают кино, выставляют в сером Интернете и выбрасывают в парке, а еще…

– …они не отражаются в зеркале! – перебил Жорик. – Анжелка, ты себя слышишь? Совсем от сериалов мозги поехали?

– Это у тебя поехали! – парировала Анжелика. – За своими железками света не видишь. Отстал от жизни, зла на тебя не хватает. А как жену с рынка привезти с мешками, так нет, барахлит и не едет! Купил бы приличную тачку… «Ланос», как все нормальные люди!

– «Ланос»? «Ланос»?! – Жорик захлебнулся от негодования. – Да мой «Бьюик»… Что ты вообще в этом понимаешь?

– Чего тут понимать! Машина должна ездить. Мне чихать, «Ланос» или не «Ланос».

– Ребята, ребята, о чем спор! – попытался урезонить супругов Монах. – Анжелика права, машина должна ездить. Купите еще одну, только и всего. На одной возить Анжелику, другую ремонтировать и получать удовольствие. Мне бы ваши проблемы!

– Вот! – торжествующе закричала Анжелика. – Слушай, что умный человек говорит!

– Анжелика, ты что-то сказала про Интернет… В каком смысле выкладывают фотки? – спросил Монах. – Ты что-то видела?

– Не видела, но должны быть, сейчас все выкладывают! Им же нужен зритель, если никто про них не знает, им не в кайф, если бы только убить, так не рисовали бы и не стригли, а просто закапывали в лесу. Неужели непонятно? Им нужно донести идею…

– Какую? Каков критерий отбора жертв, так сказать?

Анжелика задумалась. Жорик подмигнул Монаху: заткнул фонтан, мол, молоток!

– Ну… не знаю. Молодые, красивые, самостоятельные… Независимые! Во! Секта из неудачников, ловят сильных, независимых и мстят. Мужик сейчас дохлый пошел, мы их забиваем во всех сферах, а они не хотят терять позиции, сбиваются в стаи и мстят. Это гендерный вопрос! Мужчины против женщин. Они против нас. В секте нет женщин, одни неудачники с личным конфликтом. И знаки придумали, и волосы стригут… запугивают, прячутся… Слабаки!

– Да-а-а… – протянул Монах. – Интересная точка зрения. А что дальше? Сколько еще…

– …убьют? – Анжелика задумалась. На лице Жорика обозначилось выражение: «Господи, о чем они?» – Еще хотя бы одну… я так думаю. Говорят, до трех раз невозможно поймать, а потом нужно залечь на дно и переждать. «Три» – магическое число, и у них на лице треугольник. Точно! Еще одну.

– Э-э-э… спасибо, Анжелика, – сказал озадаченный Монах. – Ты, однако, мыслитель. Жорик, слышишь? Она у тебя мыслитель.

– Ага, щас! Мыслитель мыслит молча, а тут вся мысль в гудок уходит. Гудит и гудит, как на пожар.

– Ой, ладно! Сам ты гудишь… молча! Кому еще котлеты? Олежка, ты ничего не ешь, еще жареной картошечки?

– Правда секта? – спросил Жорик. – А что полиция? Или опять на тебя вся надежда?

– Полиция работает. Мы с Лешей по мере сил стараемся, так как причастны каким-то боком… Мы были в «Английском клубе», когда исчезла жена бизнесмена.

– Вы были в «Английском клубе»? – воскликнула Анжелика. – И все видели своими глазами?

– Не видели – нечего было. Просто муж вдруг стал шуметь, что жена исчезла, и потребовал менеджера…

– Не понял? – сказал Жорик. – Что значит «исчезла»?

– Вышла из зала и не вернулась. Он принес шампанское – она попросила, – а ее нет.

– Куда вышла?

– Нос попудрить! – закричала Анжелика. – Вышла и вышла! А чего он хотел от менеджера? Тот не обязан следить за его женой.

– Не обязан. Растерялся, наверное.

– Э нет! – Анжелика помотала пальцем: – Ни фига! Ошибаетесь, мальчики.

– А что?

– А то! Сразу заподозрил, что она с кем-то за его спиной, и засуетился, видать, был опыт. Представь меня и Жорика: я вышла, и что он, сразу кинется искать? – Она фыркнула: – Да он просто не заметит! Как они жили?

– Черт их знает. Иван Денисенко, фотограф, сразу сказал, что она сбежала с любовником. Тем более она красавица, а он так себе. Да никто и внимания не обратил, мы были уверены, что она вернется. Леша даже хотел навести справки, но на другой день нашли женщину в парке, и он отвлекся. Потом напросился в гости к этому бизнесмену и стал свидетелем, как тот говорил с кем-то по телефону. Леша сразу заподозрил, что требовали выкуп. Тем более его супруги нигде не было видно, а Добродеев втайне надеялся, что она покажется.

– Вот и мотив, – сказал Жорик. – А то сразу секта, сатанисты! Все гораздо проще. Деньги!

– А первая жертва тоже богатая? – спросила Анжелика.

– Нет. Первая – приезжая, продавщица из Березового. Выехала из дома четырнадцатого днем, вечером ее, видимо, встретили на нашем автовокзале. А пятнадцатого нашли… в парке. Тот же знак на лице, волосы…

– Значит, не выкуп, – подвела итог Анжелика. – С нее нечего брать. И со второй тоже не выкуп. Если выкуп, незачем убивать и рисовать знаки. Твой Леша ошибся, деньги ни при чем. Слышишь, Жорик? Ни при чем! А что за мужик этот бизнесмен? Если меня, к примеру, убьют, то это Жорик! Слышишь, Олежка? Так и знай.

– За что? – спросил Монах.

– Ой, да мало ли! Железки из кладовки выкинула!

– А ты не выкидай, – сказал Жорик. – И вообще, может, хватит о страшилках? Сколько можно? В кои веки собрались… Не о том говорим. Предлагаю еще по котлетке и принять за дружбу!

Предложение не вызвало возражений, и Жорик потянулся за бутылкой…

Монах добрался домой около одиннадцати вечера. Голова шла кругом, после общения с семейством Жорика он чувствовал себя уставшим и мечтал о своем безразмерном диване: представлял, как стащит дубленку и сапоги, достанет из холодильника бутылку минеральной и всю выпьет. Целый литр! А потом завалится до утра. Много ли человеку надо для счастья? Если подумать, не много. Базовые вещи, хлеб, вино и котлеты, а все остальное шелуха. Ну, еще зубы почистить.

Но человек предполагает, а судьба располагает. Не успел Монах достать литровую бутыль из холодильника и открутить крышку, как в дверь позвонили. Он от неожиданности облился ледяной водой и чертыхнулся. Часы показывали половину двенадцатого. Монах замер, надеясь, что проблема сама собой рассосется и, возможно, ему показалось. Звонок повторился, и он пошел в прихожую, бормоча: «Ну, Лео, теперь точно убью!»

Откуда он знал, что звонит Добродеев? А больше некому. Причем уже не в первый раз. Кроме того, читатель, надеюсь, не забыл, что Монах волхв?

Дверь распахнулась, в прихожую влетел разгоряченный Добродеев и выкрикнул:

– Еле сбежал! Он же пьет как ломовая лошадь!

– Фотки дал?

– Дал! После двух литров водки! Три часа сидели, пока Митрич не закрылся. Едва затолкал в такси… Скотина! Кофе дашь? И воды.

Как читатель, возможно, уже догадался, речь шла о дипломированном фотографе Иване Денисенко, у которого Добродеев выдуривал фотки из ресторана.

Журналист отхлебывал поочередно кофе из чашки и воду из стакана. Монах с лупой рассматривал яркие фотографии живой Маргариты Бражник среди толпы в «Английском клубе» и мертвой – на бурой траве с латками грязного снега. На тех и других она была в красном платье и красных туфлях – на этом сходство кончалось. На последних не было ни пышных волос, ни яркости, ни живости – бледное заострившееся лицо, неровно остриженные волосы, безвольно разбросанные руки…

– Интересная женщина… прекрасные волосы… Он не снял украшения… серьги, кулон… – приговаривал Монах. – Почерк?

– Если он потребовал выкуп, непонятно, почему убил, – сказал Добродеев.

– Насчет выкупа неизвестно, ты мог неправильно все понять… мало ли, кто ему звонил.

– Я правильно все понял! Мой инсайд подтвердил, что у него требовали выкуп. Он не написал заявление об исчезновении, так как они выставили условие, чтобы без полиции. Он снял деньги, но передать не успел.

– Именно это и непонятно! – воскликнул Монах. – Им бы придержать ее еще на денек, но нет, припекло бросить тело там, где его сразу же нашли… там полно джоггеров и собачников. Анжелика считает: деньги для отвода глаз, действует секта сатанистов, потому что киднепперы не рисуют знаки и не стригут волосы. Или деньги, или секта, а в нашем случае и то, и другое, суть перебор. Возможно, супруг, хотя каким образом, непонятно. Она сказала, что если ее убьют, то убийца Жорик. Видео достал? Успел?

– Успел в последнюю минуту! Выхожу из «Клуба», смотрю, летит черная тачка майора! – Добродеев захихикал.

– С сиреной и мигалкой, – фыркнул Монах. – Давай!

Добродеев достал из портфеля планшет, вставил флешку.

– Это с разных камер, ассорти, – объяснил он.

Изображение было нечетким, черно-серым, но фигуры вполне узнаваемы: Бражник с Маргаритой, режиссер Вербицкий с косой вдоль спины, мельтешащий тут и там Добродеев. Вот Маргарита идет к выходу, исчезает. Бражник с двумя полными бокалами растерянно оглядывается. Две-три секунды ряби, и кино возобновилось. Маргарита идет по пустому коридору к лифту, останавливается, нажимает кнопку, стоит, ждет. Заходит в кабину и снова исчезает. Рябь, и пошла запись с камеры в вестибюле. Маргарита выходит из лифта и скрывается за углом. Там раздевалка, говорит Добродеев. Она появляется снова, уже в шубе, и направляется к выходу. Служитель в ливрее открывает перед ней дверь, и она выходит на улицу. Знакомая рябь, и новый отрывок. Маргарита видна со спины, она идет по улице в сторону Мегацентра. Навстречу ей идут прохожие, видны автомобильные фары, горит уличный фонарь… Через пару секунд запись обрывается. Рябь и полосы. Все.

Долгую минуту они сидят молча.

– А ну-ка последние кадры, Лео! Похоже, она кого-то увидела и замедлила шаг… Кто-то шел навстречу, – говорит Монах, и они смотрят кино еще раз.

– Ничего не видно, – говорит Добродеев. – Не похоже, что замедлила. Просто люди идут по улице. На нее никто не смотрит, все двигаются в одном темпе, не похоже…

– Во всяком случае, ясно, что она ушла по доброй воле, – говорит Монах. – Никто ее не умыкал.

– Может, позже?

– Все может быть. Интересно, куда она идет? Вряд ли домой, скорее всего, у нее встреча. И что бы это значило? Весь мой опыт говорит, что женщины так просто не уходят. Если насовсем, то собирают чемоданы и вызывают такси. А тут с одной сумочкой… Как она собиралась объяснить Бражнику, куда исчезла? Стало плохо и вышла подышать? Или не собиралась возвращаться?

– Может, ее выкрали по дороге, – предположил Добродеев. – Если она шла к кому-то, то почему спустя три дня оказалась на пляже? Это был свой, Христофорыч, может, друг… или любовник.

– Может, Лео. Может, она заодно с умыкателем решила разжиться выкупом, но что-то пошло не так. Хотя не похоже, она не прячется, хотя не может не знать про видеокамеры… Не вижу логики.

– Женщины и логика! – фыркает Добродеев.

– Пока ясно одно, – подводит итог Монах. – Она почему-то ушла без объяснений и пропала. А через три дня ее нашли. Анжелика спросила, как они жили. Можешь узнать?

– Ты думаешь… что?

– Чем шире сеть, тем больше улов. Бражник немолод – пятьдесят, не меньше, внешний вид… так себе. Маргарите около тридцати, красавица… была. Значит, у него не первый брак. Вряд ли любовь с ее стороны, это понятно. То, что она ушла, тоже можно понять… с натяжкой. А вот что случилось дальше – темна вода во облацех. У них дети есть?

– Нет.

– Почему?

– Надо было спросить? Он просто сказал, что детей нет и внуков тоже. А у тебя почему нет?

– Что мы можем знать о наших детях, – философски ответил Монах.

– Думаешь, у нее был любовник?

Монах пожал плечами:

– У красивой женщины всегда есть любовник. А у очень красивой в придачу еще и тайны.

– Что еще сказала Анжелика?

– Эти убийства носят гендерный характер.

– Чего?!

– В смысле, противостояние женщины и мужчины, антагонизм и зависть мелкого мужчины к преуспевающей и сильной женщине… как-то так. Или все-таки секта, она еще не определилась. Секта неудачников с личным мотивом. Но однозначно, говорит, не ради выкупа.

– И что это все значит? – недоуменно спросил Добродеев. – Где логика?

Монах пожал плечами. «Женщина!» – было написано на его лице…

Бражник переступил порог небольшого кафе с названием, от которого веяло средиземноморским бризом – «Паста-баста». День был серый и зябкий, с реки налетала промозглая сырость. Он не мог оставаться дома, где все напоминало о Маргарите. Ему было неспокойно; он перестал спать; время от времени накатывала паника, с которой было все трудней справляться.

Эмма пыталась выразить заботу, привозила продукты, рассказывала городские новости, что-то про черного монаха… Он не вслушивался, с трудом заставляя себя отвечать. Он рассчитал домработницу – не хотел видеть ее соболезнующую любопытную физиономию, прекрасно помня, как трепетно она относилась к Маргарите, доносила и наушничала, подслушивала во время их ссор. Дал денег, чтобы не болтала лишнего. Эмма, сильная, жесткая, подставляющая плечо, соратник… Он и ее не мог видеть, она была неприятна своей застывшей неулыбчивой физиономией, внушавшей ему робость… даже страх. Он старался не вспоминать, как пришел к ней ночью, после бутылки водки, в состоянии полнейшего раздрызга, жаловался на Маргариту, кажется, плакал. Очнулся под утро в ее постели и долго не мог сообразить, где находится. Бежал оттуда сломя голову, сославшись на какие-то дела, совершенно забыв, что она знает о его делах всё. Даже кофе не стал пить. Потом снова заскочил на огонек, чего не мог простить себе… Ненужно, недужно…

Эмма готовила нехитрую еду, накрывала на стол, он неохотно ел. И пил. Каждый день выпивал бутылку водки, после чего тащился в спальню и падал на кровать. Он не мог заставить себя подняться утром, лежал в широкой супружеской постели, прислушивался – ему чудились легкие шаги Маргариты в коридоре, и он покрывался холодным потом. В последнее время она ночевала в другой спальне, он понимал, что она задумала бросить его и только выжидает удобного момента. Дела шли все хуже, и он собирался продать остатки бизнеса и начать с нуля. Однажды Эмма сказала, что видела Маргариту с мужчиной, и он понял, что их развод лишь дело времени. Терять ее он не хотел, она была его вещью, игрушкой, вызывающей зависть и восхищение у окружающих самцов. Он гордился женой, как хозяин конюшни – породистой кобылой; он вытащил ее из грязи, из жалкого шалмана и считал, что заслужил преданность и благодарность. Любил ли он Маргариту? А что такое любовь? У каждого она своя. Любил, наверное, хотя ни в чем себе не отказывал. У него были женщины, так он самоутверждался…

А теперь Маргариты больше нет. Она не вернется. Ушла, как и собиралась. Он вспоминал жену, ее голос, руки, волосы… В висках стучали молоточки, выбивая мелодию-вопрос: а что теперь? Теперь, теперь, теперь…

Маргарита была его третьей законной… Первый брак распался через год – чешка Мария, журналистка из Градца Кралове, была красивой, умной, яркой и сразу ему понравилась. Дело было в ресторане, она в компании коллег, шумных и крикливых, что-то там отмечала. Они встретились глазами раз, другой, и он понял, что она кокетничает с ним. Ему везло с женщинами – было в нем что-то, видимо, привлекательное. Он дождался ее у ресторана, заговорил, пошел провожать. Они поженились через три недели. Проблемы начались почти сразу: Мария оказалась слишком независимой, кроме того, мешали ее частые командировки и шумная братия, которая могла ввалиться в их дом в любое время дня и ночи. С ним были вежливы, хлопали по плечу и называли Витошем, но своим для них он так и не стал, да и не стремился. Работу Мария бросать не собиралась, на его намеки и подходы отрезала: нет! А потом ему показалось, что у нее кто-то появился – нравы в их среде были свободными. Они поскандалили… А потом она собрала вещи и съехала. Освободила помещение, оставив в нем неприятное ощущение проигрыша. Он зализывал раны около года, пока не встретил Ольгу, учительницу немецкого – уже в Берлине, куда переехал из Чехии. Они встречались полгода, и он сделал ей предложение. Она натаскивала его по немецкой грамматике, была собранна, деловита и поразительно красива. Немка из Казахстана, она была воплощением классической немецкой женщины – белокурая, голубоглазая, работящая и серьезная, и он удивлялся, каким образом ее семье удалось на протяжении семидесяти лет сохранить чистоту породы. Иногда ему приходило в голову, что Ольга и Эмма похожи – не внешне, а характерами. Возможно, этим объяснялось то, что он потянулся к Эмме. Ностальгия, должно быть.

Жизнь с Ольгой была упорядочена, пресна и предсказуема. Работа, разговоры о работе и карьере, секс три раза в неделю, такой же пресный и предсказуемый, воскресные обеды с ее родителями и разговорами о работе, карьере и внуках… Ах, когда же вы нам подарите беби? А также воспоминания о жизни в Казахстане.

А потом он увидел Маргариту – шумную, яркую, острую на язык. Она пела в «Адмирале», где он ужинал с деловым партнером…

Маргарита… Ох, Маргарита! Это было как ожог, удар молнии…

…Следователь выспрашивал подробности их семейной жизни. Интересовался, не была ли Маргарита верующей – их озадачил знак на ее лице. У нас здесь никого нет, повторял он. Я уехал отсюда мальчишкой, больше двадцати лет назад, никого уже не осталось. Маргарита почти не выходила, она домоседка; мы вели уединенный образ жизни. Шофер, секретарша, домработница. Иногда ссорились, не без этого. Почему она ушла? Не знаю! Теряюсь в догадках…

Маргариты нет, есть Эмма. Преданная, любящая, соратник, жилетка, плечо… Он с содроганием вспоминал, как проснулся в ее постели – бесцветное лицо, волосы, губы, глаза, – и его передергивало. Она смотрела на него, и казалось, видит его насквозь. Умная! Такой только попадись – не сморгнет, перекусит пополам. Из бедной семьи, больная мать, пьющие отец и старший брат, гулена-сестра, безысходность и беспросветность, и она – жесткая, сильная, карабкающаяся к свету, идущая по головам. Не дай бог такого врага!

Начать с чистого листа. Убраться из этого проклятого города – ему никогда здесь не везло. Налегке. Расплатиться с долгами. Расплатиться? Он хмыкнул. А кто предъявит счет?

Его бил озноб: простыл, должно быть. В кафе было тепло; пахло кофе, почти беззвучно работала плазма на стене – яркие пятна, танцующие люди, солнце, песчаные пляжи и море. Ослепительный контраст с дождливым днем. К нему подошла молоденькая девушка, приветливо улыбнулась… Они все здесь молодые, улыбчивые… Лиза тоже была улыбчивая. Ее звали Лизой, ту девушку. Тоненькая, высокая, с короткими светлыми волосами, трогательной тонкой шеей… Спросить о ней? Он не знал, не понимал себя. Лиза – короткий роман, как вспышка. Ласковая девочка… еще летом. Он чувствовал себя таким значительным, таким умудренным рядом с ней, таким снисходительным. От их отношений осталось чувство праздника – он невольно улыбался, вспоминая о ней. Она ни о чем не спрашивала, он ничего не обещал. Иногда представлял, что они вместе… и сказка сразу кончалась. Слишком юная, слишком наивная, слишком заглядывающая в глаза… Девочка. Как скоро она надоест ему? Потому и прекратил отношения. А сейчас вдруг потянуло…

Он заказал кофе. Лизы, видимо, нет сегодня. Она всегда в зале. Он помнил, как она вспыхивала, когда он входил. Она сразу понравилась ему. Он наблюдал за ней. Они встречались взглядами, она улыбалась, и он улыбался в ответ. Он пришел еще раз и еще. Потом спросил, как ее зовут. Она жарко вспыхнула… скулами, щеками… даже шеей! И уши заалели. Лиза. Елизавета. Несовременное имя, такое же, как она сама…

А потом у нее был день рождения, двадцать пятого августа, и он напросился в гости, не зная хорошенько, зачем ему это нужно. Впрочем, нет, знал! Он прекрасно все знал. Внутри уже били нетерпеливые молоточки, и он представлял ее смущение, неловкость, покорность… что он скажет, как разденет ее… как они буду пить шампанское в постели… Маргарита любила шампанское в постели, хохотала и увертывалась… в самом начале. К его удивлению, она оказалась холодной, и медовый месяц быстро закончился. Он из шкуры лез, чтобы оживить ее, встряхнуть, произвести впечатление, даже вызвать ревность… Он бы ни за что не признался себе, что Лиза такая же попытка. Маргарита о ней не узнает, но он-то будет помнить!

Не только это, конечно. Его тянуло к ней, бросало в жар при мысли об этой девочке. Он принес громадный букет красных роз и подарок – золотую подвеску, ангелочка с крыльями. Ради любопытства прочитал про Дев в Интернете… чтобы было о чем поговорить: «чувствительные, надежные, зависимые». Именно такой он ее себе и представлял. Надежная и зависимая! Девочка-вьюнок. «Им чуждо кокетство». Пожалуй, хотя он еще не встречал женщины, которой было бы чуждо кокетство. Разве что Эмма… Ну, Эмма особый случай. «Хорошо разбираются в людях, их сложно обмануть или ввести в заблуждение». Неправда! Может, старая Дева и разбирается, но не юная! Юная Дева доброжелательна, доверчива, обмануть ее ничего не стоит, она сама идет навстречу. Наивна и глуповата.

Он не собирался ее обманывать, ничего не обещал. Так, проходил мимо и приласкал, как котенка…

Все произошло примерно так, как он себе и представлял. Он забежал в гости еще несколько раз… В последний раз Лиза плакала, спрашивала, что теперь с ними будет, а ему было скучно. Он успокаивал ее, невнятно намекал на совместное будущее, понимая, что больше не придет…

А потом… умерла Маргарита, и он остался один. С Эммой, соратницей и сподвижницей, холодной, как рыба, возомнившей, что они теперь вместе. И тогда он вспомнил о Лизе…

На другой день в десять утра они выехали в городок Березовое, что на севере области. Планировали, правда, в семь, чтобы засветло вернуться, но проспали – засиделись накануне, обсуждая план действий.

Янина Сокор работала в отделе косметики центрального универсама. Таковой в Березовом был один, и назывался он «Стелла». Добродеев запарковал свою «Хонду» на площади перед торговой стекляшкой, и они пошли искать свидетелей.

– Надеюсь, они смотрят областные программы, – заметил Монах. – Тебя должны узнать до того, как ты откроешь рот, чтобы не пришлось долго объясняться.

Добродеев самоуверенно ухмыльнулся.

Они подошли к прилавку косметики и погрузились в облако разноцветных ароматов. Было пусто, по разные стороны стояли две скучающие барышни – длинноволосая блондинка и стриженная чуть не наголо брюнетка в папуасских серьгах. Блондинка говорила по мобильному, брюнетка взглянула на них вопросительно и улыбнулась. Улыбка была дежурной, похоже, Добродеева девушка не узнала.

– Пресса, – внушительно произнес тот, помахав удостоверением. – Алексей Добродеев, «Вечерняя лошадь».

Девушка продолжала улыбаться, на ее лице не промелькнуло ровным счетом ничего.

Монах ухмыльнулся, поздоровался и приступил к делу:

– Янина Сокор работала в вашем отделе, верно? Нужно кое-что выяснить, девушки. Мой коллега, Алексей Добродеев… возможно, он известен вам под псевдонимом «Лео Глюк» из газеты «Вечерняя лошадь»… – Он замолчал, давая девушке возможность признаться, что Лео Глюк ей знаком. Она перестала улыбаться и, казалось, растерялась.

– Маша, тут из газеты пришли! – позвала она подружку. Та сунула телефон в кармашек халатика и подошла, настороженно их рассматривая.

Добродеев снова помахал удостоверением и сказал:

– Общественность требует отчета об убийстве Янины Сокор…

– Девушки, произошло еще одно убийство, возможно, они связаны, – перебил Монах, со значением заглянув в глаза блондинке, определив в ней старшую. – Наше частное детективное агентство по просьбе родных второй жертвы занимается поисками убийцы. Нам нужна ваша помощь.

Брюнетка ахнула:

– Еще одно убийство! Ужас!

– Нас уже спрашивали про Яну, приезжали из центра, мы все сказали… – сказала блондинка.

– Всегда есть детали… детальки, которым не придают значения, – веско проговорил Монах. – Характер жертвы, привычки, устремления и даже мечты… все важно, всякая мелочь, а кому, как не вам, подругам Яны, знать о ней то, чего не знал никто другой! Кроме того, полиция есть полиция, им всего не расскажешь, да и начальство, я уверен, предупредило, чтобы не болтали лишнего. – Монах разливался соловьем, Добродеев надувал щеки, девушки переглядывались. – Вы ведь хотите, чтобы его поймали? – вопросил Монах. – Кто знает, что он замышляет в данный момент! – Он значительно помолчал. – А знаете что, девушки, давайте-ка по кофейку, я видел тут у вас кафе, – сказал он после паузы. – Можете отлучиться на пять минут? Поговорим без помех, согласны? – Он хотел прибавить «и без свидетелей», но не решился, чтобы не пугать их. Городские барышни побойчее будут.

Девушки снова переглянулись, и блондинка неуверенно кивнула…

Митрич обрадовался им, как родным: захлопотал, усадил за столик, пододвинул стул под больную ногу Монаха, помог устроить поудобнее. Он заметил, что у гостей уставший вид, и спросил, чего им хочется: пива или покрепче и, конечно, горяченького?

– Мне блинчики с мясом, – сказал Добродеев.

– И твои фирмовые, – добавил Монах. – Кстати, Митрич, имя Василий Пивков ничего тебе не говорит?

– Говорит! Это пивбар «Трактиръ Вася Пивковъ» на пляже, причем с твердым знаком. Работает всю ночь, собираются всякие-разные… – В голосе Митрича звучало осуждение.

– Точно! – воскликнул Добродеев, хлопнув себя ладошкой по лбу. – «Вася Пивковъ»! А я-то думаю, где я это видел!

– Приходилось бывать? – спросил Монах.

– Там рядом сауна, заглядываю иногда. Зимой. Распаришься, а потом в речку! Каждая косточка играет. – Он помолчал и сказал не сразу: – Ну не гад? Значит, фейк!

– Фейк? – повторил Митрич. – Какой фейк?

– Тип, который переписывался с первой жертвой, представился Василием Пивковым. Кстати, это псевдоним или настоящее имя?

– Ты с ним знаком? Как он выглядит? – спросил Монах.

– Вася Пивков умер лет пять назад! – воскликнул Митрич. – Он не мог! Это не он. Теперь там заправляет Марина Пивкова, вдова.

– Значит, фейк. Мы так и думали, – подвел черту Монах. – И еще вопрос: тебе никогда не попадались металлические ворота со львом в золотой короне? Мало ли, проезжал мимо и обратил внимание на двухэтажный дом, старинный фонарь и льва в короне на воротах. Стоит на задних лапах… Знаешь, как на рыцарском щите?

Митрич задумался, потом покачал головой:

– Не припоминаю, а что?

– Он показал девушке картинку своего дома и ворота со львом. Вряд ли, конечно, но на всякий случай… попались же ему где-то такие ворота. Нужно захватить широкий круг, а потом сужать, – туманно объяснил Монах. – На орбите широкого – имя, фото дома, биография…

– Чистое вранье! Он ей врал! – перебил Добродеев. – Куда сужать? Как?

– Не знаю, Лео. С чего-то же надо начинать. Вранье, согласен, но крупица-другая истины, возможно… э-э-э… вкраплена! Человек не может все время врать. Отсюда и будем сужать. – Он помолчал и сказал после паузы: – А что нового в городе, Митрич? Что говорят маменькины подружки? Мы ничего не пропустили?

Митрич оглянулся на дверь и шепотом произнес:

– Черный монах!

– В смысле? – Добродеев переглянулся с другом. – Что значит, «черный монах»?

Митрич достал из кармана айфон, полистал флто и протянул Добродееву:

– Вот!

Тот присмотрелся:

– Господи! Что это? Розыгрыш?

Он передал айфон Монаху. Это была фотография сидящего на скамейке мужчины в черном балахоне, подвязанном грубой веревкой, с закрытым капюшоном лицом, с руками, спрятанными в широкие рукава странной и жуткой одежды; был он бос, сутул и напоминал куклу или чучело – в его фигуре ощущалась удивительная статика. Большая суковатая палка была прислонена к скамейке.

– Митрич, откуда это у тебя? Он живой или чучело?

– Мамочкина подруга, Мария Августовна, прислала. Вроде живой. Появился сегодня. В городе только и разговоров! Его видели в центральном парке, у Спасского собора и Елецкого монастыря, причем в одно и то же время. Эта фотка сделана в парке около пушек, откуда вид на Троицу.

– Почему он босиком? – спросил Добродеев.

– Придает действу достоверности, – сказал Монах. – Это все, что тебя зацепило?

– Мария Августовна уверена, что он убил этих женщин и нарисовал знак! Больше некому! – встрял Митрич.

– Интересно, майор знает? – сказал Добродеев.

– А мы ему подскажем! Митрич, скинь фотку Добродееву, а Леша подгонит майору – с приветом от Детективного клуба. Пусть поломает голову.

Митрич кивнул.

– Что это, Монах? – воззвал Добродеев.

– Лео, ты у нас спец по призракам и всякой эзотерике, тебе и карты в руки. Что это, Лео? Надеюсь, ты не думаешь, что он вырвался из Ильинских пещер?

Добродеев вытянул губы трубочкой и промолчал. По выражению его лица было ясно, что именно так он и думает. Монах только головой покачал…

– Лео, представь, что ты хочешь познакомиться с женщиной на сайте знакомств, – сказал Монах своему другу Добродееву, когда они ехали в парк, чтобы посмотреть место, где нашли Янину Сокор. – Ты заполнил анкету, прошел анализ совместимости, определил собственные запросы, сообщил, какую подругу ищешь, вывернулся наизнанку… Представил?

– Ну и?..

– Допустим, по какой-то причине ты не хочешь называть имя… имеешь право. То есть тебе нужно придумать красивый псевдоним и сочинить такую биографию, чтобы сразу наповал. Помнишь «лунную» девушку не от мира сего, Диану? Она познакомилась с типом, который рассмешил ее, описывая себя как автомобиль, ну там карие фары, пробег тридцать три года, горючее – яблочный сок… как-то так. Примитивно, но сработало[5]. По правилам игры ты должен принять красивую позу и распустить хвост, еще прилепить фотку секс-символа… типа Брэда Питта. Согласен?

– Допустим. Ну и?.. – повторил Добродеев.

– Так какого хрена этот тип представился Васей Пивковым? На месте женщины я бы не клюнул. Если бы это было настоящее имя, то куда ни шло, имена не выбирают. Но добровольно назваться Васей Пивковым – не лезет ни в какие ворота. Кстати, на сайте города есть реклама заведения, он мог увидеть имя там.

– Или бывает в баре, – добавил Добродеев.

– Зачем? Чувство юмора? Отсутствие воображения?

Тот пожал плечами и не ответил.

– Янина девушка простая, клюнула, – продолжал Монах, – но Маргарите он не мог представиться Пивковым! Она женщина красивая, избалованная вниманием… была.

– А черный монах? – вспомнил Добродеев. – На городских сайтах пишут, что это знамение черной полосы и вестник несчастий. Омен. Мои читатели звонят и требуют расследования… очень рассчитывают! Люди боятся. Его видели около Троицы, Екатерины, Спаса… причем в одно время. И главное – босой!

– Повезло тебе, Лео! Ты его раскусишь в два счета… Может, их несколько? Лица же не видно.

– Как я его раскушу? – вскричал Добродеев. – Если бы я наткнулся на него…

– А что бы ты сделал? Взял интервью?

Добродеев не успел ответить – они въехали на парковку в центральном парке. Монах выбрался первым и осмотрелся, сверяя место с фотографией, которую держал в руке; потом прошел до выложенной плиткой дорожке, ведущей к болотцу.

– Здесь нашли Янину! – Он потыкал пальцем в дорожку. – Смотри, вот кустики… Рядом с парковкой. Он даже не попытался ее спрятать. Почему не на пляже, как Маргариту?

– Может, он собирался отнести ее к болотцу, там сухая трава по пояс, но его спугнули, – предположил Добродеев. – Тут фонари по периметру, он был виден как на ладони. Даже если горел всего один, его не могли не заметить.

– Непонятно… – разочарованно пробормотал Монах, рассматривая дорожку, жухлую траву и сильно истоптанную влажную землю. Он надеялся найти какой-нибудь клочок, обрывок… хоть что-то, но тут было пусто.

– Проникся духом? – спросил Добродеев. – Будешь медитировать? – В его голосе звучал здоровый сарказм.

– Она купила два платья и красный индийский шарф в золотых цветах, хотела быть красивой. Шарф закрыл лицо… Почему?

– Ты думаешь, намеренно? Может, случайно… шарф сбился, когда он ее нес.

– Если он рисует на лице знак, то не должен закрывать его шарфом, диссонанс получается. Тут что-то другое…

– В каком смысле?

– Пока не знаю. Возможно, он очень спешил. Непонятно почему. Бедная девушка… А теперь давай на пляж, Леша.

Пляж был пуст. Пивбар – аккуратный голубой павильон с верандой и пустой площадкой для столиков за низкой ажурной оградкой – закрыт по причине несезона. Над заколоченным окном красовалась побледневшая за зиму вывеска с названием – кривоватые буквы, стилизованные под старину: «Трактиръ Вася Пивковъ». Они постояли минуту-другую, рассматривая питейное заведение и пустой пляж. Несколько бегунов, немолодая пара на скамейке, темная река, подтопившая берег, серое небо и серый песок; хриплые крики ворон в леске и пронзительный весенний дух размокшей земли; зеленая трава и разбросанные там и сям сиротливые пятна тающего снега давали понять, что зима закончилась бесповоротно.

– Ты говорил, после сауны пивка… – вспомнил Монах.

– Так сауна только в мороз, когда лед на реке, чтобы сразу в прорубь. Почти весь январь. И пивбар тоже. А сейчас закрыто, желающих нет.

…Не сразу они обнаружили ложбинку посреди березовой рощицы, где нашли тело Маргариты Бражник. С неширокой заасфальтированной аллеи, облюбованной джоггерами, ее не было видно. Пришлось искать отдельные деревья и извив дороги на фотографии, и только тогда открылось нужное место. Утопая в мягкой болотистой земле, они подошли к ложбинке. Здесь также все было истоптано, и следы, если и имелись таковые, уничтожили напрочь. Под ногами шуршала бурая прошлогодняя трава, сквозь нее пробивались ярко-зеленые стрелки новой.

– Удивительно, что ее вообще увидели, – заметил Добродеев. – С аллеи ничего не видно.

– Он ее спрятал, Лео. Янину не спрятал, а Маргариту отнес с аллеи… Сколько тут? Метров семьдесят! Оставил машину, вытащил ее и отнес в глубь рощи. Земля мокрая, идти было трудно, он проваливался… Почему он не оставил ее на аллее?

– Чтобы не сразу нашли…

– Какая разница? Непонятно… Лео, может, попытаешься с новым интервью? Надо бы внедриться в семью, стать своим, ну там соболезнования, цветы, венок, коньячок… У Бражника здесь никого нет, ему нужна жилетка – выплакаться и выговориться. Кроме того, меня интересует секретарша… Как ее?

– Как ее… – фыркнул Добродеев. – Она не представилась! Неприятная особа, вытолкала меня с неженской силой. За шефа порвет. Он не согласится, Христофорыч, ему сейчас не до интервью. Смерть любимой женщины, опознание, допросы, обыски… Ты бы согласился?

– Нет. Ты прав. Придется действовать на похоронах Маргариты. Узнай у своего шпиона, когда.

– Инсайда! Как, интересно, ты собираешься действовать?

– Действовать будешь ты, Лео. Подойдешь, выразишь соболезнования, предложишь посидеть в тихом уютном местечке… Вряд ли ему захочется торчать дома одному или на пару с секретаршей. Разве что у них роман.

– С этой? – Добродеев снова фыркнул. – Даже не смешно. Попробовать можно, конечно… подойти к нему, напомнить о себе, но зачем? Что ты хочешь узнать? Ну, возможно, у них были проблемы, дело шло к разводу… ну и что? Она ушла по своей воле, Христофорыч, все видели. В «Английском клубе» их дорожки разошлись. Точка.

– Красиво сказал, Лео, – похвалил Монах. – Их дорожки разошлись! Сразу видно литератора. Не знаю зачем. Для информации. Ничего путного не приходит в голову. Кстати, сегодня в пять утра звонила Саломея, расспрашивала про второе убийство.

– В пять утра? В такую рань? И что?

– Сказала, что кинула на картах, и предложила пощупать супруга. Так что интервью в масть. – Он помолчал и сказал после паузы: – По плану у нас автовокзал, если и там ничего…

На автовокзале ничего путного обнаружить им не удалось. Они узнали, что автобус из Березового прибыл в семнадцать пятьдесят, то есть на десять минут раньше положенного времени. Девушку в красном с золотом шарфе вспомнила буфетчица, у которой она купила кофе. Но на вопрос, что было дальше, женщина ответила: ничего, девушка села за столик и стала пить кофе. А когда она посмотрела снова, то ее уже не было. Кто к ней подходил и куда она ушла, буфетчица не имела понятия. Дежурный на парковке долго думал и наконец сказал, что девушку в красном шарфе он не помнит. Подумав еще, добавил, что ее точно не было, он бы запомнил; Василия Пивкова он не знал. Его никто не знал…

– Домой? – спросил разочарованный Монах.

– Предлагаю поставить машину и походить по городу, поискать черного монаха, – сказал Добродеев. – У меня предчувствие, Христофорыч. А потом можно заглянуть к Митричу, обсудить и наметить план действий. Не против?

Монах кивнул.

– Я все-таки не понимаю, зачем он так спешил? – сказал журналист. – Почему ему нужно было одну убить, а другую выманить именно четырнадцатого февраля! Что значит для него День святого Валентина? Воспоминания юности? Бросила женщина, высокая тонкая брюнетка, и он пошел вразнос?

Они неторопливо шли вдоль пляжа к машине. Небо вдруг потемнело, и поднялся ветер. Они невольно ускорили шаг. Темнота сгущалась на глазах, был явственно слышен плеск воды.

– Вода прибывает, – сказал Добродеев. – Обещают сильный разлив. Я помню, лет тридцать назад подтопило до Красного моста, мы бегали смотреть и пытались плавать на плоту. Тогда принесло мусор, дохлых крыс, ворон… Мы палками вытаскивали их на тротуар… Дети ничего не боятся, а сейчас вспоминаю, и мороз по коже. Были жертвы, подтопило частный сектор… Вода страшная, черная… Помнишь?

Монах остановился:

– Помню. Не бойся, Лео, сейчас таких разливов не бывает, зимы бесснежные. Ты сказал что-то про День святого Валентина… э-э-э… Ну-ка повтори!

– В смысле? – удивился Добродеев. – Что я сказал?

– Ты связал убийства с Днем святого Валентина…

– Ну да! Он убил Янину четырнадцатого февраля, Маргарита ушла в тот же день, и я не понимаю, к чему такая спешка? Он убил одну и помчался на встречу с другой. Я и подумал: может, эта дата много значит для него, что-то с ним случилось четырнадцатого февраля… как-то так. Получается, для него главное убить именно в этот день, и убийств больше не будет…

– Мысль интересная, Лео, но… не уверен. Янина «встречалась» с ним в Интернете около месяца, он намекал на встречу… Так? – Монах словно раздумывал вслух. – А что, если… – Он запнулся. Добродеев напряженно смотрел ему в лицо. – А что, если он не приглашал ее? Она была смелой девушкой, ее подружки рассказывали: пыталась знакомиться с мужчинами в баре, очень хотела замуж… Так? А что, если она решила сделать фальшивому Васе Пивкову сюрприз и сообщила, допустим, что приехала и ждет на автовокзале? А у него по плану на тот вечер была Маргарита. Поэтому ему пришлось действовать спонтанно и очень спешить. Этим объясняется то, что не спрятал ее. Не успел. Он предполагал убить сначала Маргариту и только потом, через какое-то время, предложить встретиться Янине…

– Ты хочешь сказать, что она спутала ему карты?

– Похоже на то.

– Он мог просто исчезнуть – отключить телефон…

– Э нет, Лео! Он проделал такую большую работу, около месяца крутил ей голову… и все насмарку? Не думаю. – На лице Добродеева было написано сомнение, хмурясь, он переваривал слова Монаха. – Я не настаиваю на своей версии, Лео. Гипотетически, так сказать. Но согласись, это объясняет, почему все произошло именно четырнадцатого. Это была случайность! Ему пришлось менять планы на ходу и принимать новое решение.

– Убить двоих за один вечер?

– Ему некуда было деваться. Согласен, два убийства за один вечер… это слишком. Ты бы смог?

– Я?! Господи, конечно нет! О чем ты… Я бы вообще не смог. А этот… черт его знает! Никто не знает, что у него в голове… Извращенец какой-то!

– Это точно. Никто не знает, что у него в голове.

…Около часа они бродили по парку, охотясь на черного монаха, но того нигде не было. Монах ничего путного от охоты не ждал, просто поддерживал компанию, Добродеев же был полон юношеского задора и энтузиазма. Наконец Монах заявил, что все, с него хватит, он устал и замерз, чертова нога дает о себе знать, хочется пива и фирмовых Митрича. А если тебе, Лео, неймется, то дальше без меня, как говорится. Разочарованный Добродеев, все еще пребывающий в состоянии азарта, выпросил еще полчасика на контрольную пробежку вокруг Спаса и старинного коллегиума, где объект поиска видели чаще всего.

Все когда-нибудь кончается. Замерзшие и уставшие, они ввалились в заведение гостеприимного Митрича, где было тепло и пахло вкусной едой, и со стоном облегчения заняли свой «отрядный» столик в углу.

– Все, Лео, я пас, – заявил Монах, определяя больную ногу на свободный стул. – Никаких черных монахов, я в эту чертовщину не верю.

– А как ты объяснишь фотографии и свидетелей?

– Я тебе таких фоток сотню наделаю! Про фотошоп слышал? А свидетели… один сказал, десяток повторил. Тем более в свете последних событий. Не верю. Будешь теперь гулять сам, понял? – Монах откинулся на спинку стула и закрыл глаза.

– Понял! Пива или покрепче?

– Ты мне проиграл коньяк, между прочим.

– Мы же выпили его в прошлый раз! – возмутился Добродеев. – Забыл?

– Разве? – Монах открыл глаза. – Тогда пиво.

– А давай поспорим на черного монаха! На коньяк! Я – за, ты против. Согласен? – Добродеев протянул руку.

– Уточним условия, – оживился Монах. – Я утверждаю, что черного монаха не существует. Ты уверен, что он есть и явился… Откуда, Лео? Из пещер? Из параллельного мира?

– Никто не знает! Да, я уверен, что он есть.

– И это можно потрогать руками? И оно на самом деле монах?

– Да!

– Заметано! – ухмыльнулся Монах, и они обменялись рукопожатием…

Молодой человек полулежал в кресле и наблюдал, как его подруга складывает вещи в чемодан и спортивную сумку. Девушка не смотрела на него, была деловита и сосредоточена. В точных неторопливых движениях чувствовалась решимость довести начатое до конца.

– Лялька, ты хорошо подумала? – подал голос парень. – Не понимаю, что ты хочешь мне доказать.

Девушка не обращала ни малейшего внимания на слова парня и продолжала ходить от шкафа к дивану, где стоял раскрытый чемодан.

– Чего тебе не хватает? Деньги есть, квартира… все есть! Разве нам плохо? Мы всю Европу объездили, собираемся в Таиланд… компания подобралась, все свои… Что я им скажу? – Было видно: он искренне не понимает, что происходит, – его аргументы били вразброс.

Девушка по-прежнему молчала.

– Ты меня слышишь? Лялька! Ты можешь сказать толком, что случилось? Я обидел тебя? Ну извини, я же не нарочно. Я люблю тебя, сама знаешь, мне никто, кроме тебя, не нужен. Лялька, ну чего ты, в самом деле!

– Мы с тобой уже все обсудили, – спокойно сказала девушка. – Я тебе сто раз повторяла, что именно меня не устраивает, не начинай.

– Что тебя не устраивает? Ну да, я не идеал наверное. Мусор не выношу, посуду не мою, чипсы с колой опять же, я понимаю… Честное слово, буду выносить и мыть. Честно! Не уходи! Ля!

– Чипсы с колой! При чем тут… – Не договорив, она остановилась напротив парня и смерила его разъяренным взглядом. – Не идеал! Я тоже не идеал! Мне не нужен идеал, понял?

– А кто тебе нужен? Мы оба не идеал… так в чем дело?

– Нормальный ответственный человек, с которым можно строить серьезные отношения. Взрослый! А не ребенок, который с утра до вечера играет в игры и жрет чипсы. Ночью тоже. С тобой не о чем говорить, одно фэнтези на уме! Вот и найди себе такую же… недоразвитую. Ты же… компьютерный придаток, игровая приставка, а не человек!

– Ну я же могу иногда поиграть, расслабиться… С моей работой нужно переключаться. Мне предлагают типа повышение, могу отказаться, а то вообще времени не будет и голова забита! Денег нам хватает.

– У тебя голова и так забита! Ты пацан, тебе взрослеть надо. Что есть, то и хорошо, никаких перспектив… Тебя даже политика не интересует! И книг не читаешь. А что завтра?

– В каком смысле завтра? Я старше тебя на три года! Политику я не люблю, не вижу в ней ничего интересного. Не понимаю…

– Господи, да при чем тут это? – взвилась она – ему удалось вывести ее из себя. – Ты совсем дурак? Я не об этом!

– А о чем? Сама сказала… Не понимаю, чего ты хочешь.

– Хватит! – закричала Ляля. – Надоело.

– Я люблю тебя!

– Да что ты знаешь о любви! Секс это еще не любовь!

– А что? Просвети дурака.

– Ответственность! Страх потерять! Когда дышать без… любви не можешь! Ни минуты… ни секунды! – Она бессвязно и яростно, не выбирая слов, выкрикивала свое раздражение, резко взмахивая рукой. – Тебе же все пофиг! Ты… ты примитив! Примат! Жрать чипсы и трахаться! Надоело! И туса твоя – все такие же… недоделанные!

– Я работаю, сама знаешь, – оправдывался парень, косясь на монитор. – Лялька, нам же хорошо вместе! Ты сама говорила… Ну чего ты, в самом деле?

Девушка не ответила, швырнула в чемодан свитер и с силой захлопнула крышку. Схватив вещи, она помчалась к двери. Молодой человек поднялся с кресла, пошел следом, продолжая бубнить и урезонивать подругу – он искренне не понимал, чем она недовольна.

– Может, сходим в «Сову»? – предпринял он новую попытку. – Гоша зовет, у него там бармен знакомый. Говорят, у них новая программа… Пошли, а? – Он взял ее за плечо.

– Иди к черту!

Девушка вырвалась и оттолкнула молодого человека. Спустя пару секунд оглушительно хлопнула входная дверь, и он остался один. Постояв около двери, словно надеясь, что она передумает и вернется, он побрел к письменному столу, уставился на монитор и забегал пальцами по клавиатуре…

Житейского опыта ему действительно не хватало, чего нет, того нет. А если бы хватало, то он, наверное, спросил бы себя: с какого перепуга такой накал, страсть, взрыв, крики? Казалось бы, собери шмотки и спокойно оставь помещение. Они вместе два года, все было нормально, друзья, свой круг, поездки, тусовки… Они даже не ссорились никогда! И не строили планов на будущее, но было ясно, что будущее у них одно… семья, возможно, дети. У него прекрасная работа, он неплохо зарабатывает… и вдруг все это? Если бы он обладал житейским опытом, то подумал бы о сопернике. Она сравнивает их, и сравнение не в его пользу. Он стал постылым, надоел и раздражает. Вечный пацан, а тот, значит, солидный, зрелый и надежный. И ее взрыв объясняется также чувством вины.

Но ему это и в голову не приходило…

Вот она в «Английском клубе», вот на бурых прошлогодних листьях. Монах разложил фотографии Маргариты на столе. Молодая, красивая, полная жизни слева, мертвая, неподвижная, страшная – справа. Изуродованные волосы и клеймо на лице. Красное вечернее платье, короткая распахнутая рыжая шубка, туфли на высоких каблуках – так она ушла из «Английского клуба» и направилась в сторону центра. Одна. А через два дня ее нашли… Через два дня после того, как обнаружили первую жертву – девушку из провинции Янину Сокор, которая очень хотела замуж.

Янину они не знали. Маргариту тоже, но видели на торжественном ужине. Все обратили на нее внимание. Иван Денисенко нащелкал несколько десятков кадров, Виталя Вербицкий тоже все глазки обломал, не говоря уже о Добродееве, который все время крутился рядом и пускал слюни, так как не мог пройти равнодушно мимо приятного женского личика. Причем просто так, полюбоваться, без дальнего прицела.

Фотографии Янины Монах разложил по той же схеме: слева – живая, справа – на плитках дорожки в парке, около замерзшего озерца. Пятно ярко-красного, в золотых цветах, шарфа, закрывающего клеймо на лице, изуродованные волосы, длинные черные сапоги… В чертовщину не верю, твердо сказал себе Монах. В черного монаха тоже. Если даже он есть, то к убийствам не причастен. Таскаться по городу босиком оно способно, а вот убить… Нет! Почему? Заявил бы что-нибудь о грешницах, примазался бы как-то, дал понять, что причастен. Взял ответственность на себя, так сказать, иначе зачем огород городить. Даже не обсуждается. Кто-то валяет дурака, пугая горожан. Фиглярствует. Зачем? А черт его знает. Мало ли неадекватов. Да и технически… как? Нужна база. Босой монах и техническая база – диссонанс. Все естество и жизненный опыт Монаха восставали против монаха-убийцы. Но с другой стороны… может, есть сообщники? Опять черт его знает. А мотив? Ищи, кому выгодно. Кви продест. Классика. Ну и кому же?

Смерть Янины… Кому она выгодна? Одинокая, бедная, ничем не примечательная девушка из провинции. Бывшему мужу Грише из автосервиса? Слишком декоративно для пьющего механика. Уж скорее черный монах. А Васе Пивкову какая выгода?

А смерть Маргариты? Умная Анжелика, которая женским началом ухватывает суть, спросила, как они жили. Да и Саломея тоже предложила присмотреться к супругу, но она не знает подробностей, что жертва ушла на их глазах, а супруг остался и, похоже, ни при чем. И снова по кругу: куда она ушла, к кому… Тут работы непочатый край! И хрен его знает, как начинать. Мотив устранения супруга или супруги лежит на поверхности, что общеизвестно. Подложим под Бражника бомбу в виде Добродеева с интервью, еще одним. Интервью «до», считай, провалилось, журналиста вытолкали взашей… Вытолкала! Серая мышь – секретарша. Тоже интересная фигура. Темная лошадка мышиной масти. Значит, подсуетимся насчет повторного. Добродеев упирается для вида, но самому интересно… тот еще авантюрист! Надо, кстати, узнать насчет похорон…

Ну, допустим, жили плохо. И что? Ничего. Ни-че-го. Она ушла сама, добровольно, а он остался. На глазах у всего честного народа. В кино все видно: выходит из зала, вызывает лифт, идет по улице, исчезает за горизонтом. Точка, как любит говорить Лео Глюк. Точка! Большая и жирная.

Почему так демонстративно? Хотела унизить супруга? Публично дать по морде? Знала, что бросится искать? Будет нервничать? Почему не из дома? Не могла уйти потому что… Сидела на цепи? Под замком? Ясно одно: она не собиралась возвращаться. Или… хотела заставить понервничать, а потом вернуться как ни в чем не бывало? Что же у них за отношения… были?

Предприниматель Бражник… Спекулянт-консультант вернулся в город после долгого отсутствия. Брак, скорее всего, второй или третий. Детей нет. Фигура непубличная, не привлекает к себе внимания, сидит в тени. Никто ничего о нем не знает, даже всевидящее око Лео Глюк. С какого дива эта фигура, во-первых, появилась на публике, причем не в театре, например, а в толпе, где все на виду? И во-вторых, зачем подняла шум… фигура в смысле, когда исчезла Маргарита? И почему он сразу потребовал вызвать полицию? С чего заподозрил худшее? Был опыт?

Друзья? Неизвестно. Старые знакомые? Сколько его не было? Двадцать лет, больше? Неужели никаких связей? Интересно, как он уехал из города… Сбежал, облапошив партнера? Может, месть?

Требование выкупа… По заявлению Бражника, требование выкупа имело место. Непонятно, почему они поспешили убить Маргариту и не взяли деньги. Унижение жертвы – клеймо и волосы – говорит о некой идеологической подоплеке действа, которая не вяжется с требованием выкупа. Не вижу логики, как говорит Жорик в пылу полемики с Анжеликой…

Монах придумывал все новые и новые вопросы, пытался сочинить интересные ответы, прекрасно понимая, что все его домыслы вполне ничтожны и грош им цена. Мало информации. Придется ждать следующего шага убийцы… Васи Пивкова. Какой, к черту, Вася Пивков? Назовем его… Монах задумался. Сатанист? Он поморщился – слишком театрально. Убийца преследует некую цель, действует продуманно, точно, деловито. Прагматик? Бескрыло и нейтрально, маловато инферно – убийства все-таки. Штукарь? Монстр?

Не то. Он в маске, рядится под секту, возник ниоткуда… Сейчас, сейчас… Монах закрыл глаза, мысленно перебирая подходящие названия для этого… Мутант? Жиголо? Душегуб? Все не то. Не забирает. А что, если… Оборотень! Пожалуй, неплохо. Неуловимый, прячется под маской, невидимка, непонятно, чего хочет. Пусть Оборотень. Отныне Вася Пивков нарекается Оборотнем. Иди с миром, Вася. Пошел вон. В ад. Мы тебя раскусили. Почти.

Значит, ждем следующего шага Оборотня? Саломея Филипповна сказала, что продолжение последует. Внук Никитка… инфантильная эзотерическая версия Леши Добродеева, спец по пришельцам, знакам, магии, приворотам-наворотам, не вылазит из потусторонней пещеры, ищет следы внеземной цивилизации. Несмотря на юность, сделал блестящую карьеру – президент эзотерического клуба «Руна». Надо бы посмотреть, чем эти рунисты занимаются! Или руноиты.

Монах нашел страничку клуба – не просто клуба, а клуба-сообщества – «Руна» и погрузился в чтение. Прошелся по верхам, чтобы не создавать аккаунт. «Приглашаем всех, кому интересно не просто существовать, а искать везде и всегда необычное и завораживающее в обыкновенных вещах, кому интересно развиваться, творить и удивляться». Неужто Лео отметился? Его стиль: разноцветные пузыри и барабанный бой. «Не просто существовать, а искать необычное в обыкновенных вещах и удивляться»… Зачем? Разве мало действительно необычных вещей?

Зануда ты, Монах, попенял он себе, не умеешь удивляться. Все видел, все знаешь… Волхв. Без крыльев. Бескрылый волхв, который уже ничему не удивляется. Все, приплыли на вечную стоянку. Бросили якорь. Проклятая нога! Вон люди горят, суетятся, удивляются… Монах закрыл глаза и представил себя у костерка на берегу быстрой горной речки. Чайник вот-вот закипит, пахнет дымком, пошумливают верхушки деревьев; опускается ночь; в кустах сонно вскрикивает птица… Покой, тишина, чувство единения и гармонии с мирозданием. Звезды! Иногда пролетает тарелка с зелеными человечками…

Ладно, хватит ныть, одернул он себя. Еще не вечер. Будет и на нашей улице, как говорится. Чертов козел с купленными правами! И надо же было им столкнуться… Судьба. Судьба? Добродеев утешает, говорит, что судьба пыталась уберечь его, Монаха, от падения в пропасть, утопления в речке, нападения хищных… Кто там у вас водится, спрашивает Добродеев. Куницы, барсы, медведи, еноты… много птиц, вздыхая, отвечает Монах. А в горах цветут олеандры, белые и розовые, видны заснеженные пики гор… Эх! Хоть бы разок еще взглянуть… Одним глазком!

Между прочим, олеандры – ядовитые растения, говорит Добродеев…

Ладно, харе, Монах! Разнюнился, сопли распустил, противен самому себе. Все еще будет! В крайнем случае можно вступить в сообщество «Руна», развиваться и творить, снова научиться удивляться… Монах скорчил глупую рожу, изумленно вскинул брови и открыл рот – удивился. Тьфу!

Он вернулся к экрану. Поехали дальше. Руны-обереги, изготовление, инициация, формулы… Кстати, «руна» в переводе «тайна». Руническая магия. Управление энергетическими потоками. Настройка сознания. Создать аккаунт.

Узла Троицы не было.

Расписание вебинаров и семинаров. Создать аккаунт. Выездной семинар двадцать первого марта, сбор у драмтеатра в одиннадцать; цель: Ладанка, сакральная пещера, весеннее равноденствие; тема «Контакты с внеземным разумом. Подготовка».

Монах вздохнул, ощутив укол зависти. Представил разношерстную радостную компанию единомышленников с рюкзаками за спиной в погоне за инопланетянами.

Может, он не волхв? Может, заряд закончился? Ничего путного не приходит в голову и не придет уже… Никакого креатива. Глухо, серо, уныло… Хреново, одним словом. Что с тобой, Монах?

И где искать этого чертова Оборотня, ни малейшей искры… «Хоть что-то, – взмолился Монах, уставясь в потолок. – Любую захудалую креативную мыслишку… самую идиотскую!» Но ничего не приходило в голову. Оставалось только ждать нового шага Оборотня… Брось, Монах, называй вещи своими именами. Нового убийства!

«Руна» ни при чем. У них другие интересы. Надо будет сказать Лео про семинар в пещере, пусть слетает, а потом даст материал, пенясь энтузиазмом и восторгом. Монах снова ощутил укол зависти…

А черный монах тут каким боком?

На другое утро Добродеев, у которого везде схвачено и весь город в друзьях-приятелях, получил задание от Монаха: разузнать про ранний период жизни предпринимателя Бражника, вдруг выплывет черный лебедь или хотя бы утка; позвонить майору Мельнику и спросить, как дела; если он сразу не бросит трубку, спросить, когда похороны Маргариты; позвонить инсайду и задать те же вопросы, потом сравнить ответы. Еще Митрич и его маменька: наведаться и узнать, что говорят в народе. Позвонить Анжелике? Можно не торопиться, в случае чего, она сама выйдет на связь. Не забыть про черного монаха… на всякий случай.

Добродеев отчитался на следующий день. Бражник Виктор Олегович, родился здесь, окончил местный политех, двадцать четыре года назад уехал насовсем. Родители врачи, единственный ребенок, никого уже нет. Однокашники… нашлась парочка. Помнят слабо, парень был некомпанейский, учился хорошо, ни с кем не дружил, спортом не занимался, была девочка, несколько лет дружили, Лена Глушко… кажется. Думали, они поженятся – на последнем курсе все вдруг переженились, – но не срослось. После института был потерян из виду, а Лена Глушко работала в НИИ при заводе химволокна. Был слух, что он выехал за границу. Лена Глушко вышла замуж за коллегу и стала Коваль, десять лет как овдовела, умерла два года назад. Остался сын, зовут Андрей Коваль, работает системным администратором в центральном банке, рекомендуется хорошо, холост.

Бражник поднялся на продаже земельных участков, а также битых автомобилей в ближнее зарубежье; долго жил за границей – в Чехии, последнее время в Германии, вернулся полгода назад. В данный момент ведет профильные переговоры с корейской автомобильной компанией, женат, детей нет. Жена, Маргарита Сергеевна, лет на пятнадцать моложе, актриса, нигде не работает. По слухам, Бражник потерял на спекуляциях прилично, похоже, вернулся зализать раны, отсидеться. Контактов ни с кем не поддерживает, на публике не появляется. Первый выход в свет – День святого Валентина в «Английском клубе» – закончился трагично. Из сотрудников – секретарь, она же программист, работает у него несколько лет; офис в его доме, за городом, около Еловицы. Есть домработница и шофер по договору.

– Откуда известно, что Маргарита была актрисой? – спросил Монах, выслушав доклад Добродеева.

– Ты не поверишь! На ловца и зверь бежит. Она заходила в нашу драму познакомиться, очаровала директора, спрашивала о работе. Он позвонил мне узнать, та ли это, которую убили. Мы с ним давно знакомы.

– То есть она не сидела взаперти и какие-то контакты все-таки были? Сколько раз?

– Два или три. Даже пообедали вместе в «Сове». Она ему понравилась.

– В каком смысле?

– Как женщина – красивая, прекрасно одетая, но… – Добродеев запнулся.

– Но?..

– Слишком искусственная, манерная… Переигрывала.

– Она же актриса! Так он ей отказал?

– Нет, пообещал взять на вакантное место, они потеряли комическую старуху… Говорит, им нужен комический персонаж, гротеск, много треску, эксцентрика… могло получиться. Там же не все Сары Бернар. Тем более у нее неплохой голос. Женщина красивая, сказал, капризная, знающая себе цену. Самоуверенная.

– Он не пытался?.. – Монах вздернул бровь.

– Ха! Пытался, конечно, но ответного импульса не почувствовал. Знаешь, говорит, есть женщины как культивированные цветы, они даже не пахнут. Так и Маргарита – красивая, холодная, занятая собой… Его первая была такой же, говорит, полдня сидела перед зеркалом, не могла налюбоваться. Детей не хотела, секса не хотела… ничего не хотела. Только блистать и кучу поклонников.

– Первая?

– Сейчас у него вторая, их костюмерша, приятная, невидная, хорошо готовит. И четверо детей.

Они помолчали.

– Ты никогда не задумывался, Христофорыч, что мужику в конце концов нужно? – спросил Добродеев.

– Когда?

– Что значит «когда»?

– В юности, в молодости, в зрелом возрасте… Когда?

– Вкусы не меняются. Если тебе в юности нравились тоненькие блондинки, то и потом тебя не потянет на полных брюнеток.

– У каждой тоненькой блондинки свой характер, Лео. В юности об этом не думаешь, а в зрелом возрасте…

– Я тебя умоляю! – вскричал Добродеев. – В зрелом возрасте тем более, так как шансов подцепить тоненькую блондинку намного меньше. – Он похлопал себя по изрядному животу.

– Наши женщины стареют вместе с нами, – философски заметил Монах. – Те, которые действительно наши. Я не имею в виду прыжки и блондинок…

– Понял! – перебил Добродеев. – Женщина – друг человека. Надежная, добрая, хорошая мать, прекрасно готовит. Ты лежишь на диване, а она тебе блинчики с мясом: кушай, дорогой, чего-то ты с личика спал! И сметанки, сметанки побольше!

– Ну… как-то так.

– А любовь? Фейерверк чувств? А восторг, а поросячий визг, а крылья? Даже не любовь, бог с ней! Влюбленность! Прыжки!

– Лео, влюбленность не зависит от нее, готовность влюбиться это как… пушок на верхней губе у юнца. Это ты сам, Лео, твой пушок. Ты стареешь, и у тебя вырастают колючие неэстетичные усы. И тебе уже нужны не прыжки, а… ну, ты сам понимаешь.

– Понимаю, – вздохнул Добродеев. – К сожалению. Но в душе ты остаешься молодым и безусым, вот ведь в чем… когнитивный диссонанс.

– Так-то оно так, в душе юнец, но надежда уже не способна победить опыт, и нас нужно очень удивить, чтобы мы решились… сползти с дивана.

– Поэтому ты не женишься? Тебя уже никто не удивляет?

Монах развел руками. Они снова помолчали…

– Как там черный монах? Гуляет?

– Гуляет! Вчера его опять видели у Спаса, сидел на скамейке.

– Босой?

Добродеев кивнул.

– Крепкий парень. Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам… – Монах покивал. – Если Маргарита была холодная и самовлюбленная, непонятно, кто ее выманил. Это требует наличия друга на стороне. На условного Васю Пивкова она бы не клюнула. Майор Мельник должен что-то знать, они забрали ее компьютер. Может, убийца уже у них на крючке. Ты звонил?

– Звонил. Он сбрасывает.

– Это плохо. Похоже, у них прорыв, и на нас им теперь плевать. Кстати, двадцать первого марта у клуба «Руна» тематическая вылазка в пещеру на предмет подготовки контакта с инопланетянами. Приглашаются все желающие. Не хочешь?

– Хочу! А ты? Ты же волхв!

– Я подумаю, – вздохнул Монах. – Знаешь, я им позавидовал, они такие… с юношеским пушком. У них на сайте всякие руны и обереги, а узла Троицы нет. Это не они.

– Я с самого начала знал, что не они. Эзотерики и уфологи не убийцы! Они мечтатели. Что будем делать, Христофорыч?

– Ну… – Монах вытянул губы трубочкой и почесал под бородой. – Ты подружишься с Бражником… пусть поплачется тебе в жилетку. У него здесь никого нет. Подозреваю, в его семейной жизни были подводные камни. Маргарита вся из себя, а он… ты сам видел. Нашла по Интернету какого-нибудь принца-олигарха… И готовить не умела. У них большой дом?

– Два этажа.

– Он теперь один? Или секретарша тоже там?

– Зачем тебе? Имей в виду…

– Понимаешь, Леша, Маргарита была актрисой и сильной личностью, и то, что она устроила спектакль, очевидно. Лично мне очевидно. Значит, подготовила запасной аэродром и не боялась скандала и разрыва. Весь мой опыт говорит, что женщины так не уходят. Я уже говорил.

– Но она же ушла!

– Ушла, но собиралась вернуться. Представь себе, что она вернулась и Бражник, которого она выставила полным дураком, потребовал объяснений. В пылу скандала он ее… Как-то так. Гипотетически, я ни на чем не настаиваю. Когда похороны? Что твой шпион?

– Инсайд. А Янина при чем?

– Ты прав, Лео, – не сразу сказал Монах. – Не знаю. Между жертвами ничего общего, что непонятно и плохо. Не думаю, что Бражник был с ней знаком. Что-то подсказывает мне – нужно действовать немедленно. Когда ее хоронят?

– Двадцать второго. Действовать… как?

– Мы это уже обсуждали. Нам нужен Бражник! – Монах сжал кулак. – Он мог знать о передвижениях супруги. Нам нужна самая малость… Как говорят в детективных романах – малейшая зацепка. Посмотрим, кто придет проститься с жертвой. У Бражника здесь никого не осталось, все будут на виду. Может, Оборотень захочет посмотреть на жертву в последний раз.

– Какой Оборотень? – не понял Добродеев.

– Убийца с узлом Троицы, Лео. Так я его вижу. Клички Икс, Игрек, Мутант не предлагать ввиду их банальности. Тем более Васю Пивкова. Это же надо… На что он рассчитывал с такой кликухой? Ник Оборотень тоже не блещет оригинальностью, согласен, но хорошо передает суть. Убийца смешал в кучу позитивный теплый знак и смерть, добро и зло. Узел Троицы такая же издевка, как Вася Пивков. Он ходит по улице, здоровается с людьми, покупает хлеб, пьет кофе, зная про себя то, чего не ведает никто, упивается своей тайной сутью. Смотрит тебе в глаза, улыбается, пожимает руку и вспоминает, как убивал. Оборотень и есть.

– Напрасно он тронул знак, – поежился Добродеев. – Такое не прощается.

– Кем?

– Высшими силами!

Монах вздохнул и покачал головой:

– За что я люблю тебя, Лео, так это за юношеский пушок на твоих зрелых щеках, веру в пришельцев и параллельный мир. А теперь еще и в высшие силы. Чувствую себя древним старцем, лишенным иллюзий. Ладно, ладно, пусть будут высшие силы, – сказал он поспешно, видя, что журналист открыл рот. – Я не против. Надо бы только подмогнуть им по мере сил.

Добродеев кивнул:

– Чего-то я проголодался, Христофорыч. Может, смотаемся к Митричу? Пробирает прилично, еще насморк подцепишь или чего похуже. Не хватало слечь с вирусом. Как он ходит босиком, ума не приложу.

– Может, он астральное тело? – предположил Монах. – Нежить? Спроси у высших сил.

…И тут вдруг пошел снег. Хлипкий, нерешительный, мелкий, он падал на цветы – белые лилии, темно-зеленые венки из хвойных лап с искусственными красными и голубыми розочками, перевитые черными лентами, на непокрытые головы мужчин, на шубки женщин и таял, превращаясь в тусклые шарики влаги. Скрежет лопат резал уши, от запаха мокрой земли першило в горле. Небо опустилось, придавливая к земле все живое и неживое; зябкость заползала под по́лы пальто, в рукава, за шиворот; у всех покраснели уши и носы. Неровные тоскливые звуки похоронного марша расплывались и гасли в черных туях и памятниках окрест. Женщина в гробу, казалось, спала. Бледное лицо, легкая синева под глазами; изуродованные волосы упрятаны под кружевные рюши – на них посверкивали капли растаявшего снега…

Мельник подошел к Добродееву, поздоровался, спросил иронически:

– А где детективный гений? В засаде?

– Приболел, – коротко ответил Добродеев и ринулся в атаку: – Ну что, высмотрел маньяка? С твоим-то опытом, майор…

Стоя поодаль, они смотрели на жалкую кучку провожающих в последний путь Маргариту. Супруг, Виктор Бражник, двое неизвестных мужчин, безымянная серая мышь-секретарша, уткнувшая нос в воротник шубки, пожилая полная женщина в дубленке и сером пуховом платке; парень с камерой, подручный Добродеева, деловито щелкающий скорбное действо; четверо музыкантов в черных костюмах с бабочками, с посиневшими от холода лицами; две женщины поодаль, видимо случайные любопытствующие; двое небритых мужчин в ватниках, с лопатами. Все. Оборотня нет, не счел нужным… Хотя не факт. Несмотря на погоду, люди на кладбище были. В черном, скорбные, мрачные, они медленно передвигались или стояли у «своих» памятников, устраивали цветы, убирали старые букеты. Закончив, замирали на пару минут, крестились и торопливо, с видимым облегчением исчезали. Добродеев присматривался к ним, полагая, что один из них вполне мог быть Оборотнем.

– Ты с ними после?.. – спросил Добродеев. – Поминки, как же без них…

– Какие поминки… Возвращаюсь в город. У вас ничего? – не удержался майор, хотя дал себе слово ни о чем не спрашивать.

– Пока нет. А у вас? Вы же забрали ее комп.

– Откуда ты знаешь? – Мельник смерил Добродеева подозрительным взглядом.

– Господи, бином Ньютона! Догадался. Если был обыск… Был же? Ну и что там? – У Добродеева даже уши зашевелились от любопытства. – Васи Пивкова нет?

– Нет, – неохотно сказал майор. – Откуда ты знаешь про Пивкова?

– Случайно! – нахально соврал Добродеев. – А как по-твоему? Я веду криминальные хроники, народ требует, а ты жмотничаешь и сбрасываешь… Приходится добывать самому. Так что там?

– Многое удалено, работает наш спец. Пока ничего. Ты как с Бражником?

– В смысле?

– В каких отношениях, спрашиваю. Интервью не собираешься взять? Народу мало, он один, надо бы… – Майор Мельник запнулся. – Я уже выразил, так сказать.

– Само собой! Подойду, конечно, соболезнования, то, се. Интервью… как получится. Я тебя понял, майор. Если что, доложусь. А когда хоронят Янину? Кто? У нее никого нет…

– Бывший муж забрал. – Они помолчали. – Лады, Леша, мне пора. Монаху привет, пусть выздоравливает. Бывай!

Мельник похлопал Добродеева по плечу и направился к аллее, ведущей к выходу. Добродеев смотрел ему вслед и думал, уже в который раз, что в крупной фигуре майора, его тяжелой неторопливой походке чувствуется… мощь и несгибаемость механизма, идущего по следу. Неотвратимого, как рок, извините за высокопарность. При взгляде на него Добродеев вспоминал читанный в детстве фантастический рассказ про робота, идущего по следу человека. Робот шел очень медленно, и человек легко уходил от погони. Но расстояние между ними неуклонно сокращалось – машина не знала усталости, а человек в конце концов проиграл и заплатил жизнью. Так и майор Мельник идет по следу…

Монах все же присутствовал на печальной церемонии, но тайно. Наблюдал за событиями, хоронясь за большим памятником с ангелочками. Он видел, как Добродеев и Мельник доверительно беседовали и журналист кивал – видимо, обещал, в случае чего, поделиться нарытым. Значит, буксуют, позлорадствовал Монах. Целая армия криминалистов против серых клеточек детективного клуба любителей пива. Потому что главное не армия, а нестандартность мышления.

Он рассматривал Бражника, насупленного, с опущенными плечами, и стоящую рядом женщину, секретаршу, не иначе, ту самую серую мышь, которая вытолкала Добродеева из кабинета босса. Тощая, высокая, в короткой рыжей шубке; голова непокрыта, волосы гладко причесаны; бесцветное лицо, красный нос, очки с затемненными стеклами – такую с первого раза не запомнишь. Около них двое мужчин – один хорошо одет, в очках в золотой оправе, занудного типа, скорее всего юрист; другой – простоватый на вид, должно быть водитель. Полная женщина в дубленке… Домработница? Две случайные женщины – проходили мимо и остановились поглазеть; лабухи и гробокопатели. Мелькающий там и сям парень с камерой, подручный Добродеева. Много цветов и венков. Цветы белые, венки зеленые с красными и синими цветами – единственное яркое пятно на серо-черном кладбищенском пейзаже. Все. Интересно, почему нет родственников Маргариты? Клеймо на лице, конечно, стерли. Бедная женщина…

Музыканты ушли первыми – казалось, они растворились в воздухе, только что были здесь, и вдруг пустое место. Пожав руку Бражнику, удалился юрист. Пожилая женщина в дубленке что-то сказала ему, заглядывая в лицо, и ушла – свернула на боковую аллею, видимо собираясь навестить кого-то из своих. Бражник шел с опущенной головой, глядя себе под ноги. Секретарша семенила следом, обходя лужи. Монах увидел, как непонятно откуда появилась женщина в черном, подошла к Бражнику и что-то сказала. Тот остановился и уставился на нее. На его лице было написано недоумение. Она что-то говорила; он, наклонившись к ней, слушал. Она протянула ему конверт, он, помедлив, взял его, сунул в карман пальто, кивнул и пошел к воротам.

Тут его догнал Добродеев, окликнул, схватил руку и потряс. Монаху было видно, как Бражник шарахнулся от журналиста и застыл. Добродеев зашел наперед, перегораживая ему дорогу, и заговорил, взмахивая рукой – выражал соболезнования. Монаху казалось, что он смотрит немой фильм без титров, и нужно догадываться, о чем говорят герои. Хотя это было несложно. Добродеев прикоснулся к плечу Бражника, продолжая говорить… Ну болтун, хлебом не корми! Монах словно услышал, как он гудит своим убедительным басом: «Ну что вы, Виктор, нельзя оставаться одному, пустой холодный дом, вам нужно на люди, поговорить, принять по коньячку, не пущу, не позволю, даже не думайте…» Бражник слушал молча, Добродеев налегал. Секретарша застыла сбоку, уставившись в лицо шефу.

Бражник решился наконец, кивнул. Сказал что-то секретарше, она отступила… Сейчас бросится, подумал Монах. Но она осталась стоять, глядя им вслед; потом неторопливо пошла к выходу с парковки. Ее догнал простоватый мужчина, которого Монах принял за водителя, и что-то сказал, махнув в сторону стоявших машин – видимо, предложил отвезти домой; она отрицательно помотала головой. Добродеев между тем уводил Бражника к своей машине. Женщина осталась одна, и Монах понял, что теперь его выход. Он оставил свое укрытие и припустил ей вдогонку…

Он поравнялся с ней и негромко сказал:

– Не самое лучшее место для прогулок. Здесь даже тротуара нет.

Она дернулась в сторону и испуганно уставилась на него.

– Извините, я не хотел вас напугать. – Монах отступил и протянул руку, желая успокоить ее. Стоял перед ней, такой большой, с рыжей бородой, голубыми глазами и добродушной широкой улыбкой, в своей безразмерной дубленке и черной вязаной шапочке на макушке…

Она попыталась улыбнуться, сглотнула невольно и пробормотала, оглянувшись:

– Ничего, я просто задумалась.

Вблизи она была еще более бледной и незначительной, чем издали.

– Вам следовало подождать автобус, на остановке висит расписание. Здесь не ходят, а ездят.

– Я хотела пройтись…

– До следующей остановки два километра, вокруг поле, скоро начнет темнеть. Я бы на вашем месте…

– А вы почему? – Вопрос прозвучал слишком резко, похоже, она пришла в себя.

– Я большой, мне можно, – рассмеялся Монах. – Захотелось пройтись. После скорбного места хочется побыть одному.

– У вас кто-то умер? – Она рассматривала его жестким взглядом без улыбки.

– Друг, четыре года назад. Сегодня годовщина. А вы…

Фраза повисла в воздухе, он не хотел давить – пусть привыкнет сначала, а пока никаких вопросов в лоб. Так, намек, вопросительный взгляд, интонация… Теперь твоя очередь! Но она молчала, продолжая рассматривать его – глаза слабо угадывались за тонированными стеклами.

«Прав Добродеев, неприятная особа, – подумал Монах. – Не хочешь, не надо. Просто беспокоюсь за тебя, дуреху, мало ли кто попадется на большой дороге…» Он помолчал и сказал:

– Настроение накатило… Здоровый крепкий мужик, до сих пор не верю. Я провожу вас до остановки, нам в одну сторону.

Она отступила, напряженно вглядываясь в его лицо.

– Извините, мне не следовало так наскоком… – сказал Монах. – Я думаю, вам следует вернуться и подождать там… – Он махнул рукой в сторону кладбища. – Берегите себя.

Он обошел ее и зашагал прочь, прикидывая, через сколько секунд она окликнет его. Пять, десять? Поставил на десять и проиграл. Прошла минута, он уходил все дальше, чувствуя ее взгляд у себя между лопаток, и… ничего не происходило. В том, что она окликнет его, он не сомневался, весь его опыт общения с прекрасным полом, а также психолог говорил… вопил, что она его окликнет.

– Подождите! – услышал он у себя за спиной и обернулся, подавив желание сделать вид, что не услышал, – пусть покричит! Она почти бежала к нему.

– Я с вами! Здесь как-то… – Она запнулась и передернула плечами. – Мрачно! А на кладбище я не вернусь.

– Я не представился. – Он, улыбаясь, смотрел на нее. – Меня зовут Олег Монахов, я предприниматель, порядочный человек, не обижаю женщин и детей. Не бойтесь.

Она вспыхнула, разглядывая его, полная сомнений. Сама не назвалась…

…Он шел впереди, она сзади. Молча. Он слышал ее неровные шаги – обочина была бугристой, с потрескавшимся асфальтом. Ничего, лед тронулся, господа присяжные заседатели, как говорил любимый герой Монаха, и теперь главное, чтобы автобус проколол шину и не пришел. Хотя он и так никогда не является вовремя.

Стекляшка остановки смотрелась сиротливо. Начал накрапывать мелкий не то дождь, не то снег. Неприятная холодная влага оседала на лице, и Монах все время утирался безразмерным носовым платком. Женщина выглядела жалко – мокрая шуба, влажные волосы, поникшие плечи…

– Через сорок минут, – сообщил Монах, изучив потрепанный листок расписания. – Хоть крыша есть. Не боитесь одна?

– А вы? – почти вскрикнула она. – Вы же не пойдете до города пешком?

– Я? Нет. Тут метрах в ста ресторанчик – после кладбища самое то. Там и поминки гуляют. Посижу, приму… Настроение, сами понимаете. Кстати, оттуда можно вызвать такси.

– Я могу по телефону! – трепыхнулась она.

– Сюда никто не поедет. Как вас зовут?

– Что?

– Как вас зовут, спрашиваю.

– Зачем вам? – Взгляд колючий, подозрительный.

Монах рассмеялся невольно: ну, характерец! Женщина вспыхнула и произнесла неохотно:

– Эмма.

– Очень приятно, Эмма. Красивое имя. Идемте, Эмма, вызовем вам такси. Погода неприятная, и дождь, похоже, усиливается.

Она кивнула…

…Заведение называлось «Трапеза» – как бы с намеком на поминальное застолье. В небольшом холле было светло, уютно, тепло; в центре – диванчик и пара кресел; вдоль стен деревья в керамических бочках; стены-зеркала отражали и многократно умножали картинку. Разительный контраст с холодом и дождем снаружи.

– Вы совсем мокрая, Эмма, надо бы обсохнуть.

– Где я могу вызвать такси? – Она пыталась выглядеть независимой, но получалось не очень. Мокрая, несчастная, с красным замерзшим лицом…

– Сейчас определимся. Послушайте, вы же совсем замерзли! Куда вам спешить? Останьтесь, Эмма, обогреетесь… В пустую квартиру всегда успеете.

– Почему вы решили, что пустая? – Она смотрела на него с вызовом.

– Эмма, да что вы за человек такой! Вас что, часто обижали в детстве? Здесь безопасно, никто не обидит. Сию минуту снимайте шубу, пусть подсохнет. Приглашаю вас на ужин. У них приличная кухня.

– Часто бываете? – Она не сдавалась и пыталась быть ироничной.

– Иногда наезжаем компанией. Летом они накрывают в саду. Необязательно поминки, можно день рождения. Давайте шубу!

Она стала расстегиваться, все еще полная сомнений…

…Большой зал был почти пуст.

– Хорошо! – Монах упал на стул. – Проклятая нога! Чувствует погоду почище всякого барометра.

– Ревматизм?

– Дэтэпэ. Наехал какой-то клоун с купленными правами. Вы водите?

– Да. И я ни на кого еще не наехала.

Монах ухмыльнулся, и это значило: еще не вечер. Она поняла и улыбнулась – впервые за все время.

– Предлагаю водки для сугреву, – сказал он, почесав под бородой. – Черт! Мокрая! – Он промокнул ее салфеткой. – Ну, погодка! В такую погоду не жалко умереть… извините за выражение.

– Я не пью! – отчеканила она.

– Я тоже. Исключительно против гриппа. И закусить селедочкой. А потом мяса! – Он потер руки. – С картошкой. Я буду за главного, не против? А вы у меня в гостях.

Она пожала плечами и спросила после паузы:

– Вы сказали, у вас бизнес… Какой?

– Угадайте!

Она окинула его испытующим взглядом. Он сидел перед ней – громадный, добродушный, с красным обветренным лицом, с бородой, свернувшейся в колечки от влаги, с пучком волос на затылке, в белом свитере с широким воротом – подарок Анжелики, – смотрел доброжелательно и усмехался. Мужчина с бородой вызывает доверие… почему-то. Так считают психологи.

– Художественная студия? – предположила Эмма. – Ритуальные услуги?

– Ритуальные услуги? – удивился Монах. – Почему?

– Они оптимисты. Близость того света учит ценить этот. Вы оптимист, Олег. Победитель. Лидер. А знаете почему?

– Ну и?..

– Очень высокая самооценка. Даже когда ваше лидерство спорно, вы остаетесь выше дрязг, подсидок, мелкого соперничества. Вы просто не обращаете внимания и не бьете в ответ…

– Однако, – удивился Монах. – Как вы меня… Какой там лидер, ну что вы! Оптимист – согласен. А еще я волхв. Попытка неверна, не засчитывается. Угадывайте дальше, Эмма.

Он с улыбкой смотрел на нее. Она согрелась и, казалось, похорошела. Эмма выглядела образцовой секретаршей, настоящей, не из сериала: белая блузка, черный костюм, нитка жемчуга, скромные золотые серьги-гвоздики в ушах…

– Реклама?

– Нет.

– Айти?

– Нет.

– Архитектор? Дизайнер?

Монах с улыбкой помотал головой.

– Сдаюсь! – Она подняла руки.

Он порылся в карманах, вытащил визитную карточку и протянул ей.

– Фабрика «Зеленый лист», пищевые добавки, чаи, натуральная косметика… – прочитала она вслух и подняла на него глаза: – Вы и косметика? Ни за что бы не догадалась!

– Случайно получилось. Как-нибудь открою секрет. А хотите, скажу, кто вы? – Она кивнула. – Менеджер, администратор, секретарь, – неторопливо перечислял Монах. – Идеальный порядок, все ходят по струнке. Бескомпромиссность. Никакой слабины, ни к себе, ни к другим. Одинока, высокомерна, не уверена в себе… Возможно, комплекс неполноценности вкупе с комплексом превосходства. Очень правильная, никакого авантюризма…

Эмма смотрела на него в упор. На ее лице обозначилось странное выражение – смесь неуверенности, удивления, ожидания.

– Я секретарь, вы угадали, – произнесла она наконец, и в ее голосе был вызов. – Цифры, бумаги, расписание – все так. Подчиненных нет. Я не умею и не люблю работать с людьми. В вашем городе недавно. Семьи нет, детей нет, бойфренда нет. Подруг тоже – не умею с женщинами. Тридцать шесть лет. Кроме того…

– Пощадите, Эмма! – вскричал Монах. – Не нужно! Оставьте хоть что-то для воображения. Я не хотел вас обидеть, честное слово! Хотел оттаять, поболтать, собирался рассказать дурацкий анекдот, заставить рассмеяться… после кладбища самое то. Напоить водкой, заказать мясо с картошкой, а потом пирожное «Метро», мое любимое, с шоколадным кремом и вареньем. Отвезти домой…

Лицо Эммы вдруг сморщилось, и она расплакалась. Закрылась рукой, всхлипнула…

Монах налил в рюмку водки и приказал:

– Пейте!

Она, не чинясь, выпила, охнула, зажмурилась.

– Теперь огурчик! – скомандовал Монах, подталкивая к ней тарелку. – Ну же! Вот так, молодец! Хорошо пошла!

– Извините… – пробормотала Эмма. – Не знаю, что на меня нашло… День какой-то… Извините! И эта ваша водка…

– Кушайте, Эмма. Еда помогает от стресса. Шоколадка, орешки, даже чипсы… Даже кусок хлеба с маслом! Водка само собой. В жизни для счастья нужно, в сущности, не так уж много. Я, дурак, виноват со своими расспросами. Это вы меня извините, больше не буду. Я всегда на виду – полгорода друзей и знакомых, треп, приколы, междусобойчики. А вы, как я понимаю, не привыкли. Да и кладбище не располагает, и погода… Еще по одной! И сразу огурчик!

Он снова разлил, они выпили. Эмма опьянела, лицо еще больше покраснело, из гладкой прически выбилось несколько прядок.

– Не привыкла. Я… все время работаю! Мне интересно работать… понимаете? Делать дело!

– Понимаю. Начальник хоть нормальный?

Она пожала плечами:

– Обычный. Мы хоронили его жену…

– Жену начальника? Сочувствую…

– Спасибо. Я ее не любила. Она была… злая, высокомерная и пустая. Но все равно жалко… – Эмма замолчала, глядя в тарелку.

Монах тоже молчал.

– Она не заслужила такой смерти, понимаете! Никто не заслужил. Вы слышали, наверное, весь город гудит… Ее убили! Нас допрашивают, в доме был обыск, ничего не понятно… Я все время чего-то ожидаю… А тут еще черный монах какой-то появился…

– Вот оно что! Слышал, что-то связанное с ритуальными убийствами, но не особенно вникал. Были какие-то знаки, говорят о секте сатанистов. И черный монах в масть, как говорится. Кажется, были убиты две женщины…

– Да. Был знак, треугольник, похожий на листок клевера, на щеке и острижены волосы. Ее ударили по голове… Маргариту. Следователь допытывается о ее знакомых. У нас здесь никого нет, мы всего полгода как переехали. Маргарита не работала, она актриса. Он спрашивает, верила ли она в бога… Нет, по-моему. Мы мало общались, она меня не замечала. Знаете, я всегда завидовала таким… Ничего из себя не представляет, удачно вышла замуж, смотрит свысока, апломб страшный! А я, между прочим, вуз окончила с красным дипломом. Занималась днем и ночью, думала, найду приличную работу… С работой трудно, нужны связи… или внешность. Виктор Олегович очень ее любил, ему сейчас трудно. Не знаю, как он переживет. Она издевалась над ним, заставляла ревновать…

Монах снова налил. Эмма махнула третью рюмку, не возразив…

– Издевалась? Как?

– Переставала разговаривать. Он умолял сказать, за что, а она молчала. Уходила в другую спальню. Он и так и сяк… Даже неловко, умный сильный человек превращался в… ничтожество. Она никогда его не любила!

– Вы живете у них?

– У них дом в Еловице, а я снимаю квартиру в городе. Иногда целый день не выхожу, работаю дома, общаемся по Интернету. Не подумайте, меня это устраивает. Виктор Олегович неплохо платит. Я сказала, что Маргарита мне не нравилась, – наверное так нельзя, о мертвых ничего, кроме хорошего. Мы редко пересекались. Я экономист по образованию, работала в одной компании в Германии, случайно познакомилась с Виктором Олеговичем, он меня переманил. – Она слабо улыбнулась. – Вашей фабрике не нужен экономист? Подозреваю, что вскоре останусь без работы. Мне кажется, он хочет продать бизнес – потерял всякий интерес, провалил пару удачных сделок. Мы много потеряли. Потянуло к истокам, вернулся… Это родной город Виктора Олеговича. А теперь тем более он сам не свой. Если закроет дело, я останусь на мели.

– Еловица – дорогой район, похоже, дела идут неплохо… – уронил Монах.

– Это не его дом, они снимают. Мне кажется, он не уверен, что задержится здесь. Знаете, умные люди говорят, никогда не нужно возвращаться. Даже оглядываться не нужно, там уже ничего не осталось.

Они помолчали.

– Бухгалтером сможете? – спросил Монах.

Эмма рассмеялась:

– Я пошутила, Олег! Уеду, я здесь чужая. Понимаете, то, что произошло, вообще необъяснимо. Какие-то сатанисты, знаки… Нелепость! Не верю. Даже в черного монаха. Из-за этих убийств все на взводе.

– Я тоже не верю. Поверю, когда потрогаю. Да, в городе неспокойно. Жена моего друга считает, что это секта неполноценных мужчин. Выбирают красивых женщин и… А кто другая?

– Не знаю, вроде приезжая. Маргарита была красивая, очень… Виктор Олегович с ума сходил, ревновал страшно. Они часто ссорились. И главное, ничего не понятно! Она ушла из ресторана… Просто вышла из зала, знаете, будто на минутку, нос попудрить. Виктор Олегович взял шампанское, вернулся, а она исчезла. На ровном месте! Потом ему показали видеозапись, как она взяла шубу и вышла из ресторана… Они ужинали в «Английском клубе». Он думал, ее увели чуть ли не силой, но там отчетливо видно, что она ушла сама. Никого рядом. Как говорят, в добром здравии и при своей памяти. Непонятная история. Он после этого как с ума сошел… Непонятное пугает. И еще этот знак, волосы… Это вообще ни в какие ворота. Он каждый день звонит следователю, надеется, они что-нибудь узнали… Хоть похоронить дали по-людски: он просил отдать ее, а они все не разрешали.

– Нелепость, согласен. Трагичная нелепость. Не припомню ничего подобного раньше… – заметил Монах. – И почему сразу два убийства, почти одновременно? В честь Дня святого Валентина? Может, выкуп хотели?

– Виктор Олегович не говорил. Он бы заплатил!

– Вы сказали, она была красивой… У красивых женщин всегда поклонники… – Он не закончил, и фраза повисла в воздухе.

– Это мне неизвестно. – Эмма поджала губы.

– Возможно, вам следует побыть с ним, одному плохо…

– Я хотела, но его увел репортер – нахальный, беспардонный тип! Стал хватать за руки, лезть животом, меня оттеснил… Он уже был у нас, глазами так и шнырял, я едва его выставила. Конечно, всем интересно, что произошло. Когда вернусь, позвоню, узнаю, как он. Он неплохой человек, только не очень счастливый…

– У них дети есть? Вы сказали, она актриса?

– Детей нет, Маргарита не хотела. У Виктора Олеговича это третий брак. Актриса… Пела в каком-то шалмане, он ее оттуда вытащил семь лет назад.

Она замолчала и задумалась. Монах тоже жевал молча. Ему страшно хотелось пива, но он решил, что хватит водки. При даме пиво и водка – как-то не комильфо.

– Я не понимаю, Олег, может, вы объясните… – Она смотрела на него в упор. – Неглупый мужчина, с мозгами, с жизненным опытом, женится на холодной избалованной потаскушке, ожидая тепла, любви… детей, наконец! Что происходит? Пелена? Сглаз? Не мигает красная лампочка в подсознании? Нутро не вопит: беги, пока не поздно, а то пропадешь?

– Любовь… – сказал Монах после паузы. – Мозги ни при чем, тут скорее физиология. Как вы себя чувствуете, Эмма?

– В каком смысле? – настороженно спросила она.

– После водки.

– Опьянела… Болтаю много, да? Я отвыкла от людей… наверное. Я никогда не пью водку… Вообще ничего! И не ем так много.

– Всего-навсего пара рюмок, ерунда. Вот если бы бутылку! А вот интересно…

Она улыбнулась и кивнула:

– После бутылки я бы полезла на стол танцевать. Токсикоз, ударило бы в голову. Так любовь? – Он кивнул; она схватывала все на лету. – Вы это хотите сказать? На эти вопросы никто еще не ответил. Вернее, отвечают, кто как может. Стихи пишут, романы, кончают с собой, называют звезду именем той самой, единственной… – В ее голосе звучала горечь.

– В детстве я тоже писал стихи, – заметил Монах. – Влюбился в девочку-соседку…

– А она?

Он рассмеялся:

– Она была на три года старше, и у нее уже был мальчик. Первая любовь…

– А я никогда никого… – Эмма запнулась. – Господи! Работа, работа, работа… Сижу как улитка в раковине!

– У моих друзей есть домашний любимец, как сейчас говорят, – улитка Жорик, живет в банке. Очень активный и прожорливый, все время кушает – листики, бананы, сыр… по-моему. Они считают, он их узнает и даже различает по голосам. Так что ваш пример не очень показателен, Эмма.

Она рассмеялась…

– У них хорошая кухня, что удивительно, – заметил Монах, желая ее отвлечь. – Мясо выше всяческих похвал.

– Удивительно? Почему?

– Они поднялись на поминках, а люди после похорон обычно невзыскательны, им не до угощения. Принять на грудь, заглушить боль – это да, а еда дело второстепенное.

– У вас, наверное, успешный бизнес, вы чувствуете клиента. Вы сказали, косметика?

– Что примечательно, натуральная! – Монах со значением поднял палец. – Никакой химии! У нас магазинчик при фабрике и отдельные полки в больших супермаркетах. «Зеленый лист», запомнили?

Эмма кивнула:

– Запомнила. А какой анекдот вы хотели рассказать?

– Анекдот?

– Вы сказали, что хотели рассказать дурацкий анекдот, чтобы развлечь меня. У вас один на всех или много? – В ее взгляде проскользнуло лукавство, и Монах подумал, что она не такое уж страшилище, как утверждал Добродеев.

– Дурацкий? Запросто! Извольте. Гуляет спетая компания, все друг друга знают, анекдоты тоже давно известны и пронумерованы. Один выкрикивает: тридцать три! Все смеются. Пятнадцать! Гомерический хохот. Семь! Старший бац ему подзатыльник: придурок, тут женщины! Помню, его рассказывали в пятом классе, страшно популярный был. Мы бегали, выкрикивали разные цифры и дико ржали.

Эмма расхохоталась…

Около полуночи позвонил Добродеев и невнятно отрапортовал, что он уже дома.

– Задание выполнено, Христофорыч, ч-честь имею! Бражник доставлен домой в целости и сохранности, неплохой мужик, в сущности… да! Пьет, правда… а если спросить, а кто сейчас не пьет? То-то. Не врубается ни разу, что случилось, Маргарита… это… святая, всё происки завистников и злых языков. Даже заплакал… прикинь! Подробности при встрече, Христофорыч. Могу приехать прям счас! Я в активе… запросто! Свистну тачку…

– Давай завтра, – сказал Монах. – День тяжелый…

– Ага, тяжелый, сволочь. То одно, то другое. Ты как? Разделал под орех… эту, как ее…

– Ее зовут Эмма. Нормально. Неглупая особа. Кстати, отзывалась о тебе позитивно, очень респектабельный, сказала, сразу видно, что умный и опытный журналист.

– Да-а-а? – удивился Добродеев после продолжительной паузы. – Что еще?

– Подробности при встрече, Лео, как ты сказал. Приезжай завтракать, только у меня пусто. Анжелика говорит, мышь повесилась…

Добродеев хихикнул:

– Понял, не дурак. Мышь! Буду в десять. Как этот… фонарь! В смысле, штык! С провьянтом… в клювике.

…Монах постоял под душем – вода была едва теплая – и повалился на свой безразмерный диван. Сна ни в одном глазу, и он принялся вспоминать Эмму. С самого начала: как увидел ее, сидя в засаде за памятником с ангелочками, издали. Потом, ближе, когда она шла за Бражником, а Добродеев бесцеремонно ее отодвинул. А перед этим подошла неизвестная женщина и отдала ему конверт. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы сообразить: она из прошлой жизни, ибо что такое двадцать лет? Или сколько он там отсутствовал… Связи сохраняются, и иногда натягиваются, когда не ждешь, и лопаются. Дзынь! Закон бытия, ничего не канает в Лету… или канует? Проканывает? Удивительно, у него, кажется, нет настоящего времени… у этого глагола. Интересно, что удалось выудить Добродееву. Неизвестная подошла, лоб в лоб, решительно, как старая знакомая… в черном, средних лет, лицо невыразительное… А уже после этого налетел Добродеев и вцепился мертвой хваткой. Оттеснил животом, как сказала Эмма. Вежливая. Могла сказать «пузом» или еще как-нибудь… образно. Интересная особа. Отогрелась, дернула рюмашку, расслабилась… Разговорилась. Сейчас ест себя поедом за слабину. Он представил, как звонит ей, а она отвечает ледяным голосом, посылает его в… игнор. Монах усмехнулся. Живет в центре, дом старый, но вполне приличный. Из окна, как он прикинул, видна площадь. Ей бы почаще улыбаться… и раскрасить лик, как говорит Анжелика. Изменить прическу. Неглупа, характер чувствуется. Аскетична, довольствуется малым. Постоянная оборонительная позиция: выражение лица, тон, колючий взгляд – все оборонительная позиция. Даже безликая одежда. Душа требует тепла, симпатии, а взять не умеет. Попросить тоже – не знает как. Расслабляться не умеет, быть слабой – тоже. Не дай бог выказать слабость… Дуреха! Смотрит на себя со стороны и командует: стоять! Смирно! Шагом, бегом, туда, сюда… Такие идут на костер за идею. Не улыбается. Даже собаки умеют улыбаться… Например, Херес, пес Саломеи. Очень незаурядная личность…

Мысли Монаха плавно перетекли к ведьме Саломее Филипповне, потом к каменной бабе из пещеры и членам клуба-сообщества «Руна», которые готовятся к контакту с внеземными цивилизациями. Молодцы ребятки! Вот прилетят зеленые человечки, все растеряются, забегают, а они готовы. Мир, дружба, жвачка!

Он погрузился в зыбкий дрожащий сон, и ему стал сниться зеленый гуманоид с большими глазами. Он улыбался крошечным ротиком и махал трехпалой лапкой. Монах почувствовал, как его захлестывает бурный детский восторг, замахал в ответ и побежал навстречу, легко отталкиваясь от земли и слегка взлетая…

Разбудил его звонок в дверь. Монах открыл глаза и прислушался. Невразумительные утренние сумерки стояли в комнате, из раскрытой балконной двери тянуло холодком. Звонок повторился. Монах встал и босиком пошлепал открывать. Добродеев, свежий и розовый, как младенец, с торбами из «Магнолии» в обеих руках, влетел в прихожую и закричал:

– Я пришел к тебе с приветом, Христофорыч! Погодка класс! Как это говорится, мороз и солнце! Зима вернулась. Ты чего смурной, не проснулся еще?

– В такую рань? Еще сплю. Ты же говорил в десять… А сейчас сколько?

– Восемь! Я уже давно на ногах, не выдержал, думаю, чего она там ему наговорила. Забыл, что ты сова.

– Сова, сова… Филин! А ты у нас жаворонок, Лео, помню. Залетай. Я хоть умоюсь.

Добродеев поспешил на кухню и принялся разгружать торбы…

Монах фыркал в ванной, охал от холодной воды, долго причесывал бороду и гриву, критически разглядывал себя в зеркало и думал уже в который раз – может, на фиг постричься, а то… неандерталец какой-то! Учуяв запах кофе, он сглотнул и поспешил из ванной, решив, что пока не время. Как-нибудь потом…

Добродеев тем временем хлопотал, как пчелка. Сварил кофе, красиво разложил мясо и хлеб, достал стаканы и вытащил из морозильника жестянки с пивом, рассудив, что они, должно быть, достаточно охладились – тут главное не передержать, а то потеряет вкус или вообще взорвется. Монах, причесанный, румяный от холодной воды, сел на табурет и сказал:

– Ты, Лео, гигант! Не хочешь свой ресторанчик? И название: «Криминальные хроники Лео Глюка». Народ валом повалит.

– А деньги?

– Деньги… презренный металл. Ты прав, не подумал. – Он разлил по стаканам пиво. – Твое здоровье, Лео! – Они выпили и некоторое время молча жевали. – Ну что? – сказал наконец Монах. – Как вчера? Рассказывай! Хорошо посидели?

– Отлично! Бражник нормальный мужик. Очень переживает, ругает ментов, говорит, ни хрена не чешутся. Маргарита была смыслом его жизни, она не могла уйти вот так ни с того ни с сего. Ее сглазили! Вся история какое-то потустороннее колдовство, хотя он не верит. Энэлпэ, не иначе! И знак на лице, и волосы… Ее прекрасные волосы! Она была замечательным человеком, творческим, актрисой и певицей. Голос ангельский! Они очень любили друг дружку, между ними была духовная связь. Он чувствует себя виноватым, кается…

– В чем?

– Не почувствовал, как вокруг нее что-то затевается. Бизнес пошел вниз, он собирается бросить к черту и уехать, не любит наш город и никогда не любил. Какое-то темное облако… Маргарита в последнее время была печальной и молчаливой…

– Эмма сказала, что она с ним неделями не разговаривала, – сказал Монах. – Он вытащил ее из какого-то шалмана, она там пела. Капризная, высокомерная, скандалистка… Унижала его, а он любил и сходил с ума. А что за письмо дала та женщина? Не в курсе?

– К сожалению, не в курсе.

– Ты хоть рассмотрел ее?

– Рассмотрел. Ничего особенного. Обычная. Скромно одетая, лет сорока. По виду учительница или служащая.

– Он ее узнал? Как она обратилась к нему?

– Назвала по имени: Виктор и на «ты». Кажется, узнал, но не сразу, а когда она назвалась. Мне было не слышно. А он уставился на нее… даже вздрогнул! По-моему, тоже назвал ее по имени. Она протянула ему конверт и что-то сказала… очень тихо. Он кивнул.

– Он дал ей свою визитку?

– Ничего он ей не давал. Она ни о чем не просила, отдала конверт и сразу ушла.

– Значит, больше не увидятся. Она курьер. Интересно, что в конверте. Привет из прошлой жизни?

– Он не был дома больше двадцати лет. Поздновато для привета. Я спросил про друзей и родных, он сказал, что никого нет. Друзей не встречал, да и не хочется – не до того. Жалеет, что вернулся. И Маргарите у нас не нравилось. Все время вспоминал, как она ушла… Она так радовалась, что они идут в «Английский клуб», купила новое платье… Весь вечер была оживленной, смеялась, потом попросила принести шампанское. Он пошел, а когда вернулся, ее уже не было. Он метался по залу, но нигде не мог найти. Это сглаз, она не могла вот так уйти, ее заставили. Сказал, что она показалась ему слишком целеустремленной, действовала как автомат… Он видел запись. Это была не она!

– В каком смысле?

– В смысле, она не понимала, что делала. Гипноз! А когда он узнал про знак и волосы, понял, что был прав. Она ушла не по своей воле. Он не суеверный, не верит ни в какую чертовщину, но как по-другому объяснить?

– А про Янину он ничего не сказал?

– Он ее не знал. А что твоя Эмма?

– Наша, Лео. Наша Эмма. Неприятная, колючая, неблагополучная… Отличница, с которой никто не дружил. И не дружит. А она из кожи лезла, чтобы быть самой-самой, чтобы ее оценили, полюбили, обратили внимание…

– Она тебе все это выложила? – не поверил Добродеев.

– Не сразу, а после трех рюмок водки. Раздухарилась, расплакалась и выложила – и про Бражника, и про Маргариту, и про себя. Даже похорошела.

– Похорошела? – фыркнул Добродеев. – Интересно, сколько ты выпил?

– Ну, принял слегка. Погода, кладбище, дождь, сам понимаешь… Напрасно ты так, Лео. Она интересный человек. Я чувствую людей, особенно женщин. Она просто еще не раскрылась…

– Ну да, ну да, бутон… ага, – фыркнул Добродеев. – Понял, не дурак. Будешь раскрывать? Не страшно? Вылупится какая-нибудь росянка, которая жрет муравьев и мух!

Монах, не ответив, разлил пиво:

– За успех, Лео!

Они выпили. Добродеев иронически ухмылялся; Монах делал вид, что не замечает.

– То есть ты не почувствовал, что Бражник привирает, недоговаривает чего-то? – спросил он. – Не плакал?

– Нет. Недоговаривает? Вроде откровенно выложил все про себя… Но! Был момент под занавес… – Добродеев замолчал, выразительно глядя на Монаха.

– Ну?

– Когда мы вышли из «Совы»… Мы были в «Сове»! Вышли, собирались взять такси, там стоянка, а тут вдруг мой стажер на тачке, говорит, садитесь, куда вам, эх, прокачу. Хорошо, что я вас встретил, говорит, хочу показать свой материал. Ну мы поехали сначала в Еловицу, отвезти Бражника, потом вернулись в «Сову»… – Добродеев снова замолчал.

– Ну и?.. Не отвлекайся!

– На верхнем этаже дома горел свет. Скорее всего, там спальня.

– Он видел?

– Понятия не имею. Я сам не сразу заметил. Он вышел, а мы уехали.

– Во сколько это было?

– После десяти. Это она!

– Кто? Маргарита? – по-дурацки брякнул Монах. – Привидение?

– Нет! Эмма! Больше некому. Когда ты с ней расстался?

– В семь вечера. Отвез домой – она снимает квартиру в центре. Не думаю, Лео, она была прилично теплой…

– А кто? Если бы в гостиной, то мало ли – шофер, домработница…

Некоторое время они молча смотрели друг на друга.

– Это ни о чем не говорит, – сказал Монах. – Забыл погасить или оставил намеренно, чтобы отпугнуть грабителей. Вот если бы силуэт или кто-то ходил… Может, что-то мелькало?

Добродеев задумался.

– Нет, – сказал наконец. – Ничего не мелькало, просто горел свет.

– Если там кто-то был, то он бы не таскался с тобой по кабакам. Поставь себя на его место – ты хоронишь жену, а в это время тебя в спальне ожидает другая женщина… Любимая! Ты бы со всех ног… Понимаешь?

– Любимая? Откуда ты знаешь?

– Супружеское ложе еще не остыло, а у него другая. Конечно, любимая! Он не знал, что она там, Лео. Она не живет у него, это было бы неприлично, слишком скоро. Да и Эмма знала бы. Если это не она…

– Эмма? После Маргариты? Убей, не поверю! Скажи еще, что ты видишь… как волхв. Не было там никакой женщины… может, померещилось, мы с ним здорово приняли. Не знаю. Если бы ты видел, как он убивался. Не верю!

Монах вздохнул:

– Я тоже не очень верю. Это было бы слишком просто.

– Что дальше, Христофорыч?

– Интересно, что было в письме… Дальше? Ждем, Лео. Оборотень даст о себе знать.

– Ты думаешь?

– Уверен. Похоже, ты с ним подружился… с неутешным вдовцом. Теперь и позвонить можешь запросто, и вытащить куда-нибудь тоже. А что, если мы…

– Даже не думай! – перебил Добродеев. – Я пас!

– Пас так пас. – Монах развел руками. – Интересно, что нового у нашего майора Мельника. Кстати, ты не спросил, почему не было никого из родных Маргариты?

– Бражник сказал, у нее никого нет…

В десять утра приехала Эмма. Бражник сидел у компьютера, бессмысленно уставившись на экран. Он вздрогнул, заслышав звонок. Первой мыслью было: не открывать! Пусть уходят, он никого не хочет видеть. Но ее перебила вторая: полиция! Узнали что-то новое, приехали сообщить. Он открыл дверь, не спрашивая, но это была Эмма. Он, словно не узнавая, молча смотрел на секретаршу.

– Доброе утро, Виктор! Не разбудила? – Эмма, улыбаясь, смотрела на него. – Можно?

Бражник посторонился, и она вошла. Он толкнул дверь, и она с неприятным звуком захлопнулась. В прихожей было темно. Эмма слышала хриплое дыхание хозяина. Он молчал, никак не выразив своего отношения к ее приходу. Просто стоял и молчал.

– Возьмите. – Она протянула Бражнику сумку. – Это продукты. Сейчас что-нибудь приготовлю.

– Я не голоден, – сказал он. Это были первые его слова.

– Так нельзя, Виктор. Света сказала, вы ее рассчитали…

– Я никого не хочу видеть. Мне не нужна помощь, она всюду совала нос. Вы напрасно пришли, мне ничего не нужно.

Он рассчитал домработницу – не хотел видеть ее соболезнующее лицо и слушать слезливые причитания, прекрасно помня, с каким обожанием она относилась к Маргарите.

– Вы не отвечаете на звонки, я уже бог знает что подумала: что-то случилось, заболел, сердечный приступ… С вашим давлением… мало ли.

– Батарейка села, должно быть. Спасибо, не нужно было. Что еще может случиться… Все уже случилось. – Он ни разу не назвал ее по имени.

Бражник поставил сумку на кухонный стол и стоял с потерянным видом, не глядя на гостью. Выглядел он плохо – несвежий, помятый, серый… Пил? Перегаром несет за версту. Чертов журналист!

– Этот журналист… Вы осторожнее с ним, Виктор. Неприятный тип, бесцеремонный, глаза так и шныряют, – сказала она осуждающе. – Возможно, вы не заметили, но он разговаривал с майором, который вас допрашивал. На кладбище. Было видно, что они в дружеских отношениях, майор что-то ему говорил, а он как болванчик кивал: да, мол, согласен, будет сделано. Он мне сразу не понравился. Сейчас приготовлю завтрак… Хотите омлет? Или бутерброды? Я принесла мясо и свежий хлеб.

Она говорила оживленно, улыбалась, заглядывала ему в глаза – подчеркивала, что у них дружеские отношения. Она даже позволила себе озабоченно-командный тон – слегка попеняла за неразборчивость в знакомствах и мягко выговорила за то, что он отключил телефон. В севшую батарейку Эмма не поверила. Она давала понять, что он не один, есть человек, готовый прийти на помощь. Она была назойлива, наигранно оживлена и чувствовала это. Ей хотелось погладить его по лицу, обнять, но она не смела…

– Я не хочу… – Бражник был похож на капризного ребенка.

– А кофе? Я принесла свежий, прямо в магазине смололи. Я тоже не завтракала. Приведите себя в порядок, Виктор. Нужно держаться. Я захватила почту и черновики писем, нужно ответить. Работа спасает. Идите, Виктор!

В ее голосе неожиданно прозвучали жесткие нотки. Бражник повернулся и молча вышел из кухни. Эмма прислушалась – в ванной полилась вода, он принимал душ. Она проскользнула в кабинет и стала перебирать бумаги на письменном столе. Не найдя того, что искала, выдвинула ящик и удовлетворенно хмыкнула, увидев вскрытый конверт без имени; вытащила письмо и стала читать. Закончив, достала из кармашка брюк айфон…

Когда спустя четверть часа Бражник появился в кухне, стол был накрыт, пахло кофе.

– Готовы? Садитесь, Виктор. Вам нужно поесть. Вы хоть ужинали вчера?

– Да, я вчера ужинал, – ответил Бражник, не глядя на нее.

– И пили? Этот газетчик похож на пьяницу! Толстый, физиономия красная… Чего он хотел?

Бражник пожал плечами:

– Выразить соболезнования. Вы напрасно так, он нормальный. Говорит, видел Маргариту в тот вечер…

– В ресторане? Всюду успевает, проныра. Лез в душу?

– Нет. Сочувствовал…

– Не верю ему ни на грош! В душу не лез, а потом выдаст сплетню в своей паршивой газетенке. Целый вечер поминали, похоже.

– Перестаньте! – резко произнес Бражник.

– Извините. – она отступила. – Больше не буду. Не люблю их братию. Кофе… как? Не слишком слабый? Вам с вашим давлением…

– Не слишком, – перебил он.

– А та женщина, с письмом! Опять у вас деньги клянчат? На приют для собак? Не вздумайте, а то потом не отцепятся.

Бражник молча кивнул…

После завтрака они около часу работали в кабинете: разбирали почту, Бражник диктовал письма, Эмма печатала.

– Спасибо, Эмма, – сказал Бражник, впервые назвав ее по имени, и это прозвучало как приглашение к прощанию. – Я плохо спал… – добавил он, смягчая тон. – Не нужно было беспокоиться, можно работать из дома.

– Что приготовить на обед? – сделала она попытку.

– Ничего. Спасибо. Я, пожалуй, прилягу… Не беспокойтесь за меня, я буду звонить.

Ей ничего не оставалось, как подняться. Он проводил ее в прихожую, подал шубу.

– Держитесь, Виктор, – сказала она. – Все проходит. Пройдет и это.

– И вы держитесь. Спасибо. – Это прозвучало холодно, безлико, равнодушно.

Хоть бы для приличия смягчил тон!

Дверь захлопнулась. Эмма сошла с крыльца, пискнула пультом. Открыла машину и несколько минут сидела неподвижно. Посмотрела на окна дома – ей показалось, что он стоит и смотрит на нее, но там никого не было. Она сжала кулаки и закрыла глаза, чувствуя, как нарастают злоба и отчаяние. Прибежала с сумками, засуетилась, проявила заботу… Стыдно, Эмма! Ты же сама все понимаешь… Неблагодарная скотина! Не нужна больше? Мавр может уйти? А письмецо-то интересное. Вот, оказывается, почему ты рванул отсюда двадцать четыре года назад… Она почувствовала, как защипало в глазах, и поняла, что плачет. Ощущая резь в глазах и боль в горле, она судорожно всхлипывала, удерживая желание громко завыть…

Эмма вытерла слезы и достала из сумочки карточку вчерашнего знакомого с кладбища… Как его? Олег Монахов! Подержала в руках, раздумывая; потом взяла айфон и стала набирать номер…

В двадцать четыре года занимать приличную должность в центральном банке – согласитесь, неплохая карьера. Тем более никаких усилий, надрывов, сверхурочных часов – все дается легко, бездумно, на уровне подсознания. Хобби, а не работа. Цифровое поколение, чувствующее кожей и генами любое электронное устройство. Компьютерный придаток, как сказала подружка Ляля. Бывшая подружка. Инфантильный наивный придаток, существующий в другом мире, из стаи таких же. Пацан с чипсами и колой. Она собрала чемодан, хлопнула дверью и ушла.

Придаток… Это, конечно, слишком. Андрей Коваль – нормальный современный молодой человек без особого жизненного опыта, а если подумать, зачем он нужен? Да и откуда взять? Школа, институт, все гладко, без напряга, с работой тоже удачно получилось – несмотря на молодость, безболезненно выиграл конкурс на вакансию в банке. Мама поверить не могла, плакала, боялась, что он не справится: для нее он оставался маленьким мальчиком, который любит играть в компьютерные игры. Такой домашний, неприспособленный, оберегаемый… От всего! От дворового футбола, где можно покалечиться, от мальчишек-хулиганов, которые дрались и ругались или чего похуже – пили пиво в подворотне; позже от нахальных девчонок, которые звонили и требовали позвать Андрюшу. Андрей занят, строго отвечала Елена Андреевна. Он делает уроки. Ма, кричал Андрей, кто звонил? Это мне, сынок, отвечала Елена Андреевна, соседка, занимайся, мой мальчик, кушать не хочешь?

Все лучшее – детям. У него первого из класса появился навороченный компьютер; она же за руку привела его в компьютерную школу. Еще там к нему прилепилась кличка Хакер. Отказывая себе во многом, она каждое лето отправляла его на море…

Андрей помнит мамино озабоченное лицо, ее вечный страх, что он подхватит какую-нибудь страшную болячку, попадет под машину, подружится не с тем мальчиком или его побьют… Особенно после смерти отца, которого он едва помнил. Одно из воспоминаний – отец учит его плавать в реке; он боится и верещит, мама волнуется, отец смеется, а вокруг прекрасный летний день, от солнца больно глазам, пляж полон, песок горяч, слышны шлепки по мячу, гомон, смех, плеск воды. Радостная картинка из хрестоматии…

Мама сидела у его кровати; засыпая, он чувствовал ее тепло, и ему было уютно и безопасно. Как он понял, когда вырос, она не вышла замуж вторично, чтобы не травмировать его, Андрея…

Два года назад мамы не стало. Рак. Он уже прилично зарабатывал, мама получала все, что нужно. Он помнит, как сидел у компьютера, а она лежала на диване, накрытая пледом, – усохшая, бледная, молчаливая… Смотрела на него, глаз не сводила. Глаза светились, как лампады…

Он слабо помнит похороны… Была весна, все цвело, даже мамин кактус на окне вдруг выбросил стрелку. Нежнейшая розово-лиловая звездочка казалась ненастоящей, пластмассовой, настолько идеальна она была по форме и цвету. Город утопал в цветущих деревьях…

Всем заправляла тетя Галя, Галина Максимовна, мамина подруга, одинокая – у нее не было ни семьи, ни детей, и она любила Андрюшу как своего. Она же готовила еду на поминки, а помогала ей соседка Ляля. Приятная улыбчивая расторопная девушка… Ты бы присмотрелся к ней, сказала тетя Галя. Девочка серьезная, работает и учится. Видимо, ей она сказала то же самое.

Самой ценной чертой Ляли оказалось то, что ее не нужно было развлекать. Она читала, готовила, водила Андрея в театр, в парк, на концерт, смотрела сериалы, не требуя его присутствия и не пересказывая сюжет. Время от времени Ляля вытаскивала его из-под компьютера и тыкала пальцем в одежду, разложенную на диване. Это значило: переодевайся! Мы идем… не важно куда. Из дома. На люди. В чем-то она была похожа на маму – с ней оказалось легко. У них была своя компания, где верховодил Славик, тоже компьютерщик, неугомонный и непоседливый, в отличие от Андрея. Ему ничего не стоило сорваться с места и лететь в Таиланд, в Европу или на карнавал в Бразилию.

Почему они не поженились? Черт его знает! Если бы Ляля захотела… Господи, конечно! Но Ляля молчала, а ему не приходило в голову, что люди иногда женятся; может, она хочет замуж или детей… Почему она молчала? Наверное, ожидала от него первого шага, ну, там, он скажет, что любит, жить без нее не может, сделает предложение…

А потом вдруг грянул гром, причем с ясного неба! Ляля стащила с антресолей чемодан – тот самый, с которым переехала к нему, – и стала бросать туда одежду. Причем молча, и лицо у нее при этом было как у человека, который принял решение и скорее умрет, чем передумает. Нахмуренная, с закушенной губой, словно забыв о его присутствии, она деловито набивала чемодан вещами. Ничего не объяснив, не поговорив, вот так сразу… как с цепи сорвалась. Андрей пытался остановить Лялю… как умел, ничего не понимал и выглядел беспомощным дураком. Она вылетела из квартиры, и дверь захлопнулась; он постоял минуту-другую, смутно надеясь, что она сейчас позвонит и скажет что-нибудь, объяснит… и вернулся к компьютеру. У него не было ничего, кроме умной блестящей игрушки, и она заменяла ему реальность…

Шли дни, а Ляля не возвращалась. Он отправлял ей десятки электронных писем, звонил по нескольку раз в день, но она ни разу не ответила. Ходил вокруг дома, но ее окна не светились. На работе ее тоже не было: девочки сказали – взяла отгулы. Позвонил друг Славик и спросил, что случилось. Андрей честно сказал, что не знает, понятия не имеет.

– А что она сказала? – спросил тот.

– Ничего не сказала, – ответил Андрей. – Собрала чемодан и ушла. Сказала, что ей надоело.

– Что именно?

– Что я сижу в компе и… вообще.

– А! Но она вернется? – допытывался друг.

– Не знаю. Она ничего не сказала.

– А как же поездка в Испанию на бой быков? – настаивал Славик. – Ты как, в игре?

– Ну! Знаешь, я ей пишу и звоню, а она не отвечает… – пожаловался Андрей.

– Это серьезно, – сказал тот. – Может, Веранду послать на разведку, пусть узнает, в чем дело?

– Как хочешь. Она могла бы объяснить!

– Женщина… – неопределенно заметил Славик. – Кстати, тут такое дело, не хотел тебе говорить. Вера еще летом видела ее с каким-то мужиком…

– С каким мужиком?

– С незнакомым старым мужиком. Она же летом тоже вроде уходила?

– Ну! Мы поссорились. А потом вернулась.

– Может, опять вернется. Вдруг родственник? Забей. Насчет Испании точно?

– Точно. Я еще позвоню ей… или забегу домой.

– Давай, Андрюха, удачи! Если что, мы тебе другую достанем, на сайте знакомств попадаются очень даже ничего. Помню, ты когда-то увлекался. Загляни при случае. На твоей Ляльке свет клином не сошелся. Напиши, что ищешь компаньонку для путешествия на бой быков. Налетят, как мухи!

– Загляну, – пообещал Андрей. – Но, может, она все-таки вернется.

– Знаешь, Лео, не дает мне покоя свет в окне пустого дома. Если тебе не показалось, конечно, принимая во внимание твое состояние…

– Вот только не надо! – обиделся Добродеев. – Что значит «мое состояние»? Нормальное… подумаешь, слегка приняли. Мне не показалось! Я абсолютно ясно видел свет в верхнем окне.

– Надо было сфоткать.

– Жаль, тебя там не было, никто не подсказал, – фыркнул Добродеев.

– Надеюсь, ты понимаешь, что, если там была женщина…

– Эмма!

– Не важно, Лео! Если там была женщина, то она оставила следы. Губную помаду, обертку от шоколадки, перчатку…

– Даже слушать не хочу! – вскричал Добродеев. – Ни за что! Даже не заикайся!

– Я еще ни о чем не заикнулся, даже не думал. Ты стал такой нервный, Лео. Тебе вместо кофе нужно пить чай из ромашки или мяты. Зайди в нашу лавку, тебе подберут. Насчет Эммы… Не представляю себе, что Эмма после трех рюмок водки отправилась в спальню к боссу и… включила свет. Хотя допускаю, что они любовники. Маргарита его унижала, Эмма восторгалась. Это поднимало его самооценку. Что же касаемо до любви…

– Думаешь, я не вижу, куда тебя несет? – перебил журналист.

– Глазастый какой… А что ты теряешь? Понтую я, если что. А тебя там не стояло. Не будет стоять. Единственное, что от тебя потребуется, Лео…

– Нет! – перебил Добродеев. – Я сказал.

– Ну да, конечно, сказал как отрезал. Ты же с ним подружился, Лео, тебе ничего не стоит снова пригласить его на ужин…

– А если она там? В смысле, переселилась?

– Вряд ли. Переехать к нему вот так сразу таинственная незнакомка не могла; в тот вечер он не знал, что она придет, иначе сразу после похорон дунул бы домой. Мы это уже обсуждали. Хотя… – Монах задумался. – Нет, не пляшет! Не думаю, что это Эмма, – сказал он после паузы.

– Почему? Она тебе нравится?

– Я наблюдал их обоих на кладбище… Он ушел с тобой, не оглянувшись, что было для нее полной неожиданностью… уж не знаю, на что она рассчитывала. Она ему безразлична. Она не производит впечатления счастливой любовницы. Даже то, что она в ресторане расплакалась… не из-за Маргариты, можешь мне поверить. Она не посмела бы прийти без приглашения.

– Она же страшная! – воскликнул Добродеев. – Не верю, что они… Ну, может, раз, по пьяни!

Монах пожал плечами и промолчал.

– Как ты себе это представляешь? – спросил тот чуть погодя.

– Элементарно, Лео. Ты уведешь его на пару часов, а я проникну, так сказать, и осмотрюсь.

– Позвони в дверь сначала!

– А то! Если он будет вырываться раньше времени, звякнешь, и я спокойно слиняю. Не рохай, Лео! Что-то мы давненько никуда не ввязывались… Не находишь? Скучно живем, надо бы добавить в бытие красок и приключений…

– …на пятую точку, – пробурчал Добродеев. – Я подумаю.

– Только недолго. Если хочешь обскакать майора Мельника, надо действовать не раздумывая. Давай завтра!

– А подготовиться?

– В смысле? Позвонишь Бражнику, спросишь, как здоровье, дела, сон, аппетит. Скажешь, что ни о чем другом не можешь думать, а тут еще черный монах, и твой знакомый следак уверен, что без него не обошлось. Кинь ему наживку! Прибежит как миленький. Два часа, Лео. Мне хватит. Кабинет и спальня… две спальни. Эмма сказала, супруги спали в разных.

Не успел сомневающийся Добродеев задать очередной вопрос, как раздались звуки «Маленькой ночной серенады», Монах потянулся за своим айфоном и произнес: «Алло». Добродеев взглядом спросил «кто», Монах подмигнул. Журналист вытянул шею, а тот пропускал через пятерню бороду и, улыбаясь до ушей, слушал.

– Ну что вы, Эмма, я рад! Думал сам позвонить, но стеснялся.

Добродеев вытаращил глаза и открыл рот.

– Честное слово! Много думал о нашей встрече, вспоминал… Конечно! Ну что вы, какой должник! Наоборот, вы скрасили мое одиночество… – разливался соловьем Монах. – Не люблю… э-э-э… трапезничать один, тем более в скорбном месте. Вы меня спасли, Эмма.

Добродеев фыркнул и закатил глаза.

– С удовольствием! В любое удобное для вас время. Когда? Сегодня? Завтра? Замечательно! Где? На площади? В семь? Буду с цветами. До встречи, Эмма! – Он отключился и выразительно посмотрел на ухмыляющегося Добродеева. – Вот так, Лео.

– Что это было, Христофорыч? – иронически спросил тот.

– Приглашение, Лео. Интересная женщина пригласила меня на ужин. Сказала, что не может забыть нашей роковой встречи, думает, вспоминает.

– Интересная?! Не может забыть?

– Интересная, Лео. Интеллектуалка, с которой есть о чем поговорить. Кроме того, для пользы дела… мало ли. Да, не может забыть, находится под впечатлением. – Монах самодовольно ухмыльнулся.

Добродеев фыркнул:

– Ты же хотел завтра сунуться к Бражнику. Или я неправильно понял?

– Ты же отказался, Лео. Тебе подумать надо. Вот и думай. А я попытаюсь вытащить из нее что-нибудь о той, из спальни. Вдруг повезет?

– А если сегодня? – спросил Добродеев.

– Сегодня? – удивился Монах. – Уверен? Ты меня приятно удивляешь.

– Уверен. Успеешь подготовиться морально?

– Я готов. Твой ход, Лео. Ты начинаешь и выигрываешь. Звони!

Добродеев, полный сомнений, достал айфон; он был уверен, что друг откажется…

– Ну извини, Христофорыч, так получилось, честное слово! – бубнил несчастный Добродеев, в то время как Монах всласть топтался по его хребту, высказывая все, что о нем думает. – Я не мог позвонить, честное слово! Исчез айфон, думал, украли. Чуть не офигел, держал Бражника до последнего, чуть не силой, развлекал, как мог, задавал дурацкие вопросы, пересказал свою биографию и трудовой путь, выдал все известные анекдоты… Не знал, что еще придумать. Почти два часа, как договаривались, Христофорыч. Думаешь, легко? А что бы ты сделал на моем месте? Так получилось, несчастный случай. Ты ведь успел, мы тебя не застукали!

Друзья сидели в кухне Монаха – ужинали фирмовыми Митрича и запивали пивом; хозяин наступал, гость оправдывался. За окнами была уже ночь…

– Уже «мы»? Скорешились? Не застукали они… твоими молитвами! К счастью, я заметил вас в окно. К счастью! На втором этаже! Летел вниз с поломанной ногой, в темноте, в чужом доме! Соображал, куда кидаться, ничего в голову не лезло. А если бы не заметил? Пришлось бы убить обоих.

– Ну ты же волхв, – бубнил Добродеев. – Мог бы сообразить…

– Мог! Сообразил! Волхв… Скажите спасибо, что не превратил вас в пауков!

– Да ладно тебе, Христофорыч, с кем не бывает.

– Со мной не бывает! Сказал – сделал. Куда же он делся?

– Кто?

– Айфон!

– Представляешь, случайно остался дома, в другом кармане… – Добродеев фальшиво засмеялся. – Я очень волновался и забыл проверить. Ты не представляешь себе, Христофорыч, меня всего прямо трясло! Я даже напросился к нему домой, чтобы в случае чего…

– А что бы ты сделал?

Добродеев задумался.

– По обстоятельствам, – сказал он наконец. – Упал бы в обморок, он стал бы приводить меня в чувство, потащил на диван, а ты тем временем ускользнул бы.

– Ускользнул бы! – фыркнул Монах. – В следующий раз действуем вместе. Я с тебя глаз не спущу. Ладно, проехали. Как Бражник? Есть что-нибудь интересное?

– Переживает. Хочет уехать. Плохо спит.

– Что у них с Эммой?

– По-моему, ничего. Я намекнул, как замечательно, что рядом такой преданный человек. Он не сразу понял. Сказал, да, конечно, повезло, очень знающая, умная, но холодная, как рыба. Так и сказал: рыба. Маргарита ее терпеть не могла, издевалась, говорила, что это не женщина, а робот. Больше ничего. Они не спят, Христофорыч, если ты об этом. Ну, может, раз или два случайно…

– Насчет женщины с письмом ничего? Надо было намекнуть.

– Я пытался! Та женщина, говорю, ваша знакомая, кажется, я где-то ее видел, по-моему, в центральной библиотеке.

– А он?

– Сделал вид, что не услышал. Начал рассказывать, что заказал Маргарите памятник черного мрамора с ангелом. А ты как?

– Никак. Дом пустой, какой-то необжитой, неуютный, видимо, он приехал сюда ненадолго. Или не успел. Мебели минимум, никаких рюшечек, украшений, ну там статуй или картин. Правда, было темно, с фонарем не очень рассмотришь. Спальни разные. Его – с крайним окном, никаких следов посторонней женщины. А вот спальня Маргариты очень женственная, яркая, все сверкает, полно бижутерии, золота, косметики, шкаф ломится – вечерние платья, меха. На стенах ее фотографии в сценических костюмах. Я сделал фотки. Она была красивая и жадная, в ней жизни на десятерых… было. Жаль ее. Даже если она была стервой, то не заслужила такой смерти. Мы должны… Понимаешь, Лео, она нам не чужая, мы были в «Клубе», почти познакомились… Ее спальня единственное живое место в холодном и пустом доме. Потому она и сбежала. Они, случайно, не собирались разводиться?

– Он не говорил. Сбежала и бросила… все? – Добродеев с сомнением покачал головой.

– Получается, бросила. А что ты вообще о нем думаешь?

– Сухой неинтересный тип, подозреваю, с плохим характером. Зануда, цифирь, сплошная серость. Но чувствуется диктатор. Маленький наполеон, видимо, давят комплексы. Я ее понимаю. Но вот так оставить все, побрякушки, тряпки… как-то не по-жен– ски.

– Согласен. Смотри, это ее спальня. – Монах протянул Добродееву айфон с картинками.

– Красиво! – Добродеев принялся с любопытством рассматривать. – А это что? Коробочка для пилюль?

– Пудреница. Уже уходил и заметил на полу около кровати, стал фоткать и вдруг услышал, как подъехала машина. Окно было неплотно закрыто.

Добродеев присмотрелся:

– Дорогая вещица. Серебро, позолота… или даже золото. Знаешь, Христофорыч, а ведь это омен! Она тебя задержала. Если бы не она, ты бы вышел из спальни и не услышал, как подъехала машина. Представляешь, что было бы, если бы Бражник тебя застукал?

– Это ты у меня спрашиваешь? Я-то как раз прекрасно представляю!

– А с другой стороны, он бы не сунулся в спальню жены, ты мог пересидеть там…

– Пересидеть? Докуда? – вскричал Монах. – До завтра? До послезавтра? Признайся честно, что облажался, пустил друга под танки, бросил раненого, сбежал с поля боя. И поставим точку. Я человек незлопамятный.

– Ладно, Христофорыч, облажался, больше не буду. Но ты же сам…

– Точка, Лео, – перебил Монах. – Ставим точку. Никаких «но». Обвиняемый признал свою вину и отпущен под честное слово. Иди, Лео, и больше не греши.

Добродеев вздохнул, кивнул и спросил после паузы:

– Больше ничего?

– Кое-что, Лео. – Монах «полистал» айфон, протянул: – Смотри! Это письмо незнакомки.

– Ни фига себе! – воскликнул Добродеев, закончив читать. – Ну Бражник! Ну жучила! Рыдал в жилетку, делился планами и ни словечка! И что это нам дает?

– Не знаю, Лео. Ад информандум[6]. Интересно, как он это воспринял?

– Спроси завтра у Эммы, может, она в курсе.

– Даже если она в курсе, то болтать не станет. Кремень.

– Что ей от тебя надо?

– Тепла, Лео. Обыкновенного человеческого тепла. Я произвел на нее неизгладимое впечатление, выслушал, напоил водкой, погладил по головке и утешил. Рассказал анекдот, наконец. Она и растаяла. Знаешь, эти жесткие сильные воительницы в душе ранимые, слабые, неуверенные в себе существа.

– Существа… Именно! – фыркнул Добродеев. – Неужели анекдот? Ты же презираешь анекдоты.

– У меня на них не хватает чувства юмора. Но один застрял, школьный, вот я его и… Не важно, Лео.

– Может, ты влюбился?

– В кого?

– Да в нее же! В Эмму!

– Я? Слушай, Лео… – Монах уставился на приятеля. – Мелькнула тут у меня некая мыслишка… Она многое знает, почти член семьи и доверенная особа. А что, если…

– Даже не думай! – твердо сказал Добродеев. – К ней в квартиру я не полезу. Ты же волхв, вот и выверни ее наизнанку. Не забудь цветы.

– Вот только не надо, Лео. Не полезет он! Конечно, все на мне. Разузнай хотя бы насчет письма… мало ли. Сможешь?

– Смогу. Кофе будешь?

– Давай! На верхней полке.

– Знаю! – Добродеев полез в буфет…

Монах стоял посреди площади с красной розой в руке. Роза была завернута в розовый целлофан, и он чувствовал себя малолетним идиотом. Он был уверен, что Эмма рассматривает его в окно, потому и выбрал такую позицию: пусть видит, на что он идет ради нее. Целлофан был ядовито-розовым – другого в лавке не оказалось, – а роза на длинном шипастом стебле напоминала булаву.

Елку и новогодние киоски давно убрали, площадь была пуста и продуваема сквозняками, но зато открылся фантастический вид на золотоглавую Святую Катерину. Монах засмотрелся, раздумывая о том, что мы погрязли в быту и всякой нестоящей ерунде, совершенно перестали обращать внимание на мир вокруг – на дерево, траву или Святую Катерину, воспринимаем их как должное… Воспринимаем? В том-то и дело, что не воспринимаем вовсе. Не замечаем. В природе уже вечерело, собор был подсвечен софитами, тепло и мягко светилось золото куполов и белые стены, Монах смотрел и смотрел, совершенно не чувствуя, что уже не один.

– Красиво! Я тоже любуюсь. – Эмма смотрела на него с улыбкой.

– Эмма! – Монах приобнял ее, прижал к себе. – Добрый вечер! Красиво. Задумался о том, что мы перестали воспринимать чудо. Этому собору около трехсот лет, представляете, сколько он повидал? Мы, как муравьи, суетимся, бегаем, падаем, жадничаем, обижаем близких, а он стоит. Как вы? В порядке?

Он с улыбкой смотрел на нее, отмечая что-то новое в облике… Никак, подкрасилась? Вместо старушечьего узла на затылке ровные прямые волосы, светлее, чем в прошлый раз, похорошела, глаза ярче и голубее…

– Нормально. Мы не муравьи, у них полный порядок и дисциплина.

– Согласен, сравнение… высокомерное и очень человеческое. Нам до них далеко. Зато у них нет творческого начала…

– Верно. Они не сочиняют музыку и не пишут картин.

– Именно! Так что кесарю кесарево, как говорится. А это вам! – Монах протянул ей розу.

– Спасибо! – Эмма поднесла розу к носу и понюхала – жест вполне ожидаемый и естественный, хотя что можно почувствовать через целлофан. – Олег, вас, наверное, удивил мой звонок… – Она смотрела ему в глаза.

– Я ожидал вашего звонка, Эмма, – сказал Монах.

– Я настолько предсказуема?

– Все мы предсказуемы в известной мере. Я вас заинтересовал, вы позвонили. Я рад, что мы встретились. Хотите, пойдем в парк? С террасы виден закат, последние сполохи. В городе снега уже нет, а там еще лежит.

Эмма кивнула, и они отправились в парк. Зажглись фонари, подмерзший снег трещал под ногами; сумерки размывали деревья и кусты, от земли поднимался легкий туман. За рекой тянулись заснеженные луга, черный лес стоял на горизонте. Посреди реки дымилась большая промоина. Они молча стояли и смотрели. Тишина здесь была удивительная, едва слышный гомон города лишь подчеркивал ее…

…Они заняли столик в углу, у окна. Им был хорошо виден зал небольшого ресторанчика с посетителями, а через окно – прохожий люд. Монах принял шубу Эммы, положил на диванчик.

– Замерзла! – Она потерла руки. – Конец февраля, почти весна, но еще холодно. Я иногда ужинаю здесь. Бывали?

– А как же! Мое любимое блюдо – блинчики «Сюзетта», с апельсиновым вареньем и мороженым. Причем подают его только здесь, в «Пасте-басте». Пицца у них тоже неплохая.

– Блинчики?! – воскликнула Эмма.

– Будете?

– У них удачный теплый салат…

Монах подозвал девушку в длинном черном переднике и объявил:

– Нам теплый салат, пиццу и пиво, а на десерт ваши знаменитые блинчики и кофе. Чего-то я проголодался. – Он повернулся к Эмме и скомандовал: – Рассказывайте!

– Что рассказывать?

– Настроение, планы на будущее, что беспокоит, что нового. Мне можно.

– Настроение… так себе. Планов на будущее нет. Беспокоит… неизвестность. Каждый день просыпаюсь утром и думаю: сегодня что-нибудь наконец скажут – его нашли, арестовали, он больше не ходит по улицам и не высматривает новых жертв. Каждый день, понимаете? И все чаще думаю бросить все и уехать.

– У вас есть родные?

– Сестра и брат, куча племянников. Но мы с ними почти не общаемся, никогда не находили общего языка. Они из тех, кто всем доволен – что есть, то и ладно. Не учились, живут в провинции, считают копейки. Сестра старшая все время пытается учить меня жить… называет перекати-полем и бобылкой. Ее муж пьющий, они скандалят и дерутся, дети двоечники и хулиганы, но зато не хуже других. Семья. – Она издевательски произнесла последнее слово, с ударением на «е». – Я работала в Германии почти десять лет, теперь не смогу с ними. Да и раньше… – Она махнула рукой.

– Думаете вернуться в Германию?

– Думаю.

– А как же начальник? Ему сейчас несладко.

– Он сильный человек, переживет. – В ее голосе появились жесткие интонации, и Монах подумал: это что-то новое. – Ему не нужны утешители. Да и легче одному, они все равно бы разбежались. Маргарита тоже была сильная. Двое сильных на одной территории – это чревато взрывом. Она бы его бросила… рано или поздно.

– Был запасной аэродром?

Эмма пожала плечами. Монах видел, что ей хочется выговориться, но она себя останавливает. Ему было любопытно, что пересилит: выучка держать язык за зубами и не болтать лишнего или ненависть к Маргарите, которая никуда не исчезла после ее смерти. Победила ненависть.

– Был. Я видела ее с мужчиной в сквере около площади. Поздоровалась, а она едва кивнула и отвернулась. Сцена получилась неловкая: она же понимала, что я могу отыграться за ее хамство. Он почувствовал что-то и посмотрел на меня так… до сих мурашки по коже.

– Что за человек?

– Крупный, прекрасно одетый, лет сорока. Из тех, кого называют хозяевами жизни. Бульдозер, который не задумываясь сметет вас, если вы станете у него на пути. Это то, что я сумела рассмотреть. Больше я его не видела. Я думаю… уверена, она ушла к нему в тот вечер. Даже этот демонстративный уход говорит о ее отношении… Понимаете? Она публично унизила Виктора Олеговича, выставила дураком и неврастеником.

– То есть, по-вашему, этот импозантный тип – убийца?

– Господи, не знаю! Просто уверена, что ей было куда уходить. И все время крутилась дурацкая мысль – он запомнил меня. – Она поежилась.

– Вы сказали о нем следователю?

– Нет! Мне казалось, что это будет унизительно для Виктора Олеговича, побоялась выставить его…

– Смешным?

– Да! Потом подумала, что надо было сказать. А с другой стороны, они потребуют описать его, составят фоторобот, начнут таскать… Ночью просыпаюсь, и мне кажется, в квартире кто-то есть. Успокаиваю себя: не мог он меня запомнить, всего несколько секунд… Да и не похож на убийцу! То есть на такого, который рисует знаки…

– А какой, по-вашему, тот, что рисует?

– Психопат, скорее всего. Маньяк, садист… Что-то бледное, смотрит исподлобья, грызет ногти, упивается болью другого, наслаждается властью… Знак на лице вроде символа его власти. Тавро. Не знаю…

– Очень образно, Эмма. Маргарита знала, где вы живете?

– Не думаю. Ее это не интересовало.

– Тогда успокойтесь, он к вам не придет. Я шучу! – вскричал Монах, видя, что она уставилась на него испуганно. – Должен заметить, что я вас не узнал, у вас новая прическа, новый облик… А вот и наш заказ! Приятного аппетита, Эмма! Пицца! Запах какой, а? Давайте я вам… вот этот кусочек. И пивко!

…Полный нетерпения Монах, даже не раздевшись, рухнул на тумбочку в прихожей и схватил айфон:

– Лео, как выглядит директор театра? Большой, прекрасно одетый, импозантный?

– Мелкий, рыжий, суетится и размахивает руками. А что?

– У Маргариты был знакомый, Эмма видела их вместе. Но это не директор.

– Думаешь, он ее?..

– Вполне допускаю.

– И где теперь его искать? Нереально. Как вообще вы с ней? Хочешь, я приеду?

– Мы с ней нормально. Никак. Погуляли в парке, поужинали в «Пасте-басте», и я проводил ее домой. У нее есть брат и сестра, но она с ними не ладит и не одобряет их образа жизни. Она влюблена в своего шефа и до сих пор ненавидит Маргариту: раньше за унижения, теперь за то, что он не обращает на нее внимания. В ней проснулась надежда, что после ее смерти…

– Я тебе сразу сказал, что он ее трахнул в знак протеста… в смысле, назло Маргарите. Ревновал, жаловался, как все нормальные мужики, а она и губу раскатала. Всегда одно и то же.

– Возможно, я не спрашивал, – сухо сказал Монах. – Приезжать не надо, говорить не о чем. Давай завтра.

– По-твоему, она на что-то рассчитывала?

– Лео, спроси чего полегче! Конечно, рассчитывала. Природа требует, и часики тикают, а вокруг один Бражник.

– Секундочку! – вдруг закричал Добродеев. – Вторая линия. Я сейчас!

Монах сидел с трубкой в руке, борясь с желанием отключиться. Он устал после прогулки, был разморен едой и пивом, к тому же проклятая нога разнылась как… не к добру.

– Христофорыч, ты тут? – Вопль Добродеева срезонировал в ухе, и Монах задергал головой. – Мой инсайд! Ты сидишь? Сядь! Ты не поверишь! Сел?

– Да сижу я! Ты меня пугаешь… Ну?

– Нашелся Оборотень! Вася Пивков! Они его нашли! Майор Мельник второй день прессует! Сейчас приеду!

И оглушительная тишина…

Эмма рассматривала себя в зеркало. На туалетном столике были разложены тюбики и коробочки. Она красилась – пыталась. Ее движения были неуверенными – она не умела того, что большинство женщин делает с закрытыми глазами. Краски казались ей слишком яркими, она снова и снова смывала макияж и наносила по новой: старательно, осторожно, сосредоточенно хмурясь, косясь на картинку-инструктаж; преодолевая легкое дрожание напряженных рук; рассматривая, отмечая неровности, потом злилась и снова тянулась за смывкой.

Она терпеть не могла яркой раскраски – выглядела с ней как дешевка. Бледно-голубые веки, чуть-чуть обозначить уголки глаз, ресницы… Черт! Опять кусками! Заходим по новой. От напряжения она высовывает кончик языка. Терпимо. Теперь тон, светло-бежевый, и румянец – под скулы, контурный карандаш, тускло-розовая помада и сверху дотронуться бесцветным глоссом… самую малость.

Она рассматривает себя в зеркало – внимательно, придирчиво – и не может не отметить, что да, пожалуй, так лучше, глаза выразительнее, губы… Она улыбнулась, кивнула удовлетворенно. Улыбайся! Никто не осудит, не сочтет легкомысленной, перестань обороняться. Убери стену между собой и миром. Никому нет дела до тебя. Наоборот, встречают с удовольствием – ты клиент. В супермаркете, в банке, в отделе косметики… Здесь вообще примут как родную: расскажут, покажут, посоветуют, помогут выбрать, отправят к знакомой визажистке, запишут имя и телефон. Никто не удивится твоим наивным расспросам. Вот только не поздно ли?

Эмма взъерошила волосы, непривычно светлые и короткие – результат похода в салон красоты, супермодная в этом году стрижка «тупой боб», до плеч, – теперь не скрутишь в привычный узел, и голова удивительно легкая, словно продуваемая сквознячком.

Она не узнавала себя. От прежней Эммы ничего не осталось. Оказывается, менять внешность не так уж трудно. Из зеркала на нее смотрела незнакомая женщина; то серьезная, то с легкой улыбкой, то нахмуренная, то с иронично приподнятой бровью… Ей казалось, она играет в куклы, наряжает безликого пупса в разные одежки.

Лиха беда начало, била в висках надоедливая фраза, от которой невозможно избавиться. Лиха беда начало! Теперь главное не попасть в водоворот. Главное – выплыть…

Ее новый знакомый, Олег Монахов, – владелец косметической фабрики! Она рассмеялась невольно – меньше всего он походил на спеца по косметике. Она помнит, как внимательно он рассматривал ее, словно примерял к ней собственную продукцию. С ней еще никогда не знакомились вот так. В романах и кино сплошь и рядом интересные мужчины пристают к девушкам на улице, в автобусе, в кафе… а ее в упор не видят. Ее нет, она пустое место, безликое пятно. И кто знает, если бы он шел ей навстречу, а не догнал на узком тротуаре, где невозможно разойтись двоим… Кто знает! Посторонился бы, не взглянул, прошел мимо. Вот и получается, что многое зависит от обстоятельств: пустынное место, кладбище и надвигающийся вечер. И то, что он нагнал ее… А если бы не он, а грабитель и насильник? Можно тысячу раз быть праведником, а судьба распорядится по-своему. Добро и зло в нашем мире не заслуга или кара, а случайность. Просто случайность…

Да и выглядела она не лучшим образом! Замерзшая, с красным хлюпающим носом, с мокрыми волосами… Даже шарфа не было, чтобы накрыть голову. Конечно, туда они ехали в машине Виктора, а обратно… Из-за этого нахального толстого типа с животом! Как он выхватил Виктора и потащил за собой! А тот ушел, не оглянувшись, забыв о ней… Она думала, они поужинают вместе, выпьют вина, помолчат… потому что говорить не о чем – они понимают друг дружку без слов. Маргарита ушла… Как говорили когда-то во Франции: король умер, да здравствует король! Или в Англии? Маргарита умерла, да здравствует новая…

А вот тут сбой в системе. Она, Эмма, не королева и не нужна ему. Все ее попытки подойти ближе наталкиваются на неприятие и вражду. Он дал понять, что не нужно приходить и приносить продукты, не нужно проявлять заботу, а работать можно на расстоянии. Она помнит, как положила ладонь на его руку, а он ее отдернул, отшатнулся, как от прокаженной. Не смотрит в глаза. Промахнулась, дура, думала, они теперь в одной лодке. Твоя преданность оказалась ненужной. Он использовал тебя и выбросил. Теперь свернет бизнес… к тому все идет, выплатит долги, и они разлетятся в разные стороны. Тем более это письмо… Никак, новые жизненные смыслы? Подарок судьбы! Она ожидала, что он расскажет ей, но он промолчал. Недостойна. Отрезанный ломоть…

Она смотрела на себя в зеркало и спрашивала у своего отражения: почему? Он был несчастен с Маргаритой, ревновал, мучился, жаловался. Она помнит, как он пришел к ней ночью и остался до утра. А потом еще раз и еще… И она подумала – решила, что теперь они вместе. Промахнулась.

К черту! А этот Монахов ничего – умный, бывалый, в меру циничный оптимист. Эгоист. Холост… Он не сказал, но это чувствуется. В чем-то они похожи – не боятся одиночества, вполне самодостаточны. Хотя она в последнее время все чаще задумывается о том, что устала от неприкаянности и неопределенности. Права Светка, сестра, – перекати-поле! Обрубила корни, вырвалась из болота, схватила бога за бороду. Ей ничего не далось даром, все выгрызала зубами, отказывая себе во многом. А дальше что?

Не узнавая себя, Эмма позвонила ему, пригласила на ужин. В благодарность за спасательные работы, как сказала она с иронией. Он пришел с розой в жутком розовом целлофане, о чем жалел – это было видно по его лицу: не в его стиле дарить цветы. В крайнем случае прийти с цветами в гости, а не таскаться по городу с дурацкой здоровенной розой в ядовитой упаковке. Да и то, скорее, в гости он ходит с конфетами и вином. Или коньяком. Он лидер, ему можно с коньяком. А с розой промахнулся. Она невольно рассмеялась, вспомнив, как он стоял посреди площади, а она рассматривала его в окно и чувствовала… А что же такое она чувствовала? Сдерживая нервный смех, стояла за портьерой и смотрела, тянула время… Женщина должна опаздывать! Ее ожидал мужчина… Кружилась голова, колотилось сердце, она облизывала пересохшие губы… И это в ее тридцать шесть! Девчонки из класса бегали на свидания с тринадцати… Досиделась! А теперь все с нуля… Неудачница! С нуля? А не поздно ли начинать с нуля?

Они гуляли в парке, он показал свои любимые места: Спас, коллегиум, старинные чугунные пушки. Место, где любит сидеть черный монах. Вид на реку… черная страшная вода, стремнина, шуга, ошметки льда вдоль берегов. Она слушала его, и ей хотелось плакать. Она все пропустила! За полгода была в парке всего один раз, забрела случайно… Ей не интересна история, названия соборов и монастырей, имена князей, писателей и просветителей… Ей ничего не интересно, кроме цифр, схем, бумаг… Она подумала, что в его присутствии ей хочется плакать и рассказывать о себе. Она и рассказала ему о своей семье, о том, что они нищи духом, мужчины пьют, женщины в тридцать уже старухи. А она вырвалась! Она не такая. Она сильная. Ей было стыдно сейчас: нельзя смеяться над убогими! Он ни о чем не спрашивал, слушал молча, кивал…

Он проводил ее домой и сказал, что покажет Троицкий монастырь… в следующий раз. Теперь его очередь.

…Она сидела за «их» угловым столиком, пила кофе, вспоминала, как он сидел напротив, такой большой, с рыжей бородой, похожий на викинга… Эйрика Рыжего! И слушал, наклонившись к ней и пропуская бороду через пятерню. А потом с удовольствием наворачивал блинчики «Сюзетта».

Зал был пуст. Две девушки в длинных черных передниках негромко разговаривали, радуясь передышке. До Эммы долетали отдельные слова. Они обсуждали подружку по имени Лиза… Лизка, которая влюбилась… а он старше чуть не на тридцать лет! Поиграл и бросил, она ревела целыми днями, а теперь опять стал ходить. А она, дурында, радуется, третий отгул взяла…

– Вон он, смотри! – Девушка толкнула подружку и кивнула на окно: – Идет! Господи, ну что она в нем нашла! Старый, плюгавый!

– Богатый, – сказал подружка.

Эмма невольно взглянула и увидела Бражника…

…Она смела баночки, тюбики и кисточки в полиэтиленовый мешок – вот так! Они посыпались с грохотом, раскрываясь, разливаясь, наполняя комнату сладкими запахами. Она закашлялась, ненавидя себя! Они там все такие молоденькие, свежие… Сволочь! Скандалил с Маргаритой, спал с ней, Эммой, таскался к девочке… всюду успел. Клялся, что она единственная, кто его понимает. Он неудачник, работоголик, ах, «где же сердце, что полюбит меня»… Она, дура, трепетала, кричала мысленно: я, я, я полюблю! Уже полюбила! Промахнулась…

Девочка из «Пасты-басты»… Интересно, которая из них? Она ее видела, не могла не видеть. Не обратила внимания – они все на одно лицо. Юные, свежие, смешливые, легкомысленные…

Добродеев примчался через полчаса. Взмыленный, возбужденный, громогласный, он закричал с порога:

– Оказывается, он есть! Христофорыч, Вася Пивков существует в природе! Майор Мельник вычислил!

– Его арестовали? Признался?

– Задержали! Уже на свободе, под невыезд. У него алиби. Единственный подозреваемый, они с него теперь не слезут. Перетрясут все окружение.

– Кто такой?

– Владелец мастерской по ремонту бытовой техники, называется «Планета». Всякие пылесосы, утюги, замки. Снимает шестьдесят квадратов в Доме быта на базаре.

– Девочки говорили, что-то связанное с мозгами, – заметил Монах. – А тут… «Планета».

– На поломанный утюг тоже мозги нужны. В широком смысле. У меня есть адрес. Как смотришь?

– Когда?

– Завтра! С утречка. Как это мы его не нашли?

– Мы его не искали, Лео. Нам пивбар глаза застил, никто не ожидал такого совпадения. Интересно, он родственник покойного Пивкова или нет.

– Спросим. Майор молоток! Ничего не пускает на самотек.

– Давно замечено, Лео, что недалекие люди результативнее в силу своего невежества. Мы знали про пивбар и решили, что это шутка. А Мельник не знал и стал искать.

– Он не дурак!

– Тем более, – туманно ответил Монах. – Обскакал нас майор. Но! У нас в руках мужик, которого Эмма видела с Маргаритой.

– А толку? На похоронах его не было. Может, прятался за памятником, – фыркнул Добродеев. – У Васи Пивкова хотя бы имя…

– А если это Вася Пивков? С Маргаритой?

– Маргарита и бытовая техника? Дом быта на базаре?

– А ворота с золотым львом? Может, он миллионер! Где он живет?

– На Кавказе, около речного порта.

– На Кавказе? Вряд ли миллионер. Там живут портовики в основном. Помню я этот район, там пивбар в полуподвале, мы со студентами, было время, заглядывали… – Монах вздохнул: – Хорошие времена были, даже дрались, бывало, стенка на стенку. Пролетариат против интелей.

– Часиков в восемь? – Добродеев про драки уже слышал и тему не поддержал. – Могу разбудить в семь, пока умоешься, оденешься…

– В девять, Лео.

– Он уже уйдет на работу.

– Тем лучше, пообщаемся с соседями. Мы знаем, где его искать. Кофе будешь?

– Буду. А у тебя как? Что Эмма?

– Эмма… решила начать новую жизнь. Поменяла прическу, очень старалась быть остроумной. Жалко ее. Она вне реальности. Сидит в норке, многих вещей не понимает или видит по-другому. В плену иллюзий, если красивше. Бражник такая же иллюзия. Маргарита была помехой. Сейчас Маргариты нет, а счастье не наступило. Кроме того, что-то ее гложет…

– Любовь к боссу! Ты сказал, Маргарита – помеха? Думаешь, она причастна?

– Фигура речи, Лео. Не думаю. Это к тому, что исполнение желаний не всегда благо. Ей бы отряхнуть прах с подошв и уйти, но она будет мучиться и надеяться. И чем больше она будет стараться, тем хуже для нее. Есть вещи, которым не суждено сбыться. Бражник не хочет ее, а она будет из шкуры лезть, чтобы доказать ему… Упираться в стену рогом и, стиснув зубы, стараться изо всех сил. Маргарита называла ее роботом… Очень метко. Робот с программой победить любой ценой. Она из бедной семьи, всю жизнь лезла наверх, получила хорошее образование, приобрела статус, стала зарабатывать… и думает, что все в жизни зависит от нее самой.

– Будьте осторожны со своими желаниями – они имеют свойство сбываться, как сказал классик, – заметил Добродеев.

– К счастью, не все. Чаще нет, чем да.

– К счастью? А как же пампасы? Ты же спишь и видишь горы и эти… олеандры!

– Ты прав, Лео. Но есть нюанс. Мои желания касаются меня лично, а желания Эммы нацелены на другого человека – она будет преследовать его и добиваться любой ценой. Я не насильник, Лео, в отличие от нашей Эммы. Мне ее жаль…

– Как-то ты сгущаешь, Христофорыч, – покрутил головой Добродеев. – Обыкновенная неинтересная и некрасивая неудачница…

– Не согласен. Умная, предприимчивая, с чувством юмора… Просто цель негодная. Ее бы перенацелить…

– Перепрограммировать! – хихикнул Добродеев. – Попробуешь?

– Другой классик сказал, что мы в ответе за тех, кого приручили. Не хочу никого приручать, Лео. Никогда не знаешь, что из этого выйдет. Свобода дороже.

Они помолчали.

– Тебе не пора домой? – спросил Монах. – Завтра рано вставать. Не забудь захватить… Надо помянуть!

– Само собой! Буду в девять как штык.

– Брось, Андрюха, баб на деревне много, – сказал Славик. – Пошарь в Сети. А может, она еще вернется.

Андрей Коваль с друзьями сидел в интернет-клубе «Тринити». Здесь была привычная, почти домашняя атмосфера: полутемно, на столах светятся мониторы; по углам компании по интересам, умные разговоры, сетевой сленг, обмен инфой, айти-юмор – непосвященному непонятно. Междусобойчики, посиделки с кофе, чипсами и колой. Можно налепить на доску привет другу; по стенам фотки; завсегдатаи как рыба в воде, новички слегка теряются.

– Она не вернется, – сказала Вера, подруга Славика. – Я видела ее с тем же самым, что и летом. Столкнулись на улице – сияет, счастливая… Он отошел поговорить по телефону, так она мне сразу вывалила, что собирается замуж, и показала кольцо…

– Тот, что летом?

– Он самый. Старый, неинтересный… Не понимаю Ляльку!

– А вас никто не понимает. Андрюха, ты ей кольцо дарил?

– Нет.

– В этом твоя ошибка, мэн! Они любят подарки.

– Ты мне сильно даришь! – фыркнула Вера. – Теоретик ты наш!

– Могу подарить, если хочешь. Скажи какое.

– Удиви меня. Так мы на бой быков летим или как? Андрей, не хочешь побегать от быка?

– Можно…

– Не слышу радости! Билеты нужно заранее, в сезон не достать.

– Подыщем тебе чику, а то некомплект, – сказал Славик. – Вер, слышишь? У тебя ж полгорода в сетях.

– Слышу. А чего я? Андрюша, помню, тоже увлекался.

– Лялька отучила! – заржал Славик. – Нам бы с референсом, а то попадется монстр, потом не заспамишь. Вы друг дружку лучше чуете.

– Между прочим, те тетки, которых убили, знакомились через Сеть.

– Откуда инфа?

– У Лидуськи дядя в полиции. Приказал ей: никаких тусовок и знакомств, сиди дома, целее будешь.

– Так его поймали или нет? Фиг поймаешь, если у гостя галюники пошли. Немотивированные убийства не раскрываются.

– Он нарисовал красным фломастером знак у них на лице. Говорят, секта сатанистов.

– Какой знак?

– Какой-то неизвестный.

– Может, бывший долбан. Она его кинула, у него кукуха и слетела. А что! Слышишь, Андрюха?

– Слышу. Кого-то убили?

Славик заржал. Вера улыбнулась.

– Ну ты, мэн, даешь! Весь город на ушах, везде полно полиции, рейды… собираются комендантский час ввести… Эй! – Он пощелкал пальцами перед лицом Андрея. – Проснись, френд!

– Еще в городе объявился черный монах, говорят, конец света на Пасху, – сказала Вера.

– Флуд! Ты его видела?

– Я нет, а Катя, соседка, видела. Босой! Сидит под церквой, лицо закрыто капюшоном, что-то бормочет. В Сети полно фоток с комментами. Неужели пропустил? Эй! – Она позвала: – Проснись, Мултивак! «Я пока плохо понимаю, как устроен ваш мир, помоги разобраться!» – произнесла она неожиданно басом, явно передразнивая кого-то.

– Сколько можно вспоминать! Ну, лопухнулись, но ведь работал и ходил!

– Семь минут, пока не сгорел. Сделал три шага, попросил разобраться и навернулся.

– Еще не вечер, правда, Андрюха? Следующий будет Терминатор, по свободе займемся. А насчет монаха, видать, пропустил. Меня религия не интересует. Кстати, насчет знакомств! Прочитал тут недавно: если на вопрос, какой у тебя айкью, она отвечает «четвертый», зови к себе не думая! – Славик снова заржал.

– Дурак! – сказала Вера.

– Ребята, я пойду. – Андрей встал. – Кое-что по работе надо закончить.

– Андрюха, ты чего?.. – Славик даже растерялся. – Рано еще! Из-за Ляльки? Брось! От этого горя еще никто не помер.

Они смотрели, как он идет к выходу.

– Сломался, – сказал Славик. – Она мне никогда не нравилась. Домушница.

– Кто?!

– Наседка! Сама никуда и его не пускает. И шмотки как у старухи. Замуж захотела, вот и сбежала. А винторогий обрадовался, кольцо прикупил. Дура!

Они еще некоторое время обсуждали Андрея и Ляльку, а также знакомых девушек, с которыми можно его познакомить. Вера предлагала, но Славик в каждой находил недостаток.

– Ищи сам, – сказала Вера. – Твой друг, ты и ищи. Подумаешь, сокровище! Между прочим, я Ляльку понимаю: твой Андрюха пацан, а ее новый – взрослый мужик.

– А я? – спросил Славик.

– Ты тоже пацан, но постарше.

…Андрей, не торопясь и не глядя по сторонам, брел домой. К вечеру похолодало, улицы опустели. Он не заметил, как оказался на площади. Постоял, соображая, куда забрел, и недолго думая свернул на Стометровку с ресторанами и кафе. Здесь было оживленнее, через окна он видел людей за столиками, они смеялись, им было хорошо. Он вошел в «Пасту-басту», где работала Лялька. Раньше он часто поджидал ее за столиком, и они вместе шли домой.

Заметив свободный столик в углу, он сел. К нему подошла Полина, официантка, поздоровалась, улыбнулась, спросила, как дела и что ему принести. Ему показалось, что она жалеет его. Он хотел спросить про Ляльку, но не посмел – побоялся показаться смешным. Он посматривал на длинную тумбу у входа в кухню, где кучковались официантки, ожидая, что она вот-вот появится, но ее не было. Он попросил кофе…

Полина присела рядом, погладила по плечу и спросила:

– Андрюша, ты как?

Понимай: брошенный, жалкий, никому не нужный… Щенок!

– Нормально, – буркнул он. – А ты?

– Крутимся помаленьку. Вот весна пришла, теперь полегче. Дни длиннее, солнца больше… – Она не стала говорить про Ляльку, и Андрей понял, что она все знает. Все знают.

Полина принесла ему кофе и бокал белого. Он почувствовал, как наворачиваются слезы – она помнит, что он всегда пьет латте. Белое вино – утешительный приз, конфетка проигравшему. Вина он не пил. Он не пил даже пива.

– Отдыхай. – Она легко дотронулась до его плеча и ушла.

Андрей залпом выпил вино и почувствовал, как зашумело в голове; он бросил несколько купюр на стол и поднялся. Про кофе забыл.

Он шел по улице, ничего не замечая; наткнулся на какого-то мужчину, и тот выругался. Он вошел в знакомый двор, поискал глазами окна Ляльки. Они светились – девушка была дома. Он поднялся по лестнице на третий этаж, позвонил. Прошла минута, другая. Ничего не происходило. Он позвонил еще раз. И снова ничего. Он почувствовал, как растет в нем злоба и ненависть к ней и тому… к ним обоим. Она явно дома, и не одна. Он с силой нажал на кнопку и держал не отрываясь. Потом позвал:

– Лялька! Открой! Это Андрей!

Ему показалось, что мелькнула тень в дверном глазке, и он понял – она его видит. Она или тот… старый козел! Не помня себя от ярости, он пнул дверь ногой и закричал:

– Открывай, а то выбью!

Приоткрылась дверь рядом, высунулся старик-сосед и погрозил сухим кулачком:

– А ну пошел вон, сейчас милицию вызову! Пьянь подзаборная!

Андрей обернулся, дверь тотчас захлопнулась. Открылась дверь напротив, оттуда выскочила женщина в пестром халате и бигуди. Это была Галина Максимовна.

– Андрюшенька, ты чего тут? Что случилось?

– Теть Галя… Пришел, а она не открывает… – Андрей оперся плечом на стену, чувствуя, как плывет и качается лестничная площадка, двери, стены; ему казалось, он падает.

Женщина обняла его и повела к себе, приговаривая:

– Как же ты так, Андрюшенька, пошли, родной, а то и правда вызовут. У нас дом спокойный, никаких скандалов. Пойдем, расскажешь, что случилось. Чайку попьем…

Он шел послушно, как маленький, опираясь на ее плечо. Дверь захлопнулась, и на площадке наступила тишина. Галина Максимовна привела его в гостиную, усадила на диван; он закрыл лицо руками.

– Андрюшенька, что случилось? – повторила она, села в кресло напротив и посмотрела с участием.

– Лялька ушла, теть Галя… Теперь у нее другой. Я хотел поговорить, а она… они не пускают…

Галина Максимовна присмотрелась:

– Ты что, выпил? Тебе же нельзя, ты же сам не свой делаешься. Леночка наказывала: ни капли. Смотри, Андрюша, я обещала.

– Я чуть-чуть… белого. Она не вышла на работу: я был там, а ее нет. Пришел поговорить, а они не открыли! Теть Галя, как же так? Живому человеку не открыли!

– Подожди, Андрюша, ты сказал «другой»? Откуда ты знаешь? Ты их видел?

– Не видел. Вера… и Славик сказали, она видела. Лялька собрала чемодан и ушла… уже месяц.

– Вы поссорились?

Он помотал головой:

– Мы никогда не ссорились. Она сказала, что больше не хочет… и ушла.

– Почему? Должна же быть причина.

– Сказала, что я пацан. Я думал, она вернется… Она и летом уходила, а потом вернулась. Вера сказала, у нее кто-то есть… И сейчас он там, потому и не открывают – он не велит. Теть Галя, что мне делать?

– Дела… Чайку хочешь? С мятой? Или кушать? У меня есть котлетки. Давай, разогрею. – Она была из тех, кто считает, что главное – накормить мужчину – голодный мужчина ни на что не годен, – а потом разбираться с проблемами.

– Я не хочу! Что мне теперь делать? – Он смотрел на нее несчастными глазами, и она подумала, что он похож на побитого щенка.

Господи, взрослые мужики, а чисто как дети!

– Андрюшенька, пойми меня правильно… – начала она осторожно. – Я тебя на руках носила, ты мне как сын… сам знаешь. Девушки иногда уходят, так случается. И ты мог уйти, разве нет? Встретил другую, разговорились, понравились друг дружке. Симпатия, любовь… они не зависят от наших желаний. Семейные пары разводятся, это еще не конец света. У тебя интересная работа, хорошие друзья… Ты не один. Ушла и ушла. Что ж тут поделаешь. Значит, ты еще встретишь свою девушку. Не нужно, Андрюшенька… Ничего не нужно, просто отойди в сторону. Не дай бог драка или скандал! Не нужно, поверь. Все у тебя еще будет…

Галина Максимовна пересела на диван, обняла его, погладила по голове.

– Я пришел поговорить, а она не открыла! Я не понимаю… Почему?

– Стесняется, боится выяснения отношений. Я знаю ее много лет, она на моих глазах выросла. Спокойная, воспитанная девочка, скромная, не то что другие. После смерти мамы год никуда не выходила. Растерялась… Работа – дом, и все. Плакала, всегда в черном. Я зазывала ее к себе, мы пили чай, за разговорами она отвлекалась, веселела… И с тобой познакомила, думала, вы друг дружке подходите, оба спокойные, домашние. Когда вы стали встречаться, я так радовалась…

– Думаете, она вернется?

– Не знаю, мальчик. Говоришь, у нее кто-то есть? Кто, не знаешь?

– Старый мужик, кольцо подарил, замуж зовет… Я же только поговорить хотел! За что она меня так? Если бы не вы, я бы точно дверь вышиб!

Галина Максимовна вздохнула:

– Не надо ничего вышибать, Андрюша. Будь мужчиной, держи удар. В жизни всякое случается, поверь. Всегда нужно сохранять достоинство. Пусть идет. Жизнь длинная, еще встретишь…

– Вы же никого не встретили!

Галина Максимовна вздохнула:

– Я встретила, но он умер. Я тогда все глаза себе выплакала. Мне бы отпустить его, а я каждый день бегала на кладбище. Ко мне сватались, а я не могла его забыть. Не повтори мою ошибку. Отпусти ее…

Она гладила его по голове и вздыхала, растроганная и умиленная, думая, какой он все-таки ребенок – глупый, неопытный. Большой, зарабатывает прилично, умница, а все-таки глупыш. Сидит в компьютере, играет, фэнтези всякие, даже тату сделал… дурачок.

…Андрей уснул на диване, и она укрыла его пледом. Постояла, полюбовалась и пошла к себе. Легла, но сон не шел. Она вспоминала Лену, с которой дружила с четвертого класса, сидела за одной партой до самого выпускного. Тоненькая, светлая девочка… Всю жизнь до самой ее смерти они держались вместе, и секретов друг от дружки у них не было. Первый парень Лены… Ей, Гале, он сразу не понравился: высокомерный, неулыбчивый, скупой на слова, с ускользающим взглядом. Шибздик! Ни рожи, ни кожи, но головку держит и знает себе цену. Серьезный, говорила с придыханием сияющая Леночка. Знает, чего хочет. Идет к цели. Планы наполеоновские. Взрослый! А все вокруг глупые мальчишки. Любовь слепа, что первая, что десятая. Галя пыталась… Ох, как она пыталась! Да посмотри ты на него, кричала, у него нет друзей, его терпеть не могут… строит из себя! А сам прогибается за оценку, подлиза и ябеда. Тут она, конечно, погорячилась, просто вырвалось в сердцах. Он был далеко не глуп, и ему не нужно было прогибаться за оценки. И ябедой он не был – считал себя выше этого. И окончил с красным дипломом…

Лена стала ее избегать, они перестали видеться. Любимый не одобрял ее, Галину, – простовата, грубовата. Об этом ей рассказала сокурсница, его соседка. Простовата? Грубовата? Аристократ гребаный! Шибздик и есть! Ну вот как это у них получается? Как им удается поставить себя? Что это? Характер? Самооценка? Харизма лидера? Характер, самооценка, высокомерие… Харизма? Извините, подвиньтесь – никогда он не был лидером. Да и не рвался – был самодостаточен и не боялся одиночества.

Она часто думала, чем для него была Леночка… Мягкая, уступчивая, заглядывающая в глаза, готовая услужить… Она была удобна – ни капризов, ни претензий, одна преданность. Именно такая ему и требовалась: он мог лепить из нее любую фигуру, ломать, подчинять, наказывать… Самоутверждаться. Не собирался он жениться… дураку понятно. Тогда она думала, что он садист и кровопийца, получает удовольствие, унижая. Потом, повзрослев, поняла: все гораздо проще. Он был эгоистом. Вульгарным эгоистом, который делал так, как удобно ему, унижал и обижал ненамеренно – он не замечал жертв, как не замечают пыль под ногами…

Галина Максимовна сжала кулаки: обида была все еще жива! Леночка из смешливой радостной девочки превратилась в перепуганную, боящуюся не угодить и сказать лишнее слово… Она, Галя, рвалась поговорить и раскрыть глаза, но Лена ее избегала. Кто-то сказал, что она собирается замуж. Но ни свадьба, ни семья в планы ее бойфренда не входили…

Однажды Лена пришла к ней, расплакалась… Любимый человек уехал, не попрощавшись, его нет уже пять дней; она ждет ребенка, он ничего не знал, она боялась сказать… Ах, если бы она только сказала про ребенка! Он бы не уехал! Он говорил раньше, что не хочет детей, и она не решалась признаться… Она плакала и ругала себя; Галина утешала и не смела сказать, что он знал о ребенке, она сама ему рассказала неделю назад… Она так и не призналась Леночке, что он знал, поэтому и бросил. Пусть думает, что не знал, если ей так легче…

Галина Максимовна разжала кулаки и стала дышать глубоко и медленно – не дай бог давление подскочит! Сколько лет прошло, а до сих пор в глазах меркнет… Сволочь! Носит же земля…

А потом пошли слухи, что он кинул своего делового партнера, они вместе взяли крупный кредит. Наполеоновские планы, вспомнила она, чувствуя, как подкатывает к горлу волна ненависти. А тот продал квартиру, машину… спился, говорили. Подлость на каждом шагу!

Успокойся, приказала она себе, ты выполнила завещание, она так захотела… Леночка, Ленка, Ленок-василек.

Она всего боялась: одиночества, ребенка-безотцовщину, перед которым чувствовала себя виноватой, того, что скажут люди. Она была из тех, кто всегда виноват, не уверен в себе и ищет опору. Ее опорой стала она, Галя. В том, что Андрюша родился, немалая ее заслуга…

Галина Максимовна лежала, прислушиваясь. Ей казалось, что она слышит дыхание Андрея… ее мальчика. Лена попросила приглядывать, а то он такой домашний, неприспособленный… Тоже предмет раздора. Он мужчина, кричала она, Галя, не трясись ты так над ним! Пусть идет в секцию бокса, пусть ему разобьют нос, отпусти с девочкой на дискотеку, пусть дружит с дворовыми пацанами! Дай ему дышать! После смерти Димы, мужа, Лена стала всего бояться, еще больше замкнулась, окончательно поверила, что проклята и неудачница. И больше всего она боялась за Андрея…

Дима был хороший, заменил парню отца. Хороший муж, хороший отец. Андрюше было два, когда они поженились, он и не подозревает, что папа Дима ему не родной. Жаль, рано ушел…

Уже под утро она забылась тяжелым полусном: кто-то черно-белый бегал, беззвучно кричал, широко разевая рот, отчаянно махал руками, распахивал окно и пытался выброситься. Ныло сердце, подкатывала тревога…

Когда она проснулась, было уже светло. Галина Максимовна, накинув халат, вышла из спальни. В гостиной было пусто. Плед, аккуратно сложенный, лежал на спинке дивана. Она побежала на кухню – там тоже никого. Андрей ушел. Она села за стол, подперла голову рукой и задумалась…

В полдень позвонил Добродеев и с ходу закричал:

– Христофорыч, девчонки приехали!

– Какие… – начал было Монах, не сообразив, о каких девчонках речь. – Неужели из Березового?

– Ну! Попуткой. Утром сюда, вечером домой. Погулять, закупиться, попить кофе. Хотят встретиться, ты как?

– Всегда готов! Когда?

– Я пригласил их перекусить в «Сову», через час. Так что встал, умылся, заплел косу! Шагом марш!

– Иди к черту! Я давно на ногах. Буду как штык. Ну, девчонки, ну, порадовали старика!

…А визгу было! Девочки бросились к ним, как к родным. Добродеев облобызал обеих в щеки, Монах приобнял и слегка приподнял. Леся была в громадных серьгах и коротеньком тулупчике, Маша – в ярко-голубой шубке, обе без шапок, с покрасневшими носами и ушами, с добрым десятком ярких сумок в руках.

– Мы приехали попуткой в девять утра, – сообщила Леся. – Ну и холодрыга! Вроде солнце, а все равно пробирает.

– Закупились? – спросил Монах.

– Ага! В Мегацентре! Тут у вас всего полно, у нас поменьше, – сказала Маша.

– Голодные? – отеческим тоном спросил Добродеев. – Сейчас исправим. Прошу! – Он открыл дверь ресторана и по-купечески повел рукой: – Заходите, девочки, будьте как дома.

Они вошли и приостановились, озираясь.

– Раздевайтесь! – командовал Добродеев. – Сумки тоже сюда. Все будет в целости и сохранности, – добавил, заметив, что они переглянулись. – Женя, мой столик! – бросил официанту, длинному парню в черном костюме и бабочке.

– Конечно, Алексей Генрихович, все готово, пожалуйста! – Парень поспешил вперед, Добродеев важно последовал за ним, следом потянулись девочки и завершающим Монах. Он с удовольствием наблюдал понты Добродеева, который никогда не упускал возможности порисоваться.

Они сели, причем Добродеев отодвинул стулья и усадил гостей. Девчушки совсем оробели; официант почтительно ожидал заказ.

– Нам что-нибудь поприличнее, ты мои вкусы знаешь, – распорядился Добродеев. Парень кивнул, сказал:

– Конечно, Алексей Генрихович, будет сделано, – и взглянул вопросительно на Монаха.

– Опять рыба с макаронами? – спросил Монах.

– Лосось под имбирным соусом и паста с орехами, – значительно произнес Добродеев.

– А мне здоровенную свиную отбивную и картошку фри. Не забудь кетчуп! Девочки, вам что? Рыбу или отбивную?

Девушки переглянулись.

– Рыбу и картошку фри, – сказала Леся.

– И мне, – добавила Маша. – И кетчуп!

– Отличный выбор, – похвалил Монах. – Мне пива, девочкам белого, не сильно кислого. Лео, тебе как всегда пиво? Значит, два пива, – сказал он, не дождавшись ответа Добродеева.

Парень улетел исполнять.

– Ну-с, а чего мы тут накупили? – Монах развернулся к девушкам. – Хвастайтесь!

– Ой, всего! – Леся приложила ладошки к горящим щекам. – Платье, красное, с золотой пряжкой, и два свитера, белый и голубой! И еще джинсы!

– А я зеленые туфли, зеленый жакет, белый свитер и джинсы, как у Леси. У вас тут выбор намного больше, чем у нас. И кофе пили в кафе с золотыми рыбками…

– Прямо целые рыбищи! – воскликнула Леся. – У нас в пруду карпы и то поменьше.

– С пирожным? – спросил Монах. – У них хорошие пирожные.

Девушки переглянулись.

– Леся съела целых два! – сказала Маша.

– А она не хотела сначала! – обличила подружку Леся. – А потом тоже не выдержала.

– Вот и я не выдерживаю, – сказал Монах. – Дал себе слово не заходить туда, но не могу удержаться, ноги сами несут. Хоть я и экстрасенс, но пирожные люблю.

Девушки рассмеялись.

…На них было любо-дорого посмотреть! Они наворачивали рыбу и картошку с таким удовольствием, словно месяц голодали; запивали вином. Обе раскраснелись, жесты стали размашистыми, и они наконец перестали стесняться.

– А полиция еще не поймала убийцу? – спросила Леся. – Гриша сказал, что они ни фига не делают. А вы? Вы же экстрасенс? – Она смотрела на Монаха круглыми любопытными глазами.

– Гриша – это муж Яны, – тихо сказала Маша. – Хоть и бывший, но хороший, только пьет. Мы все были на похоронах, весь город. Мы венок от себя, из елок с белыми розочками. Яна любила белые розы, у нее дома даже куст был… Леся снимала на айфон, а вдруг он тоже пришел. В книгах убийца всегда приходит. Но вроде все свои, никого чужого…

– Мы покажем вам фотки, вдруг вы что-нибудь почувствуете. Может, это кто-то из наших, у нас всякие слухи ходят. Она перед этим поссорилась с соседкой Зоей, она медсестра в поликлинике, злая, ужас! Ударила котика Янки и мужа бьет! Я его забрала к себе… котика, его Леопольд зовут. Может, она наворожила Янке, с нее станется…

– Лесь, не выдумывай, Зойка просто дура. Яну у нас все любили, да и помирились они.

– Леопольд? Красивое имя, – похвалил Монах. – Лео!

– А Васю Пивкова нашли? Он даже не знал, что Янка едет, она не сказала. Мы говорили, так нельзя, надо предупредить, а она хотела сюрприз. Вот и получился сюрприз…

– Нашли. Очень переживает, не может поверить… – сказал Добродеев.

– Настоящий золотой лев на воротах? И дикий виноград? Это все правда?

– И золотой лев на воротах, и виноград, и фонарь – все правда. И человек хороший.

– Если бы она сказала, что приезжает, он бы ее встретил. А она хотела сюрприз, – сказала Маша. – Мы отговаривали, а она ни в какую.

– Ее с вокзала забрала большая черная машина…

– Машина? – встрепенулся Добродеев. – Какая машина? Откуда вы знаете?

– С Яной ехала тетка Зина, везла уток на продажу… Ее все знают. И еще по своим делам, у нее тут кума. Так она видела, как Яна села в большую черную машину. Вроде грузовичок.

– Джип?

– Ну да. Черный. Тетка Зина осталась ждать родича, а Яна хотела взять такси, только их не было, и тогда она помахала этому джипу. Я бы ни за что! А Янка смелая была, ничего не боялась. – Леся вздохнула: – Он остановился, она села, и они уехали.

Добродеев и Монах переглянулись.

– Номера тетка Зина, случайно, не запомнила? – спросил Добродеев на всякий случай.

– Не запомнила. Если бы знать заранее…

– А это правда, что у Яны на лице был знак сатаны? – спросила Маша. – Все говорят! Ее убили сатанисты?

– Был. Называется узел Троицы, но я не думаю, что это говорит о религии. У нас сатанистов не бывает, не бойтесь, – сказал Монах. – Еще он отрезал ей прядь волос, тоже непонятно зачем…

– Подождите! – вскрикнула Леся. – Это не он отрезал! Яна сама: ей в салоне сожгли, так она дома отхватила чуть не полголовы. Еще смеялась, что теперь будет супермодная. Говорила, что хочет как у меня, только пока не решилась. – Девушка погладила себя по коротко остриженной голове. – А мне нравится, никакой возни! Утром встала, и не надо заморачиваться. И сережки видны. У меня их десять пар, каждый день меняю. Сегодня тоже прикупила, из белой эмали с красными камушками, красивенные!

– Мы каждый день ее вспоминаем, – сказала Маша. – Все ходят, выспрашивают… Гришка запил с горя, каждый день на кладбище. Хочет ехать сюда к вам искать Васю Пивкова, говорит, надо разобраться, что там за хмырь с золотыми воротами. У нас про эти ворота уже все знают. Хоть и бывшая жена, а он все равно надеялся и любил Янку.

– Да, любовь… – неопределенно заметил Добродеев и вздохнул.

– Кто хочет пирожных? – спросил Монах. – Здесь тоже классные, между прочим, одно называется «Золотая рыбка». Рекомендую. И «Елочку», и «Перышко»… Мы попросим Женю показать все, что есть, и выберем. – Он махнул рукой, призывая официанта…

…В четыре девушки засобирались на вокзал.

– Вас кто-то встречает дома? – спросил Монах.

– Кирка, мой сосед, – сказала Маша. – Он пристает, хочет гулять, а я только смеюсь! Он меньше меня, особенно если на каблуках. Он хороший, но мелкий. Мы теперь вечером даже выходить боимся. Все боятся.

– Хороший! – фыркнула Леся. – Он ко мне тоже приставал. И к Тамарке Поздняковой. Имей в виду, подруга, ему все равно с кем крутить.

Они распрощались на улице, усадили девушек в такси, наказали не забывать, звонить и приезжать…

… – Славные девочки, – сказал Добродеев. – Вспомнил себя в юности…

– Неужели помнишь?

– А ты разве не помнишь?

– Надо подумать. Леся сказала, что волосы Яна обрезала сама, помнишь?

– Помню. И что? Какая разница?

– Разница есть, только пока непонятно какая. Убийца нарисовал знак, а волосы не тронул. Но заметил…

– Заметил?

– Заметил, Лео, так как у второй жертвы, Маргариты Бражник, волосы были обрезаны. Или ты думаешь, что она тоже сама? Он заметил, ему понравилась идея, и он тут же ее использовал. Это раз. И второе: Янина села к нему в машину по доброй воле.

– Маргарита ушла по доброй воле, Янина села по доброй воле… и что?

– А то, что он не знал ее раньше.

– По-моему, мы это уже обсуждали. Не знал, ведь это не Вася Пивков. И что?

– А с Маргаритой не ясно…

– Подожди, ты предполагаешь, что тот, кто случайно увез с вокзала Янину, потом так же случайно наткнулся на Маргариту?

– Повторяю, Лео, с Маргаритой не ясно.

– В каком смысле?

– Во всех. Не ясно, почему она ушла. Не ясно, как он на нее наткнулся…

– Может, она шла к нему!

– А Янина при чем? У нас есть свидетель, тетка Зина, которая видела, как Янина села в черную машину. Что произошло дальше, нам известно. Но мотива не вижу.

– А может, это не он! В смысле, не убийца!

– Это он, Лео. Она села к нему в машину, приказала везти себя на Кавказ и в итоге оказалась в парке. Нет люфта между событиями: приехала, села в машину, оказалась в парке. Разве что она отказалась платить, и он высадил ее на полпути, а там ее подхватил… убийца. – Он покачал головой: – Не вижу, Лео. Я бы поинтересовался черной машиной… Что он делал на автовокзале, интересно?

– Надо сказать майору, пусть займется. И с теткой Зиной поговорит.

– Только сразу не выкладывай, предложи встретиться, и пусть доложится первый. Подозреваю, что у нас на руках козыри. Хотя, с другой стороны… – Монах запнулся. – Может, они его уже вычислили. А вообще, интересно, что у них новенького. И своему шпиону позвони, а вдруг?..

– Инсайду!

– Инсайду тоже.

Лиза уволилась из «Пасты-басты». Попрощалась с девочками. Они посидели на дорожку, выпили вина, поговорили. Все желали ей счастья, а ей казалось, они завидуют. У нее даже уши горели, она не верила, что уходит. Вот так запросто взяла и уволилась! Ей всегда было тяжело принимать решения – это от мамы. Мама всего боялась… просидела всю жизнь в своей бухгалтерии, никуда не ходила и замуж больше не вышла. И ей наказывала: береги, что есть, от добра добра не ищут.

Так захотел Виктор. Сказал, что ей там не место. Сердце пустилось в галоп – понимай, его жене там не место. Жене! Она намекнула девочкам, что собирается замуж. Свадьба будет скромная, домашняя – регистрация, ужин в «Английском клубе», наверное… Так она себе представляла. Только они вдвоем. Виктор в черном костюме, она в длинном белом платье… атлас или гипюр. Даже сбегала в салон, посмотрела, что у них есть. В витрине четыре манекена – невесты, две в белом, одна в голубом и еще одна в розовом. Сейчас необязательно в белом, но в белом все-таки лучше. Она почти выбрала белое: прозрачные плечи и гипюровая пышная юбка до пола. А потом они уедут… наверное, за границу. В Германию, где у Виктора квартира и бизнес. При мысли о свадьбе, переезде, жизни за границей голова у нее начинала кружиться…

Она вытянула руку, показала кольцо с бриллиантом и двумя бледно-голубыми сапфирами. Покрутила кистью, и бриллиант вспыхнул в свете люстры…

«Нежное, как ты, – сказал Виктор, протягивая ей коробочку. – Ты мое сокровище. А это ключ, приходи, когда захочешь». Лиза ожидала, что Виктор предложит переселиться к нему, но он промолчал. Потом заметил вскользь, что ему нужно побыть одному… пока. Она поняла – конечно! После того, что он пережил…

Она готовила его любимые блюда: котлеты, отбивные, борщ. Люблю мясо, я хищник, говорил он, смотри, загрызу! Кто научил тебя готовить, спрашивал. Современные женщины не умеют яйцо сварить. Она, дурочка, думала, что он ходит по ресторанам, а он, оказывается, любит борщ! Лизе хотелось спросить про его жену: как они жили, что с ней случилось… Она видела фотографии – заглянула украдкой в ее комнату, когда Виктора не было. Вот где красотища и богатство! Такого она еще не встречала. Полный шкаф шикарных платьев, а туфли! Глаза разбегаются. Это сколько же они стоят? Целое состояние! И золотые украшения в шкатулке! Она примерила колье с зелеными камешками… изумруды? Настоящие? У нее даже щеки вспыхнули от такой красоты…

Маргарита была красивая… Лиза рассматривала ее фотографии, чувствуя, как замирает от ревности сердце и хочется плакать. Что он нашел в ней, в Лизе? Она обыкновенная, а Маргарита была актрисой и певицей… И красавицей! Ее очень интересовала их прошлая жизнь, она казалась ей сказочной: они жили за границей, много ездили, бывали на приемах, в Венской опере, играли в казино в Монако… Виктор рассказывал. Лиза чувствовала такую ревность, что меркло в глазах. Однажды она сказала ему, что Маргарита была особенной, а она, Лиза, другая… Ей хотелось добавить, что она никогда не сравнится с ней, но она заставила себя замолчать. Виктор обнял ее и сказал: она глупая и ничего не понимает, он любит ее такой, какая она есть, потому что ему хорошо с ней и еще потому, что она умеет жарить котлеты. Пошутил. Она почти обиделась: получается, с Маргаритой шикарная жизнь по европам, в шикарных гостиницах, а с ней из-за котлет? И поняла окончательно, что ей до Маргариты как до неба. Они с Андреем тоже много ездили, в Таиланд, в Испанию, в Италию, жили в дешевых хостелах, где шумно и многолюдно, а ночью крики и музыка. С Веркой и Славиком… Верка никогда ей не нравилась, она вообще больше похожа на парня, полублатные словечки, из джинсов не вылазит. Даже платья приличного нет! Не следит за собой, не красится… Непонятно, что Славик в ней нашел.

Андрей… Лиза вздыхает. Конечно, некрасиво получилось, но тут уж ничего не поделаешь. Тетя Галя ничего не знала, а теперь в курсе – после того, как Андрей стучал в дверь и кричал на весь дом. Она ему не открыла, побоялась… да и что скажешь? Он кричал, что хочет поговорить… О чем? Она все ему сказала, когда уходила. Он не понимает… так ничего и не понял, он никогда ее не слушал, вечно сидел в своем компьютере. Он звонит ей по сто раз в день, она сбрасывает или вообще отключается. Позавчера ей показалось, что он идет за ней. Вера тоже звонила несколько раз, расспрашивала, лезла в душу, притворялась подругой. И Славик уговаривал – хорош дурака валять, возвращайся, Андрюха сам не свой, а как же бой быков? Бой быков… Какой еще бой быков? Смешно!

Она сидела на диване, сжав кулаки, перепуганная до смерти, а он кричал, что выбьет дверь… Потом, к счастью, вмешался сосед, старый склочник Пташкин, и пригрозил полицией. Она никогда не видела Андрея таким. С ним было легко: она командовала, он подчинялся. Мальчишка! Она смотрела в глазок – подошла бесшумно, на цыпочках, – и не узнавала его: злой, взъерошенный, лицо красное… Выпил?

Потом тетя Галя увела Андрея к себе, и она перевела дух. Подумала, что теперь тетя Галя знает про них с Андреем. Когда умерла его мама, тетя Галя попросила помочь с поминками… два года назад. Два года они были вместе. Теперь тетя Галя осудит ее… Она пыталась убедить себя, что та не имеет права указывать, как ей жить. Не имеет! Конечно, она Андрею не чужая, она их познакомила, да и потом намекала, что пора бы уже и свадьбу, спрашивала, что подарить. Она, Лиза, была не против. Андрей неплохой, правда, совсем мальчишка, но работа хорошая, зарабатывает прилично, не жадный. Правда, счета деньгам не знает, слишком добрый – Славик как-то попросил, так он всю зарплату и отдал! Даже не спросил, когда вернет. Она потом ему выговорила, а он смотрел, не понимая… как дурачок!

Девчонкам из «Пасты-басты» он нравится. Ну и хорошо, что мальчишка, будешь вертеть как захочешь, ни в чем отказа не будет, говорила старшая, Полина. Она тоже так думала, пока не встретила Виктора. Она никогда не забудет, как он вошел к ним в кафе, огляделся и сел за столик у окна. Она сразу обратила на него внимание… Смуглый, с сединой на висках, в белой рубахе, в джинсах… золотой браслет, перстень с черным камнем. Он был такой… такой… как из столицы! Или вообще иностранец. Сразу видно, что не наш. Она подошла. Он посмотрел на нее и улыбнулся. Попросил кофе. Взрослый, уверенный в себе мужчина… И такой деликатный, воспитанный… Она принесла поднос, он протянул руку, они соприкоснулись пальцами, и она вспыхнула. Искра проскочила! Она отдернула руку, чашка опрокинулась, по столу разлилась бурая лужа. Она смутилась, а он рассмеялся и сказал, что это ерунда, к добру, и так посмотрел на нее… Со значением!

А потом пришел еще раз и еще. Здоровался как добрый знакомый, спрашивал, как дела… Даже девчонки заметили. Она сказала однажды, что у нее день рождения, случайно вырвалось, – и он пришел с букетом и подарком. Ждал в парке напротив, пока она не закончила смену, пошел провожать. Она привела его домой – убедила себя, что ей нужно что-то взять… Она помнит, как дрожали руки и ключ не попадал в скважину, а он стоял сзади, и она слышала его дыхание. И билась бабочкой одна мысль: хорошо, что Андрей в командировке… Две! Вторая: господи, что я делаю!

Он принес шампанское – какой день рождения без вина! Потом она спрашивала себя: откуда он знал, что… так будет? Она сама не знала, что приведет его к себе, а он знал? Понял по ее взгляду? Или она показалась ему доступной?

Пробка выстрелила в потолок, и она вскрикнула. Она была пьяной и без шампанского, голова шла кругом, она не смела поднять на него глаза. Он достал подарок – золотого ангелочка, сказал, что хочет сам надеть, и она покорно наклонила голову…

…Их близость была как удар молнии. Она никогда не думала, что такое возможно… Он называл ее «моя девочка», «малышка», «сладкая», и она чувствовала, как замирает сердце. Андрей… Какой Андрей? Мальчишка!

И наступила новая жизнь, наполненная Виктором. Она все время ждала, поглядывая на дверь: вот сейчас! Сейчас он войдет, найдет ее взглядом, улыбнется, сядет за свой столик, она подойдет… У нее сладко замирало внутри… Прошел день, другой, третий, а его все не было! Он не пришел ни через неделю, ни через месяц. Исчез, как и не было. Почти три месяца, долгих, бесконечных, мучительных. Она была как в воду опущенная, все летело из рук, она молча сидела, глядя перед собой, вспоминала каждое его словечко, ласки, как он смотрел на нее, его поцелуи… облизывала пересохшие губы, до боли сжимала кулаки, запершись в ванной, рассматривала себя в зеркало – нагую, с пылающими щеками и искусанными губами. Потом долго стояла под душем…

Андрей ничего не замечал! Играл в свои дурацкие игры… Она готова была возненавидеть его, он ее раздражал, она с трудом сдерживалась, чтобы не закричать: пошел вон!

А в середине февраля он пришел… вернулся! Сел за свой столик как ни в чем не бывало, кивнул, улыбнулся, спросил кофе. Она стояла перед ним, не в силах шевельнуться. Он взял ее руку, поднес к губам – все видели – и сказал:

– Рад тебя видеть, Лиза!

Ей показалось, он похудел, осунулся, постарел… седины добавилось. Она присела рядом, едва удерживаясь от того, чтобы прижаться, погладить по лицу; только и сумела выговорить:

– Что-то случилось?

– Случилось… Можешь уйти?

Она отпросилась. Он ожидал ее на улице. Они пошли к ней, и он рассказал, что его жена… умерла. Конечно, она слышала об убийствах женщин – все слышали, – ходили слухи о секте сатанистов… Одна из убитых женщин была его женой. Она смотрела на него во все глаза, недоверчиво, с восторгом: даже в этом он был необыкновенен, не как все!

Он рассказал ей о странной сцене в «Английском клубе», когда Маргарита ушла… Его жену звали Маргаритой! Она ушла… просто ушла! Не сказав ни слова. Он всюду искал, а ее не было; он не знал, что думать. У нее на кончике языка вертелся вопрос: ты ее любил? Но она не смела спросить. Он как будто понял и сказал, что их брак исчерпал себя. Маргарита была холодной, самоуверенной, взбалмошной… а ты другая, слышалось Лизе; они были на грани развода. Он перестал спать, все думает, что с ней случилось; его вызывают на допросы и не дают похоронить…

Лиза жалела его…

Он отдал ей ключ, сказал: «Приходи в любое время, буду ждать». Привез к себе, и она увидела его шикарный дом. Осталась на ночь – он привел ее на второй этаж и сказал: вот это моя спальня. И она с облегчением поняла, что у них были разные. Она решилась спросить, почему он так долго не приходил, и он, серьезно глядя ей в глаза, сказал, что не хотел морочить ей голову. Маргарита не давала ему развода, у них были сложные финансовые отношения, процесс мог затянуться на годы. Не приходил, но все время вспоминал… «Ты простишь меня?» – спросил он. «Да! Да! Да!» – закричала она и расплакалась.

Перед похоронами он весь вечер пил, а ей было страшно. Он уснул на диване, и она укрыла его пледом. Сидела и смотрела, умирая от жалости к нему, сильному, умному, замечательному, которому так не везет в жизни… Не везло. Он сказал, что теперь все будет иначе. Новый старт, новая жизнь, новые начинания…

Она ожидала его после похорон, приготовила ужин. Наступил вечер, а его все не было. Она поднялась в спальню, разделась и легла, свернувшись клубочком. Дом жил своей жизнью. Шуршал, скрипел, вздыхал; кто-то ходил по чердаку; ей слышался чей-то шепот, она даже различала слова – их шепеляво выплевывал чей-то уродливо перекошенный черный рот: ч-чужая, греш-ш-ница, с-страх, проклятие с-сатаны. Они повторялись снова и снова, монотонно, однообразно долбя в висках.

Затаив дыхание, накрывшись с головой, Лиза лежала несчастная, взмокшая от страха, ожидая прикосновения холодной враждебной руки. Ей казалось, что на чердаке и по коридору ходит Маргарита, незаслуженно убиенная… Бабушка рассказывала, что умершие от руки насильника не уходят насовсем, а застревают между нашим миром и тем, так и ходят вечно – жалуются, бормочут, мучаются. И насильник-убийца притаился где-то рядом, подсматривает, выжидает, и нет от него спасения.

Внезапно пришло понимание, как предчувствие, что ничего не будет! Ни свадебного платья, ни красивой жизни… Ничего! Она всхлипнула, почувствовав, как защипало под сомкнутыми веками…

Она так и уснула – в слезах, не в силах шевельнуться, почти теряя сознание от ужаса…

Андрей Коваль стал плохо спать, сидел в компьютере до утра. Тосковал по Ляльке, вспоминал, что они всегда были вместе. Как объездили почти всю Европу, были в Таиланде… Теперь Славик зовет в Испанию на корриду, он, Андрей, обещал, но как же без Ляльки? Без Ляльки ему плохо, он привык, что она всегда рядом. Он смотрел на ее половину кровати, на табурет на кухне, где она сидела так, чтобы смотреть в окно, открывал шкаф, где висели ее вещи, а теперь пусто, и вспоминал, вспоминал… Черствый хлеб, кофе закончился, в холодильнике пусто… Он забывает поесть, а на работе литрами пьет кофе и не ходит на перерыв. И в «Пасту-басту» больше не забегает. А вечером слоняется вокруг ее дома или сидит на скамейке во дворе. Звонки она сбрасывает, на письма не отвечает… Пора бы привыкнуть, но ему кажется, что она в конце концов поймет, не может не понять, как они любят друг дружку, а этот… Вера сказала, старый и невидный, исчезнет, испарится, уедет куда-нибудь, и тогда они снова будут вместе. И в Испанию поедут…

Он звонит тете Гале: она обещала поговорить с Лялькой, но пока ничего. Она уговаривает его успокоиться, повторяет, что всяко в жизни бывает, он мужчина и должен держать удар; вокруг много хороших девушек. Много? Андрей их не замечает. Он хочет, чтобы вернулась Лялька.

Он словно играет в новую игру, которая называется «Ожидание». Он ходит за ней, стараясь не попадаться на глаза, смотрит на ее окна…

Однажды он наткнулся на них обоих – они выходили из ее дома. Лялька смеялась, он держал ее за руку. Андрей почувствовал такую ненависть, что, не помня себя, рванулся к ним и толкнул его в грудь. Старый, мелкий, никакой! Лялька закричала и попыталась оттолкнуть его, а ее спутник попятился, желая, видимо, избежать драки. На них уже оглядывались…

«Дурак, не смей!» – отчаянно закричала Лялька. Андрей размахнулся, примериваясь ударить, и тогда этот схватил его за кисти рук и сжал. Андрей почувствовал, как у него от боли потемнело в глазах. Он остался стоять, а они ушли. Лялька выкрикнула «Ненавижу!» и «Дурак!». Это «ненавижу» било в висках: не-на-ви-жу! Ее перекошенное злобой лицо стояло перед глазами – такой он ее никогда не видел. Они уходили, а он, оторопев, смотрел им вслед…

Он зашел в «Пасту-басту», сел за свой столик. Полина принесла ему латте и бокал белого вина. Он попеременно отхлебывал кофе и вино и рассматривал красные пятна на кистях. Впервые ему в голову пришла мысль о том, что Лялька не вернется, она спит с этим… Раньше он об этом не думал, просто хотел, чтобы она вернулась, а теперь он вдруг представил их в постели и сжал кулаки с такой силой, что почувствовал боль. Боль в руках, боль в сердце…

…Лялька набрала код, с трудом открыла тяжелую металлическую дверь и вошла. Здесь было сумрачно, слабо светила лампочка на стене – были отчетливо видны красные раскаленные проволочки внутри. Она поняла, что сзади кто-то есть. Человек вошел бесшумно – он придержал дверь, и она ощутила легкий сквознячок – ни шороха, ни звука шагов. Она даже не успела испугаться, почувствовала резкую боль в горле и закричала, но из горла вырвалось лишь хрипение. Царапая себя, теряя сознание и задыхаясь, она безуспешно пыталась освободиться. Человек разжал руки и опустил ее на пол, прислушался – все было тихо. Тогда он вытащил из кармана красный фломастер и ножницы…

Монах пил кофе и рассматривал айфон, на его лице были написаны задумчивость и нерешительность. Наконец, решившись, он набрал номер. Ему ответили почти сразу, назвав по имени, и он сказал:

– Он самый. Вот сижу, пью кофий. Дай, думаю, позвоню… Не отвлекаю? – Он остановил себя усилием воли, ощущая странную неуверенность и даже робость. А когда человек чувствует это, он не может остановиться и несет всякую чушь: по десять раз спрашивает, как дела, как оно вообще, что нового и как дела, в смысле, что нового. И тон у него, как у скулящего щенка. Тут главное вовремя заткнуть фонтан и дать ответить той стороне.

– Я рада, Олег, что вы позвонили. – Голос ровный, никакой. Ни радости, ни досады. Пустота.

– Эмма, у вас все в порядке?

– Почему вы спросили?

Монах почувствовал, как она ощетинилась. А он-то думал, что они подружились.

– Потому что я воспитанный и вежливый… тип. А теперь ваша очередь.

Она хмыкнула и после паузы спросила:

– Олег, у вас все в порядке?

– Ну как вам… Вот кофе закончился, выгреб остатки, сижу, мучаюсь. А так ничего, в порядке. Я обещал показать вам Троицу, денек как раз для прогулок. Весна! Выходите, буду ждать на старом месте, посреди площади, на глазах у всего города.

Ответом ему было продолжительное молчание в трубке. Монах тоже молчал, полный недоумения. Вполне невинное предложение и столь долгая пауза в ответ…

– Олег… – Она замолчала и сказала после паузы: – Приходите ко мне, у меня есть кофе.

– С удовольствием! – обрадовался Монах. – Давно хотел напроситься в гости, но стеснялся. Люблю ходить в гости, но боюсь сильных женщин…

Она снова хмыкнула – невесело, как ему показалось. Да что это с ней? Никак, рецидив любви к боссу? Соперницы нет, дорога свободна, но все, оказывается, не так просто? Ну что они все в нем находят? Маргарита, Эмма… наверняка были другие. Мелкий, невыразительный, никакой… Диктатор, сказал Добродеев. Наполеон… Тот тоже был мелким. Значит, есть в них то, что нравится женщинам. Надо будет спросить… Она сказала, что Бражник умный, сильный, предприимчивый… Так что нечего тут! Умная женщина дурака не полюбит. Тут скорее вопрос: а умный мужчина полюбит дуру? Лично я нет, ответил себе Монах, мне нравятся женщины с головой. Добродееву, например, по барабану, лишь бы юбка. Друг детства Жорик в юности и молодости засматривался на хорошеньких и глупых, с Анжеликой ему попросту повезло – не дура и приятная из себя. Господи, о чем я, одернул себя Монах. И голова, и личико, фигурка… все в кайф! Но мне все-таки с головой, лишь бы не очень уродливая.

– Олег, вы там? – позвала Эмма. – Вы пропали…

– Задумался. Давайте адрес!

…Нагруженный сумками из «Магнолии», он поднялся на четвертый этаж. Лифт не работал, на листке-объявлении было написано вкривь и вкось: «Профелактика!!» Помедлив и отдышавшись – чертова лестница! – он позвонил, и ему открыли. Он вошел. Эмма стояла в полутемной прихожей, кутаясь в серую пушистую шаль. Свет она не включила… почему-то.

– Мир дому, – сказал Монах. – У вас лифт не работает, между прочим. Едва отдышался. – Он положил сумки на тумбочку, сдернул вязаную шапочку и расстегнул дубленку. – Куда нести? – Он кивнул на продукты.

– Ну что вы, не надо… – Это были первые ее слова. – Сюда.

Она пошла из прихожей, Монах с сумками – следом. Она привела его в кухню.

– Чур, кофе я варю сам, – заявил Монах. – Привычка холостяка.

– Вы не были женаты? – спросила Эмма.

Монах присмотрелся – выглядела она неважно: бледная, с синяками под глазами, с ускользающим взглядом… Заболела?

– Был. Три раза. Но даже тогда кофе варил сам. Есть вещи, которые должен делать мужчина.

– Какие еще… кроме кофе? – спросила Эмма.

– Зарабатывать. Защищать. Жарить мясо. Разбрасывать носки. Еще?

Она улыбнулась:

– Не нужно, я поняла. А почему только три раза?

– Пока передышка. Собираюсь с силами и с духом.

– Не сошлись характером?

– Нет, тут все нормально. Дело в другом. Понимаете, раньше я время от времени сбегал из дому… до аварии еще. Не могу долго на одном месте, в один прекрасный момент пускаюсь во все тяжкие, толкает меня что-то. А они принимали это на свой счет: сразу обиды, слезы, жалобы…

– Но сейчас ведь все нормально, вы уже не сможете сбежать…

– Не смогу, стал на якорь. Чертова нога! Но надеюсь, что она… нога придет в себя и я снова вырвусь в пампасы. Надежда умирает последней, как говорится. – Он помолчал и сказал после паузы: – А теперь, если мы обсудили мои замужества, предлагаю за стол. Соловья баснями не кормят. Я кофе, вы остальное. Я тут накупил… Хлеб есть? Забыл, кажется. Вам крепкий? Или вы из клуба ромашкового чая? – На лице Монаха обозначилась гримаса.

– Крепкий. Любой…

Эмма расставляла тарелки, поглядывая на Монаха, занявшего собой полкухни: в белом свитере, с рыжей бородой и пучком волос на макушке, он застыл, священнодействуя, не сводя взгляда с закипающего кофе. По кухне поплыл восхитительный запах, и Эмма невольно сглотнула, вспомнив, что сегодня еще ничего не ела. Она подумала вдруг, что Монах похож на хищного зверя – с виду добродушный, а на самом деле умеет выжидать в засаде. Напряжен, собран, неподвижен, но готов броситься, вонзить зубы и когти в оппонента, добраться до горла. Кофе вскипел и рванулся через край турки, Монах чертыхнулся. Эмма невольно рассмеялась…

…Они сидели за столом. Монах закатывал глаза от наслаждения и нахваливал кофе – ему хотелось развеселить Эмму. Она молчала, вымученно улыбалась его шуткам и с трудом жевала бутерброд.

– Я, наверное, скоро уеду, – сказала она вдруг. – Отряхну прах и начну новую жизнь.

– Начать новую жизнь можно и здесь. У нас на фабрике, между прочим, есть вакансия. Хотите?

– Я вернусь в Германию, я уже говорила с ними – меня согласны взять обратно. Моя прежняя компания… Мы торгуем со странами третьего мира, продукты питания в основном.

– Опять цифры?

– Опять. Это то, что у меня хорошо получается. Лучше, чем с людьми.

– А как же ваш босс? Ему сейчас не позавидуешь…

Ее лицо словно стало суше.

– Он сильный, справится. Собирается ликвидировать бизнес, присматривается, торгуется. Своего не упустит. Пока не знает, чем будет заниматься. Дал мне понять, что в моих услугах больше не нуждается.

Она сидела ссутулившись, обхватив себя руками, и смотрела в стол.

…Она пришла к нему несколько дней назад. Ей долго не открывали, и Эмма подумала, что его нет дома. Она уже собиралась уйти, но дверь вдруг открылась. Бражник стоял на пороге, глядя вопросительно, без улыбки, молча – словно спрашивая: чего тебе? Она пожалела, что пришла…

– Эмма, я благодарен за все, – сказал он, когда они сидели в гостиной, он на диване, она в кресле напротив. – Мы были вместе в тяжелые времена, я всегда чувствовал ваше плечо…

«Ваше»? На «вы»? Дистанция, демаркационная линия, красная черта… Зачем она пришла? Чтобы ей еще раз дали понять: она лишняя? Как мавр – подставил плечо и пошел вон!

– Я навсегда ваш должник, Эмма, и никогда этого не забуду. Если когда-нибудь вам будет нужна помощь, смело зовите…

«…и я открою дверь, – мысленно закончила она. – Возможно, открою».

– Я перевел на ваш счет некую сумму… кажется, я упоминал уже. И подготовил рекомендацию, отправлю на электронную почту.

Сухо, деловито, без соплей. Это он умеет – без сантиментов отсекать лишнее. Она всегда восхищалась этим его умением! Ни жалости, ни сомнений: я так хочу, и баста!

Эмма молчала. Он не предложил ей кофе… Он подводил итоги и ставил точку. Кофе – это дружба, симпатия, тепло. Ничего подобного в их отношениях уже не было… Уже? А было ли раньше? Она думала, что да. Похоже, промахнулась…

Он подводил итоги их сотрудничества, совместных усилий по удержанию бизнеса на поверхности… Их близости, наконец! Он знал, как она к нему относится, не мог не знать. Подавал надежду, искал сочувствия, жаловался на Маргариту, говорил об их высоких отношениях, дружбе… Зачем? Чтобы удержать в своей орбите? Брать, ничего не давая взамен? Намекал, что когда-нибудь они будут вместе… или ей так казалось. Она верила и ждала. Он всегда знал, что может на нее рассчитывать. Она помнит их первую близость… Ее до сих бросает в жар… Помнит его слова, его шепот, его руки… А теперь он отодвигает ее – деловито, спокойно… Жестоко! Из-за той девочки? Молоденькой, неинтересной, никакой? О чем они говорят? О чем с ней можно говорить? Он нашел в ней то, чего никогда не было ни в Маргарите, ни в ней, Эмме, – покорность, послушание, растворение. То, что им всем нужно… самцам. И молодое тело! Молодое глупое восхищенное тело.

Она заставила себя подняться; Бражник не стал удерживать. Ей вдруг почудился шорох – он доносился откуда-то сверху, и она поняла, что Бражник дома не один…

Она никогда не забудет того, что испытывала, идя к машине: боль, стыд, разочарование. Старалась идти ровно, держала спину – а вдруг они смотрят на нее из окна… Она смотрит! Убеждала себя, что ничего страшного не произошло, она должна была… зайти, поддержать, узнать, как он, не чужой все-таки. В глазах защипало, и она расплакалась. Слезы текли по щекам, но она не смела достать носовой платок, «держала спину» – а вдруг та смотрит. И надеялась, все еще надеялась! Он дал ей понять… Сказал прямым текстом: пошла вон! А она надеялась. Если бы не эта маленькая паршивка… Кто знает! Никто. И уже не узнает.

С облегчением она упала на сиденье машины и дала волю слезам. Плакала взахлеб, подвывая, чувствуя комок в горле… расслабилась, дала себе волю. Она перестала плакать еще в детстве, уразумев, что слезы не что иное, как слабость и трусость, и только раззадоривают обидчиков. Она сидела и плакала, как в первый раз, обещая себе, что в последний – она никогда не плачет, это всего-навсего минутная слабость…

В тот же день Эмма позвонила бывшему шефу в Германию…

…Она почувствовала, что Монах смотрит на нее, вздохнула и заставила себя сказать:

– Вы действительно умеете варить кофе.

– Не только кофе, – похвастал Монах. – Я много чего умею. Например, исцелять дух. Один сеанс, и клиент сияет, как новенькая копейка. Обращайтесь, Эмма! С женщинами у меня получается лучше, чем с мужчинами, – они внушаемы и умеют прекрасно слушать. Причем не только слова, но и подтекст. Интонацию… Тембр действует, паузы, покашливания… все! Даже теплые ладони…

– Спасибо, я подумаю. А как вы это делаете? Гипноз?

– По-всякому, на кого что действует.

– И что же, по-вашему, подействует на меня?

– Гипноз однозначно. Чтобы отключить критическое мышление, скепсис, недоверчивость. Говорят: лучшее лекарство пациент приносит с собой. После того как я вас выключу, я начну делать пассы, танцевать шаманский танец и гудеть, вытаскивая из вас лекарство, которое всегда с вами: доверие к окружающим, интерес к жизни, любопытство… много чего. Но вы же в эти вещи не верите, правда?

– Не верю. Всегда помогала себе сама… как утопающий. И полагаюсь тоже только на себя.

– У вас есть семья… – заметил Монах.

– Я не поддерживаю с ними отношений, – жестко сказала Эмма. – Я говорила уже. Они чужие. Сестра била меня, брат насмехался и рвал учебники – их бесило, что я отличница, лучшая в школе. Родителям было все равно. Сестра на шесть лет старше, брат на три. Никогда не забуду и не прощу. Сестра недавно попросила денег…

– Дали?

– Нет. Не заслужили. Отказала с удовольствием. Я не умею прощать.

– Иногда стоит простить. Непрощение как застоявшаяся желчь, горько и ядовито. Отпустите их, дайте денег, и черт с ними! Хотите, проведем сеанс?

– Нет. – Ее «нет» было тверже стали. – За все нужно платить.

– Еще кофе? – спросил Монах после паузы.

Эмма кивнула…

…Еще около часа они сидели в гостиной, разговаривая ни о чем. Монах хвалил квартиру, мебель, картины… лишь бы не молчать. Постоял, любуясь видом из окна. Спросил, не отсюда ли она наблюдала за ним, когда он торчал посреди площади с розой. Она слабо улыбнулась и сказала, что и не думала. Вот только не надо свистеть, сказал он. Я бы такого удовольствия ни за что не пропустил. Эмма отвечала однозначно и нехотя. Монах видел, как ей плохо, и терялся в догадках, зачем она позвала его. Не могла оставаться одна? А что Бражник? Что-то произошло между ними? Он окончательно ее отставил, и теперь ей нужна жилетка, чтобы выплакаться? Даже женщине-роботу нужна сочувствующая душа рядом. Наступает момент, и самой жесткой и сильной личности нужна живая и теплая душа рядом. Слабость, скажете? Стадный инстинкт? Или все в кучу? Нужна жилетка, но она не умеет плакаться… к сожалению. Сжатый внутри кулак никогда не разожмется. И от сеанса психотерапии отказалась… хотя вряд ли он поможет.

Он хотел расспросить ее о сыне Бражника, но не решился. Она, конечно, знает о нем, не может не знать, даже если босс не поделился. Она все о нем знает. Интересна его реакция на письмо… Признал ли он наследника? Встретился ли? Попросил ли прощения? Житейский опыт подсказывал Монаху: было за что…

Они вздрогнули от звонка. Монах выхватил из кармана телефон, извинился и вышел из гостиной. Звонил Добродеев.

– Христофорыч, я разузнал про парня, сына Бражника! – закричал он с ходу. – Двадцать четыре года, айтишник, работает в банке, характеризуется положительно. Не пьет, не курит, не женат. Родителей нет. Мать умерла два года назад, приемный отец раньше. Не похоже, чтобы Бражник вышел на связь…

– Хорошо, я тебя понял, – сказал Монах.

– В смысле? Может, встретимся с ним?

– Зачем?

– Просто так. Мне его показали, ничего парнишка, приятный. И вообще…

– Извини, я перезвоню, – сказал Монах.

– В смысле? Ты где?

– Я перезвоню, – повторил он.

– Подожди, ты с ней? – закричал Добродеев, но ему уже никто не ответил.

Зная его настырность и репортерскую беспардонность, Монах отключил айфон и вернулся в гостиную, сел на диван. «Знакомый», – ответил он на тревожный взгляд Эммы и вдруг недолго думая притянул ее к себе. Она напряглась, застыла на миг и рванулась, но он не отпустил, прижал к себе, чувствуя, как колотится ее сердце. Она напоминала ему загнанное животное.

– Никогда не поздно начать заново, – сказал он ни с того ни с сего. – Жизнь длинная, всего намешано. Иногда нужно просто смириться, а не лезть на баррикады. Есть вещи, которые не стоят борьбы и не были запрограммированы с самого начала…

Эмма не ответила. Он чувствовал ее теплое дыхание на своей шее…

Монах сидел за компьютером и не торопясь, с удовольствием, пил кофе, когда в дверь позвонили. На столе были разложены фотографии Янины и Маргариты, которые не давали ему покоя. Если с убийством девушки из Березового все было более-менее ясно, то с убийством Маргариты не складывалось до сих пор. Он только погрузился в размышления, пытаясь понять, что его беспокоит… чьи-то слова, некая картинка, несоответствие, мимолетное чувство, возникшее… когда? Где? И тут вдруг раздался звонок. Монах чертыхнулся. Рука дрогнула, он пролил кофе и чертыхнулся снова. Спрашивая себя, кого принесло в такую рань, в то же время прекрасно зная эту раннюю пташку, он отправился в прихожую и приник к дверному глазку. С той стороны на него смотрел взволнованный Добродеев.

– Христофорыч, открывай! – Журналист замолотил в дверь кулаком.

Монах, борясь с искушением притвориться дверным автоответчиком и сообщить, что никого нет дома, открыл и спросил:

– Пожар? Где горит?

– Христофорыч! – с ходу закричал возбужденный Добродеев. – Новое убийство! Опять знак! Все, как предсказала ведьма! Ты тоже говорил, что это только начало, а я не верил! Это маньяк! Я не представляю себе…

– Когда? – перебил Монах.

– Позавчера вечером!

– Известно кто?

– Известно! Молоденькая девчонка, снова знак, срезана прядь волос… Кофе можно? Голова кругом, ни фига не соображаю!

Добродеев стащил дубленку и бросил на тумбочку.

Они сидели на кухне, Добродеев хлопотал с кофе и возбужденно посвящал Монаха в детали нового убийства:

– Молоденькая девчонка, между прочим, работала до недавнего времени в «Пасте-басте», возможно, мы ее видели. Прямо в парадном ее дома. Задушена шнуром или шарфом, как и Янина, орудия убийства не обнаружено. И снова знак! Позавчера около восьми вечера. Дом спокойный, почти одни пенсионеры, никто ничего не видел. Нашли только утром. Но подозреваемый нарисовался и задержан! Наш майор в героях, сработал оперативно.

– Кто? – спросил Монах.

– Ты не поверишь, Христофорыч! Тесен мир, я всегда говорю. Задержаный – Андрей Коваль, сын Бражника!

– Сын Бражника? А он тут каким боком?

– Оказывается, они встречались, а месяц назад она его бросила, и он вообще слетел с катушек. Парень странный, инфантильный, в голове одни цифры. Программист, одним словом, но в банке его любят. Ходил за ней следом, дежурил во дворе, торчал у подъезда на скамейке, пытался взломать дверь. Она ему не открывала, так он учинил скандал, – вмешались соседи, кое-как утихомирили. Угрожал! Говорят, пьющий.

– Он признался?

– Молчит. Майор с ним беседовал – представляешь? – несколько часов, а тот не сказал ни слова. Они думают провести психиатрическую экспертизу, там явно что-то с головой. Он ей постоянно звонил и писал, она не отвечала, он и… взорвался.

– Почему она его бросила?

– Ой да какая разница! Надоел. Пацан пацаном, не мужик, вот и бросила. А у него слетела крыша…

– Его кто-то защищает?

– Пашка Рыдаев, говорят.

– А деньги?

– Он неплохо зарабатывает, деньжата имеются. Дело будет громкое, тем более в свете последних событий. Пашка своего не упустит, он такие дела любит. Спустит цену в случае чего. Может, Бражник подкинет, не бросит же в беде единственного ребенка…

Бражник вздрогнул от резкого звонка в дверь, отвернулся от компьютера и замер, прислушиваясь. Звонок повторился. Он поднялся и пошел открывать, даже не выглянув в окно, как всегда. Ему было все равно. Все посыпалось, как карточный домик, вся его жизнь, планы на будущее, замыслы… все! После смерти Маргариты… Вот и не верь после этого в проклятия! Во время последней их ссоры она кричала, что проклинает его, а он иронизировал, спрашивал, из какой это пьесы и хорош ли ее новый… Он намеренно не выбирал слов. Эмма видела ее с мужчиной, о чем сразу же донесла. Эмма… та еще штучка. Робот! Ничего женского, но надеется прибрать его к рукам. Пытается, во всяком случае. Она нужна ему… была. Он чувствовал себя отвратительно, понимая, что Маргарита рано или поздно уйдет. Все к тому и шло. Любовь? Не осталось любви, одно выжженное поле… или жерло вулкана с клокочущей лавой. Любви не осталось, только ревность и злоба. Свободу тебе? И деньги? И ключ от дома? Он был дураком, подписав кабальный брачный контракт. Лопухнулся, как пацан. Черт с ними, с деньгами, не в них дело. Свободу надо заработать. А ты попроси, встань на колени, поцелуй руку… Примерно так он чувствовал, понимая в то же время, что не станет Маргарита ни просить, ни целовать. И уж тем более становиться на колени. Она уйдет и устроит из своего ухода спектакль, фейерверк, шоу, превратив его в дурака…

Он навестил Эмму раз, другой, они пили вино, он жаловался на жизнь. Она с пылом убеждала, что он необыкновенный и достоин лучшего; он, потешаясь в душе, говорил, что она понимает его, как никто другой – даже страшно, – и она единственный его друг… Потешаться-то то он потешался, но внимал и верил, что достоин лучшего. Всякий человек достоин лучшего, разве нет? У него никогда не было друзей, он в них не нуждался. Попутчики, приятели, партнеры – да, но не друзья. Дружба, как и любовь, налагает обязательства, давит, заставляет принимать решения вопреки собственным интересам. А партнера можно запросто отодвинуть: ничего личного, только бизнес, – что он и проделывал не раз, не испытывая ни сожалений, ни угрызений совести… этой зеленоглазой химеры! В последний раз ему не повезло: немцы ведут бизнес жестко, но честно, он не рассчитал и вылетел. Пришлось вернуться в родной город зализывать раны. Маргарита взбунтовалась: не хотела сидеть в этой чертовой дыре, играла в молчанку и переставала разговаривать. Он был занят, оглядываясь по сторонам, подыскивая новый бизнес, и упустил момент, когда что-то в их жизни поменялось. Маргарита перестала жаловаться и закатывать истерики, казалась довольной, надолго уходила из дома. Он спохватился, когда все зашло слишком далеко, и надавил проверенным способом – перестал выдавать «пособие» на побрякушки и тряпки. Всегда срабатывало, но не сейчас. Маргарита презрительно усмехнулась, назвала его лузером и предложила подавиться своим паршивым баблом. Они поскандалили, и она пафосно прокляла его. Он никогда не забудет, как она стояла перед ним в распахнутом атласном халате, с распущенными волосами, с лицом, перекошенным от бешенства, и кричала, что проклинает! Она много чего кричала, от ее визга звенело в ушах. Потом он думал, что это была точка отсчета, после которой все пошло вразнос. Он не собирался отпускать ее, во всяком случае сейчас. Их семейная жизнь зашла в тупик, они давно чужие, он подумывал о разрыве, но решать будет он! Он – лидер стаи и свою волчицу чужому волку не отдаст. Скандалы? Визги и проклятия? Мольбы и слезы? Да ради бога! Он чувствовал себя зрителем в театре – шла третьесортная пьеса, он скучал, его смешили пафос и надрыв героини…

Он отпер дверь и увидел… А эта откуда взялась? Снова с письмом? Или за деньгами? Умная Эмма оказалась права?

На пороге стояла Галина Максимовна.

– Здравствуй, Виктор, – сказала она. – Нужно поговорить. Можно войти?

Он стоял, рассматривая ее и не чувствуя ни малейшего желания впустить. Женщина недолго думая шагнула через порог, и ему не оставалось ничего другого, как посторониться. Она вошла, захлопнула за собой дверь и спросила, враждебно глядя на него:

– Так и будем стоять?

Он молча повернулся и пошел из прихожей. В гостиной она без приглашения села в кресло, расстегнула пальто и, глядя на него в упор, сказала:

– Твоему сыну нужна помощь.

«Что и требовалось доказать», – мысленно ухмыльнулся Бражник.

– Мой сын? Ты уверена?

– Твой, можешь мне поверить. Сделай анализ! Лена написала письмо перед смертью, надеялась, что ты когда-нибудь вернешься, и решила, что ты должен знать про сына. Думала, ты обрадуешься, до самого конца ожидала, что ты вернешься. – Галина Максимовна жестко усмехнулась: – Она так и не поняла, что ты за человек. Андрей, твой сын, вырос у меня на глазах. Ему ничего от тебя не нужно, он даже не знает про тебя. Его отцом был Дима Коваль. Я знала, что ты давно в городе, но не торопилась с письмом… не была уверена, что нужно. Ты даже не попытался разыскать Лену, узнать о ребенке… Ты бросил ее беременной! Подлый поступок. Ты обманул своего партнера… так говорили, и он уже не оправился. Знаешь, что с ним случилось? Не знаешь, конечно. Его уже нет в живых, как и Лены. Ты оставил о себе недобрую память…

– Да что ты обо мне знаешь? – резко произнес Бражник. – Кто ты, чтобы судить? Что тебе нужно? Отдала письмо, что еще?

– Я не хотела отдавать, готова была взять грех на душу, но узнала, что погибла твоя жена, и подумала: нужно сказать. Других детей у тебя нет, вдруг проснутся отцовские чувства… – Она замолчала; молчал и Бражник.

– Твоему сыну нужна помощь, его обвиняют в убийстве. Ты приложил руку, без тебя не обошлось.

– Что ты несешь! Я его никогда не видел!

– Девочка, которую ты соблазнил, была позавчера убита. Не знал? Неужели за два дня ты ни разу ей не позвонил… или она тебе? Или она тоже знает свое место и не лезет на глаза, пока не позовут?

– Убита? Лиза? – Бражник провел рукой по лбу, словно снимая невидимую паутину. – Что ты несешь? Каким боком к ней…

Он не смог выговорить «мой сын», но Галина Максимовна поняла и закричала:

– Лялька была его девушкой! Лялька, а не Лиза. Лялька! Они встречались два года, а ты увел ее! Андрюша был сам не свой, переживал страшно. Я пыталась с ней поговорить, но она избегала меня. А потом я увидела вас вместе. Такое в страшном сне не приснится! Ты увел девушку у собственного сына! И тут… наследил. Какого черта ты вернулся? Мало нам горя было.

– Что ты несешь? – повторил он непослушными губами. – Лиза девушка… Андрея? – Бражник с трудом выговорил имя сына.

В памяти мелькнул образ парня, который полез в драку… Сын? Его лицо, казалось, усохло на глазах. Он впился в гостью недоверчивым взглядом.

– Да, Лиза девушка твоего сына Андрея… была, – повторила Галина Михайловна. – Ляля, а не Лиза. Для нас она была Ляля… Лялька! Не знал, да? Что ты вообще знаешь о тех, кого бросаешь? Ребята хотели пожениться, но ты и тут вмешался. Большая любовь, да? Связался черт с младенцем! Она же на двадцать пять лет моложе, куда ты влез? Новая игрушка? Молодое мясо? Задурил девке голову, испортил им жизнь… Ты бросил бы ее, как Лену. Она была такая же беззащитная, росла без отца, потянулась к сильному взрослому мужчине, а ты… виноват в ее смерти! Ты бросил бы ее, как Лену. Тебе нужны такие… слабые, неопытные, доверчивые… игрушки! А женишься на других: твоя жена, говорят, была актриса, красивая, успешная… Ты проклят, ты убиваешь всех, кто тебя любит! Твою жену убили, Ляльку убили, Андрея тоже… неизвестно, что с ним будет. В тюрьме он пропадет. Это же твой сын! Сделай что-нибудь… хоть раз в жизни, он не чужой тебе! – Она кричала, не в силах сдерживаться. Она ненавидела его всеми фибрами души и желала смерти – пусть прямо сейчас, у нее на глазах, вдруг грянет гром небесный и этот… подонок упадет замертво. Кара за все!

– Не ори! – жестко осадил ее Бражник. – Пришла говорить, так говори. Или пошла вон. Моя личная жизнь тебя не касается. Почему его обвиняют? Есть свидетели?

– Свидетелей нет.

Галина Максимовна сбавила тон, порыв прошел; она чувствовала усталость, голова кружилась, в ушах стоял противный комариный звон. Она подумала, что все напрасно, этот не из тех, кого можно разжалобить…

– Андрюша приходил к ней несколько раз, хотел поговорить, но она не открыла. Соседи слышали, как он ей угрожал. Он звонил и писал, это все в его телефоне. Она жаловалась подружкам, что он ходит за ней, а она его боится. Алиби у него нет, был дома один. Ему грозит до пятнадцати лет, нужен хороший адвокат. Есть тут у нас один, обдирает до нитки, но дело свое знает.

– Если это не он…

– Это не он! Он не убивал, ты его не знаешь! Ты даже не попытался познакомиться, не захотел посмотреть на него… Он похож на тебя и на Лену… Да что ты за человек такой? Тебе никто не нужен! Андрюша добрый домашний красивый мальчик, хорошо учился, никогда никаких проблем. Может, слишком домашний… Лена тряслась над ним, никуда не отпускала одного. Ты сломал ее, она стала всего бояться. Слава богу, повезло с мужем. Дима был хорошим мужем, любил Андрея. Потому и письмо тебе написала – боялась, что ее мальчик останется один. На всякий случай, вдруг ты вернешься. Ей все время мерещились всякие страхи, особенно когда заболела.

– Что у нее… было?

– Рак. Мучилась от боли страшно, но еще больше от страха, что Андрей останется один. Уж как я ни уговаривала, что не оставлю его, он уже большой и самостоятельный мальчик, у него прекрасная работа, деньги приличные… Она как не в себе была. Никогда не забуду – смотрит на меня, глаза безумные, губы белые, протягивает письмо, а руки трясутся. И все: «Андрюша, Андрюшенька, сыночек мой, как же он без меня…»

Галина Максимовна не выдержала и расплакалась, ненавидя себя за слабость, проклиная этого… Вон, сидит спокойный, никаких эмоций на лице… Не даст он денег! Тогда не оставил ни копейки, зная, что Лена беременна… Тварь! Холодная эгоистичная тварь… Что же делать? Куда бросаться? Придержи язык, приказала себе, проси, умоляй! Встань на колени, если нужно будет…

– Виктор… – Она с трудом выговорила ненавистное имя. – Это судьба. То, что ты вернулся, то, что я узнала… совершенно случайно о твоей жене… То есть я не знала, что та женщина твоя жена, думала, однофамилица, расспросила и поняла, что это ты. Передала письмо… Честное слово, ему ничего от тебя не нужно, я подумала, скорее, он нужен тебе, ведь у тебя нет других детей. Помоги ему… – Она хотела сказать: «Искупи вину перед ними обоими, и тебе простится твое предательство», – но удержалась, не желая злить его.

Лицо его было страшным, ей казалось, он сейчас ударит ее…

– Андрей знает обо мне? – спросил Бражник.

– Нет, я ничего ему не говорила. Если ты откажешься, лучше ему не знать. Пожалуйста, Витя, помоги… больше некому.

Бражник молчал, не глядя на нее. Галина Максимовна раскрыла сумку и достала конверт из плотной бумаги – это были фотографии.

– Вот, посмотри. Это Андрюше полгода: улыбается, радуется, видишь, три зуба, новая игрушка, зайчик, он его очень любил. Наш ангелочек… Лена сохранила зайчика, спрятан где-то в шкафу. Она хранила все его игрушки. Вытаскивала, рассматривала… На двери отмечала рост. А вот он на коленях у Лены, я снимала, здесь ему три года. Это в детском саду на утреннике, в костюме пирата, мы вместе сшили. Это в школе на уроке химии; а вот он с грамотой победителя математической олимпиады. Его первый компьютер… Он был такой счастливый! Это на лекции в институте; вот с Леной в парке, она тогда уже болела… А вот они с Лялькой… и еще. Красивая пара…

Бражник рассматривал фотографии, задерживал взгляд на лице Андрея, пытаясь узнать в нем свои черты. Темноволосый, темноглазый… Лена была беленькая с голубыми глазами…

…Он сказал, что не хочет детей. Сразу сказал, чтобы прекратить раз и навсегда. Ребенок в его планы не входил. Лена плакала… Она часто плакала, и это его безмерно раздражало.

– Да пойми ты, – кричал он, – нам нечего ему дать! Рано думать о детях, надо встать на ноги. Перестань реветь! Успеем еще с детьми, поняла?

Она послушно кивала, всхлипывала… Красные от слез глаза, распухший нос… Он помнил ее взгляд – испуганного животного. Обуза, думал он злясь, разве такая ему нужна? Он представлял себе умную, сильную подругу под стать себе.

Она даже не сказала ему, что беременна. Не посмела…

Он уехал не попрощавшись. Ушел утром, как был, с перекинутым плащом через руку, портфелем с документами, и не вернулся. С Сергеем некрасиво вышло: он пообещал себе позвонить деловому партнеру, когда устроится на новом месте. Убедил себя, что Серега выкрутится, он парень прыткий. Ему тоже пришлось несладко, но он шагал, сцепив зубы… Шагал по головам… Да, было и такое. Жизнь не любит слюнтяев, она жестокий учитель. Кто смел, тот и съел. Ничего лишнего – его девиз. Ни связей, ни привязанностей, ни обязательств. Нет друзей, есть попутчики и партнеры. И так далее… Женщины? Товарный вид, опыт в постели, предмет восхищения и зависти других самцов…

…Он перебирал фотографии. Улыбающийся маленький мальчик, три зуба сверху, один снизу, прижимает к себе зайчика… не понимает, что предан и брошен. С мячиком; на школьной линейке; на реке – улыбчивый, доброжелательный, в белой майке, на голове красная бейсболка; тонкие ножки, босой… сверкает на солнце река. Лиза… Лялька и взрослый молодой человек – его сын. Бражнику кажется, что сын похож на него. Лена не стала бы лгать, она не умела.

Ни одной фотографии Андрея с приемным отцом среди них не было…

Он подумал, что жизнь в последнее время свилась в непредсказуемый запутанный клубок, который невозможно размотать. Кому-то там, наверху, понадобилось свести их вместе так изощренно и жестоко…

Они молчали. Бражник рассматривал фотографии, забыв о гостье. Галина Максимовна сидела, сцепив руки, не сводя с него напряженного взгляда; раздумывала, что еще сказать и как достучаться до… этого истукана. Стать на колени? Не поможет. Не пожалеет. Не умеет жалеть. Она чувствовала себя обессиленной и жалела, что пришла в надежде разжалобить. Прикидывала, что же теперь делать. Она Андрюшу не бросит, продаст дачу, машину…

– Данные адвоката с собой? – Бражник поднял глаза на Галину Максимовну.

– Ты поможешь нам? Правда? – Она смотрела на него недоверчиво, но уже надеясь; переспросила, боясь, что неправильно поняла.

– Помогу.

– Спасибо тебе! Витя… честное слово! – заторопилась она, прижимая руки к груди. – Он хороший мальчик, ты не пожалеешь, он не мог убить! Он ее любил, убийцу найдут, я уверена. Андрюша добрый, умный, ты будешь им гордиться, честное слово!

Она говорила бессвязно, торопясь, и не могла остановиться; слезы текли по ее лицу, она утирала их тыльной стороной ладони, всхлипывала и продолжала говорить.

Бражник поднялся и вышел из гостиной. Вернулся с чашкой воды, молча протянул Галине Максимовне; она взяла и стала пить. О Лизе они словно забыли…

…Его дернули в тот же день, кто бы сомневался! Их видели вместе, Лиза не скрывала от девчонок из кафе, кто он. Наоборот, хвасталась. Майор Мельник, тот самый, что выворачивал его наизнанку после смерти Маргариты, нанес дружеский визит почти сразу после ухода Галины.

– Нужно кое-что прояснить, Виктор Олегович. Впустите?

Майор даже попытался улыбнуться, но его улыбка напоминала оскал хищника. Бражник молча кивнул и посторонился…

Они сидели друг против друга. Майор Мельник в кресле, где полчаса назад сидела Галина – повезло, что они разминулись, – Бражник на диване.

– Кофе? – светски предложил хозяин, мысленно посылая гостя к черту.

– Спасибо, не беспокойтесь, – так же светски отвечал майор Мельник, потирая руки и неслышно клацая зубами «аки зверь алчный, иский кого поглотити», образно выражаясь. – Возможно, потом.

Бражник кивнул. «Усыпляет бдительность, иезуит», – было написано на его лице.

– Виктор Олегович, я хочу показать вам кое-что. – Майор Мельник достал из папки большой конверт.

Снова фотографии! Еще один сеанс промывания мозгов. Сейчас главное не выдать себя, иначе не избежать долгих объяснений. Сделать удивленное лицо – брови домиком, открыть рот, ахнуть, вцепиться руками в край стола… Не перебор? Хорошо бы побледнеть. Постарайся, у тебя жена актриса… была, насмотрелся.

Гость положил перед хозяином несколько фотографий, впился взглядом в его лицо и спросил:

– Вам известна эта женщина?

Бражник уставился на черно-белые фотографии… Он был потрясен, ему не пришлось притворяться. Побледневший, он смотрел на лицо Лизы: запрокинутая голова, широко раскрытые глаза, разметанные по полу волосы… На правой щеке полустертый ненавистный проклятый знак Троицы…

Он поднял взгляд на майора Мельника и произнес непослушными губами:

– Лиза… Это Лиза? Она… убита? Как… Когда?

– Да, это гражданка Елизавета Смолич. Позавчера вечером, в подъезде собственного дома. Удушение. Снова знак. Могу я спросить, что вас связывает, Виктор Олегович?

– Мы встречались… Господи, как это произошло?

– Это я и пытаюсь выяснить. Давно? Встречались давно, спрашиваю, – повторил он, видя, что Бражник не понял.

– Мы познакомились летом, потом долго не виделись. Осенью возобновили знакомство, я заходил в «Пасту-басту» выпить кофе. Лиза там работала. После смерти Маргариты мы стали встречаться.

– То есть вы были знакомы с Елизаветой Смолич еще при жизни вашей супруги?

– Да. Но ничего серьезного, поверьте… – Он заставил себя замолчать, главное – не оправдываться.

– Ничего серьезного, только кофе. Понятно. А серьезно встречаться вы начали уже после убийства вашей супруги, я правильно понял?

Бражнику послышалась издевка в тоне майора Мельника.

– Да! – сказал он резко. – Мне было плохо, я приходил туда, мы разговаривали… Лиза меня понимала и сочувствовала.

– Когда вы виделись в последний раз?

– Позавчера утром…

– Она провела ночь в вашем доме?

– Да. Ушла взять какие-то вещи и кое-что купить, обещала вернуться…

– Но не вернулась. Это вас обеспокоило? Вы звонили ей? Любимая женщина не пришла домой…

– Не звонил. Я… – Бражник запнулся. – Понимаете, я… У меня была деловая встреча, я выпил лишнего, поздно вернулся и проспал почти до полудня следующего дня. Потом добавил и вырубился до утра… сегодня. Я просто забыл. Мне трудно сейчас…

– Деловая встреча – это серьезно. С кем, если не секрет?

– С местным журналистом Алексеем Добродеевым. Мы встретились в семь вечера, расстались около двенадцати… Ужинали в «Белой сове».

– С Алексеем Добродеевым? Интересная фигура, – ухмыльнулся майор Мельник. – Знаковая, как сейчас принято говорить, извините за каламбур. Он пытался взять у вас интервью?

– Нет, он уже брал у меня интервью, раньше. Мы просто поужинали. Я вернулся домой и сразу лег спать. Дальше вы знаете. Это случилось в ее подъезде? Он ее… прямо там? Кто-то мог видеть… Что вам уже известно?

– Работаем, Виктор Олегович. Вы правы, гражданка Елизавета Смолич была убита в собственном подъезде. Как вам должно быть известно, первый этаж занимает магазин, там никто не живет. Опрашиваем жильцов со второго этажа и выше. По всей видимости, убийца вошел в подъезд вслед за гражданкой Смолич, задушил ее, нарисовал знак и обрезал волосы, после чего спокойно ушел. На все про все минут шесть-семь.

Майор Мельник говорил неторопливо и не сводил взгляда с Бражника. Заслышав «гражданка Смолич», тот всякий раз невольно морщился…

Они помолчали.

– Никаких зацепок? – заставил себя спросить Бражник. – Подозреваемых тоже… нет?

Майор Мельник сверлил его неприятным взглядом и продолжал многозначительно молчать.

– Подозреваемые есть, – сказал он наконец. – Вернее, подозреваемый. Был задержан прежний друг Смолич…

– Это он убил?

– Работаем над доказательной базой, Виктор Олегович. Возможно, вы с ним знакомы?

– В городе к нам однажды подошел какой-то парень, хотел поговорить с Лизой. Она нас не представила.

– Это он? – Мельник достал из конверта фотографию Андрея Коваля.

Бражник взял ее, вгляделся. Вспомнил фотографии маленького мальчика с плюшевым зайцем…

– Кажется, он, но утверждать не возьмусь. Я его не рассматривал, просто отошел. Они говорили несколько минут.

– Он не угрожал гражданке Смолич? Возможно, схватил за руку или толкнул?

– Нет, они просто поговорили несколько минут, вполне мирно, – повторил Бражник.

– Как она объяснила вам его появление?

– Сказала, знакомый. Я не спрашивал. Мальчик и мальчик. Она здесь выросла, у нее много знакомых… – Он не сумел произнести «было».

Майор Мельник запихнул фотографии обратно в конверт и сидел молча, рассматривая Бражника, словно видел впервые. Тот с трудом удерживался, чтобы не спросить: «Что?»

– Виктор Олегович, не кажется странным, что были убиты две женщины, близкие вам? Ваша жена и любовница?

– Что я должен ответить? – Бражник пошел в атаку: – Если вы считаете, что я причастен, принимайте меры. То, что произошло… нелепое стечение обстоятельств, я не знаю, как это расценить. Вы, с вашим опытом, до сих пор не знаете, кто убийца моей жены и той женщины… с автовокзала. Уж ее-то я не знал, можете мне поверить! Надеюсь, вы не считаете, что этот мальчик убил ее, а также мою жену? Вся атрибутика налицо: знак, волосы… Или считаете?

– Не считаем… пока. Возможно, подражание. Имитация. Весь город знает про знаки, по улицам шляется босой черный монах, публика наэлектризована до предела. Вся информация в соцсетях, даже картинки. Да вы, наверное, и сами в курсе – ваш друг Добродеев, должно быть, разложил все по полочкам. Так? – Бражник не ответил. – Подозреваемый в убийстве Смолич Андрей Коваль, кстати, компьютерщик, – добавил майор Мельник. – Вся жизнь в Сети.

– Но зачем ему… подражать? При чем здесь маньяк-сатанист?

– Парень незрелый, помешан, как они все теперь, на играх: сатанисты, пришельцы, стрелялки, всякие тайные знаки… эти… руны! Он живет в виртуальном мире, даже тату сделал: знаки воды, земли, огня. Китайские и японские иероглифы…

Бражник молчал. Ему казалось, чья-то враждебная рука сдавила грудную клетку и хочет вытащить сердце. Перед глазами стояло смеющееся личико мальчика с игрушечным зайцем…

– Вы ведь человек у нас не новый, – пошел на второй заход майор Мельник. – Родились здесь, учились тоже. Уехали больше двадцати лет назад, а теперь вернулись… – Полувопрос повис в воздухе.

Бражник кивнул:

– Потянуло, знаете, домой. Почти двадцать лет я прожил в Германии.

– Друзья, должно быть, остались, знакомые?

– Я ни с кем не виделся. Да и не осталось никого, наверное. Не знаю, не интересовался.

– А та женщина на похоронах вашей супруги, которая передала вам письмо… Что-то серьезное?

Он и это знает! Был на кладбище? Был! Эмма сказала, стоял с Добродеевым…

– Нет. Личная просьба…

– Трудно вам, богачам, все просят денег. А ваша секретарь, Эмма Владимировна Романова, давно с вами?

– Пять лет. Я предложил ей работу, она согласилась. Переехала сюда… После того, что произошло, она скорее всего вернется в Германию. Я закрываю бизнес.

– Что вас связывает, Виктор Олегович? Про бизнес я понял. Возможно, что-нибудь еще? Вот так бросить все и поехать за вами… как жена декабриста. – Майор Мельник прикусил язык, и фраза осталась незаконченной. – У нее нет семьи?

– Есть родственники… где-то. Поехала, потому что у меня она зарабатывала больше, чем в любом другом месте. Нас ничего не связывает, кроме деловых и дружеских отношений. Эмма свой человек, почти семья.

– Какие были отношения между Эммой Владимировной и вашей женой?

– С Маргаритой? – Бражник пожал плечами. – Никаких отношений. Они очень разные. Эмма сухарь, Маргарита ее не замечала. Вы же сами все знаете, я уже отвечал на ваши вопросы.

Майор Мельник понимающе покивал.

– И никого из старых знакомых в городе? Кроме той женщины… с письмом?

У Бражника появилось неприятное ощущение, что майор Мельник с его подходами издалека прекрасно знает, кем ему приходится подозреваемый. Он чувствовал себя кроликом перед удавом, который изо всех сил пытается казаться добродушным.

– Как насчет кофе? – спросил вдруг его мучитель, и Бражник, почуяв подвох, уставился настороженно.

– Кофе! Вы предложили выпить кофе, – раздельно произнес майор Мельник.

– Да! Кофе… Конечно! – Бражник поднялся и пошел из гостиной. Майор тоже встал с кресла, но остался в комнате. Бражник слышал, как он там ходил… высматривал! До чего же неприятный тип…

Монах попросил улыбчивую девчушку-менеджера отобрать ему чаев поприличнее, на подарок; еще косметику какую-нибудь, крем, лосьон… «Как для себя, поняла?» – наказал он, протягивая шоколадку. Он был редким гостем на фабрике, всем заправлял друг детства Жорик. Когда случались проблемы – налоговая, допустим, прицепилась или конкуренты наехали, приходило его время. Он вмешивался и разруливал. Монах чувствовал себя тяжелой артиллерией при тощем длинном Жорике, который был первоклассным механиком, но терялся в разборках, требующих хладнокровия и уверенности.

Лифт снова не работал, «профелактика!!» продолжалась. Чертыхаясь и сопя, Монах добрался до четвертого этажа, постоял, опираясь плечом на стену, выравнивая дыхание, и позвонил. Раз, другой, третий. Надо было позвонить заранее, в наше время подобные сюрпризы стали дурным тоном. Он нажал на ручку, и дверь подалась. Остановился на пороге, прислушался: в квартире было тихо. Он позвал Эмму. Тишина в ответ. Оставив дверь открытой, он вошел в прихожую, снова позвал – ничего.

Монах вытер испарину на лбу и ринулся в гостиную. Там было пусто. В спальне тоже никого: аккуратно застеленная кровать, полузадернутые гардины, полусвет-полутьма. Идеальный до безликости порядок. Кухня пуста. Монах вернулся в гостиную, упал на диван и перевел дух. Идиот! Вообразил себе бог весть что! Эмма просто вышла, сейчас вернется. Нервы ни к черту. Только сейчас он понял, что продолжает держать в руке зеленую сумку с подарками. Он поставил ее на журнальный столик и увидел конверт с красными буквами «О» и «М», написанными от руки. Конверт был незаклеен. Озадаченный, Монах раскрыл его, достал листок и прочитал следующее:

«Я знала, что Вы придете. Интересно, снова с розой? Или с вином и мясом? У меня опять ничего нет. Такая уж я никудышная хозяйка. Наверное, мы больше не увидимся. Жаль, так много осталось недосказанным. Некоторые события случаются слишком поздно, и ничего уже не исправить. Вы были правы, нужно уметь отпускать. Никогда не умела, о чем теперь жалею. О многом жалею… Все как в тумане, ничего не видно, а я машу руками и кричу… Нет, я не кричу, кричат слабые, а я сильная. Я знаю, что должна делать. Я ненавижу себя за то, что сделала. Туман рассеялся, и стало пусто. И страшно. Как с этим жить? Никак. Я слишком разговорилась, да?

Спасибо. Я думаю о Вас… Помню, как мы смотрели с террасы на пешеходный мост, и Вы сказали, что влюбленные цепляют на перила замочки в знак любви, обычай такой. А что они делают, когда любовь проходит? Снимают их? Или прыгают с моста?..»

Короткие рубленые фразы… Сколько раз она их переписывала, чтобы не показаться слабой и испуганной? Глупая, не нужно бояться быть слабой… Похоже, прощальное письмо? Уехала? Или… Черт!

Монах вскочил с дивана, сунул письмо в карман и выбежал из квартиры. Сумка с пестрыми коробочками осталась стоять на журнальном столике. Забыв о больной ноге, он слетел с четвертого этажа, выскочил на улицу и остановился. А что теперь? Куда бежать? Может, она вернется, мелькнула мысль. Он повернул назад, сел на лавочку у подъезда и уставился в землю. В нем росло понимание, что Эмма не вернется. Предчувствие непоправимого охватило его со страшной силой; волна тревоги, тоски, отчаяния накрыла с головой, и у него перехватило дыхание. Он сидел на лавочке, обмирая от страха и бессилия, впервые в жизни не зная и не понимая, что должен сделать. Машинально взглянул на часы – они показывали половину пятого…

…День выдался на диво теплым и мягким. Светило послеполуденное солнце, небо было голубым; на западе наметились бледно-розовые полосы – предвестники заката. Народу в парке было немного; на террасе, любуясь разливом и зарослями ивняка, покрытого зеленой дымкой, стояли несколько человек: пожилая пара, три девчонки, явно прогуливающие уроки, двое молодых людей и в стороне от других мужчина в длинном черном плаще и широкополой шляпе.

– Смотри, Веня, – обратилась пожилая дама к своему спутнику, – на лугу еще снег!

– Еще день-два, и его не будет и в помине. Весна!

– Смотрите! – вдруг закричала одна из девочек. – Что она делает? На мосту? Смотрите!

– Что с ней? – вскрикнула пожилая дама. – Веня! Сделай что-нибудь! Позвони в полицию! Скорее!

Ее спутник достал телефон, остальные защелкали камерами.

– Психованная! – возбужденно бросил один из парней.

– Подстава! Кино снимают! Скрытая камера! – вторил ему другой.

– Кино снимают! – защебетали девчонки. – Смотрите!

Все возбужденно переговаривались, передвигаясь вдоль парапета в поисках удачного ракурса. Мужчина в черном длинном плаще оставался недвижим и по-прежнему держал руки в карманах; как все, он пристально смотрел в сторону пешеходного моста.

Женщина, которая стояла там уже некоторое время и, нагнув голову, рассматривала быстрину под мостом, вдруг стала взбираться на перила, держась одной рукой за фонарный столб.

– О господи! – простонала пожилая дама, хватаясь за сердце. – Веня!

Молодые люди хихикали и возбужденно переговаривались:

– Спорим, не кинется! Не кинется! Кино! Скрытая камера! А если упадет? Не упадет!

Женщина больше не смотрела вниз. Она взглянула на людей, толпившихся на террасе, помахала им рукой и, с силой оттолкнувшись от столба, полетела вниз. Она упала плашмя и тут же погрузилась в воду. Течение подхватило ее, завертело и унесло. Спустя несколько секунд все было кончено: на мосту никого не осталось, внизу – тоже, только черная, стремительно несущаяся страшная вода…

Пожилая дама вдруг обмякла и прислонилась к своему спутнику. Остальные, ошарашенные, бессмысленно переглядывались и молчали…

– Христофорыч, новая информация! – кричал в трубку Добродеев, возбужденный более обычного. – Ты меня слышишь? Новая информация, говорю! Сядь, а то упадешь! Девочка Андрея Коваля встречалась с Бражником, он отбил ее у собственного сына! Вот это поворот сюжета! В страшном сне не приснится, поверить не могу! А я сразу говорил: недаром все вертится вокруг Бражника! Маргарита, теперь эта девочка! Какая-то дьявольщина творится…

– Дьявольщина… – повторил Монах. – Бражник знал?

– Понятия не имею! Да какая разница!

– Они думают, он причастен к другим убийствам?

– Ну… пока не известно. Речь идет об убийстве этой девочки, ее звали Елизавета Смолич. Это первый стоящий подозреваемый! Насчет других убийств… Фотки и подробности были в Сети, он оттуда не вылазит, мог видеть и повторить. Имитатор. Тем более он весь в татуировках, какие-то тайные знаки, фэнтези, иероглифы… Цифровое поколение, одним словом. А ты чего смурной? – Добродеев наконец обратил внимание на его односложные вопросы. – Приболел?

– Все в порядке, – сказал Монах.

– Ты где сейчас?

– В городе.

– Вышел подышать? Вот это правильно! Вечером забегу, обсудим. А вообще, я думаю, что все это неспроста! Вся эта суета… Алло! Христофорыч, ты там?

Молчание было ему ответом. Разъединили? Добродеев снова набрал номер Монаха, но ему никто не ответил…

– Христофорыч, ну хоть кусочек! Хотя бы кофеечку, – бубнил Добродеев, присев на край дивана, на котором, отвернувшись к стене, лежал Монах. – Пожалуйста, ну нельзя же так! Давай по кофейку, мы с Жориком тоже с тобой за компанию, а?

Монах молчал.

– Ну нельзя же так! Ты же помрешь с голодухи! – вторил ему Монахов друг детства Жорик Шумейко. – Анжелка на подходе, несет котлеты, твои любимые. Ты же любишь Анжелкины котлеты… Олежка, ну скажи ты хоть что-нибудь! Ну сколько можно! Ты же не виноват! Это ее выбор… а куда ей было деваться? Сам подумай…

Добродеев локтем подтолкнул Жорика, и тот замолчал. Они вздрогнули от дверного звонка.

– Анжелка, – прошептал Жорик и полетел открывать. Добродеев поспешил следом.

– Ну как он? – озабоченно спросила Анжелика, входя в прихожую и определяя сумки с продуктами на тумбочку.

– Плохо. Ничего не ест уже третий день. Так и помрет.

– Типун тебе на язык! Неси в кухню. Леша, привет! – Скорбный Добродеев обнял Анжелику, поцеловал в темя и сказал:

– Он потерял интерес к жизни, считает, что мог помешать…

– Да как он мог помешать! – повысила голос Анжелика. – Никто не мог!

– Тише, не ори! – осадил жену Жорик. – Тут нужен деликатный подход.

– Он что, влюбился в нее? – спросила шепотом Анжелика. – Леша, ты же говорил, она страшная.

– Страшная, но очень умная. Ты же знаешь, ему интеллект подавай.

– Умная, как же, такую аферу провернуть… – фыркнула Анжелика. – А чего он добивается?

– В смысле? – не понял Жорик.

– В смысле, сколько он собирается так лежать? Ты сказал про котлеты?

– Иди и спроси сама. Сказал. Он даже не почесался.

– Плохо дело. Что делать будем, мальчики?

– Иди к нему, может, он тебя послушает… скажи: сколько можно, жизнь продолжается… все такое. И мягче, мягче, по-женски.

– Майор Мельник приходил, есть вопросы… – сказал Добродеев. – Принес пива. Он даже не повернулся и ни слова не сказал. Лежал и молчал. Майор и так и этак… и кофе пил, и анекдот рассказал про ментов… ничего. Они нашли ее…

– Нашли?! – ахнула Анжелика. – Расскажешь. Я к нему, а вы разгрузите сумки.

Анжелика присела на край дивана, потрогала Монаха за плечо:

– Олег, я принесла покушать, вставай! – Никакой реакции не последовало. – Олежка, родненький, ну нельзя же так! – заголосила Анжелика. – Ты же умрешь с голоду! Нельзя так убиваться, честное слово! А про нас ты подумал? Жорик места себе не находит, Леша, я… даже дети! Да и дел невпроворот. Похоронить по-людски… хоть и… – Она осеклась и добавила: – Все-таки человек. Слышишь?

…Тело Эммы нашли через двое суток, да и то благодаря показаниям свидетелей. Течение отнесло ее на полкилометра вниз и выбросило в заросли ивняка. На мосту осталась сумочка с документами. На ее правой щеке были обнаружены остатки проклятого знака, нанесенного красным фломастером; срезана прядь волос; в ушах золотые серьги, на руке золотой браслет. Она до мелочей воспроизвела почерк убийцы-Оборотня, только стала не жертвой, а самоубийцей. Красный фломастер был тот же, который использовал убийца Янины, Маргариты и Лизы. Он лежал на журнальном столике в ее квартире. Там же была найдена бумажная сумочка с логотипом фабрики «Зеленый лист» с десятком коробочек и тюбиков.

Потрясенный Бражник опознал в страшном распухшем теле утопленницы свою секретаршу Эмму Романову. Майор Мельник отпаивал его кофе. Бражник не верил, что Эмма убийца. С трудом подбирая слова, он повторял, что не может поверить, не понимает, зачем и на что она рассчитывала. Он никогда не давал ей надежды… Она, умная, честная, и вдруг такое… помрачение! И не выдала себя ни словом, ни взглядом… Ничем!

Майор Мельник имел пару вопросов к Монаху, но тот не стал с ним говорить. Он вообще ни с кем не говорит уже три дня…

… – В голове не укладывается, – сказала Анжелика, прикладывая пальчики к вискам. – Она что, маньячка? Убить трех человек… Монстр! И он из-за нее объявил голодовку? Леша!

– Не понимаю ни черта, – гудел Добродеев. – Ничегошеньки!

Журналист и чета Шумейко сидели на кухне Монаха, пили кофе и беседовали.

– Ты ее знал, неужели ничего такого не бросалось в глаза?

– Анжелка, убийцы умеют притворяться… – сказал Жорик. – Смотришь телик?

– Ни когтей, ни зубов у нее не было, – сказал Добродеев. – Лично мне она не нравилась. Вытолкала меня из дома, когда я пришел брать интервью. Бражнику позвонили, и она меня выгнала. Я был уверен, что звонили из-за выкупа…

– У него требовали выкуп? Для маскировки?

– Бражник сказал, что требовали миллион зеленых. На его айфоне чужие эсэмэски, от кого – неизвестно. Он был не в себе: Маргарита исчезла – а его секретарша как ни в чем не бывало меня вытолкала. В страшном сне никому не могло присниться, что это она убила Маргариту!

– А девушку из Березового зачем?

– Затем! Чтобы подтолкнуть следствие в сторону маньяка, создать виртуального убийцу и направить их по ложному следу. Мы с Олегом назвали его Оборотнем… в смысле, виртуального убийцу. Бедная Янина… Ее звали Янина. Летела как на крыльях к жениху, хотела сделать сюрприз… Его потом тягали на допросы, а он ни сном ни духом, даже не знал, что она приезжает. Следствие считает: секретарша придумала план по устранению жены Бражника, рассчитывая, что займет ее место. Ее целью была Маргарита, мотивом – любовь к боссу. А все остальные, так сказать, сопутствующие потери.

– Любовь? Они что, были любовниками?

– Не знаю. Вряд ли. Во всяком случае, он отрицает. По ее плану сначала находят труп девушки из Березового, по городу ползут слухи про сатанистов, и тут нате вам – через два дня еще один труп. Вторая жертва сатаниста, тот же почерк: знак Троицы и обрезанные волосы. Никаких вопросов к супругу. Она все рассчитала. Кстати, Маргарита называла ее роботом.

– Робот и есть, – сказала Анжелика. – Между прочим, по статистике, муж – первый подозреваемый. Он не замечал, что творится вокруг?

– Анжелка, ты чего!? – включился Жорик. – Мужик при деле, голова забита бизнесом, что он мог заметить? Да и кто вас разберет? Ты когда без спроса взяла «Бьюик» и разбила фару, а у нас их фиг достанешь… я тогда с гриппом свалился, и что?

– Что?

– А то! Тоже как робот, мне и в голову не пришло! Первый подозреваемый… – Жорик фыркнул: – Конечно, кидаются на кого поближе.

– Анжелика права, Жорик, по статистике, муж первый подозреваемый и в восьмидесяти процентах убийца. Поэтому она придумала схему, как вывести Бражника из-под подозрений.

– Любовь… – сказал Жорик.

– Любовь? – всплеснула руками Анжелика. – О чем ты? Упаси бог от такой любви! И он говорит, что ни о чем не подозревал? Ни капельки?

– Клянется, что нет.

– Видать, мужик из двадцати процентов, да, Анжелка? – фыркнул Жорик.

– Леша, вы видели, что Маргарита ушла сама! Она что, поджидала ее в засаде… эта секретарша? Дежурила у ресторана?

– Предполагают, что она ее каким-то образом вызвала. Доказать ничего нельзя, телефон Маргариты не нашли. Позвонила, а та вышла и села в машину. Дальше как по накатанной.

– То есть она убила обеих четырнадцатого февраля? Абсолютно незнакомую невинную девушку из Березового и Маргариту, которую ненавидела… Первую оставила в парке, и ее сразу нашли, а Маргариту только через два дня? А где она ее держала? В смысле, труп?

Добродеев пожал плечами.

– А последнюю, девочку молоденькую, зачем?

– Эта девочка была любовницей Бражника!

– Не может быть! – ахнула Анжелика. – Бедная девочка… Старый козел!

– При чем здесь Бражник? – встрял Жорик. – Эти малолетки сами вешаются. А секретарше он ничего не обещал, мало ли чего она себе накрутила. Решила, что замочит всех вокруг и они будут вместе. Дура!

– И что самое интересное, – Добродеев оглянулся на дверь, – самое интересное… Ребята, только никому пока! – Анжелика перекрестилась, Жорик кивнул. – Бражник отбил эту девочку у своего незаконного сына! – Анжелика ахнула и закрыла рот рукой. – Правда, он не знал, что они встречались. Он вообще ничего про него не знал… сначала.

– Подожди, Леша! – Анжелика потерла лоб рукой. – А секретарша знала, что сын Бражника встречался с этой девочкой? Если знала, то она отомстила Бражнику и подставила сына. Бражник без любовницы, сын в тюрьме. Получается, первое убийство – чтобы избавиться от соперницы, второе – чтобы выгородить любовника, а третье – чтобы отомстить ему и уничтожить любовницу и сына. Она не робот, она дьявол! Даже письма не оставила с признанием: так, мол, и так, люди добрые, виновата, бес попутал, отпустите мальчика! Олежка знает, что подозреваемый сын Бражника?

– Знает. Он все знает.

– Слушай, а может, это не она? Может, это Бражник малолетку?

– Анжелка, ты чего? – удивился Жорик. – А ему-то зачем?

– У него алиби, – сказал Добродеев. – Мы ужинали в «Сове», были там до одиннадцати. А секретарша попала на камеру ювелирного магазина, когда выходила со двора этой девочки. Дома рядом, время совпадает. Да и красный фломастер тот же. Она оставила его на видном месте, на журнальном столике. И себе тоже нарисовала…

– Ужас! Это что, признание?

– Должно быть, считала себя такой же жертвой, – сказал Добродеев.

– Жертва, как же! Убийца! Хладнокровная безжалостная душегубка. – Анжелика помолчала и сказала после паузы: – А с другой стороны, несчастная женщина… Представляю себе, как она там стоит на мосту… Ужас! Это казнь, а не самоубийство, она казнила себя… А козел Бражник, конечно, ни при чем, будет и дальше прыгать по малолеткам. Как всегда, виновны одни женщины. Не верю, что он не знал. Знал! Убей меня, знал. Или догадывался. И спали они, пусть не дурит народ. Они всегда спят со своими секретаршами.

– Я не сплю, – сказал Жорик.

Анжелика закатила глаза.

– Саломея Филипповна позвонила сразу, как нашли Маргариту, сказала: присмотритесь к супругу. Между прочим, она ведьма, – вспомнил Добродеев.

– А я о чем! Знал. Голову даю на отсечение!

– Конечно, ты ведь у нас тоже ведьма. Знал, не знал… что толку теперь. Убила же она! – осадил жену Жорик.

– Она. Что же делать?

– В смысле? – спросил Жорик.

– Как его накормить? Три дня ни крошки… помрет ведь! Котлеты будете? С жареной картошкой, еще тепленькие. Леша, пиво есть?

Такого резонансного дела в городе еще никогда не случалось. И самое примечательное, следственные органы раскрутили его на удивление быстро. Потянули за правильную ниточку и распутали. Бражник почти каждый день давал показания, и постепенно вырисовалась четкая схема убийств, совершенных гражданкой Романовой Эммой Владимировной…

Эксперт-психолог, проанализировав поведение убийцы, пришел к выводу о наличии явных психических отклонений в ее поведении, характере, взаимоотношениях с окружающими. Кое-что рассказал Бражник, кое-что добавила домработница Погорелова Светлана Ивановна…

Инсайд переслал Добродееву отрывки заключения по делу, тот проштудировал их и набросал материал для статьи. Он присел на край дивана, на котором все еще лежал Монах, отказывающийся есть и пить, и стал зачитывать избранные места, рассудив, что это может его взбодрить:

– «Четырнадцатого февраля около семнадцати часов гражданка Романова Эмма Владимировна приехала на СТО на автовокзале, чтобы забрать из ремонта машину, – не торопясь, с расстановкой, читал Добродеев. – Ее работодатель бизнесмен Виктор Олегович Бражник показал, что видел ее утром того же дня и отпустил по ее просьбе около шестнадцати. Больше в тот день они не виделись. Прибывшая рейсовым автобусом из Березового в семнадцать пятьдесят гражданка Янина Матвеевна Сокор, по показанию свидетельницы, ее землячки, остановила случайную машину и попросила подбросить ее до города. За рулем машины находилась Романова…» – Майор разыскал тетку Зину из Березового, – заметил Добродеев, отрываясь от чтения. – Как тебе? Не слишком сухо? Я тут пытаюсь следовать языку протокола. – Монах никак не реагировал; Добродеев вздохнул и продолжил чтение: – «Тело Янины Сокор спустя двенадцать часов было обнаружено около парковки в городском парке. На правой щеке жертвы красным фломастером был нанесен зловещий рисунок, известный в истории как узел Троицы, а также отрезана прядь волос… Как оказалось впоследствии, прядь волос жертва отрезала себе сама, на что обратила внимание Романова, решившая использовать этот факт для создания убедительного образа убийцы-маньяка с узнаваемым почерком. – Добродеев сделал паузу и перевел дух, снова покосился на Монаха. Тот словно не слышал. – Самым трагичным в этой истории было то, что Янина приехала к своему жениху! Но ни слова не сказала, так как решила сделать ему сюрприз в День всех влюбленных. В тот же вечер Романова вызвала жену Бражника, Маргариту, из «Английского клуба», где супруги отмечали День святого Валентина. Горькая ирония… – Добродеев сокрушенно покачал головой, – обе женщины погибли в день покровителя всех влюбленных. Спустя двое суток тело Маргариты было обнаружено на городском пляже. По заключению экспертизы, она была убита вечером того же дня – Дня святого Валентина. Где тело жертвы находилось до обнаружения, следствию неизвестно. Таковы последние новости в следствии по страшному тройному убийству, всколыхнувшему город. Газета «Вечерняя лошадь» будет держать вас в курсе дальнейших шагов расследования».

Он отхлебнул пива из высокого стакана, стоявшего на тумбочке, помолчал и добавил:

– Одно хорошо: этого мальчика, сына Бражника, отпустили. Бражник нанял Пашку Рыдаева, тот, говорят, содрал прилично. Теперь не отдаст, жучила. Интересно, как сложатся их отношения… Такой сюжетец… м-м-м… пальчики оближешь! Я тут подумал: не написать ли мне криминальный роман? А что? Вполне. Папаша уводит у сына, которого бросил во младенчестве и никогда не видел, девушку, ее убивает влюбленная в него секретарша, подозрение падает на сына, и папаша бросается его спасать. В то же время убиты его жена и неизвестная женщина. Во закручено! Если бы… она не покончила с собой, черта с два майор раскрутил бы это дело. Уж скорее мы. Полно не связанных между собой убийств, виртуальный Оборотень, мотива нет… Самые паршивые убийства – немотивированные, все знают. И главное, все закручено вокруг Бражника! Он как магнит притягивает к себе несчастья. Кстати, мы с ним обедаем завтра… Хочешь с нами? Одно мне непонятно: куда делся тип, с которым ее видела Эмма… Маргариту. На кладбище его не было, на могилу к ней он не приходил… Я заезжал, принес цветы – белые тюльпаны, сентиментальный стал, разнюнился… – Он замолчал и вздохнул: – Там никого с тех пор не было. Венки прибило дождем, ленты перекрутились… Красивая женщина, часто вспоминаю… Бражник мог бы занести ей цветы, хотя ему сейчас не до этого, все так и посыпалось. Может, про того мужика неправда? Или какой-нибудь случайный прохожий, – подошел спросить, который час, а Эмма их увидела…

Монах уперто молчал. Добродеев наконец заткнулся и пригорюнился. Молча допил пиво…

Монах вдруг повернулся к нему и спросил:

– Фотки есть?

Добродеев вздрогнул и не сразу понял, что речь идет о фотографиях Эммы.

– Есть, – сказал он после продолжительной паузы, не посмев соврать. – Но я не советую… Честное слово, Христофорыч, не надо. Поверь старику Добродееву на слово, лучше тебе не видеть…

– Дай! – потребовал Монах, протягивая руку; он даже пальцами пошевелил от нетерпения.

– Христофорыч… – сделал еще одну попытку Добродеев.

– Я должен, Леша! Понимаешь, должен! Хоть что-то… – Монах смотрел на Добродеева, и тот отмечал, как друг изменился – бледный, с красными веками, сбитой в сторону бородой и нечесаной гривой.

Журналист покачал головой и потянулся за папкой. Должен? Что он должен и кому? Посмотреть фотки? Как последняя дань… Получается, она ему действительно нравилась?

– Может, кофе? – спросил он, стараясь не смотреть на фотографии в руках Монаха. – Митрич передал свои фирмовые, беспокоится…

– Да. Покрепче. Спасибо, Леша.

Добродеев с облегчением вскочил и выбежал на кухню…

…Они перекусили фирмовыми Митрича. Монах выпил четыре чашки кофе – соскучился. Добродеев только поглядывал озабоченно: а сердцебиение? А давление? Но не препятствовал, понимая, в каком состоянии приятель.

– Спасибо, Леша, – сказал Монах. – Что бы я без тебя делал…

Добродеев испугался: что это с ним? Откуда эта смиренность, депрессивный вид, рассеянность… Он смотрел в потухшие глаза Монаха, на его торчащую бороду, нечесаные патлы, несвежую футболку… Похоже, совершенно потерял интерес к жизни. Жуткая история, конечно, его можно понять. Тем более… Эмма. Страшная смерть, страшные дела… На вид никакая, безликая, а внутри такие страсти, что не приведи господь! Прямо шекспировская трагедия…

После нескольких безуспешных попыток разговорить Монаха Добродеев стал прощаться. Монах не удерживал: пошел проводить, еще раз поблагодарил, окончательно вогнав журналиста в ступор, и закрыл за ним дверь…

Он вернулся к письменному столу, включил компьютер и разложил фотографии. Он испытывал примерно то же, что и пассажир, опоздавший на поезд не по своей вине – вроде не виноват, а поезд ушел. Ушел поезд! И осталось бедолаге лишь смотреть вслед последнему вагону.

Монах достал разрозненные листочки с каракулями мыслей, нахмурился, пытаясь разобрать, и стал переносить текст на экран.

Если предположить, что Эмма не… Гипотетически. Покрутить ситуацию и так и этак, поменять порядок событий, рассмотреть под другим углом. Вытащить на поверхность вопросы, на которые пока нет ответа, и попытаться ответить; еще раз пройтись по странностям, связанным с каждым участником…

Бражник. Вопросы. Странности.

1. Непубличный человек Бражник устроил скандал в «Английском клубе». Зачем? Нет чтобы тихо все выяснить, не привлекая внимания. Нервы сдали? Или… что?

2. Почему он сразу потребовал полицию? С чего вдруг заподозрил худшее? Что именно? Или права Анжелика, имелся опыт? Даже если так, ну и что? Удрала к любовнику, как заявил фотограф Иван Денисенко, так сразу звать полицию? Не боялся показаться смешным? Рогоносцем?

3. Выкупа никто не просил. Бражник согласился на интервью, чтобы убедить журналиста, будто был звонок с требованием выкупа, а потом солгал следователю. Если бы просили выкуп, Эмма знала бы, а она сказала, что не знает.

4. Где почти два дня держали Маргариту? Зачем – ясно, согласен с официальной версией. Сначала должны были найти Янину, чем создавалась заданность восприятия и тем самым выводился из-под удара Бражник.

5. Маргариту могли умыкнуть позже. Но умыкнули именно четырнадцатого. Похоже, причина в том, что представился удачный случай сделать это публично. Или есть другая?

6. Почему Маргарита уходила открыто, хотя не могла не знать про камеры? Не собиралась возвращаться? Куда же она направилась?

7. Почему он таскался с Добродеевым по кабакам, зная, что его ожидают в спальне… Или не знал? Или не ждали?

Не суть. Даже если там была эта девочка, Лиза, ну и что?

Разминка для ума. Кроссворд. Какая теперь разница?

Монах достал лупу и принялся рассматривать фотографии. Янина. Маргарита. Лиза. Эмма. Эмма на перилах моста машет зевакам с террасы. Они думают, что снимают кино. Эмма летит вниз и погружается в черную ледяную воду. Течение подхватывает ее и несет… Монах ежится, представляя, как ей страшно. Эмма, Эмма, Эмма… Приговорила себя к высшей мере. Преступник, судья и палач…

…Около трех утра он отложил фотографии и пошел принять душ, чувствуя себя полностью выпотрошенным. Он был недоволен собой. Если бы раньше он дал себе труд подумать – не просто смотреть, а видеть, – то понял бы то, что лежало на поверхности…

Майор Мельник пришел с опозданием, нарушив тем самым свои железные «временные» правила и еще раз доказав максиму, что победителям можно, их не судят и многое прощают. Он изо всех сил пытался сохранить серьезный вид, но не мог удержаться от улыбки – улыбался уголками губ. Монах насупился, приняв улыбку майора за свидетельство торжества. Ну, майор, погоди!

– Привет бойцам! – приветствовал их Мельник. – Как жизнь? Что нового?

– Нормально жизнь, – сказал Добродеев. – Поздравляем, майор, с удачным завершением, так сказать. Поделишься? Меня попросили дать материал, есть вопросы.

– Поговорим, – благодушно пообещал майор. – До завершения еще далеко, не все пока ясно. Но в основном справились. С вашей помощью, – добавил он снисходительно.

– Спасибо. Пиво или коньячок? Надо бы отметить успех, майор. Мы приглашаем.

– Пиво и фирмовые. Вот как он это делает? Сколько сам пробовал, не то. Митрич, поделись рецептом, – обратился Мельник к подъехавшему с тележкой хозяину.

– Ой, да какой там рецепт! – засмущался Митрич. – Обыкновенный бутерброд. С маринованным огурчиком. Можно добавить зелень. Кушайте, ребята. Поздравляю, майор! Как вы раскрутили это дело, прямо не верится. Мамочка передает всем привет. У нас такого никогда не было – три убийства, женщина-убийца… Олег и Леша ее прекрасно знали. И какая страшная смерть! Почему она бросилась с моста? В городе только и разговоров… Она же могла удрать!

– Удрать и что дальше? Жить с таким грузом? В бегах? В розыске? Я считаю, она приняла правильное решение. Облегчила работу следствию, – сказал Добродеев. – Сильная личность, хотя я ее не воспринимал… как женщину. – Он покосился на Монаха, тот молчал.

– Тебе лучше знать, – сказал майор Мельник, – вы общались в неофициальной обстановке, так сказать. Особенно Олег. У нее в квартире обнаружили сумку с продукцией «Зеленого листа». Часто бывал?

– Приходилось, – ответил Монах. – Сумка моя. Значит, дело почти закончено? И ответы на все вопросы у тебя в кармане?

– Не на все, но в основном да, закончено. Есть возражения?

Долгую минуту они смотрели друг другу в глаза.

– А что говорит Бражник? – спросил наконец Монах. – Не возражает? Не бьет себя в грудь, что пригрел змею и тем самым виноват в смерти любимой супруги? Согласился с вашей версией? Леша, ну-ка, напомни, какая у нас официальная версия.

Добродеев взглянул на майора, пожал плечами и сказал:

– Мотив – безответная любовь к Бражнику, возможно, они были любовниками.

– Бражник это отрицает, – заметил Мельник.

– Может, и не были, никто не докажет. Я лично не верю. Она принимает решение устранить Маргариту, разрабатывает план убийства, а по пути еще одного с целью маскировки под маньяка. А босс тем временем завел молоденькую. Она и ее, мотив на сей раз – месть. Явные психические отклонения, тяжелое детство, одиночество, ревность… Но какова ирония, господа! У Янины была попутчица, тетка Зина, – она предложила доехать с автовокзала до города вместе, но Янина очень спешила и отказалась. Роковое стечение обстоятельств, слепой случай… – Добродеев скорбно покачал головой. – А по дороге она ее… – Он прищелкнул языком. – Мы еще с Олегом удивлялись, почему убийца оставил ее на видном месте. А у нее просто не хватило силенок оттащить тело подальше. Оттащить, а не отнести. И лицо закрыла шарфом… не могла видеть. Но знак изобразила, не побоялась! И в тот же день разобралась с Маргаритой. В праздник святого Валентина. Вызвала ее из «Английского клуба», придумала предлог… и убила. И снова роковой знак! – В голосе Добродеева звучала патетика. – Я тут набросал материалец… обрыдаетесь! Олег знает, я ему зачитывал, – сказал он после паузы. – Любовь, убийства, маньячка… Извини, Христофорыч.

– Извиняю. Возможно, тебе известно, майор, где находилось тело Маргариты почти два дня?

– Да какая разница! – горячо воскликнул Добродеев. – В любом сарае! Она заранее все рассчитала. Всплывет рано или поздно, не сомневайся.

– Подожди, Леша. Тебе что-то известно? – жестко спросил Мельник, поворачиваясь к Монаху. – И где же, по-твоему, оно находилось?

– В собственной спальне.

Добродеев вытаращил глаза; майор Мельник, прищурившись, рассматривал Монаха.

– Сможешь доказать? – спросил он наконец.

– Смогу. Но прежде у меня вопрос. Эмма… – Он с трудом произнес ее имя. – Эмма оставила тело Янины рядом с парковкой, не хватило силенок спрятать подальше, как выразился Леша. Тело Маргариты было обнаружено в семидесяти метрах от беговой дорожки на пляже. То есть, получается, силенок отнести ее туда вполне хватило, так? Заметь, отнести! Маргариту отнесли в ложбинку, а не оттащили, в отличие от Янины.

– Ты хочешь сказать, что это не она? – спросил Добродеев.

– Именно это я и хочу сказать. – Монах достал из папки кейс с фотографиями и лупу. – Смотри! Это снимки Ивана Денисенко. – Он подтолкнул фотографии к Мельнику. – Это фото Маргариты, с места, где ее нашли. – Майор тяжело взглянул на Добродеева, но промолчал. – Это – Эммы, из морга. Обрати внимание на серьги, майор.

Добродеев вытянул шею, майор Мельник взял лупу и наклонился над фотографиями. Монах молча наблюдал.

– Они практически идентичны, – сказал он наконец. – Почти! Но слегка разнятся по величине и по-разному расположены на мочке, ближе и дальше от лица. Заметил, майор? В «Английском клубе» мы видели не Маргариту, а Эмму. На ней были те же серьги, что и в момент самоубийства. А в ушах мертвой Маргариты – другие. Такие же золотые скобки с бриллиантами, разница не бросается в глаза. Никому не пришло в голову их сравнить. Обрати внимание, на всех снимках лицо мнимой Маргариты наполовину закрыто то волосами, то рукой… Шикарные волосы! Причем везде. То есть рассмотреть ее практически невозможно. Высокая женщина в красном платье, рядом муж, никто их никогда не видел, знакомых нет. Если принять версию о том, что на рауте была другая женщина, то пристальный взгляд обнаружит отличия: другой рост и размер ноги, другая форма рук и ушей. В разгар раута она демонстративно исчезает, а Бражник поднимает скандал и требует менеджера, причем выставляет себя полным дураком. Ему нужно, чтобы как можно больше народу было в курсе происшествия. А в это время настоящая Маргарита, мертвая, лежала у себя в спальне. И Бражник, который ни при чем и корчит из себя жертву коварной секретарши, прекрасно об этом знал. Я уверен, что отопление там было выключено и окна распахнуты. – Он помолчал и сказал после паузы: – Это акт второй. Первый – убийство Маргариты. Кем, когда? Думаю, Бражником, в тот же день.

– Ну, Христофорыч… – пробормотал ошеломленный Добродеев.

– А что было потом, Лео? – Монах значительно посмотрел на журналиста. – Как по-твоему? Он убил жену… Что дальше?

– Ну… если это он, наверное, позвал на помощь Эмму, которая ни в чем не могла ему отказать… – неуверенно предположил Добродеев. – Если это он… – повторил он.

– План выдать ее за Маргариту с целью алиби они сочинили вместе. Авторства тут не доказать, да это и не важно. В тот день мастерская техобслуживания работала до пяти, следующий день был выходной, и Эмме пришлось забрать машину. Она не искала, жертва нашла ее сама. Можно только представить себе, в каком состоянии она была, полная желания спасти любимого человека. Увидев за рулем женщину, Янина села в машину, ничего не опасаясь. И Эмме пришло в голову… то, что пришло. Волосы она не обрезала, как мы знаем, это сделала сама Янина, красный фломастер был с собой… Почему узел Троицы? – Монах развел руками. – Для достоверности легенды о сатанистах, должно быть. Возможно, увидела где-то случайно… его часто используют в логотипах. Они продержали труп Маргариты в спальне больше двух суток, чтобы версия маньяка-сатаниста обрела плоть, так сказать. Правда, маньяки придерживаются одного способа убийства, а в данном случае одна жертва была убита ударом по голове, а другая задушена. Но их объединяли знаки на лице и обрезанные волосы. Спустя двое суток Бражник отвез труп жены на пляж. Это ничего не меняет… почти, но я за справедливость. Не было заранее обдуманного намерения, Эмма действовала спонтанно, в состоянии аффекта. Что было дальше, вы уже знаете. Убийство девочки, снова знак, обрезанные волосы. Ее самоубийство. Она заплатила жизнью. Бражник свалил все на нее и отделался легким испугом…

– Почему ты уверен, что ее держали в спальне? – спросил майор Мельник.

– Это было бы самым простым решением. Она пролежала два дня на собственной кровати, на ее теле могут быть отпечатки поверхности, синяки в форме… любого предмета, который оказался под ней. Мог оказаться. Гипотетически, разумеется. Это может быть губная помада, выпавшая из сумочки и лежавшая на покрывале. Даже складки покрывала могли оставить след. Это должно быть на фотографиях из морга.

– Или пудреница, – подсказал Добродеев, вспомнив фотки из айфона Монаха. Он хотел добавить, что надо поискать на полу тоже, но наткнулся на предостерегающий взгляд друга и прикусил язык.

Монах кивнул:

– Или пудреница. Надо бы новый обыск, майор. Искать не просто так, что попадется, а целенаправленно, исходя из новой версии. Возможно, у Маргариты имелись парики, один из которых они использовали… Это можно доказать. Как и то, что окна недавно открывались, а отопление отключено. Наберется по мелочи…

…Майор Мельник, для которого встреча потеряла всякое очарование, вскоре распрощался. Он был мрачен. Добродеев взглядывал на Монаха, примеряясь, как спросить о том, что его мучило.

Монах понял и сказал:

– Леша, я ее не оправдываю, она убийца. Я просто пытаюсь… Не знаю! Что-то не дает мне покоя, понимаешь? Всю жизнь она лезла наверх, обделяя себя человеческим общением, дружбой, теплом, и в итоге оказалось, что все ее достижения ничего не стоят. А менять ориентиры уже поздно. Это во-первых. А во-вторых, каждый пусть отвечает за себя. Она заплатила, теперь пусть заплатит Бражник. Согласен?

Добродеев кивнул. Митрич привез новую тележку, стал расставлять бокалы с пивом.

– А почему ушел майор? Работа? – спросил он. – Здорово он раскрутил… с вашей помощью. А эта убийца, она что, ненормальная? Хладнокровно убить трех человек!

– Скорее, заблудшая, – сказал Монах. – Пошла не по той дорожке. Насчет хладнокровия… – Он пожал плечами.

– Приняла такую страшную смерть… Наказала себя? Раскаялась? А письмо оставила?

– Да, Митрич, она раскаялась. Письма не оставила.

– В каком страшном мире мы живем! А черного монаха еще не поймали? Мамочкина подруга считает, что он больше не появится. Это был ангел смерти, который предвещал убийства и в конце концов забрал убийцу с собой… Отдыхайте, ребята. Чего нужно, зовите! – С этими словами он вернулся за стойку бара.

– Почему она не заложила Бражника? – спросил Добродеев. – Понимала же, что он свалит все на нее!

– Лео, почему она не заложила Бражника? Ты же писатель, вот и ответь.

– Любовь?

– А еще высокомерие, гордость… презрение!

Добродеев не понял про презрение, но переспрашивать не стал… как-нибудь потом. Заблудшая? Чудовище! Убийца! А ведь он чувствовал, что она способна на все… Как она бросилась защищать шефа! Могла не задумываясь тюкнуть по голове… чем-нибудь тяжелым. Что Монах в ней увидел… уму непостижимо. Не по той дорожке, видите ли, а кто ее толкал на ту дорожку? Тяжелое детство, проклятая любовь, никому не нужна, бзики? Да в мире таких полно! Живут себе спокойно, никого не убивают. Сериалы смотрят, книжки читают. А Янина… Бедная девчонка! Думала, нашла свою судьбу, спешила к Васе Пивкову, и что в итоге? А эта малолетка, подруга сына Бражника? И рука не дрогнула, и знак нарисовала, и волосы обрезала. Чудовище! А Бражник? Женоубийца! И девочку отбил у собственного ребенка. Правда, он не знал, чья девочка… Они друг дружку стоят, босс и его секретарша… Убийцы!

– Презрение, Леша. К Бражнику, к себе… – сказал вдруг Монах, и Добродеев вздрогнул. – Она ведь прекрасно понимала, что он попытается свалить все на нее. Похоже, поняла, что он из себя представляет, правда, слишком поздно. Ты прав, она чудовище. Я ее не оправдываю… жалею, должно быть. Нет, не так. Не жалею, а сожалею, понимаешь?

«А их ты не жалеешь?» – хотел спросить Добродеев, но снова прикусил язык – уж очень мрачное лицо было у Монаха. Просто кивнул – понимаю, мол…

…Они еще не раз вспомнят и обсудят страшные события, начавшиеся в День святого Валентина, свидетелями которых оказались. Книга, криминальный роман, который Добродеев твердо пообещал себе написать, так и будет называться: «День святого Валентина»… Он попробовал название на вкус и решил, что слишком пресно. Лучше: «Роковой День святого Валентина». Или «Ритуал убийцы и День святого Валентина». Или еще лучше: «День святого Валентина. Ритуал убийцы». Побольше перца, с ходу кирпичом по голове… читателя в смысле. Надо будет продумать. Не забыть обыграть черного монаха. Интересно, что он такое. Как-то за лавиной последних событий о нем все забыли…

Он поднял бокал с пивом, Монах – свой, и они выпили. Не чокаясь…

…Балконная дверь была раскрыта; в холодном и сладком ночном воздухе уже чувствовалась весна. Монаху не спалось; он сидел за компьютером, развлекая себя всякой ерундой – что угодно, лишь бы не думать, – и отпивая кофе из большой керамической чашки.

Выдвинув ящик письменного стола, он достал конверт с письмом Эммы. Развернул и в который раз уже стал читать, хотя знал его наизусть. Вздыхал, повторял ее слова вслух, читал между строк, выискивая новые смыслы; пытался погасить тревогу и беспокойство; говорил с ней.

«Я знала, что Вы придете. Интересно, снова с розой?»

И я знал, что приду. С чаями… какими-нибудь, между прочим, я их не пью. Коробочки красивые, хорошо пахнут…

«…Вы были правы, нужно уметь отпускать. Никогда не умела, о чем теперь жалею. О многом жалею…

…Все как в тумане, ничего не видно, а я машу руками и кричу…»

Говорят, перед тем как прыгнуть, ты попрощалась, помахала людям на парковой террасе. Было четыре тридцать. Я в это время сидел на скамейке в твоем дворе… Интересно, о чем ты думала? Считают, перед смертью перед глазами проносится вся жизнь, но я не верю… так, какая-нибудь ерунда, вроде скандальной соседки или перегоревшего утюга… Монах ухмыльнулся невесело…

«…Нет, я не кричу, кричат слабые, а я сильная».

Глупая! Слишком часто ты повторяла, что сильная, заставляла себя быть сильной, стеснялась слабости…

«…Я знаю, что должна делать. Я ненавижу себя за то, что сделала. Туман рассеялся, и стало пусто. И страшно. Как с этим жить? Никак.

…Спасибо. Я думаю о Вас…»

Спасибо? За что? Я так мало сделал для тебя… Я ничего для тебя не сделал… Да и что можно было сделать?

«…Вы сказали, что влюбленные цепляют на перила замочки в знак любви. А что они делают, когда любовь проходит? Снимают их? Или прыгают с моста?»

Любовь прошла, и ничего не осталось, даже замочка на перилах. Не стоила любовь таких жертв, и человек не стоил… Так? Вечная как мир история: любовь, не стоящая жертв. И когда ничего не остается, снимают замочек или бросаются в реку…

Нелепо, трагично, недужно… Недосказанно.

Он вспоминал, как привел ее в «Трапезную», озябшую, мокрую, с красным носом, как она отвечала на его вопросы – с вызовом, резко, не умея улыбнуться или ответить шуткой на шутку. А он, Монах, такой снисходительный, вальяжный, добродушный, пытался растопить лед, поил ее водкой и развлекал дурацкими байками. Ему это удалось: она оживилась и заговорила о себе откровенно. Одинокая старая дева, никого нет… «Бойфренда тоже нет!» Она поверила ему, была откровенной… Неудивительно: люди ему доверяют, ему ничего не стоит разговорить любого. Да, Монах? Ты же волхв. И вот напротив тебя сидит молодая женщина, пьет водку и рассказывает о себе. Вся как на духу: умная, дельная, открытая… и все это ты, Монах! Ты ее раскрутил. Ты же волхв, тебе ничего не стоит. И не пришло в твою умную голову, что эта женщина убийца! Она запросто, как щелкнуть пальцами, убила девушку из Березового и нарисовала на ее лице сакральный знак. Вы сидели глаза в глаза, в ней была искренность, слезы и подспудное знание о том, что она убийца. Когнитивный диссонанс, как говорит Добродеев. Она что, издевалась над тобой, Монах? А ты, полный снисхождения, еще раз доказавший свою власть над женщинами, ничего не почувствовал. Иезуитство какое-то. И мужчина, с которым она видела Маргариту… Что это? Вранье? Скорее всего. Он вспомнил, как удивился обилию украшений в спальне Маргариты. А в «Английском клубе» на Эмме были довольно скромные сережки, ее собственные. Не захотела или не посмела надеть на себя украшения Маргариты?

Оборотень… Как сказал колдун из фантасмагории Гоголя: зачем искать черта тому, кто носит его за плечами? Оборотень все время был у него на глазах, а он ничего не почувствовал…

А может, все не так сложно и не надо накручивать? В ее письме все предельно ясно, никакого подтекста. «Я ненавижу себя за то, что сделала. Туман рассеялся, и стало пусто. И страшно. Как с этим жить? Никак». Открытым текстом она признается в убийствах. Чего тебе еще, Монах?

«Я знала, что Вы придете… Я думаю о Вас…» Внезапно он понял, или ему показалось, что понял: ей было страшно, и она цеплялась за него, как за соломинку, у нее никого больше и ничего не осталось. Да! Именно.

Ему казалось, он сидит у постели умирающей Эммы и держит ее за руку. А она смотрит ему в глаза и говорит: «За все нужно платить»…

Есть вопросы, нет ответов. И не будет. Да и нужны ли?..

…Он еще долго сидел, бессмысленно уставившись на экран. Потом аккуратно спрятал письмо Эммы в конверт и сунул его в дальний угол ящика. Почесал бороду, взял кружку с остывшим кофе и пошел на кухню варить свежий…

Бражник третий день не выходил из дома. Выпивал по бутылке водки, ел, что было в холодильнике. Пить начинал с утра. В зеркале в ванной видел чужую небритую хмурую личность, в которой с трудом узнавал себя. Он был измучен, морально и физически, и считал дни, когда можно будет убраться из этого паршивого городишки, ненавидимого всей душой. Время шло, его приглашали на допросы, майор Мельник и другие смотрели так, словно пытались залезть в потаенные углы сознания и памяти. Его задалбывали одними и теми же вопросами, повторяющимися с методичностью ухающего парового молота. Что связывало его с гражданкой Романовой, отношения в семье, был ли у супруги… гм… кто-то на стороне, отношения секретарши и супруги, что за человек была эта самая Романова, не водились ли за ней странности, кто такая, откуда, что их связывало…

Он отвечал, стараясь, чтобы голос звучал естественно, ответы он знал наизусть и даже не пытался разнообразить их интонацией, мимикой, притворяться, что задумался. Он отыгрывал роль, набившую оскомину, и не скрывал этого. Если они надеются поймать его на несоответствии и разночтениях, то напрасно. Разбуди его, и свой текст он оттарабанит без запинки. Одно хорошо: у них ничего на него нет. Эмма не оставила прощального письма, по версии, которая торчала из их вопросов, как уши осла, она задумала убрать Маргариту, рассчитывая на… Вот тут следствие пробуксовывало, им не хватало его признания о том, что у них был роман. Ах, как бы тогда все было просто! Она любила, Маргарита мешала их счастью… и так далее. Но и без этого версия прочно стояла на ногах. Она придумала план, как увести подозрения от себя, убила незнакомую женщину, а потом Лизу… Она была прекрасным работником, и ему даже в голову не приходило, что она может питать какие-то надежды… Нонсенс!

Она согласилась приехать в этот город… не так! Она сказала ему, что не против сопровождать его… в смысле, работать в его компании, что ей все равно, где жить, так как главное в ее жизни работа. Ничего личного, только бизнес. Маргарита ее недолюбливала… вернее, не обращала внимания, они почти не пересекались. Она знала свое место. Делала работу и отступала в тень. О ее личной жизни ему ничего не известно, никого из ее семьи он никогда не видел. Она не поддерживала с ними отношений. В последнее время они почти не виделись, обсуждали проблемы удаленно, так сказать. Электронная почта, Скайп…

Чем она занималась в свободное от работы время… Он пожимал плечами и разводил руками. Жесты были заучены, отточены до автоматизма и, как он надеялся, правдоподобны. Ну надоест же им когда-нибудь, думал он. Сколько можно! А он – дурак! Не нужно было спать с ней… захотелось почувствовать себя желанным и любимым. Маргарита была холодной, от ее презрительного и откровенно ненавидящего взгляда ему было не по себе. Она требовала развода и скандалила; он бросал ей: уйдешь, когда я скажу! Ух! Вожак стаи! Она хохотала в ответ и орала, что он… В выражениях не стеснялась. Дрянь! Он в ярости сжимал кулаки. А тут обожающая преданная Эмма… Дурак! Кто ж знал, что она вообразит себе… Она вытащила его, спасибо, Эмма. Ей бы остановиться, не нужно было ту женщину с автовокзала… Идиотский поступок! И Лизу не нужно было…

Он глушил водку, стараясь уснуть, но сон не шел. Память снова и снова, как заевшая запись, тупо повторяла одну и ту же картинку – их последний скандал. Маргарита с перекошенным лицом кричит, он высокомерно усмехается, зная, что его молчание доводит ее до бешенства. Когда она обозвала его ничтожеством и бросилась, пытаясь расцарапать ему лицо, он оттолкнул ее. Она не удержалась на ногах, взмахнула руками и упала. Он захохотал, сказав, что она всегда нравилась ему в лежачем положении. Маргарита не ответила. Он, не чуя худого, сказал, что развода не даст… не даст, и все! Можешь убираться, но и ломаного гроша не получишь! Маргарита молчала. Предчувствие кольнуло его… он помнит, как вдруг возникла резкая боль в затылке. Уже догадываясь, что произошло непоправимое, он нагнулся над ней и увидел тонкую струйку крови… Она ударилась головой о край камина! И теперь лежала неподвижно, уставившись слепым взглядом в потолок. Как завороженный он смотрел на красный ручеек, ползущий неторопливо и страшно… Он казался живым. Бражник окликнул жену по имени, стал на колени, стараясь не испачкаться, потряс за плечо.

Он не помнит, сколько времени просидел на полу, рассматривая ее, пытаясь уловить малейшее движение, вздох, жест, вольный или невольный, не веря, но уже начиная понимать, что она мертва. Мыслей не было, что делать, он не знал. Звонить в полицию? В «Скорую»? Он достал айфон и позвонил Эмме, попросил приехать. Ему повезло, у домработницы был выходной. Вечером он позвонил ей и сказал, что выходить на работу пока не нужно…

Эмма приехала через полчаса. Скользнула взглядом по его перевернутому лицу, перевела взгляд на лежащую на полу Маргариту. Ни о чем не спросила…

…Они отнесли Маргариту наверх, в ее спальню: Эмма подложила ей под голову полотенце – кровь на волосах свернулась и была черной; открыла окна и закрутила вентиль батареи. Он старался не смотреть ни на жену, ни на Эмму – на ее бледное, очень серьезное лицо. Она действовала как автомат, и он вспомнил, что Маргарита называла ее роботом. Он помнит, как она подошла к туалетному столику, сняла с деревянной болванки пышный каштановый парик и надела на себя. Повернула голову, взглянула на него через плечо. Они сцепились взглядами на долгую минуту и поняли друг дружку без слов…

Они спустились, она сварила кофе. Посмотрела на часы и сказала, что должна забрать из ремонта машину. Не боишься один, послышалось ему. Через час я вернусь, сказала она.

Она вернулась через два часа, когда он уже не находил себе места, а в окно заглядывали ранние сумерки. С облегчением услышал скрежет ключа…

Она была такой же собранной и деловитой и ничем себя не выдала… Не сказала ни слова, ни полслова. Когда, уже после ее страшной смерти, он узнал, что она убила женщину с автовокзала, то был потрясен! Ему не нужно было играть… Зачем? Чтобы запустить легенду про маньяка-сатаниста. Она спасала его, Бражника! От этой мысли он доставал вторую бутылку…

Она поднялась в спальню Маргариты и спустилась примерно через час. Он вздрогнул, увидев ее на лестнице – ему показалось, это восставшая из мертвых жена…

Им повезло, в городе их никто не знал. Спектакль был разыгран как по нотам. Она ушла на глазах видеокамер, а он поднял шум. Конец. Занавес. Аплодисменты…

Она осталась у него в ту ночь, и в следующую…

Через два дня в городе поползли слухи о ритуальном убийстве молодой женщины, о знаках на ее лице и остриженных волосах.

За завтраком она сказала, что это их шанс… встроиться в чужую игру. Наш шанс, сказала она. Теперь они были скованы одной цепью, и эта мысль добавляла безнадежности его ощущениям. Он не понял, и она объяснила. Просто как дважды два – серьезно, скупо, в упор глядя ему в глаза. Он почувствовал, как по спине пробежали ледяные лапки страха… Она пугала его, но он понимал, что план хорош, и если обстоятельства идут навстречу, грех этим не воспользоваться. Он прекрасно понимал, что она спасает его шкуру, но отвращение, которое он к ней испытывал, напоминало сильный и чистый обжигающий огонь. Он понимал, что оказался в ее руках, и прекрасно знал, чего она от него потребует.

Она снова поднялась в спальню Маргариты и спустилась. Готово, сказала и добавила, что тело можно отвезти за пляж, в рощу. Тело…

Она избегала называть Маргариту по имени или говорить о ней «она», ее фразы были безликими и плоскими, а лицо оставалось бесстрастным. Она пугала его все больше… Бездушный робот, права Маргарита. Тогда он ничего еще не знал про женщину с автовокзала…

Ему не нужно было возобновлять отношения с той девочкой, Лизой. Ее смерть на его совести. Но кто ж знал? Девочка его сына! У него, оказывается, есть сын. Галина передала ему письмо Лены. Постаревшая, полная, немолодая тетка… он не сразу узнал ее…

Какому фантазеру пришло в голову сплести их всех в один клубок? Карма?

Эмма вернулась к себе – он сказал, что хочет остаться один. Вначале она приезжала каждый день, потом реже. Почувствовала что-то? Ему и в голову не приходило, что Эмма следила за ними…

Лиза… Она напоминала ему Лену – такая же недалекая, пресная, покорная, принимающая его безоговорочно. В его состоянии именно такая и была нужна.

А потом пришла Галина и принесла фотографии…

Когда Эмма бросилась с моста, он почувствовал облегчение и пустоту. А еще как возвращается в нем интерес к жизни. Все проходит, думал он, пройдет и это…

Он не думал об Андрее, не до того было. Иногда перечитывал письмо Лены и рассматривал фотографии. Пообещал себе подумать потом, когда все закончится. Деньги на адвоката дал; Галина плакала и благодарила, готова была целовать ему руки. Он спросил, что она сказала о нем Андрею. Галина замялась и ответила, что ничего. Прибавила ни к селу ни к городу: у тебя своя жизнь. Он понял, что она хотела сказать: я не знаю, нужен ли он тебе; зачем понапрасну тревожить парня; ты уедешь, а ему с этим жить; может, не надо?

Не говори, приказал он. Дай адрес. Я сам разберусь…

Они снова сидели в уютном заведении доброго старого Митрича. «Старый», конечно, в смысле иносказательно-стилистическом, а не возрастном. Митрич мужчина в самом соку и еще о-го-го!

Он встретил их так, словно они вернулись из кругосветного путешествия; они обнялись, и Митрич, будучи человеком сентиментальным, даже прослезился. Спросил, придет ли майор Мельник, и Добродеев сказал, что они приглашали, но он отказался – занят, мол, дел невпроворот. Нет, нет, никаких убийств, ответил он на обеспокоенный взгляд Митрича, так, рутина, мелкая бытовуха…

Он прикатил со своей дребезжащей тележкой… Митрич, сказал однажды Добродеев, давай мы тебе скинемся на новую, уж очень она у тебя визгливая, аж мороз по коже, на день рождения, хочешь? Не, ребята, сказал Митрич, я к ней привык, еще послужит и вроде как традиция, мне бы лучше ваши новые фотки в галерею. Само собой, пообещал Добродеев. Галерея Митрича, тележка Митрича, бар «Тутси» Митрича… Митрич немного сноб, любит всяких знаменитостей, своих и заезжих, собирает фотки с автографами, у него их целая стенка, посетители называют ее галереей. Там у него футболисты, артисты, индийские йоги, мисс города и области, победители и лауреаты всяких конкурсов, выставок и дней города. Монах и Добродеев вместе с Митричем и по отдельности: на почетном месте, в первом ряду. В обнимку, с широкими улыбками; на плече Митрича полотенце, без которого трудно его себе представить.

– Ребята, это правда, что Бражник арестован? – взволнованно спросил Митрич. – Это проклятое дело никогда не закончится!

– Задержан, Митрич, – сказал Добродеев. – Пока только задержан. Всплыли новые обстоятельства… – он значительно кашлянул, – к выявлению которых мы с Олегом имеем самое непосредственное отношение.

– Так я и знал! – воскликнул Митрич. – Куда ж они без вас! Значит, правда, что он убил супругу?

– Правда, Митрич. Он утверждает, что это получилось случайно, во время ссоры. Он ее толкнул, она упала и ударилась головой.

– Говорят, он нанял Рыдаева! Паша его отобьет. А он признался? И секретарша, получается, ни при чем?

– Признался. Она ни при чем. А что говорит мамочка?

– Она с самого начала не верила, что всех убила секретарша. Не верю, говорит, что обошлось без мужа. Жену всегда убивает муж и наоборот. Классика жанра.

– Твоя мамочка мудрая женщина, – сказал Добродеев. – Теперь можно ставить точку, больше никаких сюрпризов. Один черный монах остался. Говорят, исчез, давно его не видели.

– Мамочка и ее подружка считают, что это ангел смерти! Пришел забрать невинные души.

– Может, он простудился, – сказал Монах. Это были первые его слова за все время. Выглядел он неважно, даже похудел, а борода поникла и казалась не такой рыжей.

– Мне принесли кучу его фоток, вон, в галерее. – Митрич махнул рукой в сторону стены с фотографиями.

– Иван Денисенко подогнал?

– Не, ребята-айтишники подарили, собрали по сайтам. Приходят каждую субботу, вроде как клуб тут у них. У них есть собственный бар, «Тринити», но они протоптали дорожку сюда. Интересные фотки, невозможно оторваться. Сразу видно, что не человек, а дух. Под одеждой ничего нет, пустота.

– А босые ноги? – спросил Добродеев.

– Одна видимость, обман зрения. Ни лица, ни туловища… ничего! Они тоже говорят, что дух. Все в городе знают.

– Мы с Олегом чуть его не поймали. Бегали полдня, а он то тут, то там, причем в одно время.

– Я же говорю, дух!

Они помолчали.

– Вам как всегда? – спросил Митрич. – Отдыхайте, ребята, я мигом.

Монах встал и пошел к галерее. Нашел снимки и стал рассматривать. Через минуту к нему присоединился Добродеев и сказал:

– Хорошие фотки! Какая-то потусторонность, запредельность… Особенно эта, смотри: сидит, почти сложился пополам… так и чувствуется, что внутри пустота. Лицо закрыто клобуком, руки спрятаны в рукавах, вервие до земли и сутана… сукно грубое, старинное. Мы не могли его поймать, Христофорыч, потому что это не материальное тело. Напрасно ты не хочешь в Ильинские пещеры, там, под землей, возникает такое же чувство. Ты явственно чувствуешь чье-то присутствие, сквознячок в затылке и шепот… прямо в уши, но слов не разобрать. Некоторые падают в обморок, приходится выносить и отпаивать водой.

– Святой?

– Вот только не надо ерничать! Там побывали тысячи людей, и все чувствовали. Порыв ветра, шепот, шаги… Тени мелькают! А этот, – Добродеев кивнул на фотографии, – исчез и больше не появится, это было знамение. Вестник. Прав Митрич.

– А может, это тот, из пещеры? Должен же он выходить хоть изредка.

– Есть вещи, над которыми нельзя смеяться, – укоризненно сказал Добродеев. – Они выше нашего понимания.

– Лео, а вот тут у него видна рука.

– Где? – Добродеев наклонился над снимком.

– Вот тут. Обрати внимание на средний палец. Перстень знакомый… или мне кажется? Что это? Дьявол, никак? Дать лупу?

Добродеев наклонился еще ниже, засопев от усилия, присмотрелся. Он оставался в такой позе долгую минуту; Монах молча наблюдал. Наконец журналист разогнулся – лицо его было страшно – и рявкнул, потрясая кулаками:

– Виталька Вербицкий! Скотина! Убью! Получишь ты теперь у меня рекламу, фиг тебе! Театр устроил, всех одурачил!

– Насколько я помню, он всегда любил валять дурака, – сказал Монах. – Если мне не изменяет память, однажды он изображал Нерона в красной тоге и золотом венке… Или Цезаря? Было дело? А когда спектакль сняли за порнографию, выкрасился синей краской и стал в пикет перед отделом культуры. Все бегали смотреть.

– Ах ты фигляр чертов! И главное, весь город купился! Я! Я купился! Ну погоди, клоун! Старик Добродеев тебе устроит театр! – Он повернулся к Монаху: – Вот скажи, на хрен?

– Должно быть, ставит пьесу из монастырской жизни. Кстати, на рауте в «Английском клубе» он обещал поставить всех на уши. А знаешь, что поразило меня больше всего? То, что он ходил босиком! Видимо, для достоверности. Это заслуживает уважения, я бы так не смог. И ты бы не смог. Его необходимо сводить в пещеры, чтобы он проникся духом. Кому, как не тебе, Лео!

– Но сначала я его убью!

– Которого из них?

– В каком смысле, которого?

– Если черного монаха видели в одно и то же время в разных местах, то напрашивается мысль, что их было несколько. Похоже, в спектакле принимал участие весь мужской состав Молодежного. Кого убивать будешь?

– А я-то думал, мы друзья, – горько произнес Добродеев. – Я ему теперь руки не подам. Мы столкнулись с ним пару недель назад, забежали в «Шарлотку», взяли по кофейку. Как жизнь, работа, то, се. Я поделился творческими планами, сказал, что собираюсь взять интервью у черного монаха…

– Лео, зная тебя, могу смело предположить: ты похвастался, что интервью с черным монахом у тебя в кармане. Было?

– Почему сразу в кармане… Ведь это правда, мы его чуть не поймали!

– А Виталя что?

– Сказал, что с удовольствием почитает, если можно, экземплярчик с автографом. Ну, не сволочь? Еще издевается!

Монах ухмыльнулся:

– Мы вставим ему фитиля, Лео. Как говорится, кто предупрежден, тот вооружен.

– Как?

– Придумаем что-нибудь. Шутить так шутить.

– Все в порядке? – спросил Митрич, подъехав со своей тележкой, которая дребезжала больше обычного.

– Прекрасные фотки, – сказал Монах, наступая на ногу Добродеева. – К тебе будут ходить экскурсии, Митрич. Черный монах станет городской легендой… Уже стал! Прекрасная экспозиция.

– Да ладно вам, – смутился Митрич. – Мне самому нравится. Садитесь, я тут вам всего понемножку и пива.

– За непознанное в нашей жизни! – сказал Монах, поднимая бокал. – Митрич, ты тоже.

– Я же на работе! Ладно, чуть-чуть. За непознанное!

Они выпили.

– Кстати, Лео, с тебя коньяк! – вспомнил Монах. – Помнишь, мы спорили насчет черного монаха?

…Бражник сидел на лавочке во дворе Андрея. Он так и не привык называть его сыном. Даже мысленно. Слово было непривычно для слуха и на вкус. Не мог, хотя не сомневался, что в письме правда и Андрей действительно его сын. Он называл его «мальчик»… Мальчик, сын его, Бражника, и Лены. Много лет назад Галина сообщила ему: Лена беременна, закатила скандал, кричала, что он должен… Я никому ничего не должен, сказал он. Кажется, сказал. Он не воспринимал ее, не позволял Лене дружить с этой… Оказывается, дружба продолжалась, и эта посмела прийти к нему и выставлять требования… Вдвоем придумали? Он помнил ее лицо: некрасивая, в веснушках, большой рот… Запомни, ты можешь только просить, а не требовать, сказал он тогда… кажется! А через несколько дней уехал…

Он смотрел на темные окна и спрашивал себя, что он собирается делать. Ответа у него не было. Он сказал себе, что дождется, когда мальчик вернется, а потом… посмотрим. Он представил, как звонит в дверь, Андрей открывает, смотрит с недоумением… Он узна́ет его! Не может не узнать. Узнает и вспомнит, как они чуть не подрались и он, Бражник, схватил его за кисти рук и сжал так крепко, что он вскрикнул. Он знает, что Лиза… Лялька погибла из-за него, Бражника. Сначала увел, а потом убил. Если он сразу на него не кинется, а спросит, что ему нужно, Бражник скажет: им нужно поговорить. Он ставил себя на место этого парня и спрашивал: а он, Бражник, согласился бы разговаривать с виновником всех своих несчастий? Допустим, Андрей его впустит, они усядутся друг против друга и мальчик спросит: «Что вам нужно?» Будет смотреть враждебно, выжидающе… А он ответит: «Здравствуй, сынок, я твой настоящий папа!» Или как сейчас говорят – «биологический». «Я твой биологический папа, сынок, обнимемся?»

Он так задумался, что пропустил момент появления на сцене трех молодых людей – двух парней и девушки. Они остановились у подъезда, под фонарем, и Бражник узнал в одном из них Андрея. Он почувствовал облегчение: сын не один, встреча переносится.

Со странным чувством он прислушивался к ним, пытаясь узнать голос сына. Длинный и тощий парень, дружок Андрея, что-то громко рассказывал, размахивая руками. Андрей слушал и кивал, иногда вставляя слово. Девушка зевала, закрывая рот ладошкой. Бражник слышал их голоса, но слов, как ни силился, разобрать не мог. Он наблюдал за ними со странным чувством: вон там стоит его сын, взрослый мальчик, «умница и прекрасный специалист, которого ценят», как сказала Галина, а он ничего о нем не знает. Не знал до сих пор. Он его бросил и ни разу за всю свою жизнь не вспомнил. Ни разу! А мальчик рос, ходил в школу, учился в институте, влюбился в девочку…

И тут возвращается его биологический папа и отбивает у него девочку. А еще до его рождения он бросил маму. Сбежал. Галина – кремень: терпеть его не может, но не сказала Андрею ни слова о папаше. А ведь могла выдать ему ту еще характеристику! Не хочет расстраивать мальчика, надеется, что он, Бражник, испарится без следа и жизнь вернется в наезженную колею. Мудрая женщина. А если не испарится… Что ж, дело Андрея прощать или не прощать беглого папку, она вмешиваться не станет.

Он видел, как долговязый приобнял Андрея и потрепал по спине, а девушка привстала на цыпочки и клюнула его в щеку. Прощаются! Похоже, теперь его выход.

Те двое ушли; Андрей скрылся в подъезде. Спустя пару минут в его окнах вспыхнул свет, и Бражник поднялся со скамейки, почувствовав, как затекла спина…

…Бражник позвонил Галине и сказал, что уезжает. Навсегда. Засиделся, пора. Дело закрыто, обвинения с него сняты. Звонит попрощаться. Не поминайте лихом, как говорят.

– Спасибо тебе за сына, – сказал он.

– Он знает про тебя? – спросила она, помолчав, переваривая его слова.

– Нет. – Его «нет» было жестким, не оставляющим места для разночтений. – Думаю, так будет лучше.

Она всхлипнула. Пауза затягивалась, и Бражник понял: она не знает, что сказать.

– Присматривай за ним. Свои координаты вышлю, как только устроюсь. На всякий случай.

– Да, да, конечно! Я его не брошу, не беспокойся, – заторопилась она, и в голосе ее слышалось облегчение. – Спасибо тебе, Витя. Желаю счастья! Мне жаль, что так получилось… Но жизнь продолжается, правда? Если захочешь, напиши, я отвечу. Спасибо!

Вот и все. Завтра он занесет им цветы, постоит, вспоминая и прося прощения, а послезавтра… Послезавтра его здесь уже не будет. Он переступит, отряхнет прах с подошв и пойдет дальше. Как всегда…

Подробнее читайте об этом в романе Инны Бачинской «Маятник судьбы».

Подробнее читайте об этом в романе Инны Бачинской «Тринадцать ведьм».

Urbi et orbi (лат.) – дословно: городу и селу; иносказательно: к всеобщему сведению.

Подробнее читайте об этом в романе Инны Бачинской «Среди восковых фигур».

Подробнее читайте об этом в романе Инны Бачинской «Девушка с синей луны».

Ad informandum (лат.) – к сведению, для информации.