Знак информационной продукции 12+

© Волков А. В., 2020

© ООО «Издательство «Вече», 2020

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2020

Сайт издательства www.veche.ru

«Сто великих» является зарегистрированным товарным знаком, владельцем которого выступает ЗАО «Издательство “Вече”». Согласно действующему законодательству без согласования с издательством использование данного товарного знака третьими лицами категорически запрещается.

490 г. до н. э.

Кто из читателей не помнит историю марафонского бега? Забудутся подробности древних сражений, но вряд ли из памяти изгладится рассказ о том, как после победной для греков битвы один из воинов побежал в родной город и, промчавшись десятки километров, рухнул замертво, успев прокричать согражданам: «Радуйтесь, мы победили!»

Но был ли этот подвиг? Что говорят историки?

…Под ударами сердца раскачиваются виски. Соль разъедает глаза; боль живет в их уголках – ее не прогнать, потрясая головой.

«Замедлять постоянно свой бег – это было так сладко, что глаза у меня закрывались». Он думает об этом, грезит этим, но никогда, ни одним шагом, не замедлит бег. Даже пот он стряхивает, не делая остановки. Как стрела, выпущенная командиром, он летит в сторону города, чтобы упасть там, чтобы разорваться в счастливых восклицаниях, которые не связать даже в слова. Гордый гул победы бурлит в его груди, чтобы там, у цели, вылиться в победные крики. Он бежит в Афины – туда, где еще никто не знает, как повернулась мировая судьба.

Он бежит свою «марафонскую» дистанцию, чтобы передать благую весть победы. Только что греческий отряд разбил персидское войско у деревни Марафон. Стратег Мильтиад, едва сражение стихло, выбрал его, скорохода, спеша обрадовать горожан, ожидающих своей участи.

Сама дорога становится врагом, встает на дыбы, и бегун, качаясь, как раненый зверь, трусит по ней вверх, в горы. Солнце растаяло, как воск, и каплет на голову, на спину. Еле шевелится тело, раздавленное ношей горячих лучей. Только ноги, будто былинки на ветру, сгибаются, разгибаются, и, подбрасываемое их силой, тело скачет вперед. Метр за метром человек приближается к Афинам, минуя Пентеликон – отрог горы Парнет. Пока он несет память о победе, он жив; когда поделится ею с согражданами, умрет.

«Я бежал, напрягаясь, как грузчик, и земля подо мной прогибалась». Земля клонилась все ниже. Горы отпускали его, отсчитывали его шаги, осыпаясь камнями. Возле святилища Диониса в него перелилась вода сквозь нечаянно разжавшиеся губы – он наклонился к фонтану. Он вознес богам благодарность, чтобы временем позже – он уже не различал части времени – отправиться к богам самому. Неподвижный, он поспешит в самый далекий путь; останется один, совсем один, окруженный толпой афинян. Это будет в городе, где все закончится.

…Таково предание. Поныне оно осеняет Марафонскую долину у северо-восточного берега Аттики, а также деревушку, приютившуюся на ее краю. Сонная, скромная деревня; беленые дома; пара кофеен и сувенирная лавка. Так выглядит Марафон сегодня. Там, где стояли персы и саки, бродят туристы. Где варвары отплывали в море на уцелевших кораблях, плещутся, никуда не стремясь, дети. Лишь комары вечерами наводят ужас на них, как прежде мидяне – на эллинов.

Сразу за Пентеликоном – от святилища Диониса сейчас остались только руины – раскинулось море домов. Афины давно приблизились к Марафону, поглотив пригороды. Вид огромной столицы теперь смутил бы любое варварское войско. И даже три асфальтовых шоссе не заманили бы врага.

Гонец сообщает народу Афин о победе в битве при Марафоне.

Художник Л. О. Меерсон. 1869 г.

В 490 г. до н. э., в год Марафонской битвы, не было этих удобных дорог. Марафон с Афинами связывала тропинка, пересекавшая Пентеликон. По-видимому, по ней и бежал в свой последний раз греческий скороход. А может быть, он огибал гору, не желая напрасно растрачивать силы? Кто знает? От древней тропы не осталось следа.

Историки пытались восстановить маршрут бегуна, но безуспешно. А был ли вообще этот бегун? Что говорят древние авторы?

Если верить легенде, он ринулся в путь после битвы, в которой афиняне – их было почти в шесть раз меньше, чем персов, – наголову разбили противника. По словам Геродота, «в этой битве при Марафоне пало около 6400 варваров, афиняне же потеряли 192 человека» («История», VI, 117).

Гонец побежал в Афины, якобы даже не сняв доспехи; он мчался по камням, не обращая на них внимания, и, достигнув города, прокричал победную весть. Потом рухнул наземь. Он умер.

Красивый рассказ, слишком красивый, чтобы быть похожим на правду. Первым описал войну греков и персов «отец истории» Геродот. Он поведал о том, как афиняне готовились к битве, как было построено их войско, как они устремились на врага, без конницы и стрелков из лука, как истребляли дрогнувших персов и как варварские корабли отплыли обратно в Азию. Однако в его книге нет ни слова о «марафонском забеге».

Зато Геродот рассказал другую историю, героем которой был скороход («История», VI, 105–106). Оказывается, готовясь к сражению, афиняне отправили в Спарту скорохода Фидиппида, надеясь, что тот приведет подкрепление. Покинув Афины, он на другой день был в Спарте и беседовал с ее правителями. Не прошло и двух суток, как он преодолел расстояние в 230 километров, разделявшее две столицы. Правда, его старания были напрасны. Лакедемоняне отказались выступать в поход до ближайшего полнолуния, поскольку это было против их обычаев.

Подвига не было. Бегун явно поспешил не туда.

…Прошло пять с половиной веков – достаточно времени, для того чтобы во всех подробностях вспомнить день Марафонской битвы, описать все бывшее и не бывшее тогда. И вот в стороне от войск появилась фигура. Так, долго вглядываясь в даль, примечаешь какие-то очертания – или это лишь грезится? Вот и Плутарх заметил в дали веков странную фигуру; она появилась, словно фантом, творя «чистую музыку точных движений» (А. Монтерлан).

На страницах одного из своих сочинений Плутарх описал подвиг бегуна Евкла: «Многие говорят, что Евкл, будучи с оружием, еще разгоряченный боем, побежал и, рухнув у ворот дома архонта (высшее должностное лицо в Афинах. – А. В.), еще прокричал: “Радуйтесь, как радуемся мы!” и умер на месте» («В чем больше прославились афиняне – в войне или в мудрости», 3).

Через несколько десятилетий другой греческий автор – Лукиан – описал историю «марафонского бегуна» Филиппида, за день добежавшего из Марафона до Афин: «Обращаясь к архонтам, которые сидели, тревожимые исходом битвы, он воскликнул: “Радуйтесь, мы победили”. Сказав это, с вестью на устах умер» («В оправдание ошибки, допущенной в приветствии», 3).

Странная история, не правда ли? В одной книге упоминается скороход Евкл, в другой – Филиппид. Может быть, этот тот самый Фидиппид, побывавший перед битвой в Спарте? Но тогда он явно заблудился, перебегая из одной исторической книги в другую! Почему Лукиан пошел наперекор известным фактам и заставил «своего» Филиппида бежать совсем в иную сторону?

А может быть, в риторической прозе Лукиана этот Филиппид-путаник возникает вовсе не для того, чтобы размеренно бежать вдоль дороги фактов. Что если, рассказывая эту историю, Лукиан думал не о правде событий, а об их символике? В образе воина-бегуна, бросившего вызов не только варварам-азиатам, но и самой природе, ее просторам и высям, идеально воплотился простой солдат-афинян – один из тысяч безымянных героев, отстоявших свободу Эллады, один из неизвестных солдат, павших в битве за нее. И пока солдат бежит, еще Греция не погибла.

Так поколения школьников, получавших классическое образование, пополнили багаж знаний еще одним «хрестоматийным примером героизма», а поколения спортсменов стали в последние сто лет соревноваться в беге на «марафонскую дистанцию», точную протяженность которой не назовут даже специалисты. В принципе, если считать, что легендарный скороход мчался по прямой, пересекая горную кручу, то он пробежал 36 километров. Однако соревнования по марафонскому бегу проводятся на дистанции 42 195 метров.

А как все-таки прикажете звать солдата-глашатая, Евкл или Филиппид? Да никак. В Древней Греции не принято было называть скороходов по имени.

387 г. до н. э.

Кто знает, сколько героев, богатырей, гениев умерло или погибло в младенчестве? А сколько великих империй было задушено в зародыше?

Эта печальная участь едва не постигла и Рим. В 387 г. до н. э. еще не окрепшая Римская республика была разгромлена кельтами, совершившими грабительский набег. От такого удара Рим мог не оправиться. Что же произошло?

Историю вторжения кельтского племени сенонов в Италию в начале IV в. до н. э. подробно описали римский историк Тит Ливий и греческий историк Плутарх. Последний, например, так объяснил подоплеку этого военного похода.

Случилось так, что галлы, «народ кельтского происхождения […] впервые попробовали вина, доставленного из Италии, и этот напиток настолько их восхитил, что от неведомого прежде удовольствия все пришли в настоящее неистовство и, взявшись за оружие, захватив с собою семьи, устремились к Альпам, чтобы найти ту землю, которая рождает такой замечательный плод, все прочие земли отныне считая бесплодными и дикими» («Камилл», 15).

Сегодня историки относятся к этому рассказу как к забавной легенде, ведь трудно поверить в то, что целый народ, поддавшись задору пьяных вождей, решился на переход через Альпы, высочайшую горную систему Европы, и войну с народами, населявшими Италию.

Более рациональное объяснение той катастрофе, что ждала римлян, – тому «потопу», что обрушился на них с севера, – дал Тит Ливий. По его словам, земли, населенные кельтскими племенами, – территории современных Франции, Бельгии и Швейцарии, – были так обильны народом, что их правитель решил «избавить свое царство от избытка людей» («История Рима от основания Города», V, 34, 3).

Очевидно, по этой причине некоторые кельтские (галльские) племена, в том числе сеноны, на рубеже V–IV вв. до н. э. двинулись на поиски новой страны, где могли бы обосноваться. Около 400 г. до н. э. галлы достигли плодородной долины реки По на севере Италии и стали продвигаться в глубь Апеннинского полуострова. Рано или поздно они должны были вторгнуться в пределы Римской республики, крупнейшего государства Центральной Италии. Их столкновение было неизбежным.

В то время Римская республика настойчиво стремилась расширить свои границы. В течение многих лет она вела войну с соседними этрусскими городами. Вот только если классический Рим (поздняя Римская республика, Римская империя) был идеальной «военной машиной», то в начале IV в. до н. э. римляне располагали сравнительно слабой и малочисленной армией, подчас терпевшей поражения.

Едва ли не самый жестокий удар ждал их в 387 г. до н. э. Тогда, в середине лета, галльское войско численностью около 30 тысяч человек на берегу небольшой реки Аллия, в 15 километрах от Рима, разгромило армию римлян, насчитывавшую, по словам античных авторов, 40 тысяч человек.

Когда две армии сошлись, стало ясно, что у римлян нет настоящего полководца. Тот, кто мог повести их за собой, прославленный Марк Фурий Камилл, был давно изгнан из Рима. Лишенные настоящего вождя, солдаты позорно бежали. «Галлы онемели от этого чуда. Повергнутые в страх своей собственной молниеносной победой, они сперва застыли, не понимая, что произошло» («История Рима от основания Города», V, 39, 1), – писал Тит Ливий. Поражение в битве при Аллии стало одной из величайших военных неудач в римской истории.

Бренн бросает меч на весы со словами «Vae victis» – «Горе побежденным!».

Гравюра 1886 г.

Однако эта неудача явилась только предвестием горшего позора. Галлы направились к Риму. Город был беззащитен. Жители спешно покидали его.

В Рим, чтобы оборонять город, вернулись лишь около тысячи воинов. Вместе с горсткой горожан они укрылись на Капитолийском холме за мощными крепостными стенами. Туда же была перенесена и римская казна.

Когда галлы подошли к Риму, их ждали открытые городские ворота. Опасаясь ловушки, «испуганные странным безлюдьем» («История Рима от основания Города», V, 41, 6), захватчики шли по пустым улицам города. На центральной площади, римском Форуме, им открылась поразительная картина. Молча, словно каменные статуи, стояли старые римские сенаторы. Не имея при себе никакого оружия, они ожидали решения врагов, готовые принять от них жизнь или смерть. Галлы перебили их всех, как согнанный вместе скот. Затем они бросились грабить город, поджигая разоренные дома. Они не знали жалости к побежденным. Плутарх писал, что они «казнили всех пленников – мужчин и женщин, старых и малых, без разбора» («Камилл», 22).

Это был их последний успех. Они считали себя победителями, но окруженная ими Капитолийская крепость не сдавалась. С трех сторон отвесные скалы преграждали подход к ней, а единственную дорогу, что вела наверх, римляне зорко охраняли днем и ночью, всякий раз прогоняя нападавших.

Словно Hannibal ad portas («Ганнибал у ворот»), галлы стояли у подножия Капитолия, но, говоря словами поэта, сказанными о другом незадачливом победителе, Рим не пошел «к нему с повинной головою» (А. С. Пушкин).

На стороне римлян в этой войне были, кажется, все – и силы небесные, римские боги, хранившие их, и твари земные, например священные гуси, жившие при храме богини Юноны, супруги Юпитера. По преданию, во время ночной вылазки галлов, все-таки отыскавших потайной ход в стене, гуси своим «гоготом и хлопаньем крыльев» вспугнули заснувших часовых и спасли Рим – рассказ об этом приводит Тит Ливий («История Рима от основания Города», V, 47).

Шли месяцы. Галлы, как голодные волки, все стерегли добычу. Вокруг них лежали пепелища города, сожженного ими в разбойном азарте. Завладев лишь богатствами убитых римлян, этим «презренным металлом», галлы теперь так же, как осажденные, мучились от голода. А обыденный ход времени готовил им новые испытания. Лето сменилось осенью, а потом зимой. От холодных дождей, от стужи захватчикам, рано отпраздновавшим победу, негде было укрыться. Болезни начали выкашивать галльских воинов, как ветер – сухую листву. Лишь одно могло положить конец их лишениям: когда у римлян кончатся запасы пищи, они умрут или сдадутся.

Единственной надеждой для римлян оставался Камилл, их гордый полководец, изгнанный из города за то, что возжелал там царить. Защитники крепости пытались связаться с ним, но получить известия от полководца не удалось. Надежды на помощь таяли, как и запасы еды.

Тогда, гласит предание, осажденные прибегли к хитрости – «начали во многих местах кидать с Капитолия хлеб во вражеские караулы» (Тит Ливий, V, 48, 4). Задумка сработала. Встреченные этим «хлебным дождем» галлы поверили, что защитники крепости не знают ни в чем недостатка и готовы сидеть в своем «граде на холме» еще многие месяцы.

Наконец, по прошествии семи месяцев, Бренн, вождь галлов, решил снять осаду, напоследок все же сторговавшись с римлянами о выкупе.

Римляне выплатили врагам 1000 фунтов золотом (12,5 таланта). Это была солидная сумма. К тому же, когда галлы взвешивали полученную добычу, они использовали фальшивые весы, занижавшие вес принесенного золота. Когда римляне возмутились обманом, Бренн бросил меч на весы и сказал: «Vae victis» – «Горе побежденным!».

Казалось бы, Рим был сломлен, сокрушен. Но худшая беда миновала. Галлам нужна была лишь богатая добыча, а не покоренные земли. Рим сохранил свободу. Оправившись от тяжкого, но не смертельного удара, он, как легендарная птица Феникс, восстал из пепла. Его ждало блестящее будущее. Прошли столетия, пришло отмщение. Обширные области, населенные галлами, Рим захватил. Под его властью в середине I в. до н. э. оказалась вся территория современной Франции – кельтская Галлия.

Еще римские историки, рассказывавшие о катастрофе, постигшей Рим в 387 г., старались подчеркнуть, как военный разгром впоследствии отчеканился в полновесные победы. Золото, однажды расхищенное галлами, возвращено было сторицей.

Ну а Тит Ливий завершил печальный рассказ о падении Рима поучительной историей о том, как разгневанные римские боги покарали галлов. Орудием возмездия, этим бичом Божьим, стал Камилл, возглавивший собранное им ополчение римлян. Он настиг галлов, когда те возвращались с добычей, и разгромил их, вернув римлянам все награбленное. Галлы же были поголовно перебиты, и даже «из врагов не осталось никого, кто мог бы сообщить о поражении» (V, 49, 6).

По преданию, Бренну еще пришлось выслушать сказанное им когда-то присловье. Ведь Камилл нанес ему смертельный удар со словами: «Горе побежденным!» Расправившись с врагами, он произнес еще одну лаконичную фразу, которая вошла в поговорку: «Мы, римляне, платим не золотом, а железом!»

(Вот только верен ли этот рассказ? Живший полтора века спустя римский историк Светоний в своей книге «Жизнь двенадцати цезарей» («Тиберий», 3) мимоходом обмолвился о золоте, «которое было выплачено сенонам при осаде Капитолия и которое, вопреки преданию, не отбил у них Камилл».)

В любом случае, катастрофа 387 г. до н. э. лишь ненадолго задержала блистательное возвышение Рима. Его жители заново отстроили город. По-видимому, тогда в Риме впервые появились каменные стены. Остатки внушительной Сервиевой стены сбережены и поныне.

В течение IV в. до н. э. Римская республика постепенно стала ведущей политической силой в Италии, даже несмотря на многолетнюю борьбу римских патрициев с плебеями. Галлы же так никогда и не создали своего государства. Со временем они растворились в других народах и исчезли из анналов истории.

И все-таки современные историки подчеркивают, что «катастрофа 387 года» стала тяжелейшей психологической травмой для римлян. Память о dies ater, «черном дне», укоренилась в римской историографии. Античные писатели непременно рассказывали о том событии во всех подробностях, не щадя чувств читателей. Несправедливые страдания пращуров заставляли сильнее биться сердца римлян и с еще большей страстностью восхищаться «справедливыми победами римского оружия».

Немецкий историк Йохен Блейкен, автор «Geschichte der Römischen Republik» – «Истории Римской республики» (1980), писал: «Они [римляне] никогда не забывали ужасного несчастья, ставшего для них шоком, и даже спустя многие столетия, когда Рим уже стал мировой державой, любой римлянин испытывал леденящее чувство ужаса, стоило лишь завидеть где-то вдали галлов».

Страх перед галлами и ненависть к ним были все еще живы в сердцах римлян в середине I в. до н. э., когда Гай Юлий Цезарь повел свою затяжную войну с галльскими племенами. К тому времени Римская республика завоевала большую часть известного тогда мира. Галлы, как некогда римляне, оборонявшие Капитолий, отчаянно сопротивлялись, но все же были порабощены. За унижением Рима пришло время вечной славы. За торжеством галлов – их поражение, истребление, рассеяние.

Знаменитый немецкий историк Теодор Моммзен, удостоенный в 1902 г. Нобелевской премии за свой труд «Римская история», даже предположил, что тайной подоплекой того нескончаемого натиска римских армий на все соседние земли было стремление окружить себя огромным кольцом подвластных Риму стран, чтобы – в случае необходимости – вести оборонительные войны на их территориях и навсегда оградить Рим от вражеского вторжения. Вся многовековая экспансия римлян, если согласиться с Моммзеном, коренится в событиях одного-единственного дня, 18 июля 387 г. до н. э., «черного дня» римлян.

336 г. до н. э.

Один был проклятьем для сограждан. Другой – проклятьем для всего мира. Однажды они встретились и поговорили. Разговор был лаконичным. И вот уже более двух тысяч лет историки вспоминают и истолковывают его.

Речь идет о легендарной встрече царя Александра III Македонского (356–323 до н. э.) и радикального философа-опрощенца Диогена Синопского (412–323 до н. э.) – самого яркого представителя кинического направления в философии, если следовать не эмоциям, а терминологии. По преданию, они встретились в 336 г. до н. э. в Коринфе.

В Коринфе, центре тогдашней политической жизни Греции…

После гибели отца, царя Филиппа II, юный Александр объявил, что, став его преемником, считает себя, как и прежний правитель, законным гегемоном эллинов. Стремясь не допустить, чтобы греческие города восстали и заключили союз для борьбы со своими северными соседями – македонянами, которым до Филиппа II никогда не подчинялись, царь решил созвать в Коринфе новый конгресс Панэллинского союза. Это собрание должно было подтвердить наследственные права Александра.

Так и произошло. Представители всех греческих городов, кроме спартанцев, не приехавших на конгресс, послушно выполнили все, что от них требовалось. «Аншлюс» Греции был подтвержден. Как саркастично писал свидетель австрийского «аншлюса» 1938 г. австрийский историк Фриц Шахермайр, «испуганные греческие города старались превзойти друг друга в выражении верноподданнических чувств и уверяли царя в своей лояльности».

Кроме того, конгресс 336 г. до н. э. еще раз принял решение о войне против персов. Перед двадцатилетним царем, назначенным, как и его отец, стратегом-автократором в грядущей войне, открывались блестящие (но и опасные!) перспективы. Он призван был совершить подвиги – или героически погибнуть. Сокрушить Персидскую державу – или быть раздавленным ею. Он был, словно одинокий гоплит, с копьем наперевес бросившийся на стену крепости. Треск сломанного копья, свист летящих навстречу стрел – вот что, вероятнее всего, ждало его в этом походе, куда греки с затаенной радостью отправляли своего покорителя.

Любого стороннего наблюдателя такая перспектива ужаснула бы. Но царь с радостью и надеждой ожидал будущего. И вот тогда, по легенде, он встретил человека, который ничего не ждал от будущего, отвергал эту иллюзию, мешавшую людям жить, а жил настоящим. Царь встретил Диогена.

В сопровождении нескольких приближенных Александр III, получивший блестящее образование (его наставником был Аристотель), решил лично отправиться к мудрецу Диогену, жившему в Коринфе.

В наши дни его затея наверняка была бы обречена на провал: Диоген давно содержался бы в психиатрической клинике – настолько неадекватными казались его поступки.

По словам греческого писателя-моралиста Теофраста, Диоген понял, как надо жить, присмотревшись однажды к мышонку, который не нуждался в подстилке, чтобы спать; не пугался темноты; не искал наслаждений. С тех пор он жил под открытым небом и спал на плаще, что был его единственным одеянием. По сути он был нищим, бездомным человеком, но природный ум и хорошее философское образование (он был учеником Антисфена, который, в свою очередь, учился у Сократа) превратили этого «бомжа», поселившегося в громадном пустом сосуде (по распространенной ошибочной версии, в бочке), в остроумного мудреца, любившего хлесткие, презрительные фразы и неожиданные поступки. Ему нравилось шокировать и озадачивать окружающих так, что те поневоле считали его безумцем.

Он проповедовал, что человек может быть счастлив, лишь когда откажется от всего материального и будет жить в согласии с природой. Сам он виртуозно избавился почти от всех предметов, которыми мы пользуемся в обыденной жизни. Он даже выбросил чашу, из которой пил, увидев, как мальчишка пьет воду из ладони. Ел тоже с руки. Питался, чем придется: сырыми овощами, которые подбирал во время прогулок, оливками, поднятыми под деревом, сорванными где-то травами и бобами. Он жил так же легко и свободно, как живет любой зверь, или, говоря евангельским языком, жил подобно «птицам небесным» и «лилиям полевым».

Себя Диоген называл κύων – «собака» (отсюда название его философской школы – «киники»). Киники считали, что человек ни в чем не должен зависеть от общества, а потому отвергали все, им созданное, – политику, религию, искусство, традиции и приличия. Они отрицали все общепринятые ценности.

Эта манера поведения так шокировала современников, что слово, именующее ее, глубоко укоренилось в языке. Мы и сегодня, две с лишним тысячи лет спустя, называем «циничным», то есть «киничным», человека, который оскорбляет все, что нам дорого.

Жизнеописание Диогена Синопского, оставленное античным биографом Диогеном Лаэртским, изобилует абсурдными сценами. «Желая всячески закалить себя, летом он перекатывался на горячий песок, а зимой обнимал статуи, запорошенные снегом. […] Однажды он рассуждал о важных предметах, но никто его не слушал; тогда он принялся верещать по-птичьему; собрались люди, и он пристыдил их за то, что ради пустяков они сбегаются, а ради важных вещей не пошевелятся. Он говорил, что люди соревнуются, кто кого столкнет пинком в канаву, но никто не соревнуется в искусстве быть прекрасным и добрым» («Жизнь, учения и изречения знаменитых философов», VI, 2).

Александр Македонский перед Диогеном.

Художник И. Ф. Тупылев. 1787 г.

На вопрос о том, где в Греции ему довелось видеть хороших людей, категорично сказал: «Нигде». Однажды он принялся даже звать: «Люди, люди!» А когда его обступила толпа, стал прогонять собравшихся палкой, приговаривая: «Я звал людей, а не мерзавцев». Приведенный в дом к богачу, он осмотрелся и плюнул ему в лицо, добавив, что не нашел в его доме места хуже.

В своем стремлении свести жизнь человека к «самым элементарным», «первичным» потребностям, уподобить ее жизни животного Диоген решительно порывал со всеми табу, во многом опередив не только свое, но и – приходится говорить с опаской – наше время.

Столь же радикален он был и в политике. Призывал упразднить все государства. Говорил, что люди не должны связывать себя ничем с родной страной – следует быть «людьми мира», космополитами. Традиционное образование считал пустячной, ненужной тратой времени.

Как и многих, кого за глаза называли ненормальными, его волновала проблема безумия. Для себя он решил ее так: стал звать сумасшедшими тех, кто живет не так, как он: не ходит с сумой, не пренебрегает условностями, а заботится о том, как разбогатеть, да какое впечатление произвести на других, да что эти другие скажут о нем. Эти фальшивые цепи тщеславия вкупе с чужими пересудами не дают большинству людей жить своей жизнью, принуждая их быть рабами целого света.

Сам он к чужим мнениям относился наплевательски. Во всем мире для него не было никаких авторитетов. Говорили, что во время войны греков с македонянами Диоген попал в плен и был приведен к Филиппу. Тогда на вопрос царя, чем он занимается, он ответил неслыханными словами: «Слежу за твоею ненасытностью». Изумленный царь отпустил его.

Несомненно, что подобная манера поведения и привлекала к нему юного Александра III, который, только-только придя к власти, все еще оставался зависим от окружавших его людей. Он тяготился опекой и не хотел считаться ни с чьим мнением – так, как это делал Диоген. Говорят, что царь даже сказал: «Если бы я не был Александром, я хотел бы быть Диогеном».

Со временем став всесильным, грозным монархом, он научится вести себя с людьми, как Диоген. Отныне он будет смотреть на человечество сверху вниз. Для него будут существовать лишь он сам – солнце, воссиявшее над покорным ему миром, – и его подданные, которые должны слепо повиноваться светилу, иначе будут испепелены им. Пока же юный царь задумчиво бродит по Коринфу, высматривая Диогена…

Об их встрече впоследствии поведали знаменитый римский оратор Цицерон (106—43 гг. до н. э.) в своих «Тускуланских беседах», историк Плутарх (46—127 гг.) в биографии Александра Македонского и Диоген Лаэртский (II–III вв.).

Царь Александр и его спутники нашли Диогена нежащимся на солнце. Он отдыхал, наслаждался – ничего большего не хотел от жизни. От жизни, что, как вода, изливаемая из кувшина, стремительно утекала от него. Долгая аскеза иссушила его тело, а кожа, едва прикрытая грубой тканью, задубела от жаркого солнца, дождя и ветра. Рядом лежало все его имущество: знаменитая палка, с которой он разгуливал по городу, и небольшая сума: философ-циник собирал в нее объедки.

Царь подошел к философу, тенью навис над ним. «Я – Александр, царь Македонии!»

«Я – Диоген, киник», – ответил старик.

Если царь и слышал прежде, что Диоген – самый неприхотливый из людей, теперь он это лицезрел. Если царь и слышал прежде, что Диоген – самый независимый из людей, теперь он убедился в этом наяву.

«О, Диоген! Назови мне свое желание! Я исполню его, сколько бы это ни стоило!» В душе царя шевельнулась гордость оттого, что лишь он один властен осчастливить мудреца. Диоген приподнялся. Из глубины той мрачной тени, что отбрасывала фигура царя, светились белки старческих глаз; из глубины тени взывал его голос: «Не заслоняй мне солнца».

Изумленный ответом, царь отошел. Диоген кивком поблагодарил его. Разговор был окончен.

Покидая уличный приют философа, царь был непривычно молчалив. Зато его спутники вовсю потешались над дряхлым нищебродом, который и не знал, наверное, кому нагрубил. Вот тогда царь грустно промолвил, что хотел бы быть Диогеном.

А сам Диоген, словно перечеркивая все, что свершит его нежданный собеседник, признался, что «живется ему лучше, чем персидскому царю: ему всегда всего хватает, а царю всегда всего мало; ему ничего не нужно из услад, которыми персидский царь не может насытиться, а его, Диогеновы, услады царь навряд ли способен разделить» (Цицерон).

Так завершилась встреча двух самых свободных людей Македонии и Греции – царя Александра и «босяка» Диогена, состоявшаяся «в начале славных дел» царя – в канун его страшных военных походов. И подобные встречи философа (или ученого, или художника, или аскета) и царя (тирана, вождя, демагога, олигарха) в последующие века повторялись не раз.

Немецкий философ Освальд Шпенглер в «Закате Европы» даже придал этой фразе Диогена убедительность общественного закона, показывающего, что среда человеческая крайне неоднородна и распадается на «материю духа» и «антиматерию силы»: «Слова о “полевых лилиях” являются для глубоко религиозных (и философских) натур безусловной истиной. Натуры эти всем центром тяжести своего существа пребывают вне экономики и политики, как и вне всех прочих фактов “этого мира”. Об этом мы знаем по эпохе как Иисуса, так и св. Бернара и фундаментальному ощущению сегодняшней русскости, а также и по образу жизни Диогена или Канта» (т. 2, гл. 5, I).

И факты «этого мира» никогда не утешат подлинных мудрецов, зато лучи солнца и звезд сияют для них.

Умерли же царь Александр и Диоген, по преданию, в один день – 10 июня 323 г. до н. э. Один умер молодым, успев совершить множество подвигов во славу смерти, которую несчетно сеял на земле. Другой умер в глубокой старости, и все, что он делал под солнцем, было одним нескончаемым подвигом жизни.

327 г. до н. э.

Путь властелина, завоевателя всех возможных миров, стран близких и далеких, всегда кончается этим.

Вот, например, один из последних дней весны 323 г. до н. э. в Вавилоне. Воздух, как горячий сироп, растекается над поверженным, распростертым человеком. Этот едва шевелящийся полутруп – молодой, грозный царь.

Это – Александр III, более известный как Александр Македонский, давно уже, ныне и во веки веков называемый Великим.

«Сын бога», волею своего духа обретший «Отца-бога» в одном из египетских святилищ. Когда-то, во время похода на Индию, он запальчиво сказал: «Во вселенной бессчетное множество миров, а мы еще и одного не завоевали!» (Плутарх, «О безмятежности духа»).

Увы, такова планида людская! В какую бы даль Востока ни завел царя его неистовый норов, его путь неизбежно окончился бы тупиком.

И вот теперь возлежащий в царском дворце, окруженный ароматами благовоний и натираний, Александр Великий умирал.

Еще несколько дней назад его могущество казалось неколебимым. Он, решительный, сильный правитель, стоял во главе самой большой империи, когда-либо созданной на Земле.

Он, непобедимый царь, на первый взгляд, был невзрачным молодым человеком, чей рост едва превышал 1,6 метра. Но среди подданных он преображался. Белый плащ и диадема персидского великого царя заметно выделяли его в кругу людей.

Покорив Персидскую державу, он и сам стал великим царем. Его владения простирались от Македонии до Месопотамии, от Египта до Индии. В Персии он унаследовал титул поверженного им Дария III. В Египте стал фараоном и был провозглашен «сыном бога».

Величие замыслов окрыляло Александра. Одержимый желанием завоевать мир, он был в глубине души пожалуй что счастлив. Он одерживал одну победу за другой не только на фронтах бесконечных войн, но и на личном фронте. В 327 г. он выбрал себе в жены шестнадцатилетнюю красавицу Роксану, дочь Оксиарта, одного из самых знатных людей Бактрии. Теперь она ждала ребенка, будущего царевича Александра IV. Прекрасны были и две другие его жены, на которых он женился всего год назад: Статира, дочь Дария III, и Парисатида, дочь другого персидского царя Артаксеркса III Оха.

Казалось, теперь, на вершине власти, он мог обрести покой. Но в ночь с 29 на 30 мая 323 г. до н. э. он был как никогда беспокоен. На рассвете, вернувшись с дружеской попойки, царь почувствовал себя смертельно усталым. Острая боль пронзила живот. От странной болезни, настигшей его, он уже не оправился. Его мучил жар и трепала тошнота. Неодолимая слабость охватила его. Царь, мечтавший о покорении этого мира и всех других, неведомых людям миров, умер спустя полторы недели. И все искусство всех лекарей было теперь бесполезно. «Сын бога» умер как простой человек, даже не достигнув возраста Христа, – в 32 года.

Смерть Александра Македонского.

Гравюра 1886 г.

Историк Эфипп (IV в. до н. э.) сообщил о последних минутах жизни царя: «Он взял сосуд, сделал энергичный глоток, но не справился с ним, а тотчас отшатнулся назад на подушки, выпустив сосуд из рук».

Он умер, чтобы воскреснуть в тысячах исторических сочинений, посвященных ему. Как правило, биографы описывали его как «культурного героя», «просвещенного империалиста», покорившего варварские страны Азии, чтобы приобщить их к цивилизации. Несколько лет его военных походов навсегда изменили судьбы Египта, Леванта, Малой Азии, Междуречья.

Цезарь, Калигула, Карл Великий, Наполеон лишь подражали ему. Летом 1942 г. тень Александра Македонского потревожил даже Гитлер, обмолвившись, что уроки великого полководца помогут одержать победу под Сталинградом.

Не вышло. А вскоре и историки начали пересматривать свое отношение к Александру Великому. Опыт двух мировых войн не прошел даром. Человека, не щадившего ни отдельных людей, ни армии, ни целые царства, перестали щадить и биографы. Теперь, утратив подобострастие, они смотрели на него жестко, безжалостно. Изрекали не похвалы – приговоры.

Описывая жизнь Александра Македонского, современные историки превратились в психиатров. «Болезненный дух смерти», «психотический характер», «саморазрушительная страсть к алкоголю» – все это тоже было присуще великому полководцу, как и стратегический гений или невероятная изобретательность. Историки подсчитали, что на пирах, которые регулярно устраивал Александр, ему требовалось не менее 4 литров вина, чтобы захмелеть.

Американский историк Джон Максвелл О’Брайан, автор изданной в 1992 г. биографии Александра Великого, обратился к эфемеридам, своего рода ежедневным придворным журналам, дошедшим до нас в немногочисленных отрывках. Их анализ позволил представить портрет царя в ином, непривычном свете. Вот несколько записей:

«На пятый день месяца диоса он пил у Медея; на шестой день, опьянев, заснул и пробудился только затем, чтобы обсудить со своими офицерами маршрут передвижения на следующий день. […] На седьмой день он был приглашен к Пердикке и продолжил пить, а на восьмой день заснул».

Смерть македонского царя, очевидно, тоже была связана с острым алкогольным отравлением, от которого он так и не оправился, а вовсе не с ядом, якобы добавленным ему в пищу, как полагали некоторые античные авторы.

В наши дни диагносты-историки даже рискнули назвать точную причину смерти: воспаление поджелудочной железы (панкреатит), типичное заболевание алкоголиков. Группа американских врачей выступила на страницах «New England Journal of Medicine» со своим особым мнением: хроническое отравление организма метанолом, веществом, возникающим при брожении красного вина.

Итак, Александр Великий был «алкашом», который допился до чертиков? Образ благородного воителя, объединившего Запад и Восток, связавшего воедино народы мира, меркнет у нас на глазах…

В нашумевшем фильме Оливера Стоуна «Александр» (2004) облаченный в белые одеяния царь гордо мчится на коне по дикой степи и отчаянно сражается с бородатыми персами, по-рабски покорными своему властителю. Сам режиссер объявил царя «рок-звездой» Античности.

Правда мрачна и неблагозвучна. Путешествие античного «культурного героя» в страну Востока стало катастрофой для Азии. Поход, начатый как «отмщение» за давнюю военную вылазку персов, привел к громадным человеческим жертвам – к гекатомбам трупов.

По оценкам историков, жертвами этой войны стало около 750 тысяч человек. Следуя безумной прихоти прослыть величайшим полководцем и покорить весь обжитой мир, Александр уничтожил громадную многонациональную империю, где людей уважали одинаково, независимо от их национальности и вероисповедания, где веками царили мир и покой, где была выстроена разумная административная система и хорошо отлажена система сбора налогов.

В этот античный «парадиз» (рай; от персидского Pardes) Александр Македонский ворвался, чтобы поразить мир своей неслыханной жестокостью. По его приказу

– пленных распинали (после взятия финикийского города Тира всех его жителей, способных носить оружие, распяли на крестах, поставленных вдоль побережья);

– политических противников побивали камнями (после так называемого «заговора пажей», заговора юных македонян, находившихся во время похода в Азию при штабе Александра, царь самолично написал в Македонию своему наместнику Антипатру: «Македоняне побили пажей камнями»);

– во время похода в Индию истреблялись целые народности. Австралийский историк Альберт Босуорт, автор книги «Alexander and the East. The Tragedy of Triumph» – «Александр и Восток. Трагедия триумфа» (1996), назвал действия Александра «геноцидом». «Зверства воинов навели ужас на преследуемых» – так лаконично описал одну из побед молодого царя Фриц Шахермайр, автор фундаментального трехтомного исследования, посвященного Александру Македонскому (рус. изд. 1997).

К слову, безжалостно мрачную книгу Шахермайра об Александре Македонском критики справедливо связывали с тем, что молодость австрийского историка пришлась на эпоху всеобщего – в Германии и Австрии – увлечения Гитлером. На страницах его книги безумный вождь македонской солдатни, царь Александр, удачливый, демонический, асексуальный, готовый истреблять людей, как мух, ради того, чтобы его мечта о «всемирном царстве земном» сбылась, становится пугающе похож на безумного вождя немецкой толпы – Гитлера.

Разумеется, при жизни Александра Македонского любое злодеяние, совершенное им, превращалось в триумф. Ведь он был окружен толпой льстецов и лжецов, «лакировщиков действительности», «фальсификаторов истории».

Уже первые биографы Александра, свидетели его жизни, возвеличивали и обожествляли его. Это и управляющий царским двором Харес (в своих записках, отмечал Шахермайр, «многие интересные услышанные им при дворе разговоры он передал слово в слово»), и полководец Птолемей (он был «самым трезвым, осторожным, изворотливым и лояльным среди приближенных царя» (Шахермайр), таковы же его записки, при их составлении Птолемей широко использовал документы царской канцелярии, эфемериды, личные воспоминания, а возможно, и собственные записи), и инженер-строитель Аристобул (в старости он опубликовал свои походные записи, будучи раздражен романтическими преувеличениями в биографиях Александра), это и флотоводец Неарх (он опубликовал описание путешествия по Инду и океану).

На описаниях, оставленных этими «коленопреклоненными» современниками, основаны наиболее известные из дошедших до нас биографий Александра Великого – книга римского офицера греческого происхождения Арриана «Поход Александра» и очерк Плутарха «Александр», включенный в «Сравнительные жизнеописания». Оба произведения появились во II в. До наших дней они остаются одними из самых популярных книг для чтения, написанных античными авторами.

Разумеется, у человека, обрекшего на смерть сотни тысяч людей, при жизни были не только почитатели, но и противники, например философы-стоики и ученики школы Аристотеля, чей племянник, историк Каллисфен, был фактически замучен до смерти по приказу Александра. Но все их труды пропали втуне, рассеялись, как пыль времен. До наших дней дошли лишь фрагменты сочинения Эфиппа. Он называет царя «несносным, охочим до убийств». Эту оценку разделяют все больше современных историков.

На протяжении десяти с лишним лет Александр Македонский испытывал невероятное напряжение – жил в постоянном ожидании смерти, жил, презирая смерть и чуть ли не любя ее. Этот нескончаемый военный поход, начатый с одной только целью – завоевать весь мир, – мог бы сломить любого человека, а не только одинокого нервического юношу, коим был Александр «в начале славных дел».

В сражениях он не отсиживался позади солдат, а бросался в самую гущу битвы. Несколько раз едва не был убит, но удары – то в ногу, то в плечо, то в грудь – всякий раз были несмертельны. Ставший в Египте богом, он был, как бог, неуязвим для слабых людских орудий.

С годами изменился и его характер. С юных лет ему была присуща «вспыльчивость» (Плутарх). Завоевав полмира, он стал и вовсе вполоборота впадать в «бешенство» (Эфипп).

Любая строптивость сподвижников царя стоила им слишком дорого. Сперва Александр легко, не задумываясь, а лишь следуя своим подозрениям, приказал казнить Филоту, сына македонского полководца Пармениона. Затем в виде превентивной меры пришлось предательски убить самого Пармениона.

Вспоминал ли он, подсылая убийцу к Пармениону, как менее десяти лет назад тот помог ему прийти к власти, безоговорочно признав его – далеко не очевидные – права на престол? Александр был из тех людей, кто не задумывается, чем платить за добро – добром или злом. Он платил всегда по выгодному для него курсу, расправляясь с людьми, «словно речь шла о каких-нибудь насекомых» (Шахермайр).

Свою милость к Пармениону Александр проявил лишь в одном: избавив его от ненужных пыток. Старика закололи ударом кинжала в спину, когда он наклонился над письмом, намеренно присланным от царя.

Даже апологеты Александра Македонского стыдятся некоторых его поступков, например того, что, поссорившись во время пира со своим ближайшим другом – Клитом, царь убил его ударом копья. После содеянного Александр тут же раскаялся. Его биографы красочно пишут о том, как этот убийца, бесчувственный, как крокодилы Египта, лил над убитым слезы: «Опомнившись и увидев друзей, безмолвно стоявших вокруг, Александр вытащил из трупа копье и попытался вонзить его себе в шею, но ему помешали» (Плутарх).

Он продолжал горевать до тех пор, пока мудрые советники, привыкшие получать милости от царя, не успокоили своего благодетеля, сказав, что сами боги хотели наказать Клита, а Александр был орудием в их руках. Царь утешился и забыл обо всем. Отныне любой его приступ гнева можно было оправдать мудрым расчетом провидения. Он был неподсуден, как бог.

Позволив обожествить себя варварам, он и греков вскоре «превратил» в варваров, добившись в 324 г. до н. э. того, чтобы дружественные греческие государства, входившие в Коринфский союз, также объявили его богом. «Греческие города покорно вотировали требуемые законодательные акты», – писал советский историк И. Ш. Шифман («Александр Македонский», 1988).

Подобно античным богам, он «всегда и во всем стремился к непомерному», писал австрийский историк Франц Хампль, автор диссертации «Der König der Makedonen» – «Царь македонян» (1934). Исходив вдоль и поперек всю Персидскую державу и соседние с ней страны, Александр Македонский преодолел 35 тысяч километров. Но для чего все это было? Античные историки, не находя других объяснений, писали, что его гнала вперед «страсть».

В сущности, он был «мрачным мировым демоном», «апокалипсическим разрушителем старого мира», он «не раздумывал и судил, он просто уничтожал всех, кто оказывал ему сопротивление» (Шахермайр). И «страсть» его была слепа.

Он неустанно завоевывал новые территории, а в это время на покоренных им землях вспыхивали восстания, как это было в Согдиане (оно разразилось в сентябре 329 г. до н. э. и охватило сразу всю Согдиану). Зимой 327/26 гг. до н. э. область, граничившая с Индией, была передана в управление македонянину Никанору, но вскоре после ухода войск Александра тот был убит. А ведь «в тогдашних условиях управлять покоренными индийскими областями из Суз или даже Вавилона было попросту невозможно», писал Хампль.

Летом 323 г. до н. э. Александр Македонский собирался в очередной поход. Он решил завоевать Аравийский полуостров. Никто до него не отваживался повести свою армию в этот жаркий, пустынный край, почти не населенный людьми. Лишь смерть царя помешала выполнить задуманное. Так закончился жизненный путь человека, родившегося в 356 г. до н. э. на окраине тогдашнего культурного мира, в одном из глухих его уголков – в македонской столице Пелла.

…Мать Александра, царица Олимпиада, уроженка Эпира, государства, лежавшего рядом с современной Албанией, была страстной поклонницей мистических культов и даже танцевала в кругу вакханок с ядовитыми змеями в волосах. Немецкий историк Михаэль Пфроммер, автор работы «Alexander der Große. Auf den Spuren eines Mythos» – «Александр Великий. По следам одного мифа» (2001), пишет о ее «взрывном характере». Уже после смерти сына, во время войны, разгоревшейся между его преемниками – диадохами, она была до смерти побита камнями. Только так удалось «положить конец козням, исходившим от нее».

Пока был жив Александр, подобного и помыслить было нельзя. Он любил свою мать. Он рос нежным, мечтательным юношей и под ее влиянием даже учился играть на лире. Позднее, во время Персидского похода, он почти каждый день писал ей письма.

Отношения Александра с отцом, царем Филиппом II, были прохладными. Во многом это объяснялось назревавшим разрывом между родителями.

Царь Филипп был женат семь раз. Когда Александру исполнилось 16 лет, его отец женился в восьмой раз – на юной македонянке Клеопатре, которая была почти ровесницей сыну. И так ли Филипп нуждался теперь в сыне, честолюбивом и своевольном Александре? Дядя новой избранницы царя открыто говорил о праве детей от нового брака на престол и наследование.

Александр, мечтавший о царской власти, даже попытался уехать в Малую Азию – в Карию, чтобы жениться и стать там царем, но его планы были перечеркнуты отцом. Теперь тот готов был отстранить его и от власти над Македонией. Он выказывал нерасположение к сыну и даже, выведенный им из себя, однажды едва не замахнулся на юношу мечом, «но, будучи пьян, не удержался и упал» (Шахермайр).

Все изменило коварное убийство царя-отца (историки не исключают, что за покушением стояла отвергнутая царица – Олимпиада). Это убийство смешало весь расклад сил в царском доме. Оно породило целую «цепь казней и убийств» (Шахермайр). Александр, не теряя времени даром, устроил «кровавую баню», приказав перебить почти всех мужчин, состоявших с ним в родстве, чтобы никто, хоть немного наделенный волей, не мог отнять у него власть. Его молодая мачеха, Клеопатра, была доведена до самоубийства. Ее ребенок был убит страшной, как фурия, Олимпиадой.

Позднее, в египетском оазисе Сива, Александр открыто отрекся от своего царственного отца, объявив себя сыном бога Амона.

Истребив македонскую знать, юный царь Александр обратил внимание на соседей. Вначале покорил племена, жившие к северу от Македонии, а затем добился покорности от греков, став их гегемоном. Когда против него восстали «семивратные» Фивы, доминировавшие в Греции в последние десятилетия, Александр приказал разрушить город, а 30 тысяч оставшихся в живых фиванцев обратить в рабство.

Весной 334 г. до н. э. Александр повел армию на Восток. Сбывалось то, о чем греки только мечтали. Сбывалось то, что его отец лишь замышлял: 32 тысячи пехотинцев и более 5 тысяч всадников переправились через Дарданеллы.

Войну с Персидской империей повели сразу два царя Александра. Один был законченным романтиком, другой – жестоким практиком.

Один вдохновлялся Гомером и его рассказом о Троянской войне. Спал, положив под подушку «Илиаду». Мечтал отыскать гробницу Ахилла.

Другой девять лет подчинял своей власти громадную Персидскую державу, западная часть которой охватывала Малую Азию, современные Сирию, Ливан, Израиль и Египет, а восточная граница пролегала по территории Пакистана. В этой войне он не считался ни с какими жертвами. Поля сражений, прославленные победителями, были усеяны смрадными трупами побежденных.

В трех грандиозных битвах – при Гранике (334), Иссе (333) и Гавгамелах (331) – и множестве мелких сражений были наголову разбиты войска персидского царя и многочисленные неприятельские отряды, пытавшиеся оказать сопротивление. Все эти военные операции закрепили за Александром Македонским репутацию «гениального тактика», «непобедимого полководца», готового проявить чудеса храбрости.

В действительности своими успехами на Востоке македонская армия была обязана особому построению войск – фаланге. Выстроившись один за другим в 8 или даже 16 рядов и выставив перед собой пятиметровые копья (сариссы), солдаты создавали живую, «колючую» стену, к которой было не подступиться. Эта стена убивала всех, кто приближался к ней. Мощное, тяжелое вооружение – мечи, щиты – и доспехи не мешали фаланге быть удивительно подвижной. Солдаты могли с неумолимостью боевой машины продвигаться вперед, перемалывая все на своем пути. «Закрытая щитами, охраняемая с флангов конными подразделениями фаланга была движущейся крепостью», – писал И. Ш. Шифман.

В традиционной историографии подчеркивалось, что Александр Македонский освободил Азию от персидского порабощения. На самом деле ее народы под властью персов пользовались очень широкими свободами. Греческие колонии в Малой Азии и вовсе процветали, избавленные от братоубийственных войн, на которые давно обрекли себя их соплеменники в государствах материковой Греции.

Персидские правители воспринимали власть как серьезную обязанность. С их точки зрения, писал Ф. Шахермайр, «существование империи должно быть нравственно оправдано творимым добром». В соответствии со своей религией, «в которой особенно сильно проявлялось этическое начало, они стремились нести миру благоденствие и процветание».

Вскоре и Александр Македонский по достоинству оценил административную систему, созданную персами. Он сохранил ее и даже стал назначать на должности сатрапов (наместников провинций) дельных персидских чиновников.

В январе 330 г. до н. э. пала духовная столица Персии – город Персеполь, где горел вечный огонь зороастрийского культа. Для Александра этот город был «самым ненавистным местом на свете».

Несколько месяцев спустя он распорядился отпраздновать победу над персами в Персеполе. Под золотыми сводами дворца собралось множество людей. Вино лилось рекой. Но в разгар праздника Александр, в котором вновь пробудилась ненависть к персам, принялся поджигать зал, где шел пир. Вот как описывает эту отвратительную сцену Плутарх:

«Побуждаемый упорными настояниями друзей, Александр вскочил с места и с венком на голове и с факелом в руке пошел впереди всех. Последовавшие за ним шумной толпой окружили царский дворец, сюда же с великой радостью сбежались, неся в руках факелы, и другие македоняне» («Александр», 38).

А сколько еще испытаний уготовила судьба тем, кто последовал за Александром III! Легко было царю взгрустнуть о том, что он еще не завоевал весь мир. Эту грусть вряд ли мог искренне разделить с ним хоть кто-нибудь из его сподвижников.

Чем дальше в глубь Востока продвигалась армия Александра Великого, тем мрачнее и недовольнее становились солдаты и офицеры. Рано или поздно любой из них задумывался о том, доколе будут длиться их блуждания по диковинным странам.

И вот усталые воины бредут по Согдиане, лежавшей на территории современной Средней Азии, отбиваясь то от ее жителей, то от скифов, внезапно налетающих из пустыни. Когда же после двух лет войны с согдийцами и скифами македонская армия одержала очередную победу (здесь невозможно сказать «дежурную победу»), Александр вновь повел свое войско в неведомую страну, где солдаты то сражались с горными племенами, то штурмовали неприступную крепость, с трех сторон окруженную Индом.

Но и это еще не все. И вот уже солдаты, падая от усталости, бредут под тропическим ливнем по непроходимым индийским лесам, кишащим змеями, и знают лишь, что дороге не будет конца.

Похоже, только Океан мог остановить этого царя, спешившего с упорством автомата достичь края света. «Океан», по Аристотелю, учителю Александра (он три года занимался с юным царевичем в Пелле), ограждал обжитую землю с востока. Там должен был завершиться путь покорителя мира.

Чтобы достичь «Океана», Александр в 327 г. и предпринял поход в Индию. Это была жестокая завоевательная война, война на уничтожение. По приказу Александра стирались с лица земли целые города.

Но силы природы оказались страшнее власти царя. Начался сезон дождей. Шахермайр так описал знакомство греков с этим климатическим феноменом: «Земля была покрыта водой, дороги – грязью; все, к чему прикасались воины, было скользким, заплесневелым. Продовольствие портилось, оружие ржавело, люди страдали: ноги становились тяжелыми, как свинец. Когда-то могущественная армия превратилась в грязную, измученную толпу, одетую в индийское тряпье. У воинов оставались только усталость и отчаяние».

Наконец, армия взбунтовалась. Среди 120 тысяч солдат не нашлось, кажется, ни одного, пожелавшего продолжать тяжкий путь среди бескрайних болот, образовавшихся после ливней, длившихся уже несколько недель. Царь напрягал всю свою волю, все красноречие, чтобы призвать солдат к покорности. Они хотели лишь одного: вернуться домой. Им казалось, что, если они повернут назад, то, миновав все давно покоренные страны, вскоре окажутся дома, в своей унылой и полудикой, гористой Македонии. Вся экзотика Азии давно уже не привлекала их.

Из всего войска лишь царь все еще мечтал дойти до границ этого мира. Но и он, оставшись в одиночестве, отказался от давно задуманного плана и повернул назад. Мы же, приложив к географической карте линейку, бесстрастно скажем, что македонское войско отделяли от дома 4300 километров по прямой линии. Пройти до конца этот путь доведется немногим. Завоевание целого мира было тогда непосильным подвигом для людей.

«Оборвавшемуся походу надо было придумать какое-нибудь достойное завершение», – писал Шахермайр. Подобно тому как Геракл, дойдя до западной оконечности ойкумены, воздвиг там 12 столбов, так и Александр приказал на восточной оконечности воздвигнуть 12 больших алтарей. По его замыслу, они должны были напоминать потомкам о совершенных им подвигах. Они, эти алтари, затеряны в непролазной индийской глуши…

В тот год Александру Великому исполнился 31 год. Он почти дошел до пределов известного грекам мира. Он залил этот мир реками крови. Словно ураган, он пронесся над многими странами, смёл и уничтожил мирно налаженную жизнь множества людей. Он покорял страну за страной, обращал в пепелища целые города, сокрушил громадное Персидское царство. Что ему было делать теперь, когда война закончилась и наступил долгожданный мир? Он, похоже, не знал. Он мечтал о мирах, которые мог бы завоевать, и не понимал, что делать с добычей, упавшей к его ногам.

Ему оставалось готовиться к покорению последних окраин ойкумены. Он мог бы направить войска в Аравию, Ливию, Карфаген, на Сицилию, в греческие колонии в Великой Греции (Южная Италия), в Галлию (Франция). Он велел построить в Египте тысячу кораблей, чтобы наладить оживленное сообщение с Иберией (Испанией).

Его мысль была занята, прежде всего, подготовкой новых походов, а не обустройством доставшихся ему земель. Став владетелем полумира, он откровенно скучал и ленился, все больше предаваясь беспробудному пьянству.

…Возвращение из Индии оказалось кошмаром. Неудачи теперь преследовали «гениального полководца», обильно собирая смертную жатву с его солдат, колосившихся копьями на бескрайних азиатских просторах.

Обуянный дерзкою страстью «всегда совершать лишь неслыханное и невероятное» (Птолемей), он повел солдат через Гедросийскую пустыню, которую якобы не сумели пересечь восточные властелины – Семирамида и Кир.

Путь через пустыню стал дорогой смерти. Множество воинов бесславно погибли на этом пути. Когда остатки армии все же спаслись, солдаты отметили это событие, как величайший триумф – нескончаемым пиром. Царь в последний раз потешил свое непомерное «эго», разыгрывая во время пира роль Диониса, бога вина и страданий.

Дальнейший путь совершался в каком-то алкогольном угаре. Войско сопровождали танцовщицы, факиры, гетеры, помогая солдатам, озверевшим от диких походов, устраивать вакханалии.

Тем временем дела в Персидском царстве, доставшемся победителю, шли хуже некуда. Все беды плохого администрирования, все то зло, с которым боролись Дарий III и его предшественники, – коррупция, бюрократия, инфляция – одолевали разоренную страну. Лихорадочно возвращаясь к делам, Александр наказывал и смещал сатрапов, карал за злоупотребления македонских и греческих офицеров, которых сам же и назначал управляющими, но жесткие меры лечения застарелых недугов не помогали. На место тех, с кем царь только что расправился, обычно приходили такие же жадные до денег, охочие до власти люди.

Весной 324 г. до н. э. Александр Македонский, все еще молодой и ребячливый царь и бог, устроил подобие олимпиады – всеобщее состязание в пьянстве. Тысячи солдат ринулись в эту борьбу до последнего глотка. Грандиозная попойка не обошлась без жертв: 41 человек погиб, захлебнувшись не в водах Нила или Инда, а в море вина или же замерзнув холодной ночью рядом с товарищами, мучимыми горячкой пьянства. Победителем стал некий Промах, сумевший выпить примерно 13 литров вина. Через три дня он умер.

Среди этого разгула страстей угас и самый близкий к Александру человек – его любимый полководец, его верный друг, женоподобный красавец Гефестион. Мучимый приступами лихорадки, он – вопреки указанию врача – выпил большой кувшин вина и к вечеру умер.

Без него царь Александр стал во всем завоеванном им мире абсолютно одинок. Весь день напролет он дежурил над бездыханным телом. Коротко остриг волосы, ничего не ел. Скорбь переросла в бешенство. Он утолил ее в дикой «охоте на людей» (Плутарх) – напал на горное племя коссеев и перебил всех способных носить оружие. Позднее Александр назвал это «заупокойною жертвой в честь Гефестиона».

В январе 323 г. до н. э. Александр вновь вступил в Вавилон. Он был в самом мрачном настроении. Любая примета сулила ему несчастье. Каждая пролетевшая мимо птица предвещала смерть, всякое мимолетное облачко – тоже. Он устал ждать худшего. Ему было ясно, что выхода из этого города для него нет.

Так и случилось. Александр, «великий пропойца» (Эфипп), умер 10 июня 323 г. до н. э. Почти неделю его тело лежало во дворце, не источая дурного запаха, почтительно писали благонамеренные хронисты. Возможно, «нетленным» царя сделало беспробудное пьянство. Его труп был буквально проспиртован. Это замедлило тление.

Империя же, сколоченная Александром в его беспрестанных походах, не замедлила распасться. Его сподвижники повели между собой нескончаемые войны, разрывая страну на части, как псы – тушу громадного зверя.

Стремясь оставить добрую память о себе, Александр основал около 70 городов. Почти все они давно исчезли, а немногие уцелевшие – вроде египетской Александрии – уже много веков не принадлежат грекам.

Итог строительства «мировой империи», которое превратилось в «мировой пожар, поглотивший все Персидское царство, часть Индии и Балкан», точно подвел историк: «То, что Александр надеялся создать взамен уничтоженного, создано не было» (Шахермайр).

211 г. до н. э.

Финикийцы, народ торговцев и мореходов, издавна населяли побережье Сирии и Ливана. В VIII или IX в. до н. э., во время одной из своих экспедиций, они основали на тунисском побережье город Карфаген. На протяжении нескольких веков он развивался так же стремительно, как Рим, подчиняя себе вначале окрестные, а потом и отдаленные земли. Оба города, Карфаген и Рим, вели агрессивную внешнюю политику. Оба города должны были когда-нибудь столкнуться.

Первую Пуническую войну (264–241 гг. до н. э.) Карфаген проиграл римлянам. Прошло два десятилетия, и началась вторая Пуническая война (218–201 гг. до н. э.). Ее самовольно затеяли карфагенские войска, расквартированные в Иберии. Командование ими (и всю ответственность за исход войны) взял молодой военачальник Ганнибал (247–183 до н. э.), сын Гамилькара Барки, завоевавшего для карфагенян большую часть Пиренейского полуострова. Сегодня он считается одним из величайших полководцев Античности.

Ганнибал начал войну, несмотря на явное неравенство сил. В 220 г. до н. э. Рим при населении в 3,75 миллиона человек был в состоянии мобилизовать около 750 (древнегреческий историк Полибий) или даже 800 тысяч солдат (Тит Ливий). В то время Рим во всех отношениях превосходил Карфаген. Рим располагал огромной, мощной армией, привыкшей к победам, сильным флотом и немалыми денежными средствами. После Первой Пунической войны серьезно изменилось геополитическое положение Италии. Теперь Сицилия и Сардиния защищали италийское побережье от нападений с моря; в то же время с территории этих островов можно было совершать вторжения в Африку – в Карфаген.

Ганнибал в битве при Каннах.

Гравюра XIX в.

Ганнибал понимал, что ему вряд ли удастся удержать Иберию, если туда вторгнутся римляне. Свой единственный шанс он видел в том, чтобы перенести войну на римскую территорию. Если весь Апеннинский полуостров будет охвачен войной, то римские союзники – италики (народы, населяющие Италию) – могут отпасть от Рима.

Задумав это, Ганнибал повел войска по территории Галлии, через Альпы, на Рим. С собой он взял и африканское «чудо-оружие» – боевых слонов. Одним своим видом они должны были запугать римлян, которые никогда не видывали их.

Всего в армии Ганнибала было 50 тысяч солдат, 9 тысяч всадников и 37 слонов. Однако переход через Альпы оказался делом необычайно трудным. Слоны соскальзывали с обледеневших троп, падали в ущелья или в ужасе бросались на тех, кто сопровождал их, растаптывая проводников и солдат.

Тысячи людей погибли во время этого страшного перехода. Когда Ганнибал спустился в долину реки По, у него осталось лишь 34 тысячи солдат. Однако, даже уступая римлянам в численности, этот блистательный полководец сумел нанести им два неожиданных крупных поражения – при Требии (218 г. до н. э.) и у Тразименского озера (217 г. до н. э.).

Это удалось, в частности, благодаря «хорошо организованной сети лазутчиков и шпионов», налаженной Ганнибалом, пишет британский историк Найджел Багналл, автор книги «The Punic Wars» – «Пунические войны» (1990). Карфагеняне разузнавали расположение римских войск и незаметно нападали на них. Сражение у Тразименского озера, когда карфагеняне потеряли 2500 человек, а римляне – 15 тысяч убитыми и столько же пленными, отмечал советский историк К. А. Ревяко, «редкий в военной истории пример успешного нападения одной армии на другую из засады» («Пунические войны», 1988). Теодор Моммзен писал о «всегдашней осведомленности» Ганнибала, о «шпионах, которые имелись в Риме и римской армии».

Эти победы привели к тому, что почти вся Северная Италия перешла на сторону Ганнибала. Римская республика мобилизовала последние резервы. Мобилизованы были даже преступники и рабы – около 8000 рабов защищало свободу республики. В 217 г. до н. э. римляне (впервые с 249 г. до н. э.) избрали диктатора-полководца. Им стал патриций Фабий Максим.

Однако Ганнибал теперь избегал новых крупных сражений. Осторожен был и Фабий Максим. За выбранную им тактику он вошел в историю с прозвищем Кунктатор (Медлитель). Он следовал за Ганнибалом, следил за его маневрами, не сближаясь с ним, но и не удаляясь, дабы тот не мог позабыть про римское войско, подведенное к нему, – подобно тому, как жертва ни на секунду не может забыть про нож убийцы, занесенный над нею.

Впрочем, римляне были недовольны медлительностью полководца и все настойчивее распускали слухи о его трусости. Даже вражеские солдаты стали презирать Медлителя, который словно боялся с ними воевать. Лишь Ганнибал понимал: чем больше Фабий Максим медлит, тем больше выигрывает. Ведь то, в чем карфагеняне сильнее всего, – «их оружие, – остается без употребления, то же, в чем они уступают неприятелю, – люди и казна, – тает и растрачивается впустую» (Плутарх, «Фабий Максим», 5).

Однако в 216 г. до н. э. диктаторские полномочия Фабия Максима не были продлены. В Риме решили, что он затягивает войну, мешая войскам побеждать, и избрали, уже не боясь ничего, двух консулов. Вот тогда Ганнибал почувствовал, что римляне отвергли осторожность ради безрассудства, и не ошибся в этом. Они теперь рвались в бой – и они его получили.

Особенно старался консул Теренций Варрон, плебейский вождь, не имевший никакого военного опыта. Его «неопытность и дерзкое безрассудство», подчеркивал Плутарх, «поставили под угрозу судьбу всего государства» («Фабий Максим», 14). Радуясь своей скорой славе, Варрон собрал огромное, невиданное прежде войско и отправился побеждать. Он обещал, что разобьет карфагенян, едва лишь увидит их. Этот случай вскоре представился. Надменный консул и все его солдаты увидели одну и ту же страшную картину: перед ними возникли вражеские войны, наделенные нечеловеческой силой. Они только и делали, что убивали римлян. Мрачнее этой битвы Рим никогда не знал.

В тот день в августе 216 г. до н. э. Ганнибал нанес римлянам поражение при Каннах. В тот день из 80 тысяч римских солдат почти 70 тысяч были убиты, а оставшиеся пленены. При этом в распоряжении Ганнибала имелось не более 50 тысяч солдат. Карфагеняне потеряли из них всего 6000 человек. Тридцатилетний полководец добился небывалого успеха. Из руководства же римской армией спасся лишь Варрон. Горе-стратег с несколькими десятками всадников умчался с поля сражения. Битва при Каннах навечно вошла в учебники военного искусства; она вписана в них с красной строки – с кроваво-красной строки.

Рим был на грани катастрофы. Начальник пунической конницы Махарбал советовал Ганнибалу немедленно идти на Рим. «Через пять дней ты будешь пировать на Капитолии» – так передал его слова Тит Ливий («История Рима…», XXII, 51). Услышав отказ, Махарбал не выдержал и произнес памятную дерзкую фразу: «Побеждать, Ганнибал, ты умеешь, а воспользоваться победой не умеешь!» Большинство офицеров, совещавшихся с Ганнибалом сразу после победы при Каннах, советовали вождю дать отдых уставшим солдатам. Он согласился.

Оправдывая его отказ идти на Рим, немецкий историк XIX века К. Нойман отмечал, что карфагенская пехота добралась бы до стен Рима лишь через полмесяца, а за это время римляне, узнав о разгроме, подготовились бы к осаде; конница же могла разорить окрестности города, но заставить Рим сдаться не сумела бы. «В древности осада городов, а тем более штурм очень редко оканчивались успехом, – вторил ему Теодор Моммзен, – и нет никаких причин думать, что римляне обнаружили какое-то странное малодушие именно тогда, когда им пришлось бы защищать свою столицу».

Впоследствии историки много раз анализировали то памятное совещание, проведенное сразу после блестящей победы. Очевидно, «если у Ганнибала и была когда-нибудь реальная возможность добиться окончательной победы, – подводил итог дискуссиям И. Ш. Шифман, – то только сразу же после Канн и только прямым ударом на Рим» («Карфаген», 2006). Ганнибал был осторожен и, избежав в те дни случайной неудачи, потерял все – проиграл войну. Дальнейшая кампания – она растянулась на десять лет – превратилась в попытку «объять необъятное». Карфагенянам всегда не хватало и сил, и союзников. Только в те августовские дни 216 г. до н. э. бессилен был Рим. Все в Риме ждали скорой беды.

Сто лет назад армия Александра Македонского трижды – при Гранике, Иссе и Гавгамелах – сразилась с персидскими войсками и, трижды разбив их, сокрушила Персидское царство. Трижды Ганнибал разгромил армию римлян, но история не повторилась. В Риме не думали капитулировать. Правда, некоторые города Южной Италии все-таки перешли на его сторону. Но добиться открытия «второго фронта» против Рима не удалось. Вся Центральная Италия осталась верна Риму. Расчеты Ганнибала не оправдались.

Римляне же вновь обратились к тактике, предложенной Фабием Максимом. Полем их битвы стало время. Римляне его выигрывали, а карфагеняне бесполезно теряли, растрачивая вместе с ним свои возможности и ресурсы. Теперь уже большинство жителей Римской республики, увидев, как страшны карфагеняне в открытом бою, готовы были медлить и ждать вместе с Кунктатором столько, сколько придется, пока захватчики не растеряют впустую силы. Поторапливали же они это время мелкими стычками, в которые ввязывались, чтобы разбить то один небольшой отряд карфагенян, то другой из тех, что заготавливали продовольствие.

В этих схватках с Ганнибалом Фабий Максим показал себя «отличным борцом и легко разрушал его замыслы, словно вырываясь из обхватов, уже не отличавшихся, однако, прежнею силой» («Фабий Максим», 23). Постепенно былая решимость карфагенян пропала. Часть их после битвы при Каннах считала, что выиграла войну, и предавалась отдыху и развлечениям, а потому «обессилела под влиянием роскоши и богатства», и даже те, кто был равнодушен к порокам, все равно устали от безделья, не имея возможности вновь почувствовать сладость убийства в бою.

Когда же силы римлян окрепли, воскресла и их всегдашняя дерзость. Теперь им было не по пути с Медлителем, пришло время великих деяний. Пробил час юного Публия Корнелия Сципиона.

Он был вождем уже второго поколения римлян, продолжавшего эту страшную войну с Ганнибалом. Его отец и дядя пали в сражениях с ним. И вот в 211 г. до н. э. Сенат назначил Сципиона, которому, как писал Тит Ливий, едва минуло 24 года, командующим армией, находившейся в Испании.

Пока страшная голова карфагенского чудовища (армия Ганнибала) все еще силилась проглотить Римскую республику, армия Сципиона, зайдя врагу в тыл, методично кромсала его тулово. Публий Корнелий, несмотря на молодость, выигрывал одно сражение за другим.

Чудовище чахло. Даже отпавшие от Рима области Южной Италии не хотели питать его – не оказывали почти никакой военной поддержки Ганнибалу. Ему оставалось лишь ждать помощи из родного «логова» – Карфагена, но и там медлили с ней, больше боясь того, что Ганнибал в случае победы усилит свое влияние в Карфагене и станет его единовластным правителем, чем того, что он проиграет и римляне нападут на африканские владения карфагенян. Власти города не верили в это и хладнокровно предавали своего лучшего полководца, обрекая его на поражения и смерть.

Современные историки, изучая дошедшие до нас разрозненные свидетельства и археологические находки, убеждаются, что Ганнибал проиграл Вторую Пуническую войну прежде всего из-за плохого снабжения его войск. Логистика победила стратегию.

Не дождался Ганнибал и восстания италиков. Сказалось «тесное этническое и культурное родство италиков с Римом», пишет немецкий историк Вольфганг Блёзел, автор книги «Die Römische Republik» – «Римская республика» (2015).

Все дело в том, что Рим покорил Италию, но не поработил ее, не превратил население покоренных территорий в рабов. Жители италийских областей во многом сохранили свои привилегии и порядки. Их элиты, как правило, не пострадали от присоединения к Риму. Поэтому войсковые части, созданные из италиков, оставались верными союзниками римлян, сколько бы Ганнибал ни клялся, что дарует им свободу. Даже чудовищу, убившему многие десятки тысяч римлян, было не по силам разорвать эти узы, связавшие Рим и италиков.

Поэтому военное превосходство римлян над карфагенянами, несмотря на отдельные поражения, было по-прежнему очень велико. Это касалось и «численности солдат, и размеров флота, и вообще экономических ресурсов», отмечает Блёзел. По его оценке, римляне все еще могли собрать тогда армию в 600 тысяч человек.

Наконец, видя, что действительность перечеркнула его планы, Ганнибал решился на отчаянный поступок. В 211 г. до н. э., через пять лет после битвы, вроде бы решившей исход войны, он повел войска на Рим. Вот тогда-то и прозвучал отчаянный клич «Hannibal ad portas!» – «Ганнибал у ворот!».

Но теперь римлянам, получившим пятилетнюю передышку от «Главного Медлителя» этой войны, Ганнибала Суперкунктатора, был уже не страшен этот марш-бросок карфагенян. Взять хорошо укрепленный город штурмом они не могли, а к долгой осаде не были готовы. Если бы армия Ганнибала попыталась взять Рим измором, то, вероятнее всего, сами карфагеняне вскоре стали бы изнывать от голода, как и галлы во главе с Бренном почти за два века до них. Кроме того, Ганнибал опасался, что, если он примется осаждать Рим, не покорившиеся ему италики рано или поздно нападут на карфагенян с тыла, и тогда те окажутся «между молотом и наковальней».

Ганнибал предложил римлянам переговорить о мире. Однако Сенат отказался от любой сделки с захватчиками, хотя над Римом по-прежнему нависала смертельная опасность. Римляне были согласны лишь на то, чтобы продолжать войну до победного конца. У них, как мало у кого в мировой истории, было развито чувство патриотизма. Никто из них не мог и помыслить о постыдном мире, о бесславной капитуляции перед врагом. Их тогдашняя решимость, их готовность пойти на любые лишения стали залогом будущей мощи Рима. Эта невероятная римская воля со временем претворилась во власть – власть над всем миром.

В том же 211 г. до н. э. римляне отвоевали лежавший к югу от столицы город Капую, ранее захваченный карфагенянами. (К слову, Ганнибал и затеял свой поход на Рим, чтобы заставить римлян отвести войска от Капуи.)

Как быстро повернулось колесо Фортуны! Теперь уже не победа Ганнибала казалась неминуемой, а его поражение – необратимым.

Через два года карфагенянам был нанесен сильнейший удар в Испании. Римские войска при поддержке флота захватили Новый Карфаген. Прошло еще три года, и почти весь Пиренейский полуостров перешел под власть Сципиона. Остатки карфагенской армии переправились в Италию.

К тому времени положение Ганнибала выглядело безнадежным. Всего десять лет назад, после сказочной победы при Каннах, он был уверен, что вот-вот окружит Рим, что римлянам не вырваться из его цепкой хватки. Но теперь он сам был окружен и уже не знал, как бежать из ненавистной Италии. Союзники Ганнибала тоже прекрасно понимали, к чему клонится дело. Самый важный из них, нумидийский царь Массинисса, обошелся с Ганнибалом как с человеком обреченным: без раздумий предал его.

Нумидийцы составляли основу кавалерии Ганнибала. Лишившись их, он был обречен на поражение. Сознавая, что дальнейшая война на Апеннинском полуострове невозможна, Ганнибал в 203 г. до н. э. с остатками армии вернулся в Африку.

Не оценив римского менталитета, писал немецкий историк Якоб Зайберт, автор книги «Hannibal» (1993), Ганнибал не понял, что его противник «обладал огромной выдержкой и не собирался капитулировать».

Когда же карфагенянин бежал на родину, словно гонимый зверь, в погоню за ним устремились обидчики – римляне.

В октябре 202 г. до н. э. в пяти днях пути от Карфагена, близ города Зама, состоялась решающая битва. Ганнибал проиграл. Некогда стоявший у ворот Рима полководец теперь уже не мог защитить родную столицу.

По словам Аппиана, на поле боя остались 20 тысяч карфагенян (Полибий говорил о 10 тысячах погибших), и не меньше 15 тысяч попали в плен. Римляне потеряли полторы тысячи человек убитыми (впрочем, историки считают эту цифру преуменьшенной).

По условиям мирного договора карфагеняне должны были уничтожить почти весь флот. В одной лишь гавани Карфагена были сожжены сотни кораблей. Кроме того, Карфаген потерял все свои владения за пределами Северной Африки. Его властям пришлось признать независимость Нумидии, царем которой стал коварный изменник Массинисса. Им запрещалось вести войны без разрешения римлян. Следовало также выплатить Риму огромную контрибуцию в размере 10 тысяч талантов. Чтобы изыскать для этого средства, карфагенянам пришлось брать у римлян грабительские кредиты.

Карфаген утратил статус крупнейшей державы Средиземноморья. Рим, полтора десятилетия назад находившийся на грани разгрома, отныне – на многие века вперед – стал властвовать в западной части Средиземного моря.

По окончании войны Ганнибал попытался реформировать систему власти в Карфагене, но его враги, олигархи, сплотились и осудили строптивого полководца за проигранную войну, в которой он одержал ряд блестящих побед и потерпел одно-единственное поражение.

В 195 г. до н. э. Ганнибал, обвиненный в подготовке новой войны с Римом, вынужден был отправиться в изгнание. Преследуемый римлянами, как герои древних мифов – фуриями, он переезжал из страны в страну и обосновался, наконец, в Вифинии – государстве, лежавшем на северо-западе Малой Азии.

Однако месть римлян нашла его и здесь. Царь Вифинии согласился выдать властям Римской республики этого бесправного старика, когда-то лучшего полководца мира. Ганнибала ждали позор и расправа. Устав скрываться от римских ищеек, он выбрал смерть – принял яд. Ему было 65 лет.

Смерть заклятого врага не успокоила римлян. Им мало было победить Карфаген – им надо было стереть его с лица земли.

Дни великого города были сочтены. Пусть Карфаген стал марионеткой в руках римлян, пусть его олигархи выглядели преданными союзниками и безропотными слугами римлян, тем было этого мало. Им хотелось сломать эту куклу, эту ненавистную игрушку, перехваченную ими, уничтожить добровольных слуг – когда-то злейших врагов.

Для огня ненависти, как знает каждый, хорош любой повод. Пока существовал Карфаген, война с ним была неизбежна для римлян. Чем был теперь виноват этот великий город с несчастливой судьбой? Ничем. Все совершалось по басенному присловью, в духе того «черного юмора», которым так мастерски владел «дедушка Крылов»: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать».

Предлогом для новой войны, начавшейся в 149 г. до н. э., стали робкие попытки карфагенян защититься от набегов воинственных нумидийцев. Жизнь множества карфагенян была варварски, самым жестоким образом отнята потому, что они лишь пытались защитить свое право на жизнь.

В 147 г. до н. э. у ворот Карфагена (ad portas Carthago) расположились несколько десятков тысяч римских солдат под командованием Сципиона Младшего.

В апреле 146 г. до н. э. великий город пал. Что не сладилось у Ганнибала, удалось Сципиону. Что не свершилось в Риме, сбылось в Карфагене. Правнуки римских горожан, смотревших со стен города на Hannibal ad portas, теперь весело, с неизбежным хохотком победителей, смотрели на то, как из-за стен разрушенного города выходили мужчины, женщины, дети – всего 50 тысяч человек (по словам Страбона, в Карфагене проживали 700 тысяч человек). Все пленники были проданы в рабство. Сам Карфаген был уничтожен. Что так страстно хотел Ганнибал, подходя в 211 г. до н. э. к стенам Рима, все-таки сбылось!

Вот только боги были глухи, и судьба, вымоленная Риму, сбылась на стогнах Карфагена. А в остальном все верно судили-рядили эти жестокие языческие боги!

Мы же, далекие от них, вынуждены по крупицам восстанавливать историю Карфагена. Все дело в том, что для римлян все войны, которые вел Рим, были справедливыми, а все их противники – включая карфагенян, наследников многовековой культуры Древнего Востока, – являлись варварами. О варварах же римляне – вплоть до Тацита, певца германцев, – предпочитали не говорить ничего или рассказывать только плохое, ужасное. Благодаря этой «ложноимперской» традиции римлян, растиражированной в XIX веке прекрасным рассказчиком Флобером, мы хорошо помним, что карфагеняне приносили своих детей в жертву Молоху, – и почти ничего не можем сказать об одном из крупнейших полководцев Второй Пунической войны – Махарбале.

Мы вообще не очень много знаем о Карфагене, о его культурной жизни и политической истории на протяжении нескольких веков (вплоть до начала Пунических войн). Мы плохо знаем и повседневную жизнь Карфагена в период его расцвета, ведь историю пишут победители, а победители-римляне дважды не пощадили Карфаген. Они разрушили город и уничтожили память о нем. Погибли практически все литературные произведения, созданные в Карфагене. Поэтому мы знаем об этом великом городе-государстве лишь то – неприязненное, презрительное, – что соизволили сказать о нем победители, натерпевшиеся страха, пока у их ворот гордо стоял Ганнибал.

150 г. до н. э.

Произнесенные им слова помощница-память пронесла сквозь тысячелетия. «Воздавать каждому свое», «война сама себя кормит» и, конечно, самая известная его фраза: «Ceterum censeo Carthaginem esse delendam» – «А кроме того я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен». Это убийственное речение сделало его бессмертным – и погубило огромный город!

Марк Порций Катон (234–149 гг. до н. э.)… Его привычно называют «римлянином старого закала». Его парадный портрет мог бы украсить любую «Доску почета античных героев». Традиционно считается, что он жил, как и подобало древнему римлянину: жил, как крестьянин. Скромная пища, незатейливая одежда, простой, без украшений, дом – к этому он стремился всегда. Но был ли он подлинно таким? Или образ его приукрашен? Но что скрывается тогда за поздней ретушью?

По мнению немецкого историка Мартина Йене, автора работы «Cato und die Bewahrung der traditionellen Res publica» – «Катон и сохранение традиционной Res publica» (1999), Катон – это «самопровозглашенный эталон римлянина». На это обратил внимание еще «августейший историк» Тит Ливий, сказавший, что Катон, «муж благочестивый и беспорочный» («История Рима…», XXXII, 27, 3), «отнюдь не имел привычки умалять свои подвиги» (XXXIV, 15, 9), а значит, читая о его доблестях, надо иметь в виду, что он был «сколь грозен, а иной раз свиреп» (XXXIV, 5, 6), обвиняя других, столь же медоточив, восхваляя себя. Старый добрый Плутарх мягко, но безжалостно пишет, что Катон, «вероятно, никогда не скупился на похвалы самому себе и отнюдь не избегал прямого хвастовства, считая его спутником великих деяний» («Марк Катон», 14).

Так он был попросту фанфарон или, как сказали бы сегодня, «мастер самопиара»?

Несколько фактов его биографии точно известны. Катон родился в 234 г. до н. э. в семье богатого землевладельца. Принадлежал к сословию всадников, а вовсе не патрициев. Иначе говоря, относился не к родовитой, а к денежной знати, обязанной нести службу в римской коннице. Очевидно, многие его современники из аристократических фамилий в глубине души относились к нему как к выскочке, homo novus («новому человеку»), ведь до Катона никто из его рода не заседал в Сенате. С него в анналы истории входит род Катонов. Впоследствии его самого так и будут называть: «Катон Старший».

Разрушение Карфагена римлянами.

Гравюра XIX в.

«Марк Порций Катон – один из первых римлян, которых мы и впрямь можем воспринимать как личность», – отмечал немецкий историк Ханс-Иоахим Герке, автор очерка «Marcus Porcius Cato Censorius – ein Bild von einem Römer» – «Марк Порций Катон Цензор – портрет одного римлянина» (2000). Рассказывая о нем, мы можем полагаться не только на приукрашенные предания и легенды, но и на его собственные признания, ведь он еще и первый прозаик Рима.

Марк Порций родился в Тускуле, в том идиллическом сельском городке, расположенном среди холмов, где почти двумя веками позже жил Цицерон, посвятивший знаменитому земляку книгу «Катон Старший, или О старости».

Впрочем, красноречие Цицерона порой презирало факты, а потому историки, воссоздавая подлинный образ Катона, предпочитают опираться на его беллетризованную биографию, написанную Плутархом около 75 г. н. э. для «Сравнительных жизнеописаний». Примечательно, что в этой биографии Плутарх поначалу именует своего героя Порцием Приском – и лишь «впоследствии за остроту ума он получил прозвище Катона» («Марк Катон», 1), что означает «многоопытный».

С юных лет он добивался успеха лишь там, где и подобало достигать этого римлянину. В 17 лет он отправился на фронт Второй Пунической войны, где служил под началом Фабия Максима, выстоявшего перед Ганнибалом. В мирной жизни ему покровительствовал сенатор Луций Валерий Флакк, «один из самых знатных и могущественных среди римлян, обладавший удивительной способностью распознавать зарождающуюся доблесть, воспитывать ее и выводить на путь славы» («Марк Катон», 3). Вместе с ним Катон становится консулом в 195 г. до н. э., а 11 лет спустя оба они избираются цензорами на пятилетний срок (лица, занимавшие эту должность, проводили ценз, то есть опись имущества, и надзирали за поведением граждан).

Должность цензора, пользовавшаяся в Риме большим почетом, была словно создана для него. Анонимный автор эпиграммы, посвященной Катону, подчеркивая его желчный характер, саркастично заметил, что такого человека Персефона (богиня подземного царства мертвых) даже не пустила бы в свои владения – уж слишком он вреден.

Поклонник седой старины, простых, грубых нравов далекого прошлого, Катон, став цензором, принялся в одиночку воевать чуть ли не со всей римской знатью. Всюду он усматривал пороки, везде отыскивал роскошь. С его воцарением в должности, казалось, Персефона изгнала из Аида самого страшного демона. Он не считался ни с чьими желаниями и прихотями, не слышал ничьих упреков и порицаний. Он методично разрушал. Этот рыжеволосый «арбитр морали» бросался, как на вражеский строй, на самых почтенных римлян и уничтожал их репутации, а также их уютно обустроенные семейные мирки. С одинаковым презрением он изгонял сенаторов из Сената (всего он лишил должности семерых), перекрывал желоба, по которым из общественного водопровода воду подавали в частные сады, набрасывался на роскошь – одежду, повозки, женские украшения и домашнюю утварь, налагая на все эти вещи непомерные подати. Как писал Плутарх, «он был ненавистен как тем, кому из-за роскоши приходилось терпеть тяжелые подати, так равно и тем, кто из-за тяжелых податей отказался от роскоши» («Марк Катон», 18). Почти полсотни судебных процессов враги возбудили против него, и все их выиграл Катон. Поистине от такого демона следовало охранять Аид, раз не удалось уберечь от него Рим.

Катон отстаивал староримские ценности: храбрость без раздумий, усердие без принуждений, простоту без прикрас, помощь без мзды, еду без излишеств. Одежда его всегда была дешева, а пища скромна; ни один его деревенский дом не был оштукатурен, сообщал Плутарх. «Лишнее всегда дорого, и что если за вещь, которая не нужна, просят хотя бы один асс (мелкая римская монета. – А. В.), то и это слишком большая цена» («Марк Катон», 4), – с некоторым занудством любил повторять этот «слишком правильный римлянин» Катон.

Быть может, дай волю Катону Цензору, он, борясь с пороками, разрушил бы весь Рим, Но на счастье одним, на горе другим он нашел себе город, который – за его порочность, за вечную враждебность Риму – он особенно хотел уничтожить. Этот город – Карфаген. Мы еще взглянем на него недобрым глазком цензора.

Пока же Катон в Риме сражался со всем, чуждым Риму, рассылая во все стороны стрелы своих обличений. Чаще всего он целился в греков и тех же карфагенян. Греческую литературу он знал и в глубине души, пожалуй, уважал, а вот самих греков – нет, считая их изнеженным, презренным народом. Он говорил, что «римляне, заразившись греческой ученостью, погубят свое могущество». Ведь греки, уверен он, могут научить римскую молодежь лишь лени, неге, разврату; они только говорят, но ничего не делают, только спорят, но не действуют. Со всей строгостью старого римлянина Катон преследовал греческую греховность, проникшую в Рим, и вытаптывал любые ростки греческой учености, пробивавшиеся сквозь унылый римский бетон.

В запальчивости он и самого славного среди греческих мудрецов, Сократа, готов был назвать «пустомелей и властолюбцем», растлителем нравов. Слово Катон подкреплял делом – тем более что эллинистическая культура становилась все популярнее в Риме. Когда в 155 г. до н. э. в Рим прибыла депутация афинских философов, он добился, чтобы их отослали прочь. Его страшило, что к ним потянулись самые образованные молодые люди и что эти юноши заслушивались речами афинян.

Может быть, в этой неприязни к грекам была и своего рода литературная вражда? Ему, первому крупному прозаику Рима, писавшему на народном латинском языке, обидно было видеть, что образованные люди равнодушны к его трудам, зато благоговеют перед всем «иностранным» и сами пытаются писать прозу только на чужом языке. (Так две тысячи лет спустя такой же неистовый, как Катон, Ломоносов ссорился с немецкими профессорами, торя дорогу всему русскому.) Катон «хотел учиться у греков практическим приемам, но без идейных компромиссов: “прочитывать, но не зазубривать” их сочинения», – написал о нем советский филолог М. Л. Гаспаров («История всемирной литературы». Т. 1. 1983).

Сам он изложил историю Рима от его основания до Второй Пунической войны на понятном всем языке, а вовсе не по-гречески, как делали до него (эта книга называлась «Начала»). Уже стариком он продолжал обрабатывать свои судебные и сенатские речи, добиваясь их особой выразительности и используя различные приемы ораторского искусства (не его вина в том, что впоследствии эти образцы ранней римской риторики, за исключением отдельных фрагментов, были утрачены). Погибли и почти все другие его книги, в том числе сочинения о праве, о врачевании, о военном и ораторском искусстве. Полностью сохранилось лишь одно его произведение – трактат «О земледелии», ставший бестселлером в древности. Сегодня эта книга считается ценным источником по аграрной истории Рима. Катон ведь был настоящим земледельцем «от сохи». Или землевладельцем?

Современные историки, рассматривая парадный портрет Катона, так и норовят взглянуть на его оборотную сторону, чтобы увидеть совсем другое. Якобы скромный, непритязательный хозяин земельного надела, он был, по правде говоря, крупным дельцом, купчиной. Тот же Плутарх, насмешливый греческий мудрец, безжалостно ведет счет плутням Катона. Этот «старый римлянин» со временем «пришел к мысли, что земледелие – скорее приятное времяпрепровождение, нежели источник дохода, и потому стал помещать деньги надежно и основательно: он приобретал водоемы, горячие источники, участки, пригодные для устройства валяльной мастерской, плодородные земли с пастбищами и лесами […], и все это приносило ему много денег… Занимался он и ростовщичеством, и вдобавок самым гнусным его видом» («Марк Катон», 21).

Ростовщик и делец в своей частной жизни, Катон неустанно взывал к примерам из прошлого, к доблестям предков, к их скромности и сдержанности, строгости и бережливости, порядочности и религиозности. Речь шла, разумеется, не о подлинном, а об идеализированном облике «старых римлян». Катон, как и его последователи, резко относясь к тем или иным модным поветриям (скажем, к стремлению выставлять напоказ роскошь или увлечению греческими обычаями и культурой), непременно приписывал пращурам противоположные качества (например, не подвергалось сомнению, что праотцы не любили роскошь и на дух не переносили греков).

Эта двойственность или, говоря жестче, фальшь пронизывала всю римскую жизнь во II в. до н. э. точно так же, как фальшь пронизывала всю советскую жизнь во II десятилетии до распада СССР (а современные историки все чаще проводят параллели между Римской державой и Советским Союзом). На словах все почитали (или старались почитать) доблести предков, и надпись на статуе, воздвигнутой в честь Катона еще при его жизни, говорила об этом: «За то, что, став цензором, он здравыми советами, разумными наставлениями и поучениями снова вывел на правильный путь уже клонившееся к упадку Римское государство» («Марк Катон», 19). На деле же все следовали одному девизу: «Обогащайтесь!» – и сам обличитель Катон поспешал в первых рядах, скупая леса и луга и давая в рост деньги.

Фальшь процветала, и все слабели устои римской жизни. С уходом таких фигур, как Катон Цензор, Рим неспешно, как то бывало в старину, подвигался навстречу эпохе нескончаемых гражданских войн. Уже его внук, Катон Младший, станет героем одной из них и будет причастен к убийству диктатора – Цезаря. Эти внутренние войны в конце концов разрушили Старый Рим, как войны внешние разрушили Карфаген.

Но нам, как и нашему герою, пора побывать ad portas Carthago.

В 153 г. до н. э., уже занеся ногу, чтобы шагнуть в Аид, старик Катон воочию увидел Карфаген. Вместе с другими римскими послами он прибыл для того, чтобы примирить Карфаген и соседнюю Нумидию. Однако, говоря современным языком, эти послы были не миротворцами, а военными наблюдателями. Не африканские распри беспокоили их. Втайне от карфагенян, пригласивших их, они вынесли свой неожиданный приговор, ведь увиденное привело Катона в бешенство.

Карфаген вновь стал опасным конкурентом для римлян. Лишенный возможности развивать морскую торговлю, он развернул сухопутную торговлю в большом стиле. Каждый год сюда с юга прибывали караваны кочевников, привозя шерсть или финики, чтобы обменять их на местные товары. Карфагенские купцы тоже снаряжали караваны, чтобы отправиться на восток – в Египет или Судан. Они обменивали привезенные ткани, украшения и изделия из металла на соль и финики, покупали золото и драгоценные камни, слоновую кость и рабов.

Вернувшись в Рим, послы признались, что «не столько зависть, сколько страх вызывает у них положение Карфагена, города враждебного и столь значительного, соседнего и так быстро растущего» (Аппиан, «Римская история», кн. VIII, X, 69).

Особенно резко возмущался Катон. Когда-то он отправился на военную службу в самый тяжелый момент римской истории, когда фактически «у ворот» Рима стояли войска непобедимого Ганнибала. Иными словами, он отправился на войну, когда легче легкого было погибнуть, как многие десятки тысяч других молодых римлян до него. Только что вся римская армия была перебита при Каннах, как стадо бычков на бойне.

Катон выжил. Дождался победы. И, похоже, что всю оставшуюся жизнь прожил в ожидании того, что прерванная миром война возобновится. Карфаген соберется с силами и нанесет ответный удар.

И в старости, когда с отчетливостью вещего сна видишь молодость, Катон принялся учить молодых римлян тому, что надо немедленно – первыми! – напасть на Карфаген, прежде чем новая армия двинется оттуда на Рим. Опыт двух страшных войн, пережитых Римом, подсказывал ему, что спастись от очередной затяжной войны, от подрыва могущества Рима и, может быть, его разрушения можно, только начав превентивную войну. «Даже когда Рим уже достиг мирового господства, он не мог считать себя в безопасности до тех пор, пока оставалось имя Карфагена и существовал сам город» («Римская история», кн. I, XII), – писал впоследствии римский историк Гай Веллей Патеркул (I в.).

Катон понимал это лучше других. А потому всякий раз теперь, когда ему давали слово на заседании Сената, он, как писал два с лишним века спустя Плутарх, завершал свое выступление грозным присловьем: «Карфаген должен быть разрушен!» В конце концов Сенат согласился с ним.

История эта похожа на правду, она целиком «в духе Катона». Вот только нет других – документальных – свидетельств того, что все было так и что Катон с упрямством безумца настаивал на разрушении Карфагена.

Как бы то ни было, молодое поколение римских политиков повиновалось Катону Цензору. Он успел увидеть, что его словам вняли. Он умер в начале Третьей Пунической войны (149–146 гг. до н. э.). Карфаген был разрушен. Сделал это, кстати, один из главных недругов Катона, которого он неустанно обличал за любовь к роскоши и подражание греческим нравам, – Сципион Младший.

49 г. до н. э.

Памятные пушкинские строки как нельзя лучше подходят к этому рассказу. Он стоял на берегу пустынной реки, которая тихо несла свои воды. Его будущее было темно и никак не отражалось в светлых водах потока. Он еще не знал, что ему суждено стать одним из самых великих правителей в мировой истории, фактически основателем громадной империи. Он стоял на берегу Рубикона и понимал, что начинает гражданскую войну, и призрак власти, который так манит его, может ускользнуть из его руки так же легко, как тень.

Гай Юлий Цезарь (100—44 гг. до н. э.) затевал бунт. Грозный Рим был готов объявить его вне закона.

Эта небольшая речушка – Рубикон – служила границей между Италией и римской провинцией Цизальпинская («Предальпийская») Галлия (сегодня – Верхняя Италия). Цезарь подъехал сюда в повозке. На берегу он приказал остановиться. Лошади принялись пить воду. Свежий морозный воздух бодрил мятежника, разгонял его мрачные мысли. Он лучше всех своих солдат понимал, к каким страшным последствиям приведут те несколько шагов, которые он готовился сделать. Он бросал вызов непобедимой Римской республике, с которой не могли справиться ни великий Ганнибал, ни цари и полководцы многих сильных государств, раздавленных, перемолотых могучей государственной машиной Рима. Он, слабый, немолодой человек, пытался теперь совладать с этой машиной, взять ее под свой контроль, что до сих пор удалось сделать лишь одному Сулле, который в 82 г. до н. э. прибыл в Рим, уничтожил своих политических противников и провозгласил себя неограниченным и пожизненным диктатором. Теперь такой же Coup d'etat (государственный переворот) готовился совершить Цезарь. Он вел за собой армию, которая поддержала его бунт.

Наконец Цезарь решился. Как сообщает римский историк Светоний, он сказал: «Alea jacta est!» – «Жребий брошен!» («Жизнь двенадцати цезарей»: «Божественный Юлий», 32). По нескольким деревянным мостам, перекинутым через Рубикон, потянулись его солдаты. На Рим!

Мы не последуем пока за ними, а прислушаемся к не умолкающему и поныне отзвуку Цезаревых слов. Грек Плутарх заставил их прозвучать по-гречески. Цезарь ввязывается в войну с собственным правительством, «громко сказав по-гречески окружающим: “Пусть будет брошен жребий”» («Цезарь», 32). Он ведет на Рим солдат так, как это сделал бы командир греческого отряда наемников (а на протяжении нескольких веков Эллада славилась своими воинами, сбывая их отряды во все страны Средиземноморья).

Войска Цезаря пересекают Рубикон.

Гравюра XIX в.

Комментаторы давно уточнили, что эта фраза – ἀνερρίφθω κύβος — цитата из знаменитого греческого драматурга IV в. до н. э. Менандра. Дословно она переводится как «подбросим игральные кости». В латинском переводе еще не совершённое действие превратилось в нечто непоправимое, то, что уже совершено: «Жребий брошен!»

Такой перевод, разумеется, неточен. Начиная поход на Рим, Цезарь лишь «бросал жребий», и можно было только гадать (как гаруспик по внутренностям птиц), что принесут упавшие наземь игральные кости: жизнь или смерть. Судьба Цезаря еще не была предрешена. Она творилась у него на глазах и при его деятельном участии. Он вправе был делать все возможное, чтобы склонить на свою сторону удачу.

«Любой честолюбивый политик должен быть в глубине души заговорщиком», – признается британский историк Том Холланд, автор книги «Rubicon. The triumph and tragedy of the Roman Republic» – «Рубикон. Триумф и трагедия Великой республики» (2003).

Так что за игру затевал Цезарь в ту ночь на берегу Рубикона, бросая жребий и ставя на кон свою жизнь и честь?

Происходивший из родовитой римской семьи, он после 30 лет погрузился в гражданские заботы Рима, в корыстное соперничество честолюбий.

Со временем все ступени политической карьеры стали знакомы ему не понаслышке. Все должности, которые он мог заполучить в Римской республике, рано или поздно доставались ему. Он исполнял, управлял, командовал. Он стал необыкновенным знатоком государственной машины, и, какую бы часть ее ни вверяли в его ведение, он блестяще справлялся.

Но вот наконец настал тот день, когда он решил, что вся эта машина – все государство! – должна безраздельно принадлежать ему и только ему. Навсегда!

Так, уверенно взбираясь по политической лестнице, а потом, когда испытанные ступени кончились, бросая с затаенной тревогой жребий и совершая головокружительные прыжки (вновь и вновь перелетая через Рубикон), Цезарь в конце концов достиг немыслимой прежде вершины – стал пожизненным диктатором и пробыл им весь отпущенный ему месяц жизни. Но о трагической кончине Цезаря мы еще поговорим, а сейчас лишь быстро пройдем по его следам, совершая вслед за ним восхождение на вершину Мировой империи – к браздам правления Римом.

Его карьера началась с того, что в 68 г. до н. э. он стал квестором провинции Дальняя Испания (Hispania Ulterior), то бишь принялся вести ее финансовые дела. Возвратившись в Рим три года спустя, был избран одним из эдилов, добившись должности, на которую не имел права претендовать по возрастному цензу (ему было 35, а эдилом мог быть лишь человек не моложе 37 лет), при помощи самого неотразимого оружия в позднем республиканском Риме – денег (уровень коррупции в этом образчике античной демократии был очень высок). «Щедро расточая свои деньги и покупая, казалось, ценой величайших трат краткую и непрочную славу, в действительности же стяжая величайшие блага за дешевую цену» (Плутарх, «Цезарь», 5), Цезарь знал, что траты окупятся сторицей.

Ведь должность эдила, своего рода «министра культуры» Рима, позволяла легко завоевать популярность среди народа – следовало лишь «трясти собственной мошной, пытаясь превзойти своих предшественников блеском и пышностью зрелищ» (Э. В. Геворкян. «Цезарь». М.: Вече, 2011). Эдил распоряжался зрелищами – тем, без чего плебс не может жить, как без хлеба. Став эдилом, Цезарь принялся устраивать бои гладиаторов. Вскоре его популярность была уже так велика, что славу ему приносили даже чужие заслуги. Светоний пишет: «Игры и травли он устраивал как совместно с товарищем по должности, так и самостоятельно, поэтому даже общие их траты приносили славу ему одному» («Божественный Юлий», 10).

В 63 г. до н. э. он удостоился должности, которая впоследствии в памяти людей накрепко свяжется с римскими первосвященниками (папами). Он стал Pontifex Maximus, великим понтификом (дословно «великим строителем мостов»). Впрочем, уже тогда эта должность подразумевала не то, что говорила своим именем. Цезарь не занимался наведением мостов – он, как и римский папа, возглавлял коллегию священников (в его случае – языческих жрецов).

В своем восхождении к вершинам политической власти Цезарь рано обзавелся «могучим движителем». Его стал поддерживать один из самых богатых людей Рима – Марк Лициний Красс, сам обуреваемый честолюбивыми надеждами. Сам (уточним мы, помня о том, что произойдет) стремившийся стать «римским цезарем» прежде Гая Юлия Цезаря.

Последнего в то время деньги манили больше, чем власть. Изнемогая под бременем долгов, Цезарь отбыл в 61 г. до н. э. в провинцию Дальняя Испания, став ее пропретором (наместником). В демократическом Риме эта должность давала простор для неприкрытого обогащения.

Быстро поправив свое финансовое состояние и в основном рассчитавшись с кредиторами, Цезарь вернулся в Рим в следующем году и заключил тайный союз с Крассом и знаменитым полководцем Помпеем. Участники этого тройственного союза, этого триумвирата («сердечного согласия» по-римски) обещали друг другу всяческую помощь в достижении своих политических целей, «договорившись не допускать никаких государственных мероприятий, не угодных кому-либо из троих» («Божественный Юлий», 19, 2). Скрепляя устные договоренности кровными узами, Цезарь даже выдал за Помпея свою дочь Юлию.

С согласия новых друзей в 59 г. до н. э. Цезарь занял высший пост в республиканском Риме – стал консулом, своего рода президентом Римской державы. Вот только, по традиции, обязанности консула любой политик исполнял всего один год, причем деля их со своим соратником-соперником, ведь каждый год в Риме выбирали сразу двух новых консулов.

К тому же римский парламент – Сенат – не доверял Цезарю-консулу, блокируя его предложения. В ответ Цезарь шел на прямое нарушение римских законов, ведь, пока он был консулом, он был лицом неприкосновенным. Но что его ждало по окончании консульских полномочий? Цезарь готов был удалиться из Рима.

Впрочем, так делали многие консулы. Как правило, отойдя от дел, они отбывали в провинцию, где исполняли обязанности проконсула. Так поступил и Цезарь. Однако стараниями своих влиятельных друзей он получил в управление не одну, а сразу три провинции – Иллирию, Цизальпинскую Галлию, а чуть позже и Трансальпинскую Галлию (впоследствии – Нарбоннская Галлия, расположенная на территории Южной Франции).

Последняя провинция стала для честолюбивого Цезаря плацдармом, откуда он повел наступление на остальную, еще не завоеванную часть Галлии – территории современных Франции и Бельгии, в конце концов захватив их после так называемой Галльской войны, о которой он оставил памятные многим поколениям потомков «Записки», подробно рассказав о том, как он veni, vidi, vici – «пришел, увидел, победил» (эту лаконичную фразу он произнесет, правда, десятилетием позже и по другому поводу).

Затевая эту войну, заметно расширившую владения Римской республики, Цезарь действовал на свой страх и риск, попирая римское право. По иронии судьбы, он сам, будучи консулом, принял закон о вымогательстве и взяточничестве наместников («lex Iulia repetundarum»), который, в частности, запрещал им самовольно, без соизволения Сената, распоряжаться войсками. Поэтому по возвращении в Рим победоносного полководца мог ждать судебный процесс.

Но Цезарь не спешил возвращаться. Он продлил полномочия проконсула еще на 5 лет. Оттягивая судебное разбирательство, он без устали воевал. Республика прирастала землями, дарованными ей своеволием Цезаря. Со своими войсками он дважды переходил Рейн, вторгся в Британию и покорил часть ее, «определив размеры дани, которую Британия должна ежегодно платить римскому народу» («Записки о Галльской войне», V, 22). Богатства, добытые Цезарем за годы Галльской войны, были так велики, что в Риме, пишет немецкий историк Вольфганг Виль, автор книги «Caesar» (2009), цены на золото упали на треть.

В Риме же, пока Цезарь воевал, распался триумвират тех сил, что могли расшатать и погубить республику, но до сих пор удерживали в ней шаткое равновесие. Но времена меняются: в 53 г. до н. э. Красс погиб в войне с Парфией, Цезарь увяз в войне с Галлией. На улицах Рима хозяйничали банды. Даже курия Гостилия – место заседаний Сената – была сожжена ими в 52 г. до н. э.

Только сильный человек мог навести порядок в городе и стране. Им был последний из триумвиров – Помпей. Его наделили диктаторскими полномочиями. Облеченный ими, как царской властью, он очистил Рим от преступников с той же решимостью, что и прежде Средиземное море – от пиратов. «Римляне были довольны Помпеем, а Помпей все больше и больше прислушивался к голосам, которые советовали отобрать у Цезаря все полномочия» (Геворкян).

Помпей готов был царствовать в Риме, но… в 51 г. до н. э. Цезарь триумфально завершил войну с галлами. Теперь у италийской границы, по ту сторону Рубикона, стояли его вышколенные войска, прошедшие долгую боевую подготовку в Галлии. Они были готовы к походу на Рим. Цезарю оставалось дать им команду.

Холодным январским вечером он отправился к реке. Долго стоял на берегу, как на краю бездонной пропасти…

Наконец, жребий был брошен. Началась гражданская война. Так чью голову, Помпея или Цезаря, поднесут победителю?

44 г. до н. э.

В 710 г. от основания Рима, в день мартовских ид (15.03.44 г. до н. э.), было совершено предательство, какого не знала история. Еще в предрассветный час простившись с женой, городской претор Марк Юний Брут (85–42 гг. до н. э.), облаченный в свою официальную тогу, спрятал за поясом узкий кинжал и, как герой ложноклассической драмы, сказали бы мы теперь, отправился совершать подвиг.

В тот день намечалось последнее заседание Сената перед тем, как Гай Юлий Цезарь – человек, сокрушивший бриттов в Британии, галлов в Галлии и республиканцев в Риме и ставший пожизненным диктатором (то бишь новым римским царем спустя четыре с половиной столетия после свержения Тарквиния Гордого), намеревался отбыть в долгий-предолгий путь, откуда римские герои до сих пор не возвращались. Он вел легионы в Парфию – страну, где десять лет назад был жестоко убит его друг и соправитель Красс. Цезарь жаждал отмщения, отправляясь в поход за славой себе и новыми землями Риму.

В Риме у него не было равных после коварного убийства Помпея, и, собираясь в поход, который, бесспорно, войдет в историю, новый «царь» мог соотносить свои деяния лишь с тем, что совершил Александр Великий, уже завоевавший однажды земли к югу от Каспийского моря, где теперь простиралось Парфянское царство. Дальнейшие планы были еще темны, но ясно одно: покорив Парфию, Цезарь будет править державой, что, пожалуй, превзойдет своим величием владения македонского царя. Слава того померкнет, звезда Цезаря воссияет над миром еще ослепительнее, разливая свой памятный блеск до границ вечности.

Убийство Цезаря.

Художник К. Т. фон Пилоти. 1865 г.

Цезарь жил великой надеждой, и его друг, верный помощник, а по слухам – и сын, Брут, тоже жил великой надеждой. Их встреча в тот день, сказали бы физики, была подобна взрыву, аннигиляции, встрече материи и антиматерии. И кто из них герой, а кто – антигерой, историки продолжают спорить вот уже 2000 лет.

В тот день Сенат собирался на заседание в портике Помпея – величественной постройке, которую воздвиг Гней Помпей в ознаменование своих побед над пиратами в водах Средиземного моря, а также Митридатом, царем Понта. Тот самый Помпей, соправитель Цезаря, поверженный им в скоротечной гражданской войне и подло убитый в тот час, когда он, униженный и оскорбленный, искал защиты в Египте. Земная слава проходит быстро, когда навстречу герою молниеносно вылетает кинжал.

Там, у портика Помпея Великого, словно рассылавшего из-за гробовой черты несчастья всем мечтателям и гордецам, Брут встретил своего шурина Гая Кассия Лонгина и других заговорщиков. К финалу трагедии собрались все ее действующие лица. Не было лишь главного героя. Обуреваемый мрачными мыслями, сопровождаемый страшными предчувствиями жены, он не торопился выйти на сцену. Казнь заставляла себя ждать.

К нему послали гонцов, взывая к его чувству долга. Наконец плешивая, тощая фигура «любострастника», «развратного подлеца», как называл его давно умерший поэт Гай Валерий Катулл, возникла возле портика Помпея. Толпа просителей ограждала его, словно когорта охраны. Ему настойчиво что-то кричали; его умоляли; в его бессильные руки вкладывали записки. Историки не преминут отметить, что в одной из записок было сказано о том, что сегодня он умрет.

Убийцы не спешили свершать это вещее присловье. Брут, Кассий и другие, словно окаменев, стояли на «царском» пути. Наконец, будто кто-то незримый повернул колесо Фортуны, все люди пришли в движение. Сенаторы направились в зал заседаний.

В принципе заговор был хорошо продуман. В число убийц вошли люди из ближайшего окружения диктатора. Он доверял им, позволил обступить себя, словно для непринужденной беседы. Внимание Цезаря усыпляли монотонные просьбы старых друзей. Их руки стали мягко обвивать его тело, как змеи; они ползли по его рукам и спине. Он устало и бессильно начал стряхивать их – в него со всех сторон вонзились кинжалы. Словно стая орлов слетелась клевать тело Прометея – так тело Цезаря кромсали клинки.

Одним из последних занес кинжал для удара Брут. По рассказам, пестрым до неузнаваемости, Цезарь, завидев, кто наносит удар, либо молча закрыл свое лицо, либо произнес по-гречески: «И ты, сын мой?» После двадцать третьего удара окровавленная фигура римского властелина рухнула наземь, как сбитая с постамента статуя.

Цезарь пал. Заговорщики победили. Диктатор был свергнут. Попранная свобода была восстановлена. Слава вольному Риму? Героям слава?

Но случилось невероятное. Память потомков, это кривое зеркало Истории, навсегда запечатлела восторженное отношение к Цезарю. Его образ стал идеалом для властителей грядущих веков. Его имя сделалось нарицательным, превратилось в титул правителя: «цезарь», «кесарь», «царь». Борец за свободу римского народа Брут, наоборот, стал воплощением подлости и предательства. Стал «языческим Иудой». Отныне не было худшего упрека человеку, нежели брошенная ему хлесткая фраза: «И ты, сын мой?», «И ты, Брут?» («Et tu, Brute?» – в таком виде эта фраза звучит в трагедии У. Шекспира «Юлий Цезарь», III, 1).

Как же это произошло? Как неблагодарная Память развенчала благородного героя? Как мечтательный революционер превратился в мстительного реакционера? Эту жестокую перемену мы наблюдаем уже у Плутарха. В составленной им биографии Брута почти обо всей жизни нашего «негероического героя» говорится бегло, вскользь на первых страницах. Зато остальное место отведено заговору против Цезаря и вспыхнувшей затем гражданской войне – двум последним годам жизни Брута, когда благородные республиканцы (Брут, Кассий, Цицерон) методично истреблялись войсками, которые остались верны павшему диктатору.

Именно так! Победа заговорщиков не стала их триумфом. Оказалось, что Цезарь пришел к власти не потому, что жестоко попрал свободу, а потому, что римляне давно уже не хотели свободы. Они устали от бесконечных гражданских войн. Убив Цезаря, заговорщики лишь положили начало новой смуте, обрекая сограждан на страдания. Они отняли у людей тот «счастливый покой», по которому римляне втайне тосковали. Его вернет полтора десятка лет спустя новый диктатор – Октавиан Август.

Брут был душой заговора, его движителем. Не случайно его жизнь в памяти потомков разделилась на две столь неравные половины: долгую, не интересную всем жизнь римского «чиновника» и короткую жизнь «политического герострата», который ради своих надуманных идеалов «поджег» государство, с таким трудом выстроенное Цезарем. Брут-человек был пренебрежительно описан Плутархом и его последователями. Брут-герой был ими проклят. «Спасенный милостью Цезаря […] считаясь другом Цезаря, который ставил и ценил его выше многих других, он сделался убийцею своего спасителя» (Плутарх. «Брут», 56 (3).

Но мы все-таки заглянем в эту густую тень, что легла на первые 40 лет жизни Брута, чтобы понять мотивы его действий. Ведь это предателем можно стать случайно, в одночасье, не подозревая в себе этого «качества души». Чтобы стать героем, каким и мнил себя Брут, надо было стремиться к этому всю жизнь.

Уже в молодости, за десять с лишним лет до убийства Цезаря, Брут был ярым противником одного из триумвиров – Помпея, считая, что тот приказал убить его отца. Однако карьера его складывалась поначалу спокойно. В 58 г. до н. э. он сопровождал своего дядю – Катона Младшего, когда тот был отправлен на Восток с щекотливым поручением – присоединить к Римской республике остров Кипр, входивший в состав птолемеевского Египта.

Когда два года спустя Брут вернулся в Рим, он успел обзавестись многими нужными связями в Малой Азии и на Ближнем Востоке, а также заметно поправил свои финансовые дела. Он и сам стал важным лицом. Отныне правители и олигархи греческих и азиатских городов, приезжая в Рим, обращались к Бруту, если хотели чего-то добиться. Он помогал. И только мы, строгие цензоры античной демократии, увидели бы в поведении Брута, «апологета свободы», коррупционную составляющую.

Тем временем возможности Брута, равно как и его политические аппетиты, заметно возросли после женитьбы на дочери видного римского аристократа Аппия Клавдия Пульхра. В 53 г. до н. э. Брут стал квестором, а затем отправился на Восток, чтобы управлять финансовыми делами своего тестя, наместника Киликии (римская провинция на юго-востоке Малой Азии).

Когда он снова вернулся в Рим, Рим был на грани гражданской войны. Поговаривали, что Помпей подстрекает банды, хозяйничавшие теперь в городе (как еще недавно – пираты в Средиземном море), чтобы затем явиться римлянам как спаситель. Железной рукой навести порядок (и разве не он очистил от пиратов море?) и царствовать затем в Риме, словно восточный деспот. Помешать ему мог бы лишь Цезарь, но тот увяз в своей Галльской войне, высланный в Галлию, как в почетную ссылку.

Казалось бы, в назревавшей войне между Цезарем и Помпеем, Брут непременно должен был поддержать первого, поскольку для него не было страшнее поворота судьбы, чем скорое торжество врага, растоптавшего его семью. Но это была не его война, а потому с завидным равнодушием он успел побывать на обеих сторонах.

Брут начал войну, к удивлению многих, на стороне Помпея, но, когда тот был разгромлен при Фарсале, бежал от него, «незаметно выскользнув какими-то воротами и укрывшись на болоте, залитом водою и густо поросшем камышами» («Брут», 6), и направился к Цезарю. Так равнодушная змея переползает с одной освещенной солнцем поляны на другую, едва лишь первая погрузится в тень.

Но когда эта «чужая война» окончилась победой Цезаря, Брут в одиночку, с ловкостью и хитроумием, повел свою тайную войну. Не успев прежде свергнуть Помпея, он всю свою нерастраченную ярость, всю политическую ненависть вложил в заговор против Цезаря.

Круг заговорщиков оказался странно широк. Это лишний раз убеждает, что Цезарь захватил власть над Римом, поправ все законы – и нажив очень много врагов и завистников. Диктатор надеялся своими благодеяниями задобрить римскую элиту. Однако его расчеты не оправдались. Римские аристократы презирали его подачки.

Фактически Цезаря убили лишь потому, что он был. Его жестокое убийство было реакцией на его правление. Его убийцы, пишет немецкий историк Ульрих Готтер, автор очерка «Marcus Iunius Brutus – oder die Nemesis des Namens» – «Марк Юний Брут, или Немезида имени» (2000), были «закоренелыми реакционерами».

Все эти староримские патриции, составлявшие круг заговорщиков, в глубине души с пренебрежением относились к любым попыткам Цезаря заручиться их поддержкой, подкупить их, назначая на выгодные «хлебные места». Что при республике было в радость, при диктатуре Цезаря рождало лишь ненависть. Восстановить былые законы, «жить по-старому» – таким было кредо заговорщиков. Единственным средством переустройства римской политической системы осталось для них убийство. Цезарь должен был умереть, чтобы спокойно жили и заговорщики, и он, Брут.

Друг и любимец Цезаря, Брут уже одним своим присутствием ободрял заговорщиков. Они верили в справедливость своей затеи, раз даже люди из ближнего окружения Цезаря теперь на их стороне. Воодушевляли и обнадеживали также связи Брута, хорошо знакомого с римскими политиками из самых разных кругов. Чем прочнее было положение их Брута, тем больше было надежд на то, что даже в случае неудачи голову удастся сохранить.

Исход заговора был совсем не ясен. Цезарь приблизил к себе многих искренне верных ему людей. Скорее всего, его выдвиженцы будут поддерживать и продолжать его дело и постараются истребить заговорщиков.

И вот теперь перед ними лежал окровавленный труп тирана. Был полдень. С оружием, обагренным кровью, убийцы направились на Капитолийский холм. Сделав, как им мнилось, лучшее, к худшему они приготовились.

И предчувствия их не обманули. Освобожденный народ Рима не высыпал в восторге на улицы. Бруту все же удалось собрать небольшую толпу, но холодная, сдержанная манера говорить, присущая ему, оттолкнула слушателей. Среди сенаторов нашлись сторонники заговора, но число их было невелико.

Заговор, начатый так решительно, скоро остановился. Уже к вечеру того же дня, 15 марта, заговорщики полностью потеряли инициативу. Они теперь не устрашали своих врагов, а пугались каждого их действия. Не расправлялись с ними, а убегали от них. Не переустраивали жизнь «на принципах разума», понятных им, а эту неразумную жизнь свою спасали, гонимые бедой и судьбой.

Беда была прежде всего в том, что Брут был добр к римлянам. Он настоял на том, чтобы заговорщики, убив Цезаря, пощадили его ближайших друзей. Так, по милости Брута, сохранил жизнь консул Марк Антоний.

Брут милосердием хотел предотвратить гражданскую войну. А фактически сделал все, чтобы разжечь ее. Теперь отомстить за убийство тирана было кому.

Марк Антоний призвал ветеранов, воевавших под началом Цезаря, прибыть в Рим. Марк Эмилий Лепид, верный цезарианец, командир единственного легиона, расквартированного тогда в Риме, также готовился вступить в бой.

Но пока начались переговоры с убийцами. Брут встретился с Лепидом, Кассий – с Марком Антонием.

Семнадцатого марта убийцы и друзья убитого заключили в Сенате сделку. По сути, она не устроила ни тех, ни других.

Убийцы, немедленно амнистированные Сенатом, теперь должны были претворять в жизнь решения, принятые Цезарем. Тиран был убит. Тень его еще плотнее легла на Рим. Но все же худому миру радовались в тот день почти все, ибо за последние полвека римляне слишком хорошо усвоили, как страшна гражданская война. Сторонники же Цезаря сознавали, что их покойный патрон пришел к власти как тиран и, по римской традиции, заслуживал смерти.

Республика была восстановлена, но вскоре стало ясно, что главным бенефициаром переворота стал не Брут, не Кассий, не кто-либо еще из заговорщиков, а Марк Антоний, уже мнивший себя новым Цезарем. Виртуозный демагог, он прилюдно сокрушался, что война готова вернуться в Рим, и картинно мешал этому, примиряясь с заговорщиками. Но в глубине души думал совсем о другом. Миролюбивый златоуст втайне готовился к войне. Своей неуемной энергией, своей железной хваткой он, будущий «царь Египта», и сломил хребет заговору.

Едва по прошествии трех дней бренное тело Цезаря было предано огню на римском Форуме, как охота на заговорщиков началась. В большинстве своем те этого ждали и успели бежать из Рима. Примирение было попрано. Пламя ненависти теперь могло обжечь каждого. Распаленная толпа перепутала поэта Цинну с одним из заговорщиков и «растерзала в клочья» («Брут», 20).

Стало окончательно ясно, что планы заговорщиков потерпели крах. Цезарь был мертв, но торжествовали цезарианцы. Сторонники республики спешно рассеялись по стране.

Их судьбу предрешило завещание Цезаря. Оказалось, что он усыновил внучатого племянника Гая Октавиана, впоследствии принявшего имя Августа. Завещание внесло раздор в ряды сторонников Цезаря. Теперь за власть в осиротевшем государстве стали ожесточенно бороться два честолюбивых политика: приемный сын Цезаря и его друг. Октавиан и Марк Антоний. И каждый из вождей стремился показать свою силу и власть. Показать в борьбе с заговорщиками. Летом 44 г. до н. э. вожди заговора, Брут и Кассий, покинули Италию, поскольку даже в своих поместьях находиться им было очень опасно.

Брут отправился в Афины. Но ему недолго пришлось разыгрывать роль философа, отрешенного от мирской суеты. Война наконец началась.

К июлю 42 г. до н. э. Брут и Кассий собрали в восточных провинциях Римской державы 19 легионов. В октябре на равнине в окрестности македонского города Филиппы состоялось решающее сражение между сторонниками Цезаря и республиканцами.

Ночью, в канун битвы, Бруту привиделся великан. Брут заговорил с призраком, стремясь отогнать мрачные предчувствия, но услышал от него: «Я твой злой гений, Брут, ты увидишь меня при Филиппах» («Брут», 36).

Сражение, в котором участвовали около 200 тысяч человек (большей частью римляне), шло с переменным успехом. Войска Марка Антония смяли крыло, которым командовал Кассий, зато Брут сумел захватить лагерь триумвиров – Октавиана, Марка Антония и Марка Эмилия Лепида (вожди так называемого второго триумвирата. – А. В.).

Это неустойчивое равновесие сломил один удар, нанесенный по приказу Кассия. Утратив веру в успех, он велел слуге заколоть его, оставив армию республиканцев без руководства. Словно злой гений и впрямь колдовал над Брутом: тот опять упустил победу, которую держал в руках.

Три недели спустя состоялась новая битва. Накануне призрак вновь посетил Брута и молча ушел от него. В день сражения немалая часть его войска бежала, сдавшись на милость противника. Сам Брут последовал путем Кассия – бежал «с помощью рук, а не ног» («Брут», 52), в отчаянии бросившись на меч, который держал в руках его друг.

«И ты, сын мой?» — с горечью сказала ему, наверное, тень Кассия. «И ты, сын мой!» — с торжеством молвила тень Цезаря.

В день смерти Брута окончательно умерла и Римская республика. Ей уже не суждено было возродиться. Отныне все заговорщики в Риме преследовали одну-единственную цель: стать новым императором. Другой власти в Риме уже не мыслили.

9 г.

Новости из северной провинции были ужасны. Вот уже более полувека, со дня гибели Красса, потерявшего армию в войне с Парфией, римские легионы отправлялись в поход лишь за победой. Но теперь ожидаемый триумф сменился трагедией.

В сентябре 9 г. на правом берегу Рейна, уже осененном крылами римского орла, но еще не замершем замертво в его когтях, три римских легиона в полном составе были истреблены своими союзниками – германцами (для справок: в то время во всей римской армии насчитывалось два с половиной десятка легионов). Коварный мятеж дикого племени залил кровью скрижали римских побед. Командовавший легионами Публий Квинтилий Вар, будучи не в силах снести поражение, «принял смерть от руки вольноотпущенника, которого сам к этому принудил» («Римская история», кн. II, LXXI), сообщал современник тех событий Веллей Патеркул.

В Риме эхом предсмертных криков легионеров отозвались слова старого императора Августа: «Вар, Вар, верни мне мои легионы!» – или, как писал Светоний: «Квинтилий Вар, верни легионы!» («Божественный Август», 23). Такого поворота событий никто не ожидал. Считалось, что римская армия, оккупировавшая правый берег Рейна, была в безопасности, ведь германские племена замирились с римлянами.

Страшно было узнать и имя вождя бунтовщиков, одним движением руки обрекшего на смерть тысячи римских солдат. Это был… римский герой Арминий, вождь германского племени херусков, правивший всеми землями, что лежали между реками Эльба и Везер, а также Гарцем. Под его началом находились 200 тысяч человек, верных Риму. Арминий, родившийся в 17 г. до н. э., был римским гражданином и солдатом империи. Сам император отметил его за доблесть особой почестью – причислил к сословию всадников.

И если этот благородный человек оказался предателем – заманил три легиона в западню и велел перебить таких же, как он, солдат и офицеров, – то, что ожидать от простых германцев? Узнав об измене, всегда осторожный Август велел сменить своих германских телохранителей.

Но он же, император Август, за два года до этого и положил начало грядущей кровавой вражде римлян и северных варваров. В 7 г. он назначил сенатора и полководца Квинтилия Вара наместником над Германией. Прежде тот был известен тем, что жестоко подавил мятеж в Иудее (4 г. до н. э.).

Пленные римские воины под ярмом у германцев.

Художник Марк Глейр. XIX в.

И ведь там же, на Ближнем Востоке, он проявил себя – и далеко не с лучшей стороны. Тот же Веллей Патеркул, вспоминая пору его правления в Сирии, приправил свой отзыв о Варе аттической солью: «Бедным он вступил в богатую страну, а вернулся богатым из бедной» («Римская история», кн. II, CXVII).

Прибыв на берега Рейна, где вот уже два десятка лет стояли римские легионы, он проявил себя столь же беспринципным человеком, вовсе не понимавшим, что манера его правления граничит с безрассудством. К тому времени римские войска осмелели и все настойчивее пытались закрепиться на правом берегу Рейна. В 4 и 5 гг. приемный сын Августа, будущий император Тиберий, со своими легионами совершил поход к Эльбе. Там он соединился с римской флотилией, доплывшей по Северному морю до устья Эльбы, чтобы затем подняться вверх по течению этой реки.

Германцы, жившие на правом берегу Рейна, спокойно отнеслись к появлению римлян. Торговали с ними, снабжая легионеров мясом и пивом, овощами и фруктами, сандалиями и поясами. Радушные хозяева не только пускали к себе на постой оккупантов, но и помогали им заполучать белокурых германок.

Эту мирную, провинциальную идиллию Вар разрушил своими неумными действиями. Его самодовольство не знало границ. Он мнил, что римляне так сильны, что могут не считаться с северными варварами.

Вар обложил германцев налогами, в том числе ввел натуральные подати. Судебную власть над ними он взял на себя. Внезапно германцы увидели, что их права и свободы растоптаны жестокой римской пятой. В самом суде, который вершили захватчики, мнилось что-то колдовское, враждебное вольным детям лесов и полей. Основанное на формальных принципах римское судебное право, в том числе право собственности, было им непонятно. Сухие строки римских законов никак не сочетались с их представлениями о долге и чести, с их принципами кровной мести, с их лихостью и удалью, их любовью к подвигам и грабительским походам. Правила жизни германцев были пропитаны кровью. В римском праве I в. кровь, питательная среда чести и справедливости древних народов, давно высохла. Ее с успехом заменили чиновничьи чернила. Это-то и было в римском праве непонятно и чуждо и рядовым общинникам германцев, и одному из их вождей – Арминию.

Чванливый Вар восстановил против себя херусков еще и тем, что видел в них «варваров и только варваров». Всем своим отношением к ним он выказывал, что в них нет «ничего человеческого, кроме голоса и тела» («Римская история», кн. II, CXVII). Херуски платили ему той же монетой – презрением, мечтая вернуться к старым порядкам.

Выразителем их воли к свободе и стал Арминий. Он лично знал Вара и, будучи вождем, не раз был приглашен к римскому полководцу. Историки I–III вв. сохранили немало колоритных воспоминаний очевидцев, запросто видывавших будущую «грозу Рима». Эти мгновенные портреты «изверга-героя» можно встретить в сочинениях и Веллея Патеркула, и позднейших римских историков – Диона Кассия и Тацита. Последний, к слову, сто лет спустя писал, что «у варварских племен его (Арминия. – А. В.) воспевают и посейчас (Тацит, «Анналы», II, 88).

Однако короткие зарисовки античных авторов все-таки не заменят скрупулезной работы биографов. Приходится признать, что о жизни Арминия, ставшего почти 2000 лет спустя национальным героем Германии, нам ведомо очень мало.

Похоже, он с детства был знаком с римскими порядками, жил в Риме. Вполне возможно, получил воспитание, достойное царского сына, учился в школе для знатных детей на Палатинском холме, неподалеку от резиденции императора Августа. Несомненно, юный Арминий был потрясен увиденным. Он был в крупнейшем городе той эпохи, столице империи, охватывавшей почти весь известный римлянам мир – от Парфии на востоке до Геркулесовых столбов (Гибралтара) на западе и Британии на севере. В этой империи проживали, по современным оценкам, около 50 миллионов человек. Общую же численность германских племен, еще не покоренных римлянами, те же историки оценивают в 3–4 миллиона человек.

В самом Риме было около миллиона жителей. В центре города уже тогда высились громадные здания, волновавшие воображение любого уроженца диких чащоб и долин. Например, театр Марцелла (а Колизей еще не был построен) уходил ввысь на 33 метра, являя собой рукотворную каменную гору. На его трибунах хватало место для 10 с лишним тысяч зрителей.

На месте Пантеона стоял монумент, возведенный в честь Августа, – Алтарь Мира, украшенный рельефами из каррарского мрамора. Мавзолей Августа, достигавший в поперечнике 89 метров, должен был возвестить грядущим поколениям, что империя, созижденная им, нерушимо простоит многие века. Увы, эта и другие постройки давно сметены вихрем времени, не жалующим ни империй, ни царей.

Знатные римляне, в окружении которых рос юный заложник Арминий, проживали в громадных каменных зданиях. Как отличались те от убогих глиняных и деревянных построек в родных германских селениях! Разве молодому варвару не хотелось при виде этих красот стать гражданином Рима, солдатом его легионов? Все, что он видел в Риме, воспринималось как сон. Сказочный сон…

Юный варвар и впрямь поступил на военную службу. Но здесь словно завеса секретности окружила его. Немецкий историк Эрнст Холь, автор очерка «Zur Lebensgeschichte des Siegers im Teutoburger Wald» – «К биографии победителя битвы в Тевтобургском лесу» (1943), предположил, что вместе с римскими легионами будущий вождь херусков побывал в Армении, что и объясняет его необычное имя: Арминий. Однако других доказательств этому нет. Больше похоже на правду, что в 6 г. он участвовал в походе на Паннонию (сегодня – территория Венгрии). Там пять римских легионов вели войну против местных племен. В каждом легионе было по 5500 солдат. Одного из них, возможно, звали Арминий-херуск.

Если будущий вождь антиримского восстания и воевал в Паннонии, то, как предположил американский историк Питер Уэллс, автор книги «Die Schlacht im Teutoburger Wald» – «Битва в Тевтобургском лесу» (Нем. изд. 2005), он мог вынести из этой войны «два важных наблюдения». Во-первых, «римские войска во время похода слишком растягиваются», а, значит, их строй можно рассечь несколькими смелыми ударами и окружить отдельные группы легионеров. Во-вторых, полудикие племена «могут на равных сражаться с римскими легионами».

Известно, что во время той войны варварам удалось заманить римлян в болотистую местность в окрестности современного Белграда и внезапно напасть на них. Если Арминий был очевидцем тех событий, это стало серьезным уроком для него, полагает Уэллс. Может быть, именно тогда верный солдат империи превратился в ее злейшего врага.

В сентябре 9 г. тысячи тайных сторонников Арминия были дислоцированы на правом берегу Рейна, в местности, лежащей между современными городами Падерборн и Оснабрюк. Сам же он все это время, пока шла подготовка к восстанию, был при Варе тем же, кем Брут при Цезаре, – если уж не другом, то ближайшим советником. Он регулярно встречался с римским полководцем, бывал у него дома, образцово выполнял его поручения – делал все, чтобы природная подозрительность, присущая любому военачальнику, в душе Вара рассеялась и угасла. Арминий хотел воевать с римлянином, к войне совсем не готовым.

План удался. Правда, заговорщиков, как водится, в последнюю, решающую минуту пытались предать. Тацит сообщает, что тесть Арминия, Сегест, не раз хотел предупредить Вара о грозящей ему беде. «В последний раз он говорил об этом на пиршестве, после которого германцы взялись за оружие» («Анналы», I, 55). Но римский полководец пренебрегал «этой клеветой». Назвать его ближайшего помощника Арминия «предателем»? Устами доносчика глаголет жалкий завистник.

Вара заинтересовала другая новость. Он узнал, что одно из отдаленных германских племен замышляет отпасть от Рима. Он решил немедленно подавить восстание.

Так Вар принял роковое решение отправить 17-й, 18-й и 19-й легионы, а также вспомогательные части в глубь Правобережной Германии. Около 30 тысяч человек узкими лесными тропами отправились в уготованную им западню. Врагов они вскоре нашли – только не тех, кого ожидали, и не там, где собирались искать.

Легионы растянулись на добрый десяток километров. Сильный ветер и дождь затрудняли движение. Вода размыла дороги, солдаты увязали в грязи. Лес стеной окружил их с обеих сторон. Для уроженцев солнечной Италии все было чуждо в этой стране – и ее природа, и несносный климат.

Но римлян ждало и нечто худшее. В районе Калькризе, близ Оснабрюка, тысячи германских воинов уже ожидали захватчиков. Они прятались за валами из дерновины – тактика, которую германцы подсмотрели у самих римлян. Внезапно в толчею из понуро шедших легионеров полетели сотни копий. Из-за сутолоки, воцарившейся среди римлян, им было трудно даже поднять свои громоздкие щиты, чтоб оборониться от смертельных ударов. Крики боли и отчаяния оглашали неумолимую чащобу.

На стороне Арминия пусть и было почти вдвое меньше воинов (18 тысяч), но неожиданной атакой и быстрым истреблением множества римлян он уравнял силы, а поскольку его находившимся в укрытии, четко организованным воинам противостояли охваченные паникой, беззащитные, израненные люди, превосходство Арминия было неоспоримым. Словно косами траву, германцы выкашивали легионеров.

Сражение, вошедшее в историю как битва в Тевтобургском лесу, было очень долгим и кровавым. Она продолжалась четыре дня (ровно столько шло истребление отставших римских частей, которые, ничего не подозревая, постепенно подтягивались к месту, где днями раньше были убиты их соратники). Многие тысячи римлян пали на поле боя. Некоторые, спасаясь от смерти, выбирали себе смерть более мучительную – бежали к болоту и медленно тонули там.

Римлянам дорого стоили «несообразительность и малодушие вождя» (Т. Моммзен. «История Рима», т. 5). Их легионы были уничтожены подчистую. Немногочисленных пленников отвели в глубь леса. Там под радостные крики германцев всех их казнили, принеся в дар богам, пославшим великую победу.

Место казни было объявлено «священной рощей». Голову Вара, как и боевые значки разгромленных легионов (они заменяли римлянам знамена), германцы взяли с собой. Это был их величайший трофей.

Разумеется, война против римлян лишь начиналась. По всей Правобережной Германии ждали их яростной мести. Слова «Вар, Вар, верни мне мои легионы!» были словами горечи и боли, а не возгласами отчаяния и бессилия. Старый император Август, прежде всегда побеждавший врагов, начал тотальную войну против германцев.

Был объявлен новый набор в римские легионы. Положение казалось настолько тревожным, что в казармы стали загонять даже бедноту, римских люмпенов. Боялись скорого вторжения мятежных германцев в соседнюю Галлию, лишь полвека назад завоеванную Римом. У спешно набранных легионов задача была одна: для начала удержать границу на Рейне.

Лишь через несколько лет римляне, оправившись от разгрома, решились вновь повести войска на другой берег Рейна. Командовал ими один из самых блистательных римских полководцев – 29-летний Германик, приемный сын Тиберия и отец будущего императора Калигулы. Однако и ему было не по силам вновь покорить Германию, хотя в 14 г. 12 тысяч римских легионеров под его началом переправились через Рейн и прошли Германию вплоть до Везера, опустошив всю страну. Однако и эта великая резня, учиненная римлянами, резня, в которой они не щадили ни стариков, ни детей, ни женщин, ни безоружных, не сломила германцев. Вся правобережная часть Германии, уходившая далеко на восток и терявшаяся среди бескрайних лесов, была для империи утрачена навсегда.

Как пишет немецкий историк Райнхард Вольтерс, автор книги «Die Schlacht im Teutoburger Wald. Arminius, Varus und das römische Germanien» – «Битва в Тевтобургском Лесу. Арминий, Вар и Римская Германия» (2008), «политика геноцида», проводимая римлянами, лишь озлобила германцев. И чем методичнее римляне сжигали германские деревни, тем больше людей стекалось к Арминию затем, чтобы новый император когда-нибудь прокричал своему убитому полководцу: «Верни же, наконец, мне мои легионы!»

Вот и прославленный Германик не довел свою месть до конца. В 16 г. он был отозван в Рим, чтобы там умереть (возможно, он был отравлен по приказу нового императора Тиберия, боявшегося его славы), а римские легионы так и не вернулись туда, где бесславно полегли солдаты Вара. «Вековечная свобода» германцев, их «потаенные боги» взяли верх над имперской мощью, над законом и порядком Рима.

Так римляне на своем горьком опыте открыли незыблемый исторический закон: кто не может справиться с горсткой свободных людей, не выиграет и войну, начатую против этого народа.

В 16 г. германцы остались на своей земле, чтобы жить там во веки веков. Кровавая молниеносная победа Арминия над легионами Вара знаменовала рождение на европейской земле новой великой общности – германской. «Арминию германский народ дал то, что был в состоянии дать: он навеки прославил его память в героической песне», – писал Теодор Моммзен («История Рима», т. 5).

Сам Арминий, впрочем, ненадолго пережил и Августа, и Германика. В 21 г. он «пал от коварства своих приближенных» («Анналы», II, 88), писал Тацит. Или смертельный удар нанесла рука римского лазутчика? Сегодня, спустя 2000 лет после его гибели, об этом можно только гадать.

68 г.

По преданиям, дошедшим до нас, он сжег Рим, велел распять апостола Петра. Его доныне считают воплощением зла, нарушителем всех возможных запретов.

Вместо того чтоб править державой, он пел на троне. Вместо того чтоб плодить себе наследников, взял в мужья двух благолепных юношей. Вместо того чтоб чтить свою мать, убил ее.

К тридцати годам он совершил столько злодейств, что римский Сенат фактически проклял его – damnatio memoriae. Саму память о нем после самоубийства пытались искоренить.

Но в памяти людской он остался. Законченный злодей, он возглавляет мировой список знаменитостей прошлого, наряду с символом добродетели – Иисусом. Добро и в исторической перспективе оказывается неразрывно связано со Злом. Нерону (37–68 гг.) посвящены полторы сотни пьес, фильмов, опер. Незабываемый кинообраз злодея создал британский актер русского происхождения Питер Устинов («Камо грядеши», 1951).

Что же заставляет писателей и художников вновь и вновь возвращаться к образу Нерона? Так ли беспросветно мрачна его жизнь? Жизнь, дошедшая до нас со страниц исторических сочинений, которые в тех своих частях, что посвящены ему, напоминают хлесткие политические памфлеты.

Посмертными биографами Нерона стали два римских сенатора, авторы знаменитых исторических трудов Тацит и Дион Кассий. Его биографию оставил и римский писатель Гай Светоний Транквилл, личный секретарь императора Адриана. Все они подробно описали деяния Нерона – этого ненасытного зверя, жаждавшего крови людей. Все они не нашли для него почти ни одного доброго слова.

Тот же Светоний через 70 лет после пожара Рима ярко, красноречиво сообщал со страниц своей книги «Жизнь двенадцати цезарей»: «Словно ему претили безобразные старые дома и узкие кривые переулки, он поджег Рим настолько открыто, что многие консуляры ловили у себя во дворах его слуг с факелами и паклей, но не осмеливались их трогать» («Нерон», 38).

Образ Нерона, запечатленный Светонием и его коллегами, стал каноническим. В любом фильме, посвященном той эпохе – времени раннего христианства, – неизменно появляется обезумевший самодур, решивший развлечения ради выжечь дотла город, которым взялся править. Даже в Библии, таково мнение историков-криптологов, именно Нерон зашифрован «числом зверя» – 666.

Убийственно звучит и приговор Теодора Моммзена: в политике Нерон был чистый нуль – он не интересовался ею.

Все так? Вот только результаты новейших изысканий рисуют «проклятого императора» совсем иными красками. Некоторые современные историки сомневаются в правдивости древних рассказов. Так, в 1990-е гг. большой интерес вызвала книга итальянского историка Массимо Фини «Nerone. 2000 anni di calunnie» – «Нерон. Две тысячи лет клеветы» (1993). В ней грозный тиран предстает в образе робкого, затравленного юноши, которого оклеветали в убийстве брата и которому пришлось убить мать только затем, чтобы спасти свою жизнь.

Попробуем же разобраться! Приглядимся вслед за Фини и другими новейшими биографами Нерона к этому правителю, который некогда повелел соорудить в свою честь колоссальную бронзовую статую той же высоты, что и возведенный тремя с половиной веками ранее легендарный Колосс Родосский. Что это, сумасбродство или «необходимый символ имперского величия»?

А рассказ об убийстве жены? Голая правда? Или ложь, поведанная политическими противниками, якобы не устававшими сочинять небылицы о Нероне после его смерти? Жена же, возможно, умерла в 65 г. от осложнений при родах, замечает немецкий историк и журналист Маттиас Шульц, автор очерка «Der singende Antichrist» – «Поющий Антихрист» (2016).

Нерон, по словам его ученых защитников, не виновен и в грандиозном пожаре Рима: в то время он находился вдали от столицы. «Как будто, – парируем их речи скептическим замечанием, – Нерон не мог нанять банду поджигателей, тех самых “слуг с факелами”»!

Так кем же был Нерон – злодеем или жертвой, политиком или артистом?

На одной чаше громадных, как его статуя, исторических весов, гора трупов одних только домочадцев: при жизни Нерона погибли «при загадочных обстоятельствах» или были казнены две его супруги, мать, тетка и сводный брат.

Не бросить ли на другую чашу весов полмиллиона кубических метров камня и земли? Ведь Нерон распорядился перекопать Истмийский перешеек в районе Коринфа (его ширина в самом узком месте составляет здесь всего 6 километров), чтобы суда могли не огибать Пелопоннесский полуостров, а следовать кратчайшим путем. Но строительство канала, затеянное Нероном и насмешливо описанное Светонием, так и не завершилось. По словам писателя, Нерон «собрал сходку, призвал преторианцев начать работу, под звуки труб первый ударил в землю лопатой и вынес на плечах первую корзину земли» (19). Однако вскоре работы были приостановлены, ибо, с технической точки зрения, задуманное было трудно осуществить. Коринфский канал будет прорыт только в XIX в.

Нерон декламирует стихи на фоне пожара в Риме. Гравюра XIX в.

Потерпела неудачу и экспедиция, снаряженная им на поиски истоков Нила. Нерон так и не продвинул географическую науку дальше того, что знал Геродот: «Что до истоков Нила, то никто из египтян, ливийцев или эллинов, с которыми мне приходилось иметь дело, не мог ничего мне сообщить об этом» (II, 28).

Царь-строитель, царь-ученый, царь-землекоп, царь-землемер… как видите, все с переменным успехом. Все, что хорошо начиналось, скверно оканчивалось. Да и то ли требовалось Риму?

Традиционно его правители, как и монархи других древних государств, были «защитниками отчизны», «покровителями народов». К этой роли, приходится признать и недругам Нерона, и его адвокатам, император был не готов. Ратная доблесть не была его уделом, как и кавалерийские подвиги – его коньком.

Нерон привык совершать свои подвиги, скорее, на поле брани с едой. Он пировал, по словам Светония, «с полудня до полуночи, время от времени освежаясь в купальнях… пировал он и при народе, на искусственном пруду или в Большом цирке, где прислуживали проститутки и танцовщицы со всего Рима» (27). К 30 годам, как свидетельствуют изображения на монетах, он обзавелся мощным двойным подбородком.

Царь-едок? Неловкий эпитет. Что он еще любил? Развлекаться. Его преемник, Веспасиан, придя к власти после недолгой гражданской войны, подвел итог правления предшественника в категориях дебета и кредита. Нерон оставил после себя недостачу в 40 миллиардов сестерциев. Величайшая трата в истории мировой экономики!

В этом рекорде, впрочем, мало было пустого мотовства. Большая часть государственных средств ушла на строительство одного из величайших монументов античности – Золотого дворца (Domus Aurea), быстро воздвигнутого и так же быстро разрушенного.

Вот как описывает это первостатейное чудо света Светоний: «Прихожая в нем (во дворце. – А. В.) была такой высоты, что в ней стояла колоссальная статуя императора ростом в сто двадцать футов (36 метров. – А. В.); площадь его была такова, что тройной портик по сторонам был в милю длиной; внутри был пруд, подобный морю, окруженный строеньями, подобными городам, а затем – поля, пестреющие пашнями, пастбищами, лесами и виноградниками, и на них – множество домашней скотины и диких зверей. В остальных покоях все было покрыто золотом, украшено драгоценными камнями и жемчужными раковинами» (31). Тацит, также вспомнивший этот дворец, иронично заметил об обстоятельствах его постройки: его архитекторы, Север и Целер, обладали «талантом и смелостью издеваться над императорской казной» («Анналы», XV, 42).

Общая площадь этого дворца, перетекавшего в парк с восхитительным прудом, составила около 100 гектаров. Он был лишь вдвое меньше, чем знаменитый московский «выставочный город» – ВДНХ. Не удивительно, что, когда Нерон умер и тело его распалось на атомы, распался и Domus Aurea. В различных частях этого грандиозного ареала зародились собственные монументы, прославившие Рим на века: Колизей (72–80 гг.), Термы Тита (80), Термы Траяна (104–109). Нероновы же постройки сгорели в 104 г. так же быстро, как и он сам.

Но пока еще нет и предчувствия скорой катастрофы; и ослепительное золотое сияние, исходящее и от самого императора, и от воздвигнутых им сооружений, разливается над всем Римом, над бескрайней Римской державой, где Нерон царит, как живой бог. Отныне, с постройкой дворца, все готово, для того чтобы заниматься делами страны. Высокую политику Нерон намерен превратить в первоклассное развлечение.

Впрочем, по традиции, биографы отказывали ему вообще в праве заниматься политикой. Еще один адвокат Нерона, немецкий историк Хольгер Зоннабенд, автор книги «Nero. Inszenierung der Macht» – «Нерон. Инсценировка власти» (2016), подчеркивает, что будущий император (в то время мечтательный юноша) оказался в 54 г. на вершине власти лишь по причине «необузданного рвения» своей матери Агриппины, отравившей мужа, чтобы возвести сына на трон.

Зато неслучайно увлечение Нерона искусством. По мнению ряда исследователей, он бежал в него от политики, чтобы хоть как-то избавиться от влияния матери. Область муз была чужда ее практической сметке – она стала новым отечеством юного царя, той империей, где он оставался всевластным хозяином. В политике – «раб и червь», в искусстве этот юноша был «царь и бог».

Он писал стихи, рисовал, освоил ремесло ваятеля и научился играть на кифаре – античном прообразе гитары. В занятиях искусством он не знал пощады к себе, как иной монарх – в занятиях искусством войны. Чтобы укрепить свой голос, пишет Светоний, он прибегал к любым известным тогда медицинским практикам: промывал желудок, «воздерживался от плодов и других вредных для голоса кушаний» (20) и, прежде всего, подолгу лежал на спине со свинцовым листом на груди, повторяя певческие упражнения.

Пока же Нерон музицировал, империей правили три человека: его учитель, философ Сенека, префект преторианцев (своего рода начальник национальной гвардии) Секст Афраний Бурр и неугомонная мать императора, которая вмешивалась во все дела, рассылала послания наместникам.

Впрочем, сам юный правитель Рима Нерон был нисколько не огорчен тем, что в глазах народа выглядел маменькиным сынком. Он не тянулся к власти. Он правил, как развлекался: раздавал народу подарки; назначал пособия обедневшим; реформировал суды; принимал меры против подделки завещаний; устраивал пышные зрелища; заботился, чтобы цены на продовольствие не росли.

Разумеется, эти «политические забавы» его властная мать воспринимала так же, как его музыкальные игры. Взрослый сын оставался для нее дурашливым ребенком, недотепой. С годами это стало ее страшить. Привыкшая решать все так, словно люди вокруг были ее марионетками, Агриппина однажды задумалась о том, чтобы заменить «негодного царька» другим ребенком.

Тогда, в 55 г., новость, угодливо донесенная до Нерона, была страшна. Она вселила в душу истеричного монарха безумие и ярость. Нерон услышал о том, что Агриппина, подойдя к его сводному брату, Британнику, назвала того «законным наследником отца». При первом удобном случае, обещала она, мы пойдем в казармы к солдатам и настроим их против «уродца Бурра» (она прозвала его так, потому что у него была повреждена рука) и «этого привыкшего к нотациям Сенеки».

В конце концов, общими усилиями ее противников императрицу-мать удалось отстранить от власти и выслать из столицы. Но разлука не охладила кровь Нерона. Бешенство все так же кипело в нем. Его тогдашнему возмущению не было границ. У него, Нерона, как у расшалившегося мальчишки, пытались отобрать любимую и единственную игрушку – власть! Словно какой-то зверь вырвался из клетки, которую каждый день держала взаперти Агриппина. Теперь дверца была распахнута.

Британник был отравлен в феврале 55 г. Четыре года спустя, после нескольких неудачных покушений, устроенных сыном на мать, та была наконец убита.

При таких страшных обстоятельствах в юноше, долго развивавшем в себе художественные таланты, прорезался наконец талант политика.

Все чаще его взгляд задерживался на двух фигурах – Сенеке и Бурре. Они напоминали ему худшие дни его жизни. Его одиночество, страх, смерть матери. Ему были неприятны эти люди. Он велел Сенеке удалиться из Рима.

В 62 г. умер Бурр. Злые языки говорили, что император сам его отравил. Новым начальником преторианцев стал Тигеллин. О таком старшем друге можно было только мечтать. Стоило ему лишь узнать, что днями напролет Нерон думает о том, что где-то в Азии опальный Плавт затевает бунт, как он немедленно едет туда и привозит голову изменника. У Нерона перехватывало дух от радости. Рядом с ним не друг, а настоящий волшебник. И частица волшебства передастся ему. Как легко, оказалось, бороться с любыми трудностями. «Голову долой!» Он готов был подражать Тигеллину.

Сам же он, едва погрузившись в мутные воды политики, поспешил выбраться оттуда – на освещенную, залитую солнцем сцену. Грянул «эстетический апокалипсис» (М. Шульц).

Отныне на стогнах Рима все чаще слышалось пение счастливого императора. Первое его публичное выступление, пишет Зоннабенд, «стало сенсацией», но «мукой было слышать его пять раз подряд». Мука была невыносимой, но свергнуть бремя ее не представлялось возможным. В дни выступлений Нерона зрителей не выпускали из театра. В «апокалипсисе» была своя безысходность – как в аду. Как пишет Светоний, бывало, что зрители «притворялись мертвыми, чтобы их выносили на носилках» (23). Наконец, богоподобный император адресовал широкий воздушный жест измученным, но все еще живым зрителям, оставшимся в театре, и опускался перед ними на колено. Почти современник тех событий, Тацит с дотошностью репортера подытоживал: «И римская чернь, привыкшая отмечать понравившиеся ей жесты актеров, разразилась размеренными возгласами одобрения и рукоплесканиями» («Анналы», XVI, 4).

Заканчивался очередной день. Очередной акт этой веселой трагедии был сыгран.

Строки знаменитого сонета Поля Верлена «Томление»:

так легко соотносятся с теми нескончаемыми концертами. Уже восточные провинции империи исподволь, как воду, закипающую в котле, охватывало волнение; уже иудеи в Иерусалиме замышляли скорый бунт, а правитель империи, надзиратель ее порядка, все так же забывшись, поднимался на сцену и декламировал назубок певучие монологи, изображая то Эдипа, не видящего перед собой ничего, то Геракла, чей разум помутился.

Ввиду надвигавшихся на державу бедствий безумными казались теперь не только сценические герои и зрители, облепившие сцену, но и режиссер и герой тех усыпительных спектаклей – Нерон.

За сто лет до этого за одну попытку завладеть абсолютной властью был зарезан один из самых мудрых римских правителей – Цезарь. О, как изменились времена! Теперь Нерон абсолютной властью играл, бросив ее в пыль, как жалкую маску, и толпа послушно склонялась перед ним.

Но в недрах толпы, в темной, как склеп, глубине театра уже слышался тихий ропот. Против Нерона стали устраивать заговоры.

В том же 65 г., когда вторая жена Нерона, Поппея, умерла то ли от «осложнения при родах», то ли от «осложнения при смерти», был раскрыт так называемый заговор Пизона. Это стоило жизни двум десяткам видных римлян. Среди них были Сенека, писатель Петроний, поэт Лукан.

Любимец муз, хранимый богами Нерон, избежав беды и теперь, из политика вновь превратился в артиста и отбыл с концертным турне в Грецию – страну, которую безмерно любил.

Годами он был заточен в Риме, как в клетке, то преследуемый презрительным материнским призором, то отчужденный от людей стеной ненависти. Восстановив Рим после пожара и покарав сенаторов-заговорщиков, Нерон вырвался наконец из клетки. Бежал из Рима, из Италии, порвал с верой и традициями отцов и – о такой экзотической стране мечтали бы, наверное, многие мальчишки! – не просто отбыл в турне, а переселился в Грецию. Когда-то его учитель, им обреченный на смерть Сенека, писал об этой стране:

Здесь Нерон провел 15 последних счастливых месяцев жизни. В каждом городе, куда прибывал император, он обращался к подданным… с лучшими песнями из своего репертуара. Ценя в себе не правителя, а артиста, Нерон даже прическу сделал такую, что подобает кифаредам – музыкантам, играющим на кифаре.

В Греции он мечтал добиться почестей, которых непременно достоин, и завоевать звание периодоника – победителя всех четырех крупнейших греческих игр: Олимпийских, Пифийских, Немейских и Истмийских. Ради императора греки даже поменяли календарь игр, чтобы тот мог принять участие в них в течение одного года. На любых состязаниях, где ему доводилось выступать, он неизменно выходил победителем. Его коллекция наград достигла 1808 почетных венков и призов, полученных за актерскую игру и певческое искусство, а также за победы в гонках колесниц. (Стоит ли удивляться такому обилию наград, если в Олимпии, например, даже упав с колесницы, он все равно был объявлен победителем?)

Но не могло же так продолжаться вечно! Пришел день, когда политику пришлось наступить на горло собственной песне и отправиться в давно уже враждебный ему Рим.

Вернувшись в декабре 67 г. в Италию, Нерон словно прибыл в глухую провинцию. Все лучшее осталось позади – в Греции, о которой он по-прежнему мечтал. В Греции, самой свободной стране на свете. Он был ее идеальным царем, добрым, щедрым, разумным, одаренным самыми разными талантами. В Италии же, как на любой прозябающей окраине, казна была пуста; солдаты сидели без жалованья и глухо роптали; не было денег для ветеранов; народ голодал; вот-вот ожидался мятеж.

В Греции его появление встречали аплодисментами. «Нерон мастерски умел ублажать толпу, – пишет Массимо Фини. – Общаться с людьми он тоже умел».

В Италии же…

…Через полгода на загородной вилле близ Рима, в разгар мятежа, у него будет лишь несколько слушателей, когда, сыграв в последний раз роль императора – как нелюбима им эта роль! – он не пропоет, а устало скажет: «Какой великий артист погибает!» (Светоний, «Нерон», 49) – и умрет. Так и не повзрослев. Так и оставшись артистом, а не политиком.

Империю, брошенную им, поочередно добудут в сражениях Гальба, Отон, Вителлий, Веспасиан. Нерон не увидит этого никогда. Он был богом, которому позволялось все. Он умер богом, которому не простят ничего – ни злодейств, ни талантов.

«Глаза его остановились и выкатились, – Светоний описывает эту сцену с точностью фотографа, – на них ужасно было смотреть» (49).

70-е гг.

Если бы он был греческим героем Гераклом, он совершил бы один-единственный подвиг – завладел авгиевыми конюшнями и стал обладателем несметных богатств. Но он был римским императором Веспасианом, и свои богатства ему пришлось собирать по городам и весям всей Римской державы.

Его едва ли не ближайший предшественник Нерон пел на троне и прожигал жизнь, а между делом прожег дотла и великий город Рим. Он же, Веспасиан (9—79 гг.), не пел и не плясал, добравшись до власти, не шутейничал и не мотовствовал – он упорно считал деньги. Сор в его руках превращался в золото. Ведь он был финансовым волшебником.

Веспасиан пришел к власти через год после смерти Нерона. В тот год императоры сменялись на римском престоле с той же монотонностью, с какой сменяются времена года.

Нерон был загнан, как зверь, и выбрал смерть. Нерону наследовал Гальба. Старого Гальбу убили мятежные солдаты. Их предводитель, новый император Отон, не сумел удержать власть над армией. Германские легионы подняли мятеж и разбили войска Отона в сражении, где ими командовал Вителлий: тот вывел войска, чтобы покарать убийц Гальбы. Подобные занятия Вителлий любил. Светоний пишет, что «наказывать и казнить кого угодно и за что угодно было для него наслаждением» («Жизнь двенадцати цезарей»: «Вителлий», 14).

Несколько месяцев спустя был наказан он сам. Против него восстали войска в Мезии и Паннонии, Иудее и Сирии. Ни обещания, ни мольбы не помогли. Одни солдаты его предали, другие разбили. Тиран и гуляка Вителлий был пойман врагами. По словам Светония, «его истерзали и прикончили мелкими ударами, а оттуда (со склона Капитолийского холма. – А. В.) крюком сволокли в Тибр» («Вителлий», 17).

Руины древнеримского туалета

Так пролетел «год четырех императоров». В июле 69 г., когда отшумели мятежи, на римский престол взошел командующий восточными легионами Веспасиан. Его правление стало одним из самых блестящих в I в. С воцарением Веспасиана (69–79 гг.) жизнь в Римской империи на десять лет успокоилась.

Тит Флавий Веспасиан по праву своего рождения не мог рассчитывать на то, что судьба когда-либо вознесет его на олимп власти. Он был провинциалом, сыном мытаря и заимодавца, то бишь сборщика пошлин в Азии, а затем ростовщика в стране гельветов (кельтское племя, жившее на территории современной Швейцарии. – А. В.). Никогда еще люди столь низкого происхождения не управляли Римской державой.

Однако деньги водятся даже в таком захолустье, где появился на свет Тит Флавий. А его отец знал деньгам счет. Они шли к нему. Не будучи стесненным в средствах, отец сумел дать сыну хорошее образование. Тот поступил на военную службу и со временем достиг в армии командных высот.

Уже к сорока годам, при императоре Клавдии, Веспасиан отличился, командуя легионом в Британии. Светоний в «Жизни двенадцати цезарей» перечисляет его подвиги так, словно зачитывает сводку римского бюро информации: «Участвовал в тридцати боях с неприятелем и покорил два сильных племени, более двадцати городов и смежный с Британией остров Вектис (ныне Уайт. – А. В.)» («Божественный Веспасиан», 4).

При Клавдии же он стал и консулом в 51 г. При Нероне получил должность наместника (проконсула) провинции Африка (она занимала территорию современного Северного Туниса и Западной Ливии). Известно, что римские наместники кормились от своих провинций, нещадно разоряя их. Веспасиан отличился и здесь. Он честно управлял вверенной ему областью, не заботясь о том, чтобы разбогатеть. Умеренность, порядочность, справедливость – вот девиз его правления Африкой.

Если бы не финансовые средства брата, который помогал Веспасиану сводить концы с концами, не впадая в жестокую нужду, истории был бы явлен удивительный пример того, как нищий человек твердо и разумно управляет богатой провинцией (по словам Светония, Веспасиан «потерял доверие заимодавцев и вынужден был все свои именья заложить брату» («Божественный Веспасиан», 4). Но таков был Веспасиан. Он не служил «себе» – служил отчизне и, конечно же, императору.

Когда незадолго до смерти Нерон покинул Рим, чтобы полтора года путешествовать по Греции, он призвал Веспасиана сопровождать себя. У Нерона было много неприятных, смешных, отвратительных качеств, но в людях он, ученик философа Сенеки, хоть отчасти разбирался. Он чувствовал, что этого дельного, неподкупного служаки Веспасиана ему опасаться нечего. Самодур Нерон стерпел даже в тот неприличный момент, когда во время одного из концертов, которые так любил давать император-артист, его пение прервал мощный храп подуставшего, заснувшего Веспасиана.

Однако этот «сон в летнюю ночь» на концерте Нерона вроде бы ничему не научил честного воина. Все повторилось. Он опять заснул под пение императора и этим, как пишет Светоний, «навлек на себя жестокую немилость» («Божественный Веспасиан», 4). Но расправы не последовало, угодивший в опалу Веспасиан лишь на время «удалился на покой в дальний маленький городок» («Божественный Веспасиан», 4). Вскоре он был прощен Нероном. Император любил дельных помощников без амбиций, любил полководцев, которые уж точно не учинят мятежа.

В 67 г., когда в Иудее вспыхнуло крупное восстание, получившее впоследствии название Иудейской войны, успокоить непокорную провинцию был послан Веспасиан.

Однако, завидев беду за тысячи километров, Нерон проглядел ее у порога дома. Мятеж вспыхнул и в Риме. Спастись было уже нельзя. Император расстался с жизнью.

Когда преемники Нерона целый год убивали друг друга, деля власть над Римом, про Веспасиана, похоже, забыли. У этих временщиков на троне руки были слишком коротки, чтобы дотянуться до одной из восточных провинций, где жил этот видный политик, друг свергнутого деспота. В конце той трагедии Веспасиан появился на политической сцене сам, со своей армией, как честный вояка Фортинбрас в финале «Гамлета», чтобы убрать горы трупов и взять на свое попечение огромную страну, уставшую от смут и потрясений, готовую распасться на части. Опираясь на верные ему войска, Веспасиан сверг самозванца, стал царствовать трезво, строго, справедливо, восстановив нахально попранные закон и порядок. А Иудейскую войну успешно завершил его сын Тит, принявший командование армией, осаждавшей Иерусалим.

По меркам того времени Веспасиан был старик – но умный, крепкий старик. Он был человеком долга, устроителем государства. Он принялся наводить порядок в прогнившей державе. Его деятельность подготовила расцвет Римской империи во II в. – империи Траяна, Адриана, Антонина Пия, Марка Аврелия. Скрепленная этим хозяйственником страна неколебимо простояла целых сто лет, прежде чем во второй половине II в. вновь начались бедствия.

А еще Веспасиан был блистательным финансистом, «бухгалтером на троне». Ведь он вырос в семье человека, ворочавшего крупными деньгами. Казалось бы, забытый детский опыт, детские наблюдения пробудились вдруг в императоре. Он умел и считать деньги, и зарабатывать их.

В современной терминологии Веспасиана следовало бы назвать великим кризисным менеджером. Многим нынешним министрам экономики следовало бы поучиться у него тому, как привести к процветанию государство с совершенно расстроенной финансовой системой.

Для Веспасиана в экономике не было мелочей. Отсюда и его знаменитая фраза: «Non olet!» – «Деньги не пахнут!» (дословно: «Не пахнет!»). Так, по преданию, он ответил своему сыну, будущему императору Титу, когда тот сконфуженно встретил одно из экономических нововведений отца, который решил обложить налогом общественные туалеты. Сыну это показалось «нецарским», постыдным занятием. Но Веспасиан-экономист прекрасно понимал: то, что пользуется спросом всегда, всегда будет пополнять казну. Люди вынуждены справлять свои естественные надобности каждый день – и потому ручейки налогов не иссякнут, а будут каждодневно приносить прибыль.

Вот как рассказывает эту историю Светоний: «Тит упрекал отца, что и нужники он обложил налогом; тот взял монету из первой прибыли, поднес к его носу и спросил, воняет ли она. “Нет”, – ответил Тит. “А ведь это деньги с мочи”, – сказал Веспасиан» («Божественный Веспасиан», 23).

Новшество было столь памятным, что впоследствии за отхожими местами в Париже даже закрепилось название «vespasiennes», звучавшее и через много столетий после того, как от Римской империи не осталось ни следа, ни запаха.

Всего за десять лет Римская держава из государства-банкрота превратилась в прибыльное, процветающее предприятие. Своими умными, взвешенными действиями Веспасиан разгреб долги, накопившиеся, как навоз в авгиевых конюшнях, и оздоровил римскую финансовую систему.

Как уже было сказано в предыдущей главе, Нерон оставил своим преемникам почти обанкротившуюся страну. Ее государственный долг достиг 40 миллиардов сестерциев. Для сравнения: средний годовой заработок римского работника составлял в то время около 1000 сестерциев.

На месте Веспасиана Калигула (да и тот же Нерон), пытаясь поправить дела, стал бы казнить римских богачей и своих политических противников, отправляя все их богатства в темную бездну государственной казны.

Веспасиан же прежде всего наладил налоговую систему – источник постоянного поступления денег в бюджет. Он настойчиво преследовал неплательщиков налогов и собирал недоимки. Кроме того, он повысил налогообложение провинций и отменил льготы для некоторых областей, введенные его сладкоголосым предшественником. Так, если Нерон, поклонник греческой старины и эллинистического искусства, освободил от налогов провинцию Ахайю – Элладу греков, то Веспасиан, едва придя к власти, отменил этот указ, пробивший огромную брешь в бюджете Римской державы, и так уже скудном.

Нерон раздавал – Веспасиан продавал. Он взялся, например, торговать должностями, устраивая настоящий аукцион. Чтобы получить назначение, надо было больше других внести денег в казну. «Он без колебания продавал должности соискателям и оправдания подсудимым, невинным и виновным, без разбору», – пишет Светоний. И осуждать его за это нельзя, ведь «худо нажитому он давал наилучшее применение» («Божественный Веспасиан», 16).

Финансовая политика, проводившаяся Веспасианом, была так разумна, что заслужила одобрение не только чиновника-хрониста Светония, но и Тацита, бичевавшего в своих желчных трудах многих императоров. Его, Веспасиана, Тацит не только пощадил, но и похвалил.

Самому Веспасиану, пожалуй, недосуг было слушать похвалы. Он занимался тем, что неустанно расширял сферы налогообложения. Это отразилось и в его знаменитой фразе, немного переиначенной в памяти людей: «Деньги не пахнут!»

Император требовал порядок во всем. Праздность и лень были ему незнакомы. Рвения в работе он добивался и от своих подданных. Сам он в ранние утренние часы был уже на ногах – разбирал накопившуюся корреспонденцию. Не привыкший тратить время попусту, Веспасиан, даже одеваясь, принимал посетителей и решал деловые вопросы. Он правил великой империей, как жил – просто, без прикрас и ненужных расходов. С людьми он легко сходился, а чувство юмора и хорошее настроение никогда не покидали его. Его предсмертной шуткой стала фраза: «Увы, кажется, я становлюсь богом» («Божественный Веспасиан», 23).

Рад ли он был этому? В жизни ему было чему радоваться.

Еще раз вспомним, что, придя к власти, он, откровенно говоря, оказался не в царском дворце, а, подобно Гераклу, в авгиевых конюшнях. В смертный час, передавая власть сыну, он оставил империю без долгов. Это была его главная победа, но такой победе – над безнадежностью, безденежьем и бессилием – позавидовал бы любой полководец. В конце концов, для героев войны горы трупов на поле брани тоже non olet, как для Веспасиана – его поле трудов.

Да упокоится с миром его божественный прах! Деяния его «не пахнут» даже две тысячи лет спустя.

312 г.

Это событие стало вехой в мировой истории. В тот день, 28 октября 312 г., в канун битвы у Мульвийского моста – каменного моста через Тибр, что сооружен в трех километрах от Рима, правитель Римской империи Константин уверовал, что в войне, которую он начал против тирана Максенция, захватившего Рим, на его стороне – Бог христиан. Отвергнуть его помощь нельзя.

Так свершился этот резкий и неожиданный поворот во внутренней политике империи – от гонений на христиан к примирению с ними. Этот поворот определил судьбу Европы на всю последующую ее историю, а самого Константина сделал Великим. До него такого титула удостоился лишь македонский царь Александр III, объединивший города-государства Греции и государства Передней Азии в одну огромную империю. Следующим после Константина Великим назовут императора Карла, собравшего воедино, в составе новой («христианской») Римской империи, народы и государства Центральной Европы.

Принято считать, что император Константин является основателем христианской Европы. Его волей и властью античный мир был преображен в современный. В памяти человечества увидевший знамение Константин стал символом торжества христианства, а откровение, явленное ему с небес, – «In hoc signo vinces» — «Сим победиши» («Этим [знаменем] побеждай») – оказалось и залогом победы христианства почти во всем тогдашнем цивилизованном мире, и залогом его триумфального шествия по планете в последующие столетия. Тем удивительнее, если пристально всмотреться в ткань исторического прошлого, в события IV в., кому было явлено это откровение и как имперский «Савл» стал святым апостолом спасительной веры.

…Внебрачный сын императора Констанция Хлора и Елены, служанки из трактира в Вифинии, был в 306 г., после смерти отца, провозглашен его преемником не волею соправителей усопшего, а токмо грозными криками солдат. Вскоре на стороне Константина оказалась огромная Галлия, а затем и почти вся западная часть империи.

В Римской тетрархии, основанной императором Диоклетианом в 293 г. (он надеялся, что такая форма, как тетрархия – «четырехвластие» – убережет огромную империю от распада), были два старших соправителя («августа»), Диоклетиан и Максимиан, и два младших соправителя («цезаря»), Галерий и Констанций Хлор. Диоклетиан управлял восточной половиной империи, а Максимиан – западной. В 305 г., после 20 лет правления, оба августа отреклись от власти, передав ее своим помощникам – Галерию и Констанцию Хлору, а те назначили новых цезарей – Максимина Дазу и Флавия Валерия Севера. Последний должен был сменить Констанция Хлора в случае его смерти. Но, когда неизбежное несчастье случилось, взбунтовавшиеся войска не согласились с этим решением и выбрали в августы Константина.

Год спустя в своей резиденции в городе Августа Треверорум (ныне – Трир, на западе Германии), крупнейшем тогда городе к северу от Альп, самозваный император Константин принял сподвижника Диоклетиана, бывшего императора Максимиана. Визит узаконил власть Константина. 25 декабря щедрый на обещания гость объявил его новым августом. Их согласие было скреплено женитьбой Константина на Фаусте, дочери Максимиана.

Видение Креста Константином Великим. Деталь фрески.

Школа Рафаэля. 1520–1524 гг.

Отсюда, из своей резиденции, Константин начал неспешное восхождение к вершине власти. Единоличной власти. Для этого ему предстояло лишить власти всех своих соправителей (с 308 г. в империи 4 августа – Константин, Галерий и два его ставленника – Лициний и Максимин Даза) и покарать самозванцев. Добиться всего этого можно было лишь военным путем.

В мае 311 г. сложились самые благоприятные условия для этого. Тогда в Фессалониках умер старший из соправителей – август Галерий. Борьбу за его наследие повели Лициний и Максимин Даза (последний в 313 г. будет разбит).

Сам Константин мечтал захватить коронную область империи – Италию, где с 306 г. так же, как и он, незаконно воцарился сын Максимиана и шурин Константина – Максенций, возведенный на царствование преторианскими гвардейцами, как не раз бывало в Риме во время переворотов.

Старый Максимиан, «породивший» августа Константина, отправился к нему, еще питая надежду примирить двух родных ему людей, но в 310 г. был принужден к самоубийству. Когда известие об этом достигло Максенция, он велел сбросить в Риме все статуи Константина. Это было сродни объявлению войны. Теперь оскорбленный август Константин мог вызвать соперника на тот поединок, где на недруга замахиваются не мечом, а целой армией. Убив тестя, легче было расправиться с шурином.

Впрочем, затевая свою масштабную войну, Константин, владевший лишь четвертью империи, выбрал себе союзника и заручился его не помощью – нейтралитетом. Весной 312 г. он породнился с Лицинием, отдав ему в жены свою сводную сестру Констанцию.

Теперь можно было начинать поход на Рим. Войска, высланные ему навстречу правителем Рима Максенцием, он легко разогнал – так побивает тявкающих щенков травимый ими медведь, разбросав их несколькими ударами лапы. Затем пришла и очередь войск, выведенных самим Максенцием. Они были разбиты, бежали, а сам шурин, упав в Тибр с Мульвийского моста, утонул, не увидев, как по праву победителя убивают двоих его сыновей.

Шурины Константину вообще были, что агнцы на заклание. В большой игре, сулившей ему всю империю, он жертвовал ими, как пешками.

В 316 (или, по другим сообщениям, 314) г. он казнил второго шурина Бассиана, женатого на еще одной его сводной сестре Анастасии. Бассиана же он сам – по договоренности с Лицинием – ранее назначил цезарем и оставил править Италией.

Лициний и сам был шурином Константину, и сам был смертен. В 324 г. тяжёлая, будто с мельничным жерновом на шее, голова Константина обратилась в сторону третьего шурина. И он, Лициний, был превращен в ничто по приказу Константина, подбиравшегося к власти, как к сокровищу, которым нельзя поделиться ни с кем.

После смерти очередного шурина Константин мог, наконец, ощутить себя полноправным единственным хозяином империи. У него не осталось соперников, не осталось даже тех, кто, отойдя от власти, мог все-таки задеть и уколоть его: всесильный, но доверчивый Диоклетиан, отрекшийся от престола в 305 г., позже, в период с 312 по 316 г., умер или покончил с собой, успев увидеть, как попраны сами основы его великолепного правления.

Константин не любил соперников, даже сдавшихся, даже бывших. Его сестра Констанция, жена Лициния, христарадничала, умоляла Константина пощадить ее мужа, некогда равного ему в своем грозном величии, – принесла брату императорские одежды мужа и просьбу о помиловании. Он пощадил его, но время пощады истекло так же быстро, как вода в часах. Убит был Лициний, убит был его 11-летний сын, родной племянник Константина – отлетевшая в сторону кровинка его рода.

Любивший единую власть, он не пощадил и им же порожденный непорядок в семье. В 326 г. приказал отравить своего сына-первенца Криспа, прижитого от наложницы Минервины. Константина не тронуло и то, что этот уже подросший сын верой и правдой сражался за него и уже был прославлен в боях. Убит был и сам Крисп, и, похоже, вся его семья. Немногим позже Константин, очевидно, в раскаянии, приказал убить свою жену Фаусту, добившуюся от него казни Криспа клеветой.

Конечно, церковные историки давно нашли оправдание любому из этих убийств, совершенных во имя единства церкви и империи. Все убиенные сами были не без греха: одни порочили честь императора, другие замышляли его устранить. Благословенный император, так получается, всегда был прав – он не смел и помыслить о пощаде.

Тем поразительнее, что, давно мечтая о единовластии, стремясь к нему по трупам кровных родственников и противников, он, словно в каком-то помрачении, повторил ту же ошибку, что и Диоклетиан. Став, наконец, правителем всей Римской империи, он вскоре – взамен уничтоженной им тетрархии – учредил, пусть в проекте, новую тетрархию. Пылая неистовой злобой к врагам, он вложил в каждого из своих наследников искорку этой злобы: он распорядился о том, чтобы после его смерти империя вновь была поделена на 4 удела между его наследниками. Но едва император смежил очи, они начали гражданскую войну, стремясь теперь изничтожить друг друга.

37 год IV века нашей эры стал «годом Большого террора». После смерти Константина, словно после кончины нечестивого языческого царя, пролиты были реки жертвенной крови, погибли десятки тысяч людей в долгой гражданской войне, что разразилась из-за наследства усопшего императора.

Так к катастрофе привели планы императора-человека обустроить огромную империю, разделив ее между членами своей семьи. Словно Бог отвернулся от человека и не хотел знать его планы, отмахнулся от них, превратил в прах.

Когда же за четверть века до своей кончины император одерживал одну победу за другой над соперниками-язычниками, Бог как будто стоял на его стороне. В этом уверился сам Константин. Об этом твердили и церковные писатели, и очевидцы тех событий, и те, кто жил после величайшего в истории христианства воцерковления, когда «новообращенный агнец», раб Божий Константин сумел сделать невозможное – одной своей волей вознес Церковь на такую небывалую высоту, с которой вот уже почти 2000 лет ее не могут свергнуть никакие потрясения мира сего.

Что же побуждало людей верить в то, что Бог благоволит Константину? Как многие римские императоры, он был человеком властным, порой жестоким, но, в отличие от многих своих предшественников, живо интересовался религией, был человеком набожным и по-своему благочестивым.

Все-таки он не был настоящим «Савлом». Его обращение к Христу оказалось не таким уж радикальным, как у апостола Павла. Ведь Константин, пусть и был грешником, как все люди на этом свете, не был гонителем Христа и убежденным идолопоклонником. Та четвертая часть империи (Галлия и Британия), где правил его отец, Констанций Хлор, оказалась в конце эпохи Диоклетиана, в 303–304 гг., в разгар антихристианского террора, единственным местом во всей Римской империи, где христиане чувствовали себя в безопасности. И отец, и сын уважали и оберегали их.

Сам Константин смолоду верил в то, что силы небесные хранят и оберегают его. В юности это были Феб-Аполлон и Непобедимое Солнце (Sol Invictus) – имя этого солнечного бога встречается на монетах Константина вплоть до 325 г., то есть и через десяток лет после его обращения к христианству.

Константин давно искал Бога. С юных лет он жил с ощущением, что Бог сопутствует ему, ибо его дела угодны Богу. И со временем к нему пришла уверенность, что этот неосязаемый Бог – Иисус Христос, а потому его решение обратиться к христианству, принятое в 312 г., было «всего лишь одним, пусть и эпохальным шагом на долгом пути», подчеркивает немецкий историк Александр Демандт, автор очерка «Христианское обращение: через убийства к святости».

Как полагают историки, на сторону Христа увлек императора епископ Осий из Кордовы. В 309 г. Константин побывал в Испании и там познакомился с ним.

Чем епископ убедил императора? На территории Римской державы в то время сосуществовали сотни культов и религий, но среди них христианство было самой организованной силой. Сеть епископств охватывала империю в канун «религиозного переворота», словно сеть партийных ячеек – Россию в канун «большевицкого переворота». Несмотря на репрессии, чинимые властями, христианство было все популярнее; оно становилось коренным хребтом империи, сплачивало людей. Этому способствовала и очень активная деятельность церковных писателей. Ни одна римская или греческая религия не могла предложить своим адептам ничего, равного Библии или сочинениям «отцов церкви».

Недаром еще в 260 г. император Галлиен, интересовавшийся философией, издал два эдикта, объявив христиан свободными гражданами и вернув им конфискованное имущество. По всей империи им были разрешены богослужения. Тем самым христианству был придан статус официальной религии. С этого времени число приверженцев христианской веры стало быстро расти. Этот набравший силу поток было уже не остановить. Внезапно многие почувствовали себя христианами, как в конце XIX в. – социалистами. Жестокие гонения Диоклетиана-отступника лишь принесли христианской вере множество святых великомучеников, которыми гордится церковь: за веру были убиты Георгий Победоносец († 303), Евфимия Всехвальная († 304), Анастасия Узорешительница († 304), Параскева Пятница († 305), святые мученики Пантелеймон († 305) и Екатерина († 305). Однако даже массовый террор не уничтожил эту уже несломимую веру.

После того как в 305 г. Диоклетиан и другой мучитель рода христианского, Максимиан добровольно отдали власть преемникам, уже год спустя Константин, а также «тиран» Максенций разрешили открыть христианские церкви в тех областях империи, которые им принадлежали. В 311 г., незадолго до смерти, примирился с христианами и август Галерий, правивший почти всей восточной частью империи. Так что христианская церковь фактически победила в Римской империи еще до того, как в 312 г. с ее помощью («сим») Константин разгромил своего заклятого врага, а в 313 г. Константин и Лициний приняли Миланский эдикт, уравнявший в правах христианство с другими религиями.

…Итак, человек жадно ищет Бога, отчаянно взывает к нему – и тогда в его жизни возникают странные видения; таинственные знаки встречаются ему там, где другой не заметил бы ничего.

Решающее видение пришло к нему в канун важнейшей битвы у Мульвийского моста – той битвы, что фактически даровала ему власть над империей, а его отдала во власть церкви. Тогда на небесах перед ним проступил пронзительный знак: «Сим победиши». И тогда же пришел к нему сон, во сне явился Христос. Он повелел Константину начертать на щитах воинов Его монограмму, ведь, как речено было с небес, только этим знаком он мог победить врага.

Самое подробное описание этого чуда оставил церковный историк Евсевий Кесарийский, автор первой биографии императора Константина. Поведав Евсевию об этом событии, напоминавшем фантастический рассказ, император божился, что все увиденное им тогда – чистая правда: «Однажды, в полуденные часы дня, когда солнце начало уже склоняться к западу, я собственными очами видел составившееся из света и лежавшее на солнце знамение креста» («Жизнь Константина», 1, 28).

Дальнейшие события показали: слова «сим победиши» (1, 28), что привиделись Константину в небесах рядом с крестом, были далеко не последним знамением, явленным ему. Бог небесный Христос и человек земной Константин словно постоянно сообщались друг с другом, и Бог повергал человека в трепет и наполнял его душу верой. Вот еще пример этой незримой связи – основание Константинополя. «Когда в 324 году Константин мерил землю для нового города, шествуя во главе землемеров, то на вопрос, когда же он остановится, император ответил: «Пока не остановится Идущий впереди меня» (А. М. Малер. «Константин Великий». М.: Вече, 2011).

Что это было? Был ли Константин подлинно святым, и чудеса являлись ему с тем же постоянством, с каким к поэтам приходят стихи? Или же умный и хитрый Константин всякий раз, когда предстояло трудное, опасное предприятие, ободрял рассказом о чудесных знамениях и солдат перед битвой, и народ перед грядущими тяготами? В конце концов, отправляясь на битву у Мульвийского моста, он знал, что в его армии многие веруют в Иисуса.

Или тут были ни при чем ни прозорливый ум Константина, ни его мятущаяся душа, а всему виной рассказчики – биографы и хронисты, которые непременно добавляли в свое повествование чудеса – так же, как современные прозаики оживляют книги фантастическими или приключенческими сценами? Вот и позднеантичная литература изобилует чудесными видениями и знамениями.

Кстати, пророчества получали и главные соперники Константина – полководец Лициний и самозванец Максенций. Последний, например, тиранствуя в Риме, незадолго до вступления в город Константина, обратившись к Книгам Сивилл, получил благую весть о том, что скоро «должен погибнуть враг римлян». Он был уверен, что враг – Константин. На самом деле, врагом римлян был он сам, Максенций.

Как бы то ни было, получая знаки свыше или просто уверовав в Бога, Константин истово служил Ему. На решающую битву у Мульвийского моста его войско выходило под новым знаменем; оно получило название «лабарум». Его украшали монограмма Христа – «две буквы показывали имя Христа, обозначавшееся первыми чертами» (Евсевий, 1, 31), и портрет императора – «сделанное из золота грудное изображение боголюбивого василевса» (Евсевий, 1, 31). По словам Евсевия, «этим-то спасительным знаменем, как оборонительным оружием, всегда пользовался василевс для преодоления противной и враждебной силы и приказал во всех войсках носить подобные ему» (1, 31).

Любители альтернативной истории обычно задаются вопросом: «А что если бы?» А что если бы Константин, несмотря на явленное ему видение («Сим победиши»), проиграл битву у Мульвийского моста? Но даже это вряд ли стало бы глобальным поражением христианства! Папа римский Мильтиад, в общем-то обласканный и пригретый Максенцием, объявил бы победу своего благодетеля велением небес, торжеством христианства. Возможно, он объяснил бы победу римского самозванца тем, что Бог покарал «нечестивого Константина» за предательство и вероломное убийство старого Максимиана или за то, что он нарушил «вторую заповедь Моисея» – отнесся к небесному знамению, как «проклятые язычники – к колдовскому знаку». Максенция же, поучительно добавил бы Мильтиад, Бог вознаградил за любовь к христианам.

Поток исторических событий устремился бы все в том же направлении – к всемирному торжеству христианства. Только возглавил бы этот поток вместо Константина Максенций, а 1700 лет спустя в Греции вместо нынешнего имени «Костас» было бы необычайно популярно имя «Максос».

Но все случилось так, как случилось. И Константин стал «благословенным» императором лишь потому, что победил. Победитель в этом сражении двух претендентов на престол явно симпатизировал христианам, а потому был обречен отныне и во веки веков прослыть «богоизбранным» правителем.

К этому можно добавить, что и август Востока, Лициний, также заигрывал с христианами (как, впрочем, и с представителями языческих религий) в надежде укрепить свою власть. Так какой-нибудь современный губернатор судорожно обращается то к одному, то к другому могущественному спонсору. Вот и Лициний искал окрест себя возможных «спонсоров власти», пока, в конце концов, не остановил выбор на христианах только потому, что среди них уж слишком стал популярен его потенциальный соперник – август Запада, Константин.

Итак, повторюсь, в 312 г. случилось то, что случилось. Победив «волей Христа», Константин открыто обратился к христианству. Отныне он всячески поддерживал христиан и своей властью, и деньгами. Повсюду в западной части империи теперь восстанавливались или строились церкви.

Мир в эпоху правления Константина постепенно стал христианским. Старая римская культура уходила в прошлое. Недаром многие историки полагают, что с воцарением Константина пришел конец античной цивилизации. Она на глазах стала перерождаться в нечто новое. Все явственнее в ней начали проступать черты средневековой христианской цивилизации.

Впрочем, это перерождение (или, если хотите, «новое рождение человека») растянулось на многие десятилетия. На триумфальной арке Константина высотой 21 метр и шириной 25,7 метра, возведенной в 315 г. в честь победы у Мульвийского моста, еще нет христианской символики, зато там изображены и жертвоприношения языческим богам, и римская богиня победы, и Непобедимое Солнце. Как древний Янус, Константин еще был двулик: с христианами он был христианин, с язычниками – язычник.

Лишь в 337 г., лежа на смертном одре, император Константин, подготовивший триумф христианства, согласился принять обряд крещения.

К тому времени по всей империи уже давно шли гонения на язычников. Их храмы разрушались, храмовые сокровища конфисковывались. Ведь, едва окрепнув от преследований, сами христиане стали яростно преследовать даже собратьев по вере, изобличая в своей среде и отступников от ее строгих догматов, и ее лжетолкователей.

Первый Вселенский собор христианской церкви, состоявшийся в 325 г. в Никее, осудил арианскую ересь. В провинции Африка начались гонения на донатистов, в Египте – на мелетиан. Было изобличено и множество других еретических сект.

Всеобщая победа христиан, «дарованная» Константину с небес, была присвоена правящей верхушкой христианской церкви, ставшей жестоко карать всех «бунтовщиков», возжелавших ослабить ее власть и алкавших прежнего «равенства в нищете». Так церковь из «братства отверженных» стала крупнейшей «всемирной корпорацией».

363 г.

Последним античным римским императором фактически был он – Юлиан Апостат-Отступник (331–363 гг.). С его гибелью окончательно восторжествовала христианская церковь, и появление императора-язычника на троне стало чем-то немыслимым. «Ты победил, галилеянин!» — так, по преданию, воскликнул Юлиан в час смерти (об этом упоминает в середине V в. богослов Феодорит Кирский).

В историю он вошел не только как последний язычник, правивший Римом, но и как величайший противник христианской веры. Племянник святого равноапостольного Константина Великого, он отринул веру в Иисуса Христа и, попирая устремления отцов, вернулся к вероисповеданию пращуров – к римским и греческим культам.

Как многие слова, сказанные в смертный час, возглас Юлиана был правдивым и пророческим. Его попытка остановить время, вернуть прошлое провалилась. Через 30 лет после его смерти христианство стало официальной религией Римской империи, а со временем – и крупнейшей мировой религией.

В юные годы, впрочем, ничто не выдавало в Юлиане будущего великого противника христианства. Сын Юлия Констанция, сводного брата Константина Великого, родился в Константинополе. Был крещен и воспитан в христианской вере. Однако в 6 лет он пережил трагедию, наложившую отпечаток на всю его оставшуюся жизнь.

После смерти Константина Великого в обширном кругу его домочадцев вспыхнула настоящая война. Жертвами расправ в 337 г. стали отец и старший брат Юлиана (его мать умерла еще раньше – вскоре после рождения младенца).

В тот год взбунтовавшиеся солдаты перебили почти всех мужчин из рода Константина Великого. Причина этой кровавой бойни не ясна. Возможно, подстрекателем был кто-то из сыновей императора, поделивших престол, – Константин II, Констанций II или Констант. Малолетний Юлиан тогда чудом выжил, но чувство обреченности, предчувствие скорой смерти от предательской руки отныне не покидало его.

Осиротев, рос он фактически в опале, в ссылке. Прожил год в Никомедии, императорской резиденции в Малой Азии (ныне – город Измит в Турции), под присмотром епископа Евсевия, который еще недавно крестил Константина Великого, а теперь наставлял мальчика в христианской вере. В 345 г., после нескольких лет, проведенных в Константинополе, Юлиан вновь был отослан в Никомедию, а с 346 г. со своим сводным братом жил под надзором в Каппадокии.

Монета Юлиана Отступника

По признанию самого Юлиана, религиозный перелом в нем свершился в 351 г. в святилище Митры. В его стенах он вдруг испытал сильнейшую неприязнь к христианству. Ему явился бог Солнца, Гелиос, и призвал его, Юлиана, спасти Римскую империю и ее верования, веками хранившие державу предков.

Так юный Юлиан внезапно обрел свое истинное призвание. Вскоре он стал исполнять возложенную на него тяжелую миссию. Он рано познакомился с идеями неоплатоников, приверженцев традиционной греко-римской религии. В 351 г. он даже приехал в Пергам, чтобы учиться у Эдесия, ученика знаменитого неоплатоника Ямвлиха, автора дошедшей до нас книги «О Пифагоровой жизни».

Ямвлих проповедовал теургию – ритуальное общение с богами. Он искусно породнил темное с темным: туманное учение неоплатоников – с теургическим ритуалом. Юлиана это привлекло; отныне он почитал Ямвлиха третьим великим философом, ниспосланным людям, наряду с Пифагором и Платоном.

В 351 или 352 г. Юлиан, завороженный этим учением, отправился в Эфес, чтобы заниматься у философа Максима Эфесского, который называл себя теургом. Последний окончательно убедил будущего императора в том, что ему суждено воскресить поверженных древних богов, дать им новую жизнь, а с людей сбросить оковы христианства.

Многие историки, например немецкий исследователь Клаус Брингман, автор книги «Kaiser Julian» – «Император Юлиан» (2004), считают, что уже в 351 г. Юлиан втайне стал язычником и лишь внешне выказывал приверженность к христианской вере, оставаясь «чужим среди своих», язычником среди христиан.

Немецкий историк Клаус Розен в книге «Julian. Kaiser, Gott und Christenhasser» – «Юлиан. Император, Бог и ненавистник христиан» (2006), наоборот, полагает, что решающим событием, повлиявшим на обращение Юлиана к традиционной греко-римской религии, стала внезапная смерть императора Констанция II, открывшая Юлиану путь к власти. В этом стечении роковых, но счастливых обстоятельств он узрел волю древних богов.

Боги взбунтовались в 360 г., когда недоверчивый Констанций II потребовал, чтобы Юлиан, ставший в 355 г. цезарем (можно сказать, вице-императором), отослал большую часть верных ему войск из Галлии на Восток для войны с персами. Годом ранее в этой войне уже были уничтожены несколько легионов, направленных туда из Галлии. И теперь солдаты Юлиана отказывались идти на чужую для них войну. Они подняли мятеж против Констанция II и провозгласили Юлиана августом, то есть императором.

После этого наступило… затишье. Двоевластие. Лишь в конце лета 361 г. армии двух императоров стали готовиться к решающему сражению, после того как Констанций II наконец заключил мир с персами.

Теперь гражданская война, событие столь будничное для Римской державы в последние 5 веков, была неизбежной, но римские боги, как мнилось Юлиану, на этот раз были миролюбивы. Они отняли жизнь не у тысяч римлян, а лишь у одного человека. Третьего ноября 361 г. Констанций II умер. Вся власть перешла в руки Юлиана. На ближайшие 20 месяцев он стал единоличным правителем империи.

Свершилось, он верил, чудо. 11 декабря он прибыл в Константинополь. Бескровно победив в ноябре в войне гражданской и казнив в декабре нескольких влиятельных помощников Констанция II, он объявил теперь войну религиозную.

Вот уже несколько десятилетий, со времени правления императора Константина Великого, христиане пользовались все большим расположением властей. Они начали преследовать язычников, закрывали их храмы. Император Юлиан решительно повернул время вспять. Всех отправленных в изгнание по наущению церковных иерархов, он помиловал и вернул из ссылки. По его распоряжению вновь открывались языческие храмы, возобновлялись языческие культы. Император принялся также деятельно поддерживать язычников, надеясь сплотить приверженцев традиционной веры по образу и подобию христианских общин.

Юлиан отменил все привилегии, полученные христианской церковью. Он «отделил церковь от государства», уволив со службы чиновников-христиан, занимавших важные посты, а также отстранив христиан от командования армией. В 362 г. он запретил учителям-христианам преподавать языческую литературу. Этот запрет коснулся, например, и известного позднеримского ритора Мария Викторина, который не так давно (в 355 г.), удивив многих, знавших его, отверг старых богов и принял христианство. Позднее император самолично разрешил ему преподавать, нарушив свой же указ.

Император не стал преследовать христиан, как его великий и грозный предшественник Диоклетиан. До сих пор пролитая кровь мучеников только придавала им силы, сплачивала их общины. Впрочем, император не наказывал и тех, кто самочинно нападал на христиан или изгонял их. Отступник смотрел на это сквозь пальцы. Ведь сам он был теперь «пылким врагом христианства» (Брингман).

Зато он оказался на удивление добр к христианам-еретикам. Он вернул из ссылки всех видных еретиков – новациан, донатистов, евномиан. За милосердием крылся тайный умысел. Вернувшись, изгнанники вступали в ожесточенную полемику со своими злейшими врагами – собратьями по вере. Их междоусобицы только радовали приверженцев языческих культов. Юлиан, образно говоря, возмутил светлые воды христианства подобно тому, как насмешливый негодник, бередя палкой дно пруда, мутит воду в нем.

По рассказу историка Аммиана Марцеллина, Юлиан устраивал у себя во дворце диспуты между еретиками и ортодоксами, потешая себя зрелищем их сварливой перепалки («Деяния», XXII, 5). Сам же он в своем сочинении «Против галилеян» и в многочисленных письмах безжалостно препарировал христианское вероучение, выявляя его слабости и показывая, какая опасность исходит от него. Ранневизантийский историк церкви Ермий Созомен описал отношение Юлиана к христианству следующей емкой формулой: «Прочитал, понял, презрел!»

В своем презрении к христианам он был преисполнен гордыни и выбрал себе в противники не людей, почитавших Христа, а Его самого. В сочинении «Против галилеян» он нарисовал необычайно отталкивающий портрет Христа. Себя же он объявил пророком бога Аполлона.

Казалось бы, Юлиану Отступнику удалось и впрямь совершить немыслимое – повернуть колесо времен вспять. Он обвинил христианскую церковь в нетерпимости ко всем, кто мыслит иначе, во вражде к традиционному языческому образованию. Если бы его правление продлилось десятилетия, то…

Историки до сих пор спорят о том, как развивалась бы наша цивилизация, если бы император Юлиан не был убит в 363 г., а продолжил бы свою политику постепенного ослабления, а затем и полного искоренения христианства – этой «умственной немощи», охватившей вдруг римлян и греков в последние три столетия. Удалась бы ему эта радикальная реформа мировоззрения подданных? Или все-таки нет? И Галилеянин, ненадолго забытый, снова бы победил?

Спор историков не окончен, хотя в большинстве своем они полагают, что христианская религия, пережив тяжелейший кризис в годы правления Юлиана, сколько бы оно ни длилось, снова вернула бы себе утраченные позиции.

В реальной, а не альтернативной, истории христианства Галилеянин, то есть Иисус Христос, взял реванш гораздо быстрее.

Религиозную реформу Юлиана прервала начатая им война, в которой ему суждено было погибнуть. Историки продолжают спорить о целях войны с Персией, затеянной им в 363 г. Возможно, он хотел лишь защитить восточные границы империи от грозившей им опасности – регулярных вторжений персов. Возможно, рассчитывал укрепить свою власть в стране, одержав победу над извечным противником. А может статься, он решил войти в историю как второй Александр, новый сокрушитель Персидской державы. Известно, что Юлиан считал идеальными правителями не только римских императоров Марка Аврелия и Траяна, победившего Парфию, но и Александра Македонского.

В любом случае необходимости в этом походе не было после того, как Констанций II заключил перемирие с Шапуром II, царем Сасанидов. Даже этот худой мир был лучше войны с ее непредсказуемыми трагедиями, одна из которых как раз и пресекла правление Юлиана Апостата. Словно какой-то рок – приговор Судьбы или наущение Дьявола – толкал его на эту войну, хотя персы и предлагали продолжить переговоры о заключении прочного мира, начатые с его предшественником. Юлиан предложение отверг – «себе на пагубу», как, по традиции, принято говорить о великих грешниках.

Аммиан Марцеллин сообщает, что император жаждал победить персов (XXII, 12). Вероятно, памятуя о великих полководцах прошлого, он надеялся, что, одержав ряд громких побед, завоюет сердца солдат: камни чужой страны были ему в той войне добычей второго сорта.

Однако боевой пыл императора многие участники похода не разделяли. Рим давно отвык от больших войн. Легионеры – не в пример тому, что было пять столетий назад, – чаще гибли в гражданских войнах, чем в военных походах. Пусть они и готовились всю жизнь к войне, их боевой опыт обычно исчерпывался короткими пограничными стычками с варварами.

Начинался поход, впрочем, успешно. Согласно византийскому историку V в. Зосиму, численность римской армии, выступившей в поход против Персии 5 марта 363 г., составила 65 тысяч человек.

27 марта армия переправилась через Евфрат. На сторону Юлиана сразу перешли некоторые приграничные персидские вассалы (в основном арабы по национальности). Верные им воинские части пополнили армию римлян.

7 апреля император вторгся в Ассирию, вот уже тысячу лет как сломленную и покоренную персами. Наконец, армия Юлиана приблизилась к одной из персидских столиц – Ктесифону. Однако ее осада не удалась. Воины стали роптать. Ближайшие сподвижники Юлиана начали отговаривать его от продолжения войны. Длить же осаду, не имея специальных осадных машин, он и так не мог. Не осталось и припасов: партизаны-персы, храбро защищая свою страну, использовали тактику выжженной земли.

Римляне изнывали в пустынном краю. Персы же перешли в контрнаступление. Если в битве при Маранге, на берегу Тигра, римляне выдержали удар, то в следующем сражении, 4 дня спустя, 26 июня, Юлиан, увлекшись, ринулся в схватку, «забыв в суматохе панцирь» (Аммиан Марцеллин, XXV, 3), и получил смертельный удар копьем в живот.

Земную битву он проиграл в тот день персу Шапуру II, небесную – галилеянину Иисусу. Оглядываясь на прожитый день, он мог бы молвить: «Ты победил, Перс!». Но, оглядываясь на прожитую жизнь, он произнес: «Ты победил, Галилеянин!». И кто нанес великому Апостату смертельный удар, персидский ли воин, бросившийся ему навстречу, или римский солдат, тайный христианин, коварно напавший сзади? В выигрыше от смерти государя оказались те и те, персы и христиане.

Юлиан же умер в 32 года, как и обожаемый им языческий царь Александр Македонский. После смерти императора Юлиана уже ни один античный правитель не отваживался нападать на Персию. И никто из европейских правителей вплоть до XX века не бросал вызов христианству, не пытался искоренить эту всесильную, как человеческий разум, религию.

Об успехах же «религиозной контрреволюции», начатой Юлианом, и ее перспективах можно судить хотя бы по следующему факту: когда римское войско после его гибели выбрало нового императора, им оказался… христианин Иовиан. Этот выбор перечеркивал всю религиозную политику Юлиана. Его соперник, Галилеянин, торжествовал.

Историки, в принципе, едины во мнении, что поход Юлиана против Персии был плохо спланирован. Подготовка к нему велась поспешно. Похоже, что Юлиан недооценил и мощь Персидской державы, и неблагоприятные климатические условия – как недооценил и жизнестойкость христианской религии, а также популярность ее среди населения Римской империи (особенно восточной ее части).

Хвалебные, проникновенные слова античных писателей – Аммиана Марцеллина и ритора Либания, произнесенные или написанные после смерти императора Юлиана, были, очевидно, искренними, как искренней была и радость жителей многих римских городов, когда пришло известие о смерти ненавистного им правителя.

451 г.

Во всем виноваты гунны. Они «напали на аланов, аланы – на готов, а готы – на тайфалов (германское племя, жившее в IV в. в Северном Причерноморье. – А. В.) и сарматов; готы, изгнанные из их собственной страны, прогнали нас из Иллирии», – сетовал в конце IV в. медиоланский (миланский) епископ Амвросий и пророчествовал: «И это еще не конец».

Победив готов (германцев), гунны со временем продвинулись на запад и захватили римскую провинцию Паннония, сделав ее плацдармом для войн с империей. Римлянам вторжение гуннской конницы, и верно, предвещало гибель их тысячелетней державы.

В 476 г., через сто лет после того как толпы готских беженцев пришли к границам империи, спасаясь от гуннской напасти, пала и сама империя, словно зараженная от других переселившихся в ее пределы племен той смертельной немочью, что с появлением гуннов, налетевших, сказал бы средневековый историк, как чума, поразила вначале варваров, живших вдоль границ империи, а затем отравила ее организм. Римская империя умерла. Словно бич Божий хлестнул по редкостной вазе и разметал ее жалкие осколки.

Варвар из племени герулов Одоакр, чей отец еще служил славному витязю Аттиле, сместил последнего императора, правившего западной частью империи, – 15-летнего Ромула Августула.

Но, сказать по правде, Одоакр лишь признал мертвым мертвое. Весь V век Западная Римская империя в муках умирала. Ее положение стало критическим с тех пор, как среди гуннов появился могучий, непобедимый вождь – Аттила (ок. 395/400—453), «бич Божий».

Имя его, возможно, германского происхождения. Еще знаменитый немецкий филолог и лингвист Вильгельм Гримм (один из братьев Гримм) предположил, что Attila представляет собой уменьшительно-ласкательную форму готского (то есть древнегерманского) слова atta («отец»), а значит, переводится как «папаша». Напав на готов в 375 г., гунны ведь не истребили их и не всех загнали в пределы Римской империи. Часть готов смешались с гуннами. Готы носили гуннские имена, а гунны – готские, как часто бывает при смешении народов. Возможно, что у Аттилы изначально было и свое, гуннское, имя, но готы, переиначив его, превратили в имя, звучное еще и сегодня.

Современный британский историк Питер Хизер, автор «Падения Римской империи» (2005; рус. изд. 2011), даже предположил, что Аттила мог быть германцем по происхождению.

Сами гунны ничего не могли поведать об Аттиле, о себе. Традиционно считается, что у них не было письменности. «Писцами Аттилы были не гунны, а римляне», – подчеркивал американский историк австрийского происхождения Отто Менхен-Хельфен, автор «Истории и культуры гуннов» (1973; рус. изд. 2014). Историю великого переселения гуннов в Европу донесли до нас авторы, не скрывавшие своей ненависти к ним.

Автор готской истории, «Гетики», Иордан особенно презрительно отозвался о гуннах, нагонявших на врагов «величайший ужас своим страшным видом» («Гетика», 127). Иордан лишил гуннов даже человеческого облика, написав, что у них не лицо, а «безобразный комок с дырами вместо глаз» («Гетика», 127).

Встреча папы Льва с Аттилой.

Фреска Рафаэля в Ватикане. 1514 г.

Один из самых авторитетных античных историков, грек Аммиан Марцеллин, долго живший в Риме и, по-видимому, никогда не видевший гуннов, тоже не жалел черной краски для их личин: «Они имеют чудовищный и страшный вид, так что их можно принять за двуногих зверей или уподобить тем грубо отесанным наподобие человека чурбанам, которые ставятся на краях мостов» («Деяния», XXXI, 2).

Давно установлено, что некоторые злобные пассажи о гуннах Аммиан Марцеллин «списывал» из сочинений других авторов, и это характеристики варваров вообще, «нелюдей», живших за пределами цивилизованного мира.

Например, Аммиан Марцеллин пишет, что гунны «день и ночь проводят […] на коне, занимаются куплей и продажей, едят и пьют и, склонившись на крутую шею коня, засыпают и спят так крепко, что даже видят сны» (XXXI, 2). Ровно за три с половиной века до него римский историк Помпей Трог написал почти то же самое о парфянах: «Все время они проводят на своих конях. Верхом они воюют, участвуют в пиршествах; все, что они ни делают, сами по себе или в обществе других, делают на конях». Менхен-Хельфен, комментируя этот пассаж, заметил: «Аммиан понял Трога совершенно буквально. “Все время” (omni tempore) он переделал в “день и ночь” (pernox et perdui), и потому гунны в его описании даже спят на лошадях».

По словам Аммиана, гунны питались лишь полусырым мясом, не умея его приготовить. Они клали его «на спины коней под свои бедра» и давали «немного попреть» (XXXI, 2). В этом обвиняли когда-то и германцев. Археологи, однако, заметят, что в захоронениях гуннов регулярно находят медные котлы, а значит, они умели готовить. В котлах они как раз и варили мясо.

Их образ жизни заметно отличался от сатирических зарисовок античных историографов. По Аммиану, гунны вели жизнь, достойную царства Пана: «Никогда они не укрываются в какие бы то ни было здания; напротив, они избегают их, как гробниц, далеких от обычного окружения людей. У них нельзя встретить даже покрытого камышом шалаша» (XXXI, 2).

Несколько десятилетий спустя византиец Приск, побывавший в резиденции Аттилы с дипломатической миссией, был изумлен, увидев, что гунны живут селениями, и в их домах, пусть и не везде, имеются даже купальни. Одно из таких селений было «подобно обширнейшему городу» (Иордан, «Гетика», 178).

В резиденции Аттилы в 448 г. не было и дикарской вольницы. У него имелась своя канцелярия; она вела дипломатическую переписку с обеими имперскими столицами – Римом и Константинополем. В канцелярии был налажен строгий учет и контроль. Письмоводителями Аттилы, сообщает Менхен-Хельфен, были «галл Констанций, итальянец, носивший такое же имя, паннониец Орест и Рустиций из Верхней Мезии». Писцы, например, составляли подробные списки всех гуннских воинов, которые осмелились перебежать на сторону римлян.

По сути, гунны находились на той же ступени развития, что и ахейские греки, напавшие на «культурную столицу» Анатолии во II тыс. до н. э. – Трою и разграбившие ее, а сам Аттила – если и не гуннский Ахиллес, то уж точно страшный в гневе Аякс.

Сегодня историки сходятся в том, что гунны были кем-то вроде сухопутных пиратов. Они нападали на города и страны, требуя «деньги и еще раз деньги» (П. Хизер). «Их руки ужасны, – писал римский поэт Сидоний Аполлинарий (V в.). – Своим оружием они рассылают неизбежную смерть; в своей преступной ярости никогда не промахиваются».

В каком-то смысле римляне сами накликали на себя беду. В позднем Риме один узурпатор сменял другого, одна гражданская война следовала за другой. В этой великой смуте, охватившей империю, было чем поживиться и пришлецам вроде гуннов. Тот же Аммиан Марцеллин, хорошо сознавая это, прибег к такому сравнению: варвары ведут себя, «как дикие звери, привыкшие нападать на стада из-за небрежности пастухов» (XVI, 5).

Поначалу, впрочем, гунны были не так смелы, как представляется нам теперь. До Аттилы они мало чем отличались от других варваров. Разбойники по своей натуре, они легко становились и наемниками – лишь бы добыча была их.

В 424 г. гунны-наемники воевали в Северной Африке на стороне Иоанна Узурпатора, провозгласившего себя римским императором. Год спустя гуннская конница под началом Флавия Аэция, который со временем станет «последним из римлян», последним крупным римским полководцем, сражалась с восточноримскими войсками. По преданию гуннский царь Руга привел под знамена Аэция 60 тысяч наемников.

Появление этой огромной армии предваряло последний выход гуннов на историческую сцену. Если прежде они стращали племена за пределами Римской державы или доблестно служили ей, то в 434–453 гг. сами взялись решать ее судьбу. Теперь Римская держава была не громадной горой вдалеке, которую не сломить, теперь она была россыпью драгоценных городов на пути гуннской конницы. Их можно было штурмовать или…

Смена парадигмы связана с фигурой Аттилы. «Он сокрушил почти всю Европу, оставив после себя лишь руины» – таков был неизменный приговор историков той эпохе и ее протагонисту, царю гуннов.

Готский историк Иордан назвал Аттилу «ужасом всех стран» («Гетика», 183). Его «приплюснутый нос» и «отвратительный цвет» кожи производили самое неприятное впечатление.

У страха перед Аттилой глаза и впрямь были велики. В описаниях гуннов, оставленных современниками (а тем более поздними авторами), вымысел, однажды навеянный ужасом, преобладал над фактами. Аттилу описывали как жестокого зверя (в лучшем случае – как пьяницу и сумасброда).

Когда же рассказчики обращались к высшему смыслу, проступающему сквозь ткань мировой истории, он был «бичом Божьим». Он послан был в этот мир, чтобы наказать людей за грехи. Его появление было карой Господней, его уход – милостью Божьей. Войско гуннов, ведомое Аттилой, словно огромный бич, заносилось над миром, грозя нанести удар, – по велению Бога, мнилось в страхе многим.

Все это, полагают некоторые современные историки, далеко от действительности.

Начнем с того, что империя Аттилы, якобы простиравшаяся от Урала до Британских островов, на самом деле, как отмечал блестящий знаток истории гуннов Менхен-Хельфен, была едва больше владений царя даков Буребисты, который в I в. до н. э. правил территорией от устья Дуная до Словакии. Сравнивать «империю» Аттилы с державой Чингисхана, иронизировал Менхен-Хельфен, значит поддаваться «искушению найти аналогии там, где их нет».

По словам немецкого историка Германа Шрайбера, автора книги «Die Hunnen» – «Гунны» (1975), «Аттилу нельзя упрекнуть ни в чем из того, в чем нельзя было бы упрекнуть и его современников». Разве он был, например, намного хуже, чем готский вождь Теодорих Страбон, который в конце V в. наводил страх на Византийскую империю? Наибольшая дань, которую Аттила затребовал с римлян, составила 2100 римских фунтов золота ежегодно (1 фунт = 327,45 грамма) – всего на 100 фунтов больше, чем 30 лет спустя испрашивал у византийского императора Льва I Теодорих Страбон.

Аттила был, по словам Менхена-Хельфена, «единоличным правителем гуннов, своего собственного народа, а также повелителем готов и гепидов». Если, не поддаваясь напрасным эмоциям, придирчиво описывать его отношения с римлянами, то «он слыл сильным воином, не раз доставлявшим беспокойство римлянам, но никогда не был для них прямой и явной угрозой». Не был бичом Божьим! Сокрушить Римскую державу ему было не по силам.

Что же касается ужасной славы, Аттила и его гунны заслужили ее, в первую очередь, из-за своей особой – «нечеловеческой» (для жителей средиземноморского мира) – внешности, а также из-за того, что войну они вели не по классическим канонам. Византийский историк Зосим в «Новой истории» описал столкновение между гуннами и готами в 375 г. С флангов гунны «осыпали врага тучами стрел, учинив небывалую бойню».

Современные историки сравнивают тактику, применявшуюся гуннами, с принципами ведения боя, которые практиковали другие «бичи Божьи» – Кир, Дарий, Александр Македонский. Такую аналогию провел, например, индийский историк Рахул Санкритьяян в книге «History of Central Asia» – «История Центральной Азии» (1964).

Разумеется, любая переоценка прошлого имеет свои пределы. Великий ненавистник людской Аттила и в новом ракурсе не выглядит великим гуманистом. «Исконной его чертой была ненасытная воля к власти. Любыми средствами он был готов добиваться своего», – пишет немецкий историк Клаус Розен, автор вышедшей в 2016 г. книги «Attila. Der Schrecken der Welt. Eine Biographie» – «Аттила. Ужас мира. Биография».

Власть кружила голову, возносила до небес. Став царем разношерстного сброда, Аттила почувствовал себя ровней римским императорам (и соответственно повел себя). Но, облеченный властью, он остался таким же варваром, как и был, – ел, например, с деревянных тарелок (даром что не из корытца, как излюбленные персонажи аллегорий и басен). Гостей же своих угощал, случалось, из золотой посуды.

Непобедимый полководец, он был велик постольку, поскольку слаб был Рим, тих был град Константинов. Знаменитые римские герои в былые времена легко побеждали и не таких «степных волков», как Аттила со своими сынами степей – гуннами. Теперь же…

В сущности, Аттила, этот «бич Божий», должен был стать лишь одним из концов «раздвоенной, хвостатой плетки». Традиционно гуннами правили два царя, но Аттила обманул своего брата Бледу и лишил его власти. «Аттила, царь гуннов, Бледу, брата своего и соратника по царству, убил и его народы вынудил себе повиноваться», – сказано в «Хронике Проспера Аквитанского», написанной в середине V в.

К тому времени Римской империей тоже правили два императора. Фактически страна была расколота. И союзникам-соперникам, ее правителям, недоставало политической воли, чтобы в трудную минуту собрать свои силы в кулак и уничтожить наглого варвара, вздумавшего угрожать их отечеству. Они предпочитали порознь терпеть, платить Аттиле дань, мириться с ним – но не друг с другом.

Восточной Римской империей правил Феодосий II, решивший откупиться от Аттилы огромными деньгами – 2100 фунтами в год! Ни один римский император не выплачивал прежде таких немыслимых сумм заносчивым варварам, где бы они ни жили, за Рейном, Дунаем или Евфратом.

Правитель Западной Римской империей Валентиниан III также убоялся войны с гуннами и, вместо того чтобы наказать Аттилу, стал заискивать перед ним, называя его «другом римского народа».

В переговорах с византийцами, как и затем с Западной Римской империей, Аттила лавировал, ловко используя вражду, зримо нараставшую между двумя половинами распавшейся державы. Ведь правители Запада и Востока думали одинаково шаблонно, надеясь «при помощи гуннов победить другую половину империи и воссоздать великую державу» (Шрайбер).

В своем стремлении угодить Аттиле оба правителя состязались, ибо жили по принципу: целуй руку, которую не можешь укусить. Они регулярно посылали к гуннскому царю своих эмиссаров, дабы те оказывали ему всяческие знаки внимания.

Аттила гневался, и римляне осыпали его богатыми дарами: золотом, драгоценными камнями, изысканными тканями и сладостями, «которые гуннам были неведомы, а потому они оказывались особенно падки на них», пишет Розен. «Бич Божий» был что горькая пилюля, которую так легко подсластить.

Любовь Аттилы к подаркам порой принимала гротескные черты. Так, убедившись, что его посланников, отправленных к императорскому двору, щедро одаривают, Аттила, по словам византийского историка Приска, стал выдумывать любые пустячные предлоги, чтобы отправить делегации к императорам. Привезенные назад дары он пересчитывал, пересматривал – как ребенок. Но это дитя сразу же превращалось в бестию, если его пытались провести. Аттила велел распять своего секретаря Констанция, когда тот кое-что утаил от него, вернувшись из столицы.

По сути, большую часть времени, что Аттила со своим воинством пребывал у границ Римской империи, этот свирепый гунн был не «бичом Божьим», а какой-то ненасытной утробой – можно сказать, «преисподней, где исчезали римские богатства».

Аттила превратил основное занятие гуннов – войну – из страшной молодецкой забавы в прибыльное предприятие, «промышленную отрасль» эпохи первоначального накопления. Вместо того чтобы покорить всю Византию или Италию, он предпочитал втридорога сбывать чужой покой и свободу, получая за них сотни фунтов золота ежегодно. Кроме того, византийцы согласились, например, открыть свои рынки гуннским купцам. Как пишет Шрайбер, подобное соглашение дало гуннам счастливую возможность превратить золото, взимаемое в виде дани, в различные товары.

Обоих императоров это начинало тяготить. В 448 г. Феодосий II задумал устранить своего обиралу, подослав к нему убийцу. Но затея не удалась, а Аттила наказал двуликого обидчика-императора не «огнем и мечом», а крупной контрибуцией.

Вопреки своей репутации «великого воина», Аттила добывал себе богатства не военными походами, а – по обыкновению – шантажом. Он был для Рима не мечом карающим, а мечом крадущим. За ущерб, понесенный в стычках с римлянами, Аттила предпочитал не мстить, а брать мзду. Золото было лучшим средством в делах чести, нежели слепая ярость. Лишь одно приводило его в бешенство – и с этим нельзя было ничего поделать: если император, пусть невольно, пусть невзначай, относился к Аттиле свысока. Для него мир был устроен по его логике: где два императора, там и третий. Если же римляне не согласны с тем, что мир земной поделен между тремя императорами, пусть они расплачиваются золотом за свое неведение.

«Бич Божий» искал лишь одного – земной власти. Власти над всеми землями от Кавказа до Дуная и Рейна, что римлянам не принадлежали. Власть эта оказалась недолговечна.

17 лет сохранялось шаткое равновесие. 17 лет «бич Божий» нависал то над Западной, то над Восточной Римской империей, но не опускался, не наносил ударов. Под властью Аттилы сплотилась вся Великая степь – от Каспийского моря до Германии.

Но летом 451 г. громадная армия, состоявшая из гуннов и их союзников-германцев, пришла в движение – направилась в сторону Италии.

Именно тогда у стен города Труа якобы и прозвучали памятные слова: «Я – Аттила, бич Божий». Так, согласно позднесредневековому преданию, Аттила молвил святому Лу, архиепископу Труа. Молвил – и пощадил город.

На равнине, расстилавшейся за ним, на так называемых Каталаунских полях, его армия встретилась с римской армией, которую привел сюда Аэций. Под командованием «последнего из римлян» в одном строю сражались римляне, галлы, франки, вестготы. На стороне Аттилы боролись гунны, остготы, франки. Жестокая сеча продолжалась до ночи. Победитель в этом кровопролитном сражении так и не был выявлен, хотя гунны и понесли громадный урон. По словам Иордана, в тот день с обеих сторон пали до 165 тысяч человек, не считая 15 тысяч гепидов и франков, которые «перекололи друг друга в схватке» накануне («Гетика», 217).

В принципе Аттила остался непобежденным. Ему удалось спасти значительную часть своей армии от разгрома и истребления. Вместе с верными ему войсками он проделал долгий путь из Галлии в Паннонию, и на всем этом пути никто не отваживался напасть на отступавшую армию.

Весной следующего года гунны снова разграбили ряд городов Верхней Италии, но не пошли на Рим. «Бич Божий» просвистел над страной и умолк. А год спустя Аттила умер в разгар очередной брачной ночи, буквально захлебнувшись в крови: она пошла носом и горлом так сильно, что остановить ее было уже нельзя.

Империя гуннов пережила самого грозного и славного из своих царей всего на какой-то десяток лет. Его рожденные во грехе сыновья впали в грех раздора. В их братоубийственной войне погибла вся их держава, распавшаяся на части, – как глиняный сосуд, по которому откуда-то свыше ударил тяжелый «бич Божий».

В 469 г. погиб последний известный нам царь гуннов Денгизик, сын Аттилы. «Его голова была доставлена в Константинополь, пронесена в процессии по главной улице и установлена на шесте на площади. Весь город сбежался, чтобы посмотреть», – подвела итог триумфу и трагедии гуннов «Пасхальная хроника», анонимная византийская хроника, написанная около 630 г.

Империя, выстроенная Аттилой, превратилась в «дикое поле», населенное вольными, враждующими племенами. Пройдут века, прежде чем на этих землях вновь возникнет своя государственность.

Внезапно гунны ворвались в мировую историю, внезапно они исчезли из нее. Они не оставили потомкам ни памятных храмов, ни многочтимых законов, наследуемых народами. Они лишь «явили миру поразительный пример вторжения дикой, необузданной первородной энергии в давно устоявшееся цивилизованное пространство» (Шрайбер).

Подлинной же угрозой для Рима были все-таки германцы. Их племенам – остготам, вестготам, вандалам, франкам, лангобардам – и пришлось делить части поверженной державы.

862 г.

Эта фраза вот уже третий век разжигает споры в рядах отечественных историков. В 1749 г., к тезоименитству императрицы Елизаветы, российский академик немецкого происхождения Ф. И. Миллер написал работу «Происхождение народа и имени российского». Обстоятельно, опираясь на материалы исландских саг и русских летописей, он доказывал, что династия Рюриковичей, более 700 лет правившая на Руси, имеет скандинавское («норманнское») происхождение.

Его работа вызвала возмущение среди русских ученых, включая М. В. Ломоносова и исследователя Камчатки С. П. Крашенинникова. Неужели гордые славяне, еще недавно, при Петре Великом, разбившие шведов, в древности униженно просили их пращуров «княжить и володеть нами»?

Директор Петербургской библиотеки Академии наук, бывалый царедворец И. Д. Шумахер, некогда покровитель Миллера, а затем его заклятый враг, насмешливо писал про своего бывшего протеже, вздумавшего «умничать»: «Дорого он заплатит за свое тщеславие!»

По Шумахеру, «происхождение народов весьма неизвестно». Современные историки охотно добавят, что с глубокой древности у многих народов бытовала традиция считать себя потомками людей, переселившихся в эту страну издалека. Например, в основе «римского мифа» лежало предание о том, что после гибели Трои бежавшие из нее Эней и его спутники сумели достичь берегов Италии. От них, как считалось, и вел свое происхождение римский народ.

Столь же устойчивым было мнение и о том, что правящая династия в той или иной стране имела иноземное происхождение или опиралась на пришлых людей. Это мнение подкреплялось обычно фактами.

Рюрик, Трувор и Синеус.

Радзивилловская летопись. XV в.

Немецкий историк Х в. Видукинд Корвейский в составленной им хронике «Деяния саксов» (I, 8) приводит рассказ о том, как некогда жители Британии прибыли к саксам со слезной просьбой. «Обширную, бескрайную свою страну, изобилующую разными благами», они готовы были вручить вождям саксов, чтобы те правили ею и защищали от «постоянных вторжений врагов».

В 878 г. Альфред Великий, правитель англосаксонского королевства Уэссекс, заключил мирный договор с Гутрумом, предводителем отряда датских викингов, разорявших его страну, после чего многие викинги расселились в Уэссексе. Так на востоке Англии возникла «Дания в миниатюре», Денто – «область датского права», просуществовавшая до 955 г., когда был изгнан последний скандинавский правитель Йорка Эйрик Кровавая Секира.

В 911 г. французский король Карл III Простоватый заключил похожий договор с Хрольвом (Роллоном), предводителем отряда викингов (норманнов), осевших в долине Сены. Прирученные королем Карлом скандинавы должны были защищать Францию от нападения других, «хищных аки звери», викингов. Этот договор положил начало образованию герцогства Нормандия.

Знаменитый рассказ из древнерусской исторической хроники, Повести временных лет, описывавший события середины IX в., был схож с этими историями. В то время северные и северо-западные области расселения восточных славян, как и побережья Англии и Франции, подвергались нападениям викингов, приходивших сюда искать богатства, а то и власти. Ведь предводитель подобной «бродячей дружины», придя к славянам, в IX – середине Х вв., тоже легко мог стать правителем целой области, завоевав ее или получив приглашение «княжить» от жителей какого-либо города. Тогда «княжеское достоинство на Руси определялось не только знатностью происхождения человека, но и тем, обладал ли он этим статусом фактически», – пишет российский историк А. С. Королев («Святослав», 2011).

С одного из таких приглашений и начинается история государства Российского. В год 6370 (862), в разгар междоусобиц, одолевавших славян, они решили следующее: «„Поищем себе князя, который бы владел нами и судил по праву”. И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные норманны и англы […]. Сказали руси […]: “Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами”. И избрались трое братьев со своими родами и взяли с собой всю русь, и пришли, и сел старший, Рюрик, в Новгороде, а другой, Синеус, – на Белоозере, а третий, Трувор, – в Изборске. И от тех варягов прозвалась Русская земля».

Историк Ф. И. Миллер первым обратил всеобщее внимание на этот летописный рассказ и был обвинен в том, что не любит русский народ. С его усердных исторических разысканий берет начало, как выразился современный исследователь Д. Н. Верхотуров, «старинная забава русских историков – спор о варягах» («Valla», 2018, № 4).

Еще «отец русской истории» Н. М. Карамзин, с большим почтением относившийся к трудам Миллера, полагал (и обстоятельно доказывал), что «варяги», приходившие на земли восточных славян в IX–X вв. или же нападавшие на них, имели скандинавское происхождение, то есть были викингами, как те, кто разорял в те же годы берега Англии или Франции.

Но если в Западную Европу викинги приплывали по морю на парусных кораблях, то в глубь Восточной Европы продвигались по рекам на гребных судах. Здесь они звали себя Ruotsi, «русь», что переводится как «воины-гребцы» (кстати, финны и эстонцы до сих пор зовут шведов «руотси», «руосси»). «Те варяги назывались русью». Это надплеменное наименование «становится впоследствии обозначением княжеской дружины, а затем распространяется на подвластные первым варяжским князьям земли и племена, превращаясь в название страны – “Русь”», – пишет российский историк Е. В. Пчелов («Рюрик», 2010). Точно так же область расселения норманнов во Франции стала именоваться Нормандией.

Зато свой родной язык викинги со временем забыли, растворившись среди коренных жителей тех мест, где обосновались: во Франции они говорили теперь на французском, в Русской земле – на «словенском», или русском. Лишь отдельными блестками-словами напоминает о себе давно забытое, почти онемевшее прошлое. Ряд широко известных нам слов в русском языке имеет скандинавское («варяжское») происхождение. К ним относятся витязь, стяг, кнут, якорь, ящик, скот, сельдь.

И еще их присутствие напоминает о себе многочисленными находками, которые сделали археологи за последние десятилетия. Предметы скандинавского происхождения найдены во всех древнерусских торгово-ремесленных поселениях (Ладога, Тимерево, Шестовица) и ранних городах (Новгород, Псков, Киев, Чернигов). «Скандинавы не просто бывали на Руси, торговали с Русью, но и жили, работали и умирали здесь», – подчеркивает Е. В. Пчелов. Более 1200 скандинавских предметов вооружения, украшений, амулетов и предметов быта, а также орудий труда и инструментов VIII–XI вв. происходят примерно из 70 археологических памятников Древней Руси. Известно около 100 находок граффити в виде отдельных скандинавских рунических знаков и надписей. Масштабные археологические раскопки, проводившиеся в советское время, привели к признанию значительной роли скандинавов в становлении Руси.

Итак, история призвания варягов обсуждалась в научных кругах России с середины XVIII в., но то, что долгое время замыкалось в рамках академических споров, с 1930-х гг. легко могло стать «академическим делом». Научный спор превратился в идеологический. В нацистской историографии подчеркивалось, что славяне, расселившиеся в великой и обильной стране, не способны были навести здесь порядок до тех пор, пока на их землю не пришли истинно нордические люди – норманны, давшие им государственность. Теперь все повторялось…

В свою очередь, в СССР стало опасно утверждать, что история нашей страны начинается с того, что «княжить и володеть ей» пришел отряд викингов, то бишь германцев. Сомневаться в исконно славянском характере Русского государства отныне было запрещено. Любое противное мнение считалось ненаучным, а факты, его подтверждавшие, замалчивались или толковались превратно.

Что ж, как шутил недавно умерший российский историк Л. С. Клейн: «Если бы татарское иго было менее освещено источниками, то признание его тоже бы отвергалось ультрапатриотами как унизительное для восточных славян, и были бы в науке татаристы и антитатаристы…» («Антинорманизм как проявление “научного патриотизма”», 2018).

Лишь с 1960-х гг. идеологические фантазии сталинской эпохи начинают уступать место анализу реальных фактов. Теперь в кругах серьезных историков уже никто не оспаривает тот факт, что государственность среди славянских племен Восточной Европы зародилась лишь с появлением здесь пришлых воинов – варягов, которые, впрочем, быстро «ославянились», смешались с местным населением, когда захватили власть над ним. Сегодня споры ведутся вокруг национальности варягов. Археологические находки и лингвистические данные однозначно свидетельствуют, что это были скандинавы, но ряд историков считают такой вывод «непатриотичным» и говорят о прибалтийских славянах-ваграх. Что ж, во все времена история была очень идеологизированной наукой!

964 г.

В парке уездного города Серпухова по соседству с памятником Петру Аркадьевичу Столыпину, последнему рыцарю Старой России, спасшему страну от разрушительной революции 1905 г., воздвигнут памятник первому рыцарю Древней Руси, князю-витязю Святославу (годы княжения: 945–972). Воин-герой молча смотрит на деятеля-героя, и их разделяет славная тысячелетняя русская история.

Святослав и впрямь, как никто другой из князей русской старины, пробуждает в памяти образы рыцарей средневековой Европы – тех, кто через сто лет с лишним лет после его гибели, будучи обуреваем такой же, как и он, жаждой сражаться, отправится в поход на Святую землю. Свою «землю обетованную» всю недолгую жизнь искал и он, Святослав, походя круша чужие царства с той же легкостью, с какой ломают стулья.

Князь Святослав.

Скульптор Е. А. Лансере. 1886 г.

История его жизни умещается на нескольких страницах Повести временных лет (далее курсивом выделены цитаты из нее), и почти все, что рассказано там, посвящено военным походам Святослава, до которых он был жаден, как настоящий политик – до интриг. Но Святослав, если подводить итог его свершениям, политиком не был. Почти все, чего он добивался, было после его смерти утрачено: и языческая вера, которую он отстаивал, смеясь над крещеными («ибо для неверующих вера христианская юродство есть»), и низовья Волги – хазарская земля, пройденная им, стремительным, как кочевник («быстрым был, словно пардус»), и завоеванное им болгарское побережье, где он замыслил осесть («не любо мне сидеть в Киеве, хочу жить в Переяславце на Дунае – ибо там середина земли моей»). Даже могилы своей он не обрел после смерти. Убитый печенегами в пути, он стал добычей их, как иной зверь становится добычей волков. Они «взяли голову его, и сделали чашу из черепа, оковав его, и пили из него».

В стольном граде Киеве Святослав, пожалуй, всегда чувствовал себя витязем на распутье. Отсюда, из Киева, ему открывался путь в далекие земли, к славе и богатству, которых он всегда искал с тех пор, как, возмужав, стал во главе дружины. И, по словам летописца, любой поход Святослав начинал, как доблестный, благородный рыцарь. Он «посылал [гонца] в иные земли со словами: “Хочу на вас идти”» (в «Истории государства Российского» Н. М. Карамзин передал эти слова так: «Иду на вас!», а цитируются они обычно: «Иду на вы!»).

Эту благочестивую картину портят только историки, древние и современные. Например, византиец Лев Диакон на страницах своей «Истории» (Х в.) не устает презрительно ругать «Сфендослава» (Святослава), наделяя его и «варварской наглостью и спесью», и «бесчеловечной свирепостью», и «варварским бешенством и безумием» (VI, 10). Современные же историки, рассказывая о походах Святослава, стараются избавить его от дипломатичной предупредительности: «Каким был Святослав на самом деле, определить по летописи трудно. Вот и на болгар он напал внезапно, без предупреждения, вновь противореча летописному “хочу на вас идти”» (А. С. Королев. «Святослав», 2011).

Вероятно, так ошеломительно начинались почти все его походы, и почти все они очень скупо описаны летописцами. Подчас трудно, а то и невозможно выяснить не только подробности походов, но даже их сроки, маршруты и конечные цели.

Сделав все эти оговорки, расскажем о жизни Святослава. Он родился, считают многие, в 942 г. Этому противоречит, впрочем, ряд дошедших до нас сообщений. Например, в Повести временных лет говорится, что в 970 г. у Святослава (в 28 лет?) было три взрослых сына: одного из них, Ярополка, женившегося годом ранее на «грекине», он оставил княжить в Киеве, Владимира отправил в Новгород, а Олега – к древлянам.

В 945 г. Святослав осиротел после расправы восставших древлян над его отцом, князем Игорем. Вплоть до 969 г., почти до самой своей кончины, он правил страной вместе с матерью, княгиней Ольгой. Первые два десятка лет его правления мы видим, правда, лишь глазами его матери, которая долго «пребывала с ним в любви», а приняв крещение в Константинополе в 955 г., молилась за Святослава «всякую ночь и день, воспитывая сына до его возмужалости и до его совершеннолетия».

Когда же сын повзрослел, с ним фактически не пришлось делиться властью, ибо он готов был властвовать над всем миром, но только не над материнским Киевом. С 964 г., собрав «много воинов храбрых», он ринулся, как барс, в походы.

В 964–966 гг. вся центральная и южная часть современной России, не принадлежавшая тогда Киеву, стала театром военных действий. Их точная хронология вызывает нескончаемые споры среди историков. Вкратце же ход войны, затеянной Святославом, можно описать так: после столкновения с вятичами русское войско на кораблях спускается по Дону к хазарской крепости Саркел и, разорив ее, движется по течению реки и вступает в Азовское море. Русы достигают Керченского пролива, захватывают город Таматарху (будущая Тмутаракань) и наносят поражения ясам (аланам) и касогам (адыгам). При этом, как отмечает А. С. Королев, «исследователи обратили внимание на то, что практически сразу Святослав нарушает приписываемое ему летописцами правило – предупреждать врагов о своем появлении заранее».

В 967 г. византийский император Никифор Фока отправляет к Святославу своего посланника Калокира, снабдив его большим количеством золота. Уговоры посла и неотразимая прелесть его даров сделали свое дело. Святослав согласился завоевать для императора Болгарию, в то время очень враждебную византийцам.

Летом 968 г. Святослав внезапно напал на Дунайскую Болгарию во главе войска численностью, по некоторым оценкам, до 40 тысяч человек (Лев Диакон писал о 60 тысячах). Летопись сообщает, что «одолел Святослав болгар, и взял городов их 80 по Дунаю, и сел княжить там в Переяславце». Историки же поясняют, что Святослав, высадившись в устье Дуная, занял лишь территорию нынешней Добруджи, в том числе крупный торговый город Доростол, но до декабря 969 г. даже не пытался захватить Великий Преслав (столицу Дунайской Болгарии), находившийся всего в 100 километрах от него.

Необходимость вернуться домой весной 969 г., чтобы отогнать печенегов, а затем и кончина «у него на глазах» матери – все это вынудило Святослава приостановить войну. Он оставался в Киеве до конца лета. Зато потом разгромил болгар, а после того как пригласивший его император Никифор Фока был убит и почти сразу умер болгарский царь Петр, Святослав изменил цель своей военной кампании, нисколько не считаясь теперь со стороной, пригласившей его. Судя по отсутствию разрушений в Великом Преславе, новый болгарский царь Борис II не стал оборонять столицу, а сдал ее на милость победителя.

Этот успех вскоре был закреплен новым военным союзом, объединившим русов, болгар, венгров и печенегов. Союзники начали войну с Византией, но удача быстро изменила им. Новый император Иоанн Цимисхий методично подчинил себе Болгарию. Летом 971 г. был заключен мир. Столица Болгарии была переименована в Иоаннополис в честь императора, и там был поставлен византийский наместник.

Святослав известил Иоанна Цимисхия о том, что «идет от вас» – что он готов покинуть Болгарию, страну, которой еще долго мог бы править, если бы не его лихая рыцарская безоглядность, побудившая его захватить все и сразу.

Император же решал все сразу. Легко покорив при помощи русов Болгарию, так долго досаждавшую византийцам, он теперь хотел наказать и самих русов. По договоренности с ним печенеги напали на поредевшую армию Святослава, возвращавшуюся домой, и у днепровских порогов перебили многих воинов. Пал и Святослав, сложив свою голову, ставшую варварским трофеем.

1209 г.

Они называли себя «истинными христианами», а свою церковную общину – «истинной церковью». За пределами же общины их именовали «катарами» (от греческого «katharoi» – «чистые»). Они считали себя настоящими последователями Христа, а всех остальных – отступниками от христианской веры. В частности, Римско-католическую церковь звали вавилонской блудницей, вестницей Апокалипсиса.

Исследователи полагают, что семена катарской ереси были занесены в Западную Европу с Балканского полуострова, где в середине X в. в Болгарии, сравнительно недавно принявшей христианство, зародилась богомильская ересь. Именно ее сторонники открыто заговорили о том, почему так беспомощен Бог. Все дело в том, что есть два Бога; один из них – добрый, другой – злой. Есть Господь, и есть Дьявол; оба они равны по силам. Бог сотворил душу; Дьявол – тело. Душа ищет небо; тело – грязь. Душа молится; тело мотовствует. Душа – голубь; тело – свинья.

Учение богомилов было понятно и потому популярно. Многие крестьяне увлеклись им. Возможно, богомилы так и остались бы местной сектой, но в 1018 г. Болгарское царство было завоевано Византией. Теперь богомильство распространилось уже в греческих областях империи и в Константинополе; им заинтересовались даже местные мудрецы. В XII в. учение богомилов, как вьющаяся окрест лоза, прижилось в соседних странах – в Македонии, Боснии, Сербии, Далмации. Его новые отростки проникли далеко на запад – в Италию, Францию, Германию.

В 1143 г. богомилы появляются в Центральной Европе, в Кельне. Десять лет спустя знаменитый средневековый мистик Бернард Клервоский с неподдельным ужасом сообщает, что в Провансе и Лангедоке (они составляют историческую область Окситания) все больше людей увлечены этой ересью. В считаные годы она распространилась по всей Южной и Центральной Европе, от берегов Рейна до Пиренеев. В 1163 г. монах-бенедиктинец Экберт, будущий аббат Шенау, в одной из проповедей впервые произносит слово «катары».

В основе катарской ереси, как и у богомилов, тоже лежала идея дуализма, двойственности мира. Душа и плоть, дух и мир непоправимо разделены. Добрый бог способен беречь лишь души людские. Миром телесным правит злой бог, или Дьявол; все мирское сотворено им. Мир зримый, мир преходящий живет во грехе, он пребывает во власти Дьявола.

В знак траура по миру, погрязшему во грехе, катары носили черные одежды. Для них окружающий мир был лишь тенью невидимого и эхом неслышимого. Подлинная жизнь велась по ту сторону здешнего мира – там, где были владения Бога света. Здесь же, под ясным солнцем, освещенное во всей отчетливости, лежало царство тьмы. Завлеченные Дьяволом, мы попали в этот мир. Вся грязь его облепила наши ангельские души и стала видимым телом.

Избиение катаров в Безье в 1209 г.

Гравюра XIX в.

Катары веровали также в переселение душ и, сказали бы мы, в кармическую предопределенность судеб. Все в нашей нынешней, мнимо настоящей жизни зависит от того, как мы прожили прошлые жизни.

В принципе в верованиях катаров не было места аду. Для души человеческой адом могло стать переселение в новое тело – тело человека, обреченного всю короткую земную жизнь лишь страдать. В свою очередь, чтобы избавиться от страданий и обрести рай, следовало избыть из своей жизни все преходящее, греховное, земное – то есть, иными словами, взятыми из иного религиозного лексикона, достичь нирваны, полностью вневременного бесстрастия.

Ради этого истинные христиане, то бишь последователи учения катаров, должны были вести аскетичную жизнь, отказаться от плотских удовольствий и употребления в пищу мяса. Брак в верованиях катаров равнялся блуду; любая связь мужчины и женщины была греховна. В каком-то смысле брак был для них еще большим бесчестием, чем блуд, ибо люди, вступившие в брак, открыто демонстрировали свой грех, пользуясь потворством дурных законов. Брак был jurata fornicatio, «особо оговоренным блудом», «блудом по злому умыслу» – тем более страшным оттого, что, рождая детей, мы плодим воинство Дьявола.

Столь же категоричным было требование бедности. Катарам не дозволялось думать об имуществе. Как у первых христиан, их дела не расходились с речами. Они вели спокойную, аскетичную жизнь, стараясь не допускать излишеств. Жажда иметь вещи была среди них так же предосудительна, как прелюбодеяние.

Мужчины и женщины были для катаров равноправны. Насилия они не терпели, а особенно войны. Брать в руки меч – грех. Убивать людей им запрещалось даже в целях самообороны. Казнь преступников они тоже считали убийством. Это дело Божье, а не пап или королей. Орудие казни Иисуса – крест – они не почитали, называя эту традицию глупой.

Все это было несовместимо с устоявшимися нормами христианского благочестия и общежития. Все это, буде катары возьмут верх в споре вер, могло произвести революцию в жизни людей средневековой Европы. Катары грозили опрокинуть здание, построенное римскими папами, как некогда была опрокинута башня в Вавилоне, а о том, что «Рим – это второй Вавилон», критики папской власти твердили столетиями.

Не случайно католическая церковь видела в катарах (их именовали также альбигойцами, по названию города Альби, ставшего их оплотом) страшную опасность для христианской веры, а само их учение заклеймила как ересь. Теряя паству, церковь теряла власть.

Чтобы защитить устоявшийся порядок и охранить слабости, столь полюбившиеся сильным мира сего, нужно было одно: уничтожить катаров подчистую, как бешеных собак. «Убивайте их всех! – готовы были воскликнуть многие феодалы, купцы, попы. – На том свете Господь узнает своих!»

Распространилась катарская ересь прежде всего в Южной Франции. Многие знатные семейства здесь были заражены ею. Это грозило новыми потрясениями католической церкви. В ее теле стал растекаться яд, от которого одна за другой отмирали целые общины.

За полтора века до описываемых событий, в 1054 г., окончательно рассорились римская и греческая церкви. Теперь же из-под власти Рима могла выйти еще одна обширная область Европы – Южная Франция. Католические священники пытались обратить заблудших братьев в истинную веру, но успеха им это не принесло. И тогда грозные слова церковных иерархов сменились делом. Страшным делом!

Наместник Бога на Земле, папа Иннокентий III, решился на последний отчаянный шаг – непокорный народ покорить или… истребить. В 1208 г. он обнародовал буллу, в которой призвал всех, кто волен помочь церкви, встать под знамена истинной веры и отправиться в поход на еретиков, живущих в Провансе и Лангедоке – той области современной Франции, что еще не принадлежала тогда французскому королю. Своим «солдатам Христа», верным рыцарям-крестоносцам, папа готов был простить любые грехи за то, что они, как было речено, изведут «неверующих еретиков любыми способами и средствами, кои дозволит им Господь». В награду он обещал отпустить своим послушным агнцам тяготившие их грехи. Эта награда ждала любого рыцаря, который проведет в Крестовом походе не менее 40 дней. Завоеванные земли на юге Франции папа пообещал раздать знатным французам, поддержавшим его.

Возглавил военную экспедицию уроженец Каталонии Арно Амори (Арнольд Амальрик, †1225), настоятель аббатства Сито. В 1209 г. около 10 тысяч рыцарей-крестоносцев собрались в Лионе, городе на юго-западе Франции. Среди них было много уважаемых людей: герцог Бургундский, могущественные бароны из Северной Франции, а также ряд епископов. Все они – и еще множество простых феодалов – послушно исполнили волю римского первосвященника и отправились в поход.

21 июля 1209 г. армия подошла к стенам Безье – цитадели катаров на юге Франции. После того как горожане отказались выдать на расправу две сотни самых известных катаров, крестоносцы приступили к осаде. Уже на следующий день им удалось прорваться в город. Опьяненные ненавистью рыцари перебили почти всех горожан.

В средневековой Франции не было резни страшнее, чем в тот день в Безье. В донесении, отправленном папе римскому, Арно Амори сообщил о 20 тысячах убитых. Впрочем, эту цифру не следует понимать буквально. Она была равнозначна бытующему у нас выражению «тьма-тьмущая», то бишь обозначала множество погибших.

Например, неофициальный хронист Крестовых походов Пьер де Во де Серне (ок. 1182–1218) упомянул о 7000 погибших. По его словам, они находились в церкви Марии Магдалины и погибли в ее стенах, когда та сгорела. Однако хронист не был очевидцем событий и сообщал о них с чьих-то слов. Сам же храм, отмечают историки, был не так велик, чтобы внутри него могли собраться столько людей.

По словам немецкого писателя, монаха-цистерцианца Цезария Гейстербахского (1180–1240), автора знаменитой в Средние века книги «Беседы о чудесах» («Dialogi miraculorum», V, 21), именно в тот день Арно Амори и произнес печально прославившую его фразу: «Caedite eos. Novit enim Dominus qui sunt eius» — «Убивайте их всех, на том свете Господь узнает своих!».

Случилось это в ту минуту, когда рыцари и наемники, бросившиеся грабить город, обратились к своему духовному вожатому с вопросом, как отличить «добрых людей» (католиков) от «людей злых» (еретиков). Вот тогда папский легат якобы и произнес фразу, ниспровергавшую все, что проповедовал Христос.

Серьезные историки, впрочем, с сомнением относятся к этой фразе, записанной лишь через много лет после тех кровавых событий, хотя и регулярно цитируют ее в публикациях, посвященных Альбигойским войнам – войнам против катаров.

Примечательно, что публикаторы чаще всего не упоминают о том, что Цезарий Гейстербахский, говоря о взятии Безье, сослался на бытовавший в то время рассказ об этом: «Fertur dixisse» – «Как говорили». Молва же бывает обманчива. Кроме того, фраза Арно Амори обычно приводится с небольшим искажением: «Убивайте их всех…» вместо «Убивайте их…». С другой стороны, Цезарий, как и Арно Амори, был монахом-цистерцианцем, а значит, мог узнать чуть ли не из первых рук о том, что происходило в Безье.

В любом случае рыцари, прибывшие из Северной Франции, действовали в Безье с невероятной жестокостью, не жалея живших здесь людей. Повинуясь мнению, ставшему приговором, ревнители веры казнили без разбора и рассуждения. Мученической смертью умерли здесь катары и католики, мужчины, женщины и дети. Резня в Безье стала беспримерным событием в средневековой Европе. Подвиги крестоносцев, этих «бешеных псов» папского престола, вселили ужас в души многих, кому довелось узнать об этом Крестовом походе против Европы.

Однако захват Безье был лишь страшной прелюдией к страшной войне. После первой победы монах Амори повел своих рыцарей бесчестья в Каркассон по умытой кровью стране. До него крестоносцы добрались неделю спустя, 1 августа. После двухнедельной осады город пал. К тому времени почти все его жители, боясь расправы, бежали из города в окрестные леса по обустроенным ими подземным ходам. Во всем городе крестоносцы нашли лишь полтысячи человек – детей и стариков, людей увечных и больных. Почти все они были казнены – их сожгли или повесили. Лишь сотню счастливчиков, раздев донага, отпустили восвояси: они пошли, как сказано было, «облаченные токмо в грехи свои».

Итак, в течение двух месяцев Амори захватил два крупнейших города Южной Франции. И все же война лишь начиналась.

Жители Южной Франции сражались не только за свою веру, но и за самобытность. В то время Южная Франция заметно отличалась от Северной и в политическом, и в культурном отношении. Здесь, например, говорили на провансальском (окситанском) языке, а большинство местных феодалов придерживались верований катаров. В ту пору «южнофранцузская национальность была не более родственна северофранцузской, чем теперь польская сродни русской», – писал немецкий политолог XIX в. Фридрих Энгельс («Дебаты по польскому вопросу во Франкфурте», 1848).

На том же провансальском языке сочиняли свои стихи в XII – начале XIII вв. около 500 (!) поэтов-трубадуров, чьи имена и биографии нам известны теперь. Почти каждый трубадур мечтал написать не сравнимое ни с чем стихотворение и потому придумывал новую, неведомую метрическую форму. В дошедших до нас текстах насчитывается до 900 различных стихотворных размеров. Кроме того, для каждого стиха сочинялась своя музыкальная мелодия. При дворах знатных сеньоров, казалось, нескончаемо будут звучать кансоны и сирвенты, альбы и пасторелы, тенсоны и баллады.

…Войне между Севером и Югом суждено было продлиться до 1244 г., когда сдались последние катары, укрывшиеся в замке на горе Монсегюр. Все пленные числом 225 человек были сожжены победителями.

С окончанием Альбигойских войн началось постепенное поглощение разоренной Окситании Северной Францией. Четыре кровавых Крестовых похода (1209–1244) испепелили цветущий край. Крестовые походы стерли с политической карты Европы страну, где начиналось Возрождение. Провансальская цивилизация, создавшая удивительную культуру трубадуров, была фактически уничтожена.

Тем временем немало беглецов из Прованса и Лангедока нашли убежище в Италии – в Милане, Вероне, Парме, Сиене, Флоренции. Вольные мысли, принесенные ими, пожалуй, напитали многие книги Итальянского Возрождения, но это уже другая история.

У Окситании же истории более не было. Много радости знал цветущий край Тулузский, но уже не осталось той страны, ибо была она предательски умерщвлена. В 1271 г. крупнейшая область Южной Франции, Тулузское графство, стала владением французского короля, хотя на протяжении последующих пяти веков, вплоть до 1779 г., она и сохраняла свой особый статус. Культурные же различия между югом и севером Франции заметны еще и сегодня.

1240 г.

Рассказывая о «Крестовом походе против Европы», который уничтожил цветущие области Южной Франции, нельзя не упомянуть события, разыгравшиеся у границ России – в Прибалтике. Сюда по призыву папы Иннокентия III устремились немецкие рыцари, чтобы крестить «огнем и мечом» живших здесь язычников – племена пруссов, куршей, жемайтийцев, латгалов, земгалов, ливов, эстов. Тогда эти земли казались европейцам таким же «туманным и неведомым краем, как Центральная Азия или сердце Африки» (Д. Райт. «Географические представления в эпоху Крестовых походов», 1988).

Так начался Drang nach Osten, «натиск на Восток». Большая часть племени пруссов была истреблена. Местное население превращено в крепостных крестьян. На месте одного из торговых поселений в земле Ливской в 1201 г. был основан город Рига. На восток, на земли Пруссии, на протяжении всего XIII в. со всех концов Германии переселялись колонисты.

К востоку и югу от Прибалтики лежали русские земли. В 1237–1240 гг. часть их была разорена монгольским нашествием. Казалось, что они не выдержат новой войны. Все чаще немецкие отряды приходили на земли Новгородского и Псковского княжеств. Уже в тридцати верстах от Новгорода местным купцам не было проезда. Нужно было либо противиться, либо смириться.

Между тем в декабре 1237 г. папа римский Григорий IX провозгласил Второй Крестовый поход в Финляндию, объявив, что финский народ «стараниями врагов креста, своих близких соседей, возвращен к заблуждению старой веры [православию] и вместе с некоторыми варварами и с помощью дьявола совершенно уничтожает молодое насаждение католической церкви Божьей» в Финляндии.

Соседние с Финляндией земли, прилегающие к реке Неве, а также Карельский перешеек уже давно стали причиной раздоров между русскими князьями и шведами. Шведы пытались крестить жившие там карельские, финские и балтийские племена, не раз высаживались на берегах Невы и вторгались в новгородские земли. «Шведы – противник известный», – писал советский историк В. П. Пашуто, автор книги «Александр Невский» (1974). Они перехватывали новгородские корабли, проникали в Ладожское озеро и даже нападали на Ладогу. Однажды и новгородцы ответили им тем же, напали в 1187 г. на древнюю столицу Швеции Сигтуну и сожгли ее.

Невская битва. Александр Невский наносит рану в лицо Биргеру.

Художник А. Д. Кившенко. 1880-е гг.

Летом 1240 г. шведские корабли вновь прибыли в устье Невы и сделали остановку там, где в нее впадала река Ижора. Новгородская первая летопись сообщала о «множестве» кораблей, пришедших на Русь, и о том, что вместе со шведами сюда прибыли финские отряды и норвежцы. Были здесь и католические епископы. Чаще всего историки оценивают численность шведского войска в 5000 человек.

Однако их вторжение не осталось незамеченным. Молодой новгородский князь Александр Ярославич (1220/1221—1263) уже год ждал нападения и позаботился о тщательной охране берегов Невы.

Сборы были скоры. Князь выступил с малой дружиной, не дожидаясь, пока соберутся все новгородцы. По преданию, которое сохранило для нас «Житие Александра Невского», написанное в конце XIII в. одним из приближенных владимирского митрополита Кирилла, он произнес, обращаясь к дружине, собравшейся после церковной службы возле собора Святой Софии: «Не в силѣ Бог, но в правде» («Не в силе Бог, а в правде»). И голос его, по словам летописца, «гремел перед народом, как труба».

Едва враги высадились на Ижорской земле, как местный старейшина Пелгуй, «разведав о силе войска» шведов, отправился к князю, чтобы рассказать ему «о станах их и об укреплениях», говорится в «Житии Александра Невского». Так благодаря донесению, полученному от дозорного, стало ведомо о прибытии врагов, о том, сколько их и где разбит их лагерь.

Войско двинулось вдоль Волхова к новгородской крепости Ладоге, чтобы взять с собой местное ополчение. К утру 15 июля, преодолев около 150 километров пути, оно подошло к Ижоре. Князь надеялся на то, что появление новгородцев будет внезапным. Только это поможет им справиться с многочисленным войском шведов.

В. П. Пашуто так описывал приход войска, которого никто не ждал в этой глуши: «Скрыто подойдя к Ижоре, русская конная дружина в тесно сомкнутом строю внезапно появилась из-за леса. Шведские воины, выскакивая из шатров, спешили: кто смелее – к коням, кто духом слабее – к судам».

Действия Александра Ярославича в начавшейся битве лишь усилили панику среди шведов. Он пробился к одному из их предводителей, зятю шведского короля Биргеру (позднее тот и сам будет править Швецией), и копьем ударил его в щеку, или, как пишет автор «Жития», «возложил печать на лицо острым своим копьем».

Под стать князю сражались и его дружинники. «Житие Александра Невского» сообщает о подвигах некоторых из них. Дружинник Гаврило Олексич въехал на коне по сходням прямо на шведский корабль, а свергнутый оттуда бился с самим воеводой посреди «полку их» и сразил его насмерть. Сбыслав Якунович сражался против мечей противника с одним топором в руках, «не имея страха в сердце своем». Княжеский ловчий Иаков, «напал на врагов с мечом и мужественно бился» так, что князь «похвалил его». Слуга князя Ратмир отчаянно сражался пешим против нескольких шведов и «от многих ран упал и скончался». Он был одним из немногих русских воинов, убитых в тот день.

Всего, согласно летописным источникам, в Невской битве пали несколько десятков русских воинов при численности войска в 1300–1400 человек. Потери шведов могли составлять от нескольких десятков до нескольких сотен человек.

Сражение продолжалось в тот долгий летний день до темноты; к ночи противники разошлись. Шведы потерпели поражение и к утру отступили на уцелевших кораблях. Так вторжение в Новгородскую землю было пресечено, прежде чем хоть один ее город пострадал.

За эту битву молодой князь Александр Ярославич, еще почти отрок летами, был прозван Невским. И правда в тот памятный день была на его стороне, и перед ней отступила чужая сила. Казалось бы, на фоне грандиозных исторических битв древности и Нового времени эта битва в лесной глуши выглядит мелкой пограничной стычкой, в которой обе стороны не понесли столь уж больших потерь, но она изменила ход истории. Новгородская земля еще на столетия сохранила свою свободу и навсегда уберегла свою веру. (Впрочем, пограничные стычки со шведами продолжались и впоследствии.)

Столь же незначительной – при переводе на язык цифр – может оказаться и другая победа, одержанная князем Александром Ярославичем два года спустя в битве на Чудском озере, более известной как Ледовое побоище, но и ее значение так же велико. Она закрепила границы Русской земли, остановив немецкое продвижение на восток.

Пятого апреля 1242 г. на льду Чудского озера, на границе между русскими и немецкими владениями, состоялось сражение. Новгородское войско насчитывало около 15 тысяч человек, а немецко-датское – около 10 тысяч.

«И была злая сеча, и раздавался такой треск от ломающихся копий и звон от мечей, будто замерзшее озеро двинулось, и не было видно льда, ибо покрылся он кровью», – сказано в «Житии Александра Невского». По оценке историков, в отряде крестоносцев погибли до 400 человек, но далеко не все они могли быть рыцарями. Историк Е. В. Анисимов в своей «Хронологии российской истории» (2013) сообщает, что рыцари, согласно немецкой хронике, потеряли 20 человек убитыми и 6 пленными. И пусть эти цифры, на первый взгляд, очень невелики, Тевтонский орден понес солидные потери, отмечает другой российский историк И. Н. Данилевский, поскольку его общая численность тогда едва ли превышала сотню рыцарей («“Цепь времен”: Проблемы исторического сознания», 2005). «И так победил их (рыцарей. – А. В.) помощью Божьей, и обратились враги в бегство. […] Здесь же прославил Бог Александра перед всеми полками, как Иисуса Наввина у Иерихона» («Житие…»).

После этой битвы прекратилось наступление западноевропейских рыцарей на Русь. В 1243 г. был заключен мир, по которому Тевтонский орден отказался от всех претензий на русские земли. Впоследствии Александр Невский отверг предложенные папой римским Иннокентием IV союзный договор и церковную унию – иначе православная церковь подчинилась бы Риму. Александр предпочел признать царем монгольского правителя. Теперь нападение на любое русское княжество было равносильно объявлению войны монголам. Призрак их непобедимого войска, словно великая стена, отгородил Русь от Европы, защитил ее границы. Иначе, писал историк Л. Н. Гумилев, Русь бы «ожидала судьба Византии, захваченной в 1204 году крестоносцами и разграбленной до нитки. Организованные рыцарские армии, с латной конницей и арбалетчиками, настолько превосходили раздробленные дружины русских князей, что выиграть можно было одну-другую битву, но не длительную войну. А такая война была неизбежна, потому что папа объявил Крестовый поход против православия» («Древняя Русь и Великая степь», 1989).

Впоследствии князь Александр был причислен к святым земли Русской. «Знаменитые подвиги за веру и землю на западе доставили Александру славную память на Руси, сделали его самым видным историческим лицом в нашей древней истории от Мономаха до Донского», – писал историк С. М. Соловьев. Он был «защитник и спаситель Руси», лаконично сказал академик Д. С. Лихачев. В 1724 г. по повелению императора Петра Великого мощи святого князя были торжественно перенесены в Санкт-Петербург, в Александро-Невский монастырь (ныне – лавра), основанный в 1710 г. в память о Невской битве.

1245 г.

В дни сражений Александра Ярославича с небольшими отрядами шведов и тевтонских рыцарей Русь уже была разгромлена монгольской ордой. Злее зла было это бедствие.

Войска Батыя, внука Чингисхана, в конце 1237 г. вторглись в пределы Рязанского княжества. Разбив армию местного князя Юрия Игоревича, громадное монгольское войско (его численность составляла 150 тысяч человек) захватило Рязань. Началось поголовное истребление ее жителей. И мирные горожане, и воины, «все как равные пали, все одну чашу смертную испили», писал летописец.

7 февраля 1238 г. пал Владимир, столица другого княжества. Множество горожан, включая княжескую семью, были в тот день заживо сожжены в Успенском соборе. Пролетев по северо-восточным русским городам, словно тучи стрел, монголы все их превратили в руины: Ростов, Углич, Ярославль, Дмитров, Тверь. Всюду «текла кровь христианская как река сильная!». В марте была разгромлена и дружина великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича. Из отрубленной головы князя монголы сделали чашу для питья.

Князь Михаил Черниговский перед ставкой Батыя.

Художник В. С. Смирнов. 1883 г.

Тело Руси было исколото монгольскими стрелами. Последняя целила в сердце. Осенью 1240 г. враги подошли к стенам Киева. До тех пор еще ни один город не спасся, когда его атаковала монгольская рать. Погиб и стольный град Киев. Кульминацией штурма стало 6 декабря 1240 г., когда под ударами монгольских стенобитных орудий рухнула Десятинная церковь, где укрывались множество людей. Затем монголы, вестники смерти, направились на Юго-Западную Русь, в Волынскую и Галицкую землю. «И не было во Владимире (Волынском) никого, кто бы остался жив», – записал летописец.

Лишь отдельные области Руси были чудом спасены от нашествия. Например, в 1238 г., не дойдя всего ста верст до Новгорода, монголы вдруг повернули назад, не забрав у юного князя Александра Ярославича ни города, ни его жизни. Однако и эти области стали безропотно платить дань монголам. Мертвенное оцепенение охватило тогда разоренную Русь.

Чтобы на русских землях поддерживался какой-то порядок, монголы назначили им нового правителя – провозгласили великим князем Владимирским Ярослава Всеволодовича, брата убитого ими Юрия Всеволодовича. За этим назначением пожилому князю пришлось поехать в низовья Волги, в город Сарай-Бату. Ведь отныне русский великий князь становился «служилым человеком» – слугой монгольского государя, которому поручалось управлять вверенной ему территорией. Он должен был приехать к хану и получить у него ярлык на княжение.

Система управления, созданная монголами, писал российский историк М. Я. Геллер, «ничем не напоминала, например, турецкого ига на Балканах. Монголы нигде в завоеванных землях не оставляли гарнизонов – что было невозможно в связи с их малочисленностью. Они всюду сохраняли местную власть» («К началу. История Российской империи», 1996). Но эта власть теперь была такой же призрачной, как и благополучие героя греческого предания Дамокла. Злее зла была честь монгольская! Поездка в ханскую ставку, без чего власть было не получить, оказывалась так же опасна, как вылазка в логово лютого зверя. Много князей русских сложили голову свою на чужбине – в одной из монгольских столиц, где случайный проступок или чей-то коварный навет неизбежно навлекали смерть. И все-таки они ехали туда, порой жили годами, добиваясь ханской милости, интригуя, чтобы получить «земельку» себе – «отчину».

Столиц было две, ближняя и дальняя. Основанный в 130 километрах к северу от современной Астрахани Сарай-Бату, столица Золотой Орды, и Каракорум, столица всей Монгольской империи. От Владимира до Сарая было 1250 километров, а до Каракорума – 4500 километров.

В Сарае правил Батый; в Каракоруме было междуцарствие, монгольский трон занимала Туракина (Дорегене), вдова Угэдэя. Сын Всеволода Большое Гнездо, Ярослав, поехал в Сарай-Бату и был милостиво принят – объявлен великим князем всея Руси (руины Киева также были отданы ему). Вернувшись на Русь, он не стал восстанавливать Киев, а уехал к себе во Владимир, показывая, что этот город теперь – столица Руси.

Впрочем, уже перед приходом монголов Киев переживал упадок. Три княжества боролись тогда за то, чтобы главенствовать на Руси, истощая себя в этой борьбе (что и помогло монголам, сломавшим Русь, как ломят связку веток – по прутику). Эти княжества были Владимиро-Суздальское, Галицко-Волынское, Черниговское. Три отпрыска «большого гнезда» Рюрика, по сути, три брата, пусть и состоявшие в очень далеком родстве, правили этими землями: Ярослав Всеволодович, Даниил Галицкий и Михаил Черниговский.

В 1245–1246 гг. в Сарай были вызваны все трое, и они в разные сроки явились. Прежде чем предстать перед Батыем, каждый должен был очиститься – пройти между двумя огнями и поклониться на юг – тени Чингисхана. Наконец, увидев Батыя, каждый был обязан пасть на колени. Для Ярослава, успевшего понравиться хану, это была знакомая церемония. Он проделал ее с той же машинальной привычкой, с какой, наверное, перекрещивался.

Для Даниила Галицкого (1201/1204—1264) все это была лишь церемония. Он умел ладить и с языческой Литвой, и с католической Польшей, поладил и с ханом. Гордый галичанин во всем выказывал ордынцу преданность, и это понравилось хану, он даже проявил уважение к Даниилу. Ипатьевская летопись сообщает, что хан спросил князя: «Пьешь ли ты наши напитки – черное молоко и кумыс?» Тот отвечал: «До сих пор не пил, но сейчас я сделаю все, что ты прикажешь, и выпью их». Тогда хан милостиво разрешил ему пить вино, сказав, что он теперь «один из наших».

Вот только обласканный ханом Даниил, как сообщил Иоанн, епископ Холмский (XIII в.), один из составителей Галицко-Волынской летописи, воскликнул на обратном пути: «О, злее зла честь татарская!» Возвращаясь в свое княжество, он чувствовал, что стал «рабом хана».

Михаил же Черниговский повел себя так, словно и не было нескольких лет разгрома и сожжения русских городов: он высокомерно отказался выполнить приказание степняков и соблюсти их обычаи. Князя и верного ему боярина Феодора долго били, а потом один из слуг хана «отрезал голову святому мученику Михаилу и отшвырнул ее прочь» («Сказание об убиении в орде князя Михаила Черниговского и его боярина Феодора»).

Но и Ярослав Всеволодович, запутавшись в «паутине монгольской политики», почти в те же дни 1246 г. погиб. Временная правительница всех монголов Туракина, давно невзлюбившая Батыя, узнав о его самоуправстве, вызвала к себе его «русского слугу» – князя. Встревоженный Батый даже послал вслед ему гонца, дабы тот предупредил о грозящей ему опасности. Но гонец опоздал. Князь уже был принят регентшей и, вернувшись от нее, сразу слег. Через неделю он умер – вероятно, от отравления.

Так, из трех великих князей, правивших русскими землями накануне нашествия монголов, спасся лишь Даниил Галицкий. Умение лавировать и подчиняться то Востоку, то Западу помогало ему и впредь. Все ему шло на пользу: и честь татарская, и лесть католическая. В 1253 г. он получил от папы римского королевский титул, а пять лет спустя отправил своего брата Василько в поход против литвинов – «честь татарская» требовала, чтобы он поддержал нашествие.

К слову, князь Александр Ярославич, стремясь сохранить свою власть, и вовсе четыре раза ездил в Монголию. В 1252 он получил золотой ярлык великого князя Владимирского. Но политические интриги погубили и его. В 1263 г., возвращаясь домой после долгой поездки к монголам, он внезапно почувствовал себя плохо и умер в Городце на Волге, в Федоровском монастыре. Возможно, он тоже был отравлен.

1415 г.

Недавно во многих странах мира торжественно отметили 500-летие со дня смелого выступления немецкого священника Мартина Лютера против «командно-административной системы», сложившейся в католической церкви. С брошенного им вызова началась церковная Реформация.

Однако попытки перестроить церковь предпринимались и раньше. Но с реформаторами церковные власти неизменно расправлялись, как с еретиками. Не миновала сия судьба и великого чешского мыслителя Яна Гуса (ок. 1370–1415). Он был казнен.

В годы коммунистической власти в Чехословакии (вторая половина XX в.) родной дом Яна Гуса в городке Гусинец превратился в настоящее место паломничества. Сюда приезжали школьными классами и трудовыми коллективами. Поборники марксистско-ленинской идеологии в ЧССР и за ее пределами превратили Гуса в пламенного революционера, предтечу будущих вождей рабочего движения в XIX – начале XX вв.

Его имя окружено ореолом уважения в Чехии и сегодня. Но образ обретает иные черты. Грим, нанесенный теоретиками «научного коммунизма», давно сошел с него, и перед нами возник совсем другой человек. Всю жизнь Ян Гус стремился быть образцовым священником. Он не питал политических амбиций и не смущал никого смелыми и страшными планами переустройства мира. Не выводил людей на баррикады, замешивая на их крови новый социальный порядок, а лишь призывал каждого честно выполнять свой долг. Лишь убеждал всех, называющих себя «христианами», жить по библейским заповедям и заветам Иисуса Христа.

Иными словами, подобно тем героям недавних дней, что просто говорили: «Соблюдайте вашу Конституцию!», Ян Гус обращался к прихожанам с единственным посылом: «Живите по нашей вере!» (или: «Соблюдайте нашу Библию!»).

Эта незатейливая проповедь вечных норм христианства ужаснула многих церковных иерархов. Он словно открыл перед ними давно занавешенное зеркало, и что за личины заглянули туда?! Какие, говоря гоголевским языком, «свиные рыла вместо лиц» выплыли на свет Божий! Поистине, явись на суд в Констанце в 1415 г. сам Иисус Христос, и Он был бы казнен. «Святая простота» христианского учения оказалась смертельно страшна и «римской блуднице» (как называли 100 лет спустя римскую церковную власть ее деятельные противники – реформаторы), и ее служителям. Ян Гус фактически сказал церковным иерархам: «Так жить нельзя!» – и был убит ими. Его непогрешимое следование библейским заповедям оказалось самым страшным грехом. Нормой церковной жизни окончательно стали ханжество и лицемерие, а слова священных книг трагически разошлись с делами многочисленных хранителей веры, священников.

Ян Гус на соборе в Констанце.

Художник К. Ф. Лессинг. 1842 г.

Так продолжалось до того очистительного взрыва, той революции в церковной жизни, что совершили сто лет спустя Мартин Лютер и его последователи. Начиналась же эта грозовая буря с тихого голоса, со скромных, спокойных проповедей одинокого человека, – с Яна Гуса.

Родился он шесть с половиной веков назад в простой крестьянской семье, проживавшей в местечке Гусинец, коему он и обязан фамилией.

В 1400 г., через несколько лет после окончания Пражского университета, он был рукоположен в священники и стал читать лекции по богословию в своей альма-матер. Год спустя был назначен деканом философского факультета, а вскоре стал и университетским ректором.

В те же годы он, исполняя обязанности священника в Вифлеемской часовне в Праге, начал, вопреки тогдашним церковным нормам, читать проповеди на чешском языке, понятном его прихожанам. Гус, как и впоследствии Мартин Лютер, обратился к языку своего народа, чтобы люди понимали каждое его слово. Любому он готов был разъяснить ту или иную строку Библии, прибегая к образным, ярким выражениям. Гус по праву считается отцом современного чешского языка. Наряду с Лютером его называют не только одним из двух величайших реформаторов церкви, но и одним из двух крупнейших реформаторов языка в истории Европы.

Как и Лютер, Гус хотел перевести Библию на родной язык, чтобы люди могли читать Книгу Книг. Пока же тысячи прихожан слушали его, чаруясь «святой простотой» его языка. Его почитали и простолюдины, и чешская знать. Даже жена чешского короля Вацлава IV, королева София Баварская, зачастила в Вифлеемскую часовню.

Ян Гус очень рано осознал, что в христианстве совершилась дьявольская подмена. Вместо церкви Иисуса Христа оформилась «папская церковь», предводимая человеком, погрязшим в грехах.

Огромное влияние на Гуса оказали идеи английского богослова и проповедника, профессора Оксфордского университета Джона Виклифа (1320/1324—1384). Он был очень близок по духу чешскому священнику. Он так же, как Гус, критиковал стяжательство и коррупцию – пороки, присущие церковной верхушке. Он так же возмущался торговлей индульгенциями – отпущением грехов за деньги. Так же почитал Библию как высший религиозный авторитет. Для них обоих главой христианской церкви всегда оставался Иисус Христос.

В популярности идей Виклифа в далекой Чехии не было ничего удивительного. Студенты из Пражского университета уже тогда ездили в Оксфорд слушать лекции английских профессоров и возвращались с сочинениями модного богослова. Как писал дореволюционный русский историк М. М. Филиппов, «в XIV и XV веках сношения между университетами были довольно оживленны, чему много способствовало существование общего научного языка – латыни, которая тогда еще не была мертвечиной, какою стала в наше время» («Ян Гус. Его жизнь и реформаторская деятельность», 1891).

Однако было бы ошибкой назвать его простым подражателем английского богослова. Швейцарский теолог Вальтер Нигг, автор «Das Buch der Ketzer» – «Книги еретиков» (1949), писал: «Лишь по недоразумению Гуса можно назвать обычным компилятором… Гус подхватил высказывания Виклифа не потому, что они исходили от Виклифа, но потому, что вели свое происхождение от истины Христовой».

Выступая с проповедями в Вифлеемской часовне, Гус счастлив был возвещать людям «благие вести», явленные нам Иисусом, и жизнь свою сознательно строил так, чтобы ни в чем не осквернить Слово Божье. Никто из его врагов (а их с каждым годом становилось все больше) не мог упрекнуть его в том, что он ведет недостойную жизнь.

Чем напряженнее он вдумывался в Священное Писание, тем яснее ему открывалось то, что подлинно хотел поведать людям Христос. Ключевым моментом для понимания Библии была, по его помышлению, Нагорная проповедь Иисуса. Она не только установила нормы жизни для верующих («Блаженны нищие духом… Блаженны кроткие… Блаженны милостивые… Блаженны чистые сердцем…», Мф. 5: 3–8), но и показала, как надлежит реформировать церковь. А Гус много думал о реформе церковных структур. Он и его сторонники были в этом гораздо радикальнее Мартина Лютера. Гус, например, пришел к убеждению, что простым прихожанам, если им кажется, что церковные власти заблуждаются, следует не повиноваться им, а твердо стоять на своем.

В своих речах Гус прославлял Христово устроение церкви и бичевал людское ее обустройство: «Папство и [церковная] иерархия суть человеческие сооружения, и не годятся они, чтобы на все времена быть […]. По Евангелию ведь нет никакого привилегированного сословия священников». И если такое сословие появилось, долг любого священника – разбираться в Священном Писании, правдиво проповедовать его, молиться за людей и подавать им добрый пример.

Наличие у церкви огромных богатств, накопленных ею за века, удручало Гуса. Он был убежден, что лишь нищая церковь, церковь-нестяжательница, может достойно исполнить волю Иисуса Христа, ведь и апостолы, следовавшие за Иисусом, эта первая церковная община, жили в бедности и простоте, ничуть не напоминая нынешних сановных священников.

В проповедях он не давал спуска никому, будь то рядовой священник или папа римский. Все служители церкви, с сожалением сознавал Гус, предались сегодня грехам. Кто не торгует должностями, тот дает деньги в рост. Кто не жаден до денег, тот охоч до женщин. Кто равнодушен к ним, тот беспробудно пьет. Блудом вавилонским охвачена вся церковь сегодня, и долг священника – не только врачевать души людей, но и спасать саму церковь.

Оберегая от критики саму церковь – творение Христово, Его живое наследие, Гус не щадил институт папства, выдуманный людьми. Чешский мыслитель проницательно указывал на то, что слова Христа, сказанные апостолу Петру: «На сем камне Я создам Церковь Мою» (Мф. 16: 18) – веками толкуются превратно. По Гусу, их следовало понимать так: «На сем камне, увиденном тобой, о котором ты мнил: Ты – Христос, Сын Божий, Я создам Церковь Мою». Не Петр – камень, а Христос; не первосвященник римский – опора церкви, а Иисус Христос.

Все эти крамольные мысли звучали в проповедях Гуса. Долго так не могло продолжаться. Чем больше слушателей собирали его речи, тем больше у него становилось врагов. На него жаловались многие священники, требуя запретить поношение всего, что составляло главный смысл их жизни – жизни размеренной и спокойной, в богатстве и довольстве. Уже в 1408 г. ему было запрещено говорить с церковной кафедры то, что он думает.

В то время католическая церковь и так переживала трудные времена. С 1378 г. в ней наступил Великий западный (Папский) раскол. Престол первосвященника заняли сразу два папы: один – в Риме, другой – в Авиньоне. У каждого была своя курия, свой, так сказать, штат придворных. Авиньон и Рим открыто соперничали в роскоши, стремясь превзойти друг друга.

На соборе, состоявшемся в Пизе в 1409 г., оба папы были смещены и избран новый папа – Александр V. Но решение собора лишь запутало ситуацию. Прежние папы отказались подчиниться ему, зато новый папа немедленно окружил себя «царедворцами». Набрав новую курию, он стал состязаться с соперниками в блеске и богатстве. Кризис в церкви лишь углубился. Тем сочувственнее простые люди и знать относились к речам Яна Гуса, к его открытой критике папы римского – вернее, всех трех пап. «Двуглавое чудовище превратилось в трехглавое», – зло шептали тогда.

Один из этих трех пап, вошедший в историю под именем антипапы Александра V (1409–1410), издал в 1409 г. буллу, осудившую сочинения Джона Виклифа. Их стали повсюду сжигать.

Не осталось незамеченным и поведение чешского проповедника Яна Гуса. В 1410 г., почти сразу после того, как в Праге было сожжено две сотни книг Виклифа, продолжатель его дела, Гус, был отлучен от церкви, что возмутило пражан. В городе начались беспорядки.

Отлучение от церкви не кончилось для Гуса расправой. Прошло два года. Он, вопреки запретам, вновь начал выступать с проповедями. Но в 1412 г. ему все-таки пришлось бежать из Праги. Отныне, разъезжая по стране, он, по его признанию, «проповедовал в городах, замках, на поле и в лесу; по примеру Спасителя проповедовал на берегу озера и на корабле».

Знатные люди давали ему приют. Наконец, укрывшись в замке одного из родовитых друзей, он написал в 1413 г. свой главный труд «De Ecclesia» – «О Церкви».

Год спустя иерархи католической церкви, долго ослабленной расколом и главенством сразу трех не согласных друг с другом пап, решили положить конец распрям и восстановить церковь такой, какой она была много веков, – несокрушимой и монолитной.

В 1414 г. в Констанце открылся собор, призванный преодолеть церковный раскол и осудить ереси, заведшиеся в церкви в последние годы.

Констанцский собор проходил при невероятном стечении народа. В городок, где проживали тогда около 6000 человек, съехались свыше 72 тысяч гостей, в том числе 23 кардинала, 27 архиепископов, 108 епископов, 103 аббата, 23 монарха, все сопровождаемые огромными толпами слуг и телохранителей. Прибыли в это священное место и свыше 700 блудниц, со всей Европы. «Госпожа Венера хозяйничает здесь в городе», – писал хронист.

На собор был вызван и известный вольнодумец Ян Гус, предавшийся бесплодным мечтаниям о том, как наново обустроить церковь. Гус принял вызов, надеясь, что сумеет отстоять свое мнение. Как писал М. М. Филиппов, он смотрел на посещение собора «как на удобный предлог торжественного заявления своих убеждений перед представителями всего христианского мира».

Ему тем легче было согласиться на приезд в Констанц, поскольку он чувствовал себя в полной безопасности. Сам король Германии Сигизмунд заверил пражского мечтателя в том, что тот может, не боясь ничего, прибыть в Констанц, а затем покинуть город, когда этого захочет, – король «обещал отослать его домой без всяких препятствий» (Филиппов).

И все же, несмотря на покровительство короля, Гус был готов к самому страшному. Он подозревал, что его ждет та же судьба, что и многих вольнодумцев до него: темница, пытки, казнь. Не случайно, покидая свой дом, он оставил завещание. «В глубине души он гораздо мрачнее относился к будущему, чем можно было думать, судя по его публичным заявлениям» (Филиппов).

Приглашение и впрямь оказалось ловушкой, клятва – ложью. Кардиналы убедили короля Сигизмунда, что тот не обязан держать слово, данное человеку, подозреваемому в ереси. В конце концов тот заявил, что не намерен защищать еретика, а скорее сам сожжет его.

Дни Яна Гуса были сочтены. В Констанце он («О, святая простота!») оказался, по его словам, в «настоящем Вавилоне». Но, прибыв в этот многошумный город, он недолго оставался на свободе. Вскоре он был арестован и водворен в тюрьму при доминиканском монастыре. Так собор, призванный прославить христианскую церковь, превратился в судилище, о котором стыдно вспоминать даже шесть веков спустя.

Друзья, что бывает редко, не бросили Гуса в беде. Они навещали его в темнице и даже надеялись помочь ему на судебном процессе. Одному из них – Иерониму Пражскому – это стоило жизни. Он сам был брошен в тюрьму, а в 1416 г. сожжен.

Но еще ранее Ян Гус был осужден на смерть и приговорен к сожжению на костре. Перед казнью от него потребовали отречься от своих заблуждений. Он ответил: «От каких заблуждений я должен отречься? Я не нахожу у себя ни одного».

По преданию, когда 6 июля 1415 г. началась мучительная казнь, к Гусу подошла старушка и подкинула хворост в огонь. «O sancta simplicitas!» – «О, святая простота!» — печально воскликнул Гус перед смертью. Эта легенда, впрочем, появилась лишь более двух столетий спустя – в сборнике «Apophtegmata» – «Изречения», изданном в Германии в 1633 г. Доподлинно же известно лишь то, что Гус был сожжен, с ним были сожжены и его сочинения. Его пепел был развеян над Рейном.

Осужденный на смерть Ян Гус еще нашел в себе силы пошутить, сказав перед казнью: «Сегодня вы зажарите гуся (так переводится с чешского языка фамилия Hus), но завтра из пепла восстанет лебедь».

Сто лет спустя так и произошло. Этим «лебедем Реформации» стал Мартин Лютер. В Чехии же казнь Гуса всколыхнула весь народ. Через несколько лет после его смерти тихая прежде страна была охвачена восстанием. В 1419 г. начались Гуситские войны.

Гнев сторонников Гуса был ужасен. Они грабили и разрушали католические храмы, преследовали католиков. Те отвечали с той же жестокостью. На Чехию один за другим обрушились четыре Крестовых похода. На протяжении двух десятилетий правители Священной Римской империи при поддержке католической церкви не могли подавить народное восстание, вызванное предательским убийством Яна Гуса. Вся страна была разорена.

И подобно тому, как в нашей истории декабристы разбудили Герцена и всех иже с ним революционеров, целый сонм реформаторов был пробужден Яном Гусом и его сторонниками, гуситами. Покой, воцарившийся в Римско-католической церкви, оказался недолгим и обманчивым. Сто лет спустя все ее здание от основания своего расшаталось, а затем и разодралось. Из искр гуситских выступлений разгорелось пламя религиозных войн, терзавших Европу на протяжении столетия, вплоть до 1648 г. – до Вестфальского мира.

…Уже в 1485 г. главный труд Гуса «De Ecclesia» был переведен на немецкий язык. Отпечатанная вольной типографией книга произвела впоследствии смятение в умах честных католиков. Один из них, Мартин Лютер, запальчиво воскликнул в 1520 г.: «Все мы гуситы, хоть и не подозреваем об этом». Годом ранее, на диспуте в Лейпциге, он публично отказался подчиниться папе, заявив, что все сочинения Яна Гуса, осужденные Констанцским собором, на самом деле исполнены христианского духа и Гус был прав, сравнив папу римского с Антихристом.

Лютер также распорядился издать главный труд Яна Гуса в количестве 2000 экземпляров. В 1529 г. еще один деятель Реформации, Иоганн Агрикола, выпустил отчет, посвященный Констанцскому собору. В нем явственно ощутимы параллели между мученической судьбой Яна Гуса и Страстями Христовыми. В 1558 г. Маттиас Флациус, самый известный историк лютеранской церкви середины XVI в., опубликовал латинские сочинения Гуса в двух томах. В своих работах Флациус подчеркивал, что Лютер и Гус – два равных в своем величии реформатора христианской церкви.

Ян Гус стал чешским национальным святым, величайшим героем чешского народа. В 1920 г., вскоре после основания Чехословакии, была создана Чехословацкая гуситская церковь – протестантская церковь, исповедующая принципы, которые завещал Гус.

В 1925 г. день казни Яна Гуса, 6 июля, был объявлен национальным праздником Чехословакии, после чего Ватикан на три года прервал дипломатические отношения с государством, где «чтут еретика».

Прошло почти 100 лет, прежде чем католическая церковь начала пересматривать свое отношение к Яну Гусу. В 2000 г. папа Иоанн Павел II нашел в себе мужество попросить прощения за страдания, что были причинены ему и его сторонникам. В 2015 г., в канун 600-летия со дня смерти Яна Гуса, папа Франциск признал чешского священника подлинным реформатором церкви.

1503 г.

Родившись князем Московским, он стал к концу жизни государем всея Руси, подлинным царем ее. Пределы своей державы он расширил, как величайший полководец, обходясь при этом без кровопролитных сражений. Территория Руси при нем возросла почти в четыре раза. Вся Северная Русь была собрана им воедино.

Когда Иван III (1440–1505; годы правления: 1462–1505) пришел к власти, он стал правителем одного из карликовых государств, лежавших на севере Русской равнины. Его столица, Москва, могла ждать удара отовсюду. Московская земля находилась в плотном кольце враждебных ей государств. В 80 километрах к северу пролегала граница с непримиримым к ней прежде княжеством Тверским. Уже Клин и его окрестности принадлежали тверичам. В 100 километрах к югу можно было ждать нападения татар. Там, по берегу Оки, располагались сторожевые посты, готовые вовремя предупредить о вторжении врагов. На таком же расстоянии к западу пролегала граница с Литвой. Подытоживая географический экскурс, можно сказать, что все княжество, вверенное трудам Ивана III, было что небо в овчинку – так невелико! Если бы враг напал на Московское княжество, то почти сразу бы оказался у стен Кремля: препятствий к тому не имелось.

Удел Ивана III, как и всех русских правителей того времени, был таков: смиряться и подчиняться. Все княжества, лежавшие на севере и востоке Руси, вот уже более двух веков выплачивали дань хану Золотой Орды, а все южные и западные княжества Руси, когда-то разоренные ордынцами, со временем оказались под властью Польши и Литвы. Русский историк В. О. Ключевский определял положение Руси в середине XV в., на момент воцарения Ивана III, лаконичной формулой: «Политическое порабощение извне и политическое раздробление внутри».

При Иване III это положение абсолютно меняется. Московское княжество сбрасывает внешний гнет, а соседние слабые, враждовавшие друг с другом княжества объединяются вокруг него, образуя крепкое монолитное государство во главе с правителем всея Руси – Иваном III. Вся Русская земля становится отчиной московского государя. То, о чем только мог мечтать его современник, итальянский политик Никколо Макиавелли, свершилось в далекой Московии, а не под солнцем Италии.

Иоанн III и татарские послы.

Рисунок К. Е. Маковского. 1870 г.

Первые годы правления Ивана III выдались на редкость спокойными. Но в этой тишине в одном из княжеств, «слившихся» с Москвой, шла напряженная работа – «черный передел», как назвал эти события российский историк Н. С. Борисов, автор книги «Иван III» (2000). Там проводилась принудительная перестройка всей системы властных и поземельных отношений. Великий князь Московский, лишив местных князьков (а их насчитывалось свыше трех десятков) всякой власти, взялся отбирать их земельные владения, их отчину, взамен выдавая им новые владения при условии, что они будут верно ему служить. Как сказано в Ермолинской летописи, князья Ярославские «простилися со всеми своими отчинами навек, подавали их великому князю Ивану Васильевичу, а князь великий против их отчины подавал им волости и села».

В последующие 40 лет многие русские княжества и вольные города разделили судьбу ярославских «отчин». Все правление Ивана III – это непрерывное собирание земель. Все годилось в хозяйство государево: и захиревшие уделы князей, сидевших в Твери или Ростове, и вольные города Северной Руси (Новгород, Псков, Вятка). Осколки давно раздробленной Киевской Руси один за другим притягивались к Московскому княжеству, исчезали в его пределах, словно в черной дыре.

Все Москва пожирала, как языческий Молох. Все, на что поглядывал Иван III, становилось его поживой; все, от чего он отмахивался, отлетало прочь. Его сила, хитрость, упорство были необычайны. Русский историк С. М. Соловьев написал о нем: он являлся «истым князем Северной Руси: расчетливость, медленность, осторожность, сильное отвращение от мер решительных, которыми было можно много выиграть, но и потерять, и при этом стойкость в доведении до конца раз начатого, хладнокровие – вот отличительные черты деятельности Иоанна III».

В 1470-е гг. покорен был Новгород Великий. Обширные области Северной Руси, давно освоенные новгородцами, перешли теперь под власть московского государя. В 1472 г. он разбогател Пермской землей, а в 1489 г. – Вяткой и окрестными землями. Северо-восточная граница Русской державы пролегала теперь по Оби, реке сибирской.

Самые отдаленные области стали московскими: Поморье, Урал, земля Обдорская (Обская) и Югорская. Тем хватче Иван III брал то, что лежало вблизи. В 1474 г. князья Ростовские продали Москве оставшиеся у них части Ростовского княжества и сами поступили на службу к государю.

В 1485 г. пришел черед Твери. Были времена, когда тверичи готовы были воевать с Москвой по любому поводу. Но в XV в. Тверь затихла, пусть владения ее и подступали к самой Москве. В год воцарения Ивана III во главе Твери был ребенок – девятилетний князь Михаил Борисович. Он вырос, но политика его так и осталась наивной, ребяческой. Историки отмечают, что он был человеком тихим и спокойным, не ссорился ни с кем и не желал чужого. Будучи равным по статусу своему зятю (мужу сестры) Ивану III, то есть будучи, как и он, правителем княжества, покорно служил ему – посылал тверские полки в Новгород и против татар. Так же покорно он наблюдал за тем, как лучшие помощники покидают его – тверские бояре один за другим переходили на службу к Ивану III. Перебежчики, пусть тверские летописцы и звали их «крамольниками», обычно делали удачный выбор: например, князь Андрей Микулинский получил в кормление Дмитров, а князь Осип Дорогобужский – Ярославль. «Тогда же, – сообщала Софийская вторая летопись, – бояре вси приехаша тверьскии служити к великому князю на Москву». Так разорившуюся коммерческую компанию, которую ждет банкротство или поглощение, спешно покидают лучшие сотрудники.

Тверское княжество ждало поглощение Москвой. Лишившийся лучших своих людей, князь Михаил пробовал искать защиты у всесильной тогда Литвы. Но раньше, чем подоспела помощь, пришла в движение Москва. Осенью 1485 г. ее войска подступили к Твери. Решающего сражения не было. Как метко выразился Н. С. Борисов, «Иван III легким движением, словно шахматную пешку, сбросил его (князя Михаила. – А. В.) с доски» («Иван III»). Князю осталось лишь ночью бежать в Литву. По словам летописца, Иван взял Тверь изменой боярскою.

И, подобно тому как Тверь теряла людей в разгар «странной войны» с Иваном III, сама Литва стала жертвой такой же «странной» («гибридной», сказали бы мы сегодня) войны, теряя и лучших людей (православных, «русских» по вере), и свои земли, добровольно входившие («аннексируемые», безуспешно твердили литовцы с поляками) в состав Московского государства.

В середине XV в. в верховьях Оки располагались владения потомков святого князя-мученика Михаила Черниговского, казненного монголами в 1246 г. Правившие ими князья Воротынские, Белевские, Одоевские, Новосильские, Трубецкие, Мосальские, Мезецкие долго признавали над собой верховную власть великого князя Литовского. Но чем сильнее становился Иван III, тем чаще эти князьки, как сформулировал В. О. Ключевский, «принимали условия зависимости, выработавшиеся в Москве для добровольно поддавшихся удельных князей». Вместе со своими владениями, которые были величиной то с добротный русский уезд, то со средней руки Люксембург, они присоединялись к Москве, сохраняя за собой видимые атрибуты власти: захудалый двор и потешную дружину.

Справедливости ради надо подчеркнуть, что, изменяя Литве, они действовали скорее не корысти ради, а защищая право исповедовать свою православную веру. Ведь в Великом княжестве Литовском к концу XV в. все заметнее было стремление к тому, чтобы единой государственной религией стало католичество. Это отсутствие «федерализма» в вероисповедании и привело к тому, что Литва сама лишила себя многих земель, отпавших от нее, чтобы соединиться с Москвой. Так возвышение Московского государства было предопределено политикой новых литовских правителей, которые начали вдруг делить своих подданных на людей первого сорта (живших на западе страны католиков) и второго сорта (русских жителей Восточной Литвы). Так вся Русская земля постепенно становилась отчиной Ивана III.

В. О. Ключевский подвел итоги правления московского государя с бухгалтерской точностью: «При восшествии Ивана III на великокняжеский стол московская территория едва ли заключала в себе более 15 тысяч квадратных миль. Приобретения Ивана III и его сына увеличили эту территорию по меньшей мере тысяч на 40 квадратных миль».

Занятый главным своим делом, собиранием земель, Иван III легко, как кажется нам из своего исторического далека, выиграл в 1480 г. главную войну средневековой Руси – разгромил огромную армию Золотой Орды, даже не вступив в решающее сражение с ней. Будучи «скорее дипломатом, чем военачальником» (Я. С. Лурье. «Две истории Руси XV века». 1994), он долго оттягивал это сражение. Обе армии всю осень простояли по разным берегам реки Угры. Князь Иван III и боялся неудачи, и помнил, что противник не готов воевать зимой. Софийская вторая летопись лаконично сообщала о боевом духе врага: «Бяху бо татарове наги и босы, ободралися». «Странная» война продолжалась до 9 ноября, когда ордынцы начали отходить обратно в степи. С этого времени Москва перестала платить дань Орде, а князь Иван III наконец мог ощутить себя великим, независимым государем.

Впоследствии Иван III дважды воевал с Великим княжеством Литовским: в 1487–1494 гг. и 1500–1503 гг. Во время последней войны он дважды, на разные лады, высказал литовским послам одну и ту же свою заветную мысль. В 1501 г., отвечая на упрек посла, сказавшего, что московский государь захватывает вотчины у Литвы, государь молвил, пресекая разговор: «Русская земля – от наших предков из старины наша вотчина».

Два года спустя, при заключении перемирия, литовский великий князь Александр сказал, что ему жаль своих захваченных московским государем земель. «А мне, – возражал Иван, – разве не жаль своей вотчины, Русской земли, которая за Литвой, – Киева, Смоленска и других городов?»

То же упорно твердили во время мирных переговоров и русские послы: «Вся Русская земля из старины от наших прародителей наша отчина».

К тому времени князь Московский уже давно именовал себя: «Иоанн, Божиею милостию государь всея Руси и Великий князь Владимирский, и Московский, и Новгородский, и Псковский, и Тверской, и Пермский, и Югорский, и Болгарский, и иных [земель]». Кроме того, после падения монгольского ига он стал порой называть себя в сношениях с иностранными правителями «царем всея Руси» (слово «царь» – сокращенная русская форма латинского слова «цесарь»). В душе же Иван III, женатый вторым браком (с 1472 г.) на Софье Палеолог, племяннице последнего византийского императора, не мог не чувствовать себя преемником византийских императоров. В конце XV в. на его печатях даже появился византийский герб – двуглавый орел.

Биограф Ивана III Н. С. Борисов подчеркнул в деяниях своего героя ту преемственность, что многое предопределила в судьбе России: «Иван использовал опыт двух исчезнувших империй – Византии и Золотой Орды. Он взял от них не идею, как думали евразийцы, а прежде всего технологию абсолютной власти».

Н. М. Карамзин подвел лаконичный итог правления государя Иоанна: «Россия нынешняя образована Иоанном». На многие века вперед Россия стала единой и неделимой державой. В ней установилась царская власть – абсолютная власть московских правителей. Они все так же методично, как Иван III, расширяли свою «отчину» – на восток, запад, юг, пока та не превратилась в громадную многонациональную империю – «шестую часть земли с названьем кратким “Русь”» (С. А. Есенин), над которой и сегодня, пять столетий спустя, простирает свои крыла двуглавый византийский орел.

1513 г.

В 1469 г., в год рождения Никколо Макиавелли (1469–1527), власть во Флоренции захватил Лоренцо Медичи (1449–1492), прозванный Великолепным. При нем республика фактически превратилась в монархию. На все ключевые посты были назначены сторонники Медичи.

Однако сразу после его смерти баланс сил в раздробленной тогда Италии нарушился. В 1494 г. сын Лоренцо, Пьеро II, по прозвищу Невезучий (или Глупый), уступил натиску вторгшихся в Италию французских войск и подписал с ними унизительный мирный договор. Восставший народ прогнал неудачника.

Власть в городе ненадолго захватил монах Джироламо Савонарола, но и он со своими проповедями смирения и покаяния скоро оказался не у дел. 23 мая 1498 г. свергнутого «христианнейшего из тиранов» Савонаролу казнили в центре Флоренции, на площади Синьории.

А уже через месяц с небольшим мелкий чиновник Макиавелли был избран секретарем Второй канцелярии нового правительства республики, а чуть позже – и секретарем Совета десяти (этот магистрат ведал иностранными делами и вопросами мира и войны). Так с падением религиозного фундаменталиста Савонаролы резко пошла на подъем карьера прагматика Макиавелли.

Прошло несколько лет, и, выполняя важное служебное поручение, Макиавелли 24 июня 1502 г. впервые увидел «героя своего романа» – Чезаре Борджиа (1475–1507), незаконного сына папы Александра VI, молодого, решительного человека, готового вершить великие дела. Опираясь на силу войск, следовавших за ним, и авторитет отца, Борджиа подчинял своей власти одно мелкое итальянское княжество за другим. Уже Флоренция трепетала перед ним, ожидая его мрачного, как гроза, пришествия. Ради охранения ее прав в Урбино, во дворец герцога, и прибыл Макиавелли.

Перед ним предстал кондотьер с торсом олимпийского бога и лицом, изъеденным сифилисом. «Блистательнейший и великолепнейший, – писал Макиавелли в донесении флорентийским властям, – он волен в одно мгновение возвысить людей или уничтожить их».

Позднее в своем трактате «Государь» он напишет: «Чезаре Борджиа многие называли жестоким, но жестокостью этой он навел порядок в Романье, объединил ее, умиротворил и привел к повиновению. […] Поэтому государь, если он желает удержать в повиновении подданных, не должен считаться с обвинениями в жестокости. Учинив несколько расправ, он проявит больше милосердия, чем те, кто по избытку его потворствует беспорядку. Ибо от беспорядка, который порождает грабежи и убийства, страдает все население, тогда как от кар, налагаемых государем, страдают лишь отдельные лица» (гл. XVII).

Будущий «Цезарь Италии», Чезаре Борджиа, и сам чувствовал, что был рожден для великих дел. Его девиз звучал: «Aut Caesar, aut nihil» – «Или Цезарь, или ничто». Однако ему не довелось дожить до славы Цезаря. Он был убит в 1507 г., через три с половиной года после смерти отца. Объединение Италии, начатое им, не состоялось.

Книга Макиавелли «Государь», изданная в 1696 г. с портретом автора

В 1512 г. терпит жизненный крах и еще сравнительно молодой и деятельный Макиавелли. В тот год французские войска были изгнаны из Италии. Пару месяцев спустя войска папской коалиции захватили Флоренцию и поставили во главе нее двух младших сыновей Лоренцо Великолепного, Джулиано и Джованни.

Бедный Макиавелли, принадлежавший к лагерю побежденных, вскоре был отстранен от должности. Заподозренный в заговоре против новых правителей, он был брошен в тюрьму и претерпел страшные муки. Целый месяц он провел между жизнью и смертью, среди вшей, по его словам, «жирных и огромных, точно бабочки», среди вони, что была похлеще, чем «в лесах Сардинии».

Его спасла лишь амнистия, объявленная в 1513 г. по случаю избрания Джованни Медичи папой Львом Х. Ему вернули бесполезную теперь свободу и прогнали из любимого города, как паршивого пса.

Изгнанник, он поселился в своем небольшом имении Сант-Андреа, в нескольких часах пути от городских стен, и посвятил себя сельскому труду. Так в 44 года он остался не у дел, став поневоле «пенсионером». Для человека, уже готового к смерти, это имение было своего рода подарком судьбы.

Теперь он вел оживленную переписку с друзьями и начал заниматься литературным трудом – писал исторические и философские работы, сочинял стихи и даже пьесы. Известность, например, получила комедия «Мандрагора» (1518), написанная им.

Из писем Макиавелли мы довольно хорошо представляем себе, как протекала его будничная жизнь – его «труды и дни». Писатель и политический философ просыпался с первыми лучами солнца, шел в ближайший лес и проводил немного времени с работавшими там дровосеками. Затем, вернувшись домой, читал до обеда Данте, Петрарку или Овидия и тешился, как он сам писал, «их любовными страстями и увлечениями» (из письма к Франческо Веттори, 1513). Потом отправлялся в придорожную харчевню и расспрашивал проезжающих о всех известных им новостях. В полдень обедал дома и снова шел в харчевню, дабы поиграть в карты. Азарт горячил кровь, вспыхивали споры, чтобы опять неприметно угаснуть. Вечером же, сняв с себя затрапезную одежду, он облачался «в платье, достойное царей и вельмож», чтобы в подобающем одеянии торжественно войти в свой кабинет и предаться счастливому труду сочинителя.

В том же письме он обмолвился о сочинении, которое занимало его теперь. Оно называлось «Государь», и Никколо писал своему заочному собеседнику, дипломату Веттори: «Если вам когда-либо нравились мои фантазии, вы и эту примете не без удовольствия».

Опальный философ мог только мечтать о том, чтобы его родина, Италия, когда-нибудь, как тысячу лет назад, вновь стала единой. Его знаменитый трактат «Государь», написанный около 1513 г., но впервые опубликованный лишь в 1532 г., был как раз и посвящен тому, как объединить Италию, как из разрозненных городов, напоминавших города-государства Древней Греции, вновь создать империю, достойную величия Древнего Рима. Его не покидала мысль о том, что сделать это мог только «сильный и смелый» («Государь», гл. Х) человек, подобный античным героям. Стремясь к своей желанной цели – возрождению Италии, он должен быть готов на все, ведь в этом случае цель оправдывает средства. И трактат Макиавелли «Государь» призван был стать настольной книгой этого человека, его инструкцией по сборке государства из разрозненных частей.

И прежде Макиавелли знал такого героя, которому было предначертано стать спасителем Италии. Это был «цезарь его мечты» – честолюбивый Чезаре Борджиа. Когда-то он произвел неизгладимое впечатление на философа.

Десять лет назад Чезаре с армией наемников удалось взять под свой контроль значительную часть Италии. Вот только был ли он и впрямь похож на идеального государя из трактата Макиавелли? В захваченных им городах он действовал не как политик, достойный сравниться с «божественными» императорами» прошлого, а скорее как античный тиран. Он расправлялся с политическими противниками при помощи наемных убийц, а то и приканчивал их сам. Впрочем, разве не того же хотел от своего героя и Макиавелли, когда советовал «государю» не стесняться в выборе средств – и да не устрашат его ни жестокость, ни насилие?

Может быть, и Макиавелли мечтал когда-нибудь, подобно литературному герою, расправиться со всеми своими противниками? Ведь цель, к которой он стремился, оправдывала любые средства. Его трактат был, можно сказать, пространным прошением о том, чтобы его вернули на службу в любимую Флоренцию. Не случайно он посвятил свой труд ее нынешнему молодому правителю, «его светлости Лоренцо деи Медичи» (1492–1519), который мог положить конец его опале и призвать к великим делам. Трактат «Государь» был в этом отношении лучшим портфолио политолога и одновременно проектом переустройства родной страны.

Однако блистательный труд Макиавелли не был оценен властями. Стареющий политик провел почти всю оставшуюся жизнь в опале. На окружающий мир он смотрел теперь с бесконечным пессимизмом. В своем захолустье, по правде говоря, не так уж далеком от «исторической сцены» (ведь деревушку, где он жил, не сравнить с Сибирью, где томились декабристы), Макиавелли изнывал от отчаяния. Ему так страстно хотелось, «чтобы эти синьоры Медичи вспомнили» о его «существовании и поручили хоть камень в гору катить» (из письма к Франческо Веттори, 1513). «Я не теряю надежды, – признавался он, – и надежда множит мои муки».

Письма, которые он отсылал из своего скромного имения, полны старческого ворчания: «Я все еще торчу в своей вшивой дыре, и мне не сыскать тут ни единой души, что вспомнила бы, как преданно я когда-то служил, или уверовала бы, что я еще мог бы на что-то сгодиться». Здесь, в захолустье, он жил вдали от великих «тайн и дел». Пробавлялся, по его словам, «орехами, да бобами, да вяленым мясом, стряхивая с него опарышей, да сухим хлебом».

Восемь лет он провел в сельской глуши, прижил еще четырех детей, прежде чем милость семейства Медичи, похоже, вернулась к нему. К нему поступила высочайшая просьба написать историю Флоренции. Этот труд, выполненный в 1520–1525 гг., заказал ему кардинал Джулио Медичи (будущий папа Климент VII). Что ж, каковы были средства, такова оказалась и цель у человека, мысленно уже свергнувшего власть во всех городах-государствах Италии ради ее объединения.

Макиавелли использовал этот подвернувшийся повод, чтобы рассыпаться в похвалах перед Медичи. «Никогда еще не только Флоренция, но и вся Италия не теряли гражданина, столь прославленного своей мудростью и столь горестно оплакиваемого своим отечеством», – этой восторженной похвалой в адрес Лоренцо Великолепного он завершил «Историю Флоренции». Эти восторги, надеялся опальный писатель, будут приятны влиятельному семейству Медичи.

Его расчеты наконец оправдались. Макиавелли был реабилитирован. В 1526 г. ему поручено было заняться фортификационными сооружениями Флоренции, то бишь под его надзором укрепляли городские стены. Затем он выполнил одно дипломатическое поручение…

Однако он слишком долго добивался расположения Медичи и завоевал его лишь тогда, когда эта семья опостылела всему флорентийскому народу. В 1527 г. во Флоренции вспыхнуло восстание. Молодые Медичи в спешке покинули город.

Макиавелли же опять угодил в опалу. Когда-то изгнанный Медичи за то, что был республиканцем, теперь он был прогнан сторонниками республики как марионетка Медичи.

Эта неудача сломила его. Через несколько дней он слег от лихорадки и 22 июня 1527 г. умер. Умер, как говаривали языки, столь же злые, как сам Макиавелли, оттого, что старался усердно служить любым правителям города – то как истовый республиканец, то как записной монархист.

Через пять лет после смерти автора был напечатан наконец его трактат «Государь». Так неудачливый, позабытый еще при жизни политик обрел вторую – и уже великую! – жизнь post mortem. Автор небольшой прославившей его книжицы «Государь» (в сотню страниц толщиной), он считается сегодня не только одним из крупнейших мыслителей эпохи Возрождения, но и одним из самых проницательных описателей механизма власти – важнейшего механизма любого общества.

Основная идея книги быстро принесла ей и ее покойному автору скандальную славу. Его имя стало одиозным. Степенный любитель карточных игр в придорожной харчевне и неторопливых бесед с подуставшими дровосеками превратился чуть ли не в подручного Сатаны, который своим выспренным умствованием освящает любое злодейство. Ведь на страницах своей книги он оправдывал жестокость и ложь, предательство и убийство. Любые преступления и грехи были для него лишь удобными инструментами власти. В политике дозволено все, твердил Макиавелли. Там нет ни добра, ни зла. Там есть лишь добротные и негодные средства. Порочно только одно – когда государь проявляет безволие, в то время как ему подобает прибегать к самым жестоким мерам, лишь бы они шли на пользу общему делу.

Разбитый, как параличом, реальной политикой, Макиавелли упорно писал о ней, воспевая силу, подлость и лицемерие – качества, которые непременно нужны властителю. Он был готов оправдать любое зло, лишь бы оно шло на пользу государю. Коварный изменник, хитрый, жестокий и лживый, – вот лицо подлинно государственного человека в его представлении.

Казалось бы, все разочарование, вскормленное бессрочной опалой, излилось на страницы его книги. Устав презирать и ненавидеть своих счастливых соперников, все так же суетившихся при дворе правителя Флоренции, и находясь теперь вдали от политических бурь, в надежном, безопасном изгнании, Макиавелли насылал на честолюбцев – таких же, каким был сам, – самые страшные бури. В своем трактате он превратил Государя в грозного бога-громовержца древних религий. Он сделал его власть безграничной.

Книга Макиавелли оказалась столь цинично откровенной, что уже в 1559 г. церковные власти внесли ее в индекс запрещенных книг (оттуда ее исключили лишь в 1890 г.). В 1615 г. в Ингольштадте иезуиты даже сожгли соломенную куклу, изображавшую «проклятого флорентинца». Зато коварный герцог Глостер в исторической хронике У. Шекспира «Генрих VI» (ч. 3, акт III, сц. 2) рад был бахвалиться тем, что он «в коварстве превзойдет Макиавелли».

Казалось, репутация г-на Макиавелли была погублена в веках, но тень его не упокоена и поныне. К концу XIX в. его постыдная известность преобразилась вдруг в неотразимый ореол славы, окруживший его. Ницше назвал флорентинца «сверхчеловеческим, божественным, трансцендентным». Диктаторы и авторитарные политики XX в., как под копирку, стали следовать его рекомендациям, когда речь заходила об укреплении власти, о строительстве мощного государства, способного диктовать волю соседям. Ну а в XXI в. наследие элитарного философа, дававшего советы лишь сильным мира сего, стало предметом массового консалтинга. Появились даже справочники типа «Макиавелли для женщин» или «Макиавелли для менеджеров».

Остается добавить, что афоризм «цель оправдывает средства» в нашем сознании неразрывно связан с именем Макиавелли. Однако, подобно многим изобретениям и научным фактам, этот страшный закон политической жизни был в разное время открыт – независимо друг от друга – сразу несколькими мыслителями.

Например, в «Героидах» (II, 85) римского поэта Овидия, которым зачитывался Макиавелли, сказано: «Результат (цель) оправдывает поступки» («Exitus acta probat»; в поэтическом переводе С. А. Ошерова: «Служит исход оправданьем делам»). Немецкий клирик Дитрих фон Нихайм в трактате «О схизме» (1411) утверждал: «Если целью является объединение церкви, все средства дозволены».

Сам же Макиавелли, вопреки тому, что мы все о нем думаем, так лаконично не формулировал эту мысль никогда. Пожалуй, ближе всего к известному нам афоризму она высказана в «Рассуждениях о первой декаде Тита Ливия» (I, 9): «Обвинять его [правителя] будет содеянное, оправдывать – результат». Макиавелли ведь был прагматичен до мозга костей; он стремился к результату, а не к туманной, расплывчатой цели.

1519 г.

В тот день, 8 ноября 1519 г., в столице ацтеков, Теночтитлане, эту горстку авантюристов, прибывших из заморской страны, встречали как самых почетных гостей. Тысячи горожан взирали на то, как их император Монтесума II (1466/1467—1520) приветствовал бледнокожего чужака – испанца Эрнана Кортеса (1485–1547).

Императора принесли на паланкине, украшенном жемчугом и драгоценными камнями. Его вельможи, облаченные в дорогие одежды, почтительно потупляли взор и склонялись перед повелителем.

Кортес соскочил с коня. Несколько сотен солдат толпились за ним. Недоучившийся испанский студент протянул императору связку стеклянных бусин. Тот украсил гостя, как друга, цветами и вручил блиставшие золотом дары.

То были далеко не первые дары, полученные чужаками от ацтеков. Послы, заранее отправленные императором, уже доставили испанцам и золотой диск размером с колесо повозки, изображавший Солнце, и еще больших размеров серебряный диск с изображением луны, и золотые фигурки птиц и зверей (пум, ягуаров, обезьян).

Однако дары, призванные растопить недоверие, лишь пробудили в гостях недобрую зависть. Как писал в своих воспоминаниях испанский конкистадор Берналь Диас дель Кастильо, испанцы уверовали, что здешние земли «преизобилуют золотом и серебром» («Правдивая история завоевания Новой Испании»).

Золото было желанной целью экспедиции Кортеса. Он вел за собой рыцарей удачи, честолюбивых вояк. Почти всем им хотелось одного – сказочно разбогатеть.

Эрнан Кортес родился на юге Испании, в городке Медельин, в небогатой семье. С детства он любил читать «книги о войне» – рыцарские романы. Его любимым героем был Александр Македонский, чьими подвигами он восхищался; по его примеру хотел строить жизнь. Дальние страны, походы, коварные враги и сказочные победы – вот мир фантазий, среди которых взрастал будущий покоритель страны ацтеков.

В 19 лет, бросив учебу на юридическом факультете, Кортес бежал за море – на острова только что открытой Колумбом «Новой Индии», на острова Карибского моря. Он приехал на Эспаньолу, как тогда назывался крупный остров, поделенный сегодня между Республикой Гаити и Доминиканской Республикой. Прибыв туда, он стал рабовладельцем. Губернатор Эспаньолы даровал ему землю и нескольких рабов.

В 1511 г. детские мечты Кортеса начали сбываться. Он отправился на завоевание крупного соседнего острова – Кубы. Три года спустя уже управлял городом Сантьяго-де-Куба и вскоре стал одним из богатейших людей острова. Он владел золотыми рудниками, торговал, разводил собак и лошадей. Но этого было мало такому честолюбивому человеку, как Кортес. Он жаждал большего.

В 1518 г. он начал сколачивать отряд отчаянных головорезов и авантюристов, чтобы совершить поход в страну, лежавшую неподалеку от берегов Кубы, – в Мексику, ведь о ней доходили слухи, будоражившие воображение. Это будет, уверял Кортес, поход «под знаком Святого Креста», дабы спасти души заблудших туземцев и обратить их в христианскую веру (на знаменах Кортеса имелась надпись: «Братья и товарищи, с истинной верой последуем за знаком Святого Креста, вместе с ней победим». – А. В.). Но он жаждал большего.

Кортес и послы Монтесумы. Гравюра XIX в.

Под его началом собрались около 500 испанских солдат, готовых на все. Он также взял с собой две сотни коренных жителей Кубы, и еще с ним были около сотни матросов – вот и вся армия нового «Александра», решившего проторить свой путь в Индию. Храбрость и дерзость Кортеса граничили с безумием и неведением. Мало кто, знай он, какую страну ему предстоит покорить, рискнул бы пойти в поход с такой армией, где все солдаты были наперечет.

Разве что один из ближайших помощников Кортеса, Педро де Альварадо, в своем безумстве превосходил его. В этом походе он с присущей ему жестокостью не раз поставит Кортеса и его отряд на край гибели. Такие люди, как Альварадо, почти сразу превратили отряд «крестоносцев», который повел на Мексику Кортес, в разбойничью банду, стремившуюся лишь грабить и убивать местное население. Самому Кортесу надлежало либо стать атаманом шайки, либо погибнуть. Но он стал богом…

Весной 1519 г. флотилия из десятка кораблей, ведомая Кортесом, обогнула восточную оконечность полуострова Юкатан и вошла в устье реки Табаско. Испанцы уже хотели высадиться на берег, чтобы пополнить запасы питьевой воды, но оттуда донеслась мрачная воинственная музыка, полетели стрелы, наперерез кораблям ринулись лодки.

Так началась битва при Табаско. Жившие здесь индейцы, может быть, и уничтожили бы отряд Кортеса. Но все решила конная атака испанцев (они захватили с собой в экспедицию 16 лошадей). К их удивлению, вид этих животных привел местных жителей в такой ужас, словно на них бежали слоны Ганнибала.

Победители забрали у индейцев золото и взяли два десятка женщин, которых сразу крестили. Одна из них – испанцы дали ей имя «донья Марина» – впоследствии стала для Кортеса бесценной помощницей. Ее советы помогли ему покорить Мексику, может быть, не в меньшей степени, чем оружие, дерзость и небольшой табун лошадей.

Малинче (1496/1502—1529/1551), как называли ее майя, была вначале переводчицей Кортеса, затем его любовницей. Ей было отчего помогать чужакам. Она родилась в знатной семье, но стала рабыней. Говорила на языках и майя, и ацтеков и быстро освоилась среди испанцев. Умная, щедрая на выдумки, она еще оказалась и такой же безумно храброй, как Кортес. Вдвоем они были, что два испанских сапога – пара. Кортес так искренне восхищался ею, что не сдержал восторженных слов в ее адрес даже в письме к испанскому королю.

Вскоре благодаря ей Кортес начал понимать ацтеков лучше, чем они его. Малинче рассказала, что ацтеки покорили все области между двумя морями, кроме страны тлашкальцев. С покоренных народов они взимали дань. Брали золотом, серебром, какао, каучуком, плодами. А еще они появлялись раз в год, чтобы забрать самых красивых девушек и самых крепких мужчин.

Так случилось и с ней, с Малинче. Ей оставалось лишь мечтать о том, чтобы этот город, Теночтитлан, погиб за все то зло, что причинил ей. Подобные мечты нелепы и жалки – до тех пор пока из-за моря не вернутся боги. И это фантастическое событие произошло в ее жизни. Ей оставалось лишь сделать все для того, чтобы боги жаждали крови.

Поняв, что ацтеки правят страной лишь до тех пор, пока держат многочисленные народности и племена под своим жестким контролем, Кортес решительно встал на сторону побежденных, начал разжигать тлевшую в них ненависть и сегодняшних рабов сделал будущими союзниками.

Ими стали прежде всего тлашкальцы, жившие к северо-востоку от вулкана Попокатепетль. Они были заклятыми врагами ацтеков. Многие десятилетия они вели с ними войну, но о том, чтобы взять штурмом их столицу, не могли и думать. Город, лежавший посреди озера, был неприступен. Теперь десятки тысяч тлашкальцев превратили жалкий испанский отряд в мощную армию.

Это было как нельзя кстати, ведь испанцам предстояли ожесточенные сражения. В октябре 1519 г., когда Кортес вступил в один из главных культурных центров ацтеков, город Чолула, лежавший у подножия Попокатепетля, Малинче предупредила его, что скоро враги нападут на испанцев. Об отступлении не могло быть и речи.

Альварадо, узнав об угрозе, устроил в Чолуле резню. Жертвами ее стали около 3000 человек. Население города было запугано. «Весть о наказании Чолулы с невероятной быстротой распространилась по всей Новой Испании, – вспоминал Берналь Диас, – и слава нашей непобедимости возросла больше прежнего».

Массовые казни в Чолуле были еще и сигналом правителю ацтеков Монтесуме, что он прогневил богов, и те теперь жаждут крови. Ведь Кортес узнал (и об этом написал королю), что ацтеки считают бледнокожих испанцев потомками их бога, который некогда привел их в эту сказочно богатую страну.

Ацтеки были убеждены в том, что видят перед собой божественного царя Кетцалькоатля (Пернатого Змея). В незапамятные времена он покинул свой народ, объявив, что вернется из-за моря в «день девяти ветров» в первый год Тростника (в конце XV – начале XVI вв. это 1519 г. – А. В.). И когда у берегов Мексики показался десяток парусников, предсказание стало сбываться. Бледнолицый, бородатый, одетый во все черное, Кортес стал для индейцев воплощенным богом, вернувшимся к своему народу.

Бернардино де Саагун (1499–1590), монах-францисканец, прибывший в Мексику через десять лет после ее завоевания, стал первым этнографом этой страны. Он записал рассказ о возвращении «Кетцалькоатля», коего сами испанцы звали Эрнаном Кортесом. Вот некоторые выдержки из записок ученого монаха, составивших его главный труд – «Всеобщую историю Новой Испании» в 12 книгах.

«Однажды к берегу моря прибыли люди, жившие на кораблях. […] И когда они (индейцы. – А. В.) увидели испанцев, они решили, что прибыл Кетцалькоатль, наш князь. […] Они (индейцы. – А. В.) день и ночь спешили в столицу и сказали Монтесуме: ”[…] На морской отмели мы видели наших повелителей, наших богов”. […] И он (Монтесума. – А. В.) велел им молчать обо всем. […] Монтесума послал гонцов с подарками и одеянием Кетцалькоатля, потому что он думал, что наш князь Кетцалькоатль прибыл. Ведь он намерен был вернуться, снова занять свой трон, когда отбыл на Восток».

В растерянности перед богами, приплывшими из-за моря, Монтесума твердил, что «будет покорен пришельцам». Ослепленный прошлым, он потерял будущее, заметил французский философ, исследователь доколумбовой Америки Цветан Тодоров, автор книги «Завоевание Америки. Проблема “чужого”» (1982). Боясь прогневить богов, он всячески пытался избежать войны с чужаками, старался не допустить их прихода в Теночтитлан.

Все было напрасно. С покорностью обреченной жертвы Монтесума II встретил пришедших в его столицу в ноябре 1519 г. испанцев. Саагун писал: «Монтесума вышел навстречу испанцам, передал им дары и приветствовал Кортеса: “О, наш повелитель! Теперь я поистине вижу, что ты вернулся. […] Все это недолгое время цари берегли твой трон для тебя, и теперь ты вернулся, как предсказывали нам праотцы”».

И еще император удрученно сказал Кортесу: «Боги жаждут крови». Через шесть дней судьба державы была предрешена. Мир сменился войной. Кортес действовал решительно, как бог. Он взял императора ацтеков в заложники.

Так незваные гости стали хозяевами положения. Внезапно под властью крохотного отряда чужаков оказался самый крупный город доколумбовой Америки, где проживали, по оценкам историков, до 200 тысяч человек.

В этот город они и впрямь пришли, как боги, возжелавшие крови. Топот коней, сопровождаемый назойливым перезвоном навешанных на них колокольчиков, лай и хрип хищных псов, громовые выстрелы из аркебуз (фитильных ружей) – все это устрашало ацтеков. (Саагун так описывал испанских лошадей: «На лошадях колокольчики, они покрыты колокольчиками, двигаются, неся колокольчики. Сильно звенят колокольчики, разносится звук колокольчиков»).

Словно невиданная напасть была принесена на ацтеков грозными морскими волнами. И эти ожившие боги ничуть не боялись рукотворных ацтекских богов. Они разбивали их фигуры, вступали в храмы и очищали их от крови человеческих жертв. Они как будто хотели установить над ацтеками новую божественную власть.

Эта дерзость Кортеса, одинаково презиравшего и чужого правителя, и чужую религию, во многом стала залогом его победы, помогла ему сколотить империю из конгломерата народностей и племен, населявших Мексику.

Ацтеки же, лишившись разом и своего императора, и богов, оказались беззащитны перед испанцами. Теперь их можно было безнаказанно грабить. Безропотность была их ответом. Испанцы деловито забирали из их сокровищниц и домов драгоценные камни, золотые и серебряные украшения.

Покорен своей судьбе был и Монтесума II. Он как будто надеялся своим смирением оградить подданных от горших бед – от истребления испанцами. Он даже обратился к ацтекам с призывом платить дань великому королю испанскому (на троне тогда сидел юноша Карлос I). Кортес распорядился, чтобы указ Монтесумы стал известен всюду. Во все концы его огромной страны помчались гонцы, чтобы объявить о свершившейся перемене.

Но, похоже, что бы ни делали и Монтесума, и Кортес, антагонист последнего Педро де Альварадо, как бог, сошедший с ума, жаждал лишь крови. Весной 1520 г. он распорядился перебить участников традиционного ацтекского празднества – якобы для того, чтобы помешать принесению человеческих жертв. Расследование, проведенное Кортесом, вспоминал Берналь Диас, показало, что «Альварадо кругом виноват». В ответ в конце июня 1520 г. вспыхнуло восстание.

По просьбе Кортеса император Монтесума II пытался убедить ацтеков одуматься и покориться новым властям. Но все было напрасно. Боги жаждали только крови. Возмущение людей было так велико, что они побили священного императора камнями, и он умер. Так, по крайней мере, явствует из сообщений испанцев.

Вот как много лет спустя описывал трагический финал этой встречи «белых богов» с людьми Берналь Диас: «В Мотекусому (Монтесуму. – А. В.) попали три камня: один – в голову, другой – в руку, а третий – в ногу; и мы, положив его, просили лечиться и подкрепиться, говорили ему это доброжелательно, но он не хотел, а вскоре неожиданно пришли нам сказать, что он умер. Все мы: Кортес, капитаны, солдаты – оплакивали его искренно; многие печалились так, точно он был им родной отец; пусть никто не дивится нашему поведению. Мотекусома был великий и добрый человек!» Впрочем, сам Кортес в донесении королю Карлосу I описывал эту историю иначе: «…Обратившись к людям (ацтекам. – А. В.), которые там сражались, он получил от них удар камнем по голове такой сильный, что через три дня умер».

И все-таки ацтеки едва не одержали победу. В ночь на 1 июля 1520 г. испанцам пришлось бежать из столицы. Сотни людей, шедших за Кортесом, погибли тогда. «Noche Triste», «Ночь печали» – ночь позорного поражения – так назвали ту ночь испанцы. «За пять дней с нашего выхода из Мешико (Теночтитлана. – А. В.) […] у нас убили и принесли в жертву более 860 солдат (включая индейцев. – А. В.)», – писал Берналь Диас.

Кортес жаждал крови и мести. Дело всей его жизни было поставлено на карту. Он готовился к ответному удару. Он ожидал подкрепления с Кубы и помощи от верных ему тлашкальцев. Для того чтобы окружить столицу ацтеков, лежавшую посреди озера, и пресечь подвоз продуктов, было построено 13 кораблей. Их экипажи состояли из аркебузников и арбалетчиков.

В конце мая 1521 г. началась осада. Защитники города удерживали его почти три месяца. Ели ящериц, птиц, маисовую солому, траву. Однако все было напрасно. Гордый Теночтитлан пал, был сожжен и разграблен, подобно гордой столице ассирийцев Ниневии за 2100 лет до этого.

Убийственным оружием испанцев оказались не аркебузы, а вирусы. В Теночтитлан была занесена страшная вирусная инфекция – оспа. Ацтекские врачи не знали этой болезни и не умели ее лечить. Эпидемия выкосила многих людей в городе. Всего за три месяца осады погибли свыше 100 тысяч горожан. Среди испанцев число потерь едва ли превысило сотню человек.

Согласно свидетельству ряда мемуаристов, в том числе монаха Торибио де Бенавенте и Берналя Диаса, оспу в Мексику занесли испанцы. Диас писал: «Среди людей Нарваэса был негр [старик Берналь жил, когда политкорректностью и не пахло! – А. В.], болеющий оспой. От него страшная болезнь и пошла по всей Новой Испании, где никто раньше о ней не слыхал; опустошения были ужасающи, тем более что темная индейская масса не знала никаких способов лечения, кроме омовений, которыми они еще больше заражались. Так умерли великое множество несчастных, не испытав даже счастья быть сопричтенными к христианской вере».

13 августа 1521 г. испанцам удалось захватить в плен вождя ацтеков Куаутемока, пытавшегося бежать на лодке из города. Три с половиной года спустя он был повешен.

На развалинах Теночтитлана «божественный» Кортес велел соорудить новый город, столицу Новой Испании. На месте старых храмов ацтеков выросли католический собор, дворец правителя, ратуша. С 1535 г. город носит имя Сьюдад-де-Мехико, или, как нам привычно, Мехико. Уцелевшим ацтекам было позволено вернуться сюда, если они подчинятся новому порядку. Через три года после окончания жестоких боев здесь жили уже свыше 30 тысяч человек.

Постепенно Кортес подчинил своей власти все области страны ацтеков. Он намеревался создать новое королевство, тесно связанное с Испанией, и правителем его должен был стать он сам, Кортес I.

Король Испании Карлос I (он же – император Карл V) смотрел на вещи иначе. В октябре 1522 г. он назначил Кортеса губернатором Новой Испании, что, в общем, тоже было славно. Кортес стал фактически вторым лицом в государстве, первым после монарха. Отныне он тешил гордыню своего патрона льстивыми и в то же время очень хвастливыми донесениями.

Пребывая в своем далеке, недоступном настоящему монарху, Кортес в конце 1520-х гг. возвел для себя прямо-таки королевский дворец в Куэрнаваке, в 85 километрах от Мехико. Окружил себя многочисленной челядью и свитой.

Роскошь была, впрочем, показной. Даже во дворце Кортес жил все так же, по-солдатски, строго следил за дисциплиной, по ночам сам проверял часовых. Он неустанно заботился о расширении границ Новой Испании, организовал, например, экспедицию в Гондурас. Много занимался хозяйственной жизнью покоренной страны. Требовал от подданных, чтобы они высаживали плодовые деревья и разводили коров, свиней, коз, овец, кур.

Кортес был мечтатель и деятель одновременно. Его фантазии были тем и хороши, что всегда подкреплялись делом. Если он и был для ацтеков богом, то жаждал от них не столько крови, сколько богатств.

Но кровь продолжала течь рекой. Коренные жители Америки умирали от непосильной работы, от незнакомых болезней. По оценке историков, в 1519 г., в год прибытия испанцев в Мексику, там проживали от 20 до 25 миллионов человек. В 1547 г., в год смерти Кортеса, численность коренного населения составляла всего 6,3 миллиона человек. Большая часть индейцев вымерли от регулярно повторявшихся эпидемий оспы.

В 1966 г. немецкий поэт Ханс Магнус Энценсбергер в одном из эссе обвинил Кортеса в «геноциде» индейцев. Но истина, пожалуй, в том, что Кортес хотел лишь покорить ацтеков, а дальше… все случилось, как случилось.

Немецкий историк Клодина Хартау, автор биографической книги «Hernando Cortés» – «Эрнан Кортес» (1994), убеждена, что он намеревался «в идеале сделать индейцев испанскими подданными, пусть это и было неосуществимо». Да, испанцы отправились в Мексику, чтобы разбогатеть, но все-таки их поход был еще и Крестовым – они стремились крестить жителей покоренной ими страны. «Воспитанники монастырских школ, – пишет Хартау, – превращались в цивилизованных метисов и становились посредниками между двумя столь разными культурами».

Можно сказать, что с завоевателя Кортеса начинается неуклонное сближение захватчиков и побежденных, коренных жителей Америки и испанцев, это смешение рас, что и породило такой удивительный культурный и цивилизационный феномен, как современная Латинская Америка. «Метисизация» населения была неизбежной судьбой и Мексики, и всего этого региона.

К первому поколению метисов, родившихся здесь, принадлежал и Мартин, общий сын Малинче и Кортеса. Но папаша Кортес уже не застал этих просвещенных метисов. В 1541 г. он вернулся в Испанию, где завел обыкновение подолгу беседовать с людьми учеными – с теми, кто прославит его имя в веках. Там, на родине, он и умер в декабре 1547 г.

Между тем в 1574 г. в Мехико проживали уже 18 тысяч испанцев, множество слуг и рабов, в основном привезенных из Черной Африки. В отдельном квартале жили ацтеки. Они по-прежнему придерживались своих доколониальных порядков. Вскоре испанцы стали говорить, что их страна состоит из двух республик: испанцев и индейцев («república de los españoles» и «república de los indios»). Двойственно и отношение потомков к Кортесу.

В Испании, и верно, чтут его память, возводят в честь него памятники, например в родном Медельине. Иначе к нему относятся мексиканцы. Для них он – не творец прекрасного нового мира, а разрушитель их традиционной культуры.

1521 г.

В начале XVI в. немецкий священник Мартин Лютер (1483–1546) дерзнул «исправить» христианство и реформировать церковь, избавив ее от «этих главарей разврата, этих кардиналов, пап и всей своры римского Содома». Ведь «спасение» даруется человеку от Бога, и на пути к нему не нужны никакие посредники, молящиеся за грешную душу, не нужны пышные храмы, что якобы возвещают величие Божие, не нужны индульгенции – эти «грошовые билеты в рай». Только вера спасает людей. И пошедшие за Лютером обрели ее, став той закваской, что породила новую – протестантскую (от латинского protestans – «публично доказывающий») – церковь, догматы которой утверждались и доказывались неистовыми проповедниками XVI в.

Долгое время Лютера считали мятежником, без раздумий порвавшим с Римом. Лишь шаг за шагом его биографы создали совсем другой портрет – портрет реформатора, сознающего ответственность за происходящее. Его твердость и уверенность в своей правоте увлекла многих немецких князей, мечтавших оградить свои владения от «сборщиков дани», рассылаемых Римом. Их поддержка спасла Лютера в самый трудный его час, когда в 1521 г. в немецком городе Вормсе ему предстояло держать ответ перед папскими посланниками и самим императором. В любую минуту его могли объявить вне закона…

Об отступлении не было и речи. На рейхстаге в Вормсе (поясним, что в то время рейхстаг являл собой «собрание, в котором участвовали все князья империи и представители городов, обсуждавшие дела общенационального масштаба» (И. Гобри. «Лютер», 2000) Лютер не колебался ни секунды. Впрочем, в тот день, 18 апреля 1521 г., никто из руководителей церкви и не ожидал ничего иного от взбунтовавшегося попа. Уж слишком смело он держался все последние годы, уж слишком много немецких князей поддерживали его. Он твердо стоял на своем и, пожалуй, не мог иначе.

Лютер в Вормсе. Гравюра XIX в.

Лютер был бледен, вспоминали очевидцы, но вел себя дерзко. Двухнедельная поездка на съезд немецких князей очень утомила его. Последние две ночи он почти не сомкнул глаз.

И вот он решительно прошел в зал. Взгляды собравшихся были прикованы к нему не только из чистого любопытства. Немало было и тех, кто рассчитывал, что, чем бы ни закончилось нынешнее заседание, прежнее могущество церкви в Священной Римской империи будет поколеблено.

Мартин Лютер остановился среди князей. На фоне их пышных одежд заметно выделялось его скромное монашеское одеяние. Готовясь к собранию, Лютер обдумал свой внешний вид – «имидж» простого монашка. Густые темные волосы, локонами ниспадавшие на плечи, он решительно остриг, сделав себе монашескую тонзуру. Теперь он совсем не похож был на мятежного еретика – он был таким же, как тысячи других насельников монастырей, угодных Богу. Не к разрушению он пришел призывать, а к разумному переустройству.

В душе он был полон решимости бороться и побеждать. Застыв среди общего гула, он молча ждал появления императора Карла V.

Тот, пусть и опоздав на пару часов, все-таки пришел и занял трон. Близилась роковая минута. Юноша-император должен был разрешить судьбоносный церковный спор, длившийся уже несколько лет.

Спор этот начался 31 октября 1517 г., когда монах Мартин Лютер обнародовал в Виттенберге свои 95 тезисов в знак протеста против торговли индульгенциями. Он написал их, как признавался сам, «во имя любви к истине и стремления разъяснить ее».

Вскоре в виде печатных листовок тезисы разошлись по всей Германии. Множество людей поддержали протест Лютера. Дух неповиновения носился над страной и сеял бурю, грозившую рассорить Германию с папским Римом. Для немецких князей Лютер был идеальным орудием, чтобы добиться независимости – и от Рима, и от императора.

Но этим строптивый монах был одинаково опасен и для Рима, и для императора. Ещё в 1518 г., вскоре после его мятежа, папа Лев Х вызвал его в Рим, но, предполагая, что разговор с ним будет столь же коротким и суровым, что и сто лет назад с Яном Гусом, Лютер отказался ехать на расправу, укрывшись у одного из своих влиятельных покровителей.

Тогда же саксонский курфюрст Фридрих Мудрый добился того, чтобы Лютера заслушали в Аугсбурге на заседании рейхстага. Там бунтарь ввязался в отчаянный спор с папским легатом кардиналом Каэтаном и, вместо того чтобы отказываться от своих тезисов, как того требовал посланник, тайно бежал.

Годом позже в Лейпциге он участвовал в диспуте с другим папским посланником, Иоганном Экком. В пылу полемики Лютер позволил себе усомниться в неограниченном авторитете папы римского, фактически поставив себя вне католической церкви. Лев Х уже пригрозил ему церковным отлучением, но бунтарь упорствовал.

10 декабря 1520 г. Лютер, не убоявшись вышнего гнева, сжег несколько папских посланий и среди них буллу, грозившую ему экскоммуникацией – изгнанием из числа христиан. Бросая ее в огонь, смутьян произнес: «Тебя, порушившего правду Божью, да порушит тебя Господь этим огнем».

Между тем власть в Священной Римской империи сменилась. Новым императором стал осенью 1520 г. отпрыск дома Габсбургов, юный король Испании Карлос I, взошедший на имперский престол под именем Карла V. Впоследствии он станет одним из самых знаменитых правителей империи. Однако всемирную славу ему еще предстояло завоевать.

Теперь же, в день заседания рейхстага, ему был всего 21 год, и он не пользовался особым уважением среди немецких князей. Если бы он позволил себе немедленно согласиться с требованием папы отлучить Лютера от церкви, он вызвал бы неповиновение князей. Но и открыто идти против воли церкви он не мог, ибо тоже рисковал потерять свою власть.

Посланники папы хотели, чтобы император принял решение без долгих разбирательств – единственно нужное им решение! Но Фридрих Мудрый потребовал, чтобы строптивого монаха выслушали. Другие князья с этим согласились. Впрочем, среди советников Карла V были и те, кто понимал, чем выгодно это, казалось бы, безвыходное положение, в коем оказался император. Они призывали его продемонстрировать Риму не покорность и слабость, а свою независимость и власть и, став третейским судьей (иными словами, заняв позицию над схваткой), выйти из-под контроля Рима. Поняв это, Карл V взял Лютера под свою защиту и позволил ему прибыть в Вормс, чтобы выступить на заседании рейхстага.

Друзья Лютера, впрочем, отговаривали его от этой поездки. Они напомнили ему, как 100 лет назад честное слово короля Сигизмунда оказалось наглым обманом. Как верить словам юноши, если уж зрелый муж был тогда лжив и подл? Однако Лютер решил не слушать предостережений. 16 апреля 1521 г. он прибыл в Вормс. «Великий ересиарх, – вспоминал папский нунций Алеандр, – вступил в город в сопровождении более чем ста всадников».

И вот после двух дней ожидания Лютер начал свою защитительную речь перед высокими собравшимися гостями. Поочередно то на родном немецком, то на латыни он объяснял, почему не отречется от своих сочинений, которые Римская курия считала крамольными. Однако, когда он закончил выступление, председатель собрания заявил, что Лютер говорил не по делу, что он обязан лишь четко сказать, отречется ли он от своих заблуждений или нет.

Тогда Лютер произнес по-латыни свою знаменитую краткую речь: «Так как Ваше Императорское Величество и Ваши Высочества требуют от меня прямого ответа, то я отвечу: “Нет”. Если не докажут мне из Священного Писания, что я заблуждаюсь, то совесть моя Словом Божьим останется связанной. Ни Папе, ни Собранию я не верю, потому что ясно как день, что слишком часто они заблуждались и сами себе противоречили. Нет, я не могу и не хочу отречься ни от чего, потому что небезопасно и нехорошо делать что-либо против совести». И добавил по-немецки: «Боже, помоги мне! Аминь!»

Вот только свою знаменитую фразу: «На том стою и не могу иначе!» – он так и не произнес тогда. Она была приписана ему лишь через 10 лет после его смерти. Но с тех пор традиционно считается, что, перед тем как, подобно Господу нашему Иисусу, страдавшему на кресте, воззвать к Богу, Лютер сказал именно эти слова: «На том стою и не могу иначе!»

Эта легендарная фраза – яркий пример того, как часто в биографиях великих людей легенды смешиваются с явью, приукрашивая портрет героя, но не добавляя к нему ничего лишнего – ничего, чего он не мог бы сделать или сказать. Ведь в нашем случае фраза, приписанная Лютеру, стала лейтмотивом всей его жизни. Она особенно ярко характеризует неколебимую стойкость этого человека, не убоявшегося бросить вызов сильным мира сего – папе римскому и немецкому императору. И стойкость его была так велика, что никто из противников не мог его сокрушить. В этом ожесточенном споре не на жизнь, а на смерть Лютер победил.

Покидая заседание рейхстага, он облегченно произнес: «Я выдержал, я выдержал!» Но борьба только начиналась. Раздражение императора нарастало. Вечером 25 апреля он распорядился отправить Лютера в Виттенберг, чтобы там применить к нему «обычную процедуру, принятую в обращении с упорствующими еретиками».

Сто лет спустя история повторилась. Судьба Яна Гуса теперь была уготована Мартину Лютеру. Но он не хотел безропотно ждать, когда колесо Фортуны свершит полный оборот, и, пользуясь тем, что его не водворили в темницу, как Гуса, немедленно покинул Вормс. Вдогонку ему полетел императорский эдикт, повелевавший задержать беглеца и не оказывать ему никакой помощи. Но у Лютера оставались влиятельные сторонники, благоволившие к нему еще и потому, что он твердо стоял на своем.

1524 г.

Эта историческая традиция была задана библейским видением. В книге пророка Даниила есть примечательный эпизод, где пророк, толкуя сон, привидевшийся царю Навуходоносору, говорит, что тому открылось то, что будет после его смерти. «После тебя восстанет другое царство, ниже твоего, и еще третье царство, медное, которое будет владычествовать над всею землею. А четвертое царство будет крепко, как железо… будет раздроблять и сокрушать» (Дан, 2, 39–40).

Библейские комментаторы традиционно говорят, что под этими царствами подразумеваются четыре великие империи древности: Вавилонская, Персидская, Македонская и Римская. Однако жизнь, отпущенная Римской империи, не вечна. Это «царство будет частью крепкое, частью хрупкое», как горшечная глина (Дан, 2, 41–42).

Казалось бы, все случилось по этому пророчеству. Рим пал. Пришли варвары. На месте Западной Римской империи возникла череда хрупких, как глина, государств.

Но на восточной окраине империи, где Константин Великий основал новую имперскую столицу (Новый Рим) – Константинополь, традиции Римской империи бережно поддерживались «ромеями» (римлянами), как называли себя жители Византийской империи еще тысячу лет после падения Рима.

Но в середине XV в. пал и Второй Рим – вначале духовно, заключив в 1439 г. Флорентийскую унию с католическим Римом и предав православие, а затем и физически, когда в 1453 г. турки захватили Константинополь. Уже одной лишь «измены» византийцев с католиками было достаточно, чтобы Московская Русь порвала духовные узы, связывавшие ее прежде с Византией. В 1448 г. епископы Русской церкви избрали митрополитом Иону – русского по происхождению. Так установилась церковная автокефалия. К слову, десять лет спустя митрополит Иона категорично сказал, что Константинополь подпал под иго неверных потому, что изменил православной вере. На скрижалях же истории запечатлелось, что «два Рима падоша».

Тем временем в Москве воцарился новый великий князь Иван III. При нем небольшое Московское княжество преобразилось и за 40 лет его правления разрослось до огромных размеров, сбросило монгольское иго и стало последним защитником православия, сохранившим независимость. Брак Ивана III с наследницей Палеологов – Софьей – утвердил во многих уверенность в том, что Московская Русь является законной наследницей и преемницей Византийской империи.

Уже в 1492 г. московский митрополит Зосима в своем «Изложении Пасхалии» кратко пересказал и мировую историю, вознося Москву в самый центр событий, творившихся в мире: Константин Великий основал Новый Рим, Владимир Святой крестил Русь, теперь же Иван III является «новым царем Констянтином новому граду Констянтину – Москве».

Эту идею развил и навсегда закрепил в русском сознании человек, чьи сограждане одними из первых почувствовали тяжелую, мертвую хватку московского государя.

Инок Филофей, родившийся в середине XV в., всю жизнь провел в стенах псковского Спасо-Елеазаровского монастыря и, возможно, даже стал его игуменом в первой четверти XVI в., в годы правления Василия III – московского царя, разорившего родной Филофею Псков.

В 1510 г. Василий III лишил Псков его древних прав, часть жителей переселил в Москву, а оставшиеся терпели тяжелые притеснения от московских наместников. В этой катастрофической атмосфере многие псковичи, дай им волю и слово, назвали бы воцарившуюся империю «мировым злом», Филофей же, слово имевший, считал империю благом. Своими трудами он освятил имперские притязания Москвы, подчинив их неколебимо вершащемуся ходу событий. Его главную идею донесли до нас два послания.

Спасо-Елеазаровский монастырь в начале XX в.

Одно из них было написано, несомненно, Филофеем около 1524 г. и адресовано одному из самых влиятельных тогда людей в Пскове, великокняжескому дьяку, которого звали Мисюрем Мунехиным. Филофею и прежде приходилось общаться с ним, ходатайствуя за псковичей.

Это же послание он написал после того, как Мунехин ознакомил его с сочинением личного врача Василия III, католика Николая Булева, «профессора медицины и астрологии». Разумеется, посвящено оно было тому, что судьбы людей и народов определяют звезды. Были в нем и другие пассажи, сильно возмутившие Филофея.

Например, звездочетец Николай писал, что Византийская империя пала потому, что отошла от истинной веры. Западная же, Священная Римская, империя убережена, поелику настоящей веры придерживается. Эта заносчивость латынянина возмутила Филофея, он написал ответ, где впервые прозвучало: «Два убо Рима падоша, а третий стоит, а четвертому не быти». Истинной христианской империи нет на Западе, она установилась на Руси, и негоже псковичам продолжать считать Москву царством Антихриста. Церковь же, из двух Римов изгнанная, спешит перенестись в Третий Рим, «в новую Великую Русию» (Филофей). Божественную трагедию «крушения святынь» Филофей превращает в «божественную комедию» в дантовском смысле, рисуя утопическую картину: «И едина ныне святаа съборнаа апостольскаа Церковь въсточная паче солнца въ всей поднебеснеи светится, и единъ православный великий рускии царь въ всей поднебесной, яко же Нои в ковчезе спсеныи от потопа, правя и окормляа Христову Церковь и утвержаа православную веру».

Здесь следует подчеркнуть, что традиционно под Римом понимается Римская империя, а под Новым Римом – Византийская империя, а потому и под словом «Москва» надлежит понимать всю Русь (Русию) с «единым православным великим русским» царем во главе.

Основную идею этого письма повторяет и послание великому князю Василию III Ивановичу, появившееся не позднее марта 1526 г. (в более поздних списках в качестве адресата выступает Иван Грозный). Ранее считалось, что оно тоже было составлено Филофеем.

В 1589 г. глава Русской церкви наконец получил сан патриарха. В Уложенной грамоте об учреждении московской патриархии, подписанной константинопольским патриархом Иеремией II, нашлось место и мудрым словам Филофея о том, что Москва теперь – «Третий Рим». Текст Уложенной грамоты вошел в состав печатной Кормчей книги (около 1650–1653 гг.), изданной тиражом 1200 экземпляров. Они были разосланы во все православные епархии России и даже в Сербию и Болгарию. Всюду распространилась весть о «Третьем Риме», обретенном на земле.

В последующие века выражение «Москва – Третий Рим» (особенно на Западе) часто толковали, как «родовое пятно» Москвы, залог ее «имперскости», ее всегдашних завоевательных планов. На самом деле оно было лишь тяжелым обязательством Москвы по отстаиванию настоящей – православной! – веры. К этому стремились и первый Рим, и второй, и оба пали, погибнув в непосильных трудах. То же ждет Москву (и шире – Русь), если убавится христианская вера ее. Падет последний оплот православной веры, и новому неоткуда будет взяться среди руин.

1535 г.

В историю он должен был войти под именем Карла Великого. Но это имя оказалось навсегда связанным с Карлом, правителем Франкского государства в конце VIII – начале IX вв. Поэтому Карла V (1500–1558), правителя Священной Римской империи, в чьих владениях никогда не заходило солнце, историки в разговорах между собой именуют порой Карлом Величайшим. Таким он действительно был. И если Карла Великого называют первым императором Средних веков, то Карл Величайший стал последним императором Средневековья. Такое определение дал, например, немецкий историк Петер Рассов в своей так и названной биографии Карла V («Karl V. Der letzte Kaiser des Mittelalters», 1957).

Историки также отмечают, что Карл V стал провозвестником европейской идеи Нового времени. С его настойчивого продвижения в Америку, с завоевания обширных ее территорий открывается эпоха становления колониальных империй, определившая развитие Европы на ближайшие четыре столетия – вплоть до катастрофы Первой мировой войны.

Известно, что Карл V сам сознавал себя и продолжателем дела, начатого его великим соименником, и достойным завершителем оного. Он чувствовал, что призван воссоздать великую античную империю, угасшую тысячу лет назад, установить в ее пределах вечный мир, как делали когда-то римские императоры, и, перебарывая еретический раскол, подтачивавший церковь, достичь единства в христианском мире. Вот тогда Священная Римская империя вернет себе «прежний блеск», писал в 1526 г. ближайший советник и вдохновитель молодого Карла V, его канцлер Меркурино Гаттинара.

На памятной медали, отчеканенной в честь Карла V в 1548 г., значатся слова, отлично характеризующие его политику: «Quod in celis sol / hoc in terra Caesar est» – «Как на небе Солнце, так на земле – Император». На обратной стороне медали выбит его девиз: «Plus ultra» – «Дальше предела».

И подобно тому, как беспредельно росли его устремления, безгранично множились его титулы. Император Священной Римской империи, граф Габсбург, он правил Германией, Испанией, Сицилией, Венгрией, Далмацией, Кроацией, Балеарскими и Канарскими островами, Западной Индией (то бишь Америкой), ее островами и сушей, был эрцгерцогом Австрии, герцогом Бургундии, Брабанта, Штирии, Каринтии, Крайны, Люксембурга, графом Фландрии и Тироля… В этом перечне были и совсем уж призрачные титулы: король Иерусалима, герцог Афинский, повелитель Азии и Африки. Поистине он считал себя владетелем всего, что могло и даже не могло принадлежать ему. И солнцу было где разгуляться в его владениях.

Однако главным средоточием его деятельности всегда оставалась Европа. Он был, как иногда его называют, первым правителем «объединенной Европы» и даже родился там, где сегодня располагается «столица» Европейского Союза – в окрестности Брюсселя, в городке Гент, ровно посредине тысячелетия, 24 февраля 1500 г.

Карл V в окружении поверженных врагов.

Гравюра Джулио Кловио. XVI в.

В ту пору Гент, как и ближайшие к нему крупные города, Брюссель и Антверпен, процветал за счет торговли тканями и шерстью. Карл и две его сестры росли под присмотром тетки, Маргариты Австрийской (1480–1530), правительницы габсбургских Нидерландов. Между собой говорили по-французски и немного по-фламандски. Позднее император выучил испанский и – с грехом пополам – немецкий и итальянский языки. Однажды он даже пошутил: «Я говорю по-испански с Богом, по-итальянски – с женщинами, по-французски – с мужчинами, а по-немецки – с моей лошадью».

В замке Мехелен, неподалеку от Брюсселя, часто устраивались праздники, но у юноши находилось время и для серьезных занятий – он штудировал записки Цезаря и сочинения Августина Блаженного, занимался музыкой и живописью и даже почитывал рыцарские романы.

Там же, в Мехелене, он пристрастился к вину, что изрядно подорвало его здоровье. Со временем у него развилась подагра, он заболел диабетом.

Но в ту пору он был худым рыжеволосым юношей, с глазами навыкате и заметно выступающей нижней челюстью. Был молчалив, холоден, неподвижен, как статуя, и, хоть и брал в руки серьезные книги, их, по правде говоря, не любил. Ему больше нравилось ездить верхом, охотиться, участвовать в рыцарских турнирах.

Юноша рано повзрослел. Ему не было и пятнадцати, когда он был объявлен совершеннолетним и стал герцогом Бургундии. В 1516 г., после смерти деда по материнской линии, стал первым королем Испании – точнее говоря, Кастилии, Леона и Арагона, объединенных персональной унией. Вместе с пиренейскими землями он получил в придачу Неаполитанское королевство, Сицилию и Сардинию, а также испанские колонии в Новом Свете. На протяжении трех десятилетий, пока он оставался королем, заморские владения Испании непрестанно расширялись и уже к середине XVI в. охватили огромную территорию – от Мексики до Перу.

Впрочем, едва взявшись править своей фамильной драгоценностью под именем Карлоса I, новый король быстро убедился, что испанцы недолюбливают бургундцев. Они жаловались на грубость, жадность и высокомерие «северян», на то, что те «падки на дары Бахуса и Венеры». Юноша был терпим к жалобам, он не хотел попусту ссориться с подданными – тем более что вскоре нашелся повод с ними надолго расстаться. В мае 1520 г. со своей нидерландской свитой он покинул страну, так и не завоевав ни любви, ни даже симпатии испанцев.

Он скрылся, чтобы воссиять над Испанией в 1526 г. так же ярко, как сияет восходящее солнце. В тот год он сыграл в Севилье свою сказочно пышную свадьбу с португальской принцессой Изабеллой, которую, по отзывам современников, всем сердцем любил. Их брак даровал Испании одного из самых знаменитых ее королей – Филиппа II (1527–1598; годы правления: 1556–1598). Когда в 1539 г. еще молодая королева Изабелла Португальская умерла после родов, Карл на несколько дней затворился в монастыре, чтобы предаться тоске по своей «сиятельной императрице» – так он неизменно величал ее в письмах.

Но вернемся в 1520 г. Отъезд из Испании не был прихотью монарха, обиженного равнодушием подданных. Нет, своевольная Фортуна продолжала осыпать своего любимца дарами – странами и народами, коих спешила отдать под его власть.

В 1519 г. умер другой дед Карла – Максимилиан I, и тут же разгорелась борьба за его наследство. Исход ее стал одним из тех редких событий, которые на многие века вперед определили судьбы Европы, и прежде всего – отношения между Германией и Францией.

В этой борьбе за немецкие земли все средства были хороши: подкупы, интриги, угрозы. Карлос I в дипломатической войне взял верх, но его отношения с французским королем Франциском I (1515–1547) оказались навсегда испорчены. Вплоть до своего отречения от престола он пять раз (!) воевал с Францией.

И сколько еще раз немцам и французам пришлось воевать друг с другом! «Из века в век люди складывали головы в бесславных боях». Именно со времен Карла Величайшего принялись «истреблять друг друга народы романских и германских кровей» (Д. Г. Лоуренс. «Рубеж»). И эту бесконечную войну породила, получается, расторопность юноши, сумевшего выхватить непомерный кус европейской земли и умножить свои владения так, что и солнцу некуда было скрыться из них.

Итак, летом 1519 г. роковой выбор был сделан. Коллегия германских курфюрстов во Франкфурте-на-Майне единогласно избрала Карлоса I немецким королем. И вот уже раздались звуки органа, и в честь нового монарха торжественно зазвучал гимн «Te Deum laudamus» – «Тебя, Бога, хвалим».

Тот же гимн звучал и в октябре следующего года в Ахене, когда юноша поднялся на установленный в местном соборе трон Карла Великого, объявив себя еще и императором Священной Римской империи – Карлом V.

Этому выбору в его пользу невольно содействовал и папа римский. Он так благоволил французскому монарху, что «голоса немецких курфюрстов были отданы Карлу», иронизировал немецкий историк Карл Бранди, автор двухтомной биографии Карла V «Kaiser Karl V. Werden und Schicksal einer Persönlichkeit und eines Weltreiches» – «Император Карл V. Становление и судьба личности и мировой империи» (1937–1941). Ведь отношения Германии с папским престолом обострились до предела после того, как с резкими обличениями правящей церковной верхушки стал выступать Мартин Лютер.

Лишь по прошествии десяти лет папа римский Климент VII (1523–1534) одобрил выбор, сделанный немецкими князьями. 24 февраля 1530 г., в день своего рождения, Карл V был увенчан в Болонье железной короной лангобардов и императорской короной.

В тот день Климент VII был необычайно мягок и обходителен с императором, который еще три года назад был самым страшным врагом римского первосвященника, ведь после того как в 1525 г. Карл V одержал победу в войне против Франциска I, примирения между двумя самыми могущественными монархами Европы не последовало. «Горячая война» сменилась «холодной» и была перенесена на землю Италии. И Карл V, и Франциск I, соперничая друг с другом, делили между собой мелкие итальянские княжества, которым – вопреки чаяниям Макиавелли – так и не удалось объединиться.

В феврале 1527 г. около 20 тысяч наемников из Германии, Испании и Италии, воевавших на стороне Карла V и не получавших месяцами жалованье, вместо того чтобы идти на Милан, устремились на Рим и разграбили Вечный город. Это событие, «Sacco di Roma», навсегда вошло в историю как пример неслыханного варварства.

В распоряжении папы римского было лишь 4000 солдат, и он больше рассчитывал на помощь Аврелиановой стены, чем на живую силу. А еще первосвященник надеялся откупиться от «заблудших агнцев», но деньги, предложенные им, показались наемникам ничтожно малыми. 6 мая начался штурм Рима. С помощью наспех сколоченных лестниц ландскнехты, которым сам черт не брат, взобрались на «неприступную» стену и ворвались в город.

Началась бойня. Воины «христианнейшего» императора не щадили ни больных, ни стариков, ни детей. Многие в армии были сторонниками Лютера, они рады были покуражиться над «папскими прихвостнями». Своды разграбленных католических церквей слышали теперь грубые солдатские выкрики: «Папа наш – Мартин Лютер!»

Вслед за ландскнехтами появились мародеры – они деловито, не стесняясь, обирали лежавшие всюду трупы или рылись в опустевших жилищах. «Там, где солдаты забирали золото и парчу, они разживались горшками и сковородками» – так подвел итог этих апокалиптических дней немецкий историк Фолькер Райнхардт, автор книги «Geschichte Roms. Von der Antike bis zur Gegenwart» – «История Рима. От античности до современности» (2008).

Папа римский укрылся в замке Святого Ангела (Мавзолее Адриана), ставшем ему тюрьмой. Но в июне ему пришлось сдаться на милость испанских солдат. Мечтавший спастись за бесценок, он теперь покупал спокойствие втридорога. Захватчики-освободители потребовали с него 400 тысяч дукатов, причем четверть суммы сразу же. Чтобы раздобыть ее, папа вынужден был закладывать принадлежавшие курии крепости, города (например, Модену) и целые провинции.

Лишь в середине 1528 г. ночь над Римом рассеялась. Наемники Карла V покинули город, оставив после себя 30 тысяч трупов. Бесчинства, учиненные солдатней, вызвали ужас даже при дворе императора. Он божился, что у него и в планах не было разорить священный город. Но в глубине души он понимал, что страх, посеянный его солдатами в столице Италии, склонит на его сторону многие ее города. Солнцу будет где разгуляться в его владениях!

Вскоре пали Милан, Генуя, Флоренция. На сторону императора перешел блистательный генуэзский флотоводец Андреа Дориа. Уже в 1529 г. его корабли помогли Карлу V в войне с турками, когда Сулейман Великолепный намеревался взять Вену.

Но чем больше становилась империя Карла V, тем заметнее таяли его силы. Ему не было еще и тридцати, когда его сразил жестокий приступ подагры. С годами болезнь ослабила его так, что он уже не мог ездить верхом и передвигался только в карете или паланкине.

Однако телесные муки не ослабили его политическую волю. Он продолжал так же решительно оборонять и расширять пределы своей империи, преодолевшей уже все мыслимые горизонты.

В 1535 г. его обуяла давно забытая среди христианских государей Европы страсть к Крестовым походам. Он решил уничтожить страшный пиратский флот, который наводнил Средиземное море, служа «неверным» – туркам. В июне 1535 г. 100 военных кораблей империи, сопровождаемые тремя сотнями грузовых парусников, подошли к побережью Туниса и, несмотря на изнуряющую жару и нехватку питьевой воды, захватили его.

После этой победы император впервые посетил принадлежавшую ему Сицилию. Там, а затем в Неаполе, были устроены пышные торжества. Вот тогда, похоже, впервые и прозвучали памятные слова о том, что император блистает повсюду «от той стороны, где солнце восходит, до той, где оно заходит».

Впоследствии эта фраза не раз подвергалась литературной обработке, пока не запечатлелась в памяти человечества в той чеканной форме, которую придал ей Фридрих Шиллер.

Она встречается, например, в пьесе итальянского поэта Джованни Батисты Гварини «Верный пастырь» (1585), где мимоходом упоминается монарх, «у которого солнце не заходит даже с наступлением ночи». Почти сто лет спустя немецкий писатель, профессор истории и проповедник Иоганн-Бальтазар Шуппиус (Шуппе) обрисовал испанского короля как античного колосса, вознесшегося над миром: «Король Испании – великий государь; одной ногой он стоит на Востоке, другой на Западе, и солнце всегда сияет хотя бы в нескольких из его владений» (1660). Наконец, в драме Шиллера «Дон Карлос» (1785) фразу «В моих владениях не заходит солнце» (I, 6) произносит сам испанский король. Вот только не Карл V, а… его сын Филипп II.

Его сын, постоянно плативший по счетам, которые были открыты отцом. Ведь, как ни блистал своим величием император Карл V, солнце среди монархов, тучи уже сгущались над его империей.

По всей Европе было неспокойно. Ввиду популярности лютеранства католическая церковь оказалась на грани великого раскола. Мусульмане продолжали наступление на Европу. Уже Венгрия была завоевана ими, а их корабли, несмотря на победы Карла V, продолжали бороздить Средиземное море и нападать на европейское побережье. Императорский двор по-прежнему исправно получал золото из Нового Света, но оттуда стали долетать и страшные вести о зверствах конкистадоров, об истреблении ими мирных жителей Испанской Индии.

Даже из северных областей империи после смерти Маргариты Австрийской, воспитавшей Карла V, приходили только дурные вести. Родной город императора, Гент, отказался платить налоги «ввиду скудости средств». Не давала покоя и Франция. А деньги все таяли, таяли. Во владениях Карла V все так же не заходило солнце, но золоту его лучей все реже вторил свет золота земного. Затеянные императором войны подрывали хозяйство его бескрайней державы, но для него самого было хуже всего то, что неустроенной оставалась церковь.

В 1528 г. Карл V писал (а после него, кстати, осталось около 130 тысяч писем): «Я клянусь Господом Богом и Его Сыном, что ничто во всем мире не удручает меня так, как ересь Лютера, и что я все, что в моих силах, сделаю, чтобы историки, которые будут рассказывать о возникновении этой ереси в мое время, могли бы также добавить, что я предпринял все возможное, чтобы погубить ее, да и вообще я бы устыдился перед всем миром и был бы проклят до скончания веков, если бы не сделал все, что только мог, чтобы реформировать церковь и изничтожить эту проклятую ересь».

Уже летом 1523 г. в Брюсселе были публично сожжены два монаха-августинца, перешедшие в лютеранство, но эта казнь не устрашила сторонников Лютера. В немецких княжествах их становилось все больше.

Раскол в Германии стал так очевиден, что там не могла не разразиться религиозная война. Эта братоубийственная бойня омрачила последний период царствования Карла V. В его империи, где никогда не заходило солнце, теперь, похоже, никогда не могла утихнуть война.

Решающее сражение между императорскими войсками и немецкими протестантами произошло в 1547 г. при Мюльберге (Саксония). На то время это была крупнейшая в истории битва, состоявшаяся на немецкой земле. Только на стороне Карла V сражались свыше 50 тысяч наемников. Победил император. Знаменитый итальянский художник Тициан изобразил его в час победы на благородном вороном скакуне.

Однако была выиграна лишь битва, а не война. Вооруженная борьба между католиками и протестантами продолжалась вплоть до 1555 г., когда был заключен так называемый Аугсбургский мир. Согласно ему каждое немецкое княжество вольно было определять, какую веру будут исповедовать его подданные. Правда, знаменитая формула «Cuius regio, eius religio» – «Чья власть, того и вера» была придумана полвека спустя; ее нет ни в одном официальном документе.

Этот мир, успокоивший Германию, опору империи, стал для самого Карла V крахом всех его дел и мечтаний. И пусть над его империей все так же не заходило солнце, он от нее отрекся.

16 января 1556 г. Карл передал власть над Испанией, Сицилией и Новой Индией (Америкой) сыну Филиппу. Своему младшему брату Фердинанду он даровал императорское достоинство (выборы, подтвердившие избрание нового императора, состоялись лишь два года спустя), а также передал все северные и восточные земли Габсбургов. С Францией же Карл заключил новое перемирие.

Так перестала существовать империя, над которой никогда не заходило солнце.

В феврале 1557 г. немощный, больной Карл, ставший еще до старости глубоким стариком, удалился в монастырь Юсте, расположенный недалеко от границы с Португалией (пострига он, впрочем, не принял). Прямо из окна спальни ему был виден церковный алтарь, и он мог незримо присутствовать на богослужении. Там он и почил в бозе 21 сентября 1558 г. то ли от сильнейшей простуды, то ли от жестокого приступа малярии.

1593 г.

Представим себе солидного историка, мэтра, взявшегося со всею серьезностью, подобающей академическому труду, писать «Историю Франции». Вот только и он, пожалуй, дойдя до главы, посвященной Генриху IV (1553–1610; годы правления: 1594–1610), не удержался бы в своем повествовании от веселых ноток. В самом деле, будь на месте его (и нашего) героя какой-нибудь петиметр, щеголь, эпиграфом к главе о нем следовало бы поставить строку из старого городского романса: «Менял я женщин, тири-тириям-та, как перчатки». Но Генрих был королем, и менял он, словно модные аксессуары, не только женщин, но и религиозные убеждения и, не задумываясь, переходил из протестантства в католицизм и обратно. Что считаться с такими предрассудками, когда Париж стоит мессы, а корона – веры?

Эта стремительная изменчивость чувств и взглядов, присущая королю Генриху IV, была зримым отражением жизненной силы, переполнявшей его, когда он пришел к власти – в почтенном, надо сказать, возрасте (40 лет по тем временам – это много). Седина, уже окрасившая его бороду, побуждала его беситься, не считаясь ни с чьими предустановленными правилами, а знаменитый длиннющий нос, почти достававший до верхней губы, наводил на мысль, что ни к чему в этой жизни нельзя относиться серьезно: ни к женщинам, ни к Парижу, ни даже к мессе. Все это пустое, важна лишь корона на голове да слава в веках!

За свою долгую жизнь, прожитую до того, как голова его была увенчана желанной короной, Генрих IV привык к превратностям судьбы, помотавшим его по всей Франции. Эти испытания, выпавшие на долю оппозиционного политика, каковым в католической Франции был протестант по вероисповеданию принц Генрих, только закалили его характер. Ему постоянно приходилось переезжать с места на место, скрываться, куда-то бежать. Как иронично написал французский историк Гийом-Андре де Бертье де Совиньи, он вел жизнь «вождя партизанского отряда» («Histoire de France» – «История Франции», 1977).

Однако эта кочевая жизнь позволила ему как нельзя лучше узнать, как живут люди в разных уголках страны, чем они живут. Это был бесценный опыт, сделавший его королем еще до того, как он принял решение вновь отказаться от своих убеждений и признать, что Париж, побери его черт, стоит мессы.

Все эти испытания не ожесточили его, не сделали черствым, безжалостным человеком. Бертье де Совиньи написал о нем: «Он завораживал своей энергией, своим веселым нравом, своими непринужденными манерами, своим умом, своим остроумием, своим всепрощающим великодушием и своей привычкой отдавать приказы так, как если бы это были настоятельные просьбы».

Если перелистать тот воображаемый труд, что пишет наш вымышленный историк, то веселый нрав никогда не был в чести у французских политиков – ни у коронованных особ, ни у республиканцев, пусть Франция и считается страной весельчаков. Веселым нравом не отличались ни Людовик XIV, ни Наполеон, ни Клемансо, ни Шарль де Голль.

Вход Генриха IV в Париж в 1594 г. Гравюра 1827 г.

Конечно, строгое воспитание помешало профессору Парижского католического института Бертье де Совиньи назвать одну из главных причин извечно веселого нрава своего героя: Генрих был таким любвеобильным человеком, как, пожалуй, никто из королей Франции и ее президентов. В амурных делах он был сказочно удачлив.

Французский писатель Андре Моруа в своей «Истории Франции» (1947; рус. изд. 2016), говоря о Генрихе IV, упомянул, что «история обнаружила более 56 имен его любовниц». Если же добавить к ним его мимолетных возлюбленных, с которыми он завязывал интрижки и чьи имена даже не сохранила история, то число их, пожалуй, удвоится – при том, что «ни своей внешностью, ни манерами он не мог пленять женщин», пишет российский историк В. Д. Балакин в своей книге «Генрих IV» (2011).

Любовь неизменно скрашивала будни принца и короля Генриха, будни же были посвящены борьбе за власть и, собственно, технике власти. Властью же, добытой им, он распорядился как нельзя лучше. Променяв «мессу» на Париж в 1594 г., он стал царствовать в стране, раздираемой кровавой войной, и принес во Францию мир.

Отныне крестьяне спокойно возделывали поля, не опасаясь, что их вытопчет конница протестантской или католической армии. Ремесленники могли не бояться, что их мастерскую разграбят ворвавшиеся в город вояки. В стране возобновилось строительство: сооружались дороги и мосты; в Париже продолжали перестраивать Лувр и начали возводить Пон-Неф. Недаром после трагической гибели Генриха IV французы вспоминали его правление, эти недолгие полтора десятилетия как золотой век.

И в этом сравнении не было лести – одна живая, жестокая правда эпохи. Нам, людям у телевизора, привыкшим за последние два десятилетия к страшным будням современных религиозных войн на Ближнем Востоке, в Сирии и Ираке, трудно представить себе, что четыре с небольшим века назад жизнь многих французов была такой же кошмарной, как в 2014 г. – сирийцев в Алеппо или Идлибе. Террор тогдашних католиков или протестантов был ничем не лучше террора ИГИЛ (экстремистская организация, запрещенная в России. – А. В.). В тогдашней Франции, имевшей мало общего с костюмированными картинами французского кино, не было недостатка в фанатиках, любивших убивать людей ради садистской страсти.

XX век с его кровавыми войнами и революциями унес многие десятки миллионов жертв. Но по своей жестокости религиозные войны во Франции (их было восемь: в 1562–1563, 1567–1568, 1568–1570, 1572–1573, 1574–1576, 1576–1577, 1580, 1585–1589 гг.) мало в чем уступали тем же революциям XX столетия.

К началу религиозных войн, по оценке современных историков, не менее трети жителей Франции обратились в протестантство – увлеклись ересью Мартина Лютера и Жана Кальвина.

Страстной сторонницей церковной реформы была и Жанна д’Альбре, королева Наварры, небольшого государства, лежавшего между Испанией и Францией (в 1589 г. Наварра войдет в состав Франции).

Там, в Наварре, в замке По, у подножия Пиренеев,13 декабря 1553 г., у Жанны д’Альбре родился сын Генрих, странной волею судеб ставший впоследствии королем Франции Генрихом IV. В принципе, по отцу, он был претендентом на королевскую корону Франции, но, как писал В. Д. Балакин, не было почти никаких шансов, «что до него дойдет очередь, когда трон Французского королевства занимал здоровый и деятельный Генрих II, имевший четверых сыновей». Сын Жанны д’Альбре, хоть и принадлежал к дому Бурбонов, который состоял в тесном родстве с царившими тогда во Франции Валуа, но править всей Францией, а не только королевством Наварра мог лишь при счастливом стечении обстоятельств, при особом расположении звезд.

Честолюбивая мать прочила его с юных лет в вожди протестантов. Когда ему исполнилось 15 лет, она распорядилась изготовить золотой медальон, на одной стороне которого был изображен адмирал Гаспар де Колиньи, общепризнанный глава французских протестантов, а на другой – красовался портрет восходящей надежды Франции, принца Генриха Наваррского.

Впрочем, в отличие от Колиньи, молодой Генрих был чужд всякого фанатизма. Он любил простые радости жизни, в те годы не стремился к власти. Однако течения большой политики были тогда таковы, что французская коронабыла буквально принесена в руки далекого от нее принца Генриха. «Здоровый и деятельный» Генрих II (1547–1559) нелепо погиб, ну а всесильная королева-мать Екатерина Медичи решила выдать замуж за юного умника и обаятельного храбреца свою дочь Маргариту – «королеву Марго», известную всем по псевдоисторическому роману А. Дюма.

Грандиозная свадьба Генриха Наваррского и принцессы Маргариты была назначена на 18 августа 1572 г. В Париж на торжество съехались несколько тысяч протестантов, принадлежавших к знатным фамилиям. Среди католиков поползли слухи о том, что протестанты готовят переворот. Разжигали эти слухи агенты злейшего врага протестантской веры – испанского короля Филиппа II. Главой заговора все считали видного военачальника, адмирала Колиньи. Его пытались убить, но лишь ранили в руку.

Коварное покушение возмутило гостей свадьбы – протестантов. В их гневе видели подтверждение страшных слухов. Казалось, вот-вот «еретики» возьмутся за оружие и расправятся с несчастным монархом Карлом IX (1560–1574) и верными ему людьми.

Закулисная подоплека той трагедии до сих пор не ясна для историков. Одни видят во всем наущение испанцев. Другие полагают, что Екатерина Медичи, боясь, что протестанты убьют ее сына-короля, слабого, безвольного Карла IX, убедила его покарать отъявленных цареубийц. Только решительные действия могли спасти династию Валуа, и с помутненным от страха рассудком король отдал роковой приказ.

Долгий парижский день подошел к концу. Настала страшная ночь, пережить которую многим молодым людям было не дано. Настала Варфоломеевская ночь.

24 августа 1572 г. в час тридцать ночи зазвонили колокола церкви Сен-Жермен-л’Оксерруа. На улицы Парижа вышли убийцы. Сам влиятельный герцог Гиз, глава католического «эскадрона смерти», лично проследил за тем, чтобы адмирал Колиньи не ушел от возмездия. А в это время городская чернь, вся эта крикливая сволочь, созванная вождями католиков, с азартом врывалась в жилища протестантов и резала, колола всех, кого заставала там: мужчин, женщин, детей. «Налетевшая, точно стервятники, чернь в буквальном смысле слова разорвала тело Колиньи на куски, которые потом растащили по разным концам Парижа» (Балакин).

В ту ночь в столице погибли от 3 до 4 тысяч человек. Но резня не ограничилась Парижем. Католические эмиссары успели разослать приказ по провинциальным городам. Там – прежде всего, в Орлеане и Лионе – были убиты до 20 тысяч человек.

Убийцы не были подосланы лишь к самому известному протестанту Франции – к королевскому зятю, Генриху Наваррскому. Его согласились пощадить в том случае, если он перейдет в католичество. Принц был полон сил и надежд, он не цеплялся за веру. Та была для этого сангвиника и весельчака чем-то вроде одежды, каковую можно поносить и сбросить, когда она станет не впору. Вера не вросла ему под кожу, как адмиралу Колиньи, коего проще было семь раз убить, чем один раз перекрестить. Неважно, какой ты веры, обмолвился Генрих впоследствии, лишь бы христианином был хорошим. Вера, в его представлении, прибегнем к еще одному уничижительному сравнению, была сродни гастрономическому пристрастию. Мухи отдельно, месса отдельно, Париж отдельно… Виват, король!

Впрочем, до «настоящего» королевского титула принцу Генриху, ставшему в том же приснопамятном 1572 г. королем Наварры Генрихом III, было еще далеко. Предстояли годы борьбы и сказочного везения. Пока же принц, казалось бы, сам растоптал свои честолюбивые мечты. Упорно подозревая, что его жена была причастна к резне в Варфоломеевскую ночь, и не любя ее, принц Генрих, муж Генрих, однажды в студеную зимнюю ночь тайно бежал из своей «сладкой ловушки», в которой томился три с половиной года.

Он укрылся среди протестантов, снова стал «еретиком». Теперь он был среди тех, для кого папская курия – после Варфоломеевской ночи – стала исчадием ада, а его теща Екатерина Медичи – воплощением зла. Вот только были ли протестанты «добрыми ангелами»? Ничуть нет. Взявшись за меч, они и сами не уступали в жестокости католикам. Разве что принц Генрих был среди них заблудшей овцой, рыцарем без страха и упрека.

К тому времени, когда Генрих бежал из Парижа, там правил уже другой король. Ведь несчастный Карл IX, едва достигнув 24 лет, умер от туберкулеза. Трон наследовал его брат, незадолго до того избранный польским королем. Узнав о капризе Фортуны, он незамедлительно отбыл из Кракова в Париж. Уехал, чтобы разгневать ожесточенные сердца вождей католиков. Ведь первое, о чем он подумал, прибыв в истерзанную войной страну, так это то, как примирить католиков и протестантов.

Мечты быстро забылись. Провозглашенный в 1574 г. королем Франции под именем Генриха III (1574–1589), он, как и его малосильный брат, быстро стал игрушкой в руках своей властной матери Екатерины Медичи. Так прошло десять лет.

Когда в 1584 г. умер последний брат бездетного короля и никаких наследников у него не осталось, кроме ненавистного всем католикам принца Генриха Наваррского, о своих притязаниях на престол заявил герцог Гиз, вождь Католической лиги. Дошло до открытого столкновения между ним и Генрихом III.

Настоящие обиды прорастают не скоро, и настоящая месть всегда бывает холодной. Прошло четыре года. 21 июля 1588 г. Генрих III назначил герцога Генриха Гиза генеральным наместником королевства, а затем, 23 декабря, распорядился убить самого герцога, его брата и еще ряд его сторонников. Похоже, что эта подлая расправа сразила старую королеву-мать. Узнав об убийстве своих ближайших союзников, она слегла. Через полмесяца была мертва и она.

Католики объявили войну коварному королю. Не имея уже ни в ком опоры, Генрих III вынужден был соединиться с ненавистными прежде протестантами и их вождем Генрихом Наваррским, своим ближайшим теперь родственником. Он согласился даже сделать его наследником, если… тут впору сделать мечтательное отступление, наивно поверив, что такие мечты не сбываются… если тот откажется от своей веры и станет католиком.

Знал ли король, запутавшийся в друзьях и врагах, как легко произнести слова: «Париж стоит мессы»? И если он не догадался об этом, то, уж точно, так никогда и не узнал. Ведь 1 августа 1589 г. монах-доминиканец Жак Клеман заколол Генриха III в отместку за убийство герцога Гиза. На следующий день смертельно раненный монарх умер. Династия Валуа пресеклась.

Но теперь инициатива в войне была на стороне протестантов. Они давно оправились от террора Варфоломеевской ночи и сплотились вокруг Генриха Наваррского, в то время как Католическая лига была обезглавлена. Однако исход борьбы по-прежнему был не ясен. Победы принца Генриха чередовались с поражениями. Сторонники Католической лиги вместе с испанскими войсками обороняли Париж. И тут принц понял, что завоюет столицу только тогда, когда станет «парижанином по вере» – католиком.

25 июля 1593 г. облаченный в белые одежды принц Генрих Наваррский, французский «перелет» – как называли полтора десятилетия спустя таких вот, как он, падких на перемену убеждений, в годы великой русской Смуты – отрекся от своего прошлого и обратился в католичество в базилике Сен-Дени, у ворот Парижа.

За два дня до этого он написал одной из своих метресс: «В воскресенье я проделаю сальто-мортале». Смертельный номер!

Что же до знаменитой фразы «Париж стоит мессы», то нет никаких свидетельств, что он ее произнес. Разве что известна одна его шутка, связанная с мессой и королевской короной. Один из сподвижников монарха, Пьер Л’Этуаль, описал в своих мемуарах следующую забавную историю. Однажды в феврале 1594 г. король спросил одного из своих приближенных: «Разве вы сегодня идете на мессу?» – «Но Вы же идете, Ваше Величество». – «А! – сказал король. – Теперь я понимаю, в чем дело: вы хотите заполучить какую-нибудь корону».

Католики недолго обороняли Париж от такого же, как они, «верного католика». В марте 1594 г. он въехал в столицу и вошел в собор Парижской Богоматери, чтобы послушать мессу. Париж и впрямь стоил ее.

Но Генрих IV не собирался быть королем католиков, он хотел быть королем всех французов. «Эксперт по части отречения, – отозвался о нем французский историк Габриэль Аното, – он создал свою веру, очень терпимую и в то же время очень искреннюю» (цит. по А. Моруа. «История Франции»). Он объявил амнистию и католикам, и протестантам в надежде наконец их примирить. 13 апреля 1598 г. он подписал Нантский эдикт, даровавший свободу вероисповедания протестантам. Эпоха религиозных войн уходила в прошлое.

Вот только пламя ненависти еще долго тлело в стране. 14 мая 1610 г. к приостановившейся карете, в которой ехал король, подскочил незнакомец и двумя ударами кинжала заколол Генриха IV. Безумный убийца Франсуа Равальяк был четвертован и умер, уверяя под пытками, что у него не было союзников. В действительности кое-кто был несказанно рад смерти короля Генриха IV.

Вот так история короля-весельчака вдруг завершилась донельзя серьезно и трагично – так, словно ее писал солидный историк, не терпящий никакого легкомыслия, а его соавтором стал современник Генриха IV, Уильям Шекспир. И «добрый король Анри» в одночасье превратился в «бедного Йорика» – вернее, в то, что от него осталось.

Новым же королем стал восьмилетний сын Генриха от его второго брака – с Марией Медичи (с 1600 г.). Это был Людовик XIII Справедливый (1610–1643).

1598 г.

Выражение «знание – сила» восходит к тексту английского мыслителя Фрэнсиса Бэкона (1561–1626), одного из основоположников философии Просвещения. В своих «Религиозных размышлениях» – «Meditationes sacrae» (1597) он написал: «Nam et ipsa scientia potestas est» – «Ведь и наука – сама по себе сила». Со временем эта фраза в слегка сокращенном виде стала крылатой: «scientia potestas est», или в англоязычной редакции 1598 г.: «knowledge (itself) is power» – «знание — (само по себе) сила».

В 1620 г. в своем главном труде «Новый Органон» Бэкон развил эту мысль. Он писал: «Scientia et potentia humana in idem coincidunt, quia ignoratio causae destituit effectum» – «Знание и могущество (другой вариант перевода: «Знание и сила». – А. В.) человека совпадают, ибо незнание причины затрудняет действие».

Кто же был этот Фрэнсис Бэкон, назвавший знание одной из главных движущих сил в нашем мире?

Имя его окружено легендами. Вкратце упомянем лишь две из них, понимая, что знание о них наделяет образ Бэкона особым могуществом и силой.

Поговаривают, что в жилах сэра Фрэнсиса текла королевская кровь, что он был незаконным отпрыском королевы Елизаветы I и Роберта Дадли, графа Лестера, а Бэконам лишь отдали на воспитание родившегося ребенка.

По другой версии Фрэнсис Бэкон и сам «породил титана». Ведь так же упорно поговаривают о том, что образ поэта и драматурга Уильяма Шекспира придуман сэром Фрэнсисом, и им же написана часть шекспировских пьес. Актер Шекспир лишь выдавал их за свои по настоянию автора.

Обе эти легенды нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть; они – плод нашего незнания, нашей слабости, ибо слабость коренится в незнании, как считал сам герой этих исторических мифов, Фрэнсис Бэкон.

В любом случае дыма без огня, как и мифов без фактов, не бывает. Современников удивляло, например, что Фрэнсис с детских лет был вхож к королеве, и она привечала его.

Что же касается другого мифа, то ех ungue leonem («по когтям льва [распознают]»). Знатоки старинной английской литературы отметят, конечно, что Бэкон, наделенный блестящим литературным талантом, был одним из лучших стилистов своего времени – если не считать, конечно, Шекспира. К тому же Бэкон был энциклопедически образованным человеком. А ведь таким всеведущим знатоком прошлого и настоящего, философии, географии и других наук был, судя по произведениям Шекспира, их автор. «И разве мог быть этим автором “малограмотный актеришка” Шекспир?» – считают скептики, с укором обращаясь к портрету Бэкона, автора, если они правы, одной из крупнейших мистификаций в истории.

Еще в середине XIX в. эту гипотезу высказала американская писательница Делия Бэкон, не являвшаяся, вопреки догадкам, никакой прапраправнучкой сэра Фрэнсиса. «Подтверждение своей гипотезы Делия Бэкон видела в огромной эрудиции великого философа, близости многих его идей шекспировскому мировоззрению; ряд двусмысленных намеков современников как будто бы тоже указывал в эту сторону. Причиной столь тщательного сохранения тайны авторства Делия Бэкон считала политическую конспирацию» (И. М. Гилилов. «Игра об Уильяме Шекспире, или Тайна Великого Феникса». 1997).

Увы, увы, разгадки этой тайны мы не знаем, и это наша слабость. Силой же Бэкона было прежде всего знание. Он был одним из первых ученых-энциклопедистов в новой истории Европы. Правы мы или нет в своих подозрениях, сэр Фрэнсис Бэкон был человеком необычайных талантов и знаний, и рос он в ближайшем окружении королевы, ведь его отец, сэр Николас Бэкон, был хранителем Большой печати, лицом, особо приближенным к Елизавете I.

Портрет Ф. Бэкона и титульная страница его трактата «Новый Органон»

От отца Фрэнсис унаследовал страсть к большой политике. В 12 лет он поступил в Тринити-колледж в Кембридже, где изучал медицину и юриспруденцию. Учеба давалась легко, вот только, как и во всех привилегированных школах того времени, здесь требовалось, чтобы ученики вызубривали материал, а не размышляли над ним. Возможно, тогда, в школьные годы, у Бэкона и зародилось отвращение к «бесплодной» схоластике. Юноша был прирожденным исследователем, практиком, экспериментатором. Туманные высказывания, не подкрепленные ничем, ему претили. В них чувствовались чье-то застарелое незнание, чья-то слабость. Зачем было их заучивать, принимать на веру?

Впоследствии в своей книге «Новый Органон» Бэкон насмешливо напишет, что схоластическое учение устроено так, что «нелегко может кому-либо прийти в голову обдумывание и созерцание того, что отличается от привычного». А тот, кто отважится иначе, свежим взглядом, посмотреть на окружающий мир, схоластами «будет тотчас обвинен как бунтарь и алчный до перемен человек».

Но, прежде чем выйти на эту новую, столбовую дорогу, юноше пришлось пережить немало испытаний. В 18 лет он похоронил отца. Теперь ему самому, лишившемуся финансовой поддержки, надо было думать о том, как обустроить свою жизнь и получить надежную профессию. Он стал изучать право, а в 1584 г. по протекции своего дяди, лорда-казначея Уильяма Сесила, занял место в парламенте, в Палате общин, где снискал благосклонность королевы, ходатайствуя о суде над ее соперницей Марией Стюарт, претенденткой на английский престол.

Однако политическая карьера Бэкона не сложилась – точнее говоря, сложилась не так, как он хотел. Он регулярно избирался в парламент, но приметных должностей не получал. Как писал его первый биограф Уильям Раули, хотя королева и «поощряла его со всей щедростью своей улыбки, она никогда не поощряла его щедростью своей руки» («Жизнь благородного автора»).

И тогда Бэкон обратился к литературным занятиям. В 1597 г. увидел свет томик его сочинений, содержавший «Опыты, или Наставления нравственные и политические», «Религиозные размышления» и «Фигуры убеждения и разубеждения». Так из второстепенного политика родился великий писатель, ученый и философ.

В своих философских трудах он стремился к «instauratio magna» – «великому возрождению наук». Фундаментом новой научной картины мира должен был стать «опыт». Окружающий нас мир следовало постигать посредством опытов – либо наблюдений за ним, либо экспериментов, имитирующих те или иные естественные процессы. Опыт, по Бэкону, был единственным надежным источником нашего знания. И это знание, в чем все более убеждался он, было очень далеко от схоластической картины мира, передававшейся из поколения в поколение, от учителей к ученикам, на протяжении многих веков.

Подобная философская концепция, которую исповедовал Бэкон, основоположник современного естественно-научного мышления, и придала тем знаниям, что собирали и накапливали он и его последователи, необоримую силу. Ведь эти знания, в отличие от средневекового ratio, «умопомышления», основывались на опыте, на чувственном восприятии и постижении мира. Работу наших органов чувств со временем значительно усилили разнообразные приборы, которые стали использовать ученые. Это придало результатам, получаемым ими, предельную точность.

В своем «Новом Органоне» Бэкон резко открестился от традиционной для того времени науки. Ведь само название этого труда отсылает к «Органону» Аристотеля – самого влиятельного авторитета для европейских ученых позднего Средневековья и эпохи Возрождения – и при этом подчеркивает, что речь пойдет о новой, неаристотелевской науке, о науке Нового времени, где знание должно стать движущей силой человечества.

Фрэнсис Бэкон приступил к написанию «Нового Органона», убедившись, что Аристотель был неправ. Он полагался лишь на силу интеллекта, считая, что все в этом мире интеллигибельно (умопостигаемо). На самом деле, был убежден Бэкон, природу этого мира можно понять, лишь производя различные эксперименты и на основе их приходя к тем или иным выводам. Цель такого познания – использовать возможности, таящиеся в природе вещей, на благо человека.

По Бэкону, любое детальное исследование Природы ведет к постижению ее закономерностей. И знание законов природы позволяет преобразовать ее самостоятельно, без помощи всевозможных «духов» и «демонов», придуманных средневековыми философами. Овладев знанием, человек обретает силу, приучается действовать, менять окружающий мир и свою собственную жизнь. Знание – это важнейшая движущая сила в судьбе человека. Незнание же может уничтожить все, что делает человек. Незнание лишает его всякой силы.

Фрэнсис Бэкон со своей идеей «knowledge is power» оказался у истока самой веры в прогресс, ибо тот немыслим без познания природы и действующих в ней законов. С этого гордого заявления «знание – сила» начинается победное шествие науки, определяющее всю историю Нового и Новейшего времени. И хотя в сочинениях Бэкона нет в точности именно этой фразы, главная идея основных его философских работ, пожалуй, именно такова, и эпиграфом к собранию его ученых трудов следовало бы поставить эти слова: «Знание – сила».

Остается добавить, что еще при жизни Бэкон стал очень влиятельным человеком. С восшествием на престол короля Якова I (1603–1625) его политическая карьера складывалась удачно. Как написал советский историк философии А. Л. Субботин, автор книги «Фрэнсис Бэкон» (1974), «тщеславному и мнящему себя мудрецом монарху, этому запоздалому теоретику абсолютизма и автору трактатов о предопределении, колдовстве и о вреде табака, весьма импонировали литературная известность, остроумие и образованность до сих пор еще не оцененного по заслугам юриста». В 1612 г. Бэкон получает должность генерал-атторнея (генерального прокурора), в 1616 г. становится членом Тайного совета, на следующий год – хранителем Большой печати, а в 1618 г. – лордом – верховным канцлером и пэром Англии. Король настолько благоволит к Бэкону, что, уезжая в Шотландию, даже поручает ему на время своего отсутствия управлять государством.

Поистине знания Бэкона стали наконец силой, в чем он и был убежден, как в законе природы. Эта его уверенность со временем передалась множеству людей. В англоязычной литературе выражение «knowledge is power» получило широкое распространение. В 1806 г. американский философ Бенджамин Раш в одном из писем назвал эту фразу «well-known aphorism» – «хорошо известным афоризмом».

В 1872 г. Вильгельм Либкнехт, один из основателей Социал-демократической партии Германии, выступая с очередным докладом, свел рассуждение Бэкона к хлесткому лозунгу: «Wissen ist Macht – Macht ist Wissen» – «Знание – сила! Сила – это знание!».

Разъясняя этот девиз, Либкнехт говорил, что рабочий класс должен овладеть знаниями, накопленными человечеством, и это поможет ему в борьбе за освобождение труда от власти капитала. Этот лозунг стал популярен в рабочем социалистическом движении конца XIX – начала XX вв. Его усвоили также российские большевики, захватившие власть в нашей стране в 1917 г.

Один из молодежных журналов, основанных в Советском Союзе почти сто лет назад, в 1926 г., как раз и получил такое название: «Знание – сила». Со временем он стал ведущим научно-популярным журналом в СССР, и автор этой книги гордится тем, что проработал в этом журнале вот уже четверть века. Знание – это все-таки действительно сила!

1611 г.

На главной площади нашей страны с ее удивительной тысячелетней историей высится один-единственный памятник. На нем написано: «Гражданину Минину и князю Пожарскому благодарная Россия. Лета 1818». В начале XVII в., в годы страшной русской Смуты, два этих героя спасли Россию от гибели, собрав воедино то, что, казалось бы, неминуемо должно было распасться, стать частью других государств.

Родина не забыла их подвиг, и через несколько лет после Отечественной войны 1812 г., когда Россия вновь была на краю гибели, в освобожденной от Наполеона Москве, на Красной площади, был воздвигнут памятник родовитому князю и безвестному горожанину, которые из глубины мятущегося в отчаянии народа, увлекли за собой множество людей и повели их спасать Россию, которая к тому времени почти и не существовала уже – была в предельной степени разорена.

Вот как описывал В. О. Ключевский бывшее Московское царство в канун 1612 г.: «В конце 1611 г. Московское государство представляло зрелище полного видимого разрушения. Поляки взяли Смоленск; польский отряд сжег Москву и укрепился за уцелевшими стенами Кремля и Китая-города; шведы заняли Новгород и выставили одного из своих королевичей кандидатом на московский престол; на смену убитому второму Лжедимитрию в Пскове уселся третий, какой-то Сидорка; первое дворянское ополчение под Москвой со смертью Ляпунова расстроилось. Между тем страна оставалась без правительства. Боярская дума, ставшая во главе его, по низложении В. Шуйского, упразднилась сама собою, когда поляки захватили Кремль, где сели и некоторые из бояр со своим председателем князем Мстиславским. Государство, потеряв свой центр, стало распадаться на составные части; чуть не каждый город действовал особняком, только пересылаясь с другими городами. Государство преображалось в какую-то бесформенную, мятущуюся федерацию».

Одним из таких городов стал и Нижний Новгород, где жил Кузьма Минин (1570-е – 1616). Его родители торговали мясом и рыбой. Повзрослев, стал купцом и Кузьма. С годами он скопил на торговле мясом неплохой для того времени капитал – 300 рублей. Для сравнения: когда в 1604 г. его будущий соратник Д. М. Пожарский прибыл в столицу для защиты ее от самозванца, назвавшегося сыном Ивана Грозного, ему положили годовое жалованье в 20 рублей.

Воззвание Минина к нижегородцам в 1611 г.

Художник К. Е. Маковский. 1896 г.

Купец Кузьма, сын Мины (фамилию Минин он получил в 1613 г., став думным дворянином), был в городе уважаемым человеком. В 1608 г. он вошел в городской совет, а три года спустя его избрали одним из двух земских старост.

1611-й был первый год, который страна прожила без царя: годом ранее свергли Василия Шуйского. Столица была оккупирована поляками. Когда в начале 1611 г. до Нижнего Новгорода дошли слухи, что к Москве идет ополчение, чтобы освободить ее от поляков, послали свой отряд и нижегородцы. Но в июле вождь Первого ополчения, рязанский дворянин Прокопий Ляпунов, был зарублен взбунтовавшимися казаками. Враги, осажденные в Москве, торжествовали.

Казалось, что теперь спасти страну может лишь чудо. Людям оставалось молиться, ждать вещих снов, странных, многозначных видений. Однажды, гласит легенда, после долгой ночной молитвы видение снизошло и на нижегородского купца Кузьму. Перед ним предстал великий защитник отчизны Сергий Радонежский, некогда благословивший русские полки на Куликовскую битву. Он велел купцу немедля собирать людей и вести их на Москву, чтобы очистить ее от захватчиков. Брать людей молодых, поелику «старейшие в таковое дело не внидут».

Но в том далеком столетии сослаться на легенду, на явленное воочию чудо значило сказать людям, что дело, к которому их призывают, выигрышное, что удача будет на их стороне, ведь их направляют и поддерживают силы небесные. Слова «Святой Сергий явился мне во сне и приказал возбудить уснувших», особенно когда их произносил человек проверенный, дельный, городской староста, звучали так же убедительно, как в иное время – сообщения Информбюро. Упавшие духом люди, как завороженные, слушали теперь духовидца – купца Кузьму, который снова и снова обращался к ним и на торгах, и в земской избе, и у себя дома с одним и тем же призывом: «Захотим помочь Московскому государству, так не жалеть нам имения своего, не жалеть ничего, дворы продавать, жен и детей закладывать» (цит. по «Истории России с древнейших времен» С. М. Соловьева).

Начался сбор средств. Сам Минин и показал пример, дав 100 рублей – в 5 раз больше, чем прежний царь жаловал в год воеводе Пожарскому. К деньгам добавил и драгоценности своей жены. Споро зазвенела казна, пополняясь монетой. По рассказу С. М. Соловьева, особенно отличилась одна вдова. Она сказала: «Осталась я после мужа бездетна, и есть у меня 12 000 рублей, 10 000 отдаю в сбор, а 2000 оставляю себе».

Вскоре от добровольных взносов перешли к обязательным, чтобы дело не остановилось на полпути. Все жители города и уезда давали деньги на общее дело в зависимости от своего дохода. Сбором средств по-прежнему руководил Минин. Он с первого дня знал, что делать дальше – нанимать на собранные деньги служилых людей, искусных в ратном деле.

Выбрал он и человека, коего следовало нанять, чтобы командовать войском. Это был известный воевода, князь Дмитрий Михайлович Пожарский (1578–1642), из правившего прежде рода Рюриковичей, уже пытавшийся отбить Москву от поляков. Израненный, он лечился теперь в своем родовом имении в Суздальском уезде, неподалеку от Нижнего Новгорода. Оборотистый купец Минин успел связаться и с ним.

Весть о том, что в Нижнем Новгороде собирают войско для освобождения Москвы, быстро разлетелась по городам. К Минину и Пожарскому стали стекаться смоленские дворяне, дорогобужские и вяземские служилые люд, и деньги – их собирали и на севере Руси, и в Поволжье.

В начале 1612 г. в Ярославле составился «Совет всея земли», временное правительство Русского государства. В него вошли Минин и Пожарский, а также ряд известных князей и бояр. В разные концы страны им отправлялись распоряжения. Главное же было, как сказано в одной из грамот, посланных в Вологду: «Быти нам всем, православным христианом, в любви и соединении и прежнего межусобства не счинати».

В конце февраля Второе ополчение выступило в Москву. В Троице-Сергиевом монастыре оно получило благословение архимандрита Дионисия и 20 августа подошло к столице. Здесь оно соединилось с отрядами Д. Т. Трубецкого, одного из руководителей Первого ополчения. Через два с половиной месяца Москва была освобождена.

21 февраля 1613 г. на Земском соборе был избран новый царь, основатель новой славной династии – Михаил Федорович Романов. Временное правительство Пожарского – Минина – Трубецкого сложило свои полномочия. Князь Пожарский стал заседать в Боярской думе, но еще не раз водил отряды на войну с поляками. Считается, что незадолго до смерти он принял схиму, выбрав имя Кузьма – в память о своем решительном друге, который собрал народ на спасение отечества, а его, воеводу, призвал на подвиг. Когда в 1642 г. Пожарский почил в бозе, за его гробом пешим шел сам царь Михаил.

К тому времени Кузьма Минин давно упокоился в стенах Спасо-Преображенского монастыря в Нижнем Новгороде. Всего за несколько лет до этого (а умер Минин в конце весны 1616 г.) он призывал людей идти спасать отечество, жертвуя всем. Жертвы оказались не напрасными, а подвиг Минина не был забыт ни в веках, ни при жизни.

1637 г.

Интерес к математике зародился у французского дворянина Рене Декарта (1596–1650) еще в школе – в коллеже иезуитов Ла Флеш, где он учился до 16 лет. Этот интерес не угасила даже та бурная жизнь, которую он вел в последующие десять лет, поступив на воинскую службу в 1617 г. Сражения чередовались с путешествиями, напряженные научные занятия – со смертельно опасными событиями.

Поздней осенью 1619 г., когда армия герцога Баварского, в которую он поступил, отправилась на зимние квартиры, Декарт оказался в небольшом немецком городке Ульме. Здесь, пребывая в полном одиночестве и предаваясь лишь размышлениям, он пережил необычайное событие. В ночь с 10 на 11 ноября 1619 он увидел один за другим три сна, о которых записал в дневнике: «…Я начал понимать основания чудесной науки».

Ученые до сих пор спорят о том, что же явлено было Декарту в час «ульмского озарения». Кто, осторожничая, говорит об открытии им основ аналитической геометрии, кто – о том, что он увидел устроение всей науки вообще: от метафизики, давшей основание всем остальным наукам, до таких прикладных наук, как медицина и механика, венчающих древо познания.

В 1626 г. Декарт поселился в Париже, чтобы спокойно заниматься наукой, но два года спустя ему пришлось спешно уехать в Голландию, когда он узнал, что иезуиты заподозрили его в ереси. Здесь, в протестантской стране, он прожил более двух десятилетий, «возводя здание своей чудесной науки».

Но даже здесь, где Декарт чувствовал себя почти в безопасности, шоком для него стало известие о том, что Галилей осужден инквизицией. Поэтому, боясь церковного преследования, он не стал издавать написанный им трактат «Мир», а следующую работу – «Discours de la méthode» – «Рассуждение о методе» (1637) – осторожности ради опубликовал анонимно. Написана она была не на латыни, как большинство трудов Декарта, а по-французски.

Со временем эта небольшая книжица стала одним из самых знаменитых философских сочинений, а одна из ее ключевых фраз: «Je pense, donc je suis» – «Я мыслю, следовательно, я существую» остается одним из самых знаменитых философских афоризмов.

Диспут Декарта (справа) и королевы Кристины.

Художник П. Л. Дюмениль. XVIII в.

Для Декарта же она стала основой всей его философии. В «Рассуждении о методе» он писал: «…В это самое время, когда я склонялся к мысли об иллюзорности всего на свете, было необходимо, чтобы я сам, таким образом рассуждающий, действительно существовал. И заметив, что истина “я мыслю, следовательно, я существую” столь тверда и верна, что самые сумасбродные предположения скептиков не могут ее поколебать, я заключил, что могу без опасений принять ее за первый принцип искомой мною философии» (IV).

Позднее, в «Началах философии» (1644), написанных по-латыни, Декарт еще раз сформулировал свою заветную мысль: «…Полагать, что мыслящая вещь в то самое время, как она мыслит, не существует, будет явным противоречием. А посему положение “я мыслю, следовательно, я существую” – первичное и достовернейшее из всех, какие могут представиться кому-либо в ходе философствования» («…ac proinde haec cognitio, ego cogito, ergo sum, est omnium prima et certissima…»; ч.1, § 7). Популярная сегодня формулировка «мыслю, следовательно, существую», как видите, представляет собой простое сокращение этой фразы.

Чем же так поразила современников эта лаконичная, чеканная фраза: «Cogito, ergo sum»? Для нас она звучит теперь очень банально. Мы заведомо полагаем, что человек – мыслящее существо, свободно мыслящее существо. Но подобное восприятие человека стало складываться лишь после гордого заявления Декарта.

Почти одновременно с Бэконом он формирует и основы современного научного понимания мира. Бэкон завещал будущим поколениям ученых поверять любые умствования экспериментальным путем, а Декарт призывал все наши наблюдения, весь опыт, полученный нами, осмысливать – размышлять по поводу любых фактов. Оба этих метода, предложенных великими философами первой половины XVII в., окончательно освободили науку от пут схоластики, сделали ее той самой Наукой с большой буквы, которая успешно развивается и в XXI в.

Если научному методу Бэкона можно предпослать девиз «Проверяй все!», то методу Декарта – «Сомневайся во всем!». Его «сомнение» принципиально отличается от сомнения средневековых схоластов. Те сверялись с Библией и подыскивали подходящие библейские строки, чтобы зародившееся сомнение развеять, истребить. Позднее для некоторых схоластов авторитет Аристотеля стал не менее важен, чем библейское начетничество; все, что излагалось Аристотелем, они принимали на веру, как закон земной и небесный. Однако результаты наблюдений, тщательно проведенных Коперником и Галилеем, пошатнули слепую веру и в Библию, и в Аристотеля. Оказалось, что Природу надлежало заново исследовать, вино новых истин и не вливать в мехи старых догм. Вслед за Бэконом и Декартом ученые привыкают наблюдать за окружающим миром и путем размышлений открывать его законы, неведомые еще Аристотелю и не изложенные в Библии. Декарт и Бэкон пребывают у истоков современной науки.

Казалось бы, всепоглощающее сомнение Декарта могло бы подорвать веру в то, что мир вообще поддается познанию. Однако он оставил несомненным одно: что, раз он сомневается, он думает, мыслит. А поскольку он мыслит, он, следовательно, существует. Это осознание, по Декарту, и создает основу нашего, человеческого существования.

В 1641 г. в своих «Размышлениях о первой философии» он писал, что само наше существование есть несомненная реальность, с которой подобает считаться: «…После более чем тщательного взвешивания всех “за” и “против” я должен в конце концов выдвинуть следующую посылку: всякий раз, как я произношу слова “Я есмь, я существую” или воспринимаю это изречение умом, оно по необходимости будет истинным» («Второе размышление…»).

Когда же мы выбираемся за пределы своего «мыслящего Я», то в мире объектов и ощущений можно полагаться лишь на то, был уверен Декарт, что доступно для осознания, а именно то, что можно однозначно измерить. Скорость и расстояние – вот надежные характеристики, которые поддаются определению. Осознаваемый нами мир должен быть мерным миром – миром, где хотя бы что-то подлежит точному исчислению.

Научные дисциплины, которые позволяют измерять окружающий нас мир, а именно физика и математика, и должны стать основой единой науки, постигающей мир. Проблема лишь в том, что не все в видимом нами мире можно исчислить средствами физики и математики. Мир материальный поддается измерению, а мир духовный – нет. Аристотель, полагавший, что материя и дух пребывают в единении, заблуждался. По Декарту, мир материальный и мир духовный никак не связаны. Мир духовный представляет собой мышление в чистом виде. Материальный же мир являет собой нечто механическое. Он всецело подчинен законам природы. По своей сути он сродни некой громадной машине. Зная предельно точно основные его параметры, можно все в нем с абсолютной точностью рассчитать. Все мысленное свободно, явленное же нам в ощущениях – закономерно, механистично.

Таким образом, мир в понимании Декарта был окончательно, безнадежно раздвоен, разделен на дух и материю. И одно никак не обуславливало другое. Это был мир двойственности, дуализма, в котором человек существовал, мыслил, но мог убедительно осмысливать только видимое, предметное. Сама по себе мысль оставалась неуловимой, необъяснимой.

В своем дуализме Декарт зашел так далеко, что смел утверждать: лишь в человеке мир духовный и мир материальный наконец объединяются. Человек, помышлял Декарт, это уникальная в своем роде машина, внутри которой пребывает дух, проявляющий себя в самом процессе мышления.

Мир животных Декарт строго отделял от мира людей. Животные, полагал он, это чистые машины, лишенные души. Пройдут столетия, прежде чем это заблуждение Декарта рассеется и – благодаря трудам выдающихся этологов XX в. – будет доказано, что животные тоже обладают разумом и душой, что и они по-своему мыслящие существа.

Однако это и другие заблуждения не отменяют того, что именно с Декарта берет начало философия Нового времени. Его вклад в научную философию высоко оценивали такие крупные мыслители, как Гегель, Ницше, Хайдеггер и Бертран Рассел. «Философия Нового времени выступила впервые самостоятельно лишь начиная с эпохи Тридцатилетней войны, и ее родоначальниками являются Бэкон, Яков Беме и Декарт, – писал, например, Г. Гегель в «Лекциях по истории философии» (Кн. 1; A: 3b; C: 1a), четко оценивая достижения Декарта и его неудачи. – Определения Декарта, например, суть такого рода, что они вполне удовлетворительны в области механического, но не дальше; изображения других сторон картины мира, например растительной и животной природы, неудовлетворительны и поэтому неинтересны». И как бы критично позднейшие мыслители ни относились к некоторым направлениям развития новейшей философии, заданы они Декартом. «Со времен Декарта […] все философы покушаются на старое понятие «душа», […] это значит: покушаются на основную предпосылку христианского учения» (Ф. Ницше. «По ту сторону добра и зла», 3: 54).

В мире, где торжествовал материализм, метод Декарта, позволявший, основываясь на отдельных, надежно установленных фактах, судить о сложном и целостном, стал незаменимым инструментом в любых научных построениях. Без Декарта, как и без Бэкона, еще долго не было бы современной науки.

Из истории современной науки, впрочем, он долго был вычеркнут. Страшившийся всю жизнь, что его, как Галилея, обвинят в том, что он покушается на основы христианского учения, он был спасен от обвинений лишь смертью. Через 13 лет после кончины Декарта его сочинения были внесены в Индекс запрещенных книг. Вплоть до XVIII в. во Франции было опасно даже упоминать его имя. Лишь эпоха Просвещения, восславившая силу человеческой мысли, возвратила из забвения имя одного из своих основоположников.

1642 г.

В те апрельские дни 1588 г., когда судьба Англии, казалось, была предрешена и к ее берегам готовился отплыть великий испанский флот – Непобедимая армада, до смерти испуганная скорой войной жена сельского священника из английского графства Уилтшир прежде времени родила слабого, болезненного ребенка, коему суждено было стать великим философом Томасом Гоббсом (1588–1679) и прожить почти сто лет.

Титульный лист трактата Т. Гоббса «Левиафан». 1651 г.

Однако ужас часа рождения накануне беды, ждавшей Англию, не прошел для ребенка даром. Врожденное чувство страха перед грядущими потрясениями, перед «войной всех против всех» мучило Гоббса всю жизнь. Он, шутя, говаривал, что со страхом они близнецы, родились в один час.

В зрелые годы его тайные предчувствия наконец сбылись. Ему суждено было увидеть «минуты роковые» — Англию охватила гражданская война, от которой он, открыто защищавший единовластие короля, бежал в 1640 г. во Францию, в Париж, где долгие годы осмысливал все те ужасы, что творились тогда в его родной стране.

Итогом размышлений стала книга «Левиафан» (1651), изданная уже в Англии, куда он вернулся в том же 1651 г. Она одинаково возмутила обе стороны, участвовавшие в гражданской войне: и победителей, клевретов О. Кромвеля, презиравших в нем эмигранта, и побежденных роялистов, ненавидевших его за то, что он примирился с узурпатором. Особенно же скандальными казались рассуждения Гоббса о религии. В самих ее основах он видел не откровение Всевышнего, а ханжеский сговор предков, которые, боясь всеобщего истребления, условились соблюдать некие священные принципы, примирявшие их с действительностью.

Главной темой этой книги, так возмутившей многих и, в конце концов, запрещенной в Англии в 1666 г., стал как раз страх перед внезапным распадом общества и нескончаемой войной, что будет тому сопутствовать. Ведь в те годы, когда вызревали основные идеи «Левиафана», большая часть Европы была охвачена войной всех против всех. В Англии все 1640 гг. бушевала гражданская война; в континентальной Европе длилась нескончаемая Тридцатилетняя война (1618–1648), в которую были втянуты Германия и соседние с ней страны.

Главные арены этих войн, Англия и Германия, кажется, утратили всякие черты государственности, являя собой общество в его первозданном, хаотическом виде. Государство там, можно сказать, разъединилось на множество человеческих атомов, которые сталкивались и воевали друг с другом, подчиняясь только инстинкту самосохранения.

При виде бедствий, переживаемых европейскими обществами, целый ряд видных мыслителей той эпохи стали политическими философами.

Например, голландский правовед Гуго Гроций, споря с последователями Аристотеля, то есть сторонниками традиционной философии, считавшими человека zoon politikon, «общественным животным», утверждал, что единственным фундаментальным правом человека является самосохранение.

Однако особенно ярко – классически ярко – эта идея была выражена в «Левиафане» Гоббса. Он стал основоположником «философии государства», подробно описав, как среди непрестанного насилия, царящего в первозданном обществе, могло возникнуть государство со всеми своими институтами только потому, что людьми всегда владел инстинкт самосохранения. Недаром полное название этого сочинения Гоббса гласит: «Левиафан, или Материя, форма и власть государства церковного и гражданского».

Свое название – «Левиафан» – эта книга получила по имени морского чудовища, упомянутого в библейской Книге Иова (40: 20–41: 26): «Нет столь отважного, который осмелился бы потревожить его. […] Круг зубов его – ужас. […] Дыхание его раскаляет угли, и из пасти его выходит пламя. На шее его обитает сила, и перед ним бежит ужас». Основную идею Гоббса, подсказанную уже этим названием, прекрасно иллюстрировал и переселившийся в Лондон чешский гравер Венцель Холлар, выполнивший обложку для первого издания книги. На читателя смотрела фигура великана; вся она состояла из множества крохотных человеческих фигурок. Словно смертный бог, этот исполин возносился над миром, держа в одной руке меч, в другой – скипетр. Это божество, сотворенное людьми, символизировало власть созданного ими государства, власть церковную и гражданскую. Что же вынудило людей однажды подчиниться этому «искусственному» монстру, и так ли чудовищен он был?

Книга состояла из четырех частей. В первой излагалось учение о человеке, а во второй – о происхождении и сущности государства. Третья и четвертая части были посвящены церковным вопросам. По большому счету, Гоббс взялся за написание книги именно ради этих разделов – он попытался с рациональной точки зрения истолковать Священное Писание, нападая при всяком удобном случае на так не любимую им католическую церковь. Например, «все происходившие в мире перемены в религии» он приписывал одной причине – «распущенности духовенства», прежде всего католического («Левиафан», I, гл. 12). По иронии судьбы, сегодня эти разделы, создавшие Томасу Гоббсу репутацию «еретика и атеиста», почти никто не читает, в то время как теория становления государства и особенно описание «кризиса власти», этой «войны всех против всех», актуальны поныне.

По мнению Гоббса, изначально люди были асоциальными, эгоистичными существами; они враждовали друг с другом, поскольку другие люди вызывали у каждого зависть и ненависть. Вся их жизнь протекала во взаимном соперничестве, в постоянных распрях. Ведь «пока люди живут без общей власти, держащей всех их в страхе, они находятся в том состоянии, которое называется войной, и именно в состоянии войны всех против всех (bellum omnium contra omnes – так эта фраза прозвучала в латинском переводе «Левиафана», изданном в 1668 г. в Амстердаме. – А. В.)» (I, 13).

(Кстати, впервые эта крылатая фраза появилась еще в трактате Гоббса «О гражданине», написанном на латинском языке, – он был издан небольшим тиражом в Париже в 1642 г. без указания авторства. В самом начале его (гл. 1) Гоббс высказал свою заветную мысль, развитую позднее в «Левиафане», о том, что «естественным состоянием людей до объединения в общество была война, и не просто война, а война всех со всеми (bellum omnium in omnes)».)

«Люди от природы склонны придавать самим себе» высокую цену, продолжал Гоббс в «Левиафане», а всех остальных они мало ценят. «Из всего этого непрерывно проистекают среди них соперничество, раздоры, заговоры и, наконец, война, ведущая к их взаимному истреблению» (II, 18). Таково естественное состояние человека. Он всегда стремится возвыситься над другими – в этом его «самоуслаждение» (II, 17).

Лишь страх перед другими людьми, перед тем, что они возьмут верх и лишат тебя жизни, заставил некоторых действовать сообща, а для этого избрать себе суверена, государя, и согласиться, чтобы он верховодил ими и не давал беспричинно истреблять друг друга. Гоббс подчеркивал, что ради водворения мира люди выбирают себе суверена, «делая это из боязни друг друга, а не из страха перед тем, кого они облекают верховной властью» (II, 20). Ведь человек человеку волк, а потому люди ради «самосохранения создали искусственного человека, называемого нами государством, точно так же они сделали искусственные цепи, называемые гражданскими законами» (II, 20), чтобы сдерживать ими в первую очередь себя, свою волю.

Когда же люди увидели, как полезен для всех такой воображаемый конструкт, как государство, и как он уберегает их от взаимного истребления, как воспитывает их, они договорились, что навсегда отрекутся от части своих свобод, лишь бы война всех против всех никогда не возобновлялась. Гоббс писал, что «каждый подданный государства обязался договором повиноваться гражданскому закону» – например, «договором граждан между собой, когда они собрались, чтобы выбрать общего представителя» (II, 26). И, подобно тому как свод здания защищает людей от грозы, так и свод законов, увенчанный фигурой их «общего представителя» — верховного вождя (монарха), – отныне защищал подданных государства от «грозы гражданской войны». По Гоббсу, в основании любой государственной власти лежит фундаментальная система общественных договоров. При этом сам государь подчинен закону «так же, как последний из его подданных» (II, 30). Только эти цепи закона, сковавшие весь род людской, от монарха до последнего раба, отгоняют от нас навязчивый призрак войны, в ожидании которого Гоббс и появился на свет.

1655 г.

Он на века прославился фразой, которую, пожалуй, и не произносил никогда: «L’État, c’est moi». Передают, что она была сказана им 13 апреля 1655 г. в стенах парижского парламента (так именовалась высшая судебная палата. – А. В.). К тому времени Франция уже два десятилетия воевала с Испанией. Война поглощала немало денег из казны, и, когда некоторые депутаты усомнились в разумности трат и не захотели считаться с новыми налогами, введенными от имени короля, тот ответил им самолично.

Уже его появление в парламенте было намеренной провокацией шестнадцатилетнего юнца, эдакого мажора, которому выпала удача править огромной страной. Для встречи с подданными, вздумавшими поспорить с ним, он, по рассказу, выбрал такой костюм, чтобы те оскорбились. В зал, где решались государственные дела, пришел не в парадном платье, а в затрапезной охотничьей одежде, будто ему было все равно, что носиться по полю со слугами и собаками, что выслушивать выступления ораторов. Когда же председатель собрания стал говорить о «высших интересах государства» в связи с продолжающейся войной, король прервал его, бросив фразу, как выстрелив: «Государство – это я!» Разные версии этого эпизода приведены в посмертно опубликованных «Секретных мемуарах» (1791) историка Шарля Дюкло и в книге Вольтера «Век Людовика XIV» (1751).

Но если даже эта фраза не была тогда произнесена королем, его дальнейшие дела показали, что она отвечала ходу его мыслей.

Возведенный на трон в четыре года, Людовик XIV (1638–1715), сын Людовика XIII и Анны Австрийской, правил Францией 72 (!) года, пусть первые два десятилетия и делал это чужими руками. Его юность пришлась на годы Фронды (восстания дворян, вдохновленных Английской революцией, что началась в 1640 г.), и эту страшную смуту он помнил всегда.

Людовик XIV в образе Юпитера.

Художник Ш. Пёрсон. 1648–1667 гг.

Позднее, за годы власти, Людовик XIV успел и привести в порядок свои владения, и, по мере того как старел и терял прежних сподвижников, полностью расстроить хозяйство Франции, направить страну к банкротству.

Лейтмотив юных лет короля Людовика – дисциплина. Он приучился строго спрашивать с себя и, когда в 1661 г. умер его воспитатель и регент, первый министр Французского королевства, кардинал Мазарини, объявил изумленным министрам, что отныне станет править страной сам. Он действительно взялся управлять государством, вникая во все хозяйственные дела до мелочей.

Разумеется, он отчасти лукавил. Он сразу окружил себя талантливыми людьми, так что в те времена даже бытовала шутка: «Король на войне – это принц Конде, в финансовых делах – Кольбер, в дипломатии – де Лионн». Гюг де Лионн руководил всей внешней политикой Франции, министр финансов Жан-Батист Кольбер изворотливо находил все новые источники доходов для короля и с 1665 г. фактически возглавлял кабинет министров, а генералиссимус Конде, Великий Конде, одерживал победы. Ведь Франция в годы правления Людовика XIV почти непрерывно вела войны. Король стремился расширить пределы страны и буквально ломился к соседям, чтоб прихватить землицы.

В 1667 г. Франция ввязалась в так называемую Деволюционную войну с Испанией за Испанские Нидерланды (ныне – Бельгия), поскольку король считал, что его жена имеет наследственные права на эту страну. Однако по итогам войны, завершившейся на следующий год, к Франции перешли лишь 11 городов, в том числе Лилль.

В 1672 г. Людовик попытался подчинить Нидерланды. Однако их жители быстро остудили пыл монарха: они открыли шлюзы и затопили страну. Французам пришлось отступиться от заманчивой цели. Голландская война была крайне неудачна и по другой причине: та ужасная резня, которую устроили французские войска в некоторых городах, стоила королю репутации. Отныне Франция стала для соседних стран «кошмаром, а король – чудовищем, которое следует уничтожить», констатировал французский писатель Эрик Дешодт («Людовик XIV». 2011).

В 1681 г. французские войска вторглись в Страсбург и установили контроль над левым берегом Рейна. Эта победа была пирровой. Мелкие немецкие княжества Южной Германии объединились в 1686 г. в Аугсбургскую лигу. На стороне Баварии, Пфальца, Саксонии и других княжеств оказались не только император Священной Римской империи, но и короли Испании и Швеции, а также Нидерланды. В 1689 г. антифранцузский фронт пополнила Англия. К этому времени Франция уже вовсю вела войну против Аугсбургской лиги, начатую осенью 1688 г. Эта война чуть ли не с половиной европейских государств стала для Людовика XIV еще одной неудачей. По Рисвикскому миру, подписанному в 1697 г., Франция сохранила за собой Страсбург, но рассталась с большей частью завоеванных ею территорий.

Свой сизифов труд король начал сызнова. Уже немолодой, но все такой же решительный, он вступил в 1702 г. в Войну за испанское наследство и продолжал ее почти до своей кончины. И стоило ли ожидать чего-то иного? Французская держава в годы его правления слыла одной из самых воинственных в мире. Буйная натура короля отражалась в ее политике, как солнце в зеркале вод. Поистине государство было вторым «я» монарха.

Увы, все эти войны, пусть и венчали голову короля воображаемыми лавровыми венками побед, не принесли стране серьезных успехов. Людовик XIV был воителем, а не завоевателем. Он мечтал создать такую же великую державу, как Карл V, – империю, над которой никогда бы не заходило солнце, но лишь отнимал у соседей живые силы, средства и деньги. У них – и у себя.

Утрехтский мир, подписанный в 1713 г., лишил Францию части ее владений в Америке, а также Лотарингии и отдельных завоеваний в Нидерландах. Вот теперь у Людовика XIV и впрямь все было позади. Он чувствовал себя таким же разбитым, как его государство. Французская гегемония в Европе завершилась. В 1715 г. король умер.

Политика Людовика XIV ввергла страну в жесточайший кризис, от которого, по большому счету, Ancien Régime – «Старый режим» уже не мог оправиться вплоть до революции 1789 г. Стремясь обеспечить Франции незыблемое превосходство в Европе, Людовик XIV при всем блеске его правления лишь повел страну тем путем, что привел его потомков к гильотине, отсекшей от государства фигуру монарха.

…Нет, остановимся у роковой черты, вернемся назад. Пусть снова длится первое действие той трагедии, что, вопреки требованиям строгих зоилов классицизма, растянулась не на один день, а на целых полтора века. И ведь будущая трагедия начиналась так оптимистично! Было долгое счастливое «утро» короля. Вдоль всех французских границ он воевал, разрушал, а в сердце Франции строил, причем с необычайным размахом, свою возлюбленную «столицу» – Версаль.

«Во всем он любил пышность, великолепие, изобилие, – скажет о нем в XVIII в. в своих знаменитых «Мемуарах» герцог Сен-Симон. – Эти свои вкусы он сделал правилом и привил их всему двору». Именно Людовик XIV велел построить под Парижем, на месте небольшого охотничьего замка, «поистине карточного домика» (Сен-Симон), один из самых роскошных дворцов Европы. Новая резиденция должна была воплотить мечту об идеальном городе. Оба архитектора, руководившие работами, Луи Лево и сменивший его позднее Жюль Ардуэн-Мансар, воздвигли грандиозный дворцовый ансамбль, насчитывающий около 700 комнат и расположившийся среди Версальского парка – удивительного произведения искусства, созданного из деревьев и кустарников, фонтанов и скульптур.

восторженно писал французский поэт Андре Шенье. На протяжении полувека, с 1661 по 1715 г., более 35 тысяч человек сооружали Версальский дворец, стоивший безмерно дорого. Наперекор природе он был возведен в самом неподходящем месте, «безводном, безлесном, даже не имеющем порядочной почвы, поскольку там только зыбучие пески либо болота». Королю пришлось покорять природу «силой искусства и богатства» (Сен-Симон). Были осушены болота и выровнен грунт, прорыты каналы и проложен водопровод.

Уже в 1682 г. Версаль стал королевской резиденцией, превратился в настоящее «государство в государстве». Отныне эта неприметная прежде деревушка была политическим и культурным центром Франции – фактически ее столицей. К этому времени во дворце постоянно проживало несколько тысяч человек. Сюда были вынуждены переехать министры и другие видные чиновники, обязанные присутствовать на совещаниях, проводимых королем. «В Версале комнат было без счету, и все придворные стелились перед королем, вымаливая их для себя», – иронично вспоминал то великое переселение Сен-Симон.

Версаль располагался довольно близко от Парижа, но, отбыв туда со своими приближенными, король удалился от преследовавших его интриг, которые, как змеи, клубились в столице. Пережив в юности волнения Фронды, едва не лишившие его власти, а то и жизни, король не любил Париж, не хотел надолго оставаться в нем, боясь и заговора знати, и восстания черни. Поэтому, едва взойдя на трон, он вознамерился покинуть Париж, но не уезжать далеко от него, не оставлять мятежный город без присмотра.

Здесь, в загородном убежище, он мог беспрепятственно, по своему усмотрению, править Францией, не считаясь ни с чьими настояниями. В Версале, как нигде еще, чувствовалось, что все государство – это он сам, король Людовик, и он волен распоряжаться им, как собой.

Отныне всякому честолюбцу, чтобы добиться чего-то в жизни, следовало приехать в Версаль, снискать милость королевских слуг и, наконец, попасть на глаза самому королю, завоевать его расположение. Версаль, словно громадный магнит, притягивал к себе «людей стальной воли», готовых преданно и терпеливо служить монарху. Лучшие люди Франции тянулись, как к свету их жизни, к «королю-солнцу». Так он собрал под своим присмотром всю французскую элиту, лишив ее возможности, как было во времена Фронды, затевать заговоры вдали от него. Версаль был центром развлечения элиты – и ее усмирения.

И каждое утро, едва солнце всходило над дворцом, король принимался за работу. По обыкновению он совещался с министрами с девяти часов до полудня. Затем молился и шел обедать, окруженный слугами, подававшими ему еду, пробовавшими ее и даже возвещавшими о ней. «Король пьет! Король ест!» – доносились звучные возгласы.

В послеполуденные часы монарх развлекался: совершал прогулку, уезжал на охоту или посещал одну из своих метресс. Наконец наступал вечер, отмеченный неизгладимой печатью праздника: в небо взмывали фейерверки; сладкими мусикийскими звуками открывался бал; начиналось балетное представление, собиравшее всех придворных. Ведь монарх и сам порой поднимался на сцену – был одним из танцовщиков, например исполнял роль античного бога Аполлона, который был так прекрасен, что, наверное, смел молвить о себе: «Греция – это я!»

Версаль дал и особое название наступившей эпохе: «галантный век» (впрочем, часто так называют лишь время правления Людовика XV. – А. В.). Здесь, в королевской резиденции, царили особые боги: Венера и Амур.

Сам король еще по молодости женился в 1660 г. на испанской инфанте Марии Терезии. Но это был брак по политическому расчету. Он знаменовал окончание войны с Испанией, длившейся почти четверть века. В этом браке у Людовика родились двое сыновей, его наследников, которым не суждено было царствовать, ведь оба они умерли при его жизни. В конце концов, в 1715 г. на трон взошел его внук – Людовик XV.

Но век Людовика XIV не был бы «галантным», если бы вся атмосфера при дворе не была пронизана дурманящими миазмами любви. Царствование «короля-солнце» – это еще и долгая череда его любовных увлечений. И если историю государств мы делим на периоды – по тому, кто из монархов царствовал в такие-то годы, то эпоху правления Людовика XIV можно разделить на этапы, соответствующие той или иной даме его сердца, его главной фаворитке: «под знаком Луизы де Лавальер», «время маркизы де Монтеспан», «явление Марии Анжелики де Фонтанж», наконец, «торжество маркизы де Ментенон», с появлением которой, пишет Дешодт, «король решил, что нужно заставить всех забыть о его прошлых греховных увлечениях».

Вот только никто из фавориток не имел власти над галантным монархом в делах политических. Людовик управлял страной, прислушиваясь разве что к словам своих ближайших советников, но не к зову любви. Государство – это был он, а не они. Даже самая мудрая и благочестивая из спутниц его жизни, маркиза де Ментенон, на которой король, овдовев, тайно женился в 1683 г., не имела никакого влияния на него. Он, любопытства ради, спрашивал ее, как и других близких ему людей, о том, что они думают по тому или иному поводу, но поступал всегда по своему разумению.

Дешодт рассказывает, что однажды маркиза тайно рекомендовала ему одного человека. Узнав об этом, монарх вычеркнул его из списка, пояснив: «Я не потерплю, чтобы она вмешивалась в эти дела».

Подобно Солнцу, Людовик XIV царил над своей державой. Его слово было закон. Его власть была абсолютной.

Со временем жизнь в Версале превратилась в один живой спектакль, разыгрываемый и в залах дворца, и на дорожках парков. И, пока длилось это представление, которому завидовала вся Европа, все больше людей во Франции голодали. Когда король скончался, вся финансовая система страны была уже давно расстроена, и не имелось второго Кольбера, чтобы ее поправить. Поговаривали, что Кольбер и умер-то в 1683 г. только потому, что не выдержал безумных трат короля, который рад был все доходы, получаемые казной, спускать на новые войны и развлечения. Кто мог его окоротить, если бессилен был сам Кольбер? Государство – это он, Людовик XIV.

Бюджетный дефицит в 1715 г. достиг 75 миллионов франков (для сравнения: если вернуться во времена Кольбера, то расходы в 1670 г. составили 1,633 миллиона франков, в 1680 г. – 5,641 миллиона франков, при этом дефицит бюджета достигал в 1672 г. восьми миллионов, а в 1676 г. – 24 миллионов франков). Государственный долг теперь примерно в 30 раз превышал поступления в казну от налогов.

Напуганный в юности Фрондой, Людовик XIV всю оставшуюся жизнь крепко держал власть в руках. Его армия, насчитывавшая около 400 тысяч солдат, стала его оплотом. Он правил, опираясь на штыки, уже не давая дворянам возможности фрондировать, выступать против короля.

Однако эта армия, как и многочисленные войны, что вел Людовик XIV, поглощала невероятное количество денег – так же, как и ведение хозяйства в Версале. Например, по сообщению Дешодта, стоимость водопровода Марли, доставлявшего в версальский парк воду Сены, составила 4 миллиона 612 тысяч франков. Стоит напомнить, что одним лишь Версалем грандиозные проекты Людовика XIV не ограничивались. Так, недостроенный акведук в замке Ментенон, в 80 километрах от Парижа (по нему должна была поступать вода из притока Сены), поглотил 8 миллионов 984 тысячи франков. Монарх благоустраивал этот замок для своей второй жены.

После смерти «короля-солнце», пустившего деньги Франции на ветер, настало время великих финансовых комбинаторов, вроде шотландца Джона Ло. Начались игры с финансами, больше похожие на махинации: выпуск ничем не обеспеченных бумажных денег; рискованные займы. Тем не менее после смерти Людовика XIV «Старый режим» продержался почти столетие, пока не разразилась Французская революция и народ не ответил давно почившему королю: «Государство – это мы!»

1660 г.

В середине XVII в. в Русской церкви произошел Великий раскол. К нему привела реформа церкви, начатая царем Алексеем Михайловичем. Ее целью было согласование русских церковных обрядов и богослужебных книг с обрядами и богослужебными книгами Греческой церкви. Ведь за шесть с половиной веков, прошедших после принятия на Руси христианской веры «от греков», в обрядовой практике и богослужебных книгах двух церквей накопилось немало различий. В одних случаях виной тому были, несомненно, ошибки переписчиков, а в других сказывалась удаленность русских церковных общин от Византии, от Греческой церкви.

Об упразднении этих разноречий заговорили еще в середине XVI в., однако никаких решительных мер тогда принято не было. В 1640 гг. при молодом царе Алексее Михайловиче возник кружок «ревнителей благочестия». Его участники намеревались вернуть благообразие и чинность церковной службе. Некоторым из них вскоре предстояло сыграть важную роль в грядущей церковной реформе. Одни стали ее вождями или рьяными сторонниками, другие резко воспротивились ей. В числе первых были будущий патриарх Московский и всея Руси Никон, сам царь Алексей Михайлович, его духовник протопоп Стефан Вонифатьев, а также ближайшие помощники царя. К будущим же противникам реформы, сторонникам старообрядчества, относились протопоп московского Казанского собора Иван Неронов, переведенный в Москву из Нижнего Новгорода, и несколько провинциальных протопопов (протоиереев; старших священников): Даниил из Костромы, Логгин из Мурома, а также Аввакум из-под Нижнего Новгорода. Последнему ввиду его темперамента и суждено было стать главным противником реформы, «пламенным контрреволюционером».

Протопоп Аввакум Петров (1620/1621—1682), по общему признанию, был самым ярким и влиятельным вождем старообрядческой оппозиции. Отстаивать старинные традиции, милые его разуму и сердцу, он, как показала жизнь, готов был «до самыя смерти». С фанатическим упорством он принимал любые испытания, насылаемые на него властями светскими и церковными, но от своей веры не отказывался, как он твердил, ни «на единый аз». О своей жизни, о лишениях, которые претерпел, он откровенно поведал в «Житии протопопа Аввакума, им самим написанным». Это была первая в истории русской словесности автобиографическая книга.

Путешествие Аввакума по Сибири.

Художник С. Д. Милорадович. 1898 г.

Родился будущий мученик в селе Григорове под Нижним Новгородом. В 15 лет лишившись отца, он, по настоянию матери, через два года женился на 14-летней Настасье, сироте, дочери односельчанина-кузнеца. Выбор этот оказался необычайно удачным. Всю жизнь жена поддерживала его и терпеливо сносила все тяготы, которые навлекал на семью ее неуживчивый муж, стремившийся в нашем многогрешном мире жить всегда как праведник. Делать же это было очень трудно и, главное, опасно. Везде, где бы ни поселялся праведный Аввакум, люди начинали люто ненавидеть его и готовы были со света сжить его и его семью. И «муки сея» не видно было конца. Однажды и сам муж, успокаивая Настасью Марковну, молвил, что терпеть муки ей придется «до самыя смерти».

В молодости «огнепальный» нрав Аввакума, словно попутный ветер, помогал ему, уносил вперед. В 21 год он стал диаконом, через два года – священником, а в 28 лет – протопопом. Он рьяно обличал неправедность, преследовал грешников – скоморохов, блудодеев, а также тех, кто на западный манер брил бороды.

Но в жизни мирской, как в законе физики, действие равно противодействию. Решительность Аввакума лишь разжигала ненависть в его врагах. Он был изгнан из родного села, не раз его били те, кого он обличал.

В 1648 г. в селе Лопатицы, где Аввакум был священником, он отказался благословить «бритобрадца» (здесь и далее цитируется «Житие…»), сына воеводы Василия Шереметева, и принялся ругать его за «блудолюбный образ». Старый боярин сего не стерпел, вспоминал Аввакум, и «велел меня бросить в Волгу».

Четыре года спустя, в Юрьевце (ныне – Ивановская область), куда Аввакум был поставлен протопопом, его обличительные проповеди едва не стоили ему жизни. Не выдержав и двух месяцев, крестьяне («с тысящу и с полторы их было») взбунтовались против нового священника и принялись бить его палками и ухватами так, что, «грех ради моих, замертва убили и бросили под избной угол». Лишь подоспевший воевода Дионисий Крюков не дал полумертвого Аввакума «собакам в ров кинуть».

Придя в себя, он вновь бежал в Москву, где однажды уже искал защиты. При содействии своего духовного отца Ивана Неронова он стал священником в Казанском соборе. Но спокойной жизни теперь не было и в столице. Предстояли выборы патриарха Московского и всея Руси, и Аввакум занял сторону человека, хорошо ему известного, – Никона, теперь уже митрополита Великого Новгорода. Но благостный свет, исходивший от того, был обманчив!

Именно Никон с согласия царя взялся проводить церковную реформу и провел ее с той же решимостью и жестокостью, с какой через два с половиной века реформировали политическую систему России большевики. Диктатор по духу, он быстро отмежевался от друзей молодости, «ревнителей благочестия». Разбойничий атаман по повадкам, он, не утомляясь крючкотворством, поиском розни в буквицах, сразу нанес убийственный удар по всему устройству Русской церкви – например, запретил православным христианам креститься двумя перстами и совершать земные поклоны. И многим тысячам людей, возмущенных этой реформой Никона, казалось теперь, что сам церковный дух мертвеет, раз правоверным запрещены важнейшие, исполненные магии жесты. Церковь, веками скрепляемая патриархами, им, Никоном, была намеренно, по гордыне его, расколота.

Аввакум громко возмутился этим «овчеобразным волком», «адовым псом», «шишом антихристовым», и судьба его была решена. Почти все 30 лет оставшейся жизни он проведет в тюрьмах и ссылках.

Для начала его бросили в подвал Андроньева монастыря, где он на цепи «сидел три дни, ни ел, ни пил». Весь следующий месяц его то уговаривали отречься от своих слов и послужить Никону, то драли за волосы, толкали под бока, плевали в глаза. Кончилось все по пословице: с глаз долой, из сердца вон!

И, чтобы легче было забыть строптивого протопопа, его отправили в самый дальний край Российской державы. Ногами Аввакума и его домочадцев были измерены пределы земли Русской. Они миновали Тобольск, Енисейск, Братск, озеро Байкал и, наконец, прибыли в Даурскую землю (в XVII в. так называлось Восточное Забайкалье и часть Приамурья).

В 1660 г., «во время этого долгого и мучительного перехода состоялся знаменитый диалог протопопа с его верной супругой Анастасией Марковной», – пишет биограф Аввакума, российский историк К. Я. Кожурин, автор книги «Протопоп Аввакум. Жизнь за веру» (2011).

«Пять недель по льду голому ехали на нартах. Мне под робят и под рухлишко дал две клячки, а сам и протопопица брели пеши, убивающеся о лед. Страна варварская, иноземцы немирные; отстать от лошадей не смеем, а за лошедьми итти не поспеем, голодные и томные люди. Протопопица бедная бредет-бредет, да и повалится, – кользко гораздо! В ыную пору, бредучи, повалилась, а иной томной же человек на нее набрел, тут же и повалился; оба кричат, а встать не могут. Мужик кричит: “Матушка-государыня, прости!” А протопопица кричит: “Что ты, батько, меня задавил?” Я пришел, – на меня, бедная, пеняет, говоря: “Долго ли муки сея, протопоп, будет?” И я говорю: “Марковна, до самыя смерти!” Она же, вздохня, отвещала: “Добро, Петровичь, ино еще побредем”».

Смерть же, казалось, была близка. В Даурии, в этом суровом, холодном краю, Аввакум «от немощи и от глада великаго изнемог», и дело клонилось к его смерти, но тем временем в Москве произошло немыслимое: царь рассорился с патриархом.

Никон вознесся в своей гордыне так высоко, что стал поучать царя, чтобы тот не забывал его, патриарха, «послушати во всем, яко начальника и пастыря и отца краснейшего». Началась борьба двух «великих государей», как титуловались оба они. В 1660 г. церковный собор лишил Никона патриаршего сана. Для окончательного решения его судьбы готовился собор с участием антиохийского и александрийского патриархов (он состоялся в 1666 г.), а в ожидании его царь Алексей Михайлович стал собирать врагов патриарха.

Из Сибири в 1662 г. был вызван и Аввакум. Два года он возвращался в Москву с семьей, «начах попрежнему слово Божие проповедати и учити по градом и везде, еще же и ересь никониянскую со дерзновением обличал». Прибыв же, послал царю челобитье с просьбой взыскать старое благочестие. Обманут был в своих ожиданиях царь, обманут в своих надеждах и Аввакум, так аттестовавший позднее царя: «Бедной, бедной, безумное царишко! Что ты над собою сделал? […] Ну, сквозь землю проподай […]! Полно християн тех мучить […]!»

На соборе 1666–1667 гг. была решена судьба не только бывшего патриарха Никона, сосланного простым монахом в Ферапонтов монастырь, но и Аввакума. Собор признал староверов «еретиками».

Протопопа Аввакума ждала ссылка на Север, в Пустоозерский острог (ныне – Ненецкий автономный округ), где его 12 лет держали в земляной тюрьме и где он написал свое «Житие…». Известный историк древнерусской литературы Н. К. Гудзий так отозвался о нем: «Старая русская литература до Аввакума ничего похожего на это не знала» («Протопоп Аввакум как писатель и как культурно-историческое явление», 1934).

14 апреля 1682 г. великий русский писатель и церковный деятель Аввакум Петров был сожжен в срубе вместе с другими старообрядцами. Так «бедной горемыка-протопоп» начал свое восхождение в Царство Небесное, край неизреченной красоты, коему «несть конца».

Сегодня историки считают «церковный раскол второй половины XVII века одной из наиболее трагических и кровавых страниц русской истории, в полном смысле этого слова общенациональной катастрофой».

1716 г.

«Быть де ему пусту; многие де о сем говорят». Так твердила в 1716 г. обманутая жена, низложенная царица, лишенная свободы женщина. Два года спустя это показал под пытками ее сын Алексей Петрович, обманутый, обобранный отцом, лишенный царства, а вскоре и жизни. Смысл слов его матери, Евдокии Федоровны Лопухиной (1669–1731), был ясен и царскому палачу, и последнему рабу, умиравшему на строительстве этого помпезного города, Северной Венеции, Новой Александрии.

«Петербургу быть пусту», – пророчила эта монахиня, глядя в свою раскрытую книгу, словно Сивилла. Ее слова, как ядовитый газ, растекались по зловещим каналам и оврагам, мимо которых разбегался город, словно готовясь однажды подняться в воздух и растаять вдали. Прошло ровно два века с ее проклятья, и какой-то странный дурман проник в умы людей, живших здесь – уже в Петрограде. На исходе зимы они тысячами вышли на улицы, требуя изменить все вокруг, изгнать царя. «Мир», «Республика», «Конституция» – святые для популярных ораторов слова звучали в толпе. Но громче всего слышалось: «Долой!» И, словно какая-то недотыкомка играла с людьми, эхом доносилось: «Будет пустой! Город пустой!»

Тут же, начиная с 1917 г., после двух веков лихорадочного цветения, «после всенародного бесовского шабаша 17-го года» (М. А. Волошин. «Россия распятая», 1920), Петербург стал пустеть – вымирать, «согласно древнему заклятию последней московской царицы» (Волошин). «Бывшие» спешили уехать отсюда. Тех, кто был доверчивее или равнодушнее к переменам, а то и просто тяжел на подъем, в следующие 20 лет ждала непривычная, несвободная жизнь, во всем подчиненная строительству коммунизма. Многим не позволено было даже это. Их могли ждать перековка, ссылка, поражение в правах, трудармия, арест, лагерь, расстрел. Как будто муки старой монахини и ее сына были так велики, а яд, распыленный теми словами, так силен, что одного и другого хватило, чтобы отравить жизнь миллионам людей и погубить царственный город.

Он разрастался два века, и когда это время, отмеренное ему, истекло, начал – с 1917 г. – быстро пустеть, а потом, еще через четверть века, пришло время разрушаться. Началась Великая Отечественная война. Ленинград был окружен. Его жителей ждала смертельная блокада, а на улицы города, как снег (та небесная ткань, из которой готовят саван всему живому), методично продолжали сыпаться снаряды и бомбы. Город был сильно поврежден артобстрелами и бомбардировками, и его руины еще долго не заживали – ткань города зияла дырами, как пустая, иссеченная осколками походная палатка, в которой все, возможно, мертвы. Ленинградский поэт Л. В. Лосев впоследствии, вспоминая 1944–1945 гг. с огородами, разбитыми среди городских улиц и площадей, писал: «Тем, кто видел это в детстве, потом странно знакомыми казались ведуты Пиранези или других художников восемнадцатого века с изображением козопасов среди римских руин» («Иосиф Бродский», 2006).

Едокия Лопухина в монашеском облачении

Это легендарное проклятие – «Петербургу быть пусту» – давно мучило жителей обреченного города, ярко вспыхивало на страницах книг, тревожным звоночком дребезжало в стихах, больно ранило в разговорах. А мутные, словно налитые отравой туманы все подползали к городу, ловко стирая то одну его часть, то другую, будто город был не возведен царем Петром, этим «кремлевским мечтателем» начала осьмнадцатого века, а нарисован им в воздухе.

Перед началом Революции так думали многие петербургские интеллигенты, вспоминая давний колдовской приговор. Старший современник Ахматовой, Д. С. Мережковский, писал: «Мне сто раз среди этого тумана задавалась странная, но навязчивая греза: а что как разлетится этот туман и уйдет кверху – не уйдет ли с ним вместе и весь этот гнилой, склизный город, подымется туманом и исчезнет, как дым, и останется прежнее финское болото, а посреди него, пожалуй, для красоты бронзовый всадник на жарко дышащем, загнанном коне» («Петербургу быть пусту», 1908).

Эти ужасные слухи стали передаваться изустно, под страхом смерти, еще при жизни Петра, великого своими делами и злодействами. В них была последняя надежда его многочисленных жертв, ставших его заклятыми врагами. Сразу три великих русских романа первой половины XX в. напомнили о том, как жалил императора этот зловещий слух, словно змея – вещего Олега.

У писателя-мистика Д. С. Мережковского в романе «Антихрист (Петр и Алексей)» слова низложенной царицы Евдокии-Авдотьи только набирают свою силу. В сцене, происходящей в доме другой бывшей царицы, «Марфы Матвеевны, вдовы сводного брата Петрова, царя Феодора Алексеевича», их осмеливаются громко повторить: «Питербурх не долго за нами будет. Быть ему пусту!…Быть пусту, быть пусту! К черту в болото провалится! Как вырос, так и сгинет, гриб поганый. И места его не найдут, окаянного!» (Кн. 2, III).

Подобные слова приводили императора в бешенство. В другом романе Мережковского, где, кстати, уточняется, что город будет опустошен наводнением, старичок, «похожий на мокрицу, отставной камер-фурьер», рассказывал «сказки» былых времен: «…Как вторая-де вода такая же будет, то Санкт-Петербургу конец, и месту сему быть пусту. А государь император Петр Алексеевич, как сведали о том, […] велели […] людей прорицающих казнить без милости. Но только слово то истинно, по Писанию» («Александр I». IV, гл. 2).

В «Хождении по мукам» А. Н. Толстого упоминается и реальный эпизод, случившийся в 1722 г. «Еще во времена Петра Первого дьячок из Троицкой церкви, что и сейчас стоит близ Троицкого моста, спускаясь с колокольни, впотьмах, увидел кикимору – худую бабу и простоволосую, – сильно испугался и затем кричал в кабаке: «Петербургу, мол, быть пусту», – за что был схвачен, пытан в Тайной канцелярии и бит кнутом нещадно. Так с тех пор, должно быть, и повелось думать, что с Петербургом нечисто» (Кн. 1).

Русский историк М. И. Семевский в книге «Слово и дело: 1700–1725» (1886) писал о том, что в 1722 г. в Троицком соборе Петербурга были замечены мрачные знамения. Все они предвещали одно: «Петербургу быть пусту!» Местный дьячок растрезвонил эти слова и был немедленно наказан – осужден на три года каторги.

Произнесла же впервые эти страшные слова, как уже говорилось, Евдокия Лопухина. Одной из первых она испытала на себе страшный гнев царя Петра Алексеевича. Ее жизнь была растоптана по его приказу.

В январе 1689 г., по настоянию матери Петра, Натальи Кирилловны, юный царь (ему не исполнилось тогда и семнадцати), все еще отстраненный от власти царевной Софьей, женился на почти двадцатилетней красавице Прасковье Лопухиной, сменившей сразу же имя на более благозвучное – Евдокия.

Сподвижник царя, князь Б. И. Куракин в «Гистории о царе Петре Алексеевиче» так обрисовал его молодую жену, вознесенную из захудалого дворянского рода в царский дворец: «И была принцесса лицом изрядная, токмо ума посреднего и нравом не сходная к своему супругу, отчего все счастие своё потеряла и весь род свой сгубила. […] К тому же царица Наталья Кирилловна невестку свою возненавидела и желала больше видеть с мужем ее в несогласии, нежели в любви» («Петр Великий. Воспоминания. Дневниковые записи. Анекдоты», 1993).

Царь быстро охладел к жене и с 1692 г. стал, посещая Немецкую слободу, встречаться с Анной Монс. От матери он еще старался скрыть эту связь, но после ее смерти в 1694 г. покинул жену, нянчившуюся с четырехлетним сыном Алексеем, и даже перестал с ней переписываться.

Три года спустя, совершая поездку по Европе в составе Великого посольства, он отписал из Лондона своему дяде Л. К. Нарышкину, поручая ему убедить Евдокию постричься в монахини. Та отказывалась, но ее судьба была предрешена. Когда царь вернулся из-за границы, то через месяц велел отвезти жену под конвоем в Суздальский Покровский монастырь. Он не назначил ей даже содержания от казны – ее «кормили» родственники. В одном из писем, отправленных им, она сетовала: «Хоть я вам и при[с]кушна, да что же делать. Покамест жива, пожалуйте, поите, да корми[т]е, да одевайте нишщею». В другом письме признавалась: «Горькое, горькое житие мое. Лутче бы я на свете не родиласа, не ведаю я за што мучеюса».

Но это было не горе, а только полгоря. В 1718 г., во время следствия по делу царевича Алексея, стало известно и о том, что бывшая царица давно живет в монастыре как мирянка, и о том, что к ней относятся как к «великой государыне», а сама она говорит опасные речи и даже прокляла Петербург.

В гневе и так ужасный, как черт, царь Петр теперь бесновался, словно Антихрист, узнав, как жила эти 20 лет брошенная им жена. Люди, близкие к ней, были казнены. Казнь ждала и ее брата, с которым она переписывалась. Единственный ее сын, царевич Алексей, был замучен пытками до смерти. Саму Евдокию отправили под строгий надзор в Ладожский Успенский монастырь, а после смерти Петра I заключили в Шлиссельбургскую крепость, где у нее отняли даже имя, называя лишь «известной особой».

Жизнь ее изменилась только после смерти «самозваной жены» Петра – Екатерины I. С воцарением внука Евдокии, Петра II, «государыню-бабушку» в 1727 г. с почетом перевезли в Москву, а после его безвременной кончины в январе 1730 г. даже упоминали в числе возможных кандидатов на императорский трон, но, истомленная жизнью, она отказалась и вскоре – 27 августа 1731 г. – умерла. Ее последние слова были: «Бог дал мне познать истинную цену величия и счастья земного».

1741 г.

В истории России было несколько государственных переворотов, но самым бескровным стал этот, который затеяла тридцатилетняя женщина, дочь Петра I – Елизавета Петровна (1709–1761). Не было и другого такого переворота, о котором все бы всё знали заранее. Разве что по улицам Санкт-Петербурга не бегали мальчишки со свежими «Ведомостями» и не кричали взахлеб: «Сегодня Елизавета поет и веселится! Веселая царица идет свергать грустную царицу!»

Слухи о скором перевороте доходили даже до правительницы Российской империи Анны Леопольдовны (1719–1746), регентши при сыне-императоре Иоанне Антоновиче, который был еще в младенческом возрасте. Ее не раз предупреждали о том, что цесаревна Елизавета намерена захватить власть. Но разве эта ветреная гулена, ее родная тетушка, способна была на такое?

Отец пытался выдать Елисавет еще ребенком (в 1719 г.) замуж за французского короля Людовика XV, «понеже равнолетна ему». Несколько лет переговоров почти сломили терпение разборчивых французов. Как сообщал российский историк Е. В. Анисимов, «в специальном списке-таблице семнадцати возможных невест короля, который был составлен Министерством иностранных дел Франции и содержал перечисление всех достоинств и недостатков возможного брака короля с каждой кандидаткой, имя Елизаветы стояло под № 2 – сразу после испанской инфанты, от которой (за молодостью лет) уже решили отказаться» («Елизавета Петровна», 2005).

Но смерть императора Петра Великого в начале 1725 г. перечеркнула уже почти обговоренные планы. Елизавета так и не стала женой своего «Возлюбленного», как прозвали юного короля Луи.

Цесаревна Елизавета Петровна в кордегардии Зимнего дворца.

Художник Е. Е. Лансере. Начало XX в.

В 1727 г. почти решенным делом была ее свадьба с Карлом-Августом, младшим братом герцога Голштинии – карликовой страны, лежавшей на северной окраине Германии. Жених очень понравился Елизавете, но…

Летом того же года милый жених нежданно заболел и вскорости умер. Много лет спустя, в 1744 г., тень несчастного юноши, как в романтической балладе, явилась вдруг его немолодой уже невесте. В тот год в Россию приехала мать будущей императрицы Екатерины II – Иоанна-Елизавета. Но стоило самодержице Елизавете Петровне увидеть ее, как она сразу расплакалась: Иоанна, младшая сестра покойного Карла-Августа, была как две капли воды похожа на него.

Но в юности слезы сохнут быстро. Оттесненная от престола, цесаревна Елисавет, отличавшаяся, по словам современников, «необыкновенной красотой», не тосковала и не завидовала тем, кто занял ее место на троне. Известно, что в 1727 г., незадолго до смерти ее матери, Екатерины I, министр Верховного тайного совета Петр Толстой настаивал, чтобы императрица «короновать изволила при себе цесаревну Елисавет Петровну или [ее сестру] Анну Петровну, или обеих вместе», но судьбами царства Российского в те годы играли чужие интриги.

Цесаревна была далека от всего этого. Она жила беспечно и весело, на широкую ногу, лишь изредка заезжая в столицу в очередном новом платье и с бриллиантами в волосах. Мельком поглядывала, как багровеет, наливается злобой ее тучная двоюродная сестра, похожая на дворового мужика в платье, – императрица Анна Иоанновна (1693–1740). Но более всего счастливица Елисавет любила смотреть на себя – любовалась своими отражениями в зеркалах. Когда она станет императрицей, ее окружат сотни зеркал, неустанно напоминая, кто на свете всех милее.

Анна Иоанновна ненавидела молоденькую сестру. Рябая императрица не могла спокойно смотреть на «царь-девицу», первую красавицу двора. С Елисавет стала наяву повторяться история Золушки. Позднее, в 1742 г., когда она уже заняла свое законное царственное место, архимандрит Заиконоспасского монастыря Кирилл Флоринский в одной из проповедей сказал, что прежде можно было увидеть императрицу «от всезлобных людей в монастырь понуждаемую, приставленными неусыпными шпионами надзираемую, что пьет, что делает, куда ездит, с кем беседует».

Последние годы правления Анны Иоанновны были временем кровавых казней. Злопамятная, жестокая старуха становилась все подозрительнее и быстрее на расправу. Положение Елисавет сделалось угрожающим – тем паче что умным наблюдателям было очевидно, что, «если бы царица [Анна Ивановна] скончалась, цесаревна Елизавета могла бы легко найти сторонников и одержать верх над всеми другими претендентами на российский престол» (так сообщал в Париж французский посланник Маньян).

17 октября 1740 г. Анна Иоанновна умерла, так и не избавившись от Елисавет, но успев передать престол двухмесячному сыну своей племянницы Анны Леопольдовны.

И куда делась прежняя беспечность цесаревны? Выдержать двух Анн на своей шее она не хотела и не могла. Так стали плестись нити заговора. Когда-то, в пору ее юности, испанский посланник, герцог де Лириа, сообщал в Мадрид, что принцессу Елизавету выделяют «ум, красота и честолюбие». Теперь, когда она утратила былую беспечность, но не растеряла своих лучших качеств, она стала особенно опасна для ленивой, неумелой регентши, которая была, словно насмешкой судьбы, поставлена править Российской империей.

Уже через несколько месяцев после воцарения оной английским дипломатам стало известно, что цесаревна Елизавета Петровна вступила в сговор со шведским и французским посланниками в Петербурге – Эриком Нолькеном и маркизом де ла Шетарди и что план переворота ими подробно разработан. В его подготовке также участвовали лейб-медик цесаревны И. Г. Лесток, ее фаворит А. Г. Разумовский и ее ближайшие друзья – А. И. Шувалов, П. И. Шувалов и М. И. Воронцов.

Весной 1741 г. англичане сообщили об этом отцу императора, принцу Антону-Ульриху. Это возымело странное действие. Казалось, что вся та беспечность, что была попусту растрачена повзрослевшей Елисавет, передалась теперь ее противникам. Принц Антон-Ульрих выслушал все, признался, что обо всем подозревал, и добавил, что Елизавета Петровна ведет себя так двусмысленно, что рискует оказаться в монастыре. Никаких действий он более не предпринимал. Нет, недаром Елизавета даже при солдатах его полка, не стесняясь, называла его дурачком!

Кто знает, если бы в 1727 г. юная, ветреная Елисавет наследовала своей матери и стала императрицей, она наверное, точно так же по своей тогдашней доверчивости сделалась бы скорой жертвой какого-нибудь заговора… Но теперь ее ум безошибочно действовал, а честолюбие лишь подстегивало его.

Тем временем всю осень 1741 г. новые донесения о готовящемся заговоре поступали в правительство. В ответ на них опять ничего не делалось. Наконец, в понедельник 23 ноября 1741 г. немного встревоженная Анна Леопольдовна, прервав карточную игру, отвела тетушку Елизавету в соседнюю комнату, чтобы придирчиво расспросить о ее тайных интригах.

Адъютант фельдмаршала Миниха Христофор Манштейн в своих «Записках» написал, что «цесаревна прекрасно выдержала этот разговор, она уверяла великую княгиню, что никогда не имела в мыслях предпринять что-либо против нее или против ее сына». Наигранное спокойствие ее спасло, но затеянную ею игру против законного императора уже нельзя было остановить. Рано или поздно, она будет разоблачена и сослана в какой-нибудь отдаленный монастырь, как первая жена ее отца – Евдокия Лопухина. Промедление было подобно смерти для всех ее друзей и долгому угасанию в застенках для нее самой.

Манштейн писал, что Анна Леопольдовна «любила делать добро, но вместе с тем не умела делать его кстати». Похоже, она ничего не умела делать кстати. Так, решив постращать соперницу, она лишь успокоилась сама, а ее спровоцировала на немедленный удар, которого по своей наивности Анна Леопольдовна не ждала.

Через сутки, в ночь с 24 на 25 ноября 1741 г., цесаревна отправилась в расположение Преображенского полка. Она давно знала, что гвардия ее поддержит. «Ребята, вы знаете, чья я дочь, – сказала она солдатам и офицерам и тут же добавила, – ступайте за мною!»

Гвардейцы прекрасно знали, чья она дочь. Как отметил Е. В. Анисимов, «списки гвардейцев, тех, кто пошел ночью 25 ноября 1741 года вместе с Елизаветой на мятеж, примечательны тем, что состоят на треть из солдат, начавших свою службу еще при Петре, причем более пятидесяти из них участвовали в Северной войне 1700–1721 годов и в Персидском походе 1722–1723 годов».

В итоге Елизавете Петровне хватило трех сотен (!) гвардейцев, чтобы за одну ночь захватить власть во всей огромной империи. Ее отец разыгрывал картинные войны с потешными полками, она же с «потешным полком» (даже батальоном по численности) за несколько часов выиграла настоящую войну, не пролив при этом крови.

Войдя под утро в покои Анны Леопольдовны, она произнесла роковые слова: «Сестрица, пора вставать!» Настала блистательная 20-летняя пора правления императрицы Елизаветы Петровны, ну а для Анны Леопольдовны и ее семейства наступило время тюрем и ссылок. 7 марта 1746 г. бывшая правительница Российской империи умерла в Холмогорах. Несчастный «император» Иоанн Антонович, Железная Маска русской истории, прожил в тюрьме еще почти два десятка лет и был убит охраной в 1764 г. при попытке освободить его, предпринятой армейским подпоручиком Василием Мировичем.

1747 г.

Родившийся более трех веков назад на далеком, студеном Севере, он отправился учиться в Москву, а потом в числе трех лучших студентов «Михайло Ломоносов, крестьянский сын из Архангелогородской губернии, Двиницкого уезда, Куростровской волости» был послан в Марбургский университет, где стал учиться у профессора Христиана Вольфа, «выдающегося немецкого просветителя, известного философа и видного ученого, в меру дерзкого и талантливого в меру, но притом исключительно эрудированного» (Е. Н. Лебедев. «Ломоносов», 1990).

Вольф, знавший все – от математики до географии, от астрономии до философии, – был в науке, говоря пушкинскими словами, «то мореплаватель, то плотник». Он познал все ее уголки и дали, ничто в науке и даже искусстве не оставляло его равнодушным. И именно эту всепоглощающую любовь к науке, искусству, знаниям перенял у своего наставника его славенский студент. Пуще мертвых формул, пуще сухого пороха знаний Михаил Васильевич Ломоносов (1711–1765) вынес из этой учебы то, что заниматься наукой значило заниматься всею наукой сразу, не пренебрегать ни одной ее дисциплиной, как это делали мудрейшие умы прошлого. В мире науки они были подлинными императорами, владетелями всего, а не захудалыми дворянами. Таким же всемогущим повелителем наук и искусств хотел стать теперь Ломоносов.

М. В. Ломоносов. Гравюра 1757 г.

Из Германии он вернулся не столько ученым, сколько «целым университетом». Словно проснувшийся богатырь, он в несколько лет поравнялся с ведущими европейскими учеными, воплотив в себе одном всю эпоху Русского Просвещения. Ломоносов, как Леонардо да Винчи, взялся все переделывать, продолжать, додумывать случайно увиденное или узнанное. Он стал физиком и химиком, естествоиспытателем и поэтом. С одинаковым тщанием он упорядочивал «правила российского стихотворства», закладывая основы поэзии Золотого века, и занимался воспитанием молодых умов, стремясь к тому, чтобы «в России ученые умы размножались и науки распространялись и процветали».

Ломоносов сделался основоположником российской науки, ставшей к середине XX века одним из столпов, на коих, говоря высоким штилем, вознесся Храм Мировой Науки. С тех вольных лет, проведенных студентом Ломоносовым за границей, в твердыне тогдашней учености, Марбурге, начинается свободное, не стесненное уже страхом перед чужими образцами развитие российской науки, для которой вскоре стало привычным делом рождать «собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов».

И если такую хитрую материю, как научная мысль, до появления ее коллекторов – журналов «Science», «Nature» и т. д. – трудно было измерить, то материальные ее порождения можно было оценить и тогда.

Вот рамки, очерченные датой юношеского «штурма и натиска», с одной стороны, и датой отстоявшейся посмертной славы, с другой. Итак, в 1725 г., когда в руки почти 14-летнему Михайле Ломоносову попала, наконец, «Арифметика», он мог бы насчитать в Российской империи всего 205 крупных предприятий – мануфактур, в том числе 69 в металлургической промышленности (именно столько и исчислила официальная статистика).

Прошло три десятилетия после смерти – скажем о нем его же словами – «человека, каков не слыхан был от века. Сквозь все препятства он вознес главу, победами венчанну, Россию, грубостью попранну, с собой возвысил до небес» (М. В. Ломоносов. «Ода на день восшествия на Всероссийский престол Ея Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны 1747 года»). К концу осьмнадцатого столетия число промышленных предприятий составило 2294, в том числе 2094 предприятия обрабатывающей промышленности и 200 горнозаводской. Более половины их – примерно 1200 – были крупными, то есть мануфактурами. Количество выплавляемого в России чугуна – важнейшего материала в эпоху начавшейся тогда промышленной революции – достигало около 10 миллионов пудов в год (в 1725 г. уральские заводы выплавляли 815 тысяч пудов чугуна в год). По этому показателю Российская империя вышла в канун Наполеоновских войн на первое место в Европе и мире.

Бурным развитием промышленности Россия была очень обязана тем ученым людям, пусть еще не Платонам и Невтонам, что появились с тех пор, как образование в стране было обустроено по европейскому образцу (в этом есть заслуга и Ломоносова). Их трудами страна стала богатеть, это еще в середине XVIII в. предвидел Ломоносов, насмотревшийся, как от своей науки процветают немецкие земли. В той же оде 1747 г. он насмешливо обрисовал смятение в сонме олимпийских богов, когда в число ведущих мировых держав войдет и Россия (в этом он не сомневался): «Плутон в расселинах мятется, что россам в руки предается драгой его металл из гор, который там натура скрыла».

Были в той оде и памятные строки, что пророчили новым поколениям россов небывалые успехи, – строки о том, что «может собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов Российская земля рождать».

За свою недолгую жизнь Ломоносов написал целый ряд похвальных од, адресованных, прежде всего, Государыням Императрицам, Анне Иоанновне и – более всего – Елизавете Петровне. Среди них были оды, принесшие ему особенный успех у адресатов. Например, за «Оду на день восшествия на престол Ее Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны 1748 года» Ломоносов получил награду – 2000 рублей, а поскольку бумажных ассигнаций в стране еще не было и не было монет номиналом больше 2 рублей, то премия материализовалась в виде трех тонн (!) монет от императрицы, доставленных в дом Ломоносова на телегах.

Ода 1747 г. не снискала подобной награды, но сегодня она, пожалуй, больше других интересна читателям, ведь Ломоносов изложил здесь свою жизненную программу «разумного, по науке, обустройства огромного пространства от Балтики до Камчатки» (В. И. Шубинский. «Ломоносов: Всероссийский человек», 2010). Все эти великие просторы покорны императрице и сулят ей новые богатства, пока еще потаенные, но они будут открыты наукой, как кладовые Рифейских (Уральских) гор. Всюду за Уралом природа являет чудеса: бескрайние лесные чащи перемежаются там громадными реками, что несут свои воды, «сравнившись морю шириной». Эти земли еще предстоит исследовать русским Колумбам, которые, может быть, даже раздвинут их пределы. Вот и «Амур в зеленых берегах крутится, желая паки возвратиться в твою державу от Манжур»; вот и секретная экспедиция В. И. Беринга и А. И. Чирикова, не называемых Ломоносовым по именам, «спешит в неведомы народы Твои щедроты возвестить». Осмыслить все эти открытия, использовать их на благо отечества и должны грядущие Невтоны и Платоны.

И первым в этом славном ряду отечественных Невтонов был он сам, «неподражаемый, бессмертный Ломоносов» (Г. Р. Державин). Среди его научных работ были те, что предвосхитили будущие общепринятые мнения западной науки. Так, в своих «Размышлениях о причинах теплоты и холода» (1744–1748) он создал наиболее обоснованную в XVIII в. механическую теорию теплоты. Лишь сто лет спустя европейские ученые окончательно распрощаются с идеей «теплового вещества», «теплорода». В первой половине 1840-х гг. в работах немецкого естествоиспытателя Ю. Р. Майера и английского физика Дж. Джоуля будет установлена полная эквивалентность теплоты и механической энергии.

В тех же «Размышлениях…» Ломоносов писал, что «холод объясняется замедленным движением частичек [материи]». Если же настанет момент, когда они и вовсе остановятся, то будет достигнута предельная степень холода. Эта его догадка предвосхитила понятие абсолютного нуля, введенного в науку английским физиком У. Томсоном в конце XIX в.

Вообще он жил в ту эпоху, когда целые науки еще пребывали в зачаточном состоянии. Ломоносов предчувствовал огромные возможности, открывающиеся здесь для исследователей. Например, он писал в «Рассуждении о действии химических растворителей вообще» (1745): «…Очень большая часть естественной науки все еще покрыта глубоким мраком и подавлена своей собственною громадою. От нас сокрыты подлинные причины удивительных явлений, которые производит природа своими химическими приемами». Однако становление современной химии начнется лишь в конце XVIII в. В 1789 г. появится знаменитый труд Антуана Лорана Лавуазье – «Traité de chimie» – «Элементарный курс химии» – первый учебник современной химии.

Российские Невтоны и Платоны продолжили дело Ломоносова. Среди плеяды блестящих отечественных физиков и химиков немало ученых с мировым именем, лауреатов высших научных премий, в том числе Нобелевской. Вот только никто уже, подобно Ломоносову, не воспоет современные научные открытия в удивительных, звучных стихах. «А между тем современная теоретическая физика и астрономия, кажется, открывают огромные просторы для самой дерзкой лирической фантазии – никак не меньшие, чем позитивная наука трехвековой давности», – писал биограф Ломоносова В. И. Шубинский. И, всматриваясь в ночной час в небо, мы все так же, как два с половиной века назад, твердим классические вирши нашего Невтона, чеканные, как античный образец:

1748 г.

Свою земную жизнь «пройдя до половины», он изрек: «Время – деньги». Ведь из минут, часов, дней, отпущенных каждому, из этих воображаемых денег, из «денег ничьих», он научился делать деньги живые, делать их буквально из воздуха. Он фонтанировал удивительными и при этом очень практичными, прибыльными идеями. И не случайно его – Бенджамина Франклина (1706–1790) – портрет с 1914 г. украшает одну из самых любимых всеми денежных купюр: ассигнацию достоинством в 100 долларов.

Универсальный гений Франклина был украшением Америки XVIII столетия. Он был пытливым исследователем, гениальным изобретателем, философом, а еще – дипломатом, политиком, государственным деятелем, бизнесменом и филантропом. Он одинаково хорошо чувствовал себя и в тиши своего кабинета, и на шумных диспутах, сотрясавших стены чужих кабинетов. Ему одинаково хорошо думалось и под звездным небом, в захолустной глуши, и среди бурного ропота толпы. Он был романтиком и прагматиком в одном лице, задумчивым бессребреником и сметливым дельцом. Так что это был за человек, научивший нас отсчитывать минуты, как центы, и часы – как доллары? В каком времени он жил? Каким воздухом дышал?

Эпиграфом к рассказу о нем следовало бы поставить слова: «Лучше делать, чем говорить». Это касалось и его научных занятий, и политических увлечений. Например, в науке он исследовал загадочные феномены, выдвигал немыслимые гипотезы, но любые догадки старался проверять на практике, не жалея главного своего богатства – времени. Когда же ему удавалось «дойти до самой сути», он находил своим открытиям простой денежный эквивалент – придумывал приборы, которые могут быть полезны всем и, значит, легко найдут спрос.

Купюра в 100 долларов с портретом Б. Франклина

Взять, например, молниеотвод (у нас его часто называют громоотводом). Сколько времени и сил он потратил на то, чтобы изучить природу молний! Как опасно это было порой! Немецкий философ Иммануил Кант даже назвал Франклина Прометеем Нового времени.

Если же сравнивать его не с титанами мифов и легенд, а с людьми, то, как заметила немецкая журналистка Надя Подбрегар, это «Никола Тесла, Стив Джобс, Вилли Брандт и Альберт Швейцер в одном лице». Второй президент США Джон Адамс писал, что «своей славой он затмил Ньютона, Фридриха Великого и Вольтера, характер же у него был лучше, чем у всех троих вместе взятых. Едва ли найдется кучер или кухарка, кои не почитали бы в нем друга всего человечества».

Однако по своему происхождению Бенджамин, казалось, был обречен всю жизнь пребывать «на задворках человечества». Пятнадцатый ребенок в семье обычного мыловара, он проучился в школе всего два года, а затем был вынужден помогать отцу в лавке – учился изготовлять сальные свечи и мыло, относил готовые товары заказчикам, в общем, был мальчиком на побегушках. Вот оно, детство гения, вот они, его университеты!

В 12 лет он поступил учеником в типографию к старшему брату. Но Бенджамин хотел большего, он читал тогда все, что попадалось ему под руку: книги о путешествиях, религиозные сочинения, «Жизнеописания» Плутарха, газеты. Он и сам пробовал сочинять – упражнялся, подражая слогу известных писателей.

Франклин очень рано понял: если человек ничему не учится, он ничего в жизни не добьется. В 17 лет он нищим, безвестным юнцом приехал из родного Бостона в Филадельфию, а уже через несколько лет выделялся среди всей молодежи города. Осенью 1727 г. он основал клуб, где собирались молодые предприимчивые торговцы и ремесленники, где они могли поговорить на самые разные философские и научные темы. Вместе с товарищами по клубу он основал первую в Америке платную публичную библиотеку и добровольную пожарную охрану, а позднее стал учредителем Американского философского общества.

Теперь он мог и сам применить знания, полученные, когда он был учеником типографа. Он стал издателем и журналистом. В 1728 г. основал в Филадельфии собственную типографию и год спустя начал выпуск «Пенсильванской газеты». В своей работе он упорно отстаивал принцип, на котором зиждется современная журналистика: «Если люди придерживаются двух разных мнений, то важно донести до общественности оба мнения, одинаково полно представленные». В своих публикациях он отстаивал необходимость независимой журналистики, что было внове для той эпохи.

В то же время он, как никто другой в тогдашней Америке, понимал ценность имиджа и рекламы: видимость, в чем он убедился, для многих потенциальных покупателей важнее, чем сам товар, и Франклин это искусно использовал. Впоследствии он применял этот свой навык и в политической деятельности, сбывая идеи и лозунги, как горячие пирожки. Деньги – это не только время, но и меткие, крылатые слова и фразы. Поистине, он был «первым великим американским имиджмейкером и мастером пиара», отмечает его американский биограф Уолтер Айзексон («Бенджамин Франклин», 2003, рус. изд. 2014).

Его самого очень увлекали новые научные идеи. Он был настоящим поборником прогресса. Именно такие натуры, как Франклин или родственный ему русак Ломоносов, и сделали XVIII век веком Просвещения.

В середине этого столетия, падкого на перспективные идеи, все увлеклись таким загадочным феноменом, как электричество. Не остался в стороне и Франклин. В одном из опытов он испытал эту незримую силу на собственной шкуре: его ударило током.

Заряд «прошел сквозь все мое тело с головы до ног, и первое, что я заметил, как сильно задрожало тело» — так описывал Франклин свои ощущения в «репортаже подопытного ученого кролика». Этот болезненный опыт, как и эксперименты с электрической машиной, производившей искры, навели его на мысль, что такой природный феномен, как молния, являет собой особую форму электричества. Быть может, в грозу с небес срываются громадные электрические искры и летят к земле. Так ли это?

В 1749 г. Франклин изложил свою гипотезу в двух письмах, разосланных нескольким друзьям и коллегам. «Когда наэлектризованные облака проплывают над землей, над громадными горами, высокими деревьями, высоко вздымающимися башнями, церковными колокольнями, мачтами кораблей, дымовыми трубами, – писал он, – то эти предметы притягивают к себе электрический огонь, и там разряжается все облако». Один из его друзей, английский адресат Франклина, немедленно представил эти письма в Лондонское королевское общество и встретил град насмешек. Домыслы неуча-провинциала из далекой, глухой Пенсильвании здесь никого не интересовали. Ученые мужи ценили свое время и не разменивали его на такие мелочи, как чтение писем «мистера Инкогнито».

Франклин же с детства был наделен даром изобретательства. Любым научным выводам он спешил найти применение. Так, предположив природу молний, он тут же придумал, как с помощью нехитрых средств от них защититься. Надлежит посредством изолированного металлического провода, спускающегося с крыши дома, отводить электричество в землю, оберегая жилища и людей от грозового удара. В 1752 г. он оборудует громоотводом свой дом, а также первые публичные здания в Филадельфии. Вскоре громоотводы начали устанавливать повсюду: и в Америке, и в Европе. Французский король Людовик XV, словно в пику высоколобым лондонским мужам, даже сказал, что человечество «должно быть благодарно господину Франклину за его полезные открытия в области электричества», которые могут уберечь нас «от ужасных последствий грозы».

Изобретение, принесшее Франклину мировую славу, было одним из многих его творений. Уже в 11 лет он придумал некое подобие плавательных ласт. Ими служили две овальные дощечки, которые он держал в руках. «Помнится, – писал он впоследствии, – что при помощи этих дощечек я плавал быстрее, но они утомляли мои запястья».

Когда с возрастом его зрение стало сдавать и приходилось постоянно надевать то одни очки, то другие, чтобы одинаково хорошо видеть и вдалеке, и вблизи, Франклин решил смастерить очки, которые одновременно помогали бы и при близорукости, и при дальнозоркости. Для этого он взял пару очков, разрезал их стекла посредине, а затем склеил по половинке стекол от разных очков. Теперь с одними и теми же очками – бифокальными – он мог и читать бумаги, и всматриваться в даль. «Я горжусь изобретением двойных очков», – радостно сообщал он другу.

И хотя Франклин умел ценить время как деньги, свои изобретения он не патентовал. Он считал, что все придуманное им должно служить общему благу, а потому каждый человек вправе воспользоваться его изобретением бесплатно. «Ведь мы сами, – писал он в автобиографии, – извлекаем огромную пользу из изобретений, сделанных другими, а значит, нам подобает радоваться тому, что и у нас появилась возможность послужить другим своими изобретениями».

Провинциальный самоучка, он делал и все новые научные открытия. Ведь он был человеком, способным – в отличие от многих – задуматься об обыденном. Почему, например, жарким летним днем может пойти град? Не потому ли, что там, высоко в небе, гораздо холоднее, чем на земле? Капли дождя еще в дождевом облаке смерзаются, образуя льдинки, падающие на землю градом. Правоту Франклина подтвердили позднейшие исследования.

Во время поездок в Старый Свет и обратно Франклин заметил, что в одном направлении плавание длится дольше, чем в другом. Он предположил, что причиной тому – устойчивое морское течение, подгоняющее одни корабли и мешающее другим. В следующей поездке он не поленился и нашел время регулярно промерять характер течения, нанося собранные данные на карту. Так энтузиазм праздного пассажира Франклина привел к появлению самой точной на то время карты Гольфстрима. Кроме того, Франклин, человек практичный до мозга костей, призвал мореплавателей «использовать влияние Гольфстрима при плавании на восток и избегать влияния Гольфстрима при плавании на запад и таким образом сокращать время пересечения Атлантики на неделю или более».

Любопытство Франклина возбудил еще один феномен, который он наблюдал во время поездок. Это северное сияние. Природа его тогда была не ясна. Памятуя о своих опытах с электрической машиной, Франклин предположил, что эти яркие сполохи тоже вызваны атмосферным электричеством. Он – один из первых ученых, кто высказал подобную догадку.

Однако не только физика была интересна ему. Он выдвинул ряд плодотворных гипотез и в области медицины. Так, он одним из первых опроверг расхожее мнение о том, что холод и сырость – причины насморка. Его логика была банально проста. Если бы все дело было только в этом, то моряки, а они вечно ходят в холодной, промокшей одежде, постоянно страдали бы от насморка, а этого же нет!

Потому он предположил, что насморк – это заразная болезнь, которая передается от человека к человеку, когда люди вынуждены тесниться, например, «в небольшой закрытой комнате, в карете», где им приходится вдыхать воздух, выдыхаемый другими. Задолго до открытия вирусов и бактерий Франклин описал механизм передачи инфекционных заболеваний.

Идеи переполняли Франклина, он спешил поделиться ими с людьми. С юности в нем заметен был талант проповедника. Чтобы увеличить свою аудиторию, он прибегал к помощи писем и брошюр, которые писал постоянно. С неизменным остроумием и иронией он отзывался в них на любые злободневные события. В них он убеждал, наставлял, советовал, высмеивал. Эти его сочинения, написанные в форме статей, пользовались громадным влиянием в Америке и даже в Европе.

Именно в одной из таких статей, приучая людей к деловитости, он изрек: «Время – деньги», – а потому призвал тратить его с умом.

В 1748 г. в Филадельфии была издана книга «Американский наставник, или Лучший спутник молодого человека», представлявшая собой переработку книги англичанина Джорджа Фишера «Наставник» – собрания сведений, полезных юношам. В виде послесловия к ней публиковалась очередная статья Франклина «Советы молодому купцу, написанные старым купцом».

Нехитрая деловая арифметика, изложенная «старым купцом» Франклином, стала законом жизни для миллионов людей в XVIII–XX вв. Таковым она остается и сегодня, побуждая людей приумножать и приумножать деньги.

«Помни, что время – деньги (Remember, that time is money). […] Помни, что деньги обладают способностью размножаться. Деньги могут производить деньги, и эти новые деньги могут тоже рождать деньги и т. д. Пять шиллингов превращаются в шесть, которые затем превращаются в семь шиллингов и три пенса и т. д., до тех пор, пока не превратятся в сто фунтов».

Сам Франклин положил начало не только этой философии, но и всему американскому государству. Он – один из отцов-основателей США. Он участвовал в подготовке Декларации независимости в 1776 г. Он возглавлял американскую делегацию на мирных переговорах в Париже в 1783 г. Ему было поручено выдвинуть предложение о принятии американской конституции в 1787 г. Все, за что ни брался Бенджамин Франклин, он делал на века.

1757 г.

Она была умна, красива, честолюбива. Она хотела властвовать над королем и его двором – и невольно правила, как играла, судьбами Франции. Всю свою недолгую жизнь маркиза де Помпадур прожила под девизом: «После нас хоть потоп!» По преданию, эти насмешливые слова она бросила, когда до Версаля дошло известие о жесточайшем поражении, нанесенном французам войсками прусского короля Фридриха II.

Того самого Фридриха II, который, как никто другой, умел злить женщин и наживать среди них врагов. У австрийской императрицы Марии Терезии этот «злой человек», как говаривала она, отобрал Силезию. Русскую императрицу Елизавету Петровну сей «Ирод» назвал столь же несведущей в делах политических, сколь и «сластолюбивой». Ну а всемогущую маркизу де Помпадур, некоронованную правительницу Франции в середине XVIII в., он презрительно именовал «шлюхой», «позорным пятном любви» на теле Французской державы (или и того крепче), а короля Людовика XV звал игрушкой в ее руках. Его слова были угодливо переданы маркизе, что сделало ее, как и других разозленных им дам, ярой ненавистницей Пруссии.

Мадам де Помпадур. Гравюра XVIII в.

Всевластие маркизы Помпадур в тогдашней Франции было тем более удивительным, что Жанна-Антуанетта Пуассон (1721–1764) могла стать «повелительницей» короля лишь при фантастическом стечении обстоятельств. И звезды сошлись именно так.

Ее отец, Франсуа Пуассон, был сыном бедного ткача, разбогатевшим на армейских поставках (возможно, настоящим отцом девочки был финансист Ле Норман де Турнем, ставший в 1725 г. ее опекуном). В 20 лет она вышла замуж за богатого откупщика Шарля Гийома д’Этиоля, племянника опекуна. Это замужество стало первой ступенью на пути к блестящей карьере.

Четыре года спустя пробил ее звездный час. Ступени лестницы к славе вдруг промелькнули вмиг. На нее обратил внимание сам король Франции Людовик XV (1710–1774), умный, но безвольный красавец и сладострастник, больше думавший об удовольствиях, чем о стране.

Историки продолжают спорить о том, насколько он был самостоятелен, принимая важные государственные решения, или же он подчинялся во всем чужому мнению. Человек боязливый и недоверчивый, он в глубине души был только рад, когда кто-нибудь брался решать дела, за которые ему давно следовало бы взяться самому. Вот где он точно царствовал, так это в постели. Он произвел на свет 10 законных и как минимум 13 внебрачных детей.

В конце 1744 г. умерла фаворитка короля Мари-Анн де Майи-Нель. А перед этим пришла другая беда: в январе 1743 г. скончался кардинал Флери, фактически правивший Францией. Ум и сердце монарха разом стали пусты. Ничей взор не радовал его больше, и никто теперь не давал ему мудрых, ценных советов. Но госпожа Пуассон была умна и красива, полна энергии и интересных идей.

В феврале 1745 г., во время бала-маскарада, ее представили королю. Выбор был сделан быстро. Госпожа Пуассон, мещанка во дворянстве, стала maîtresse en titre (официальной метрессой). Еще никогда французские монархи «не роняли так низко свое достоинство», опустившись до мезальянса с женщиной третьего (буржуазного) сословия.

Король постарался скрыть порочную тайну происхождения своей фаворитки. В июле 1745 г. она получила титул маркизы де Помпадур, а в сентябре король впервые представил ее двору. В Версале, пишет немецкий историк Петер Хартман, наступила эпоха «власти метресс» («Die Französischen Könige und Kaiser der Neuzeit 1498–1870. Von Ludwig XII. bis Napoleon III» – «Французские короли и императоры Нового времени: 1498–1870. От Людовика XII до Наполеона III», 2006).

Но маркиза де Помпадур выделялась на фоне других фавориток не только своим низким происхождением. В отличие от них она хорошо помнила о двух вещах. Во-первых, телесная красота – вещь преходящая, а во-вторых, не следует обманывать короля, скрывая от него следы своего увядания. Все в этом мире мимолетно. Но ко всему можно подготовиться.

Новая маркиза была достаточно умна, чтобы заручиться поддержкой при дворе. Она не была наглой выскочкой или ограниченной особой. Ум и интуиция позволяли ей легко лавировать в самом средоточии придворных интриг. Она ловко завязывала знакомства и сумела расположить к себе многих людей. Она умела подать себя в выгодном свете, что при дворе высоко ценилось. Даже королева прониклась к ней уважением. Это лишний раз показывает, каким прекрасным дипломатом была Помпадур.

Король же втайне был просто счастлив, что рядом с ним нашелся человек, который не боялся ответственности и стремился все решать сам. Маркиза де Помпадур не вырывала власть из его рук – она подняла власть, давно выпущенную им из рук. Вскоре король уже не мог даже назначить посланника или командира полка, не посоветовавшись насчет кандидатуры с верной маркизой.

Впрочем, осторожная и прозорливая, та понимала, что рано или поздно король найдет ей замену в постели (это случилось в 1751 г.), а потому спешила отыскать себе другие занятия, которые были бы по душе ей – и королю. Давно перестав быть его любовницей, она стала ему подругой. При этом ее влияние на короля ничуть не убавилось, а только возросло.

Она, и верно, нашла себе новые занятия. В Париже по ее указаниям был заметно расширен отель д’Эвре, в котором она поселилась сама (сегодня это Елисейский дворец, резиденция президента Французской республики). В Версале для нее начали возводить новый дворец – Малый Трианон (впоследствии там жила королева Мария-Антуанетта). По ее совету была сооружена центральная площадь Парижа – площадь Людовика XV (ныне – площадь Согласия). В годы Французской революции именно там был казнен следующий король – Людовик XVI.

В Севре неутомимая маркиза поддержала фарфоровую мануфактуру – ей хотелось, чтобы здесь изготавливали фарфор лучше, чем в Мейсене. Лучшие художники рисовали портреты маркизы и выполняли ее заказы, задавая мерки фривольного искусства рококо (особенно она благоволила Франсуа Буше).

Парикмахерское дело тоже было ей мило. Во Франции и сегодня помнят моду а-ля Помпадур – высокую прическу с валиком.

«Все хорошо, прекрасная маркиза!» Вот только ее увлечения – строительные проекты, любовь к искусству – стоили Франции миллионы. Однако еще дороже стране обошлось пристрастие Помпадур к большой политике. Один из английских дипломатов, описывая настроения в Париже, заметил: «Главный вопрос в том, на чьей стороне находится леди. Это решает все». Это признание секретного агента как нельзя лучше показывает, какое влияние имела маркиза при французском дворе. В ее доме спешили побывать все известные люди Парижа. «Стремление засвидетельствовать ей свое уважение и покорность, – писал австрийский посланник, граф В. А. Кауниц-Ритберг, – превосходит все мыслимые представления».

Прусский король Фридрих II ее роль явно недооценивал. Заключив в 1756 г. союз с Англией против Франции, Австрии, России и Швеции, он едва не просчитался и не погубил свое королевство. В декабре 1761 г., в канун сказочного перелома в Семилетней войне, один из его приближенных, Гейсер, встретился с королем в столице Силезии Бреслау (ныне – Вроцлав), в полуразрушенном дворце. Он записал общее впечатление от увиденного: «Он (король. – А. В.) представляется нам как бы сидящим на развалинах, не имеющим перед собой ничего в виду, кроме развалин».

Однако в том же месяце произошло чрезвычайное событие – умерла императрица Елизавета Петровна, и к власти пришел Петр III – он и спас Пруссию от разгрома, заключив с ней мир, а потом и вовсе перейдя на ее сторону (в том же 1762 г. с Пруссией примирилась Швеция). Фридрих II стал Великим, Пруссия вошла в число великих держав, а Франция лишилась почти всех заморских колоний, отнятых у нее Англией, ставшей, по замечанию российского историка В. Д. Балакина, «единственным победителем в этой войне».

Виновницей катастрофы во Франции сочли маркизу де Помпадур. Ей припомнили (и не забывают по сей день) грустную шутку, сказанную после разгрома французской армии в битве при Росбахе. 5 ноября 1757 г. соединенные силы французов и австрийцев под командованием принца де Субиза (их численность составила 41 тысячу человек) встретились с прусской армией (22 тысячи человек). Союзные войска были разбиты и обращены в бегство. Пруссаки потеряли лишь 548 человек убитыми и ранеными, а союзники – около 10 тысяч человек, в том числе 3000 – убитыми и ранеными, 7000 – пленными.

Известие о разгроме при Росбахе пришло, по сообщению, опубликованному в 1874 г., когда придворный художник в присутствии короля писал портрет Помпадур. Людовик XV был удручен случившимся, но маркиза, желая его успокоить, небрежно сказала: «Не стоит огорчаться, а то еще заболеете. После нас хоть потоп!». По другому преданию, печальная новость пришла в разгар праздника, проходившего во дворце. Стремясь обратить все в шутку, маркиза воскликнула: «Après nous le déluge!» — «После нас хоть потоп!».

А ведь она сама всегда убеждала держаться союза с Австрией! И принц де Субиз был одним из ее любимцев. Между тем, коалиция с Австрией в той войне и впрямь была для французов тяжким бременем. Она лишила их свободы действий – они не могли отправить свои войска за океан для защиты колоний. Следовало соблюдать союзнический договор.

При дворе стали открыто раздаваться голоса тех, кто выступал против такой коалиции. Припоминали и фразу, небрежно брошенную маркизой. Так, 18 августа 1758 г. философ Габриэль Бонно де Мабли написал в своем шестом письме из парижского парламента, включенном в книгу «Права и обязанности граждан» (издана в 1789 г.): «…L’avenir les inquiète peu: après eux le déluge» – «…Будущее мало тревожит их: после них потоп».

Возмущенный ропот ее противников все чаще напоминал маркизе, что ее власть над королем не вечна. Ей пора было готовиться к худшему.

Худшее наступило, когда в 1763 г. Франция и Англия подписали Парижский мир, по которому к англичанам перешли французские владения в Восточной Индии, Канада и еще ряд заморских территорий. Их словно смыло потопом. Англия подобрала их, оставив французам лишь несколько островков у берегов Америки.

Всесильному министру Э.Ф. де Шуазелю, ставленнику маркизы де Помпадур, пришлось напрячь все свое хладнокровие, чтобы после подписания позорного мира с Англией выдать разгром за победу. Франция теперь была полутрупом. Лишь через четверть века революция гальванизировала ее.

Помпадур не имела счастья увидеть революцию и взойти на эшафот. Она умерла 14 апреля 1764 г. от пневмонии. Ей было всего 42 года.

Парижский двор недолго горевал о потере самого яркого своего украшения. Праздничная жизнь продолжалась. Балы, маскарады, интриги, любовные романы.

О будущем старались не думать. Шутливое восклицание маркизы де Помпадур – «После нас хоть потоп!» – стало непреложным законом.

Элита Старого режима оставалась поразительно безучастной к своему будущему – словно танцевала на вулкане, не думая, что тот проснется, или, обращаясь к пророчеству Помпадур, сибаритствовала на краю острова, на который уже мчалась громадная волна потопа.

Пример Франции наглядно показал, что общество, не способное к реформам, то есть к самолечению, обречено. Роковые мутации (изъяны) в нем накапливаются, и если не бороться с ними путем реформ, революция, эта аутоиммунная реакция организма, отторгнет вредную часть государственного тела, умертвит ее, как якобинские судьи 30 лет спустя пытались умертвить всю старую аристократию. Потоп, предсказанный Помпадур, наступил, но люди погибали в нем избирательно. Провидение губило в первую очередь тех, кого десятилетиями прежде лелеяло.

Революция, как библейский потоп, снесла все прошлое – и ничего не построила. Франции пришлось возрождаться из руин. Через десять лет во главе нее встал император, через четверть века – снова король.

1767 г.

Краткое правление императора Петра III завершилось дворцовым переворотом 28 июня 1762 г. Власть выпала из рук императора, как игрушка у ребенка. В то утро гвардейские части Санкт-Петербурга присягнули на верность его жене – новой императрице Екатерине II (1729–1796). Ей предстояло стать Великой, а ее мужу, арестованному следующим утром и вскоре погибшему, – прослыть чем-то вроде глупого курьеза, жалкой шутки, коих немало было в истории.

Екатерину II по праву считают одной из наиболее удачливых преобразовательниц в истории России. Умная, осмотрительная и деятельная хозяйка всея империи, она с первых дней царствования принялась наводить в ней порядок, починять и реформировать ее.

Уже в ночь с 28 на 29 июня, в ночь мятежа, когда находившийся в Петергофе Петр III еще не был задержан, Екатерина, направляясь из Петербурга в Петергоф, увлеченно обсуждала со своей наперсницей, княгиней Е. Р. Дашковой планы будущих преобразований. Надлежало сделать Россию просвещенной монархией. Первый шаг к тому был предпринят ее великим предшественником Петром I. Несколько лет спустя в своем «Наказе» она чуть ли не в начальных строках напомнила об этом: «Петр Первый, вводя нравы и обычаи европейские в европейском народе, нашел тогда такие удобности, каких он и сам не ожидал» (статья 7). Вот и ей – она мечтала об этом – предстояло уравнять Россию с главными державами Европы. «Она была глубоко убеждена, что место России – в Европе, – пишет российский историк О. И. Елисеева. – Поэтому практически все ее реформы в конечном счете были направлены на сокращение разрыва между просвещенными нациями Запада и Россией» («Екатерина Великая», 2010).

Проводить эти реформы ей предстояло самой, кропотливо их обдумывая и придирчиво следя за их исполнением. Что ж, она умела и самозабвенно работать, и настороженно предвидеть, к чему может привести любой ее шаг. Ведь волею судеб и своею волей она возглавила громадную страну, где любой недосмотр был смертельно бедственен и для нее, и для державы. В том же «Наказе» она дала наставление всем будущим правителям России: «Пространное государство предполагает самодержавную власть… Всякое другое правление не только было бы России вредно, но и вконец разорительно… Лучше повиноваться законам под одним господином, нежели угождать многим» (ст. 10–11).

Составленный в первые годы правления Екатерины II, этот «Наказ» – «Наказ Комиссии о сочинении Проекта Нового Уложения» – стал одним из важнейших исторических документов XVIII в. Если Петр I попытался на пустом месте, среди топи болот, выстроить лучший европейский город, то его наследница по духу и широте замыслов решилась в стране, где не было единого свода законов, кроме Соборного уложения, принятого более ста лет назад, при царе Алексее Михайловиче, провести «правовую революцию» и ввести законы, которые замыслили лучшие философы эпохи – Шарль Монтескье («О духе законов»), Чезаре Беккариа («О преступлениях и наказаниях»), Дени Дидро и Жан Д’Аламбер (составители французской «Энциклопедии»).

Екатерина II за составлением «Наказа».

Миниатюра XVIII в.

14 декабря 1766 г. по распоряжению Екатерины II был опубликован Манифест о созыве Уложенной комиссии, которая должна была выработать проект законодательства для России. Этой комиссии предстояло стать чем-то вроде Земского собора, принявшего Соборное уложение 1649 г., а само законодательство мыслилось императрицей как общественный договор между различными сословиями. По идее Томаса Гоббса, жившего во времена Алексея Михайловича, только подобный договор мог прекратить вражду в обществе и заложить основы прочной государственности.

На первое заседание Уложенная комиссия собралась 31 июля 1767 г. К работе приступили 564 депутата: 28 – от правительственных учреждений, 161 – от дворянства (в основном это были военные), 208 – от горожан (прежде всего от купечества) и 167 – от казаков, крестьян и иноверцев. К участию в комиссии не были допущены лишь лица духовного звания и крепостные крестьяне. Как отмечает О. И. Елисеева, «первые должны были, по мысли Екатерины, находиться вне политики; интересы вторых, как считалось, представляли владельцы».

Депутаты доставили 1465 «наказов», этих «поправок к конституции» образца осьмнадцатого века. В «наказах» избиратели свободно говорили о своих «нуждах и недостатках». Главным же документом, с которым начала работать комиссия, – своего рода проектом российской конституции – стал «Наказ», составленный самой императрицей.

Недавно умерший американский историк Д. Гриффитс подчеркивал, что этот «Наказ» можно рассматривать именно как «попытку создать конституцию, которая могла бы в равной мере защитить подданного и от неуправляемого своекорыстия ему равных, и от произвольного применения силы со стороны правительства» («Екатерина II и ее мир: Статьи разных лет», 2013). Екатерина утверждала, что вверенная ей страна готова к правлению, основанному на господстве права, и, если бы ее замысел сбылся, Россия постепенно превратилась бы в правовое государство, где всем повелевала бы не прихоть очередного самодержца, а идеальная система законов, основанная на идеях европейских просветителей (со временем «в России могло бы появиться Rechtsstaat XIX века прусского образца», оценивал ее замысел Д. Гриффитс).

С невероятным немецким усердием, с трудолюбием «прусского школьного учителя» императрица повела свою «войну» за правовое будущее России. По ее словам, она впала тогда в «законобесие», порой просиживая за бумагами по 15 часов. Так получился этот первый в истории России проект конституции – уникальная в своем роде компиляция, для которой наконец пригодились идеи великих умов современности.

Сама императрица постоянно подчеркивала, что она взяла все лучшее у других, чтобы отдать все лучшее своим подданным. Она то кокетливо тушевалась: «…Я поступила, как ворона из басни, сделав себе платье из павлиньих перьев» (из письма прусскому королю Фридриху II), то озорно прихохатывала: «…Я ограбила… Монтескье, не называя его; но надеюсь, что если он с того света увидит мою работу, то простит мне этот плагиат во имя блага двадцати миллионов людей, которое должно от этого произойти» (из письма Д’Аламберу). В действительности «Екатерина стала первым монархом Европы, превратившим плоды просветительской мысли в конкретный государственный документ и попытавшимся руководствоваться им в реальной внутренней политике» (Елисеева).

Первая же глава «Наказа» начиналась словами, навсегда определившими путь развития России и ее место в миропорядке: «Россия есть Европейская держава» (ст. 6). И в этой державе, надеялась императрица, отныне должны воцариться вольность, восторжествовать человеколюбие и утвердиться право. Статьи «Наказа» снова и снова говорят об этом.

«Закон Христианский научает нас взаимно делать друг другу добро, сколько возможно» (ст. 1). «Какой предлог самодержавного правления? Не тот, чтоб у людей отнять естественную их вольность, но чтобы действия их направити к получению самого большого ото всех добра» (ст. 13). «Надобно в уме себе точно и ясно представить, что есть вольность? Вольность есть право все то делать, что законы дозволяют; и, если бы где какой гражданин мог делать законами запрещаемое, там бы уже больше вольности не было» (ст. 38).

Американский писатель У. Фолкнер, расставляя по рангу писателей – своих современников, прибег к особому критерию. Самым великим он назвал Томаса Вулфа, потому что тот потерпел самую грандиозную неудачу. «Неудача для меня выше всего. Пытаться сделать что-то, что невозможно сделать, потому что это слишком трудно, чтобы надеяться на выполнение, но все-таки пытаться, терпеть поражение и пытаться вновь. Вот это для меня успех» (цит. по книге Б. Т. Грибанова «Фолкнер», 1976).

Быть может, среди всех правителей России императрица Екатерина II потерпела самую большую неудачу, и именно потому она заслуживает титула «Великая». Очень скоро она убедилась, что превратить Россию в идеальное правовое государство превыше ее возможностей. Деятельность Уложенной комиссии постепенно зашла в тупик. Императрица потеряла к ней интерес, и 18 декабря 1768 г. та и вовсе была временно распущена ввиду того, что многие депутаты-дворяне отправились на Русско-турецкую войну (1768–1774 гг.). Больше комиссия так и не собиралась.

Однако деятельность и Уложенной комиссии, и самой императрицы вовсе не была напрасной. Многие идеи, родившиеся тогда, были использованы Екатериной II при составлении важнейших законодательных актов, изданных в годы ее царствования: «Учреждения о губерниях» (1775) и Жалованных грамот дворянству и городам (1785), даровавших впервые в России юридические права всем сословиям, кроме крестьян, а также при написании многих других указов и рескриптов. Все эти законы помогали России стать по-настоящему европейской державой. С эпохи правления Екатерины II жизнь Европы уже немыслима без России.

1768 г.

Эпоха Просвещения, та театральная сцена, на которой блистал Вольтер (1694–1778), как редко какая из эпох ускользает от определения. Ведь ее рождению не предшествовали ни революции, ни мировые войны. Здесь полем битвы и местом мятежа стал сам человеческий разум.

Начался радикальный пересмотр всех прежних представлений о мире, в котором мы живем. Главными снарядами в этой борьбе стали книги. Кто контролировал типографии, тот обеспечивал победы в грядущих сражениях за умы. Лучшие литературные таланты современности становились лучшими полководцами.

Одним из ключевых эпизодов, обеспечивших торжество Просвещения, стал выпуск многотомной «Энциклопедии» группой французских философов и ученых в 1750—1770-х гг. Вольтер был одним из героев этой «борьбы за умы». Его меткие афоризмы и поныне беспощадно обнажают механику человеческих заблуждений и бичуют одну из главных слабостей человека – всегда бояться очевидных фактов, закрывать глаза на происходящее и при этом доверять чужому авторитетному мнению, слепо подчиняясь ему. Человек привык сотворять себе кумиров, и «если бы Бога не существовало, Его следовало бы выдумать», как написал этот тщедушный остроумец Вольтер.

Просветители XVIII в., всмотревшись в окружающий мир, увидели, что все вокруг усеяно мешающими нам «обломками давней правды» (Е. А. Баратынский) – предрассудками. Эпоха Просвещения стала освобождением от суеверий в любой мыслимой форме, отмечал философ Иммануил Кант («Критика способности суждения». § 40. 1790).

Для любого человека осьмнадцатого столетия, наделенного способностью самостоятельно думать, эта эпоха стала порой надежд на то, что люди наконец могут эмансипироваться «от всех авторитетов, учений, порядков, привязанностей, институций и традиций, которые не выдерживали критической проверки человеческим разумом», отмечал немецкий социолог Хорст Штуке в своем очерке «Просвещение», написанном для «Исторического лексикона» («Geschichtliche Grundbegriffe: Historisches Lexikon zur politisch-sozialen Sprache in Deutschland», т. 1, 1972).

Вольтер.

Скульптор Ж. А. Гудон. 1778 г.

Это касалось и незыблемых прежде порядков, установленных светской властью и церковью. Они веками не подвергались публично сомнению и тем более осмеянию. Например, году в 1500 наверняка были люди, не верившие в «страшные козни ведьм». Но настоящая волна возмущения поднялась во второй половине XVIII в. Публичным негодованием была встречена и казнь ведьмы в Ландсхуте в 1756 г., и казнь ведьмы в Швейцарии в 1782 г. (тогда пол-Европы возмутились этим «постыдным суеверием»). Отсюда недалеко было и до того, чтобы объявить суеверием само христианство, назвать его «врагом свободы, равенства и братства». С началом Французской революции подобные голоса уже сольются в хор.

Итак, путь Просвещения – это путь поверх барьеров, преодоление любых запретов и предрассудков. Преодоление и уничтожение. В том же 1790 г., воздавая хвалу Просвещению, Кант отметил, что от него исходит «лишь негативное».

Просвещение ведь и зародилось как отрицание всего прежнего мироощущения. Один из ведущих знатоков той эпохи, немецкий историк Мартин Мулзов, автор двухтомника «Radikale Frühaufklärung in Deutschland 1680–1720» – «Радикальное раннее Просвещение в Германии, 1680–1720» (2018), подчеркивает, что на исходе XVII в., когда утихли религиозные войны, на протяжении ста лет сотрясавшие многие страны Европы (прежде всего Францию и Германию), и когда наука, получившая бурное развитие в XVII в., пересмотрела многие вполне очевидные положения, унаследованные от Античности и Средневековья, в умах людей накопилась некая «критическая масса», которая буквально взорвала прежний образ мышления, предельно расширив его горизонты. Человек из жалкого червя и раба стал вдруг царем и Богом – как будто Его и не существовало. Не случайно в век Просвещения в аристократических и интеллектуальных кругах Европы распространился атеизм.

Но если атеизм все-таки был уделом скептичных интеллектуалов, философствовавших в парижских салонах, то критическое отношение к религии стало нормой XVIII в. В первой половине века Вольтер пишет свои прославленные трагедии, посвященные религиозной нетерпимости, благоразумно перенося их действие на «варварский Восток»: «Заира» (1732) и «Фанатизм, или Пророк Магомет» (1740).

Советский литературовед А. Д. Михайлов отмечает: «В “Магомете” анализу и осуждению подвергается не философская или моральная основа мусульманства, не какая-либо религия вообще, а слепое следование ее предписаниям и ее использование в корыстных личных целях. […] Вольтер осуждает любой фанатизм, религиозный или политический, любую демагогию и любое стремление к деспотической власти» («История всемирной литературы», т. 5, 1988).

Со временем эти и другие произведения писателей-просветителей воспитали поколения радикальных молодых людей, готовых в борьбе с предрассудками разрушить до основанья весь старый мир, – творцов Французской революции. Взгляды же самих ее пророков и предтеч с возрастом стали меняться. От (само)убийственного отрицания существующих порядков Дидро и Вольтер, например, перешли к их (некоторому) оправданию разумом.

Десятилетиями Вольтер неутомимо сражался с церковниками и нападал на церковь, но к своим 75 годам стал терпимее и он. Вновь и вновь убеждаясь, как необузданны могут быть люди, он в старости признал, что у многих разум так жалок и слаб, что им надобен Пастырь, дабы во всем ими руководить. Без Оного стада народов в безумии истребят себя.

В своем «Послании к автору новой книги о трех обманщиках» (1768) Вольтер так и написал: «Если бы Бога не существовало, Его следовало бы выдумать». Это «Послание» было ответом Вольтера анонимному автору «Трактата о трех обманщиках» («Traité des trois imposteurs») – манифеста атеизма, который был издан на французском языке в Роттердаме, предположительно в 1719 г., но восходил к средневековому анонимному трактату. Этими тремя обманщиками, выставленными перед всеми в неприглядном виде, были Моисей, Иисус Христос и Магомет.

Еще недавно неистовый критик клерикализма Вольтер, повторявший в своих частных письмах одну и ту же тираду «раздавите гадину» в адрес церковной власти, теперь обрушился на атеизм, ведь тот убирал главную скрепу, удерживавшую мир от «войны всех против всех».

Вся человеческая мораль коренится только в Его заповедях, указывал Вольтер. Бога не будет – и все преступления станут возможны. Каждый человек, кто успеет первым объявить, что он не «тварь дрожащая» и «имеет право» (Ф. М. Достоевский), примется, защищая себя, «с наиразумнейшим на то основанием» казнить других. Лишь Бог, будь то христианский или мусульманский, остается, писал Вольтер, «оградой от злодея и надеждой для праведника».

Предание – один из тех «застольных анекдотов», которые так любили в XVIII в., – сохранило следующие слова Вольтера о Боге и атеизме: «Когда Вольтера спросили, есть ли Бог, он попросил сперва плотно закрыть дверь и затем сказал: “Бога нет, но этого не должны знать мои лакей и жена, так как я не хочу, чтобы мой лакей меня зарезал, а жена вышла из послушания”» (В. В. Ильин. «История философии», 2005).

Тем временем, пока длились блистательные салонные разговоры, век Просвещения, как старомодный паровоз, на всех парах несся вперед – к самому светлому событию, что может ожидать человечество, к великой Революции, наиразумнейшему из всех исторических событий. Те же, кто разгонял этот век, остались далеко позади: Вольтер и другие.

1789 г.

Пожалуй, никто в годы Французской революции не был так ненавидим, как она, королева Мария-Антуанетта (1755–1793), австриячка на французском троне. Популярные журналисты и писатели середины XIX в. (например, Альфонс Карр), повествуя о тех славных годах, сообщали, что из уст в уста передавалась тогда постыдная фраза, якобы произнесенная ею: «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные». Народ голодал. Ненависть к королеве крепла.

Мария Антония Йозефа Иоганна (так назвали эту несчастную, оклеветанную женщину при рождении) была младшей дочерью Марии Терезии, императрицы Австрии. Став в 1770-м женой наследника престола, будущего короля Людовика XVI (1754–1793), она осталась чужой при французском дворе. Столетиями Австрия была заклятым врагом Франции. Ее свадьба с дофином Людовиком, по замыслу Марии Терезии, должна была наконец примирить обе страны, сулила им дружеский союз.

Однако споры вспыхнули уже при подготовке свадебной церемонии. В конце концов решено было передать невесту на границе, разделявшей Францию и Германию. На небольшом пустынном острове посреди Рейна, близ Страсбурга, был построен павильон, украшенный гобеленами и поделенный ровно на две половины: восточная отводилась австрийцам, западная – французам.

На половине Габсбургов худенькой 14-летней девочке пришлось полностью раздеться, ведь ничего из прошлой жизни ей нельзя было взять с собой – ни платья, ни украшений. Девочку передали французским фрейлинам нагую, как Еву до грехопадения. Она в слезах бросилась на шею одной из них, графине де Ноай.

Неделю спустя она впервые встретилась с женихом близ Парижа, в Компьене. Он ждал ее с дедом, королем Людовиком XV, и тремя незамужними тетушками, с которыми юная Мария сердечно сдружилась.

Склонившись в книксене, девочка приветствовала монарха, а юноша, подойдя к ней, запечатлел на щеке нежный поцелуй. Сама встреча, похоже, оставила его равнодушным. В своем дневнике будущий король-мученик оставил об этом дне одну запись: «Встреча с Madame la Dauphine». Возможно, австрийская девочка не понравилась ему; возможно, наследник – а он был подростком робким, диковатым – застеснялся присутствия невесты.

Мария Антуанетта на балконе перед восставшими парижанами.

Гравюра XIX в.

Людовик XVI стал королем в 1774-м случайно. Наследовать трон должен был его отец, а в случае смерти оного – его старший брат. Но прозябавшего в тени паренька на авансцену истории неумолимо выпихнула их смерть. Всю жизнь потом он клял свою несчастливую звезду, взвалившую на него бремя управления страной. Он был не готов к этому. Но он был столь же терпелив, сколь и робок, а потому смиренно нес это бремя: правил Францией, жил с навязанной ему женой.

Даже эта жена досталась ему случайно – «ненадеванным обноском» от старшего брата. Мария предназначалась ведь тому. И эта неминуемая скорая свадьба страшно напрягала юношу. Дед его был венценосным сердцеедом и окружил себя толпой метресс с их «предводительницей» – маркизой де Помпадур. Юному же внуку сам вид распахнутой постели был отвратителен. Все в любовной жизни покамест отталкивало его. Неприятно ему было и происхождение невесты. Он Австрию не любил, и раз уж государственный долг обязал его жениться, он предпочел бы выбрать француженку.

У недоверия были причины. Ведь Мария Терезия преследовала свои цели, выдавая дочь за наследника французской короны. Она регулярно писала ей пространные письма, напоминая дочери, что та должна остаться «хорошей немкой», ибо ей не подобает забывать об интересах Австрии. Но для такой щекотливой миссии – быть «агентом влияния» – юная Мария-Антуанетта не годилась. У нее, веселушки и егозы, не было той решительности, с какой ее мать правила империей, да и в политической науке она по молодости лет не очень-то разбиралась. Муж к ней не прислушивался в делах, и все ее советы, инспирированные австрийской закулисой, оставались напрасны. Давала она их так неискусно, так невпопад, что при дворе, за спиной у нее, стали шептаться: «Австриячка, австриячка!»

Вскоре всюду вокруг нее растеклась клевета – та ядовитая клевета, что в конце концов убьет ее, заведет на эшафот.

Так шли годы. Ко всем неприятностям для молодой королевы добавилось то, что она никак не могла родить наследника. Мало того! Ее муж вовсе не питал желания разделить с ней супружеское ложе. По заведенному в Версале обычаю он спал отдельно от жены, а своим семейным долгом манкировал с королевским бесстрастием.

Агенты австрийского двора, бывшие в окружении юной королевы, еженедельно извещали ее мать-императрицу о том, что дочь от скуки привыкла играть в карты, да не научилась в них выигрывать, что ее муж не пылает к ней любовью, а лишь гасит ее карточные долги, что она думает только о пустяках – театре, опере, моде.

Каждую неделю Мария-Антуанетта покупала 3–4 новых платья, делала прическу у самых дорогих парикмахеров. Мать бранилась, читая о ее дурачествах, и наставляла дочь посвятить себя мужу, помогать ему в управлении страной, завести наконец ребенка. Со дня их свадьбы прошло почти семь лет, и уже брезжила ужасная перспектива: брак может быть расторгнут.

Мать даже направила в Париж своего сына, будущего императора Иосифа II, чтобы тот вразумил сестру. Брат был в этой истории лицом заинтересованным еще и потому, что считал зятя недотепой. В своих мечтах Иосиф уже видел, как с помощью сестры правит Францией, делая все, что нужно, в интересах родной страны.

У Людовика XVI, разумеется, были и французские родственники. Они тоже старались выставить его дурачком, радовались, что король не может завести детей, и втайне надеялись «перехватить власть у этого тупицы».

Но они на какое-то время просчитались. Визит Иосифа возымел действие. У королевской четы один за другим появились два ребенка: в 1778-м – Мария Тереза и в 1781-м – Людовик Жозеф Ксавье Франсуа. В последующие десять лет королева родила еще дочь и сына, которому суждено было стать Людовиком XVII – королем, не правившим никогда Францией.

Однако даже эти события, счастливые для королевства и его династии, уже не могли остановить те потоки клеветы, что изливались отовсюду в адрес Марии-Антуанетты. «Кругом предательство и ложь», – каждый день могла повторять она.

Но быть преданным – удел добрых и благородных. На Марию-Антуанетту со всех сторон надвигалось горшее – девятый вал презрения. К ней без всякого на то повода относились, как к уличной девке, взобравшейся на французский трон, – к вавилонской блуднице, оседлавшей его пред скончанием времен.

Правды никто не хотел знать. Правда опять же – привилегия добрых и благородных. Австриячке же, смеялись острословы, любая грязь была к лицу.

В этой непочтительности было страшное знамение. Близилась революция. Разумеется, она возникла не на пустом месте и свершилась не по умыслу заговорщиков. Перед ее началом Франция была на грани банкротства.

Немалая вина в этом была и самих властей, проводивших безрассудную финансовую политику. Так, Людовик XVI, чтобы покрыть дефицит бюджета, вынужден был брать деньги в долг. Срок платежей подошел в 1786 г. Чтобы расплатиться по долгам, надо было или вновь занимать деньги, или отменять налоговые привилегии священников и аристократов.

В 1780 г. среди 25 миллионов французов было 22 миллиона крестьян. Численность дворянства не превышала 1,4 % (около 350 тысяч человек). Доля «первого сословия» – священнослужителей – составляла полпроцента. Но первым двум сословиям принадлежало 40 % земель во Франции. Все привилегированные должности занимали выходцы из этих сословий.

Поразительно, что Ancien Régime (Старый режим) вообще просуществовал так долго. Уже в 1774 г., когда Людовик XVI взошел на трон, финансовое положение было удручающим. Тем не менее король продолжал жить так, словно после него хоть потоп. К середине 1780-х почти 6 % государственного бюджета (!) шло на содержание королевского двора.

В 1788 г., в канун революции, из 472,4 миллиона ливров, поступивших в казну, 292,2 миллиона ушло на выплаты по полученным займам. «Беда, однако, в том, что долго так продолжаться не может. Дефицит не покрыть ни расточительством, ни займами, так же как пожар не залить маслом – его можно лишь ослабить на время», – писал английский историк Томас Карлейль в своем классическом труде «История Французской революции» (1837). Финансовый кризис стал перерастать в государственный. Еще добрую треть бюджета составляли расходы на армию – 164 миллиона.

Бюджет на 1788 г. был сверстан едва-едва, но в том году случилось еще и чрезвычайное бедствие. Летом на страну обрушился сильный град, уничтоживший большую часть урожая во всей Франции – от Нормандии до Шампани. Зима же 1788–1789 гг. выдалась лютой. Столбик термометра опустился до –18 °C. Льдом покрылись реки; вымерзли виноградники.

Как следствие, цены на продовольствие в 1789 г. были на 65 % выше, чем в 1785-м. Множество бедняков голодали. Крестьяне массово бежали из деревни. В городах чернь взламывала продуктовые лавки и склады. Поговаривали, что власть решила избавиться от бедняков, уморить их голодом.

Люди требовали справедливости. В Париже появились листовки с мрачным пророчеством: «Трепещите, тираны! Власть ваша подходит к концу!»

В середине лета 1789 г. пала Бастилия. Революцию было не остановить.

Ее девизом следовало бы взять слова из «Женитьбы Фигаро» Бомарше: «Знатное происхождение, состояние, положение в свете, видные должности – от всего этого немудрено возгордиться! А много ли вы приложили усилий для того, чтобы достигнуть подобного благополучия? Вы дали себе труд родиться, только и всего» (V, 3).

Вот и Мария-Антуанетта была человеком лишним в революционной Франции. Ведь она лишь… дала себе труд родиться.

Впоследствии в апокалиптическую картину кануна революции прекрасно вписался и рассказ о королеве, дразнившей нищих пирожными. Эта обидная сплетня пристала к ней, как репей: «Если у них нет хлеба, пусть едят пирожные».

Современные историки убеждены в том, что этой фразы никогда не было. Ее придумали враги королевы. Так считает, например, биограф Марии-Антуанетты, британский историк Антония Фрейзер («Marie Antoinette», 2006).

…Когда грянула буря, венценосной чете оставалось лишь искать путь к спасению. Бразды правления были сразу вырваны из королевских рук. Королева металась, как загнанный зверек. Она то ласкалась к людям, объявляя себя «королевой третьего сословия», то скалила зубки, твердя, что этой черни надо дать острастку. Так же метался и король.

В конце концов они, Людовик и Мария-Антуанетта, стали не нужны всем: и радикальным революционерам, и умеренным, и противникам революции. Их, словно надоевшие шахматные фигуры, следовало лишь сбросить с доски.

Утром 21 января 1793 г. гражданин Капет (так теперь звался бывший король) был доставлен на эшафот, возведенный на площади Революции (ныне – площадь Согласия). В 10.24 зеваки пустились в пляс: голова Людовика XVI под ударом гильотины скатилась на помост.

Девять месяцев спустя была казнена его вдова, поседевшая, зримо состарившаяся женщина 37 лет. Народ знал, что королева виновна во всем, и приветствовал казнь бедной австриячки, теперь уже просто Марии.

1793 г.

В ночь на 10 августа 1792 г. залитый призрачным лунным светом Париж спокойно спал, подозрительно спокойно. Во дворце Тюильри, расположенном на берегу Сены, последнем убежище короля среди революционной столицы, было тягостно. Монарх, со всех сторон осыпаемый проклятьями народа, ждал каждый день, что толпы горожан осмелеют и штурмом пойдут на дворец, как три года назад – на Бастилию.

И верно: все больше парижан были убеждены в том, что в стране следует учредить республику. Только это спасет Революцию, защитит ее завоевания.

В ночь на 10 августа, около полуночи, раздались первые глухие удары колокола. По их призыву патриоты Франции выходили из жилищ. «Начинать восстание ночью было делом невиданным», – писал в «Истории Французской революции» (1847) Жюль Мишле. К утру возле Тюильри собрались свыше 10 тысяч вооруженных горожан.

Самые нетерпеливые побежали к дворцу и были встречены огнем швейцарских гвардейцев. Стоявшие на защите короля и закона, они твердо знали свой долг и дружно стреляли в толпу, напиравшую на дворец, сея трупы и ненависть.

Один из участников штурма вспоминал, что от запаха крови, лившейся всюду, трудно было дышать. На подступах к дворцу были убиты тогда несколько сот человек.

Однако дворец защищали лишь около тысячи гвардейцев, а на штурм шли тысячи и тысячи людей. Кажется, эта толпа готова была растерзать каждого, кто встанет у нее на пути. Через несколько часов Вторая революция, как стали называть штурм Тюильри, победила. Король и его семья оказались в руках восставших.

Король сам дал повод к штурму дворца, годом ранее попытавшись бежать за границу. Было известно также, что он поддерживал отношения с верными ему людьми – ярыми роялистами, успевшими уехать из страны.

Медвежью услугу ему оказал и человек, который хотел его спасти: Карл Вильгельм Фердинанд, герцог Брауншвейгский. Тревожным летом 1792 г. он собрал в Кобленце, близ французской границы, прусские и австрийские войска, готовясь вести их на революционную Францию.

«Герцог Брауншвейгский не танцует карманьолу, а заставляет работать своих фельдфебелей» (Карлейль). Он громогласно заявил, что, в случае если королю или любому члену его семьи будет нанесено хоть «малейшее оскорбление», его месть будет ужасной. Он «сожжет Париж и сровняет его с землей».

Казнь жирондистов. Гравюра конца XVIII в.

После кровавой бойни в Тюильри весь Париж охватила ненависть к королю и швейцарцам. С последними жестоко расправились. Вся Гревская площадь, традиционное место казней, была усеяна телами убитых. Восставшие нанизывали их головы на пики.

Теперь на авансцену истории выдвинулись простые горожане – санкюлоты. Организовавшись в секции, они взяли власть в свои руки.

Вождями народных масс стали новые люди – «дети» Революции. Один из них – любимец толпы, харизматичный здоровяк Жорж Дантон (1759–1794). Человек совсем другого склада – Максимилиан Робеспьер (1758–1794). Как и Дантон, он по профессии адвокат. Но если Дантон полон энергии и жизни, то Робеспьер – бледный, холодный аскет – напоминает воплощенную смерть, «смерть врагам Франции».

Доктор права Робеспьер был, по существу, «доктором Смертью». Его, казалось, мучила застарелая обида на весь мир, который он теперь педантично перетряхивал. И в облике его было что-то застарелое – он одевался всегда по давней моде. Всем своим видом он демонстрировал образцы добродетели: строгость, дисциплину и, главное, неподкупность. Во Франции XVIII в., где все должности покупались и продавались, прозвище Неподкупный, приклеившееся к Робеспьеру, было высшей похвалой, «божественной печатью», отметившей Вождя. С неуклонностью заработавшей машины Робеспьер повел за собой Францию. Через два дня Национальное собрание постановило заключить Людовика XVI и его семью под арест – в «непроницаемую тюрьму Тампль» (Карлейль). По всей стране граждане срывали портреты короля и его венценосных предков, весело распевая: «Plus de roi! Jamais de rois!» – «Долой короля! Нам не надо королей!»

Разрыв с прошлым был радикальным. Новый парламент – Национальный Конвент – провозгласил во Франции республику. Введено было даже новое летоисчисление. В стране начался первый год нового времени.

«Санкюлотизм царит во всем своем величии и гнусности», – сказал о тех днях Карлейль. В начале сентября 1792 г. толпы людей ворвались в парижские тюрьмы, чтобы расправиться с контрреволюционерами. В дни тех погромов было перебито около 1300 человек. Большая часть из них к революции относилась ни вдоль ни поперек.

Чем больше буйствовала толпа на улицах, тем мрачнее смотрели на это революционно настроенные депутаты. Нет, не такой они представляли себе Революцию. Они не скрывали возмущения радикальными выходками толпы, они стремились ее обуздать. Некоторые лидеры этой партии «умеренных» были выходцами из департамента Жиронда. За ними закрепилось название «жирондисты». Особенно много сторонников у них нашлось за пределами столицы – в старой «кондовой» Франции, где ошарашенные провинциалы оцепенело узнавали новости из Парижа, где полыхал пожар Революции.

На учредительном заседании Конвента 20 сентября 1792 г. жирондисты расположились в правой части зала. Левую половину, уходившую вверх, под свод зала, заняли радикалы – якобинцы (Гора). Между ними находились колеблющиеся – так называемая Равнина (или, как ее зло именовали, Болото).

Перепалка между жирондистами и якобинцами вспыхнула сразу – по вопросу о том, что делать со свергнутым королем. Сторонники Робеспьера, вождя якобинцев, требовали казнить его. Они возражали против того, чтобы соблюдалась хоть какая-то законность в отношении короля. Людовик XVI не был рядовым гражданином – он был всеобщим врагом. Сам Робеспьер изрек: «Король должен умереть, чтобы Отечество жило».

Жирондисты были сдержаннее. Они предлагали либо вынести этот вердикт на народное обсуждение, либо навечно заключить монарха под стражу.

В январе 1793 г. Конвент большинством голосов решил, что Людовик Капет заслуживает смерти. За этот приговор голосовали 387 депутатов, против – 334. Впрочем, 26 сторонников расправы соглашались отложить ее на неопределенный срок. Значит, за немедленное убийство бывшего монарха проголосовал 361 депутат, против – 360. Все решил один-единственный голос – Робеспьера. Его железная воля к смерти. К чужой смерти.

Король был казнен. По преданию, он произнес перед казнью: «Французы, я умираю безвинно». Бой барабанов заглушил голос осужденного. Когда бешеная дробь стихла и палач поднял отрубленную голову божьего помазанника, из толпы донесся дикий крик: «Да здравствует народ! Да здравствует свобода! Да здравствует равенство!»

Король умер. Некоронованным монархом республиканской Франции стал Робеспьер. По его настоянию весной 1793 г. был принят ряд чрезвычайных законов. Он контролировал работу Революционного трибунала и Комитета общественного спасения. Он обладал железной волей к власти и без колебаний устранял всех, кто был у него на пути. В его жилах словно и не было крови, там навеки застыл лед. Живой, неловкий и даже немного нелепый король умер, и к власти пришло Его Ледяное Совершенство, «снежный король» Франции Максимилиан, или Всеобщий Божественный Благодетель.

Иных уж нет, а те далече… Враги Франции были частью казнены, но прежде всего рассеяны, изгнаны из страны. Главными врагами Робеспьера стали теперь такие же, как он, революционеры – только умеренные, стесненные путами разума и великодушия. Врагами стали жирондисты.

Словно фигурки театра марионеток, Конвент в начале июня окружили санкюлоты, 80 тысяч санкюлотов. Они требовали суда над «предателями родины». В их глазах читалось: «Смерть жирондистам!» В начале октября 1793 г. те предстали перед Ревтрибуналом.

30 октября 21 из 27 депутатов-жирондистов был приговорен к смертной казни. Все они были революционерами «первого призыва». И, подобно троцкистам и бухаринцам советских тридцатых, оставались революционерами в душе, когда шли на казнь, – они умирали с «Марсельезой» на устах.

На ликвидацию «правой оппозиции» по методу доктора Гильотена ушло 40 минут. Перед казнью один из жирондистов, красноречивый Пьер Верньо (1753–1793), забытый сегодня всеми, кроме историков, произнес фразу, которую и теперь помнят очень многие: «Революция, подобно Сатурну, пожирает своих детей».

Кто же он был, Верньо, пророк грядущих революций? На родине, в Бордо (департамент Жиронда), он привлек к себе внимание зажигательными речами, в коих живописал страдания народа. Вскоре он и его друзья, Жан-Батист Буайе-Фонфред (1765–1793) и Жан-Франсуа Дюко (1765–1793), открыли в Бордо первый якобинский клуб.

В сентябре 1791-го Верньо переехал в Париж, где близко сошелся с кружком революционеров, группировавшимся вокруг Жака-Пьера Бриссо (1754–1793). Недавний сторонник конституционной монархии, Верньо теперь призывал учредить республику по образцу «государства» Платона, а также требовал, чтобы все граждане Франции отныне были равны перед законом.

В сентябре 1792 г. его избрали в Конвент. Уже 21 сентября он призвал отменить во Франции монархию, но при этом осудил недавние массовые убийства заключенных в парижских тюрьмах. В Конвенте, где Верньо был одним из секретарей, быстро стала заметна непримиримая разница во взглядах между жирондистами (их вождями были Верньо и Бриссо) и радикальными якобинцами («партией Горы»).

Если 17 января 1793 г. при голосовании он еще согласился отправить на эшафот короля, вопреки тому, что говорил прежде, то против создания Революционного трибунала, будущей смерти своей, протестовал.

Уже 10 апреля 1793 г. Робеспьер обвинил Верньо в том, что летом прошлого года тот якобы готовил заговор, надеясь вернуть власть королю. 31 мая 1793 г. «Париж находится в очередном брожении» (Карлейль). Якобинцы пытаются арестовать депутатов-жирондистов, но их затея безуспешна. Однако два дня спустя, когда Конвент окружили санкюлоты, охота на умеренных депутатов возобновилась. Вскоре все они были переловлены «стражами Французской революции».

Возле эшафота Верньо пережил гибель всех друзей – Бриссо, Буайе-Фонфреда, Дюко – и последним был приглашен на казнь. При себе у него была склянка с ядом, но он не стал ею пользоваться. В последний раз в жизни он поднялся на сцену мировой истории и отчетливо, как трагический актер, сказал о себе и друзьях, нелюбимых «детях революции», ту памятную фразу: «Революция пожирает своих детей».

Как оказалось, перед смертью Верньо открыл один из главных законов современных революций. Почти все они оканчивались тем, что одни революционеры, вознесенные на вершину власти, начинали уничтожать недавних соратников.

Так было на протяжении трех десятилетий после большевицкой революции в СССР, так было и в первое послевоенное десятилетие в странах «народной демократии» (Венгрия, Чехословакия, Польша, Югославия), так было и в странах третьего мира, добивавшихся независимости революционным путем (вспомним афганского лидера Тараки).

Список «детей революции», ставших жертвами радикального террора, необъятен, что неудивительно: революция оправдывает еще недавно запрещенную войну всех против всех, которая длится до тех пор, пока люди в ужасе перед кровопролитиями не заключат наново общественный договор, опять запрещая убийства себе подобных.

Справедливости ради: у Верньо и его друзей нашлись заступники. 76 депутатов Конвента протестовали против ареста жирондистов. Те из них, кто не успел вовремя скрыться, были потом арестованы. Террор набирал обороты. Он перерос в методично организованную гражданскую войну.

Якобинцы публично расправлялись со своими противниками, стремясь запугать народ. Один из их лидеров, Антуан де Сен-Жюст, «черноволосый сладкоречивый юноша» (Карлейль), сказал: «Нужно карать не только предателей, но и равнодушных, всех, кто ничего не делает для Революции». Жертвой террора вскоре стали сами лидеры Революции, в том числе наиболее яркий из них – гражданин Дантон.

1794 г.

Год 1793-й был страшным. Он нес Революции гибель. Молодая Французская республика задыхалась в кольце врагов. С востока и севера в нее вторглись немецкие войска, с юга и запада – англичане.

Франции грозила судьба Польши, которая ранее, в 1772 и 1792 гг., была разделена своими соседями – Пруссией, Россией и Австрией. В окруженной врагами стране летом 1793 г. вспыхнула гражданская война. Почти две трети из 83 французских департаментов восстали против диктатуры якобинцев. Те ответили чрезвычайными мерами.

23 августа 1793 г. Конвент объявил Levée en masse, «массовую мобилизацию». Во Франции впервые в Европе была введена всеобщая воинская повинность – прежде здесь столетиями воевали руками наемников. Теперь все холостые французы в возрасте от 18 до 25 лет были призваны в армию. Всего за год ее численность достигла 750 тысяч человек.

Прилагая «сверхчеловеческие усилия», писал британский историк Эрик Хобсбаум, якобинцы сумели отстоять независимость Французской республики. После расправы над жирондистами вся власть в Конвенте принадлежала им, но их партия быстро распалась на фракции, враждовавшие друг с другом.

В конце 1793 г. три главные фракции якобинцев – их возглавляли крайне левый журналист Жак-Рене Эбер (1757–1794), Робеспьер и наиболее умеренный из них Дантон – окончательно рассорились из-за вопроса, как вести себя по отношению к церкви.

Со страниц популярной газеты «Папаша Дюшен» Эбер призывал уничтожить церковь, «раздавить гадину». Началось неслыханное поношение христианства. Пьяных обряжали в одежды священников и водили по городу; скот украшали христианской символикой.

Робеспьер не был атеистом. Он намерен был ввести новую религию, достойную века Просвещения. 10 ноября 1793 г. депутаты Конвента пришли в собор Парижской Богоматери, чтобы присутствовать при учреждении «культа Разума».

Но двум всенародным верам не ужиться среди одного народа. Революционеры спешно переоборудовали церкви в храмы Разума. Всюду появились бюсты первого «пророка» новой веры – журналиста Марата, зарезанного минувшим летом.

Выступая в Конвенте, Робеспьер заявил: «Атеизм аристократичен. Только среди простолюдинов могла зародиться мысль о некоем Высшем Существе, что защитит поруганную невинность и покарает ликующих преступников». Под аплодисменты толпы клевретов Неподкупный изрек: «Если бы Бога не существовало, его следовало бы выдумать».

Эбер хотел лишить людей этой иллюзии. В середине марта 1794 г. Комитет общественного спасения, в котором верховодил Робеспьер, распорядился арестовать Эбера и 19 его сторонников. Казнь их была делом времени. Недолгого времени.

Теперь Робеспьер думал о следующей победе. Его давно окружала ледяная, как он сам, пелена ненависти. Что бы он ни делал для народа, народ любил того, другого – Дантона. Но в государстве Робеспьера народ должен быть послушен и сплочен. Дантона и его сторонников следовало также казнить.

…Еще недавно Дантон был едва ли не самым популярным человеком в Париже. Его имя внушало страх «контрреволюционерам». Он снова и снова призывал обрушить на их головы террор. Выступая в Конвенте 9 марта 1793 г., он даже пошутил, требуя учредить Революционный трибунал: «Будем же грозными, чтобы избавить народ от необходимости быть грозным». Что ж, грозовые тучи теперь собрались над его головой.

В тот год Париж был охвачен нестерпимым, нескончаемым страхом. Все ждали беды. Всюду рождались подозрения. В паутине всеобщего страха гибли – по ложным обвинениям – многие. В этой паутине страха увязла и такая крупная фигура, как Дантон. Все чаще стали поговаривать, что он слишком «снисходителен» к врагам. Его умеренность раздражала радикальных якобинцев.

Дантон на трибуне. Рисунок XIX в.

Но, чем более безумной становилась окружающая жизнь, тем более апатичным выглядел Дантон. С середины сентября 1793 он, прославленный оратор, вплоть до декабря ни разу не выступил с речью. «Он никого не хочет видеть, ни о чем не желает слышать, все ему противно до тошноты», – таким изобразил Дантона в те месяцы советский историк А. П. Левандовский («Дантон», 1964).

После того как 10 октября 1793 г. Комитет общественного спасения был наделен чрезвычайными полномочиями, Дантон – для себя одного – остановил время: уехал на несколько недель на родину, в Арси-сюр-Об.

Вернувшись в Париж в ноябре, он ненадолго даже сдружился с Неподкупным ради борьбы с Эбером, который теперь витийствовал повсюду, призывая уничтожить христианскую церковь. Фракция Эбера настаивала на ужесточении террора. В марте 1794 г., как уже сказано, к этим требованиям прислушались: машина террора всей своей мощью обрушилась на сторонников Эбера.

Однако машина не утихла и после этой расправы. Теперь ее удар был направлен на сторонников Дантона. Робеспьер публично заявил, что они, как и те, кто пошел за Эбером, – участники грандиозного «внешнего заговора». Они добиваются одного – поражения Франции в войне.

Дантону советовали бежать. Друг отечества, он должен был теперь спасаться от него, унося с собой лишь память о родине, ее пыль на подошвах сапог. Однако он отказался, ответив, по преданию: «Пусть меня лучше казнят, чем я сам себя казню». И добавил: «Разве унесешь родину на подошвах сапог?» Он все еще был уверен, что его, героя Революции, ее вождя, не посмеют тронуть.

На следующий день Дантон был арестован. Вместе с ним были схвачены его ближайшие друзья – Камиль Демулен и Пьер Филиппо.

В Конвенте пробовали возмутиться арестами, но Робеспьер пригрозил критикам: «Я утверждаю, что любой, кто содрогнулся, узнав об этом, виновен, ведь невиновному нет причины бояться публичного разбирательства».

Дантон и его друзья были обвинены в монархическом заговоре. На скамье подсудимых 2 апреля 1794 г. вместе с ними оказались драматург Фабр д’Эглантин, генерал Франсуа-Жозеф Вестерманн, подавивший мятеж в Вандее, а также несколько коррумпированных депутатов. Всего судили 14 человек. Продажные политики, оказавшись рядом с Дантоном, невольно бросали тень на него. Знакомясь с обвинениями в их адрес, трудно было отделаться от мысли, что и Дантон тоже грешен, падок на подношения.

По настоянию Робеспьера все обвиняемые были лишены права на публичную защиту. Их хотели обречь на смерть тайно – так делают бандиты, выбирающие жертву в подворотне.

Само обвинение, оглашенное любезным другом Робеспьера, Сен-Жюстом, звучало абсурдно: Дантон якобы хотел возродить монархию, опираясь на поддержку иностранных агентов. Сейчас во Франции ведь только две политические партии: подлинные патриоты и «продажные сообщники заграницы».

С юридической точки зрения судебный процесс был фарсом, трехгрошовой комедией. Подсудимым не вручили никаких обвинительных актов, к ним не допустили свидетелей защиты.

Дантон, впрочем, вел себя на скамье подсудимых не как «тварь дрожащая», а как трагический герой на театральной сцене. Он сыпал блестящими остротами. На вопрос о месте его проживания ответил: «Моим жилищем скоро будет ничто, а мое имя будет жить в Пантеоне истории».

3 апреля в своей речи он блистательно опроверг все доводы обвинителей – так слон расшвыривает лезущих к нему мосек. По прошествии нескольких часов судья прервал Дантона, опасаясь, что «комедия с судом» провалится. Но на этом суде оборонять свою жизнь было бесполезно. Ввиду популярности Дантона дальнейшие слушания прервали. Все подсудимые были признаны виновными. Судьи вынесли тот приговор, какой и хотел Робеспьер. Его, Неподкупного, нельзя было подкупить ни доводами рассудка, ни жалобами сердца.

Так состоялось, пишет французский историк Фредерик Блюш, автор книги «Danton» (1984), «узаконенное убийство».

5 апреля 1794 г. Дантон взошел на эшафот. Перед казнью он сказал палачу: «Ты покажешь мою голову народу; она стоит этого».

«Так, подобно гигантской массе доблести, тщеславия, ярости, страстей, дикой революционной силы и мужества, отходит этот Дантон в неведомый мир» (Карлейль).

В честь казни своего главного противника Робеспьер устроил грандиозный праздник. Он вел себя как новый король – Максимилиан I Неподкупный.

Он, впрочем, догадывался, какой «любовью» платит ему народ, и усиливал слежку и преследования. В последние семь недель якобинской диктатуры террор во Франции превратился в Grande Terreur, Большой террор. Казни совершались ежедневно. В одном только Париже за эти недели были казнены 1736 человек. Эти расправы уже нельзя было ничем оправдать, даже тем, что «Республика оказалась в кольце врагов»: к июлю 1794 г. все вторгшиеся в страну войска были разгромлены. Но террор продолжался. Так механический автомат, заведенный однажды, продолжает передвижение до тех пор, пока не наткнется на преграду.

Преграда возникла восьмого термидора (26 июля). Выступая в Конвенте, Робеспьер дал понять, что раскрыл небывалый заговор среди депутатов. Казни обещали стать «грандиозными». Депутаты в отчаянии кричали ему: «Назовите имена!» Тот молчал, обрекая всех членов Конвента на самые мрачные предчувствия.

Исподволь у депутатов, охваченных ненавистью и страхом, возникло желание арестовать Робеспьера. На следующий день переворот свершился. В зале, где заседал Конвент, вождь был задержан. Сторону Неподкупного, правда, заняли члены парижской Коммуны. Они ударили в набат, предупреждая всех об опасности. Но народ не вышел спасать Робеспьера. В нем давно разочаровались.

«Его власть была властью народа – парижских масс; его террор – их террором, – писал Хобсбаум. – Когда народ бросил его в беде, он погиб».

Робеспьера и его сторонников поместили в ратушу. Жандармы, пришедшие за ними ночью, нашли вождя полумертвым: его челюсть была раздроблена пулей. Мы так и не узнаем, пытался ли он сам застрелиться, чувствуя поражение, или кто-то (может быть, жандарм, вошедший первым) хотел его убить.

На следующее утро при невероятном стечении народа были казнены 22 «предателя отечества», и среди них – Робеспьер. Челюсть ему стянули грязной тряпкой. Перед казнью палач сорвал ее, описывал эту сцену Карлейль, «и челюсть бессильно отвисла; тут из груди жертвы вырвался крик, – крик ужасный, как и само зрелище».

Вскоре клуб якобинцев был закрыт по приказу Конвента. Политическим узникам даровали свободу. Маятник Революции, вознесший наверх Верньо, Дантона, Сен-Жюста и Робеспьера, двинулся в обратную сторону. Через два десятилетия после их гибели Франция вновь стала королевством.

1795 г.

XVIII век стал временем триумфа русского оружия. Многочисленные победы в Северной войне (1700–1721), Семилетней войне (1756–1763), Русско-турецких войнах (1735–1739, 1768–1774, 1787–1791), Русско-персидской войне (1722–1723) прославили русскую армию, ее силу и стойкость. В историю военного искусства вошел ряд отечественных полководцев, но особой славой окружил себя Александр Васильевич Суворов (1730–1800).

А. В. Суворов. «Наука побеждать». Издание 1806 г.

Родившийся в семье подпоручика лейб-гвардии Преображенского полка Василия Ивановича Суворова, он уже в 12 лет был записан в лейб-гвардии Семеновский полк солдатом, хотя, как вспоминали потом, был «ростом мал, тощ, плохо сложен и некрасив». Впрочем, он был дворянский сын, и по обычаю того времени ему предоставили отпуск до повзросления, дабы он изучал науки светские и военные (артиллерию, основы фортификации, военную экзерцицию).

Первого января 1748 г. юноша начал действительную службу в 3-й роте Семеновского полка и быстро стал образцовым солдатом. Лучше многих других он переносил всевозможные трудности, усталость, голод, хотя внешне мало возмужал, не стал крепышом.

До конца своей жизни он оставался, на первый взгляд, каким-то порывистым, неугомонным мальчишкой. Будущий французский король Людовик XVIII, видевший его в старости, накануне славных побед над наполеоновской армией, так описывал русского фельдмаршала: «То был человек маленького роста, тощий, тщедушный, дурно сложенный».

Внешность обманывала. В этом несносном бесенке, с детства начитавшемся историй об Александре Македонском, Цезаре, Ганнибале, таился неслыханный военный ум. Перехитрить его на поле боя было невозможно – так же, как сломить его волю. Как будто, вся та крепость, которой так не хватало его телу, перетекла в эту незримую материю – его волю, ставшую стальной. Других такая воля губила, превращая в бестолковых упрямцев. У Суворова ею легко управлял его расчетливый ум, «тонкий и дальновидный» (Людовик XVIII).

Летом 1759 г. подполковник Суворов впервые отправился на войну, а уже 1 августа участвовал в знаменитом сражении при Кунерсдорфе, где русская армия нанесла прусским войскам сокрушительное поражение и едва не взяла в плен короля Фридриха II.

Но настоящая слава пришла к нему не в этой войне – в других, при императрице Екатерине. Он быстро стал ее лучшим полководцем, «екатерининским орлом». При всей своей проницательности и она поначалу приняла Суворова настороженно, дивясь его необычному виду и чудачествам (у него «пропасть странностей», изумлялась она), но, разговорившись с ним, быстро переменила мнение. Однажды она сказала собеседнику, когда речь зашла о Суворове, что «фельдмаршалу все сие простительно, потому что… я не могу довольно вам рассказать, сколь он, когда захочет, умно и основательно рассуждает».

Побеждал же он, пожалуй, чаще, чем пускался в салонные рассуждения. 9 июня 1774 г. генерал-поручик Суворов разгромил турецкие войска в сражении при Козлудже (сегодня этот болгарский город носит название Суворово). Самовольно вступив в сражение и имея при себе лишь 8 тысяч солдат и офицеров против 40-тысячного неприятельского корпуса, он быстротой маневров и неутомимым натиском сломил всякое сопротивление турок. Противником овладела паника. Поражение было полное, притом что в русской армии погибли лишь 75 человек.

Эта решительная победа фактически положила конец шестилетней войне. Через месяц, 10 июля, был подписан Кючук-Кайнарджийский мирный договор, по которому Россия, в частности, получала территории в низовьях Днепра и Южного Буга, а также крымские крепости Керчь и Еникале (ныне расположена в черте города Керчь). Крымское ханство объявлялось независимым, а княжества Молдавия и Валахия получали ограниченную автономию. Отныне российские торговые суда могли беспрепятственно плавать по Черному морю и миновать проливы Босфор и Дарданеллы.

В последующее десятилетие Крымское ханство было присоединено к России. Огромную роль в этом сыграла деятельность Суворова. 28 ноября 1777 г. он был назначен командующим Кубанским корпусом, а 23 марта 1778 г. – еще и командующим Крымским корпусом. И на Кубани, и в Крыму он проявил себя не только как военный, но и как талантливый дипломат, сумев найти общий язык с местными элитами. Подкупало и его гуманное отношение к противнику. Суворов приказал: «С пленными поступать человеколюбиво, стыдиться варварства». Он же летом 1778 г. распорядился заложить по обеим сторонам Ахтиарской бухты на юго-западе Крымского полуострова первые укрепления. Пять лет спустя здесь, на месте, прозорливо выбранном Суворовым, был основан город русской славы – Севастополь.

Начавшаяся в 1787 г. новая Русско-турецкая война стала звездным часом генерал-аншефа Суворова. Он участвовал во всех решающих сражениях этой кампании. 1 октября 1787 г. под его командованием был разгромлен турецкий десант на Кинбурнской косе (ныне – Николаевская область). Спастись удалось менее чем десятой части десанта. 6 декабря 1788 г. пала неприступная Очаковская крепость, которую считали главным турецким оплотом в Причерноморье. Осаждаемая Суворовым с июня, она была взята штурмом уже под командованием Г. А. Потемкина. Пришел конец трехсотлетнему господству Османской империи на Черном море.

21 июля 1789 г. объединенная русско-австрийская армия под началом Суворова разбила турецкие войска под Фокшанами (Румыния). Еще больший успех ждал союзников 11 сентября там же, в Румынии, у реки Рымник. В армии Суворова было 18 тысяч австрийских солдат и 7 тысяч русских, у неприятеля же – около 100 тысяч солдат. В этом жестоком сражении турецкие войска потеряли до 20 тысяч, тогда как союзники – около 500 человек убитыми. «Блестящие победы, одержанные полководцем при Фокшанах и Рымнике, – пишет российский историк В. С. Лопатин, – давно стали классикой военного искусства, сделали его тем Суворовым, слава которого перешагнула границы России» («Суворов», 2012).

Высшей точкой всей войны стал штурм Измаила 11 декабря 1790 г. Эту крепость, также считавшуюся неприступной, он захватил почти без осады, подготовляясь к атаке всего девять суток. Дважды за эти дни, против своего обыкновения, он требовал от коменданта Измаила «отдачи города без сопротивления». Не решив все милосердием, направил девять колонн на штурм. Началась страшная битва. В победном рапорте главнокомандующему Южной армией Г. А. Потемкину Суворов писал: «Нет крепчей крепости, ни отчаяннее обороны, как Измаил, падший пред Высочайшим троном Ея Императорского Величества кровопролитным штурмом!» В донесении Потемкина, отправленном в Петербург, говорилось: «Не Измаил, но армия турецкая, состоящая в 30 с лишком тысячах, истреблена в укреплениях пространных». В этот день пали и 5350 русских солдат и офицеров.

В другом донесении Екатерине II, посланном тогда же, Потемкин писал: «…Не могу я достойной прописать похвалы искусству, неустрашимости и добрым распоряжениям главного в сем деле вождя Графа Суворова-Рымникского. Его неустрашимость, бдение и прозорливость всюду содействовали сражающимся, всюду ободряли изнемогающих и, направляя удары, обращавшие вотще неприятельскую оборону, совершили славную сию победу».

Свод правил своего военного искусства, принесшего ему столько славных побед, генерал-фельдмаршал (с 19 ноября 1794 г.) Суворов изложил на страницах книги «Наука побеждать», которую завершил летом 1795 г.

Основу суворовской «нападательной» тактики составляли три принципа: глазомер, быстрота, натиск. Под глазомером он подразумевал умение выбрать место сражения, оценить все его преимущества и использовать их, с тем чтобы ошеломить противника. Говоря его словами, «как в лагерь стать, как итти, где атаковать, гнать и бить». Атаковать же следовало всегда внезапно и быстро, упреждая противника, не давая ему опомниться. «Неприятель нас не чает, считает нас за сто верст, а коли издалека, то в двух и трехстах и больше. Вдруг мы на него как снег на голову. Закружится у него голова». Военные историки пишут, что подвижность войск Суворова была изумительна. Это позволяло ему почти в каждом бою теснить, опрокидывать противника, сеять среди него панику. Натиск, то есть сокрушительный удар пехоты и конницы, обычно решал исход сражения, в которое ввязывались войска, предводимые Суворовым.

Эффект от внезапного удара усиливался за счет выбора оружия. Недаром Суворов так часто повторял: «Пуля – дура, штык – молодец; пуля обмишулится, а штык не обмишулится; стреляй редко, да метко, штыком коли крепко». В этом выборе не было ретроградства. В конце XVIII в. штык был необычайно эффективным боевым средством, ведь использовавшиеся тогда ружья метко стреляли лишь на расстояние в 60 шагов. Если же стрелок промахивался, то солдат, вооруженный штыком, успевал подбежать к нему и заколоть, прежде чем тот перезарядит ружье. Поэтому Суворов требовал от солдат: «При всяком случае сражаться холодным оружием». Тактика ближнего боя, страшной штыковой атаки была разучена его солдатами до автоматизма. Она помогла ему выиграть не одно сражение.

Штык-молодец достойно послужил Суворову и в его последней войне – с наполеоновской армией. Но прежде был полный афронт. «Матушка Государыня» умерла 6 ноября 1796 г. На трон взошел Павел I и начал искоренять порядки, заведенные матерью, так долго не дававшей ему царствовать. Три месяца спустя Суворов был отправлен в отставку.

Но когда в 1799 г. Россия в союзе с Австрией и Англией вступила в войну с Францией, императору не оставалось ничего другого, как вспомнить об опальном полководце. Так начались прославленные Итальянский и Швейцарский походы Суворова. Штыковые атаки русских солдат не раз пугали противника и заставляли его отступать. В одном из донесений правительству Франции генерал А. Массена писал: «Каждый день мы ввязываемся в смертельные сражения. […] Страшная резня на всех позициях – вот что происходит здесь каждый день». За несколько месяцев Суворов нанес ряд поражений французским войскам, изгнав их из Северной Италии, и в начале 1800 г. вернулся в Россию.

6 мая 1800 г. генералиссимус всех российских войск (с 28 октября 1799 г.) Александр Васильевич Суворов скончался. «Кто теперь вождь наш? Кто богатырь? Сильный где, храбрый, быстрый Суворов? Северны громы в гробе лежат», – такими строками отозвался на его смерть поэт Г. Р. Державин, хорошо знавший героя.

1798 г.

За 20 лет до Французской революции, в 1768 г., Али-бей аль-Кабир, правитель Египта, входившего с 1517 г. в состав Османской империи, поднял мятеж против султана, правившего в далеком Стамбуле, но в 1773-м был разбит мамлюкскими войсками, ранен и умер в тюрьме. Это не принесло мир в страну. Борьбу за власть над Египтом повели сразу несколько группировок мамлюков – элитных воинов тюркского или кавказского происхождения, правивших страной с 1250 г. и подчинявшихся с 1517 г. османскому паше (наместнику).

Постепенно Египет погрузился в то хаотическое состояние всеобщей вражды, в котором пребывает народ до рождения государства или после его распада. Лишь в 1791 г. вожди мамлюков Мурад-бей (1750–1801) и Ибрагим-бей (1735–1817), оба грузины по происхождению, захватили Каир после смерти ставленника османов Исмаил-бея и подчинили себе весь Египет.

На другом берегу Средиземного моря, во Франции, в это время торжествовал свой хаос. Внутри страны разгоралась кровавая революция, переросшая затем в гражданскую войну. Уже не Дантон и Робеспьер, первые вожди революции, ею же уничтоженные, а их преемники – контрреволюционный (термидорианский) Конвент, правивший с июля 1794 г., и безликая, сплоченная Директория, созданная в октябре 1795 г., – торжествовали в этой войне.

Еще недавно войскам революционной Франции приходилось отражать нападения интервентов. Теперь французская армия сама вторгалась в соседние страны. В 1795 г. она оккупировала Нидерланды. В том же году Пруссия и Испания заключили мир с Францией, в 1797 г. их примеру последовала Австрия. Таким образом, в 1798 г. в состоянии войны с Французской республикой все еще находились лишь два крупных государства – Великобритания и Российская империя. Их союзниками были Португалия, Неаполитанское королевство, а также Мальта.

Франция вела войны в Европе, но театр военных действий мог и расшириться. В 1774–1798 гг. ее власти получили более дюжины планов захвата страны, лежавшей на другом берегу Средиземного моря, – Египта, сообщает французский историк Ив Лессу, автор книги «L’Égypte, une aventure savante: avec Bonaparte, Kléber, Menou 1798–1801» – «Египет, научная авантюра: вместе с Бонапартом, Клебером, Мену, 1798–1801» (1998). Эти предложения поступали от дипломатов, политиков, коммерсантов. В 1789 г. несколько видных египтян, противников Исмаил-бея, даже обратились к французскому консулу в Египте с просьбой прислать к ним военных советников. Их плану помешала Французская революция.

Бонапарт у пирамид.

Рисунок XIX в.

В принципе у Франции было два формальных повода напасть на Египет. Во-первых, вот уже два с половиной века, с 1536 г., она была союзницей Османской империи, а потому могла помочь султану вернуть власть над отпавшей провинцией. Во-вторых, после революции Франция стала оплотом «свободы, равенства, братства». Почему бы ее войскам не освободить Египет от тирании мамлюков? Не принести на своих штыках свободу?

В 1798 г. Директория дала согласие на военную экспедицию. Возглавить ее было приказано одному из лучших военачальников страны – Наполеону Бонапарту (1769–1821). Ему предписывалось взять с собой 36 тысяч человек, отобрав офицеров и генералов по своему усмотрению.

В состав экспедиции вошли, кроме того, 167 ученых, инженеров, художников. Им надлежало изучить природу и историю Египта, а также запечатлеть древности этой страны. Впоследствии результаты этой военно-научной «авантюры» были опубликованы в виде многотомного издания «Deskription l’Égypte» – «Описание Египта», заложившего основы египтологии.

Самому Бонапарту поход в Египет давал возможность бросить вызов великим полководцам прошлого – Александру Македонскому и Цезарю. С раннего детства он мечтал о Востоке – сказочном мире, зовущем всех, кто любит риск и удачу. И вот он возглавил поход в одну из величайших стран Востока. Казалось, что сорок веков древности смотрят на него теперь с высоты египетских пирамид.

Бонапарт был готов к победам. Директория направляла его, чтобы он захватил страну и сделал ее французской провинцией – подобно тому, как за полтора десятилетия до того русская императрица Екатерина II завоевала в войне с Турцией и присоединила к России другую восточную область – Крым.

Еще в юности, читая «Историю обеих Индий» Гийома Рейналя, Бонапарт усвоил, что среди других стран Египет занимает особое положение: здесь Африка и Азия встречаются с Европой. Кто владеет Египтом, тот владеет «мировым перекрестком».

Кроме того, с античных времен Египет слыл «житницей народов». Во второй половине XVIII в., по сообщению Ива Лессу, Франция ежегодно вывозила оттуда товаров в среднем на три миллиона ливров. Это были продукты, производившиеся в Египте (рис, пшеница, сода, хлопок, шкуры буйволов и верблюдов), а также товары, которые доставлялись туда из других районов Африки (слоновая кость, кофе, благовония). Захватив Египет, Франция, «поборница свободы», стала бы контролировать эти товарные потоки.

Аннексия Египта сделала бы Средиземное море отчасти внутренним морем Французской республики и положила бы конец господству там англичан. Впрочем, в Директории в успех Наполеона, похоже, верили слабо, и популярный генерал был отправлен в этот поход как в изгнание.

Подготовка велась в строгой секретности. Не случайно эскадра британского «морского волка», адмирала Нельсона, бороздившая просторы Средиземного моря, проворонила «сухопутную крысу» Бонапарта.

19 мая 1798 г. из гавани Тулона «в неизвестном направлении» отбыл флагманский корабль «Ориент» с Бонапартом на борту. С ним в Египет отправилась часть его армии. В ближайшие две недели в том же направлении отплыли и другие корабли – из Генуи, Марселя, Чивитавеккьи и от берегов Корсики.

2 июля началась война. В тот день без особого сопротивления была взята Александрия. После этого войска Наполеона направились на юг страны – в Каир, столицу Египта. Три недели спустя, 21 июля, к югу от Гизы состоялась знаменитая Битва у пирамид.

Численность французской армии в тот день не превышала 20 тысяч человек. На стороне противника, которым командовал Мурад-бей, было около 35 тысяч человек (10 тысяч всадников-мамлюков, 24 тысячи янычар и феллахов, а также арабская кавалерия). Но цифры не должны обманывать. Многие египтяне шли на решающую битву чуть ли не с голыми руками – все их вооружение составляли лук и стрелы, в лучшем случае мечи.

Египетская армия расположилась на равнине, между берегом Нила и знаменитыми пирамидами. Французские войска, продолжая идти маршем всю ночь, надвигались на противника. И вот они показались на рассвете. Остановились, готовясь к сражению. К ним вышел Наполеон. По преданию, он произнес короткую речь, ставшую знаменитой: «Солдаты! Вы пришли в эту страну, чтобы освободить ее из варварства, принести цивилизацию на Восток и избавить эту прекрасную часть света от ига Англии. Мы будем сражаться. Помните о том, что сорок веков смотрят на нас с высоты этих пирамид!»

В действительности Наполеон вряд ли мог заговорить с солдатами о пирамидах. Они были вдалеке от них. По оценке военных историков, им надо было пройти еще несколько часов, прежде чем они увидели бы древние монументы. В рапорте Наполеона, отправленном Директории, как и в различных сообщениях и отчетах, появлявшихся вплоть до 1803 г., этой фразы нет. Впервые она приводится лишь в анонимной «Истории Бонапарта, Первого Консула» (1803). Впоследствии Наполеон упомянул эту памятную фразу в своих мемуарах, написанных на острове Святой Елены.

Но вот все слова были сказаны. Сорок веков египетской славы снизошли на захватчиков. Незримая мощь фараонов помогла.

По распоряжению Наполеона войска выстроились в виде каре. Конница мамлюков бросилась в атаку, но артиллерийские выстрелы сметали ее, ружейные залпы останавливали, а штыки добивали. Наконец, дивизионы генералов Бона и Мену ворвались в деревню, где окопался противник. Началась резня. Почти все янычары и египтяне, не успевшие скрыться, были истреблены.

Их командующий Мурад-бей не застал этого избиения. Бросив армию, он бежал в сторону Гизы, уводя с собой почти 2500 кавалеристов. Часть пехотинцев также спаслась, переплыв Нил.

Французы вышли из этой битвы почти без потерь – 30 убитых, три сотни раненых. Противник был разбит наголову. Свыше 20 тысяч неприятельских солдат были ранены или убиты.

После сражения путь на Каир оказался открыт. Наполеон вошел туда 24 июля. Столица, как и вся страна, была захвачена «народами моря» – воинственными «племенами франков», приплывшими из Европы.

В двух воззваниях (одно было обращено ко всем египтянам, а другое – к жителям Каира) Наполеон объяснил, что пришел в страну, чтобы освободить ее от власти мамлюков и от рабства. Сами жители Египта, их семьи, дома и имущество будут надежно защищены. Французы уважают их традиции и веру.

К слову, еще по прибытии в Египет, желая защитить армию от вражды местного населения, Бонапарт издал приказ, в котором были такие слова, адресованные солдатам: «Народы, среди которых вы будете жить, имеют Символ веры: “Нет бога, кроме Бога, и Магомет – пророк Его!”. Не противоречьте им… Римские легионы любили все религии… Грабежи бесчестят армии и приносят выгоду лишь немногим…»

Наполеон надеялся, что вскоре весь Восток ляжет к его ногам. Но «англичанка гадила» тогда не только России. Через десять дней после блестящей победы все ее плоды похитил адмирал Нельсон. Он уничтожил французский флот, стоявший на рейде в районе Абукира (ныне – пригород Александрии). Теперь о возвращении домой не могло быть и речи. Связь с Францией была фактически прервана.

Гибель эскадры повергла французов в уныние. Чтобы ободрить солдат, Наполеон обратился к армии с такой речью: «Ну что ж, теперь мы вынуждены совершать великие подвиги, и мы их совершим, основать великую империю – и она будет нами основана. Моря, на которых мы не господствуем, отделяют нас от родины; но никакие моря не отделяют нас ни от Африки, ни от Азии. Нас много, у нас не будет недостатка в людях для пополнения наших рядов».

Положение в Египте все еще оставалось опасным. 22 октября в Каире вспыхнули беспорядки, подавленные на следующий день. Пять шейхов были казнены, от 2500 до 3000 восставших погибли (среди французов было три сотни убитых).

Еще хуже было другое – заговор французских властей. Хитроумный и коварный Талейран, министр иностранных дел Франции, так и не отправился, как обещал, в Стамбул, чтобы заверить султана в том, что Наполеон со своей армией сражается вовсе не против турок, а лишь против отпавших от них мамлюков.

Французы – по ошибке или злому умыслу – пропустили свой «дипломатический ход», и следующий ход за них сделали англичане с русскими. Они убедили султана объявить войну Франции. Победа Наполеона в Египте оказалась лишь прелюдией к большой военной кампании, выиграть которую у французов не было возможности.

И все же Наполеон, брошенный Директорией, обреченный ею на разгром и смерть, не сдавался. В феврале 1799 г. он повел часть своей армии (около 14 тысяч человек) в Сирию, чтобы нанести османским войскам упреждающий удар и не пропустить их в Египет. Однако через полгода из-за вспыхнувшей эпидемии чумы он вынужден был отступить в Египет. Там 25 июля 1799 г. он разгромил османов в битве при Абукире.

Месяц спустя Наполеон отбыл во Францию, узнав, что политическое положение там обострилось. Со стороны его отъезд напоминал бегство, даже дезертирство. Но генералу Мену Наполеон сказал перед отъездом следующие слова: «Я приеду в Париж, разгоню это сборище адвокатов, которые издеваются над нами и не способны управлять республикой; я стану во главе правительства, я сплочу все партии; я восстановлю Итальянскую республику и я упрочу обладание этой прекрасной колонией».

Войсками в Египте был оставлен командовать генерал Жан-Батист Клебер (1753–1800). Он еще раз разгромил османов 20 марта 1800 г. в битве при Гелиополисе, подавил еще одно восстание в Каире.

Повторив путь Наполеона, Клебер испытал и предназначенную оному судьбу. Вряд ли Наполеон миновал бы ее, если бы не бегство в Париж. 14 июня 1800 г. в Каире молодой фанатик убил Клебера. Его преемником стал Жак-Франсуа Мену (1750–1810), человек храбрый, но нерешительный и, по мнению Наполеона, лишенный всякого военного таланта.

Через полгода, 8 марта 1801 г., в районе Абукира высадились британские войска (17 тысяч человек). Они действовали сообща с османской армией численностью более 20 тысяч человек.

Теперь французы, удерживавшие в Египте лишь некоторые города и крепости, оказались в труднейшем положении. Их численность не превышала 16 тысяч человек. 27 июня был захвачен Каир, 31 августа пала Александрия. На британских судах сдавшиеся французы, на которых с укором смотрели сорок веков истории, были перевезены на родину.

За время Египетского похода, длившегося более трех лет, погибли почти 20 тысяч солдат и офицеров, в том числе 14 генералов. Был уничтожен весь французский флот, прибывший к берегам Египта, включая 13 линейных кораблей и 4 фрегата.

В 1802 г. Англия и Франция заключили Амьенский мир.

К тому времени Францией давно правил Наполеон. Его «высылка» в Египет обернулась его воинственным возвращением. Прибыв в Париж 16 октября 1799 г., он обошелся с Директорией по-военному круто. Нанес ей разгромное поражение, совершив 9—10 ноября государственный переворот. Республика пала. В стране воцарился новый Цезарь – первый консул (с 18 мая 1804 г. – император) Наполеон.

1801 г.

Восемнадцатый век – век дворцовых переворотов в России – завершился здесь на два с половиной месяца позже календарного срока. В ночь на 12 марта 1801 г. в Санкт-Петербурге в своих покоях был предательски умерщвлен император Павел I (1754–1801). Он стал третьим законным государем Российской империи, убитым за неполных сто лет, прошедших после гибели в застенках царевича Алексея, сына Петра I. Словно какое-то проклятье легло с тех пор на правящий дом Романовых.

Павла Первого, обладавшего тяжелым, мелочным характером, впрочем, еще при жизни проклинали многие. За что бы он ни брался, он своей грубостью как будто хотел взбесить побольше людей.

Немецкий писатель Август фон Коцебу, сожалевший о неожиданном «прекращении правления» Павла I, в своих «Записках» с грустной усмешкой заметил: «Если бы Павел в несправедливых войнах пожертвовал жизнью нескольких тысяч людей, его бы превозносили. Между тем как запрещение носить круглые шляпы и отложные воротники на платье возбудило против него всеобщую ненависть» («Цареубийство 11 марта 1801 года. Записки участников и современников», 1907, переизд. 1990). За императором водилось, впрочем, гораздо больше ошибок, чем забракованный им фасон шляпы. Недаром круг заговорщиков оказался сплочен и широк.

Император Александр I.

Гравюра 1802 г.

Было в нем, как судили потом, что-то и впрямь странное, гамлетовское. Он словно был одержим призраком убитого отца и, не имея уже возможности строго спросить с матери, покойной Екатерины Великой, начал воевать с ее тенью – ее незримым присутствием в российской политике. Едва придя к власти в ноябре 1796 г., Павел I, подозрительный и упрямый до мозга костей, принялся изгонять людей, некогда приближенных ею за заслуги, и отменять все, сделанное ею.

Главная опора императора, дворянство стонало и злобилось. Но он, как безумный Гамлет из шекспировской пьесы, будучи крайне нетерпим к другим, продолжал дразнить всех подряд и наживать врагов. Врагов же он не прощал даже после смерти. Не имея возможности достать рано умершего «матушкина супруга» Г. А. Потемкина, он велел могилу его сровнять с землей. Кажется, сами силы небесные отвернулись от «бедного, бедного Павла» после таких постыдных побед.

Слова «отменил» и «запретил» стали ключевыми в его контрреформах. Он отменил свободу от телесных наказаний дворянам, совершившим уголовное преступление. Отменил выборные должности в нижнем земском суде. Запретил губернские дворянские собрания. Запретил все частные типографии. Запретил употреблять такие слова, как «граждане», «отечество», «общество».

Сенат при нем потерял всякое значение. Петербург же он попытался превратить в одну большую казарму. По его указам все в городе должны были начинать службу в 6 часов утра, а засыпать в 10 вечера. Помимо круглых шляп, он также запретил сапоги и фраки, велев носить камзолы. Всюду появились и зримые символы запретов – черно-белые полосатые караульные будки и шлагбаумы. «Петербург перестал быть похожим на современную столицу, приняв скучный вид маленького немецкого города XVII столетия», – вспоминал полковник Н. А. Саблуков, в 1801 г. далекий от заговорщиков («Цареубийство…»).

Запреты сопровождались постоянными арестами. Подвергнуться им мог каждый. Графиня Д. Х. Ливен писала: «В крепости не переводились многочисленные жертвы, а порою вся их вина сводилась к слишком длинным волосам или слишком короткому кафтану» («Цареубийство…»). Несправедливости множились.

В те же годы немало армейских офицеров были разжалованы и сосланы Павлом I. Ведь с еще большим размахом, чем – нарушим его запрет и произнесем это слово – общество, он перестраивал русскую армию, показавшую себя при Суворове, Румянцеве и Потемкине лучшей в мире. Все в ней, начиная от формы, неудобной формы с косами и буклями, должно было напоминать прусскую армию, не раз битую русскими солдатами в годы Семилетней войны. Новые пехотный и конный уставы, принятые при Павле в первый месяц его царствования, были списаны с прусского образца. В войсковых частях был введен строгий режим, отменены отпуска. Все должны были заниматься до одури строевыми упражнениями на плацу – этой бессмысленной, утомительной шагистикой, готовясь не к войне, а к парадам и смотрам.

Проводя все эти реформы, столь обидные для русской армии, Павел I как будто и думать не хотел о том, что душой и движителем всех дворцовых переворотов в России была гвардия – оскорбленная им элита армии. Своим упрямством он довел дело до того, что заговор против него организовал сам военный губернатор Петербурга, граф Петр Алексеевич Пален (1745–1826). Поистине власть Павла I мешала многим. Идея заговора витала в воздухе.

Большинство заговорщиков, впрочем, не хотели никакого «ужасного события» (Саблуков) или «отвратительного дела» (Коцебу). Они планировали лишь отстранить Павла I от власти и, как оправдывался впоследствии граф Л. Л. Беннигсен, «увезти его в такое место, где он мог бы находиться под надлежащим надзором» («Цареубийство…»).

Большинство – но не все. Руководители заговора, и прежде всего граф Пален, понимали, что взялись тягаться не с «дурачком», а с «опасным деспотом». Всякое промедление здесь будет смерти подобно. Ввязавшись в сражение, надо вести бой, а не ждать, что враг развернется и ретируется. Пален несколько лет спустя признался собеседнику: «Я прекрасно знал, […] что если жизнь Павла не будет прекращена, то двери его темницы скоро откроются, произойдет страшнейшая реакция» («Цареубийство…»).

Вечером 11 марта 1801 г. за ужином у командира Преображенского гвардейского полка, генерала П. А. Талызина, где в последний раз собрались заговорщики, кто-то спросил напрямую Палена: «Что же прикажете делать с императором?» Тот ответил французской пословицей: «Когда готовят омлет, то разбивают яйца». Пален потом рассказывал, что за два дня до этого император вызвал его к себе и сказал, что ему известно о заговоре. В ответ граф признался, что тоже знает об этом и даже познакомился с заговорщиками, чтобы вернее помешать их делу. Так что медлить было уже нельзя. Реакция могла быть «страшнейшей».

Тем же вечером около 60 заговорщиков направились к Михайловскому замку, куда лишь месяцем ранее переехал император. Шли двумя колоннами: во главе одной – Пален, во главе другой – Беннигсен. Охрана замка почти не сопротивлялась. Передовая группа из 12 человек, в числе которых были Беннигсен, Платон Зубов (последний фаворит Екатерины II) и его брат Николай, вошла в комнату императора и после недолгих поисков обнаружила его за ширмой. Вскоре донесся шум, поднятый какими-то людьми (это были остальные во главе с Паленом). Не зная об этом, заговорщики, захватившие Павла, решили, что дело их раскрыто и им грозит беда. Стремясь ее предотвратить и вызвать всеобщую смуту, они набросились на Павла и убили его. Кто-то душил его офицерским шарфом, Николай Зубов бил тяжелой табакеркой. Официально это убийство было объявлено апоплексическим ударом.

Дело было сделано ловко и быстро. Пален, державшийся в момент убийства в тени, вновь стал командовать заговорщиками (некоторые современники тех событий, как и историки, полагают, что в случае неудачи он арестовал бы покушавшихся на императора и постарался бы выдать этот «ночной кошмар» за свой героический подвиг).

Ночью же 12 марта граф Пален был несколько часов как бог. Он лишил жизни одного божьего помазанника и благословил на царствование другого. По воспоминаниям графа А. Ф. Ланжерона, долго беседовавшего потом с Паленом (1804 г.), Беннигсеном и великим князем Константином (1826 г.), именно Пален первым вошел в комнату царевича Александра, который в те минуты и сам мог ждать, что станет жертвой террора. Пален сказал: «Будет ребячиться! Идите царствовать, покажитесь гвардии» («Цареубийство…»).

Манифест о восшествии Александра I на престол вызвал восторг у дворянства. В своих обещаниях тот был настоящим наследником Екатерины Великой. Новый император сразу заключил мир с Англией, с которой его отец готов был воевать в угоду Наполеону, и отозвал казаков, отправленных «отнимать у Англии Индию». Вскоре была восстановлена грамота о вольности дворянства, данная Екатериной II, и упразднена Тайная канцелярия – страшное орудие его отца, всюду искавшего крамолу. Возвращены многие ссыльные и арестованные.

А граф Пален… Он спас Россию от «деспота» и был «пожизненно сослан». По настоянию вдовы Павла I, Марии Федоровны, он был вскоре уволен в отставку с приказанием немедленно выехать в свое курляндское поместье, где тихо и мирно прожил еще четверть века.

1804 г.

…Затем над ним совершили постыдный судебный процесс, разыграв над телом схваченного человека, которого собирались убить, театральное подобие законности. Герцог ждал неизбежного, ведь у участников суда не было другого выбора, кроме как распорядиться о том, чтобы привезенного к ним человека казнили. Причина была дана им свыше. Велено было казнить этого молодого эмигранта, за то, что он собирался… завоевать Францию, как это фактически сделал сам Наполеон.

Теперь, боясь потерять власть, Наполеон начал пугать врагов – расправляться со своими подозрениями и подозрительными же людьми всякий раз, едва что-то мнилось. Эта его решительность была не только преступна сама по себе, но и, как показали обстоятельства, ошибочна. Это было больше, чем стрелять из пушки по воробьям, это было стрелять из пушки в никуда – не зная совсем, откуда придет опасность, и выдавая этот «секрет Полишинеля» всему свету. В ожидании преступных заговоров против своей особы, в бореньях с ними, «новый Цезарь», Наполеон, похоже, отчаялся. И теперь велел схватить за пределами страны некоего человека, герцога-эмигранта из прославленного рода Конде, и немедленно его расстрелять в острастку другим.

Чтобы этот инсценированный суд хотя бы немного напоминал настоящий, герцогу даже придумали конкретное обвинение. Его следовало расстрелять потому, что он якобы «получал деньги из-за границы, дабы содействовать вторжению врагов Франции в ее пределы».

Эта казнь должна была запугать всех эмигрантов – врагов Наполеона. Приговоренный к смерти человек, в жилах которого была и толика королевской крови, в сущности, был «неодушевленным предметом», орудием, сделанным из живой плоти, коим Наполеон теперь пробовал стращать всю враждебную ему заграницу.

Подобный образ мыслей привел в особенное бешенство всех врагов Наполеона за пределами Франции. Никто из них не сомневался, что Наполеон был преступником, узурпатором, захватившим престол. Зато теперь все они видели, как он заблуждается в своих рассуждениях, как он ошибочно думает.

Луи Антуан де Бурбон-Конде, герцог Энгиенский (1772–1804), – а казнить предстояло его, – почти половину жизни провел за границей. Он бежал из Франции вместе с отцом в 1789 г., когда революция только начиналась. Их предусмотрительность спасла им жизнь, но юный герцог не хотел мириться с потерей всего, чем владели предки. В 1792 г., в 20 лет, он записался в армию, которую собрал его дед, Луи Жозеф де Бурбон, князь Конде, готовившийся «напасть на негодников» и покорить страну, как взбунтовавшуюся деревню. В его армии внук стал офицером кавалерии.

Казнь герцога Энгиенского. Гравюра 1836 г.

Десять лет пролетели, словно грустный сон. Армия не добилась побед и в 1802 г. была распущена. Герцог поселился в Эттенхайме (герцогство Баденское), иногда приезжая ненадолго в Страсбург, где у Бурбонов имелись доверенные агенты.

Между тем в соседней Франции спокойствия не было. В феврале 1804 г. здесь раскрыли заговор, который готовили три генерала – роялист Жорж Кадудаль (1771–1804), любимец Конвента Жан-Шарль Пишегрю (1761–1804), а также военный соперник Наполеона, Жан Виктор Моро (1763–1813).

Покушение должно было состояться в Мальмезоне, частной резиденции Наполеона в окрестности Парижа. Когда планы генералов, этих неудачных подражателей ловкача Бонапарта, сорвались, первый консул решил, что заодно следовало бы и примерно погрозить монархистам. Надлежит взять кого-либо из Бурбонов и притянуть к разоблаченному заговору. Этот «кто-либо», как хорошо было известно, жил недалеко от французской границы. Этот «кто-либо» был фигурой незначительной – разменной пешкой в политической игре. Схватить его, как думалось Наполеону, будет делом простым.

Похищение должно было состояться в ночь с 14 на 15 марта 1804 г. По приказу Наполеона в Эттенхайм отправились отряд жандармов и 300 драгун под командованием бригадного генерала Мишеля Орденера (всю оставшуюся жизнь тот будет уверять, будто не знал, что везет своего пленника на казнь).

Когда эта маленькая армия остановилась возле дома герцога, тот уже не сопротивлялся. На пути во Францию, в Венсенский замок, расположенный близ Парижа и знаменитый своей тюрьмой, герцог, впрочем, не скрывал ненависти к Наполеону и клялся, что будет использовать любую возможность, чтобы бороться с узурпатором. Захваченные у него бумаги свидетельствовали, что Бурбоны и впрямь надеялись свергнуть первого консула – Наполеона. Узнав об этом, тот впал в бешенство: «Почему они не выступают с оружием против меня? […] Вместо этого они подсылают уличных бандитов, взрывают Париж, убивают невинных людей. За это они прольют кровавые слезы!»

20 марта герцог предстал перед военным судом. Председательствовал в нем генерал Пьер-Огюстен Юлен. Подсудимый гордо заявил, что он – враг Бонапарта, но никакого участия в заговоре против него не принимал. Герцог требовал разбирательства. Его не было. Наполеон распорядился немедленно вынести смертный приговор.

21 марта в четыре часа утра роковые слова были произнесены. Через полчаса расстрельная команда из 16 жандармов привела приговор в исполнение прямо у стен замка.

С юридической точки зрения казнь герцога Энгиенского была преступлением, с политической оказалась ошибкой. Власти Пруссии и других германских государств были возмущены нарушением международного права. Их суверенитет был теперь под угрозой. Произвол Наполеона, похоже, не знал границ.

Однако во Франции «узурпатор» торжествовал. После показательной расправы над герцогом Энгиенским, после этой «террористической казни», как назвал ее французский писатель XIX в. Луи Бержерон, роялисты более не покушались на жизнь Наполеона. Заговоры прекратились. Во Франции воцарилось показное единомыслие. Наполеон же в ответ на возмущение заграницы позволил себе торжествующе заявить: «Я и есть Французская революция».

Впоследствии Жозеф Фуше, при Наполеоне трижды бывший министром полиции, якобы отозвался о его решении расправиться с герцогом Энгиенским известной фразой: «Это хуже, чем преступление, – это ошибка» (ее часто приписывали также министру иностранных дел Талейрану). По другой версии, Фуше, узнав об этом жестоком убийстве, сказал: «Это был напрасный пушечный выстрел».

Сам Наполеон впоследствии пытался свалить вину за это преступление на Талейрана, а также тогдашнего министра полиции Савари. В своих мемуарах, написанных впоследствии на острове Святой Елены, он утверждал, что Талейран передал ему письмо от герцога Энгиенского лишь через два дня после казни. Однако герцог не писал никакого письма «узурпатору».

После Реставрации – возвращения во Францию династии Бурбонов в 1814 г. – Талейран, как, впрочем, и Савари, сумел оправдаться перед новым королем Людовиком XVIII. Позднее, в 1823 г., французский юрист Андре Дюпен опубликовал материалы по делу герцога Энгиенского и засвидетельствовал грубые нарушения закона. Новый король распорядился перезахоронить останки герцога в часовне Венсенского замка. В честь него был воздвигнут памятник.

1812 г.

Наступление было стремительным. На рассвете 12 июня 1812 г. «Великая армия» Наполеона численностью в 640 тысяч человек переправилась через Неман и вторглась в пределы Российской империи. Русская армия насчитывала 590 тысяч человек. Она была разделена на три группы, далеко отстоявшие друг от друга. Ими командовали генералы М. Б. Барклай-де-Толли, П. И. Багратион и А. П. Тормасов. Император Александр I (1777–1825) находился при штабе армии Барклая. В те дни он клятвенно обещал: «Я не положу оружия, доколе ни единого неприятельского воина не останется в царстве моем». Однако события развивались так быстро, что казалось: он бросает слова на ветер. Империи Наполеона суждено прирасти еще и Россией.

Армии Барклая и Багратиона быстро отступали, как нищие, гонимые бурей. В России не было всеобщей воинской повинности, а потому, чтобы срочно пополнить армию, император обнародовал 6 июля манифест с призывом создавать народное ополчение. Тогда же и Барклай-де-Толли призвал всех к вооруженному восстанию против неприятеля. В августе на смоленской земле уже действовали первые партизанские отряды.

К тому времени обе русские армии успели соединиться под Смоленском, выдержали кровопролитное сражение, длившееся три дня (4–6 августа), и оставили Смоленск. В борьбе за этот город французы потеряли свыше 20 000 человек, а русские – около 10 000. Для армии Наполеона это была серьезная потеря, теперь ее численность сократилась всего до 200 тысяч человек – многие были оставлены на оккупированной территории, кто-то отстал, заболел, часть солдат были потеряны в стычках с партизанами.

В конце августа в 110 километрах от Москвы состоялось грандиозное Бородинское сражение – битва за Москву. К этому времени у русской армии наконец появился главнокомандующий – М. И. Кутузов, ученик и соратник А. В. Суворова. Он прибыл в войска 17 августа, а 26-го и произошла знаменитая битва.

Император Александр I в Вильно. Гравюра XIX в.

Русская армия насчитывала 132 тысячи человек (в том числе 21 тысячу плохо вооруженных ополченцев), а французская – 135 тысяч. В боях у Шевардинского редута 24 августа и у села Бородина Наполеон потерял 58,5 тысячи солдат и офицеров. Потери русской армии составили 44 тысячи человек, в том числе около тысячи офицеров и 23 генерала. Через две с небольшим недели умер от ранения Багратион.

1 сентября в деревне Фили под Москвой состоялся военный совет, на котором обсуждался дальнейший план войны. По настоянию Кутузова и Барклая решено было сдать Москву без боя, чтобы сохранить армию. Закрывая совет, Кутузов сказал: «Что бы ни случилось, я принимаю на себя ответственность пред государем, Отечеством и армиею».

В манифесте, написанном по повелению Александра I государственным секретарем, адмиралом и литератором А. С. Шишковым, говорилось, что неприятель занял Москву «не оттого, чтоб преодолел силы наши или бы ослабил их, но потому, что главнокомандующий сам уступил временной необходимости, дабы затем, с надежнейшими и лучшими способами, превратить кратковременное торжество неприятеля в неизбежную ему гибель».

На следующий день русская армия вышла из Москвы. Ее сразу же заняли французские войска. Наполеон полагал, что война окончена, и ждал предложений о мире.

Итак, в начале сентября значительная часть Российской империи, включая ее древнюю столицу, Москву, была захвачена «гостем», Наполеоном, в результате его стремительного наступления. Но это было хуже, чем наступление, – это была ошибка.

Теперь союзником русской армии стало время. Оказалось, что армия Наполеона не столько захватила Москву, сколько была заперта в ней. Вскоре большая часть города была уничтожена страшными пожарами. Французы накануне зимы оказались в пустом краю, среди бесплодных пепелищ. Командование рассылало во все стороны от Москвы отряды в поисках провианта – чаще всего их находили партизаны и уничтожали. За месяц пребывания в Москве армия потеряла около 30 тысяч человек.

7 октября Наполеон вывел армию из Москвы. Началось отступление из России, страшное для самой французской армии, большая часть которой погибнет на этом пути или будет пленена русскими войсками. Тарутино, Малоярославец, переправа у реки Березины 14–16 ноября – всюду французы были биты.

В романе «Александр I, или Северный Сфинкс» французский писатель Анри Труайя рисует жуткую картину: «При морозе – 28° орда перешедших через Березину ковыляет к Вильне. Их лица почернели, дыхание замерзает на губах, из носа идет кровь; они падают. На всем пути отступления громоздятся трупы. Волки нападают на раненых, не имеющих сил подняться и остающихся лежать на снегу» (1980; рус. изд. 1997). Только возле Березины погибли или были взяты в плен до 35 тысяч французов.

Вскоре Наполеон тайно уехал в Париж, бросив армию, как это уже было во время Египетской кампании. В середине декабря разрозненные остатки «Великой армии» переправились через Неман, покинув Россию.

Кутузов вступил в Вильну (ныне – Вильнюс) 30 ноября. Французы так быстро оставили город, что не успели даже уничтожить припасы и бросили на произвол судьбы всех больных и раненых (их было, по некоторым оценкам, до 20 тысяч).

Чуть позже, 11 декабря, в этот город прибыл Александр I. На следующий день победа над французами была отпразднована обедом, во время которого стреляли из французских пушек, и балом, где Кутузов поверг к ногам императора французские знамена. Однако в Вильне Александру I открылась и другая, страшная картина – изнанка войны. В одном только Базилианском монастыре было свалено 7500 разлагавшихся трупов. «В домах с выбитыми стеклами зияющие дыры и щели в стенах заткнуты обрубками человеческих тел для защиты от холода живых» (Труайя).

Здесь, в Вильне, 13 декабря император подписал составленное А. С. Шишковым обращение к жителям Варшавского герцогства. Они были напуганы вторжением русской армии, многие из них полгода назад встречали Наполеона как освободителя, служили ему и теперь в ужасе ждали беспощадных расправ и массовых наказаний. Однако Александр I был милостив к своим будущим подданным. Он возвестил им: «Россия умеет побеждать, но никогда не мстит».

Император весь был устремлен в будущее. Он не хотел и слышать о том, что война окончена, раз французская армия покинула пределы России. Все десять лет царствования он (с перерывами) воевал с Наполеоном и понимал лучше своих генералов, что его противник одержим жаждой завоеваний. Едва он соберется с силами, как вновь продолжит эту бесконечную войну. «Прочный и продолжительный мир можно подписать только в Париже», – заявил Александр I. Освободив Россию от Наполеона, он должен был стать теперь и освободителем Европы. Он шел побеждать, но не мстить.

По приказу царя русские войска покинули Вильну и вошли на территорию Великого герцогства Варшавского. В написанном в первые дня января 1813 г. письме своему другу, польскому и русскому политику Адаму Чарторыйскому, Александр почти повторил слова, сказанные ранее в обращении: «Месть – чувство мне незнакомое: для меня высшее счастье – платить добром за зло. Моим генералам отданы строжайшие приказы обращаться с поляками дружески и по-братски». Для себя он решил, что по праву победителя включит теперь герцогство Варшавское, находившееся перед войной под протекторатом Наполеона, в состав Российской империи, а его армия продолжит свой Заграничный поход.

Весной 1813 г. русские войска под командованием Кутузова вступили на территорию Пруссии. Перед тем как пересечь границу, Александр I обратился к армии, еще раз предостерегая победителей от мести по отношению к побежденным: «Мы стоим за веру против безверия, за свободу против властолюбия, за человечество против зверства».

Впереди был Париж…

1813 г.

Начинался Заграничный поход славной русской армии, изгнавшей Наполеона из пределов Отечества, и император Александр I 5 февраля 1813 г. учредил медаль «В память Отечественной войны 1812 года».

В его указе говорилось: «…Воины! В ознаменование сих незабвенных подвигов ваших повелели Мы выбити и освятить серебряную медаль. […] Всяк из вас достоин носить на себе сей достопамятный знак, сие свидетельство трудов, храбрости и участия в славе; ибо все вы одинакую несли тяготу и единодушным мужеством дышали. Вы по справедливости можете гордиться сим знаком…»

22 декабря 1813 г. указом главнокомандующего армиями М. Б. Барклая-де-Толли было объявлено «О раздаче установленной (серебряной) медали в память 1812 года». Ее полагалось выдавать «строевым чинам в армии и ополчениях всем без изъятия, действовавшим против неприятеля в продолжение 1812 года». Среди медиков и лиц духовного звания ею награждали тех, кому доводилось бывать на полях сражений под неприятельским огнем.

На аверсе медали было изображено «всевидящее око» Всевышнего, окруженное лучами света. Внизу, по дуге, располагалась надпись «1812 годъ». Оборотная сторона медали была украшена памятными словами, нанесенными в четыре строки: «Не намъ, не намъ, а имени Твоему». Носить медаль подобало на ленте ордена Андрея Первозванного (голубого цвета). Всего было отчеканено 260 000 подобных наград.

Медаль в память победы 1812 г.

Между тем война неуклонно подвигалась к концу. В полдень 31 марта 1814 г. русская и прусская гвардии во главе с императором Александром I триумфально вступили в Париж. Два месяца спустя, 30 мая, был подписан мир. Франция восстанавливалась в границах 1792 г. Отныне ею вновь правил король.

Через три месяца, 30 августа, император своим манифестом учредил аналогичную медаль из темной бронзы. Ей надлежало награждать дворян и купцов, проявивших в годы войны с Наполеоном «беспримерную ревность щедрым пожертвованием не токмо имуществ, но и самой крови и жизни своей». Были отчеканены 64 662 такие медали. Нередки были случаи, когда дворяне, сражавшиеся в эти годы в армии, удостаивались сразу двух наград, серебряной и бронзовой. Через полтора года по императорскому указу от 8 февраля 1816 г. точно такие же медали, только меньшего размера, было разрешено носить и женщинам из дворянских семейств. Этих медалей отчеканили 7606. Надпись, украсившая все эти памятные медали, была сокращенной цитатой из Библии: «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу, ради милости Твоей, ради истины Твоей» (Псалтирь, 113, строка 9).

Распорядившись украсить медали именно этой надписью, император помнил прежде всего о том, что победой в войне, которая, казалось, была уже проиграна, он обязан не мудрости своей, а исключительно Промыслу Божьему. Не он, император, завоевал победу, а она снизошла на него и его армию по воле и милости Бога. «Господь шел впереди нас. Он побеждал врагов, а не мы», – эта мысль теперь неизменно укрепляла Александра I Благословенного во всех его деяниях. Среди других европейских монархов он чувствовал себя богоизбранным царем.

Об этом пишет и Л. Н. Толстой в эпилоге романа «Война и мир»: «…Александр I, исполнив свое призвание и почуяв на себе руку Божию, вдруг признает ничтожность этой мнимой власти, отворачивается от нее, передает ее в руки презираемых им и презренных людей и говорит только: “Не нам, не нам, а имени Твоему!”» (Ч. 1, IV).

Когда-то, в Средние века, эти же смиренные слова были девизом могучего Ордена тамплиеров, существовавшего с 1119 по 1312 г. По-латыни девиз звучал так: «Non nobis, non nobis, Domine Sed nomini tuo da gloriam» – «Не нам, Господи, не нам, но имени Твоему дай славу». Именно эти слова были начертаны на черно-белом знамени тамплиеров, где белый цвет символизировал душевную чистоту и преданность христианской вере, черный же цвет грозил всем неверным, звал на борьбу с ними.

Отправляясь в сражение, тамплиеры торжественно пели этот псалом, чьи строки стали их девизом. Это придавало им силы и мужество в предстоящей борьбе, награждало их надеждой, ведь, только повинуясь Господу, Его воле, можно было ради веры христианской устремляться на битву. Лишь в Его власти было дать победу.

В эту высшую реальность творящейся перед нами истории свято верили и средневековые рыцари-тамплиеры, и император Александр I, единственный великий мистик на российском троне. Его истовая вера в святость русского триумфа 1812 г., в соединенность этой победы с высшим, небесным Законом, передалась и одному из его преемников, вошедшему в историю под славным именем «Освободитель». Всю свою жизнь на троне он, император Александр II, избавлял крестьян от рабства, подданных – от дурных законов, а единоверцев – от злой неволи.

В 1878 г. русская армия одержала еще одну великую победу, освободив земли Балканского полуострова, населенные южными славянами, от турецкого владычества. Своим указом от 17 апреля 1878 г. император учредил медаль «В память Русско-турецкой войны 1877–1878». Их отчеканили из серебра (83 334 медали), светлой бронзы (635 921 медаль) и темной бронзы (335 424). Серебряными медалями награждали лишь тех, кто оборонял Шипкинский перевал и Баязет, а с 1881 г. – еще и тех, кто участвовал в осаде Карса.

На лицевой стороне всех медалей был изображен православный крест, окруженный сиянием. У его подножия находился поверженный полумесяц. Вдоль бортика с двух сторон были нанесены даты: «1877» и «1878». На оборотной стороне медали была начертана все та же надпись: «Не намъ, не намъ, а имени Твоему».

И пока Его милость была ниспослана России, русскому оружию были дарованы и эти, и другие славные победы. И из горнила войны Россия выходила непокоренной, убереженной Богом.

1827 г.

…Неподалеку от Таганрога карета остановилась. Из нее выпорхнула стройная пятнадцатилетняя девочка и побежала к морю. Оно все было покрыто волнами, налетавшими на берег. Девочка то мчалась от них прочь, то спешила догнать отступавшую волну.

Поблизости находился знакомый ее отца, поэт, видевший эту сцену. Пройдет несколько лет, и в первой главе «Евгения Онегина» княгиня Мария Николаевна Волконская, урожденная Раевская (1804–1863), встретит прелестные стихи, посвященные ей одной: «Как я завидовал волнам, бегущим бурной чередою с любовью лечь к ее ногам!» (1, XXXIII).

Ее безмятежная юность, впрочем, кончилась сразу. Ее мужа, одного из руководителей декабристов, князя С. Г. Волконского, лишили титула, состояния и гражданских прав и приговорили к двенадцатилетним каторжным работам и пожизненной ссылке. 26 июля 1826 г. с другими декабристами его отправили в Сибирь.

Княгиня Волконская заложила свои драгоценности, заплатила долги мужа и 15 декабря 1826 г. написала письмо царю, прося разрешение следовать за мужем.

Формальности были быстро улажены, и юная красавица отправилась в Сибирь. В Москве она остановилась у своей родственницы (по мужу), поэтессы и хозяйки литературного салона З. А. Волконской. 27 декабря в честь своей гостьи та пригласила итальянских певцов, бывших в ту пору в Москве. Среди гостей оказался и Александр Сергеевич Пушкин (1799–1837). Еще недавно он сам за свои революционные стихи был отправлен в ссылку, и ее отец, Н. Н. Раевский, вспоминала в своих «Записках» М. Н. Волконская, «принял участие в бедном молодом человеке, одаренном таким громадным талантом, и взял его с собой, когда мы ездили на Кавказские воды, так как здоровье его было сильно расшатано».

Увидев теперь бедную молодую княгиню и узнав о ее близком отъезде, Пушкин, друг и знакомый многих декабристов, решил отправить вместе с ней свои послания к узникам.

Цитата из послания А. С. Пушкина к декабристам

Посланий было два. Среди тех, кто вышел на Сенатскую площадь в Санкт-Петербурге 14 декабря 1825, был ближайший друг поэта – И. И. Пущин (1798–1859). Поступив в 1811 г. в Царскосельский лицей, они легко сдружились – они были поселены в соседних комнатах и вечерами подолгу разговаривали обо всем. Этот «ветреный мудрец» Пущин стал лучшим товарищем и собеседником юного поэта.

Выйдя из лицея, Пущин стал офицером, а вскоре вступил в тайное общество. Туда же он хотел позвать и Пушкина, но того как раз не было в Петербурге. Позднее Пущин, по его словам, раздумал это делать по нескольким причинам. Его друг был очень неосторожен, горяч и болтлив, водил знакомства с людьми ненадежными. Доверить ему тайну было все равно что раскричать ее. Пущин заметно замкнулся. Это раздражало его друга, поэта. Но ссора не успела последовать. Ходившие в списках стихи Пушкина были слишком обидны для властей – его выслали из столицы на южную окраину империи.

Разлука оказалась долгой, а вскоре и вечной. В конце 1824 г. Пущин узнал, что его друг сослан на безвыездное жительство в псковскую деревню, и тут же взял отпуск, чтобы в январе съездить к нему. Разговор двух друзей был очень откровенным. Пущин наконец признался, что тайное общество в столице все-таки существует, но от Пушкина из недоверия к нему это скрывают. Поэт после перенесенных испытаний был уже не тем беспечным повесой, что прежде. Он спокойно принял это известие: «Может быть, ты и прав, что мне не доверяешь. Верно, я этого доверия не стою – по многим моим глупостям».

Поздно ночью они распрощались. Пущин навсегда уехал от друга. 15 декабря 1825 г., на следующий день после поражения декабристов, будущий министр иностранных дел, князь А. М. Горчаков, лицейский товарищ Пущина, срочно привез ему заграничный паспорт, чтобы он мог на иностранном корабле бежать от ареста. Пущин отказался, посчитав это предательством своих друзей по несчастью. Другому гостю, поэту, князю П. А. Вяземскому, он передал на сохранение портфель с дорогими ему бумагами, в их числе стихами Пушкина (не политическими, а вполне безобидными). Через 32 года, в 1857-м, Вяземский вернул другу портфель в первый же день его возвращения в Петербург – город, где 15 декабря 1825-го Пущин был арестован и заключен в Петропавловскую крепость.

Пушкин не мог отплатить другу тем же и навестить его – к Пущину его не пустили бы ни в Шлиссельбургскую крепость, где тот содержался еще полтора года после вынесения приговора, ни в Сибирь, где он отбывал вечную каторгу. Поэту оставалось надеяться на то, что его «свободный глас» будет услышан и в темнице. Через полгода после высылки первых декабристов в Сибирь он пишет два стихотворения, адресованных всем им и отдельно Пущину. Он надеется переправить их с княгиней Волконской, уезжавшей в Сибирь, но той пришлось спешить, и новой встречи с Пушкиным она не дождалась.

Однако примеру Волконской скоро последовали другие жены декабристов. В начале января из Москвы на сибирскую каторгу поехала Александра Григорьевна Муравьева (1804–1832), жена декабриста Н. М. Муравьева, автора проекта конституции, которая превратила бы Россию в конституционную монархию и разделила бы ее на штаты по американскому образцу.

Именно Муравьевой Пушкин и передал два написанных им стихотворения. По словам очевидцев, поэт был очень взволнован и, прощаясь, крепко сжал руку Муравьевой. Это была хрупкая, обаятельная женщина. Декабристы называли ее «незабвенной спутницей нашего изгнания». Для всех заключенных «она являлась истинным провидением», писала в 1916 г. на страницах «Исторического вестника» (№ 11) ее правнучка А. Бибикова. «Она больше всех заботилась и помогала своим товарищам по несчастью». По словам одного из них, И. Д. Якушкина, «кошелек ее был открыт для всех».

Муравьева приехала в Читу, в то время еще не город, а заброшенное селение, где жили три сотни человек, и купила домик вблизи острога. Но вернуться из Сибири ей было не суждено. Нездоровая, сырая местность, недостаточно теплая одежда, тяготы, заботы и тревоги – все это подорвало ее силы. Она умерла, оставив мужу четырехлетнюю дочь.

Среди привезенных же ею в Читу подарков были и два потаенных стихотворения Пушкина. Первое – Пущину – он начал писать еще в 1825 г. Год спустя, 13 декабря 1826-го, он взял пять написанных прежде строк, говоривших о приезде Пущина в Михайловское, и добавил другую концовку, посвященную уже судьбе своего «первого», «бесценного» друга. Вот эти новые строки:

Пущин вспоминал впоследствии: «Пушкин первый в Сибири встретил меня задушевным словом. В самый день моего приезда в Читу вызывает меня к частоколу Муравьева и отдает листок бумаги, на котором неизвестной рукой написаны были: “Мой первый друг, мой друг бесценный”. Отрадно отозвался во мне голос Пушкина».

Второе послание поэта, написанное в конце декабря 1826 или начале января 1827 г., было обращено уже ко всем декабристам. Оно начиналось знаменитыми сегодня словами:

В многочисленных списках это стихотворение быстро разошлось среди декабристов. Оно было исполнено глубокого сочувствия к ссыльным, их семьям и их делу. На пророчество же поэта о грядущей судьбе узников:

поэт-декабрист, князь А. И. Одоевский ответил уверенными словами:

Их скорбный труд не пропал. Много лет спустя другой русский революционер, В. И. Ленин, взял последнюю строчку из стихов Одоевского эпиграфом для подпольной газеты «Искра». Его партия, в конце концов, разожгла из искр недовольства Октябрьскую революцию. Темницы рухнули, но возле руин не было ни радости, ни свободы. Там ждали ненависть и гнев. В России начиналась великая Гражданская война. Во глубине сибирских руд вновь предстояло открыться тюрьмам.

1832 г.

Эта лаконичная, жесткая фраза прусского генерала и военного теоретика Карла фон Клаузевица (1780–1831) в свое время шокировала многих. Это была одна из ключевых фраз его емкого философского труда «О войне», увидевшего свет в 1832 г., уже после смерти автора, так и не завершившего работу над книгой, которая вот уже почти два столетия вызывает огромный интерес у читателей и специалистов.

Советский военный историк А. А. Свечин так отозвался о сочинении Клаузевица: «Этот капитальный труд, несмотря на свою незаконченность, является как бы “философской поэмой”, из которой нельзя выбросить ни слова» («Клаузевиц», 1935). Сам генерал признавался: «Задачей моего честолюбия являлось написать книгу, которую не забыли бы по прошествии двух-трех лет и в которую человек, интересующийся предметом, заглянул бы не один только раз» (цит. по Свечину). Автор этого достиг. Его логика крепка, как сталь. Его фразы, как обоюдоострое оружие, могут всегда обернуться неожиданной стороной – и удивить, сразить.

К. фон Клаузевиц и издание его трактата «О войне». 1832 г.

Вот и интересующая нас фраза, она представляет собой слегка отшлифованный заголовок одного из разделов книги: «Война есть продолжение политики, только иными средствами» (ч. 1, гл. I, загл. разд. 24). На первый взгляд, от нее веет полной безнадежностью. Пока люди занимаются политикой, будет литься кровь, идти война. Но у Клаузевица часто бывает так: чтобы понять точный смысл многих его фраз, в них надо вчитаться не единожды и обратить внимание на контекст сказанного.

Рассуждая в этом разделе о войне («Война есть не только политический акт, но и подлинное орудие политики, продолжение политических отношений, проведение их другими средствами»), Клаузевиц убеждает читателя в том, что целью политики не может быть перманентная война, «война всех против всех». Конечная цель политики – все-таки мир, и достигать его приходится иногда самыми решительными военными средствами: «…Политическая задача является целью, война же только средство, и никогда нельзя мыслить средство без цели».

В разгар войны следует помнить об этом, и дипломаты должны внимательно дожидаться момента, когда цель – выгодный мир – будет ближе всего. Вот тогда надлежит окончить войну: «Как только потребуется затрата сил, превышающая ценность политической цели, от последней приходится отказываться; в результате заключается мир» (ч. 1, гл. II).

Клаузевица обычно считают военным теоретиком, но, поскольку война являлась для него «продолжением политики», он был прежде всего политическим теоретиком. Он анализировал ту область политики, где ее традиционные, «мирные» средства оказываются недостаточны, и тогда министры и монархи умолкают – командуют генералы, говорят пушки. «Войну мы должны мыслить при всех обстоятельствах не как нечто самостоятельное, а как орудие политики; только при таком представлении о войне возможно не впасть в противоречие со всей военной историей» (ч. 1, гл. I, разд. 27).

На протяжении 80 лет после появления книги Клаузевица в Европе царил худой мир, иногда сменявшийся короткими войнами, точно просчитанными, как дипломатические ходы. Такими были войны его родной Пруссии с Данией (1864), Австрией (1866) и Францией (1870–1871). Все они были подчинены одной политической задаче – объединению Германии. Ее нельзя было решить, не устраняя военным путем преграды, стоявшие на пути, – не нанося разгромных поражений странам, мешавшим Германии (читай: Пруссии) укрепиться. Там, где бессильна была политика, выручала война.

Однако фраза Клаузевица, выглядевшая как непреложный закон, была фразой-ловушкой. Она приучила европейских политиков к тому, что любые дипломатические затруднения можно разрешить военным путем. Так, им казалось, можно быстрее добиться своих целей.

Целое поколение европейских политиков начала XX в. с одинаковым энтузиазмом готовилось к новой скоротечной войне, которая, думалось им, поможет разрешить накопившиеся противоречия. Скоро отгремят пушки и генералы вернут армии в казармы, а политики сядут за стол переговоров, чтобы по итогам войны перекроить карту Европы и – на долгие годы вперед – установить новый миропорядок, как это было при Клаузевице, в дни Венского конгресса 1814–1815 гг.

Но «с тех пор, как в Бонапарта гусиное перо направил Меттерних» (О. Э. Мандельштам. «Европа»), многое изменилось. И в 1914 г., уже через несколько месяцев после начала европейской войны, стало ясно, что ситуация вышла из-под контроля. Война была поистине великой, она развивалась по своим внутренним законам, опрокидывая расчеты политиков и не давая им себя остановить. Для крупнейших европейских империй начала XX в. – России, Германии, Австро-Венгрии, Турции – война стала завершением политики иными средствами. Эти империи исчезли с политической карты мира.

Великая война, вопреки ожиданиям, не решила многих проблем. Она лишь уничтожила одни государства, создала другие. Но и эти новые государства испытывали серьезнейшие политические проблемы. Разрешить их (о, эта фраза-ловушка!) можно было, казалось, опять же военными средствами.

Невыученные уроки Первой мировой войны породили Вторую мировую.

1833 г.

21 марта 1833 г. министром народного просвещения Российской империи был назначен Сергей Семенович Уваров (1786–1855), к тому времени уже много лет, с 1818 г., возглавлявший Императорскую (ныне – Российскую) академию наук. Обязанности президента Академии он исполнял до последнего дня жизни. За минувшие два столетия никто дольше него не находился в этой должности. Министром же он оставался вплоть до 20 октября 1849 г. За более чем двухвековую историю Министерства просвещения дольше него пребывал на этом посту лишь М. А. Прокофьев, министр просвещения брежневской эпохи (1966–1984).

Уже эта «непотопляемость» министра и президента, графа (с 1846 г.) Уварова привлекает к нему внимание. Он был одним из столпов николаевской эпохи, традиционно именуемой в советской историографии «реакционной», но из учебных заведений, которые он курировал в 1830—1840-е, вышло великое поколение реформаторов, преобразивших Россию при Александре II на многие десятилетия вперед. В недрах выстроенной Уваровым учебной системы взрастали таланты Л. Н. Толстого, Ф. М. Достоевского, Н. А. Некрасова, Н. С. Лескова и многих других славных деятелей русской культуры.

Вступая в должность, Уваров выпустил циркуляр, изложив в нем, каким должно быть народное образование в России. Главную его задачу он свел к краткой формуле, получившей название «уваровская триада». По словам нового министра, обращенным ко всем российским педагогам, «общая наша обязанность состоит в том, чтобы народное образование, согласно с Высочайшим намерением Августейшего Монарха, совершалось в соединенном духе Православия, Самодержавия и народности».

В должность Уваров вступал многое перевидавшим человеком. В 15 лет он начал служить в Коллегии иностранных дел, в 1809 г. стал секретарем посольства в Париже, а в 24 года, когда многие только начинали служить ли, прислуживать ли, оставил дипломатическое поприще и направился совсем к другой цели. Он оказался, как среди долины ровныя, на пустующей ниве просвещения. Никто другой особенно не выделялся здесь. Уваров со своим опытом и напором, своими идеями и работоспособностью был заметен издалека. Его намерения были внятны Богу, дела хорошо видны Государю.

Чиновничье рвение и должностной успех соединялись в нем с научным усердием и любовью к познанию. Его хвалил царь за его дела, но хвалили и Жермена де Сталь, и Гете, и братья Гумбольдты – светочи европейского просвещения – за его статьи по древнегреческой литературе и археологии. Всем же русским литераторам первой трети XIX в. Уваров был, что крестный отец. 14 октября 1815 г. он, наряду с В. А. Жуковским, стал одним из шести основателей литературного общества «Арзамас». Вскоре с согласия Уварова и К° в общество будут приняты все те, кто прославит Золотой век русской словесности: А. С. Пушкин, П. А. Вяземский, К. Н. Батюшков, Д. В. Давыдов.

С. С. Уваров.

Художник В. А. Голике. 1833 г.

Опыт, ученость, ум, талант – все было при Уварове, когда он занимал должность министра просвещения, в то время как в другие времена в России багаж кандидатов на этот пост был порой очень легок и ограничивался одним исполнительским навыком. Этот весомый и разнообразный багаж и сделал Уварова тем, чем он был, человеком «очень непростым, зыбким, не ясным, не однозначным», как характеризует его российский историк А. А. Левандовский («Просвещенный хранитель». «Знание – сила», 2014, № 7).

В юности он был записным либералом; с возрастом, уже к 30 годам, сделался консерватором. Но то и другое не выглядело на нем взятыми напрокат масками, то и другое было разными сторонами его ума и души, коими он поворачивался к людям и обществу. Он был интеллектуал, сделавший карьеру, «человек очень просвещенный, причем не только читающий, знающий, еще и рассуждающий, думающий, рефлексирующий, что – редкость в те времена в высшей среде» (Левандовский). Кем он не был, так это карьеристом, делающим в нужный момент «глубокомысленную мину».

Уварову не было надобности казаться, он был достоин своего Олимпа, обретенного им на ниве русского просвещения. Он думал, размышлял, и задолго до наступления эпохи реформ он реформировал хотя бы одну область общества – систему образования. Она достигла при нем европейского уровня, а Московский университет стал одним из лучших в Европе. Лучшие же его выпускники, как и, например, Петербургского университета, получали право поехать на стажировку, за «учености плодами» — в знатный университетский край, в Германию. Заботился он и о низших ступенях образования – прежде всего о гимназиях. На них он не жалел средств, для них были составлены образцовые учебные планы. При нем в гимназиях стали изучать не только историю или древние языки, но и естественные науки. В школьной программе появились биология, ботаника, химия, физиология, физика.

Для государя же Николая I (1796–1855; годы правления: 1825–1855) Уваров приготовил то, в чем тот так нуждался после восстаний в Петербурге (1825) и Польше (1830–1831), омрачивших начало его правления. Уваров приготовил для него государственную идею – «православие, самодержавие и народность», сразу придавшую высший, провиденциальный смысл всей его деятельности во главе империи. Николай был поставлен Богом на царствование, чтобы среди безумного неверия сберечь православную веру, среди братоубийственных революций укрепить подлинный стержень государства, самодержавие, а в «вавилонском смешении» двунадесяти языков, угрожающем Святой Руси, взрастить и напитать народный дух. Следуя этой мудрой идее, царь мог строить богоизбранную монархию, и сам был теперь первым после Бога, предстателем Его на земле.

Формула Уварова оправдывала не только деятельность царя, но и само существование системы образования в России. Подавив мятежи 1825 и 1830–1831 гг., Николай I понимал, что им побеждены люди, идеи же, рассеянные ими, остались и вновь будут прорастать в других людях. Прежние деятели образования (при Александре I), насмешливо писал Уваров, «хотят просвещения безопасного, т. е. огня, который бы не жег» (из письма к барону Г. Ф. Штейну от 13.11.1813). Затея эта была безо всякого смысла, а потому Уваров нашел новому царю другой огонь, такой же жгучий, распаляющий, но увлекающий людей к другому. Согретые этим огнем души многих талантливых людей (включая Толстого и Достоевского) в последующие десятилетия постигали подлинный дух народа, истинный смысл христианства, вместо того чтобы разжигать огонь революции. Так что идейного творчества Уварова хватило на то, чтобы надолго удержать Россию на краю революционной пропасти, к которой она скатывалась, не дать ей рухнуть в бездну безбожия.

Деловитости же Уварова, ставшего министром просвещения в стране, где были только отдельные выдающиеся лица, хватило на то, чтобы создать в России, в разных ее городах, прослойку совестливой, думающей и трудолюбивой интеллигенции. Так родилось «русское чудо» второй половины XIX в. У его истоков стоял граф Уваров, заложивший его основу, – три мощные неколебимые ступени: «православие, самодержавие и народность». Когда из-за деятельности большевиков три эти ступени были расшатаны, вывернуты, рухнула и вся Россия. Провалилась в бездну – навстречу «зверю из бездны». «…Слиняла в два дня» (В. В. Розанов. «Апокалипсис нашего времени»).

1836 г.

В юности Пушкин был восхищен Чаадаевым. Недаром, желая украсить портрет своего героя, Онегина, он написал: «Второй Чадаев, мой Евгений» (1, XXV). И пусть это касалось лишь франтовства, любви к модной одежде, но и гвардейский офицер Петр Яковлевич Чаадаев (1794–1856) был всем известным щеголем, а еще – удивительным резонером и философом, «человеком удачливым и остроумным, влиятельным вольнодумцем», как охарактеризовал его В. В. Набоков в своих комментариях к «Евгению Онегину». Отсвет этих его блестящих качеств невольно ложился на облик Онегина.

Однако с годами менялся сам Чаадаев, все более увлекаясь католицизмом и мистикой, все сильнее презирая действительность. Менялось и отношение окружающих к нему. В 1836 г., незадолго до смерти, поэт-партизан Д. В. Давыдов в «Современной песне» отозвался о нем прозрачно и презрительно, пусть и не называя его по имени:

Все его любомудрие, ерничал Давыдов, сводится к карикатурной фразе: «Все, что есть, – все пыль и прах!»

В 1821 г. юный Пушкин, отправившись в изгнание, часто вспоминал о «неизменном друге»: «Тебя недостает душе моей усталой». В стихах, обращенных к Чаадаеву, он обещал ему: «Приду, приду я вновь, мой милый домосед, с тобою вспоминать беседы прежних лет». В черновой рукописи он и вовсе называл столичного философа «хранителем моих душевных сил».

С годами эти беседы стали перерастать в споры. Пушкин все чаще не соглашался с Чаадаевым. 19 октября 1836 г., после публикации в «Телескопе» его «Философического письма», одного из нескольких, написанных им в начале 1820-х, Пушкин отправил ему «предлинное письмо», решительно споря со своим прежним наставником и «хранителем» и о роли православной церкви в истории России, и о пресловутой «нашей исторической ничтожности». Споря и приводя противные тому примеры.

Некоторые фразы Пушкин, впрочем, не доверил письму, оставив в черновике, например, свое суждение о том, что император «Александр сам был якобинцем». Там же осталась и дорогая Пушкину фраза, плод глубоких, зрелых размышлений, в которых он укрепился, собирая материалы по истории Пугачевского бунта: «Правительство все еще единственный европеец в России. И сколь бы грубо и цинично оно ни было, от него зависело бы стать сто крат хуже. Никто не обратил бы на это ни малейшего внимания». Общество у нас таково, мог бы добавить Пушкин, что заслуживало деспотического, азиатского правления, но наша власть вот уже второе столетие старалась вести себя по-европейски.

Двумя годами ранее он писал об этом же в статье «Путешествие из Москвы в Петербург» (1834): «Со времен восшествия на престол дома Романовых у нас правительство всегда впереди на поприще образованности и просвещения. Народ следует за ним всегда лениво, а иногда не охотно».

Жившая после Октябрьской революции за границей А. В. Тыркова-Вильямс, автор книги «Жизнь Пушкина», наиболее полной и обстоятельной биографии поэта, писавшейся более двадцати лет, подчеркивала, что сочинения Пушкина 1830-х гг. «полны горячей, горделивой веры в политическую мощь России». Ей, пережившей ужас нового русского бунта, оставалось лишь сожалеть о ранней смерти великого мыслителя и творца и гадать, что, «может быть, проживи Пушкин дольше, его влияние удержало бы русскую интеллигенцию от многих заблуждений и ошибок». Но он умер, и слепой дух разрушения неприметно воцарился в русской культуре. Все, что делало теперь правительство, все его «европейские» меры, объявлялись отныне негодными, мракобесными.

Что же до Чаадаева, то Тыркова-Вильямс, как и многие из тех, кто видел революцию, была теперь к нему строже и беспощаднее, чем Пушкин: «…После всех свирепых уроков истории “Философические письма” поражают предвзятостью рассуждений, слепым преклонением перед Западом. В течение почти столетия руководители русской интеллигенции видели в них образец исторической и публицистической мудрости. Между тем они дышат таким презрением к России, что их трудно читать без горечи и боли».

Пушкин же не стал продолжать спор и убрал из письма к Чаадаеву самые резкие фразы лишь по одной-единственной причине: не потому, что убоялся обвинений в любви к правительству или усомнился в своей правоте, а потому, что ему стало известно об объявлении Чаадаева сумасшедшим. Не желая доставить старому другу лишней боли, Пушкин не стал на него нападать.

Проект об учреждении Московского университета. 12 января 1755 г.

Советский историк Н. Я. Эйдельман, комментируя слова Пушкина, а также схожие высказывания литератора Н. А. Мельгунова, опубликованные четверть века спустя А. И. Герценом («Правительство всегда стояло у нас во главе развития и движения. При пассивном своем характере русский народ не в состоянии был собственными силами, без принуждения выработать из себя многообразные формы жизни. Правительство вело его за руку, – и он слепо повиновался своему путеводителю. Потому нет в Европе народа, у которого бы правительство было сильнее, нежели у нас»), писал, что в истории России XVIII в. – а пример осьмнадцатого столетия был Пушкину и Чаадаеву ближе всего – поразительно много «европейских» законов, «европейских» мер, но среди них регулярно появляются и «совершенно азиатские» законы. Все новые свободы здесь соседствуют со все новым «закрепощением».

Возьмем, например, две прославленные эпохи XVIII в.: правление Елизаветы и Екатерины II. В 1754 г. в России, единственной из крупных стран, отменяют смертную казнь (почти полтора века монархи соблюдают этот закон, делая из него лишь редкие, «чрезвычайные» исключения, как было с Емельяном Пугачевым или декабристами). В 1762 г. издается закон о вольности дворянской – он способствует удивительному феномену русской дворянской культуры: художественной, научной, бытовой. Лучшие европейские философы, Дидро и Вольтер, ставят в пример правителям Франции, Пруссии, Австрии просвещенное правление Екатерины II. Их сочинения, к слову, широко издаются в Российской империи; среди русской аристократии даже входит в моду вольтерьянство. Множатся очаги культуры: в 1755 г. основан Московский университет, в 1757 г. – Академия художеств, в 1765 г. учреждено Вольное экономическое общество.

Но среди этого блеска вольности, милосердия и свободомыслия снова мелькают мрачные «азиатские» маски российской власти. В 1760 г. помещики получают право ссылать крепостных в Сибирь. С 1765 г. они могут отправлять их на каторжные работы. С 1767 г. крестьянам запрещено даже жаловаться на произвол помещиков. В 1783 г. крепостное право вводится на Украине. Лишь в 1861 г. крепостное право в России отменяется. Делает это опять же «европеец» на троне – Александр II.

Вот только два спорщика, Пушкин и Чаадаев, не доживут до этой благостной даты. Оба они, впрочем, увидели бы в этом событии лишь подтверждение своих мнений: Чаадаев – своего мрачного взгляда на Россию, а Пушкин – особого взгляда на власти предержащие в России.

1840 г.

Французский философ начала XX в. Жорж Сорель назвал его «крупнейшим французским философом XIX века». Его работа «Что такое собственность?» (1840) в свое время произвела сенсацию. Именно в ней впервые было сказано: «Собственность – это кража». Для многих теоретиков анархизма она стала таким же непреложным законом, как для физиков – законы Ньютона.

В историю социальной философии XIX в. Пьер Жозеф Прудон (1809–1865) вошел как отец французского анархизма, как основатель «Народного банка» и поборник «мутуализма» (от лат. mutuus, «взаимный»), то есть принципа справедливости и взаимопомощи. По Прудону, то и другое должно было помочь человеку стать независимым от общества, от оков капитала, поработившего свободный труд. Соответственно его девиз «Liberté – Egalité – Fraternité – Mutualité!» – «Свобода, равенство, братство, взаимопомощь!» был девизом Французской революции 1789 г., обновленным на новом историческом этапе.

Сегодня мы вправе именовать Прудона скорее самым забытым философом позапрошлого столетия. Однако может статься, что та философская вера, которую он отстаивал, анархизм, вновь вернет его из небытия. Ведь анархизм – спасительная надежда для многих в годину великих государственных кризисов.

…Прудон родился в предместье Безансона. С детства жил впроголодь, на грани нищеты – его семью разорили долги по кредиту. Уже тогда ему открылось, как несправедлива судьба. Отец, сколько ни работал, оставался нищим. Одна работа не дает богатства, убедился мальчик.

Он рос дикарем – пас коров, бродил по лугам и лесам, но больше всего любил читать книги. С 12 лет он посещал городскую библиотеку, где читал все подряд. Прудон, как и за сто лет до него юный американец Франклин, был в полном смысле слова самоучкой. По книгам он изучил юриспруденцию и латынь, экономику и древнегреческий язык. Поступил учеником в типографию. Казалось, судьба ведет его к успеху и богатству тем же путем, что и Франклина.

В 1837 г. талантливый молодой человек получил трехлетнюю стипендию от Безансонской академии наук. Без этого гранта он вряд ли написал бы книгу «Что такое собственность?», сразу сделавшую его знаменитым.

Для Прудона сама эксплуатация человека человеком коренилась в общепринятом праве собственности. Чтобы сделать людей действительно свободными, это фундаментальное право следовало пересмотреть. Прудон различал право собственности и право владения. Его знаменитая фраза про собственность вовсе не относится к личному имуществу. «Собственность» – это то, что приносит его владельцу доход, не принуждая его трудиться, например проценты, получаемые по кредиту, земельная рента или арендная плата. «Собственник – это тот, кто не сеет, а пожинает».

Отмена любых «нетрудовых доходов» должна была, по мысли Прудона, искоренить неравенство и гарантировать людям одинаковые стартовые условия в жизни. Все, что ты добудешь только своими силами, умом и талантом, – твое. Каждому воздается по его труду и способностям.

Прудон отбросил, как надоевшую мишуру, миф о том, что банкиры и промышленники, эти светочи капитализма, нажили свое богатство «непосильным трудом». Нет, они сделали это, эксплуатируя чужой труд. Фактически они украли труд и доходы других людей, овеществив их в форме своей собственности.

Разумеется, об этом задумывались и до Прудона. К подобному выводу, например, пришел незадолго до Французской революции будущий вождь жирондистов Жак-Пьер Бриссо: «Если сорока экю достаточно для поддержания нашего существования, то обладание 200 тысячами экю есть явная кража и несправедливость» («Философские исследования о праве собственности и воровстве…», 1780).

Прудон и его дети. Художник Г. Курбе. 1865 г.

Однако книга Прудона оказалась очень своевременной. Она вызвала особый интерес еще и потому, что вышла в разгар затяжного экономического кризиса, охватившего Францию в 1840 г. Его последствия были так тяжелы (как это понятно читателю в наши дни!), что привели к новой революции во Франции в феврале 1848 г. и свержению короля Луи Филиппа.

Молодой немецкий публицист Карл Маркс, критиковавший позднее Прудона, был в восторге от его «эпохальной книги». В 1844 г. он лично познакомился с ним. Позднее он даже заимствовал у Прудона понятие «классовой борьбы». В нашем представлении оно неразрывно связано с именем Маркса; оно – его собственность с полным на то правом («собственность – это кража»).

Впоследствии, узнав о смерти Прудона, Маркс вспоминал в письме редактору газеты «Social-Demokrat» И. Б. Швейцеру, какое впечатление произвела на него эта книга: «Вызывающая дерзость, с которой он посягает на “святая святых” политической экономии, остроумные парадоксы, с помощью которых он высмеивает пошлый буржуазный рассудок, уничтожающая критика, едкая ирония, проглядывающее тут и там глубокое и искреннее чувство возмущения мерзостью существующего, революционная убежденность – всеми этими качествами книга “Что такое собственность?” электризовала читателей».

Лишь радикальная реформа экономики, полагал Прудон, может положить конец каждодневной краже чужого труда. Он посвятил этому свой другой знаменитый труд – «Система экономических противоречий, или Философия нищеты» (1846).

Противоречия разрешатся, утверждал он, когда средства производства станут личной собственностью всех желающих, их имуществом. Впрочем, любой человек должен иметь лишь столько средств производства, сколько требуется, чтобы прокормить себя и свою семью.

Такие, как он, мелкие производители будут объединяться в артели, обмениваться продуктами своего труда. Но всякий обмен должен быть справедливым, взаимовыгодным (принцип мутуализма, то есть взаимности, Прудон будет яростно отстаивать до конца жизни). Любое несправедливое присвоение чужого труда ведет к первоначальному накоплению капитала.

На этот раз книга Прудона вызвала недовольство Маркса. Он ответил на нее работой «Нищета философии» (1847), упрекая Прудона прежде всего в том, что тот отвергает не собственность вообще, а лишь монополию на собственность, присвоенную капиталистами. Маркс презрительно сказал, что это взгляды «мелкого буржуа», который постоянно колеблется «между капиталом и трудом, между политической экономией и коммунизмом» (II, § I). Отныне он неизменно аттестовал Прудона как «лавочника», «мещанчика», идущего в социализм. По Марксу, все средства производства следует обобществить. Именно так должно быть в коммунистическом обществе.

Однако идея коммунизма, в Марксовом понимании, была чужда Прудону, как и идея капитализма. Он искал свой особый путь между Сциллой коммунизма и Харибдой капитализма.

Словно две безжизненные горные системы обступили эту волшебную долину, этот идиллический затерянный мир, где люди могли трудиться на себя, в свое удовольствие, не обманывая других, не воруя их труд. В эту долину Утопии Прудон и мечтал привести своих сторонников. Однако разве не утопична была эта картина?

Росший в эпоху романтизма, всеобщего увлечения Средневековьем, Прудон в своей экономической философии словно пытался воскресить давно исчезнувший мир Средних веков с его мастеровитыми и честными ремесленниками и крестьянами. В эпоху крупного машинного производства он мечтал о возрождении мелких, по большей части самодостаточных хозяйств, которые производят все по своим потребностям, а излишки тотчас обменивают на другие нужные им товары. В мире монополий, картелей и трестов мелкие производители от Прудона были так же жалки, как лодчонки, плывущие наперерез эскадре броненосных крейсеров.

Особенно возмущала Маркса нарисованная Прудоном картина общества, где люди искренне и дружно помогают своим ближним, живя не по закону, а по справедливости. В «казарменном социализме» Маркса, управляемом «железной диктатурой пролетариата», такого просто не могло быть. Прудон же рано понял, к чему приведет эта диктатура – «прямиком к рабству и зверству». Наперекор Марксу он отстаивал права любого человека, которые превыше пресловутого «коммунистического коллективизма».

Русский экономист М. И. Туган-Барановский, автор книги «Пьер Жозеф Прудон. Его жизнь и общественная деятельность» (1891), так резюмировал пророческие прозрения Прудона: «Коммунизм есть система самого худшего рабства, так как общность владения требует организации труда, лишает членов общества свободы действия и превращает их всех в чиновников».

По Прудону, все государственные функции следовало заменить системой добровольных договоров между конкретными людьми. Каждый человек – и в этом трагическая утопичность «социализма по Прудону» – обязан был соблюдать эти договоренности по своей воле. Но другого способа победить капиталистическую эксплуатацию и репрессивную государственную машину Прудон не видел.

Прав ли был Маркс, так же безапелляционно судя Прудона, как впоследствии Ленин – Каутского? Между прочим, и Прудон считал себя сторонником «научного социализма». Однако из своей «науки» он делал совсем иные выводы, чем Маркс. Он полагал, что общество можно изменить только в том случае, если удастся провести радикальные экономические и политические реформы. Он слабо верил в новую революцию, в то, что пролетариат самоорганизуется и преобразует общество: с таким же успехом типографский набор литер, упав со стола и рассыпавшись, образует хотя бы фразу «собственность – это кража». Прудон больше верил в то, что среди рабочих будут стихийно возникать какие-то объединения, ассоциации. Они начнут договариваться друг с другом, основываясь на принципах взаимопомощи и взаимовыручки. Так, естественным путем, в низах общества зародится «рабочая демократия», то есть «власть рабочего люда». «Анархия, – проповедовал Прудон, – это порядок без власти».

Однако не Маркс, борец против государственного порядка вообще, а Прудон, мечтавший превратить народную стихию не в разрушительную революцию, а в нечто упорядоченное, провел часть жизни в тюрьме, а не в стенах библиотеки Британского музея.

Поводов, для того чтобы изолировать его от общества как «опасного безумца», было много: это и атеизм Прудона, и его отношение к собственности власть имущих, но прежде всего – личная неприязнь к Луи Наполеону Бонапарту (будущему Наполеону III), ставшему президентом Франции в декабре 1848 г., после того как народ – в ходе Февральской революции 1848 г. – в последний раз сверг монархию в стране.

Прудон был среди тех, кто строил баррикады в те февральские дни и штурмовал Тюильри. Впрочем, к происходившим тогда событиям он отнесся иронически: «Они устроили революцию, не вдохновляясь никакой идеей». Революция вылилась в «бессмысленное уничтожение» всего старого.

В начале июня 1848 г. Прудон победил на дополнительных выборах в Национальное собрание и стал депутатом. Выступая в собрании, он требовал снижения и процентов по займам, и платы за жилье. Своим избирателям из департамента Сена он обещал развивать местное самоуправление и внедрить систему беспроцентных кредитов, что и попытался осуществить полгода спустя, создав Народный банк.

К тому времени пути Маркса и Прудона окончательно разошлись. Маркс стал сторонником свержения буржуазной власти силами организованного пролетариата. Классовая борьба – вот залог счастливого будущего. Программа социалиста и анархиста Прудона была гораздо умереннее.

Зато Прудон считал, что нашел выход из «тупика капитализма». Хозяйственную жизнь надо построить на совсем иных основаниях. «Народные банки» будут скупать товары не за деньги, а за особые «билеты» (меновые свидетельства), заменяющие деньги. В обмен на них любой владелец «билетов» может приобрести имеющиеся в банке нужные ему товары, произведенные другими людьми. Отныне «гибельная власть золота закончится навсегда».

Концепция «меновой торговли» не была изобретена Прудоном. Однако он стал ее главным энтузиастом, он постоянно пропагандировал ее преимущества – тем более что во многих регионах Франции с такой торговлей были знакомы не понаслышке.

Устроение экономики по Прудону вызывало саркастическую усмешку Маркса. Допустим, получив «билет», я хочу приобрести ботинки и шляпу, в которых нуждаюсь, а «народный банк» может выдать мне лишь пшеницу и сахар. Что тогда? У бартерного обмена свои причуды.

И все же идея Прудона поначалу увлекла многих. В Народный банк, организованный им, записались около 27 тысяч частных лиц и целых коллективов. Все они обязались внести в банк по 5 франков, выплачивая в течение 10 месяцев по 50 сантимов. На кон поставлено было честное имя Прудона, хотя в тогдашних условиях банкротство банка было неизбежно.

Впрочем, эксперимент Прудона был прерван непредвиденным образом. Весной 1849 г., после нескольких резких статей в издаваемой им газете «Le peuple», чей тираж достиг уже 70 тысяч экземпляров, правительство – по распоряжению Луи Наполеона – выдало Прудона на судебную расправу за разжигание «ненависти между общественными классами». Он был приговорен к трем годам тюрьмы и арестован летом 1849 г. Ему пришлось ликвидировать свой банк. К слову, в Англии, где по тому же принципу были организованы «народные банки», все они разорились.

Прудон находился в тюрьме Сент-Пелажи с 1849 по 1852 г. Арест решительно повернул его жизнь. Как писал Туган-Барановский, «его политическая роль закончилась навсегда». Арестованный в свободной Франции, он вышел на свободу совсем в другой стране: со 2 декабря 1852 г. Францией правил император Наполеон III, совершивший годом ранее государственный переворот.

В 1858 г., после запрещения книги Прудона «О справедливости в революции и церкви», он вновь был приговорен к трем годам тюремного заключения. Не дожидаясь ареста, он уехал в Бельгию, где жил вплоть до 1862 г., вернувшись во Францию уже незадолго до смерти.

Для Прудона эпоха Наполеона III, эпоха постыдного обогащения, дикого французского капитализма, основанного на принципе: «Все, что воровство, – собственность», так и не кончилась никогда. Он не дожил до Седанской катастрофы, перечеркнувшей все итоги правления «самозваного монарха», продержавшегося у власти почти 22 года.

До последних дней жизни Прудон яростно отстаивал свой план государственного устройства будущего – федерацию, состоящую из самоуправляемых субъектов. В 1863 г. вышла его книга «О принципе федерации и необходимости реорганизации революционной партии». С ее страниц он утверждал, что «XX век откроет эру федераций». И далее: «Пролетариат призван это осуществить. Социализм есть федерация и ничего иного».

Прудон всегда был противником национального государства, справедливо считая, что подобные государства агрессивны, чаще других воюют с соседями. Он был сторонником того, чтобы национальные государства объединялись в федеративные союзы по примеру США, где не только их права не были бы ущемлены, но и сами они не могли бы ущемлять права соседей. Основой такого союза, его «элементарными штатами» должны были стать, считал Прудон, даже не современные ему государства, а исторические регионы.

Идея Прудона была очень актуальна. Уже после его смерти завершилось объединение Италии и Германии в унитарные монархии, а не федеративные государства, что лишь усилило военную опасность в Европе.

Увы, теоретик анархического социализма Прудона имел слишком мало времени – несколько месяцев в 1848–1849 гг., чтобы проверить свои теории на практике. В любом случае его программа действий возмутила Маркса. Прудон ведь не хотел разрушать общество – он стремился его реформировать.

Прудон уничижительно отзывался не о собственности вообще, а о собственности, принадлежащей крупным монополистам. Что касается мелких частных владельцев, то Прудон, наоборот, размышлял о том, как обезопасить их собственность, как ее эффективно использовать и приумножить. Собственность этих людей была для него священной; собственность олигархов была кражей. Прудон во всем, что касалось общества, был противником укрупнения, централизации, строгой иерархии, вертикали власти. Он был сторонником регионализма и децентрализации.

В этом Прудон был противником Сен-Симона, Маркса, Ленина, Сталина. Анархически непокорный Прудон – отец другого рабочего движения, «другого социализма».

Вот и созданный им Народный банк должен был поддерживать мелких производителей, «хозяйчиков». Прудон надеялся спасти их от нищеты, защитить от экономического краха. Марксу же нужно было, чтобы люди впадали в нищету – он давно осознал, какой страшный, взрывной потенциал в ней таится. Стремительное обнищание людей может породить такой взрыв ненависти, что та сокрушит существующий порядок. Корень любой революции – в кризисе, охватившем общество.

Маркс мечтал о разрушительной революции. Прудон думал о том, как ее предотвратить. Нет, Прудон не был революционером. Он надеялся идеально обустроить общество, в котором мы живем. Маркс хотел заставить нас жить в придуманном им мире.

Как ни парадоксально, наследниками Прудона в какой-то степени стали социал-демократы Западной Европы. Фантазия Маркса, в свою очередь, воплотилась в «военном коммунизме», введенном в Советской России после Октябрьской революции.

В странах, строивших социализм в XX в., социализм по Марксу и Ленину, он изначально выглядел казарменным. Социализм по Прудону должен был стать социализмом ремесленников, фермеров, мелких предпринимателей. Он должен был развивать в людях частную инициативу, а не подавлять ее.

1848 г.

Эти десять дней еще потрясут мир. На протяжении десяти дней журналист и философ Карл Маркс (1818–1883) и его друг, экономист Фридрих Энгельс (1820–1895), расположившись в брюссельской квартире Маркса, писали этот манифест, обращенный ко всем молодым людям, интеллектуалам и рабочим, пролетариям физического и умственного труда, живущим в Германии и за ее пределами. Впоследствии «Манифест коммунистической партии» стал программой действий многих революционных партий.

Сын адвоката, выходец из рода раввинов, Карл Маркс, приступая к работе над «Манифестом…», хотел возвестить новые законы, по которым отныне должно жить человечество. Именно Маркс шлифовал каждую строку текста, доводя ее до совершенства. Он вложил в «Манифест…» всю убежденность религиозного пророка, все искусство оратора, умеющего волновать народные массы, а также всю ненависть политика, пробивающего дорогу наверх, к вершинам власти. Получился документ необычайной мощи: литературная убедительность сочеталась в нем с риторическим хитроумием и взрывной политической силой.

Советский плакат 1920 г.

Уже первые строки «Манифеста…» читаются, словно библейские стихи: «Ein Gespenst geht um in Europa – das Gespenst des Kommunismus. Alle Mächte des alten Europa haben sich zu einer heiligen Hetzjagd gegen dies Gespenst verbündet, der Papst und der Czar, Metternich und Guizot, französische Radikale und deutsche Polizisten». – «Призрак бродит по Европе – призрак коммунизма. Все силы старой Европы объединились для священной травли этого призрака: папа и царь, Меттерних и Гизо, французские радикалы и немецкие полицейские».

В человеческом обществе, как и в мире физических феноменов, действуют разного рода силы. Чтобы править ходом истории и предрекать его, подобно тому, как физики и астрономы провидят ход небесных и земных тел, следовало – в самом схематичном виде – понять механику общества, взаимодействие сил в нем.

Не случайно прологом к «Манифесту…» послужила краткая история мировых цивилизаций, изложенная по-плакатному броско: все вершилось по воле закона, один класс сшибался с другим, изливая свою ярость в восстаниях и революциях; исторические формации рушились, как исторические здания. Среди этих мировых катастроф могли спокойно чувствовать себя лишь Маркс, Энгельс и их товарищи, укрывшиеся, как Ной и его семья, на утлом суденышке, именуемом «Союзом коммунистов». Ведь теперь им ведом был этот закон: «История всех до сих пор существовавших обществ была историей борьбы классов» (I). Лишь руководствуясь им, можно было изменить мир.

«Общество все более и более раскалывается на два большие враждебные лагеря, на два большие, стоящие друг против друга, класса – буржуазию и пролетариат» (I). Роль государства творцы новой «философии истории» свели к минимуму: «Современная государственная власть – это только комитет, управляющий общими делами всего класса буржуазии» (I).

Маркс и Энгельс обрушили на эту власть всю свою убийственную иронию, весь сарказм могильщиков старого мира. Они беспощадно судили все, что пыталась делать буржуазия, чтобы сгладить классовые противоречия. Их воинственный дух был непримирим к любым мирным инициативам, только ослаблявшим мощь пролетариата. Плавная трансформация общества, сберегающая множество жизней и хранящая государство от потрясений, никогда не была по душе Марксу, грозному, как Иегова.

Например, в середине XIX в. часть социалистов стремилась соединить свои убеждения с заповедями христианства. Маркс был к этому нетерпим: «Христианский социализм – это лишь святая вода, которою поп кропит озлобление аристократа» (III, 1a).

Желанная цель Маркса была обозначена скупо: «Ниспровержение господства буржуазии, завоевание пролетариатом политической власти» (II). Вопрос о собственности – это «основной вопрос движения» (IV).

Размышляя о том, как достичь этой цели, Маркс и Энгельс возлагали надежды на Германию – раздробленную страну, лежавшую в центре Европы: «На Германию коммунисты обращают главное свое внимание потому, что она находится накануне буржуазной революции» (IV). Однако эта революция должна стать лишь прелюдией к грядущим катаклизмам: «Пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической Революцией. Пролетариям нечего в ней терять, кроме своих цепей. Приобретут же они весь мир» (IV).

В январе 1848 г. «Манифест…» был закончен и текст его отослан в Лондон, а уже в последние дни февраля брошюра в зеленой обложке под названием «Манифест коммунистической партии» появилась в продаже. Произошло это накануне Февральской революции во Франции и Мартовской революции в Пруссии и Австрии.

«Манифест…» стал партийной программой «Союза коммунистов» (его центральный комитет как раз и располагался в Лондоне). «Союз…» был основан в 1847 г. группой рабочих и интеллектуалов, и уже к концу года его численность достигла 500 человек. Среди его учредителей были Энгельс и Маркс, официально возглавивший организацию в марте 1848 г.

У «Союза коммунистов», впрочем, была своя предыстория. Отсчитывать ее надо с 1836 г., когда магдебургский портной Вильгельм Вейтлинг (1808–1871) основал тайное общество под названием «Союз справедливых». Однако социалисту на словах и анархисту в душе Вейтлингу были чужды идеологическая строгость и тот догматизм, что восторжествовали с воцарением Маркса. Не стремился он и подчинять людей своим целям, что так отличало коммунистов впоследствии. Вейтлинг, автор работ «Человечество, каково оно есть и каким должно быть» (1838) и «Гарантии гармонии и свободы» (1842), был отъявленным идеалистом. Власти над обществом он не хотел.

С Марксом и Энгельсом Вейтлинг рассорился еще в 1846 г. Их девиз «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» уже не оставлял места для социальной романтики. Мечтателям было не по пути с организованными ячейками пролетариев, четко знающих, как захватить власть.

А время борьбы за власть приближалось. В апреле 1848 г., в разгар революции в Германии, руководители «Союза коммунистов» перебрались из Лондона в Кельн. Город тогда был охвачен мятежным духом свободы. Всюду развевались запрещенные прежде черно-красно-золотые знамена.

Впрочем, пролетарии поначалу соединялись за пределами «Союза коммунистов». В апреле был создан Кельнский рабочий союз, а в июне в него входили уже около 8000 человек (почти треть всех взрослых мужчин, живших в городе). Он стал крупнейшим в Германии рабочим обществом. Руководил им блестящий оратор, врач Андреас Готшальк, год назад увлекшийся социализмом.

Немало рабочих стали в те дни «народниками». Они отправлялись в деревни, лежавшие в окрестности Кельна, и рассказывали о том, что в стране надо создать рабоче-крестьянскую республику.

Различные пролетарские организации, вдохновленные миражом свободы, возникли в те месяцы во многих районах Германии. Призрак коммунизма бродил тогда и по стране, и по всей Европе.

Уже в августе 1848 г. на съезде рабочих обществ Германии, состоявшемся в Берлине, важную роль стали играть сторонники «Союза коммунистов». Они втолковывали людям «основы коммунизма» – подобно тому, как христианские миссионеры принялись позднее насаждать готтентотам Евангелие.

Их главным рупором стала «Новая Рейнская газета», издававшаяся с 1 июня 1848 г. Ее изданием руководил Маркс, а в состав редакционной коллегии входили, в частности, Энгельс, литераторы Георг Веерт и Фердинанд Фрейлиграт, а также Вильгельм Вольф, первый коммунист, принявший участие в работе Национального собрания (в мае-июне 1849 г. он замещал в общенемецком парламенте выбывшего депутата).

Газета быстро сделалась популярной во всей Германии. Ее тираж за несколько месяцев вырос с 6 до 20 тысяч. Материалы, публиковавшиеся здесь, были очень разнообразны: аналитические обзоры, полемические статьи, пропагандистские памфлеты, фельетоны и поэтические произведения. Все это читалось в те бурные дни 1848 г. взахлеб.

Со страниц «Новой Рейнской газеты» Маркс обрушивался с резкой критикой на Национальное собрание, упрекая его членов в «слабости и трусости» (статья «Государственный переворот контрреволюции»). Энгельс обвинял немецких князей в предательстве, а народных представителей – в «вялости» («Дебаты в Берлине по вопросу об адресе»). «Немецкие филистеры», издевался Маркс, эти «идеологические кретины буржуазии», сделались «ядром контрреволюции» («Буржуазия и контрреволюция»).

Коммунисты деловито намечали план своих действий. Следовало вооружить рабочих, чтобы свергнуть политическую власть буржуазии. Предвкушая успех в грядущей гражданской войне, то есть деля шкуру неубитого медведя, Энгельс писал в сентябре 1848 г. в «Новой Рейнской газете», что последствия совершающегося переворота «наполняют ужасом всех солидных и занимающихся спекуляцией буржуа» («Восстание во Франкфурте»).

Большие надежды газета связывала с новой революцией во Франции. Коммунисты веровали, что «крик галльского петуха возвестит час освобождения» Европы («Восстание во Франкфурте»). Еще в мае 1849 г. Энгельс твердил, словно заклинал призрака, бродившего по Европе, что все надежды надо возлагать на революции в Венгрии и Франции.

Коммунистические вожди первого призыва были убежденными интернационалистами. Они искренне радовались любой победе своих сторонников в любой стране. Не было для них врагов ненавистнее, чем консервативные монархии, повелевавшие тогда Европой.

В 1849 г. Энгельс агитировал за войну с Россией, чья армия могла подавить революционное движение в Европе (в случае с Венгерской революцией в 1849 г. так и произошло). 2 июня 1849 г., когда русская армия уже вступала в Венгрию, Энгельс возвестил о «предстоящей великой борьбе между свободным Западом и деспотическим Востоком». Попутно он упрекнул своих соотечественников-немцев за то, что годом ранее они упустили счастливую возможность «освободить поляков и перенести таким образом войну на русскую территорию, воевать за счет России» («Революционное восстание в Пфальце и Бадене»).

Призрак, выпущенный на свободу Марксом и Энгельсом, был очень воинственным. Он бродил по Европе в поисках жертвы – страны, которой не жалко.

Пока же недвусмысленные пророчества больнее всего били не по солидным буржуа, а по редакционной кассе. Марксу все труднее было находить деньги на выпуск газеты. Он вложил в это дело остаток полученного от отца наследства, тогда как меценаты и филантропы, еще недавно поддерживавшие печатный «орган демократии» (таким был подзаголовок «Новой Рейнской газеты»), теперь дружно отказывались от денежного вспомоществования ей. Совсем не таким страшным они представляли себе «светлое коммунистическое будущее», но, знакомясь с зажигательными статьями Маркса и Энгельса, они прозрели.

Ведь Маркс не просто возобновил «Рейнскую газету», выходившую в 1842–1843 гг. под его редакцией, – он сделал ее гораздо радикальнее. Он воспевал не демократию, а революцию, которая должна была снести до основанья все прежние начатки демократии и построить на ее руинах «дивный новый мир». Газета стала его боевым орудием. Здесь сон разума порождал тех чудовищных призраков, которым отныне суждено было бродить по Европе.

Однако с наступлением контрреволюции в Германии дни первой в мире коммунистической газеты, и так уже балансировавшей на грани банкротства, были сочтены. 19 мая 1849 г. вышел ее последний, 301-й номер.

Прусские власти распорядились выслать из страны Маркса, не имевшего прусского гражданства, а его соратнику Энгельсу грозил арест. Маркс отправился в Лондон, а вскоре окольным путем, через Швейцарию, туда добрался и Энгельс.

Какое-то время «Союз коммунистов» еще продолжал свою деятельность, пока в мае 1851 г. прусская полиция не арестовала всех еще остававшихся в стране его руководителей. Их обвинили в попытке свержения государственного строя и приговорили – на основании сфабрикованных улик – к тюремному заключению сроком до 6 лет. В ноябре 1852 г. «Союз коммунистов» был распущен.

Власти осудили людей, но ведь идеи не страшатся судебных разбирательств. Маркс и Энгельс по-прежнему оставались на свободе, а пробужденный ими призрак коммунизма еще полвека бродил по Европе, пока не обосновался в царской России, взорвав ее изнутри – пройдясь по ней «красным колесом».

1848 г.

Выходец из родовитой ирландской семьи Генри Джон Темпль (1784–1865), похоронив отца в апреле 1802 г., в 17 лет стал виконтом Пальмерстоном. Рано повзрослевший молодой человек, одинаково наделенный умом и богатством, красотой и статью и даже прозываемый Купидоном, уже к 25 годам, в октябре 1809 г., стал членом правительства, заняв в оном, впрочем, неприметный пост секретаря по вопросам войны.

Должность эта, разумеется, была соразмерна его молодости. Он легко, как юный атлет, вознесся на вершины государственной политики, но, словно дитя неразумное, остался там нем. Будучи секретарем, он не имел права голоса в кабинете. Все дела решали убеленные сединами мужи; он лишь добросовестно и энергично трудился.

Шли годы. Начатая так прытко карьера Пальмерстона не задалась. С годами он понял, что, ринувшись в извилистый лабиринт политики без раздумий, он, очевидно, оказался в тупике. «Пост, лестный для юнца, без места в кабинете, иными словами – без участия в обсуждении судеб стран, не мог удовлетворить честолюбца, которому перевалило за 40», – отмечал российский историк В. Н. Виноградов, автор очерка «Лорд Пальмерстон в европейской политике» («Новая и новейшая история», 2006, № 5).

Пробыв в своей должности вплоть до 1828 г. и напоследок, в 1827 г., при премьер-министре Джордже Каннинге, даже получив право голоса в кабинете, он уже на следующий год лишился насиженного места. Для нового правительства, которое формировал герцог Веллингтон, человек очень консервативных взглядов, Пальмерстон, не годился – строгий премьер увидел в нем либеральную червоточинку. На пятом десятке лет виконт потерпел политический крах. Едва подержавшись за власть, он сразу был выброшен в оппозицию.

Тем удивительнее было его возвращение. Его не прельщали более должности второстепенные. В правительстве Чарльза Грея в 1830 г. он стал министром иностранных дел и оставался им на протяжении 16 лет, надолго определив особое положение Великобритании в европейской политике. Его предшественники старательно ковали тяжелые, обременительные оковы дипломатических альянсов, подыскивая Британии друзей в континентальной Европе. С воцарением в Форин-офис Пальмерстона, ставшего теперь человеком жестким, авторитарным, постепенно изменились сами основы британской дипломатии. Она сделалась предельно эгоистичной. Вся она теперь была подчинена одному: всегда и во всем надлежит заботиться лишь о британских интересах – и только о них одних!

Его либеральная изнанка, замеченная прежде Веллингтоном, сразу открылась во всей красе. Осенью 1830 г. в Объединенном королевстве Нидерланды вспыхнула революция. Пальмерстон поддержал восставших бельгийцев, и те добились отделения от королевства всех бельгийских провинций. На карте Европы возникло новое государство – Бельгия. Ее границы определила Лондонская конференция (20.12.1830—20.01.1831). На появившейся вскоре анонимной карикатуре хитрый лис Пальмерстон в присутствии целого зоопарка глуповатых европейских политиков саморучно кроил будущую Бельгию.

Лорд Пальмерстон выступает в Палате общин. Художник Дж. Филип. 1863 г.

Столь же решительно он действовал в другой части Европы. По его инициативе 22 апреля 1834 г. для защиты британских интересов на Пиренейском полуострове был подписан договор между Испанией и Португалией, а также Великобританией и примкнувшей к ней в последний момент Францией. Разумеется, договор был интересен более всего британцам, они теперь контролировали весь Пиренейский полуостров.

Однако главной задачей Пальмерстона в начале 1830-х гг. было помешать любому сближению Франции с Россией, ведь Российскую империю он считал единственной в Европе достойной соперницей Великобритании. Пальмерстон пришел в Форин-офис почти сразу после того, как Россия нанесла поражение Османской империи в войне 1828–1829 гг. Когда же летом 1833 г. две враждовавшие державы, Россия и Турция, неожиданно заключили союзный договор, Пальмерстон пришел в бешенство. «Наступление на российские позиции началось исподволь, но без промедления» (Виноградов). Это была классическая «холодная война» XIX в. Противнику следовало как можно сильнее навредить, не допуская и самой мысли о войне. Как сказал Пальмерстон, описывая происходящее, «с Россией мы по-прежнему ненавидим друг друга, хотя ни та, ни другая сторона не желает войны».

В 1839 г. Британская империя нанесла ответный удар. Благодаря Пальмерстону был заключен договор между Османской империей и Австрией. Этому предшествовала длительная кампания в британской печати, когда газеты на все лады твердили, что «Россия вот-вот захватит Константинополь».

Этот чужой договор стал обоюдоострым оружием. Он одинаково мешал и России, препятствуя ее дальнейшему продвижению на Восток, и Франции, где определенные политические силы мечтали повторить военную экспедицию Наполеона и отнять у турок Сирию и Египет. Что прежние соглашения с французами? У Англии не было постоянных друзей, имелись только постоянные интересы.

Падение правительства Уильяма Лэма 30 августа 1841 г. на несколько лет приостановило интриги Пальмерстона. Он лишился поста в новом правительстве, которое сформировал консерватор Роберт Пиль. Лишь 5 лет спустя, 30 июня 1846 г., когда премьер-министром страны стал лидер вигов (либералов) Джон Рассел, Пальмерстон вновь возглавил министерство иностранных дел.

Словно наверстывая упущенное за время вынужденного отрешения от должности, он вмешивался теперь во все, делая подчас необдуманные, поспешные шаги. Этим он снискал себе прозвище Lord Firebrand – «Лорд Головня».

Пальмерстон словно пытался доказать, что у Британии есть лишь свои интересы, но обзаводиться друзьями ей ни к чему. Он, собственно, так и сказал, выступая в Палате общин 1 марта 1848: «У нас нет ни вечных союзников, ни постоянных врагов, но постоянны и вечны наши интересы, и защищать их – наш долг» (обычно это высказывание приводится в сокращенном виде: «У Англии нет постоянных друзей, есть только постоянные интересы»).

Пальмерстон умудрился быстро рассориться с Францией, Россией, Австрией, Пруссией, Бельгией и Испанией. Для этого он делал все. Вмешался в восстание Кабреры (1846–1849) в Испании. Был втянут в инцидент Рио-Нуньес в Западной Африке (в нем участвовали британцы, а также французские и бельгийские военные моряки). Помог подавить революцию на Сицилии, которую сам же и разжигал. Приветствовал революцию в Венгрии и устроил торжественную встречу в Англии ее вождю Лайошу Кошуту. Позднее, в 1863–1864 гг., он так же неудачно поддержит Данию в конфликте с Пруссией из-за Шлезвига и Гольштейна и сделает это, как язвительно написал его британский биограф У. Б. Пембертон, «по причине неспособности старца следить за меняющимся миром» («Lord Palmerston», 1954).

На рубеже 1840—1850-х внешняя политика Пальмерстона все сильнее раздражала и премьер-министра Рассела, и королеву Викторию. Наконец, после того, как в разговоре с французским дипломатом, внебрачным сыном Наполеона А. Валевским он приветствовал переворот, совершенный 2 декабря 1851 г. президентом Франции Луи Наполеоном Бонапартом, чаша терпения королевы переполнилась. 26 декабря Пальмерстон вынужден был уйти в отставку.

Казалось, что его политическая карьера оборвалась. В глазах публики он сразу стал «жалким стариком», отправленным «на свалку истории». Как отмечает Виноградов, «из идола толпы он превратился в страдальца-мученика и с разных сторон получал выражения соболезнования».

Но сам он даже не думал сдаваться. У него был единственный постоянный интерес – политика. Его искусство дипломата позволило ему быстро создать в парламенте коалицию своих сторонников и 21 февраля 1852 г. свалить правительство Рассела.

Новый премьер-министр Джордж Гамильтон-Гордон назначил Пальмерстона министром внутренних дел. В этой должности тот занялся прежде всего благоустройством Лондона. Однако за будничными делами он не забывал о международной политике. Именно стараниями Пальмерстона была развязана Крымская война, на полтора десятилетия убравшая Россию с мировой авансцены.

«Сплотить коалицию держав против России представлялось делом трудным, почти что невозможным, она не имела претензий ни к кому, хотела жить со всеми в мире, – писал Виноградов. – И все же войну удалось разжечь при самом активном участии Пальмерстона».

Когда в 1855 г. из-за разногласий по вопросу Крымской войны правительство Гамильтона-Гордона пало, формирование нового кабинета было поручено Пальмерстону. Он стал новым премьер-министром страны (в этой должности он пробудет с перерывами 10 лет). При нем Великобритания и победила в этой ненужной, бесславной, провальной и даже глупой войне (П. Гиббс. «The Crimean Blunder» – «Крымский конфуз», 1960). Впоследствии О. фон Бисмарк, канцлер Пруссии, соблюдавшей нейтралитет в годы этой общеевропейской войны, свел ее бессмысленность к понятной всем формуле: «стомиллионный народ нельзя» подвергать «невыносимым унижениям» («Мысли и воспоминания», т. 2, 1940).

В своей новой должности Пальмерстон одержал еще одну постыдную победу, подавив восстание сипаев в Индии. Хрестоматийной стала картина расправы над восставшими индийцами: несчастные, изможденные люди, привязанные к жерлам пушек, ждут той секунды, когда раздастся страшный выстрел и их разорвет в клочья (В. В. Верещагин. «Подавление индийского восстания англичанами», 1884). Это умиротворение по Пальмерстону, одному из самых деятельных циников в мировой политике XIX в.

Вскоре он, впрочем, убедился, что зародыши бунта могут таиться не только в далекой Индии, но и в Лондоне. 14 января 1858 г. итальянский революционер Феличе Орсини попытался взорвать Наполеона III, считая, что тот препятствует объединению Италии. От бомб, брошенных им и его товарищами в карету, где император ехал со своей женой, погибли восемь парижан и 142 человека были ранены, но Наполеон III по случайности не пострадал. Это «итальянско-французское» дело скоро стало еще и «английским», когда выяснилось, что Орсини жил перед покушением в Лондоне. Там же он изготовил бомбы, которые привез потом в Париж. Пальмерстон попытался принять «билль о заговорах», чтобы не допустить повторения этой чудовищной истории. Но проект закона не понравился многим. Одним казалось, что он ущемляет английские свободы; других бесило, что Пальмерстон слишком пытается угодить французскому императору. 19 февраля 1858 г. правительство Пальмерстона вынуждено было уйти в отставку.

«Изгнание» было недолгим. Уже через год в Великобритании наступил новый правительственный кризис. В отставку отправился следующий кабинет министров. Премьер-министром 12 июня вновь стал Пальмерстон.

Наступившее десятилетие выдалось очень бурным. Череда локальных войн в Европе привела к объединению Италии и Германии. Северо-Американские Соединенные Штаты, наоборот, в начале 1860-х едва не распались – там разгорелась гражданская война.

Следуя своему принципу («у Англии нет постоянных друзей, есть только постоянные интересы»), Пальмерстон, поначалу едва не вступивший в эту войну на стороне южных штатов (Конфедеративных Штатов Америки), в 1862 г. все-таки отказался их поддерживать, предполагая, что победят северяне.

Зато он стал готовиться к войне с Наполеоном III, с коим дружил вот уже десятилетие. Ведь французский император взялся переоснащать флот, а потому тотчас превратился из постоянного союзника в возможного врага. С начала 1860-х власти Британии, втайне опасаясь, что Наполеон III исполнит мечту дяди и вторгнется в туманный Альбион, занялись укреплением береговой линии. Здесь было сооружено 76 фортов и других укрепленных пунктов. Их прозвали Palmerston Forts – «форты Пальмерстона», но злые языки потом стали поговаривать о том, что напортачил-де он с фортами, и переименовали их в Palmerston’s Follies — «глупости Пальмерстона».

Самому политику и дипломату было уже все равно, о чем твердят злые языки. Он умер 18 октября 1865 г., был погребен в Вестминстерском аббатстве и стал четвертым человеком в стране, не принадлежавшим к королевскому дому, кто удостоился подобной чести (после Ньютона, адмирала Нельсона и герцога Веллингтона).

Пальмерстон умер, но политический принцип, который он отстаивал всю жизнь, стал отныне основополагающим принципом британской политики.

1850 г.

Миллион квадратных километров равняется четырем Великобританиям (без заморских владений. – А. В.). Этот миллион был поднят Россией буквально с земли. Он долго лежал там, не нужный никому. На человека, который потянулся за ним, зашикали, его чуть ли не захотели заарестовать. Но он все же вытянул находку, этот жребий. Не возьми мы его тогда, скоро бы лишились и второго, и третьего миллиона. Вот что была та драгоценная находка.

Г. И. Невельской.

Гравюра 1876 г.

В 1858 г. был заключен Айгунский мирный договор с Китаем. По нему к России отошло более 750 тысяч квадратных километров дальневосточной земли, а если добавить к этому Приуссурийский край и Сахалин, где русский флаг был поднят самовольно, без государственного решения, то к России тогда разом отошла территория площадью свыше миллиона квадратных километров – больше любого современного государства Европы.

Покорителем громадного края, завоевавшим его именно так, как и повелел император Николай I, «чтобы и не пахло пороховым дымом», стал генерал-губернатор Восточной Сибири Николай Николаевич Муравьев (1809–1881), удостоенный титула граф Амурский после подписания Айгунского договора.

Ветеран Кавказской войны, ставший генералом в 32 года, а тульским губернатором – в 37 лет, Муравьев слыл «либералом и демократом», но зарекомендовал себя при этом, говоря пушкинскими словами, «дельным человеком». Император Николай I много путешествовал по России, проверяя работу своих чиновников. 5 сентября 1847 г. в семь утра в селе Сергеевском под Тулой император, в своих привычках неприхотливый, как солдат, и трудолюбивый, как пролетарий, принял молодого губернатора. Тот ждал худшего – пришло лучшее, о котором он и помыслить не мог. Николай I обратился к нему «в самых лестных выражениях» и предложил взять в свое управление всю Восточную Сибирь – дикий край, где дел было невпроворот, где было место и подвигам, и геройствам и где сама граница терялась в безвестности, словно предлагая шагнуть дальше – занять как можно больше земли.

Отсутствие четкой границы с Китаем ощущалось с обеих сторон. Но если Китай, как видно было столетиями, не нуждался в землях, лежавших к северу от Амура, то захватить их мог кто-то другой. И уже близко были англичане, постепенно занимавшие все больше азиатских территорий. В 1840–1842 гг. состоялась война между Великобританией и Китаем, получившая название Первой Опиумной. Империя Цин была побеждена. Отныне китайские порты были открыты для британских торговых судов. Англичане получили в свое владение Гонконг. Очевидно, что теперь их могли заинтересовать и ничейные земли, находившиеся севернее Амура.

Муравьев, прибыв к месту службы, быстро убедился, что восточная окраина России беззащитна. Англичане, заняв устье Амура, построят там крепость. Оттуда морские военные суда противника пойдут вверх по Амуру. Им сдадутся Нерчинск, Чита, обширные области Сибири. Он писал в Петербург, предупреждая об опасном положении: «Могу признать, что кто будет владеть устьями Амура, тот будет владеть и Сибирью, по крайней мере, до Байкала, и владеть прочно; ибо достаточно иметь устье этой реки и плаванье по оной под ключом, чтобы Сибирь, и более населенная и цветущая земледелием и промышленностью, оставалась неизменною данницею и подданной той державы, у которой будет этот ключ» (И. П. Барсуков. «Граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский по его письмам, официальным документам, рассказам современников и печатным источникам». Т. 1. 1891). С соседним Китаем пора заключить договор, по которому «никто, кроме России и Китая, не должен владеть плаванием по Амуру».

Договариваются о внятном, осязаемом. Туманные земли, терявшиеся в белых прорехах географических карт, следовало еще измерить и описать. В этом отношении у Муравьева сразу нашелся такой же смелый и умный единомышленник. Это был потомственный морской офицер, капитан-лейтенант (с 1874 г. адмирал) Геннадий Иванович Невельской (1813–1876).

Заручившись поддержкой Муравьева, но так и не дождавшись разрешения императора, Невельской, совершивший в 1848–1849 плавание из Кронштадта на Камчатку, 30 мая 1849 г. вышел из Петропавловской бухты и, следуя губернаторской инструкции, поплыл навстречу неизвестному.

17 июня транспортный корабль «Байкал» обогнул северную оконечность Сахалина – мыс Елизаветы и стал поблизости на якорь. Десять дней спустя, миновав Сахалинский залив, он достиг северной части Амурского лимана. Первые шлюпки русских моряков вошли в устье Амура.

11 июля началась основательная экспедиция. Шесть весельных шлюпок во главе с Невельским и тремя офицерами направились в глубь устья, куда прежде не проникал ни один европеец. Пройдя около сотни километров, Невельской принял под покровительство русского царя местных жителей и на левом берегу Амура основал Николаевский пост (ныне – город Николаевск-на-Амуре, лежащий примерно в тысяче километров от Хабаровска).

После этого корабль направился к югу Сахалина и сделал важное географическое открытие. До тех пор Сахалин считался полуостровом, но капитан Невельской прошел вдоль всего западного берега Сахалина и не нашел нигде перешейка, связывавшего его с материком. Открытие пролива, разделяющего остров Сахалин и азиатский берег моря (сегодня этот пролив носит имя Невельского), делало владение устьем Амура еще более выгодным. Ведь, направляясь отсюда на юг, можно было сразу попасть в Японское море, а затем достичь берегов Китая.

1 сентября 1849 г. Невельской встретился с Муравьевым и доложил ему о сделанных открытиях и землях, приобретенных для России. Землях, где был поднят русский флаг. Теперь предстояло сообщить обо всем императору.

Важная часть многих чиновничьих мероприятий – награждение непричастных и наказание невиновных. Известие о том, что некий морской офицер самовольно захватил спорные территории на восточной окраине империи и поставил страну на грань войны с Китаем, а то и с Великобританией, встревожило правительственные круги. Более всего возмущался министр иностранных дел, граф К. В. Нессельроде, опасаясь, что Невельской «поссорит нас с Европой». Особый комитет, разбиравший проступок офицера, предложил разжаловать его за неслыханную дерзость в матросы. На защиту его в Петербург приехал через всю страну, «летя в пыли на почтовых» (А. С. Пушкин), сам губернатор Муравьев, которому тоже грозило наказание. Окончательное решение должен был вынести император.

Следующая сцена вошла во многие издания второй половины XIX в. и стала хрестоматийной. Она точно характеризует императора Николая I, так ненавистного поколениям советских историков (его слова цитируются по книге Г. И. Невельского «Подвиги русских морских офицеров на крайнем востоке России», 2009).

Когда Невельской вошел в кабинет Николая I, тот сидел за столом над картой Сибири. Разговор начался суровый: «Так-то, Невельской. Ты организуешь экспедиции, изменяешь по своему усмотрению инструкции, утвержденные твоим государем. Что ты на это скажешь?»

Бедный офицер увидел бумагу – решение Особого комитета, судившего его.

«А это что? Как ты думаешь?.. Ни более, ни менее, как разжалование тебя в матросы», – промолвил государь, обращаясь к преступнику, нарушившему его приказ. Но вот палец монарха скользнул по линии, нанесенной на карту, – маршруту экспедиции Невельского, и всесильный самодержец из обвинителя и судии вдруг на глазах превратился в не знающего сомнений адвоката.

«Матросом, да. Но вот здесь ты уже мичман, – рука императора продолжала двигаться вдоль карты. – Там – лейтенант, тут – капитан 1 ранга, здесь контр-ад… Нет, подождем еще; надо тебя наказать за непослушание».

Достав заранее приготовленный орден Святого Владимира, Николай I наградил доблестного моряка так, как может наградить только царь, а не чиновничье племя: «Спасибо, Невельской, за твой патриотический поступок, но впредь будь осторожнее; старайся не превышать данных тебе полномочий».

И, дождавшись, когда соберется комитет, объявил: «Где раз поднят русский флаг, он уже спускаться не должен».

Приговор императора обжалованию не подлежал. Будущий адмирал Невельской продолжил исследование дальневосточных земель, а будущий граф Муравьев-Амурский добился подписания с Китаем Айгунского договора. Территория площадью в миллион квадратных километров («равняется четырем Великобританиям») без единого сражения отошла к России, став украшением русской земли.

1856 г.

Крымская война изолировала Россию, превратила в страну-изгоя. 13 (25) февраля 1856 г. в Париже начал работу конгресс, в котором участвовали, с одной стороны, Россия, с другой – ее победители: Османская империя, Франция, Британская империя, Австрия и Сардиния. Он должен был зафиксировать итоги Крымской кампании, резко изменившей расстановку сил в Европе.

Лишь ценой огромных усилий русской делегации, которую возглавлял начальник III отделения (политической полиции) граф А. Ф. Орлов, удалось добиться приемлемых условий мира. России не пришлось платить контрибуцию странам-победительницам. Ее территориальные потери были минимальны. Союзники возвращали занятые ими крымские города, в том числе Севастополь, Балаклаву, Керчь. Однако держать военный флот в Черном море России было запрещено.

Мирный договор был подписан 18 (30) марта. Когда французский посол в Вене узнал о его содержании, он удивленно сказал: «Никак нельзя сообразить, ознакомившись с этим документом, кто же тут победитель, а кто побежденный».

Пройдет два десятилетия, и дипломатическое искусство нового министра иностранных дел Российской империи позволит загладить последние следы недавней неудачи. Россия не сердилась, не враждовала с победившими ее державами, не искала кровавого реванша. Она собиралась с силами и, используя чужие ошибки и затруднения, возвращала несправедливо отнятое.

В 1871 г. была принята Лондонская конвенция, отменившая статью о нейтрализации Черного моря. Страна получила право держать военный флот на Черном море и строить военные укрепления на его побережье. В 1878 г. по итогам Берлинского конгресса Российской империи были возвращены почти все утраченные ею территории.

Этим министром, затеявшим изощренно тонкую политическую игру, был князь Александр Михайлович Горчаков (1798–1883), соученик А. С. Пушкина по Царскосельскому лицею, когда-то «питомец мод, большого света друг, обычаев блестящих наблюдатель» («Послание к кн. Горчакову», 1819), теперь же – один в мировом поле воин. Ведь, как написал другой русский поэт и другой дипломат Ф. И. Тютчев, все эти годы он «бой отважный, бой неравный один с Европой продолжал» («На юбилей князя А. М. Горчакова», 1867).

А. М. Горчаков (сидит в кресле) на Берлинском конгрессе 1878 г.

Деталь картины А. фон Вернера. 1881 г.

Горчаков был назначен министром иностранных дел 27 апреля 1856 г. Во время долгого, как зимний сон, пребывания на посту министра К. В. Нессельроде, руководившего внешнеполитическим ведомством России дольше, чем кто-либо, с 1822 по 1856 г., Горчаков служил преимущественно в германских государствах и Австрии. Являясь в 1850–1854 гг. чрезвычайным посланником при Национальном собрании во Франкфурте-на Майне, он сдружился с прусским представителем, будущим канцлером Германской империи О. фон Бисмарком.

Свои взгляды на предстоящую ему деятельность новый министр изложил в знаменитой дипломатической депеше от 21 августа (2 сентября) 1856 г. За месяцы, прошедшие после Парижского конгресса, общее мнение европейских дипломатов стало единым: Россия перестала участвовать в международной жизни, она «обиделась», Россия сердится.

И вот последовало объяснение. Его дал сам министр. Война была закончена. Вспоминать ее значило растравливать раны, в то время как залечить их можно было лишь взвешенными средствами дипломатии, которая в послевоенном мире всегда сродни искусству врачевания.

Депеша, обнародованная министром, говорила не о том, как Россия переживает и это обидное поражение, и предательские удары, нанесенные ей. Говорила она только о том, как Россия будет жить после этой неудачи – жить не на коленях, а стоя гордо вровень со своим победителями.

Ключевой фразой в этом послании, адресованном всем дипломатическим представителям России за границей, были слова (а депеша написана на французском): «La Russie se recueille». Их переводят обычно, как «Россия сосредотачивается», «Россия собирается с силами».

Пока же следовало обеспечить мирное сосуществование всех европейских государств. «Менее чем когда-либо в настоящее время в Европе допустимо забывать, что правители равны между собой и что не размеры территорий, а святость прав каждого из них лежит в основе тех взаимоотношений, которые могут между ними существовать». Только взаимное уважение правителей друг к другу обеспечит в будущем мир в Европе.

«Объединившиеся против нас государства выставили лозунг уважения прав и независимости правительств.

Мы не претендуем на то, чтобы вновь приступить к историческому разбору вопроса о том, в какой мере Россия могла создать угрозу тому или иному из этих принципов.

…Мы хотим оставаться при убеждении, что державы, провозгласившие эти принципы, делали это честно, вполне добросовестно и с искренним намерением применять их в любых обстоятельствах».

Именно бесцеремонное вмешательство во внутренние дела России государств, мнивших себя великими, привело к унижению нашей страны в Крымской кампании. Эта же участь грозит и другим странам, прозорливо предсказывал Горчаков.

Не пройдет и полутора десятилетий после появления этой циркулярной депеши, как ради объединения Италии и Германии будут растоптаны свободы многих небольших европейских государств, а такие крупные державы, как Австрия и Франция, недавно оскорблявшие Россию, сами испытают неслыханное унижение – будто над ними вершится высший, Божий суд. Не гнев России их наказал и даже не ее «сердитость», а попираемая ими механика государственных отношений теперь сыграла против них. Ставившие сети в сети же и попались. Их постыдная победа над Россией научила ту же Пруссию, соблюдавшую нейтралитет в Крымской войне, нанести такой же коварный удар и Австрии, и Франции.

Их разгромные поражения в 1866 и 1870–1871 гг. и позволили России избавиться от ограничений, наложенных на нее в 1856 г. Все свершилось само собой, по промыслу Божьему и без участия России. Она не вмешивалась в непрестанную борьбу западных держав между собой. Соблюдала нейтралитет, проводила самостоятельную политику. Она даже не сердилась, она собиралась с силами, вновь став к середине 1870-х одной из великих держав Европы.

1862 г.

Железо колет и режет. Липкая, загустевшая кровь склеивает. В трех войнах немецкие солдаты кололи и резали врагов. Пролитая кровь склеивала завоеванные территории, соединяя их в империю – Германский рейх.

Государства создаются не речами и чернилами – железом и кровью. Человек, сказавший это, знал, что говорил. Распавшиеся много веков назад немецкие земли он объединил, заложив основы величия Германии в конце XIX в. Того величия, которое обрекло ее монарха на необдуманные шаги и предопределило ее трагедию и падение в XX в. Но Бисмарк, подлинный творец Германской империи, уже не мог знать этого, и не он был виновен в той политике, которую повели в первой половине XX в. наследники Железного канцлера.

Отто фон Бисмарк (1815–1898) умер в преддверии XX в., «века революций», словно не желая видеть это страшное столетие. Многие становятся консерваторами к концу жизни, Бисмарк был им с молодости. Ему не пришлось отказываться позднее от своих былых убеждений – сжигать все, чему прежде поклонялся. Он всегда был сторонником прусской монархии и делал все для ее укрепления. Больше всего в жизни он ненавидел революцию, ведь он надолго запомнил «постыдный» 1848 год, год Мартовской революции в Пруссии.

В сентябре 1849 г. он писал жене, Иоганне, после посещения кладбища Фридрихсхайн в Берлине: «Даже мертвым я не мог простить, мое сердце обливалось горечью, когда я видел это идолопоклонство, могилы этих преступников, где любая надпись на кресте восхваляет “свободу и право”, словно в насмешку над Богом и людьми» (в марте 1848 в парке Фридрихсхайн были похоронены две с половиной сотни повстанцев, павших на баррикадах).

Бисмарк выступает в парламенте. Политическая карикатура второй пол. XIX в.

Ненависть к 1848 г. не покидала Бисмарка всю жизнь. На то были не только политические расчеты, но и личные причины. Годом ранее провинциал Бисмарк был избран в Соединенный ландтаг Прусского королевства и быстро привлек к себе внимание как человек ультраконсервативных взглядов. Однако Мартовская революция, казалось, оборвала его карьеру. «С израненным сердцем я вернулся в Шенхаузен», – вспоминал он впоследствии.

В поместье Шенхаузен, близ Магдебурга, Бисмарк и появился на свет 1 апреля 1815 г. В семье было шестеро детей, из которых, кроме Отто, выжили лишь его старший брат Бернгард и сестра Мальвина. Рослый и крепкий Отто был весь в отца, Фердинанда фон Бисмарка. В марте 1847 в письме к своей невесте Иоганне фон Путткаммер он признался, что горд «теми раз и навсегда заведенными порядками в доме, где мои предки веками жили, появлялись на свет и умирали в одних и тех же комнатах».

От матери, урожденной Вильгельмины Менкен, дочери прусского чиновника и ученого, Отто унаследовал интерес к умственному труду, трезвый рассудок и пылкое честолюбие, позволившее ему вырваться из привычного сельского круга жизни.

В июле 1847 г. Отто женился, обретя в Иоганне друга: она умела поразительно гибко приспосабливаться к нервической натуре мужа и помогла ему состояться как политику.

Дни роковых событий одних политиков истребляют, других порождают, и колесо Фортуны, возносящее одних и свергающее других, крутится все быстрее.

Казалось, Мартовская революция покончила с прусскими реакционерами. Пришел ноябрь. Состоялся государственный переворот. Генерал Фридрих Врангель, счастливый однофамилец несчастного барона Петра Николаевича Врангеля, русской революцией сметенного, ввел войска в Берлин и немецкую революцию подавил.

Самое деятельное участие в этих событиях принял молодой, энергичный Бисмарк. Впрочем, от короля Фридриха Вильгельма IV он не дождался награды – министерского поста. Зато в прусском ландтаге получил возможность громко напомнить о себе.

Так, выступая с пространной речью в начале декабря 1850 г., он категорично поддержал только что подписанное Ольмюцкое соглашение, временно примирившее Пруссию с Австрией, недовольной попытками Пруссии объединить все мелкие немецкие княжества под своей эгидой. По словам Бисмарка, отныне «государственный эгоизм, а не романтика» должен стать основой прусской политики.

Блестящее ораторское искусство и непреклонная воля молодого Бисмарка сослужили ему добрую службу. Король решил использовать его на дипломатическом поприще. В апреле 1851 г. Бисмарк отправился во Франкфурт-на-Майне, став прусским посланником при общегерманском Национальном собрании.

От решительного и даже скандального Бисмарка требовалось прежде всего, чтобы он мешал Австрии доминировать в Германском Союзе. Два крупнейших государства, возникших на немецкой земле, Австрия и Пруссия, вели упорную борьбу за объединение Германии. Отношения между ними становились все более неприязненными. Их соперничество сказывалось и на внешней политике Германского союза.

В 1854–1856 гг. Австрия добивалась его участия в Крымской войне против России, но Бисмарк помешал этому. В его выжидательной позиции был свой расчет. В одном из его писем, датируемых 1854 г., есть такие слова: «Большие кризисы создают условия, благоприятные для усиления Пруссии, если мы будем бесстрашно, возможно, даже безоглядно их использовать».

Он был очень самостоятельным политиком, Отто фон Бисмарк. Единственное, чему он был верен всегда, так это своему кредо: внешняя политика должна быть свободна от любых идеологических пристрастий, ведь «нельзя играть в шахматы, если изначально запрещено занимать 16 полей из 64».

В октябре 1857 Фридрих Вильгельм IV был парализован после инсульта. Управлять страной стал принц Вильгельм (1797–1888), будущий император Вильгельм I (1871–1888). С его фактическим воцарением многим мнилось, что в Пруссии настает либеральная эпоха. Ведь принц, будучи осторожным, расчетливым честолюбцем, торжественно поклялся, что будет соблюдать конституционные принципы. Чего же больше?

В марте 1859 консерватор Бисмарк, давний и добрый знакомый принца, был смещен со своего поста. Его отправили послом в Санкт-Петербург – «охладить мой пыл холодной невской водой», как горько пошутил он сам.

Однако видимая опала оказалась для него прекрасной порой ученичества. Здесь, в Северной Пальмире, он воочию наблюдал, как работает государственный механизм одной из крупнейших европейских держав. Впоследствии это очень пригодилось при руководстве прусской и германской внешней политикой.

Уже тогда многим было понятно, что Бисмарк долго не задержится на этом посту, что он готов к великим свершениям. В самом деле 23 сентября 1862 г., в разгар уже давно не утихавших споров вокруг военной реформы, Вильгельм I, ставший год назад королем, назначил Бисмарка (с мая 1862 г. прусского посла в Париже) на должность министра-президента (главы прусского правительства).

К тому времени конфликт между правительством Пруссии и парламентом длился уже год. Либеральный ландтаг отказывался принимать бюджет, в котором немалые средства были выделены на военную реформу. Этот затяжной конфликт привел к конституционному кризису, ведь управлять страной при неутвержденном бюджете означало нарушать конституцию. Ситуация стала тупиковой. Сам король Вильгельм I уже грозил отречься от престола.

21 сентября 1862 г. прусский военный министр Альбрехт фон Роон после богослужения в замке Бабельсберг, в окрестности Потсдама, подошел к королю и предложил назначить главой правительства Бисмарка. За три дня до этого Бисмарк получил от Роона, симпатизировавшего ему, телеграмму с условной фразой: «Periculum in mora. Dépêchez-vous!» – «Промедление опасно! Спешите!». Посол немедленно оставил Париж и отправился на родину.

На аудиенции Вильгельм спросил Бисмарка, согласен ли он с тем, что прусская армия требует реорганизации, и будет ли он настаивать на этом, невзирая на мнение ландтага. Бисмарк сказал, что да.

Так был заключен негласный союз между королем и его первым министром – между нерешительным, подчас неуверенным в себе королем и не знавшим сомнений министром. Бисмарк оказался как никогда нужен Вильгельму I. Так возник очень сплоченный тандем, уверенно правивший Пруссией, а затем Германией более четверти века.

Борьба предстояла нешуточная. Вильгельм позднее даже признался своему собеседнику, какие мысли его одолевают: «Я предвижу совершенно ясно, чем все это кончится. На Оперной площади, под моими окнами, отрубят голову сперва вам, а несколько позже и мне».

Бисмарк тогда ответил королю: «Да, нас не будет в живых, но ведь мы все равно умрем рано или поздно; а разве может быть более достойная смерть?»

Бисмарк с самого начала показал себя беспощадно жестким политиком. Сразу после своего назначения, 30 сентября, он шокировал либеральное большинство ландтага своей речью, произнесенной в бюджетной комиссии. Он твердо, по-солдатски сказал: «Не на либерализм Пруссии смотрит Германия, а на ее мощь. […] Не речами, не постановлениями большинства решаются великие вопросы времени – это было большой ошибкой 1848 и 1849 годов, – а железом и кровью».

Сразу отметим, что фраза Бисмарка «железом и кровью» была вольной цитатой из стихотворения «Железный крест» Максимилиана фон Шенкендорфа (1783–1817), участника Освободительной войны против Наполеона. В дословном переводе цитата звучит так: «Ведь только железо нас может спасти // И избавить может лишь кровь // От позорного бремени тяжких цепей, // От горделивого торжества зла».

Итак, в этой пламенной речи Бисмарк смело открыл карты. Только победа в войне обеспечит торжество прусской политики, доминирование Пруссии среди других немецких государств.

Один из вождей либералов, юрист Макс фон Форкенбек, впоследствии друживший с Бисмарком, тогда отозвался о нем крайне едко: политика по Бисмарку означает «управлять без бюджета, с сабельным полком внутри страны и войной за ее пределами». И добавил: «Я считаю его самым опасным министром Пруссии, который более всего угрожает ее счастью и свободе».

Другой будущий поклонник Бисмарка, а в те дни либеральный историк Генрих фон Трейчке, был настроен не менее зло. В конце сентября 1862 г. он писал политику из Бадена Вильгельму Нокку: «Когда я слышу такого вот плоского юнкера (прусского помещика. – А. В.), как этот Бисмарк, болтающего про железо и кровь, которыми он хочет поработить Германию, то мне кажется, что он не менее жалок, чем подл».

Отныне Бисмарк стал править страной, следуя своему непререкаемому девизу: «Власть важнее права». Его личный финансовый советник Герсон Блейхредер писал в январе 1863 г. Ротшильду, который и познакомил его с Бисмарком: «Нынешнее министерство непопулярно настолько, насколько это редко бывало даже в Пруссии».

Либеральные депутаты и впредь отказывались принимать бюджет и поддерживать военную реформу. Тем не менее Бисмарк настоял на своем, используя лазейку в прусской конституции. В течение четырех лет он управлял страной, не имея бюджета. В газетах его политика резко критиковалась, поэтому с 1 июня 1863 г. по его распоряжению была введена жесткая цензура.

И все равно казалось: дни пребывания Бисмарка у власти сочтены. Он удержал свой пост лишь благодаря внешнеполитическим успехам. «Железом и кровью» он и впрямь взялся расширять пределы Пруссии, ее «жизненное пространство».

Пробужденное в немецком народе национальное самосознание, давно зревшая в нем мечта о едином немецком государстве облегчили задачу Бисмарка.

Осенью 1863 г. вновь разгорелся давний спор с Данией из-за герцогств Шлезвиг и Гольштейн, связанных личной унией с датским королем. В этом очередном обострении конфликта Бисмарк увидел свой единственный шанс выбраться из того тупика, в который его завела внутренняя политика.

В феврале-апреле 1864 г. сражавшиеся бок о бок прусские и австрийские войска разгромили датскую армию. Северные герцогства формально стали совместным владением Австрии и Пруссии, но, учитывая географическое соседство последней, Пруссия в любой момент могла захватить их.

Уже через два года после этой победы Бисмарк спровоцировал Австрию на войну с Пруссией. Эта братоубийственная война была очень непопулярна в Южной Германии. Неудивительно, что там чествовали как мученика вюртембергского студента Фердинанда Кохен-Блинда, который, как написала одна из газет на его родине, «посвятил свою жизнь тому, чтобы освободить Отечество от чудовища». 7 мая 1866 г. он совершил неудачное покушение на Бисмарка, а затем покончил с собой.

Два месяца спустя, 3 июля 1866 г., в битве при Кениггреце, прусская армия одержала решающую победу над австрийской. Отношение к Бисмарку внутри страны разом изменилось. Даже ярые либералы стали поддерживать ненавистного прежде министра-президента.

В свою очередь, Бисмарк удивил многих за пределами страны тем, что его победа была блестящей, но милосердной. Он не стал отнимать у Австрии ее исконные земли, а лишь распустил Германский союз. Все области к северу от реки Майн были объявлены зоной интересов Пруссии. Так возник Северогерманский союз. На всей его территории утвердилась демократическая избирательная система.

«Если революции суждено быть, то лучше мы совершим ее сами, чем испытаем ее на себе», – категорично изрек Бисмарк в августе 1866 г. Вслед за тем Пруссия аннексировала, помимо Шлезвига и Гольштейна, Ганновер, Кургессен, Нассау и вольный город Франкфурт-на-Майне.

Объединение Германии повелось называть «революцией сверху». Впоследствии историки стали именовать самого Бисмарка «белым революционером», великим деятелем «консервативной революции». Целью всей проводимой им политики было вывести Пруссию в первый ряд крупнейших держав своего времени. Во всех его планах главенствовала не национальная, а государственная идея. «Он понимал, что для сохранения своего внутреннего и внешнего устройства Пруссия должна выйти за его пределы, что ради сохранения своей сути она должна встать во главе преобразований», – подчеркивал немецкий историк Лотар Галл, автор книги «Bismarck. Der weiße Revolutionär» – «Бисмарк. Белый революционер» (1980). Чтобы достичь своей цели, Бисмарк даже пошел на союз с ненавистными ему либералами.

Цель эта была еще очень далека. Бисмарк сам признавался в 1868 г.: «Если Германии удастся достичь своей национальной цели еще в этом столетии, это было бы великолепно, ну а если бы это произошло в ближайшие 5 или 10 лет, это было бы вообще что-то чрезвычайное – неслыханный, благословенный подарок от Господа Бога».

Однако, когда в 1870 г. появилась возможность начать войну с Францией при поддержке южногерманских государств, Бисмарк сделал это. Он спровоцировал войну с помощью «Эмской депеши» – шифрованной телеграммы из курортного Эмса, где прусский король встречался с французским послом Бенедетти.

Искусством политических провокаций Бисмарк владел блестяще. В газеты он распорядился дать текст депеши, сокращенный так, что французы восприняли ее как неслыханное национальное оскорбление. 19 июля Франция объявила войну Северогерманскому союзу.

Бисмарк виртуозно использовал все выгоды, которые открывала победа в войне. Разгром Франции привел к рождению Германской империи, объединившей все немецкие государства, кроме Австрии. 18 января 1871 г. в Большом зеркальном зале Версальского дворца Вильгельм I был провозглашен императором Германии. «У ворот окруженной вражеской столицы, в главной квартире действующей армии, в резиденции французских монархов, которые мечтали о гегемонии в Европе, действие смотрелось особенно эффектно», – пишет российский историк Н. А. Власов («Великий Бисмарк. Железом и кровью», 2011).

Отто фон Бисмарк стал первым канцлером Германского рейха. Всей своей политикой 1860-х он доказал, что великие вопросы времени решаются не в парламентских залах, а «железом и кровью».

Фактически основателями империи стали прусские военные. Отныне они заняли во Втором рейхе особое, привилегированное положение, что во многом определило судьбу Германии в XX в.

Наиболее прозорливые современники Бисмарка предчувствовали эту судьбу. Например, социал-демократ Август Бебель отмечал, что «империя, с трудом скрепленная железом и кровью, не пригодна для гражданских свобод, не говоря уже о социальном равенстве! Любому государству, что было на роду написано, то и воздастся. Раз уж при рождении империи повивальной бабкой стала ей сабля, то до самого гроба ей с саблей и придется жить!»

Сабля и повела страну вперед. В 1914 г. каста военных была втянута в Великую войну и неожиданно проиграла ее, что привело к падению Германской империи. Она была разрушена не речами в британском или французском парламенте, а «железом и кровью» русских, британцев, французов и их союзников.

Бисмарк не мог предвидеть будущее, но он хорошо чувствовал настоящее. В декабре 1870 г., незадолго до своего триумфа, он пророчески написал жене: «Мы балансируем на острие громоотвода; если мы потеряем равновесие, которое я с трудом установил, то свалимся вниз».

Преемники Бисмарка и Вильгельма 40 лет спустя утратили это чувство равновесия – и потеряли всё.

1864 г.

Выборы шли под грохот канонады, к северу от фронта Гражданской войны. Федеральные войска вот уже четвертый год продолжали вести бои с мятежными конфедератами, тогда как лидер северян, президент США Авраам Линкольн (1809–1865), открыл свой «второй фронт» и сражался теперь еще и с политическими противниками, вступив в новую избирательную кампанию. Во второй раз в истории США президентские выборы проводились во время войны (впервые это произошло в 1812 г., во время Англо-американской войны).

Любитель притч, побасенок и поговорок, Линкольн, готовясь к выборам, остался верен себе. Он знал, как людям нравится меткое, вовремя сказанное слово, а потому, прежде чем объявить, что готов переизбираться на новый президентский срок, запасся хорошим назидательным примером. Его аудитория, его паства – фермеры и лесорубы, рабочие и железнодорожники, промышленники и коммерсанты – были воспитаны на Библии, подлинном кладезе притч, а потому доходчивые рассказы честного Эйба, как давно прозвали Линкольна, всегда пользовались у нее успехом. Так было и на этот раз.

9 июня 1864 г. Авраам Линкольн, намеренный выдвинуть свою кандидатуру на второй президентский срок, выступил в Балтиморе (штат Мэриленд) на съезде партии Национального союза (под этим названием шла на выборы Республиканская партия). «Я не беру на себя смелость утверждать, джентльмены, что я самый достойный гражданин страны. Но в этой связи мне вспоминаются слова голландского фермера, который как-то заметил, – и вот уже фраза Линкольна, адресованная не умам, а сердцам его слушателей, увлекает всех собравшихся. – “Не лучшее время менять коней, когда пересекаешь реку” (Don't change horses in the middle of a stream)».

Был ли на самом деле этот словоохотливый фермер или нет, был ли он голландцем или, может быть, немцем, анналы истории этого не сохранили. Зато хорошо известно, что за несколько месяцев до съезда губернатор штата Иллинойс Ричард Йетс (1815–1873) в одном из своих выступлений привел тот же пример, убеждая голосовать на предстоящих выборах за Линкольна: «Политиканы могут стараться вовсю, но это бесполезно, – народ хочет старину Эйба и никого другого. […] Во время переправы нечего менять коней. […] Из моего продолжительного знакомства с Линкольном я сделал вывод, что он не только самый честный человек, когда-либо созданный Богом, но и самый ясномыслящий, хладнокровный, рассудительный государственный муж, какого когда-либо знала история мира» (К. Сэндберг. «Линкольн», 1939, рус. изд. 1961).

Главным противником Линкольна, «человека войны», «узурпатора», как называли его враги, стал генерал-майор Джордж Макклеллан (1826–1885), баллотировавшийся от Демократической партии. С 1 ноября 1861 г. по 11 марта 1862 г. он был главнокомандующим северян, но затем Линкольн сместил его, поставив во главе Потомакской армией, а 5 ноября 1862 г. отстранил и от этой должности. Теперь Макклеллан шел на выборы как «человек мира» – он выступал за прекращение войны и переговоры с Конфедерацией.

Линкольн и генерал Джордж Макклеллан 10 марта 1862 г.

Казалось, положение на фронте весной и летом 1864 г. способствует успеху демократов. «Старый конь» Линкольн в те месяцы «портил борозду». В битве при Мансфилде 8 апреля северяне не выдержали атаки и оставили поле боя, потеряв убитыми, ранеными и пленными более 2000 человек. В сражении при Колд-Харборе, продолжавшемся с 31 мая по 12 июня, армия северян потеряла более 12 700 человек и отступила от Ричмонда. Бой у Воронки 30 июля, произошедший во время осады Петерсберга, стал, по признанию генерал-лейтенанта Улисса Гранта, «самым печальным зрелищем, что я видел за всю войну». Потери северян в тот день оказались почти в три раза выше, чем у конфедератов, и составили около 4000 человек.

Но исход президентских выборов в США в тот год решили не эти победы конфедератов, а одно выигранное северянами сражение. 2 сентября пал оплот южан, Атланта, «стратегический центр, склад снабжения, транспортный узел основного хлопкового штата в самом сердце Юга» (Сэндберг). Это событие предопределило все – и победу Линкольна в 1864 г., и победу Федерации в войне в 1865 г.

В итоге на стороне Линкольна оказались 212 выборщиков из 233. Предчувствие скорой победы вскружило всем головы. Макклеллан потерпел ошеломительное поражение, получив в свою поддержку лишь 21 голос. Народная мудрость была права: «коней на переправе не меняют».

Со временем эта фраза станет пословицей, укоренится не только в английском, но и в немецком, французском, русском, украинском языках. Особенно часто ее будут вспоминать в дни выборов (прежде всего президентских). В 1996 г., например, во время выборов в России под этим девизом шел на свой второй президентский срок Б. Н. Ельцин. Памятна и шутка генерала А. И. Лебедя, где он обыгрывал эту фразу. «Коней на переправе не меняют, а ослов – можно и нужно менять».

Увы, известна и другая мудрость: загнанных лошадей пристреливают. Не правда ли? 14 апреля 1865 г., через пять дней после капитуляции Конфедеративных Штатов Америки, сторонник южан, актер Джон Уилкс Бут смертельно ранил из пистолета президента Авраама Линкольна. Его война за власть тоже завершилась вслед за окончанием Гражданской войны 1861–1865 гг.

1869 г.

Полтора века назад никто не выходил на улицы американских городов с плакатами «Red Lives matter» – «Красные жизни имеют значение». Никто, ни белые, ни черные. Зачем? Ведь хороший краснокожий, хороший индеец – это мертвый индеец.

Традиционно эти слова приписываются генералу Филипу Генри Шеридану (1831–1888). Язык его был враг его. Он, впрочем, жил в те времена, когда о политкорректности еще не слышали. Но даже тогда он мог сгоряча сказать что-то, что возмущало всех.

После Гражданской войны, которую Шеридан начал в рядах северян в 1861 г. лейтенантом, а заканчивал генерал-майором, он командовал войсками, дислоцированными близ мексиканской границы. В марте 1867 г. его назначили военным губернатором 5-го военного округа (Техас и Луизиана). Однако из-за отпущенного им острого словца он продержался здесь всего полгода. Он обмолвился как-то: «Доведись мне владеть Техасом и адом кряду, я бы сдавал внаем Техас, а сам припеваючи жил в аду».

В августе 1867 г. его отправили в Миссури, где он, устав от мирной скуки, взялся воевать с индейцами. Позднейшие биографы Шеридана одинаково рьяно, со старательным крючкотворством адвокатов, отказывают ему в авторстве самой известной фразы, сказанной им: «The only good Indians I ever saw were dead».

Предание гласит, что в январе 1869 г. в разговоре с вождем племени команчей, который осмелился назвать себя «хорошим индейцем», Шеридан вспылил и сказал: «Единственные хорошие индейцы, которых я когда-либо видел, были мертвые индейцы».

Возможно, адвокаты правы. Он и не произносил этой «кровожадной» фразы, но, как признался американский историк Ричард О’Коннор, автор книги «Sheridan» (1953), «думал он именно так и действовал соответственно».

В борьбе с индейцами он широко применял тактику «выжженной земли», к которой прибегал и в годы Гражданской войны, буквально выкуривая конфедератов с их насиженных мест. На этот раз от его действий больше всего страдали бизоны. С хищной яростью он принялся истреблять их, ведь бизоны были источником пропитания индейцев. Те не сдадут своих позиций, пока рядом бродят стада живого мяса, твердил генерал, и он был прав.

Бизоны были для индейцев и скатертью-самобранкой, подолгу кормившей их, и фабрикой, одаривавшей их нужными вещами. Американский зоолог Том Макхью назвал бизона «супермаркетом для индейцев». В крупных самцах было около 700 килограммов мяса. А еще это шкура, из которой выделывали одежду и вигвамы. Это жилы, служившие нитками индейским швеям. Это рога и кости, нужные для изготовления орудий труда и наконечников стрел. Это зубы, из которых получались украшения. Даже навоз шел в дело: его высушивали и использовали в качестве топлива.

Развернув массовое истребление бизонов, Шеридан добивался, чтобы прерии, где они паслись, опустели, а индейцы остались без средств к существованию. Где голод, там и холод. Шеридан обрекал индейцев на то и другое. По его приказу военные начали выжигать их поселения.

В этих боевых операциях бравый американский генерал, еще недавно сражавшийся на стороне Линкольна, а значит, скажут вульгарные социологи, «прогрессивный борец с рабством, последовательно выступавший в защиту темнокожих американцев», не щадил никого. Делалось все это в дикой глуши, вдали от свидетелей. Но случалось, что страшные слухи доходили и оттуда.

27 ноября 1868 г., у реки Уошито (Оклахома), Шеридан ночью напал на индейский лагерь и распорядился убить всех, кого удастся застать, – около сотни спящих мужчин, женщин, детей, принадлежавших к южным шайеннам. Возможно, эта цифра завышена, но, в любом случае в войне с индейцами он вел себя как настоящий каратель (Джозеф Уилан. «Terrible Swift Sword: The Life of General Philip H. Sheridan» – «Ужасный Быстрый Меч: Жизнь генерала Филипа Г. Шеридана», 2012).

Что ж, награждать принято и не причастных к подвигам, и карателей. Через три месяца после набега на индейский лагерь, 4 марта 1869 г., Шеридан был произведен в генерал-лейтенанты. Со времен Джорджа Вашингтона он был всего пятым генерал-лейтенантом в США. В 1883 г. он стал главнокомандующим Сухопутными силами США, а в 1888 г., за два месяца до смерти, – генералом армии. Это звание было введено лишь в 1866 г. и приравнивалось к званию маршала в других странах. «Маленький Фил» (так с юности звали Шеридана за его невысокий рост – 165 сантиметров) стал третьим человеком в истории США, удостоенным этого звания (после У. С. Гранта и У. Т. Шермана).

Впоследствии именем генерала Шеридана, похороненного на Арлингтонском национальном кладбище, были названы не только военные объекты (например, авиадесантный плавающий танк М551), но и многие населенные пункты, школы и улицы в американских городах, которые еще ждут своего переименования.

…Возвращаясь к знаменитой цитате, надо, справедливости ради, отметить, что Шеридан, наверное, знал, что объявил за 200 лет до него, в 1675 г., вождь индейского племени вампаноагов Метакомет (Убийца волков, 1638/1639—1676), поднявший крупное восстание против английских колонистов. Затевая его, вождь обвинил бледнолицых в том, что они нарушают все прежние договоренности и ведут беспутный образ жизни, что они вторгаются в охотничьи угодья, а потому с этими «хищными людьми» вообще нельзя жить в мире. В частности, он сказал: «Прежде мы не хотели этому верить, но это факт: только мертвый белый – хороший белый. Братья, мы должны объединиться, или мы все погибнем» (Х. Штаммель. «Der Indianer. Legende und Wirklichkeit von A-Z» – «Индеец. Легенда и действительность от А до Я», 1989). Жертвами восстания стал тогда каждый пятый колонист.

Карикатура 1878 г., изображающая Шеридана (справа) и американского индейца

Само восстание было жестоко подавлено, и в следующие два столетия индейцев ждал настоящий геноцид. К концу XIX в. их численность на территории США составляла всего 250 тысяч человек. К моменту же появления европейцев в Северной Америке она была, по разным оценкам, в 5—60 раз выше и достигала от 1,15 миллиона (Д. Муни, опубл. 1928) до 15 миллионов человек (Л. Стиффарм, 1992).

1871 г.

Последняя неделя Парижской коммуны (18 марта – 28 мая 1871 г.) стала «Кровавой неделей». За 8 дней, с 21 мая, в Париже было убито от 15 (по оценке командующего правительственными войсками, маршала П. Мак-Магона) до 30 тысяч коммунаров и их возможных сторонников. Мэр 2-го округа, анархист Эжен Потье (1816–1887) до последнего сражался на баррикадах и чудом избежал смерти.

Укрывшись в подполье, он продолжил заниматься тем, что делал всегда: сочинял стихи и песни. На своем нелегальном досуге этот человек, обреченный на смерть, сочинил гимн для всех, кто готов был идти на смертный бой против власть имущих. Он сочинил главную песню XX века – «Интернационал».

В июле 1871 г. Потье все же удалось спастись. Он перешел бельгийскую границу, а потом бежал в Англию, унося с собой на подошвах сапог не родину, а родную песню, которая скоро разошлась по «всему миру голодных и рабов». Во Францию он вернулся лишь в 1880 г., после амнистии, объявленной бывшим коммунарам. К этому времени он уже семь лет как жил в США, где работал чертежником и учителем. Там же, в США, он написал три поэмы: «Рабочие Америки – рабочим Франции» (1876), «Парижская коммуна» (1877) и «Рабочая партия» (1878). Еще одна – «Жан – Рабочие руки» (1872) была написана им в Англии. В 1884 г. он опубликовал сборники «Социально-экономические стихи и социалистические революционные песни» и «Кто же безумен?». Незадолго до смерти Потье издал сборник «Революционные песни» (1887); сюда вошел и «Интернационал».

Почтовая марка СССР, посвященная 150-летию со дня рождения Эжена Потье. 1966 г.

Это была песня-призыв. Недаром она начиналась со слов: «Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов!» Первоначально «Интернационал» исполнялся на мотив «Марсельезы», но в 1888 г. французский социалист, уроженец Бельгии Пьер Дегейтер (1848–1932) написал для него новую музыку.

В 1903 г. текст «Интернационала» перевел на русский язык А. Я. Коц (1872–1943). Песня стала гимном русских социал-демократов, а с 1918 г. – официальным гимном Советской России (с 1922 г. – СССР). В 1944 г. в Советском Союзе был утвержден новый Государственный гимн, а «Интернационал» стал официальным гимном ВКП(б), переименованной в 1952 г. в КПСС.

1880 г.

Он прожил жизнь, напоминавшую приключенческий роман, в котором хватало неожиданных поворотов судьбы и перевоплощений героя. Вот он – начинающий писатель, автор комедии «Женитьба по любви» (1851), удостаивается похвалы И. С. Тургенева. Вот – военный врач на Крымской войне. В 1864 г. назначается секретарем российского посольства в Константинополе и остается на дипломатической службе до 1874 г.

К. Н. Леонтьев.1863 г.

Тогда же в его судьбе происходит важнейший поворот: летом 1871 г. он едва не умирает от холеры, но, выздоровев, выполняет данный себе обет – год живет в Афонском монастыре. Вернувшись в Россию, публикует многочисленные статьи, резко критикуя либеральный космополитизм, демократические устои и философию прогресса. Его романами и статьями интересуется теперь Л. Н. Толстой. Константин Николаевич Леонтьев (1831–1891) проповедует «византизм» – церковность, монархию, сословную иерархию – и в 1891 тайно принимает монашеский постриг.

Многие из его статей, написанных в последние двадцать лет жизни, посвящены судьбе России, тому, что ждет ее в грядущие десятилетия. Удастся ли сохранить Российскую империю? Как она выдержит удары, наносимые ей враждебными нам державами, а также внутренними врагами – революционерами? Продолжит ли свое цветение русская культура, или ей тоже суждено исчезнуть среди всеобщего торжества пошлости?

Ответы, которые он давал себе, были мрачны. Он видел, как угасает цветущая сложность европейской культуры, как все становится «бесцветно […] бессодержательно в том смысле, что оно одинаково возможно везде» (газета «Варшавский дневник», 9.01.1880). Того же с ужасом он ждал и для культуры отечественной. Видел, как все мельчает, упрощается, становится утилитарным, плоским, искажается, гниет.

И плоды этого увядания культуры, которая процветала столетиями, средний европеец, это «орудие всемирного разрушения», спешит разнести по всем континентам, как заразу. Взамен традиционной высокой культуры, бывшей оплотом духа, теперь насаждается либеральный прогресс – в здоровые тела замкнуто живших наций повсеместно вводится, как дурная вакцина, яд прогресса, медленно разъедающий церковные и монархические скрепы государств. И посреди этой распавшийся мертвечины высится теперь, как идеал, как давящая «мозг своею пошлостью» Эйфелева башня (А. П. Чехов. «Чайка»), некая «собирательная бездарность»: безликое, как глина, современное человечество, слепившееся в одну огромную массу. Люди, составившие ее, беспощадно продолжает Леонтьев, «стали мельче, ничтожнее, бездарнее; ученее в массе, это правда, но зато и глупее» («Варшавский дневник», 9.01.1880).

Как спасти от этой порчи Россию? Леонтьев много размышлял над этим, давал разные ответы. Один из самых афористичных был опубликован им в «Варшавском дневнике» 1 марта 1880 г., ровно за год до злодейского убийства государя Александра II: «Надо подморозить хоть немного Россию, чтобы она не “гнила”».

Ему не суждено было знать, что Россию ждет худшее: самая страшная и кровавая революция в истории Европы.

1887 г.

Пистолет не стрелял, динамит не взрывался. Почти все участники этого террористического акта числом 74 человека были арестованы сразу. Судили, впрочем, 15 задержанных; остальные были схвачены только потому, что у начальственного страха тоже глаза велики. Их выпустили ввиду их полной непричастности к делу. Оставшимся предстояло объясняться на суде, где обвинители не могли не удивиться их наивности и неопытности.

Эти студенты-юнцы мало чем напоминали грозных и хитроумных заговорщиков из «Народной воли», уничтоженных подчистую после убийства государя Александра II. Те были «великими магистрами и комбинаторами» террористической игры; эти походили на глупых романтиков и мечтателей-идиотов, которых собрал вокруг себя живой мертвец Петр Яковлевич Шевырев (1863–1887), студент Петербургского университета, неизлечимо больной чахоткой. «Голова его напоминала череп, обтянутый мертвенно-бледной кожей» – так обрисовал его англо-американский историк Роберт Пейн, автор книги «Ленин: Жизнь и смерть» (1964; рус. изд. 2002).

Льнувшие к нему студенты слушали его былинные рассказы о подвигах народовольцев. Мораль сих басен всегда была такова: «Богатыри – не вы!»

П. И. Андреюшкин, В. Д. Генералов, В. С. Осипанов и будущее светило биологии, блестящий знаток пресноводных кольчатых червей, уже получивший золотую медаль за курсовую работу о них, Александр Ильич Ульянов (1866–1887), решили доказать обратное – что и они на что-то годятся, что не боги горшки обжигают и не одни только герои, вроде Желябова, убивают царей. Первого марта 1887 г. они собирались убить Александра III.

На деньги, вырученные за золотую медаль Ульянова, они купили пару пистолетов и материалы для будущих бомб. По сведениям, почерпнутым из библиотечной книги, те и были смастерены – взорваться они не могли, скажет потом эксперт.

В предвкушении подвига некоторые, например Пахомий Андреюшкин, уже рассылали хвастливые письма, обещая в скором времени события неслыханные.

Полиции было мало что известно об этих «богатырях» (поэтому столько случайных жертв было поймано поначалу), но царские специалисты, «съевшие» уже не одну организацию террористов, по этим отрывочным рассуждениям о «достоинствах и значении Красного Террора» (из письма Андреюшкина другу) поняли, что затевается что-то опасное и, может быть, под угрозой окажется жизнь царя.

В канун покушения на Невском проспекте, где 1 марта должен был проезжать царь, были задержаны трое молодых людей. У двоих из них пальто очень странно оттопыривалось. Что-то тяжелое было спрятано под верхней одеждой.

Оказалось, что «господа террористы», отправившись на рекогносцировку будущего места царской казни, действовали настолько неосмотрительно, что взяли с собой имевшиеся у них бомбы, не нужные им в тот день, но выдававшие их с головой. Эти трое юнцов напоминали шпиона-парашютиста из анекдота, который был разоблачен, потому что не додумался отстегнуть парашют.

Последовало задержание. Досмотр. Арест. Террористы попытались начать перестрелку, бросили в полицейских бомбу. Но негодный, приобретенный по случаю пистолет не стрелял, как не взорвалась и бомба, собранная по сведениям из доступных источников. Теперь предстоял суд.

Современные историки, например Роберт Пейн, считают, что дело этих нелепых террористов не было совсем уж проигрышным. В XIX в. за стрельбу по царю «из водяного пистолета» никого не казнили, ведь XIX в. был самым гуманным столетием за всю историю «цивилизованного» человечества; он был во всех отношениях золотым веком, и мало надежды на то, что такое счастливое столетие когда-нибудь повторится еще.

Однако у невезучих террористов все было не так, вот и адвокаты у них были никудышными. Пейн отмечает, что «защита почему-то не воспользовалась случаем сыграть на поразительной неподготовленности и неопытности конспираторов». Адвокаты делали все, чтобы ухудшить положение обвиняемых, а по крайней мере некоторые из обвиняемых делали все, чтобы ухудшить свою участь. Они вели себя на суде так, словно хотели заслужить даже не повешение, а четвертование. Например, Ульянов буквально умолял товарищей отказаться от своей вины и свалить ее на него. Он превращался в главного террориста империи.

В общем, все случилось так, как хотели эти «богатыри». Пятеро из них – Шевырев, Андреюшкин, Осипанов, Генералов и Ульянов – были приговорены к смертной казни. За несколько дней до нее Александр Ульянов выглядел уже давно умершим человеком. Вот как описывал свои впечатления от встречи с ним очевидец: «…Потемневшее лицо, высокий лоб, нахмуренные брови и крепко сжатый рот».

Казнь состоялась 8 мая 1887 г. В этот день по приговору суда, «тихо, без шума и беспокойства» (Ю. В. Давыдов. «Глухая пора листопада»), были убиты пять молодых студентов, мечтавших «о доблестях, о подвигах, о славе» (А. А. Блок). Брат одного из них, Владимир Ильич Ульянов (1870–1924), прежде мало интересовавшийся революционной литературой, вскоре вынужден был стать революционером, когда понял, что он, брат казненного «цареубийцы», теперь может не рассчитывать на успешную карьеру. Он навсегда, так казалось тогда Владимиру Ульянову, помечен клеймом изгоя. Все жизненные обстоятельства выталкивали его теперь на другой путь – путь борьбы с государственной властью.

«Мы пойдем другим путем».

Художник П. П. Белоусов. 1951 г.

По преданию, узнав о казни брата, Владимир Ульянов сказал: «Мы пойдем другим путем». Его младшая сестра, Мария Ильинична, на траурном заседании Московского Совета 7 февраля 1924 г. передала его слова немного иначе: «Нет, мы пойдем не таким путем. Не таким путем надо идти». Известный нам вариант этой фразы стал популярен после появления поэмы В. В. Маяковского «Владимир Ильич Ленин» (1924), где сцена «Ганнибаловой клятвы» Владимира Ульянова описана так:

Он действительно пошел путем другим. Он не носил за пазухой всамделишные бомбы, чтобы кинуть их в праздничный поезд царя. Он упорно собирал вокруг себя не пустозвонов, а хитрых, решительных, жестоких революционеров. Он создал из них даже не партию, а настоящий подпольный орден (в средневековом смысле этого слова) – вроде тамплиеров или меченосцев, который в 1917 г. легко захватил власть в стране, свергнувшей царя. В освобожденной России он с помощью своей партии, этого «ордена коммунистов», установил террористический режим, истребив или изгнав из страны миллионы инакомыслящих людей.

Его «другой путь» оказался необычайно успешным, а «своего царя» он все-таки убил – расстрелял, как собаку, вместе с семьей в подвале Ипатьевского дома в Екатеринбурге в июле 1918 г.

1898 г.

Это было всего лишь письмо, открытое письмо, газетная передовица… Однако в истории мало найдется примеров того, чтобы газетная статья сыграла столь важную роль в жизни общества. Ее автор, один из самых популярных писателей Франции второй половины XIX в. Эмиль Золя (1840–1902), выступив со своими обвинениями, совершил, казалось бы, самоубийственный поступок. Но ему удалось всколыхнуть всю страну. Его письмо было подобно бомбе, взорвавшейся в «безоблачном» прежде небе.

Сын итальянского инженера и француженки, Золя родился в Провансе. В 22 года переехал в Париж, где одинаково неудачно пробовал себя в разных профессиях, прежде чем стал писателем. В 1868 г. у молодого журналиста Золя, не получившего даже сносного школьного образования, созрел «наполеоновский» план: он решил создать цикл романов, в которых будут описаны современные нравы.

Иными словами, через несколько десятилетий после того, как другой французский писатель, Оноре де Бальзак, приступил к сочинению «Человеческой комедии», честолюбивый Золя решил повторить его титанический труд, ведь времена и нравы меняются, и каждое поколение начинает творить жизнь со своего чистого листа. О времена, о нравы!

В двадцати томах эпопеи «Ругон-Маккары», этой грандиозной «мещанской комедии», Золя необычайно подробно, с «натуралистической» точностью, запечатлел жизнь современного ему общества, создав попутно и новое литературное направление – натурализм.

Сегодня вряд ли можно найти человека, который по велению души согласился бы неторопливо, основательно перечитать всю эту эпопею, но отдельные романы Золя (например, «Жерминаль») пользуются успехом и поныне. И все же Золя помнят прежде всего за его смелую, бескомпромиссную гражданскую позицию – за открытое письмо, с которым он выступил в 1898 г.

Итак, 13 января 1898 г. в ежедневной парижской газете «L’Aurore» («Орор») появилось «Письмо господину Феликсу Фору, Президенту Республики». Уже само название было провокационным: «J’accuse…!» – «Я обвиняю…!» Письмо касалось самой щекотливой политической истории 1890-х – дела Дрейфуса. Капитан французской армии Альфред Дрейфус (1859–1935) был обвинен в шпионаже в пользу Германской империи и приговорен к пожизненному заключению. Его отправили в каторжную тюрьму во Французской Гвиане.

В письме к президенту Золя обвинил армейскую верхушку в том, что там не захотели даже разобраться, кто передавал секретные документы вероятному противнику. Там отыскали козла отпущения – Дрейфуса и, не заботясь о том, что настоящий шпион не найден, закрыли дело.

Золя подкрепил обвинения убийственными доводами, изложив президенту все, что он думает о закулисной стороне этого дела, о его подлинных мотивах.

Дело началось с того, что в сентябре 1894 г. горничная германского посольства в Париже выудила из мусорной корзины, стоявшей в кабинете военного атташе Максимилиана фон Шварцкоппена, обрывки «бордеро» – описи секретных документов, которые некое неустановленное лицо собиралось передать Германии. Документы содержали сведения об артиллерийском вооружении французской армии. Горничная состояла на службе Второго бюро (военной разведки Франции в 1871–1940 гг. – А. В.). О находке сразу были проинформированы глава разведки, военный министр и президент страны.

Подозрения пали на Дрейфуса, служившего при Генеральном штабе. Никакого снисхождения к нему быть не могло, ведь во Франции он был «дважды инородцем» – евреем и уроженцем Эльзаса, той области, что была поглощена Германией после Франко-прусской войны 1870–1871 гг.

Шарж на Эмиля Золя и его статью. Открытка 1899 г.

15 октября Дрейфус был арестован по подозрению в государственной измене. 22 декабря его приговорили к пожизненному заключению, хотя оставались сомнения в том, что следствие было проведено добросовестно. Однако и военные, и судьи спешили. Следовало смыть это позорное пятно.

5 января 1895 г. во внутреннем дворе Военной школы под громкое улюлюканье толпы с Дрейфуса сорвали погоны, а его саблю сломали. 22 февраля его доставили на корабль, который отвез его в удушливую тропическую страну, на Чертов остров – в зловещую тюрьму, образец адской прорвы на земле.

Дрейфус бесследно исчез бы в этой смертельной дыре, если бы у него не было друзей и влиятельных покровителей. Все они требовали пересмотра его дела. Среди них выделялись энергией и напористостью его брат Матье Дрейфус, журналист Бернар Лазар и видный сенатор Огюст Шерер-Кестнер.

Все последующие месяцы Матье Дрейфус с группой помощников собирал факты, доказывавшие невиновность капитана Дрейфуса. В ноябре 1896 г. Лазар изложил эти доводы в изданной им брошюре «Судебная ошибка. Вся правда о деле Дрейфуса». Она вызвала возмущение в правых кругах Франции. Лазар так и не смог пробить стену заговора, сложившегося вокруг Дрейфуса.

Тем временем новый руководитель Второго бюро, полковник Жорж Пикар, тоже с удивлением и брезгливостью пересматривал доказательства, уличавшие Дрейфуса. Он им не верил. Он обратил внимание на майора Фердинанда Эстерхази. Создалось впечатление, что его постоянно выгораживало начальство. Но именно его Пикар назвал составителем той описи документов.

Сомнения росли, и кто-то наедине с собой уже мысленно обвинял судебные власти в халатности и верхоглядстве, но до открытого «Я обвиняю!» пока не доходило.

В армейском командовании к ропоту критиков прислушивались с неудовольствием – тем более что «шпионское дело» разрешилось очень удачно. Среди генералов традиционно не жаловали и не жалели евреев. Антисемитские настроения в верхушке французской армии были сильны. Если же выяснится, что в дело Дрейфуса вкралась ошибка (даже более чем ошибка – преступление!), тень падет на генералитет.

В те годы армия была гордостью Франции, ее святыней. Любая критика в ее адрес считалась клеветой, ведь военным, этим славным защитникам отчизны, предстояло смыть позор, которым была покрыта страна после разгрома во Франко-прусской войне.

Высшие армейские чины добились того, чтобы Пикара, взявшегося копать слишком глубоко, перевели в Тунис. Неотвратимое наказание ждало любого, кто возьмется за пересмотр этого дела. Следовало сделать все, чтобы сомневаться в выводах следствия было нельзя.

Однако в газетах продолжали ворошить прошлое, да и общество не успокаивалось, бурлило, в нем вспыхивали споры, и многое из того, что говорилось пока тайно, непублично, было не угодно властям. За несколько лет, прошедших со дня окончания судебного процесса, все население страны раскололось на два враждебных лагеря. Либеральные круги и французские интеллектуалы, а также все, кто причислял себя к социалистам, в основном поддерживали Дрейфуса, были «дрейфусарами». Им противостояла правая часть политического спектра – «антидрейфусары», к которым принадлежали консервативно настроенные военные, французские националисты и клерикалы.

И когда страсти окончательно накалились, а споры стали ожесточенными, взорвалась бомба – появилось открытое письмо Эмиля Золя.

Еще два года назад он не был в рядах дрейфусаров, но его возмущала волна антисемитизма, захлестнувшая Францию. После обвинений в адрес Дрейфуса бульварные газеты только и делали, что писали о «еврейских махинациях», публиковали карикатуры на евреев.

В мае 1896 г. Золя даже напечатал на страницах «Фигаро» статью «В защиту евреев», где разоблачил глупые заблуждения и наветы в их адрес. Он признавался: «Я до крайности поражен, что в наши дни в нашем великом Париже мог разгореться такой фанатизм и что у нас пытаются разжечь религиозную войну, смущая наш добрый народ». Имя Дрейфуса, впрочем, ни разу не упоминалось в статье.

В ноябре 1897 г. сенатор Шерер-Кестнер встретился с Золя для обстоятельной беседы и сумел убедить его в невиновности Дрейфуса. Однако газета «Фигаро» отказалась публиковать любые статьи о деле Дрейфуса и, боясь потерять подписчиков, разорвала отношения с Золя. Тогда писатель решил выпускать брошюры на эту тему, написанные в форме открытых писем.

14 декабря 1897 г. он опубликовал «Письмо юным», призывая молодежь бороться против ксенофобии. 6 января последовало еще более полемичное «Письмо Франции».

Когда же 11 января суд оправдал майора Эстерхази, последовал знаменитый ответ Золя: «Я обвиняю!» Стремясь увеличить свою аудиторию, писатель обратился на этот раз к главному редактору газеты «Орор» Жоржу Клемансо и получил от него согласие на публикацию.

Само название «Я обвиняю!» стало крылатой фразой – символом открытого сопротивления человека любым злоупотреблениям, совершенным властью. Эмиль Золя своим смелым поступком поставил себя во главе той славной когорты писателей, что в XX в. будут не раз напрямую обращаться к народу и власти, призывая «жить не по лжи».

По словам Золя, осуждение Дрейфуса стало грубой судебной ошибкой. Ее причинами были предвзятость и некомпетентность людей, проводивших дознание. Они манипулировали фактами, как хотели.

Используя все свое красноречие, прибегая к самым изощренным средствам риторики, выработанным французской словесностью, начиная с проповедей Жака Боссюэ, крупнейшего церковного оратора XVII в., Золя убеждал президента Республики и всех читателей в невиновности Дрейфуса. Подкупала его четкая аргументация. Образцовой была композиция письма.

Для начала Золя назвал приговор, вынесенный Дрейфусу, «позорным пятном», которое омрачило и репутацию президента, и честь французской нации. Золя продолжал: «Мой долг требует, чтобы я высказался, молчание было бы равносильно соучастию, и бессонными ночами меня преследовал бы призрак невиновного, искупающего ценою невыразимых страданий преступление, которого не совершил. К Вам, господин Президент, обращу я слова истины, объятый негодованием, которое переполняет всех честных людей».

Золя подробно изложил ход следствия по этому делу и указал на многочисленные неувязки, неточности и подтасовки фактов в обвинительном материале, а также на нехватку улик, доказывающих вину Дрейфуса.

Далее он обратил внимание на «дело Эстерхази» – постыдное оправдание виновного. Офицеры и судьи, запутавшись во лжи, не решились открыть правду. Поэтому, следуя ложно понятому кодексу чести, они утаили вину Эстерхази, а Генеральный штаб обвинил во всем «грязную прессу» и евреев.

Рассказав все это, Золя призвал президента Фора вспомнить о своем человеческом долге. «Такова правда в ее неприкрашенном виде, господин Президент, и правда сия воистину ужасна, она бросает мрачную тень на годы Вашего пребывания во главе государства. Я догадываюсь, что не в Ваших силах было повлиять на ход дела, что Ваши руки были связаны конституцией и окружающими Вас людьми. И тем не менее человеческий долг требует Вашего вмешательства, долг, о котором Вы вспомните и который не преминете исполнить. Это отнюдь не значит, будто я хотя бы на миг усомнился в победе правого дела. Я вновь повторяю то, во что верую пламенно: истина шествует, и никакие препоны не в силах остановить ее».

Свое письмо Золя завершал так, словно писал пламенную судебную речь. Один за другим следовали чеканные пассажи, и каждый начинался строгими неотвратимыми словами: «Я обвиняю…», клеймившими врагов Дрейфуса – врагов правды и справедливости (кстати, вынести эти слова в заголовок письма предложил Клемансо).

Золя назвал по именам главных виновников «судебного фарса». Письмо заканчивалось лаконичным признанием: «Негодующие строки моего послания – вопль души моей. Пусть же дерзнут вызвать меня в суд присяжных, и пусть разбирательство состоится при широко открытых дверях! Я жду».

Письмо было опубликовано на первой полосе и произвело сенсацию во Франции и за ее пределами. Утром 13 января в течение нескольких часов было распродано около 200 тысяч номеров газеты «Орор» с открытым письмом Золя. В тот день ее тираж был в 10 раз выше обычного. По всему Парижу бегали мальчишки, продавцы газет, громко крича: «Правда о деле Дрейфуса! Золя обвиняет! Интриги генштаба!»

На войне, как на войне! Золя хорошо понимал, на что он шел, затевая эти разоблачения. Его сразу обвинили в клевете. 7 февраля начался судебный процесс против писателя. Дело Дрейфуса стало делом Золя, бросившего в глаза властям свой обвинительный акт, «облитый горечью и злостью» (М. Ю. Лермонтов). Защитник гонимого, обвинитель гонителей был приговорен к году тюрьмы. Чтобы избежать ареста, он отбыл в Англию, вернувшись домой через полтора года, когда во Франции многое изменилось.

Французский министр юстиции и после разоблачений Золя был по-прежнему непреклонен. Однако судебная расправа над писателем вовсе не поставила финальную точку в деле Дрейфуса. Оно набирало обороты.

30 августа 1898 г. был арестован майор Анри, признавшийся, что «в порыве патриотических чувств» фальсифицировал важную улику в деле Дрейфуса – «перехваченное письмо Шварцкоппена», в котором упоминался «еврей Д.». На следующий день Анри нашли в тюремной камере с перерезанным горлом.

В конце сентября правительство единогласно высказалось за пересмотр дела Дрейфуса. Оно было направлено в кассационный суд. В июне 1899 г. тот отменил обвинительный приговор.

30 июня 1899 г. во Францию из Гвианы был доставлен Дрейфус. В августе в Ренне начался новый суд. Дрейфус и на этот раз был признан виновным, но приговор ему заметно смягчили: 10 лет тюремного заключения. Однако оставшийся срок ему не пришлось отбывать. Новый президент Франции Эмиль Лубе помиловал его.

Дрейфус вернулся домой. Но до полной победы было еще далеко.

В конце концов дело Дрейфуса объединило во Франции все левые силы. Они создали Республиканский блок и победили на парламентских выборах в 1902 г. Три года спустя благодаря им был принят закон об отделении церкви от государства.

Наконец, в 1906 г. удалось доказать невиновность Дрейфуса. Он был полностью оправдан.

В том же году премьер-министром Франции впервые стал Жорж Клемансо – человек, опубликовавший «Я обвиняю!» (Клемансо был премьер-министром страны в 1906–1909 и 1917–1920 гг. – А. В.). Его военным министром стал генерал Пикар, опальный шеф контрразведки.

Сегодня большинство историков не сомневаются в том, что именно майор Эстерхази сотрудничал с немецкой разведкой. Однако у современных исследователей, занимающихся делом Дрейфуса, есть стойкие подозрения, что он был лишь марионеткой в руках некой группы лиц, мечтавших, например, скомпрометировав Дрейфуса, очистить от евреев верхушку Франции – ее правительственный и административный аппарат, а также командный состав армии. Существовал ли этот тайный заговор? Или все это домыслы историков? Ответить на этот вопрос сегодня нет возможности. Доподлинно известно одно: Дрейфус был невиновен.

К тому времени, когда власти Франции это признали, его главный защитник был мертв. Золя погиб в 1902 г. у себя дома при странных обстоятельствах: он отравился угарным газом из-за неисправного дымохода.

Все это очень походило на умышленное убийство. Однако доказать это не удалось. Никто больше не произнес во весь голос: «Я обвиняю!» — и не указал на вероятных виновников трагедии – антидрейфусаров.

1907 г.

Революцию нельзя победить, лишь уничтожая ее вожаков и сторонников, бесконечно сводя с ними счеты. Тот, кто добивается полной победы над революцией, вынужден взять особый «кредит доверия» – обещать обществу те перемены, которых оно заслуживает, и непременно соблюсти все условия этого «договора с дьяволом» – многоликим, многоглавым мятежным обществом, столько раз пожиравшим своих детей: и революционеров, и реакционеров.

П. А. Столыпин в своем кабинете. Зимний дворец. 1907 г.

Став в 1906 г., в разгар Русской революции 1905–1907, министром внутренних дел (с 26 апреля) и премьер-министром Российской империи (с 8 июля), бывший гродненский (1902–1903) и саратовский (1903–1906) губернатор Петр Аркадьевич Столыпин (1862–1911) залил страну кровью. Всего за годы его премьерства (1906–1911) военно-полевыми и военно-окружными судами по так называемым политическим преступлениям было вынесено 5735 смертных приговоров, из которых 3741 приведен в исполнение (С. Куртуа, Н. Верт и др. «Черная книга коммунизма», 1997; рус. изд. 2001). Большинство осужденных были повешены на «столыпинских галстуках», как прозвали тогда виселицы. К каторжным работам были приговорены 66 тысяч человек (Г. П. Сидоровнин. «Столыпин. Жизнь за Отечество: Жизнеописание (1862–1911)», 2007).

Все это немыслимые цифры по меркам добродушного, идиллического XIX в., когда с 1825 по 1905 г. в России был казнен 191 человек. Однако для XX в., века «крупных оптовых смертей» (О. Э. Мандельштам), все эти столыпинские расправы оказались лишь капельками в безбрежном море крови, разлившемся по планете. Но кто об этом знал, когда 6 марта 1907 г., уже на исходе революции, Столыпин взошел на трибуну Второй Государственной думы, чтобы заручиться «кредитом доверия» на будущее.

Немалая часть зала, а социалисты в нем составляли более 40 %, негодовала при одном его появлении. Великое потрясение охватило эту группу депутатов. Для них самодержавная Россия, этот оплот «православия и народности», из последних сил оборонявший Государство, Церковь и Народ в канун апокалипсиса нашего времени, виделась чуть ли не мировым злом. В те минуты, когда на трибуну выходил Столыпин, он казался своим противникам олицетворением мирового зла.

В тот день, 6 марта, премьер-министр выступил с программой намеченных им реформ. Она включала все, что давно было нужно Российскому государству. Прежде всего предстояло решить земельный вопрос, и Столыпин уже начал это делать.

В 1861 г., после отмены крепостного права, земля почти везде перешла в руки крестьянских общин, которые распределяли ее среди своих по числу «работников» или «едоков». Лишь в западных губерниях крестьяне получили землю в частную собственность.

Столыпин рос в Ковенской губернии, несколько лет учился в Виленской гимназии, почти 13 лет, с 1889 по 1902 г., служил в Ковно (ныне – Каунас), был гродненским губернатором – в общем, прекрасно знал жизнь западных губерний, самых европейских в России. Он так же хорошо знал, как обстоит дело с крестьянскими хозяйствами на той же Ковенщине или Гродненщине. Знал, что урожаи там заметно выше, чем в других районах страны, что местные крестьяне, сами владея землей, не страдают от голода.

Еще 9 ноября 1906 г. император Николай II подписал подготовленный по инициативе Столыпина указ, в котором, в частности, говорилось, что «каждый домохозяин, владеющий землей на общинном праве, может во всякое время требовать укрепления за собой в личную собственность причитающейся ему части из означенной земли». Как отмечает биограф Столыпина С. Ю. Рыбас, в России началась «экономическая, бескровная, но самая глубокая революция» («Столыпин», 2009).

За те несколько лет, что отделяли Россию от Великой войны, возможностью выделиться из общины воспользовались около полутора миллионов крестьянских семейных хозяйств из 13,5 миллиона (по данным на 1 января 1916 г.). К началу 1916 г. еще 6 миллионов 174 тысячи семейств уже подали ходатайства о закреплении земли в личную собственность.

Важной частью аграрной реформы по Столыпину стало разрешение крестьянам переселяться в Сибирь и на Дальний Восток – в глухие, целинные районы страны. Переселенцы получали, как правило, столько земли, сколько хотели; они могли бесплатно везти с собой имущество и скот; им выделялись средства на подъем хозяйства. За несколько лет этой возможностью воспользовались около 400 тысяч семей (впрочем, до 18 % из них впоследствии вернулись в родные места).

Начатая Столыпиным реформа двигалась не очень спешно, как страгивается с места тяжелый груженый воз, но меняла жизнь основательно, необратимо. Поначалу она вызывала волнения в крестьянских общинах, которые противились отделению самых энергичных, сильных крестьян; порой дело доходило до кровопролитий. Были у нее влиятельные противники и среди высших сановников. Но уже по прошествии трех лет после появления столыпинского указа, один из таких противников, бывший премьер-министр И. Л. Горемыкин признал: «…В силу этого закона успели устроить свое землевладение сотни тысяч крестьян. Существенно изменить его уже поздно, и это внесло бы опасную неустойчивость и путаницу во все дело крестьянского землеустройства… Теперь нельзя не принять его […]: снявши голову, по волосам не плачут» (цит. по книге В. Н. Воронина «Петр Столыпин. Крестный путь реформатора», 2012).

Благодаря аграрной реформе уже к 1914 г. в России по сравнению с началом XX в. существенно увеличились урожаи важнейших сельскохозяйственных продуктов. «Производство зерновых выросло на 22,5 %, картофеля на 31,6 %, сахарной свеклы на 42 %. В частности, производство пшеницы выросло на 44,2 миллиона центнеров (37,5 %), ячменя – на 36,3 миллиона центнеров (62,2 %), картофеля – на 79,1 миллиона центнеров (31,6 %)» (цит. по книге Рыбаса).

Но программа, предложенная 6 марта 1907 г., меняла жизнь не только крестьянства. В недавнее революционное время России пришлось пережить великие потрясения во многом из-за несовершенства трудового законодательства. По этой причине немало рабочих были обречены жить и работать в самых тяжелых условиях. Это вынуждало их отстаивать свои права с оружием в руках. Судьбы многих из них были брошены в топку революции.

Рабочее законодательство надлежало срочно реформировать. Прежде всего – ввести государственное страхование рабочих. «Главнейшей задачей в области оказания рабочим положительной помощи, – говорил Столыпин 6 марта, – является государственное попечение о неспособных к труду рабочих, осуществляемое путем страхования их, в случаях болезни, увечий, инвалидности и старости». Следовало также снизить продолжительность труда работников. Сделать врачебную помощь доступной для них. Разрешить проведение стачек в тех случаях, когда их участники выдвигают лишь экономические требования.

Время революции было временем массового беззакония. Теперь предстояло восстановить нормальную работу судебной системы. Упразднить административную (внесудебную) высылку, которая применялась всякий раз, когда для обвинения было недостаточно улик и задержанного человека надлежало освободить из-под стражи. Следовало преобразовать полицию, строго регламентировать ее действия, передать политические дознания из ведения жандармской полиции следствию, допустить адвокатов еще на стадии предварительного следствия.

Все эти (и многие другие) предложения премьер-министра, намеренного строить великую Россию, возмутили оппозицию. Ее представители обрушились на правительственную программу с самыми резкими выражениями.

Выслушав критику, Столыпин снова взошел на трибуну, как на Голгофу, и коротко ответил всем своим судьям, закончив речь словами: «Эти нападки рассчитаны на то, чтобы вызвать у правительства, у власти паралич и воли, и мысли, все они сводятся к двум словам, обращенным к власти: “Руки вверх!” На эти два слова, господа, правительство с полным спокойствием, с сознанием своей правоты может ответить только двумя словами: “Не запугаете!”»

Два месяца спустя, 10 мая, в новой речи перед депутатами Второй Государственной думы, произнесенной незадолго до ее разгона (3 июня), Столыпин не только изложил социальные и экономические аргументы в пользу начатых им реформ, но и категорично сказал своим противникам, к чему приведут его реформы, а к чему – противление им и срыв их.

Завершая выступление, он произнес памятные слова: «Пробыв около десяти лет у дела земельного устройства, я пришел к убеждению, что в деле этом нужен упорный труд, нужна продолжительная черная работа. […] В западных государствах на это потребовались десятилетия. Мы предлагаем вам скромный, но верный путь. Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия!»

За твердость и неколебимость, с которой Столыпин преобразовывал Россию, проводя ее мимо опасностей, как капитан громадного корабля, например, «Титаника», ведет свое судно среди ледяных гор, Петра Аркадьевича в воспоминаниях о нем стали называть «русским Бисмарком». В то же время германский император Вильгельм II в июне 1909 г., после продолжительной беседы со Столыпиным, фактически признался, что тот мог бы быть и «немецким Бисмарком»: «Если бы у меня был такой министр, как Столыпин, то Германия поднялась бы на величайшую высоту» (цит. по книге Сидоровнина).

Но судьба корабля, плывущего навстречу ледяным горам, часто бывает печальна. История «Титаника» – тому пример. Вот и жизнь Столыпина давно висела на волоске. Его ум, авторитет, его решительность, находчивость и хладнокровие делали его незаменимым человеком на вершине политической власти России. Он мешал великим потрясениям, сдерживал революционный хаос. В 1905–1911 гг. на него было совершено 11 покушений. Во время последнего, 1 сентября 1911 г., он был смертельно ранен.

Через 6 лет после убийства Столыпина произошла Октябрьская революция. Ее вождям потребовалось три с половиной месяца, чтобы казнить людей больше, чем почти за сто лет царской власти (1825–1917). Торжествовала ведь справедливость в их понимании, имя которой теперь было «революционная целесообразность».

Знаток этой «справедливости» А. И. Солженицын, рассуждая о главном обвинении в адрес Столыпина, о «пресловутом столыпинском терроре», писал: «А террор был такой: введены (и действовали 8 месяцев) для особо тяжких (не всех) грабительств, убийств и нападений на полицию, власти и мирных граждан – военно-полевые суды. […] (Предлагали Столыпину объявить уже арестованных террористов заложниками за действия невзятых – он, разумеется, это отверг.) […] Смертная казнь, согласно закону, применялась к бомбометателям как прямым убийцам, но нельзя было применять её к уличенным изготовителям этих самых бомб. […] А между тем […] тотчас по введении военно-полевых судов террор ослаб и упал» («Август Четырнадцатого». 65').

1909 г.

В начале XX в. новые эстетические течения вырастали, как грибы. Создателем одного из них, самых приметных и громких, футуризма, стал уроженец египетской Александрии, итальянец по происхождению, Филиппо Томмазо Маринетти (1876–1944). Футуризм быстро утвердился в Италии и вскоре стал известен в России.

В январе-феврале 1914 г. Маринетти даже приезжал в Москву и Петербург. Здесь он имел возможность познакомиться со своими русскими двойниками-антиподами – воинственными футуристами, которые сделали все, что в их силах, чтобы сорвать его выступления или хотя бы помешать ему.

Маринетти и его сочинение «Война – единственная гигиена мира». 1915 г.

Что ж, Маринетти сам напророчил все это в своем манифесте. Он, словно слепой Тиресий, вещал тогда, что придут «более молодые и сильные». Он увидел их здесь. Признал, сказал, что Россия – страна футуризма. «Здесь нет ужасного гнета прошлого, под которым задыхаются страны Европы» (цит. по книге С. В. Старкиной «Велимир Хлебников», 2007).

Его футуристический манифест был заложен под этот гнёт, как динамит. Неприметно опубликован 5 февраля 1909 г. в «Gazzetta dell'Emilia» в Болонье, а затем в виде платного объявления, с помпой, перепечатан на первой полосе ежедневной парижской газеты «Фигаро» 20 февраля 1909 г. Это было объявление взрыва, грозящего все разрушить. Его быстро заметили. Стали внимательно, с ужасом вчитываться.

Вслед за пространным поэтичным прологом в манифесте были изложены 11 «программных пунктов». Казалось, что Маринетти вознамерился совершить революцию не только в искусстве, но и в жизни – преобразить ее по законам будущего, по императивам футуризма. Он вызывал на бой весь старый, отживший мир, мир «фатально обессиленных, приниженных, побитых» (Маринетти. «Манифест футуризма»), а потому строки манифеста не только звучали воинственно, но и, прежде всего, воспевали и прославляли войну, что была с незапамятных времен источником всех благ и добродетелей в этом кровожадном мире. За пять лет до начала Великой войны Маринетти чеканным голосом трибуна изрек: «Да здравствует война – только она может очистить мир!»

Война, взывал он, словно желая нанести «пощечину общественному вкусу», должна быть счастливым порывом души, «анархическим деянием». Лишь спонтанные, естественные поступки пробуждают в человеке энергию, заставляют ее излиться в мир. Он славил «агрессивное действие, лихорадочную бессонницу, бег гонщика, смертельный прыжок, удар кулаком и пощечину» (п. 3).

Движение и скорость стали опознавательными знаками нового мира, который взрывом бомбы вырывался из-под гнетущей тяжести мертвых столетий. Теперь все неподвижное остается в прошлом – будущее стремительно уносится от него. «Мы утверждаем, что великолепие мира обогатилось новой красотой – красотой скорости. […] Мы хотим воспеть человека, сжимающего руль, чья идеальная ось пронзает Землю» (пп. 4–5).

Скорость – зримое выражение жизненной силы, переполняющей сегодня нового человека. Воинственность и насилие – это спонтанные проявления той же самой силы, бурлящей в жилах новых людей. Пусть все старое упорно цепляется за свою рухлядь, новые люди не станут с этим считаться. Они пришли дать войну всему, что отжило. «Да здравствует война – только она может очистить мир!»

Только война освободит людей от пессимизма, депрессии, разочарования. Поколение декаданса должно стремиться к войне, чтобы уничтожить себя, дать дорогу новым, здоровым поколениям. Пусть «нас выбросят, как ненужные рукописи, в мусорную корзину – мы хотим, чтобы так оно и было!» – утверждал Маринетти с какой-то садомазохистской исступленностью (Эвелин Бенеш, Ингрид Бруггер. «Futurismus – Radikale Avantgarde» («Футуризм – радикальный авангард»), 2003). Они «набросятся, чтобы убить нас; их ненависть будет тем сильнее, чем более их сердца будут опьянены любовью к нам и восхищением».

Великая война, заметим a propos, и правда, сменила одно поколение другим, но с качеством наоборот: генерацию декаданса, еще стремившуюся хотя бы ко злу, сменило «потерянное поколение», утратившее все ориентиры и уже никуда не стремившееся.

Что же до Маринетти, то он любил не только насилие в природе, но и насилие над природой. Его любимым пейзажем была не морская даль и не лесная глушь, а бескрайняя городская ширь. Шум и ярость городской панорамы, этого нечеловеческого мирка, заменяли ему вечный покой, излюбленный пейзажистами XIX столетия, охотно рисовавшими мир в отсутствие человека.

Маринетти нравились вокзалы, фабрики, любые машины; он сам был бы счастлив стать «человеком-машиной». Он воспевал жителей городов, эти безликие массы людей, которых возбуждают «работа, развлечение и бунт» (п. 11). И где-то, за безликой далью пространства, в зеркале горизонта, уже проступало его отражение и эхом отлетали слова – признание в любви к безъязыким улицам, «городов вавилонским башням» (В. В. Маяковский. «Облако в штанах»), «толпе – пестрошерстой быстрой кошке» (В. В. Маяковский. «Ночь»).

Яростный трубадур будущего Маринетти был, разумеется, неистовым ниспровергателем прошлого. Слово «культура» было для него, как команда к бою. Вся культура – одна большая мишень, при виде которой рука тянется не к перу, а к штыку, к курку пистолета.

Его страсть к разрушению была так велика, что ему хотелось уничтожать уже не отдельные предметы искусства, разбивая их вдребезги и сбрасывая с парохода современности, но даже целые культурные столицы прошлого. Провозвестник новой, передовой Италии мечтал, например, уничтожить Венецию, стереть ее с лица земли. И война была бы ему в помощь. «Да здравствует война – только она может очистить мир!»

В список объектов всемирного разрушения он включил все музеи, академии, библиотеки. Все это были для него лишь «кладбища напрасных устремлений». Распорядителей подобных «погостов» – профессоров, археологов, антикваров – Маринетти называл «раковой опухолью» на теле человечества. «Давайте же, поджигайте библиотечные полки! Поверните каналы, чтобы они затопили музеи! – взывал он к тем, кто пойдет за ним. – Берите кирки, топоры и молотки и крушите, крушите без жалости седые почтенные города!»

Манифест Маринетти, этот «путеводитель по будущему», которое он пророчил в 1909 г., был принят на ура анархистами и другими радикальными группировками, но, разумеется, произвел удручающее впечатление на интеллектуалов как своей страстью к разрушению, так и полным презрением к культуре.

Немецко-американский психоаналитик и философ Эрих Фромм в своей «Анатомии человеческой деструктивности» (1973), наряду с анализом деятельности Гитлера, Гиммлера, Сталина, уделил внимание и манифесту Маринетти как одному из ранних свидетельств «некрофилии», начинающей разрушать человеческую цивилизацию в XX в. «Революционные идеи Маринетти обеспечили ему почетное местечко рядом с Муссолини, а затем и с Гитлером. Это как раз тот самый случай переплетения риторических революционных лозунгов с обожествлением техники и деструктивными целями, которые так характерны для нацизма». В полной мере, подчеркивал Фромм, мечты и надежды Маринетти воплотились в Третьем рейхе, вожди которого были, как и он сам, одержимы страстью к разрушению.

Этот манифест, понимаем мы сегодня, был лишь тенью будущего, случайно упавшей на «итальянский сапожок» в году 1909-м. Тень предвещала скорые страшные события: две мировые войны и череду кровавых революций, социалистических и фашистских. Культура «золотого» XIX в. была потрясена до основ. По всей Европе, от Лиссабона до Владивостока, десятилетиями шли войны, утверждались диктатуры, разрасталось царство террора.

Счастливый певец будущего Маринетти, примкнувший в скором времени к фашистам, принял во всем этом деятельное участие (в 1942 г., в свои 65 лет, он успел даже повоевать под Сталинградом в составе итальянского экспедиционного корпуса). Слепой пророк будущего стал в воцарившемся хаосе блистательным мелким бесом.

1916 г.

«Почет и власть» он «очень любил, любил быть на виду. Этого всю жизнь искал», – впоследствии написала о нем его соратница по партии конституционных демократов (кадетов) А. В. Тыркова-Вильямс («То, чего больше не будет», 1954). Но, в отличие от другого ее знакомого, мужа ее школьной подруги, В. И. Ленина, в характере Павла Николаевича Милюкова (1859–1943) не было никакой прирожденной властности. Мягкий, спокойный, безликий, «мешковатый городской интеллигент», он был начисто лишен того магнетизма, подавлявшего в собеседниках всякую личную волю, который так отличал Наполеона или современников Милюкова – Ленина и Гитлера.

Историк по образованию и роду занятий, он среди своих однопартийцев был рассудительным, холодным начальником, любившим услужливых помощников. Но когда в 1917 г. судьба вынесла его на вершину власти, как на гребень волны выносит порой щепку, он, долгие годы готовивший себя к главной исторической роли и даже блеснувший ранее в одном эпизоде, провалил все. В начавшейся в России Гражданской войне он оказался совершенно не нужен ни одной из воевавших сторон. Ему, кабинетному ученому, не было места ни на сцене «театра жестокости», повсеместно дававшего свои трагические представления в России, ни на батальных полотнах Каховки, Иркутска, Кронштадта и Перекопа, ни даже в революционной массовке. Один из прямых поджигателей революции 1917 г., он был теперь чуждым всему, чужим.

Его вечный оппонент, бывший марксист, бывший кадет, а в эмиграции – монархист из самых реакционных, П. Б. Струве, насмешливо отозвался о Милюкове: «Если бы политика была шахматной игрой, а люди – деревянными фигурками, он был бы гениальным политиком». Увы, в политических шахматах, где дело имеют с людьми, побеждают иначе. За сто лет до революционных порывов Милюкова французская писательница Жермена де Сталь наблюдала одного «политического шахматиста» – Наполеона – и без прикрас описала стиль его игры: «Это весьма талантливый игрок в шахматы, однако его противником является все человечество, которому он стремится поставить мат» («Рассуждения о главных событиях Французской революции», ч. 3, гл. 26, 1818).

Милюков был не таким. Но 1 ноября 1916 г. он все-таки попытался поставить мат – не всему человечеству, конечно, а «королю» (в русской терминологии – царю).

П. Н. Милюков во время выступления в Государственной Думе. 1915 г.

Государственная дума IV созыва начала свою работу еще в мирное время – в 1912 г. В ее состав были избраны 59 кадетов. Первую скрипку среди них непременно старался играть осторожный, упрямый Милюков. Он привык методично просчитывать свои ходы на шаг, на два шага вперед, но в этой сосредоточенности часто не замечал, что, пока он готовится действовать, другие, «деревянные» фигурки в его политических шахматах сами собой оживают, меняют расстановку сил, и милюковские, всегда тщательно обдуманные ходы оказываются поступками, совершенными наобум, с неведомыми последствиями.

Однако даже к неожиданностям он привык за долгие годы сидения в Думе, где вел политическую жизнь, начиная с 1907 г., и был даже вождем своих ближайших товарищей. Его политическая звезда светила неярко, но ровно. Он занимался государственной деятельностью в стране, где, как он признался, выступая с лекцией в Христиании (ныне – Осло), было всего «восемь культурных поколений». Свет разума в России лишь разгорался, но этому мешало то, что страна была пока не демократической.

Впрочем, летом 1914 г., когда начались великие потрясения и Европу охватила Великая война, даже холодный Милюков ненадолго зажегся. В статьях, которых от него требовали газеты, он, как писал впоследствии в «Воспоминаниях», «шел навстречу потребности, группируя данные, мало известные русскому читателю, и делая из них выводы о возможных для России достижениях». Главным из «возможных достижений» в случае победы был, по его мнению, полный контроль над проливами Босфор и Дарданеллы, соединяющими Черное и Средиземное моря. Социал-демократы и эсеры поймали эту фразу, как неудачно брошенный мяч, и отныне звали его Милюковым-Дарданелльским.

Его воинственный пыл угас быстро – после поражений, понесенных русской армией весной и летом 1915 г. В августе 1915 г. по инициативе Милюкова в Думе был создан Прогрессивный блок, куда вошли преимущественно кадеты, октябристы (их фракция насчитывала 98 депутатов) и прогрессисты (48 депутатов). Лидером блока стал Милюков.

Его звездный час настал 1 ноября 1916 г., в день открытия 5-й сессии Государственной думы. За время каникул, длившихся более четырех месяцев, в стране стал зримо нарастать кризис. Начались перебои со снабжением военных заводов топливом, срывались железнодорожные перевозки, обнаружились серьезные проблемы с поставками продовольствия, угрожавшие стране голодом (А. Н. Мичурин. «Прогрессивный блок и Государственный совет накануне политического кризиса 1 ноября 1916 года», 2011).

Накануне открытия сессии возросло и политическое напряжение в стране. Депутаты Прогрессивного блока готовились выступить с самыми резкими заявлениями и потребовать отставки главы правительства Б. В. Штюрмера, а также создания «Ответственного правительства», которое было бы подотчетно Думе.

Для победы годились любые «снаряды», любые высказывания, считали ряд депутатов. Нужны были не только факты, но и слова, компрометирующие правительство. Так, кадет А. И. Шингарев (в январе 1918 г. его безнаказанно убьют в больнице матросы) заявил 20 октября, что надо обязательно говорить об «измене» – страшное обвинение в разгар войны. На следующий день А. И. Гучков заговорил об умышленном факте измены со стороны правительства и императрицы Александры Федоровны, а Е. Н. Трубецкой (он умрет в феврале 1920, заболев сыпным тифом при отступлении Добровольческой армии) предположил, что правительство по глупости работает в пользу Германии (Мичурин, 2011).

Перед началом сессии все депутаты Прогрессивного блока готовы были критиковать правительство. Однако слово «измена» смущало многих. На совещании блока 30 октября, вспоминал В. В. Шульгин, «победило компромиссное решение. В резолюцию все же было включено слово “измена”, но без приписывания измены правительству со стороны Думы. Было сказано, что действия правительства, нецелесообразные, нелепые и какие-то еще, привели наконец к тому, что “роковое слово «измена» ходит из уст в уста”» («Годы. Воспоминания члена Государственной Думы», ч. VI, 6, 2002).

Пришло 1 ноября, день открытой войны Думы с правительством. Но это была какая-то странная война. Скучно выступил председатель Думы, октябрист М. В. Родзянко. Министры, боясь обвинений, покинули зал, оставив противника сражаться с пустотой. Рутинно потекли прения. Октябрист С. И. Шидловский (шесть лет спустя он умрет в эмиграции) зачитал декларацию Прогрессивного блока, которая была старательно отредактирована. Министров упрекали разве что в «неосведомленности» и «некомпетентности». И когда огонь борьбы стал гаснуть, слово взял Милюков.

В то утро было довольно критики – невнятной, нестрашной. Милюков произнес антиправительственную, подстрекательскую речь, которую тогда был бы счастлив зачитать любой левый, революционный политик.

«Мы потеряли веру в то, что эта власть может нас привести к победе. […] У нашей власти нет ни знаний, ни талантов, необходимых для настоящей минуты. […] Пропасть между нами и ею расширилась и стала непроходимою.

…Зловещие слухи о предательстве и измене, о темных силах, борющихся в пользу Германии и стремящихся путем разрушения народного единства и сеяния розни подготовить почву для позорного мира, перешли ныне в ясное сознание, что вражеская рука тайно влияет на направление хода наших государственных дел. […] В Лондоне я наткнулся на прямое заявление, мне сделанное, что с некоторых пор наши враги узнают наши сокровеннейшие секреты. […] Мы говорим правительству, как сказала декларация блока: мы будем бороться с вами, будем бороться всеми законными средствами до тех пор, пока вы не уйдете. Говорят, что один член совета министров (военный министр Д. С. Шуваев. – А. В.), услышав, что на этот раз Государственная Дума собирается говорить об измене, взволнованно вскрикнул: «Я, быть может, дурак, но я не изменник»».

А затем, словно раздалась пулеметная очередь, зазвучали факты. Милюков произносил их почти скороговоркой: неоказание помощи Румынии и срыв наступления на Балканах, отношения с поляками, вовремя не получившими автономии и теперь готовыми добиваться независимости, хаос и дезорганизация в тылу, беспорядки, вызванные действиями полиции, слухи о сепаратном мире. Процитировал он и австрийскую газету «Нойе Фрайе Прессе», написавшую после назначения премьер-министром Штюрмера: «Победа придворной партии, которая группируется вокруг молодой Царицы».

Во всех этих событиях Милюков видел происки правительства и окружения царицы. Чем они были вызваны? В этой речи всякий раз гремели, как выстрелы, слова: «Так разве же не все равно для практического результата, имеем ли мы в данном случае дело с глупостью или с изменою? […] Как вы назовете это: глупостью или изменой? […] Что это, глупость или измена? […] Что это делается, сознательно или бессознательно? […] Нет, господа, воля ваша, уж слишком много глупости. Как будто трудно объяснить все это только одною глупостью. […] Кабинет […] не заслуживает доверия Государственной Думы и должен уйти».

А. И. Солженицын так подытожил смысл этого патетического монолога: «А с правительством, после измены, больше не о чем говорить. […] Но если под основание трона вмесили глину измены, а молния не ударяет, – то трон уже и поплыл» («Октябрь Шестнадцатого». 65').

Позднее в изданной в 1921 г. в Софии «Истории второй русской революции» (т. 1) Милюков гордо написал: «Общественное мнение единодушно признало 1-е ноября 1916 года началом русской революции». Где-то далеко позади его парижского кабинета тянулись просторы России, щедро усеянные телами погибших – этими фигурками проигранной шахматной игры.

Он успел сказать свое слово в мировой истории. С этой знаменитой речи и, главное, с истошного, панического вопроса, заданного Милюковым, «глупость или измена?», в Российской империи стал подспудно распространяться массовый психоз – тот феномен, что, по наблюдению французского историка Люсьена Февра, предшествует революциям, соединяя множество людей в одну взрывчатую массу и обильно пропитывая ее страхом и ненавистью. Эту массу остается лишь поджечь, выстрелить в нее какой-нибудь «сигнальной ракетой».

«Огромная восприимчивость, легковерие, которое пышно расцвело в условиях нищеты и тревоги, длительного недоедания, смутного, но глубокого волнения, – все это разрушило у людей, не имеющих культуры мышления, последние остатки способности рассуждать критически» (Л. Февр. «Гигантский лживый слух: Великий страх июля 1789 года», 1933).

Речь Милюкова, вспоминала Тыркова-Вильямс, была «как сигнальная ракета перед гибелью судна». Четыре месяца спустя разбуженные ракетой пассажиры, обезумев, потопили свое судно. Российской империи не стало. Что это: глупость? Или измена?

1917 г.

Трехсотлетний дом Романовых пал после Февральской революции 1917 г. Семь месяцев свободы наэлектризовали Россию так, что она готова была к новому взрыву. Стремясь его предупредить, А. Ф. Керенский (1881–1970) 25 сентября сформировал Третье коалиционное правительство (оно же – четвертое со времени революции).

Правительственная чехарда выдавала полную беспомощность «триумфаторов свободы». Менялись министры, портфели, посты. Россия, как набирающее ход авто без шофера, все шибче катилась под уклон.

Керенский сохранил за собой должность министра-председателя. Он бойчее других пытался совладать с этой страшной неуправляемой машиной. В коалицию вошли прежде всего члены правившего почти месяц «совета пяти» (Директории Керенского): тридцатилетний военный министр, генерал А. И. Верховский, пылкий фразер, месяцем раньше удачно предавший Л. Г. Корнилова; морской министр Д. Н. Вердеревский, убежденный сторонник революции; министр внутренних дел, московский адвокат и меньшевик А. М. Никитин; министр иностранных дел, 31-летний М. И. Терещенко, обаятельный денди, театрал и меломан, о котором В. В. Шульгин, силясь вспомнить его достоинства, сказал разве что: «…Великолепно “лидировал” автомобиль» («Годы. Дни», 1920). Из сугубо профессиональных талантов у Терещенко, приставленного к машине-России, имелся, по словам известного кадета В. Д. Набокова, «полный […] дилетантизм в вопросах внешней политики» («Временное правительство: Воспоминания», 1921).

В. И. Ленин. 1919 г.

Впрочем, Керенский собирал свою коалицию, как подаяние от других партий. В компанию к предателю, адвокату и шоферу он согласился бы, наверное, если не в этот раз, то в свою пятую-шестую коалицию, принять даже кухарку – министром труда, например. Пока эту должность занял меньшевик К. А. Гвоздев, бывший железнодорожный рабочий (в сталинском СССР этот месяц на посту министра обойдется ему в 25 лет тюрьмы и ссылок). Другой меньшевик, П. Н. Малянтович, стал министром юстиции. Он отличился, предупредив Ленина о готовящемся аресте (во время Большого террора он, как и Никитин с Верховским, будет расстрелян).

Расстрелянный в 1938 г. эсер С. Л. Маслов был назначен (несколько дней спустя) министром земледелия. Министром продовольствия стал «нефракционный социалист» С. Н. Прокопович, а министром народного просвещения – кадет С. С. Салазкин. Вошли в правительство и еще несколько кадетов. Самый видный из них, Н. М. Кишкин, министр государственного призрения (социального обеспечения), врач по профессии, был человеком энергичным. В день начала Октябрьской революции он сместил командующего войсками Петроградского военного округа полковника Г. П. Полковникова и, получив право распоряжаться всеми военными и гражданскими учреждениями, попытался организовать оборону города, но воинских частей в его распоряжении оказалось катастрофически мало.

Мало кто хотел защищать власть. Этого можно было ожидать. Собранное по нитке правительство было в основном так блекло, что, похоже, могло прогореть, как копеечная свечка. Если уж с этим немыслимым делом – управлением Россией – не справились даже «гиганты мысли, отцы русской демократии» П. Н. Милюков и А. И. Гучков, то тем меньше было надежды на Гвоздева с Салазкиным. «Страх перед растущей мощью большевизма» (В. Д. Набоков) временами просто парализовал работу коалиционного кабинета. В такие минуты глупая, но бойкая кухарка и та могла бы вертеть правительственными делами, как ухватом, не поддаваясь панической тревоге.

Меньшевик Ф. И. Дан отозвался на появление нового правительства мрачной ремаркой: «Мы получили даже не коалиционное правительство, а какой-то коалиционный недоносок: ни один из сколько-нибудь видных вождей социалистических партий в правительстве не участвовал; но и “министры-капиталисты” не принадлежали к руководящим буржуазным партиям».

Тем временем близилась, похоже, решающая битва за власть, но правительство было к ней не готово. В первый день октября (по старому стилю) 1917 г. Владимир Ильич Ленин, только собиравшийся перехватить инициативу у Временного правительства, завершил статью под названием «Удержат ли большевики государственную власть?».

Прекрасный, безжалостный стратег, мастер политического переворота, он в те дни, когда все другие политические партии считали, что «большевики одни либо никогда не решатся взять всю государственную власть в свои руки, либо, если решатся и возьмут, не смогут удержать ее даже в течение самого короткого времени», априори исходил из того, что взять власть в ближайшее время – дело решенное, а уж удержать ее – посильное.

Работая над статьей, опубликованной в октябре 1917 г. в № 1–2 журнала «Просвещение», Ленин, как всегда, внутренне смеялся над своими противниками и немедленно негодовал на них. Он вчитывался в их возражения, мелькавшие перед ним, как мишени, и, даже не утруждая себя подбором аргументов, разил их наповал.

Что, пролетариат «не сможет технически овладеть государственным аппаратом»? Что, он «не сможет привести в движение» этот аппарат? Что, «обстановка исключительно сложна»? Такими сомнениями терзались теперь меньшевики на страницах газеты «Новая жизнь».

Ленин спешил захватить власть вообще, а сейчас торопился разбить доводы врагов. Он перечислял все, что готов сделать, чтобы изменить управление государством, не задумываясь пока о том, сработают ли хотя бы отчасти предложенные им меры. Он ведь был коммунист, а значит, крайний утопист, подпольный мечтатель.

Говоря о том, кому надо доверить управление государством, он, поднимая на смех «всяких Гвоздевых, Никитиных, Прокоповичей», написал: «…У нас есть “чудесное средство” сразу, одним ударом удесятерить наш государственный аппарат, средство, которым ни одно капиталистическое государство никогда не располагало и располагать не может. Это чудесное дело – привлечение трудящихся, привлечение бедноты к повседневной работе управления государством».

И, понимая, что увлекся, перегнул, немного погодя добавил: «Мы не утописты. Мы знаем, что любой чернорабочий и любая кухарка не способны сейчас же вступить в управление государством. […] Но мы отличаемся […] тем, что требуем немедленного разрыва с тем предрассудком, будто управлять государством, нести будничную, ежедневную работу управления в состоянии только богатые или из богатых семей взятые чиновники. Мы требуем, чтобы обучение делу государственного управления велось сознательными рабочими и солдатами и чтобы начато было оно немедленно, т. е. к обучению этому немедленно начали привлекать всех трудящихся, всю бедноту».

Власть была вскоре взята. Третье коалиционное, четвертое фактически, Временное правительство пало под натиском большевиков. Министерские должности были распределены среди своих партийцев. Кухарок к управлению государством не позвали и больше не звали уже никогда.

Но ленинская фраза запомнилась. Ее часто потом припоминали «кремлевскому мечтателю» его уцелевшие противники, обычно приводя ее в искаженном виде: «Каждая кухарка должна научиться управлять государством». Использована она и в поэме В. В. Маяковского «Владимир Ильич Ленин»:

Но до кухарки дело все-таки не дошло. Некомпетентных чиновников в будущем хватало и без нее.

1917 г.

В те октябрьские дни Ленин был как охотник, явственно увидевший добычу. Ждать было нельзя. Судьба подвела его к желанной цели – Власти – на слишком короткую дистанцию. Наступило «Великое противостояние» 1917 г. Нужен был всего один бросок вперед. И даже если все его спутники сомневались в успехе, их мнения ничего не стоили. Прирожденным добытчиком был он и только он, не считавшийся теперь, в минуту азарта, ни с чем и ни с кем.

Уже в первых числах октября он вспоминает самый страшный для политика грех – промедление. 8 октября в «Письме к товарищам большевикам, участвующим на областном съезде Советов Северной области» Ленин без обиняков пишет: «Промедление смерти подобно».

Всего каких-то полгода назад председатель Государственной думы М. В. Родзянко телеграфировал императору Николаю II, призывая его защитить свою власть: «Всякое промедление смерти подобно». Царь не прислушался к его словам и пережил «гражданскую смерть» – вынужден был отречься от престола.

Но медлить в нападении было еще опаснее, чем в обороне. Люди, затевающие восстание, особенно уязвимы. Все легко может обернуться против них, и лишь время работает на них – работает, пока они не медлят, а используют фактор времени.

Красный броневик у Смольного. Осень 1917 г.

24 октября, накануне переворота, Ленин пишет «Письмо членам ЦК», буквально умоляя их, что необычно для него, прислушаться к его словам и взяться наконец за дело: «Промедление в восстании смерти подобно».

Время свободных дискуссий прошло. Обмен газетными колкостями – это вечный удел оппозиционных политиков, а не будущей «партии власти». Довольно сказано! «Надо, во что бы то ни стало, сегодня вечером, сегодня ночью арестовать правительство, обезоружив (победив, если будут сопротивляться) юнкеров и т. д.».

Власть нужно взять любыми силами и средствами, заключая временные тактические союзы с кем угодно.

«Надо, чтобы все районы, все полки, все силы мобилизовались тотчас и послали немедленно делегации в Военно-революционный комитет, в ЦК большевиков, настоятельно требуя: ни в коем случае не оставлять власти в руках Керенского и компании до 25-го, никоим образом; решать дело сегодня непременно вечером или ночью».

Временное правительство, собранное «с партий по нитке», сегодня так слабо, что завтра его не будет. Рано или поздно, в стране произойдет переворот. Если этого не сделают большевики, это совершат военные – среди них найдутся новые корниловцы. Сегодня власть пала как нельзя низко, завтра в чужих, генеральских руках она может подняться на недосягаемую высоту.

«История не простит промедления революционерам», как не простила его и царю, потерявшему вчера власть, сегодня – свободу, а завтра – жизнь. Эта участь ждет и членов ЦК, лидеров большевиков – разве что им не позволят даже тешиться несвободой, расправа будет по-столыпински скорой.

«Правительство колеблется. Надо добить его во что бы то ни стало! Промедление в выступлении смерти подобно».

…Ленин покинул конспиративную квартиру и поздно вечером отправился в Смольный.

Слова искрились на листе бумаги, как огонек, бегущий по бикфордову шнуру. Пламенное письмо было дочитано. Тягостная ночь была прожита. Переворот начался утром 25 октября (7 ноября). К вечеру Временное правительство было низложено. К власти пришел Ленин. Свергнуть его уже никому не удастся. С попутным течением времени, с попутным ветром истории он открыл новую эпоху так же уверенно, как когда-то Колумб – свою Америку.

1918 г.

Мечта нескольких поколений русских интеллигентов была убита наповал. Уличный хулиган, еще недавно приговоренный к 14 годам каторжных работ, одним движением разбил все государственное здание, которое только начали возводить люди, собравшиеся в этом потемневшем, ночном зале.

Этого вершителя судеб России звали матрос Железняк, Анатолий Григорьевич Железняков (1895–1919). В ночь с 5 на 6 января 1918 г. он был начальником караула Таврического дворца, где впервые в истории России открылось Всероссийское учредительное собрание – представительный орган, призванный определить будущее государственное устройство нашей страны, то есть заново учредить государство на территории бывшей Российской империи.

Разгон Учредительного собрания 6 января 1918 г.

И была другая ночь. Ее описал в своей книге «На боевых постах Февральской и Октябрьской революций» (1930) соратник Ленина В. Д. Бонч-Бруевич. Ту ночь он провел вскоре после Октябрьского переворота в одном из зданий в центральной части Петрограда, неподалеку от Дворцового моста. Здание это облюбовали матросы, захватившие его. Комната, куда вошел Бонч-Бруевич, была завалена ручными гранатами, бомбами, ружьями, револьверами, пулеметами, лентами от пулеметов, ящиками с оружейными патронами. «Анархия здесь здравствовала. Она была в полной красоте своей».

Командирствовал здесь матрос Железняк, бывший председателем комитета части. Высокий, стройный, он был спокоен, говорил веско и повелительно, как «прирожденный вождь». Лишь иногда, при неудобных вопросах, – а дело касалось захваченных в городе офицеров, которых матросы хотели убить, пустить в расход, – глаза его загорались нехорошим блеском, да и взгляд становился упорным, колючим, как финский нож, приставленный к горлу. Но выдержка все же не покидала его, привыкшего подчинять своей власти все вокруг себя: и людей, и обстоятельства.

Он был здесь, как оскаруайльдовский Дориан Грей – живой портрет образцового матроса, ставшего революционером. Он был гордостью и красой большевицкой революции. Он не мог не внушать уважения и доверия к себе. Не мог не внушать… Если только не переводить взгляд в другую сторону, где вовсе не спрятанный с глаз долой, «в нежилую, запертую комнату», а выставленный напоказ красовался другой его – и, похоже, подлинный – портрет. Его не закрывало «пурпурно-золотое покрывало», как в романе Уайльда («Портрет Дориана Грея»). Нет, каждый мог открыто «читать постыдную правду» о Железняке.

Звали это «отвратительное лицо» Николаем Григорьевичем Железняковым. Время от времени оно издавало «заунывным, глухим голосом все то же одно, излюбленное им, слово: – Сма-е-е-рть!.. – Сма-е-е-рть!.. – Сма-е-е-рть!» (Бонч-Бруевич). «Больная, полусумасшедшая улыбка» сразу же искривляла рот этого картинного матроса – старшего брата матроса Железняка. Он схватывал стакан и жадными глотками выпивал оттуда чистый спирт.

Его братишка, анархист с миловидным лицом, задрапированный в овечью большевицкую шкуру, иногда зло осекал Николая, но тут же «улыбался с тайным злорадством своему безобразному двойнику» (О. Уайльд). А тот, продолжая повторять все одно и то же свое откровение: «– Сма-е-е-рть!.. – Сма-е-е-рть!.. – Сма-е-е-рть!» – вдруг судорожно брался за наган, и тогда другие матросы, бывшие в той же комнате, где сбились в горстку несколько случайных, беззлобных офицеров, пускались в «сатанинский танец смерти» (Бонч-Бруевич). Особенно выразительны были их руки. Они вылетали, как змеи, хватали кого-то невидимого за горло, душили, ломали его шею. И все раздавался голос дьявольского пресвитера Николая: «– Сма-е-е-рть!.. – Сма-е-е-рть!.. – Сма-е-е-рть!»

В те революционные дни этот дом был «одним из самых опасных гнезд» в Петрограде, и люди, здесь «вставшие на якорь», были почище многих бандитов. Тот же Николай Железняков, чьи следы теряются, занесенные вьюгами Гражданской войны, успел от нечего делать застрелить почти полсотни человек. Дело же это очень простое, втолковывал он Бонч-Бруевичу: «Трах! – и готово! Кувырк! Глазами хлоп! А я его в лоб, если еще жив».

Когда 5 января 1918 г. депутаты Учредительного собрания собрались на свое первое заседание в Таврическом дворце, охранять его были назначены «братишки» – солдаты и матросы. Начальником над ними был поставлен матрос Железняк.

Собрание, о котором мечтали несколько поколений русских интеллигентов, архистрашно не нравилось Ленину. Всего были избраны 715 депутатов, в том числе 370 правых эсеров и центристов, 175 большевиков, 86 депутатов от национальных групп, 40 левых эсеров, 17 кадетов, 15 меньшевиков и 2 народных социалиста. В Петроград сумели приехать 463 депутата, но и среди них большевики и солидарные с ними левые эсеры оставались в меньшинстве (38,5 %).

Председателем собрания был избран правый эсер Виктор Михайлович Чернов (1873–1952). Эсеры намеревались сформировать и новое – законное – правительство во главе с Черновым, в которое приглашали представителей всех социалистических партий. Оно должно было отобрать власть у Совета народных комиссаров, правившего страной вот уже два месяца после Октябрьского переворота.

Пока же, за первый день работы, были приняты Постановление о государственном строе («Государство Российское провозглашается Российской Демократической Федеративной Республикой, объединяющей в неразрывном союзе народы и области, в установленных федеральной конституцией пределах, суверенные»), Декларация в пользу всеобщего демократического мира и основные десять пунктов Закона о земле, который передал землю в народное достояние без выкупа.

Заседание затянулось до глубокой ночи, а затем и до утра. К четырем часам утра зал покинули и большевики, и левые эсеры. В окружении солдат и матросов, взявших оружие на изготовку, а то и шутейно целившихся в депутатов, остались только «враги революции», затеявшие, на взгляд караульных, нудное толковище.

К тому же исход собрания, знала охрана, был предрешен. Ленин распорядился дать депутатам поговорить, а когда они разойдутся по домам, закрыть Таврический дворец и на следующий день никого туда не пускать. Однако депутаты словно «спешили надышаться перед смертью». Прения все продолжались. Из мрачного, темного зала доносились уже не голоса, а отголоски свободы, которую не удалось отстоять из-за большевицкого восстания.

Наконец, в пятом часу утра на трибуну поднялся матрос Железняк и сообщил Чернову: «Я получил инструкцию, чтобы довести до вашего сведения, чтобы все присутствующие покинули зал заседаний, потому что караул устал».

Учредительное собрание было закрыто раз и навсегда. Демократический путь развития стал для России невозможен. Факел свободы был потушен. В стране начиналась Гражданская война. Искорки от «факела свободы» еще будут разлетаться по стране, разгораться в отдельных ее городах, но так же неизменно будут гаснуть, поочередно растаптываемые то красными, то белыми. В Самаре ненадолго придет к власти Комитет членов Учредительного собрания (Комуч); в сентябре 1918 г. в Уфе возникнет Временное Всероссийское правительство (Директория), которое затем переедет в Омск, где 18 ноября будет разогнано военными. Съезд членов Учредительного собрания, заседавший осенью то в Екатеринбурге, то в Уфе, будет разогнан 30 ноября. Часть членов съезда будут арестованы, доставлены в Омск и расстреляны.

К концу страшного 1918 года караул устал всюду. Время мирных споров прошло. Разгорелась война на полное истребление «тех, кто не с нами». Для этой страшной стихии и «прирожденный вождь» Железняков был всего лишь щепкой в огне.

«Его время неотвратимо подходило к концу, – подытоживает его сатанинский путь писатель М. Ю. Сорвина в очерке «Скромное обаяние целесообразности». – В начале мая 1919 г. он уже командовал бронепоездом, в конце мая подавлял восстание атамана Григорьева, в июле был переброшен на фронт борьбы с Деникиным. 25 июля 1919 г. матрос Железняк погиб в бою с войсками кубанского атамана Андрея Шкуро» («Знание – сила», 2017, № 6). Возможно, к этому времени он уже давно устал не только караулить «контриков» или воевать с ними, но и жить.

1918 г.

Ученица Маркса и Энгельса, соратница Ленина и Троцкого и их вдумчивый критик, она была зверски убита в разгар революционных событий в Германии. К ее могиле и сегодня, сто лет спустя после ее казни, приходят десятки тысяч людей, которые ее помнят и почитают.

На Западе Роза Люксембург (1871–1919), приглаженная, политкорректно адаптированная, давно стала символом борьбы за свободу, иконой левого движения. Ее знаменитая фраза «свобода – это всегда свобода для инакомыслящих» – сегодня девиз многих оппозиционных политиков во всем мире. Ее воспринимают как призыв всегда прислушиваться к мнениям любых меньшинств, хотя сама Роза Люксембург не была ни демократом, ни толерантным политиком.

Эти сто лет, прошедших со дня ее мученической смерти, многое изменили в мире, в котором мы живем. Родившаяся в год образования Германской империи, она была феминисткой в обществе, где женщины даже не имели избирательных прав. Была уроженкой Польши, когда на политической карте мира не было Польши, давно поделенной между соседними державами. Была еврейкой, когда антисемитизм повсеместно был нормой жизни. Была инвалидом (одна ее нога с детства была короче другой) в те годы, когда окружающий мир совсем не предназначался для жизни инвалидов.

Розалия Люксембург родилась на территории Российской империи, в зажиточной еврейской семье, где говорили по-польски и ругались на идиш. В десять лет в Варшаве она впервые пережила погром. В 1888 г., по окончании гимназии, ей пришлось покинуть родную страну, чтобы продолжить образование, ведь по закону ее не могли принять ни в один из польских университетов.

Роза Люксембург выступает на митинге. 1907 г.

В 18 лет ее переправили на Запад – перевезли через границу на повозке, груженной соломой, в которой беглянка и пряталась.

В Цюрихе, где она училась в университете, она примкнула к кружку социалистов – эмигрантов из Германии и России, любивших поговорить о том, как свергнуть «проклятый царизм».

В 22 года вместе с друзьями, сыном коммерсанта из Вильны Лео Йогихесом (1867–1919; более известен под псевдонимом Ян Тышка) и Адольфом Варским, мужем ее школьной подруги, она основала партию под названием «Социал-демократия Королевства Польского и Литвы» (СДКПиЛ).

Эта невысокая, хрупкая женщина с лучистым, завораживающим взглядом неизменно вызывала восторг у своих сторонников и, как писал социалист Карл Каутский, «жгучую ненависть у тех, против кого она боролась» (цит. по книге немецкого историка Аннелизы Лашицы «Rosa Luxemburg. Im Lebensrausch, trotz alledem: Eine Biographie» – «Роза Люксембург. В упоении жизнью, вопреки всему: Биография» (1996).

Всю жизнь она будет вызывать у людей эти противоречивые чувства. Свои, социалисты всех мастей, неизменно будут ее любить, враги – желать ее смерти. Она всегда мыслила иначе, а потому враги могли даровать ей одну-единственную свободу – свободу смерти.

Всю жизнь она была страстной социалисткой, а для таких, как она, Германия в канун XX в. была центром мира. «Ее родиной было рабочее движение, которое нигде не было так сильно развито, как в Германии», – отмечает немецкий историк Эрнст Пайпер, автор книги «Rosa Luxemburg. Ein Leben» – «Роза Люксембург. Жизнь» (2018). В те годы по уровню своей организованности ни одна европейская партия левого толка не могла сравниться с Социал-демократической партией Германии (СДПГ).

Чтобы обзавестись немецким паспортом, Роза Люксембург согласилась на фиктивный брак с наборщиком Густавом Любеком. На фотографиях оба они чинно стоят в чопорных костюмах, сшитых по моде конца XIX в. Впрочем, в следующий раз они встретились лишь пять лет спустя – в день развода.

16 мая 1898 г. в 6.30 утра скорый поезд привез Розу Люксембург в Берлин. Откровенно говоря, она терпеть не могла столицу империи, полную энергии и жизненной силы. Ей не было дела и до тех миллионов немцев, что гордились своей страной и ликовали при публичном появлении императора Вильгельма II. «Я ненавижу их всей душой», – писала она Йогихесу.

Социалисты в Германии находились тогда на важнейшем – для страны и мира – перепутье. Среди них возобладали два течения: боевое (революционное) и реформистское.

Эдуард Бернштейн (1850–1932), бывший банковский служащий дома Ротшильдов, полагал, что капитализм еще можно реформировать, сделать удобным для жизни большинства людей. Мировая революция, на его взгляд, была чудовищной химерой.

Его главным оппонентом был Карл Каутский (1854–1938), общепризнанный хранитель коммунистического учения. К нему и примкнула Роза Люксембург, объявившая Бернштейна «вульгарным экономистом» («Социальная реформа или революция?», ч. 1, 5). Чего ей больше всего хотелось тогда, так это изгнать его из «социалистического рая», который он только порочит своим «соглашательством с капиталистами».

Дискуссия о ревизионизме, вспыхнувшая среди германских эсдеков, прославила Люксембург, сделала ее рупором левого крыла партии. Она с гордостью писала Йогихесу, что на партийных съездах и конференциях за ней толпами ходят любители автографов («словно за звездой варьете», сделаем мы ехидное примечание к ее письму). Товарищи по партии величали ее теперь «божественной Розой».

Со временем она и впрямь заняла почетное место в социалистическом пантеоне, близ «священной Троицы» (Маркс, Энгельс, Ленин), возглавлявшей синодик оживших богов.

Ее письма, изобилующие и подлинно поэтическими блестками, и сентиментальными штампами, и откровенными образцами риторической пошлости, давно вошли в сокровищницу эпистолярной социалистической литературы.

Биографы традиционно изображают Розу Люксембург моралисткой, проповедницей благих истин, добрых начал. Однако она ощущала себя прежде всего революционеркой, а потому – это хорошо видно по ее литературному наследию – видела мир исключительно в черно-белом цвете и мыслила в категориях «друг – враг».

Мир ее друзей был широк; он простирался от Рейна до Амура – от западных границ Германской империи до восточных окраин империи Российской. Живя в Берлине, она оставалась одним из руководителей СДКПиЛ – партии, которая, в свою очередь, была частью обширного российского социалистического движения. В нем, впрочем, нарастала ожесточенная – с элементами беспощадной, почти площадной брани – полемика между большевиками и меньшевиками.

Стиль журналистики Люксембург характерен для дискурса той полемики. Ее оппоненты – непременно «трусы», «слабаки». Их нужно «разбить» и «уничтожить». В одном из писем, датируемых 1909 г., то есть написанных задолго до того, как у инакомыслящих отняли свободу, она походя выносит приговор нескольким своим противникам: «…без околичностей расстрелять». В этот момент Розалия Люксембург была ничуть не лучше жуткого палача Крыма – Розалии Землячки или Евгении Бош, страдавшей патологической жестокостью.

Опыт Русской революции 1905–1907 гг. отрезвил многих немецких социал-демократов во главе с Августом Бебелем. Они однозначно отвернулись от революции и сделали ставку на постепенное реформирование общества. Итоги XX в. доказали успех их стратегии.

Тогда же Карл Каутский написал, что СДПГ – это «революционная партия, но не партия, творящая революцию» («Путь к власти», 1909). Начиналась, как иронично назвали этот процесс историки, «негативная интеграция» социал-демократии в духовную и идеологическую среду Германской империи. Его кульминацией стало 4 августа 1914 г., когда депутаты от СДПГ проголосовали в рейхстаге за выделение военных кредитов.

Опыт Русской революции 1905–1907 гг. отрезвил многих, но Розу Люксембург опьянил. «Ввиду событий, происходивших в России, революция стала уже не отвлеченным теоретическим вопросом, а реальностью», – пишет Эрнст Пайпер.

Люксембург постепенно отдалилась от руководителей немецкой социал-демократии. После начала Великой войны она, Йогихес и другие противники войны образовали оппозиционную группу «Интернационал». В 1916 г. они создали партию, названную позднее «Союзом Спартака».

Для государства Роза Люксембург сразу стала чужой. Она была инакомыслящей, и за это ее немедленно лишили свободы. Из четырех лет, что шла Великая война, три года она провела за решеткой.

Сидя в тюрьме, она не щадила недавних соратников, именуя немецких социал-демократов «прислужниками империализма» и «собаками», которые заслужили «хорошенького пинка».

Но именно в тюрьме летом 1918 г. она написала фразу, которая обессмертила ее имя: «Свобода – это всегда свобода для инакомыслящих». Написала ее на полях одной из страниц неоконченной рукописи, посвященной Октябрьской революции, – «Русская революция». Эта работа была опубликована посмертно, в 1922 г. К чему относится ее замечание, комментаторы спорят и поныне.

В основном тексте напротив этой приписки стоят совсем другие слова, не допускающие отклонений от «генеральной линии партии». Люксембург пишет: «Именно гигантские задачи, к которым большевики подошли с мужеством и решимостью, потребовали самого интенсивного политического обучения масс и накопления опыта». Возможно, она считала, что лишь инакомыслящие будут уклоняться от этого обучения, саботировать большевицкую борьбу. С толерантностью это как-то не вяжется.

Организовал и возглавил Октябрьскую революцию сверстник Розы Люксембург – Ленин. Она знала его вот уже два десятка лет. Ведь он был… заклятым врагом ее близкого друга Йогихеса. Впрочем, о Ленине она отзывалась лучше, чем Лео. Она признавалась, что с Лениным ей интересно было поговорить.

Но, когда они, случалось, сходились для разговора, это на миг сходились противоположности. Ведь для Ленина, как заметила Люксембург еще в 1905 г., диктатура пролетариата означала «диктатуру горстки политиков». Увидев плоды устроенной им Октябрьской революции, Люксембург с ужасом предсказала, что своей террористической властью Ленин «скомпрометирует социализм». Тогда, после Октября 17-го, она демонстративно отстранилась от Ленина: «Свобода лишь для сторонников правительства, лишь для членов одной партии – сколь бы многочисленными они ни были – это не свобода» («Русская революция», IV).

Лишь незадолго до своей гибели, осенью 1918 г., она смягчила свое отношение к Ленину. Она ведь и сама была далеко не мирным человеком.

Например, она была космополитом до мозга костей и не любила национальные государства. Когда в 1918 г. политическая карта Европы вдруг окрасилась в разные цвета (словно брызги крови, желчи, мозговой жидкости разлетелись по ней, выбитые из тела Европы войной), Розу Люксембург это крайне возмутило. Парад суверенитетов был не для нее. Она признавалась, что тотчас бы «свернула шею» таким новым государствам, как Грузия или Польша.

И все-таки не эта возобладавшая в ней воинственность, а непримиримая критика тоталитарных тенденций в «ленинизме», которой она предавалась в дни тюремного заточения, принесли ей непреходящую славу. Знакомясь с высказываниями Люксембург, понимаешь, что социализм мог бы развиваться иначе, он мог быть с человеческим лицом. Недаром реформаторы социализма в Чехословакии в 1968 г. с теплотой и любовью вспоминали Розу Люксембург и ссылались на нее. Дни «пражской свободы» были днями свободы для инакомыслящих.

…Из тюрьмы в Бреслау (ныне – Вроцлав) ее освободили 9 ноября 1918 г. Ее действия теперь напоминали лихорадочные приготовления к войне. Она словно спешила вслед за Лениным сделать все то, что успели за этот год сотворить большевики. Со страниц «Rote Fahne», газеты «Союза Спартака», она призывала своих сторонников к «гражданской войне».

В Германии, как и в большевицкой России, должен был материализоваться призрак, так долго бродивший по Европе. Здесь будет установлена диктатура пролетариата. Страной, новой Германской совдепией, будут править рабочие, солдаты, матросы через советы депутатов. Надо семимильными шагами поспешать за тем, что делает Ленин, – поспешать, даже растаптывая свободу. Глупо дожидаться той счастливой поры, когда социалистическую форму правления можно будет учредить решением парламентского большинства, как мечтает об этом лидер социал-демократов Фридрих Эберт (1871–1925). Это, презрительно отзывалась теперь Люксембург, «смехотворная мелкобуржуазная иллюзия».

20 ноября 1918 г. Роза Люксембург написала в передовице газеты «Rote Fahne», что Национальное собрание, которое готовились избрать немцы, – это «пережиток буржуазных революций, оболочка без содержимого, реквизит времен мелкобуржуазных иллюзий о ”едином народе”, о “свободе, равенстве, братстве”».

В другой статье («Выборы в Национальное собрание») она бичевала тех, «кто преклоняется перед парламентским кретинизмом, кто хочет решить судьбу революции и социализма посредством парламентского большинства». Она лучше избирателей знала, что им делать: не строить, а разрушать, не создавать, а уничтожать: «Национальное собрание – это контрреволюционная крепость, которая воздвигается против революционного пролетариата. Следовательно, надо взять эту крепость приступом и сровнять с землей».

В конце декабря 1918 г. Роза Люксембург и Карл Либкнехт (1871–1919) основали на конференции «Союза Спартака» Германскую коммунистическую партию (ГКП). Она написала программу действий будущей партии (изначально программа называлась «Чего хочет “Союз Спартака”?»). Там было обещано сломить сопротивление политических противников «железным кулаком, с беспощадной энергией» (III). В своем докладе на съезде 31 декабря 1918 она клялась защищать завоеванную власть «зубами и ногтями».

Впрочем, несмотря на всю эту громкую риторику, Роза Люксембург принадлежала к умеренному крылу коммунистов. Ее товарищи по партии были людьми молодыми, нетерпеливыми. Перед их глазами был пример русских большевиков, развязавших Гражданскую войну, чтобы удержать завоеванную власть. Сами они в большинстве своем провели последние 4 года в окопах, а потому готовы были к вооруженному восстанию, которое должно было начаться в канун выборов в Национальное собрание, намеченных на 19 января. Свобода должна была стать свободой для них, а не для их оппонентов и прочих иначе мыслящих. Роза Люксембург долго возражала им, спорила, но все-таки согласилась. Однако до запланированного восстания она не дожила. Ее соратники выдали себя.

5 января 1919 г. демонстрация, организованная ГКП, завершилась беспорядками. Вооруженные демонстранты заняли типографии, выпускавшие газеты «Vorwärts» и «Berliner Tageblatt». Началось Восстание спартаковцев. Оно было не подготовлено, все развивалось вопреки планам, но медлить теперь было нельзя. Роза Люксембург обратилась к рабочим с призывом свергнуть правительство Эберта.

7 января она призвала радикалов, вышедших на улицы Берлина: «Разоружить контрреволюцию, вооружить массы, занять все ключевые позиции». Так можно было добиться свободы лишь по образу и подобию большевиков, но в таком случае и отстаивать ее нужно было по-большевицки, с оружием в руках, не считаясь с инакомыслящими и не щадя их жизни.

9 января в статье «К оружию!» она призвала «свести счеты» со сторонниками переходного правительства, этими инакомыслящими, думавшими совсем не так, как немецкие большевики.

В эти страшные январские дни все стали врагами Розы Люксембург, все, кто был не с ней, все, включая бывших товарищей по партии – социалистов.

Правительство же было в тот момент беззащитно. Спасая скорее свою жизнь, чем власть, Эберт обратился за помощью к фрайкору – правым экстремистам, объединенным в вооруженные отряды.

Через несколько дней стихийный путч был потоплен в крови. Группа бывших фронтовиков, а теперь фрайкоровцев, арестовала Розу Люксембург и Карла Либкнехта. Но ни в какую тюрьму никто их не собирался вести. Расправа была короткой. Тела убитых сбросили в Ландвер-канал. Теперь они были свободны. Четыре месяца спустя их останки обнаружили в одном из берлинских шлюзов.

«В ее лице социализм потерял талантливого, бескомпромиссного борца. Она могла бы оказать Республике неоценимую пользу, если бы не ошиблась в оценке своих возможностей и не присоединилась к лагерю тех, кто поддался иллюзорному желанию решать все политические вопросы насильственным путем», – говорилось в посвященном ей некрологе, который написал решительный противник всех политических восстаний, а прежде ее главный партийный оппонент, тот, кто не мог не остаться в живых после этой братоубийственной борьбы, – Эдуард Бернштейн.

Позднее, когда тридцатилетняя эпоха войн, революций и снова войн завершится, Западная Европа станет жить по принципам, которые отстаивал один из крупнейших социал-демократов начала XX в. Бернштейн, а вовсе не по принципам, которые порой, к несчастью для себя, защищала Роза Люксембург («…без околичностей расстрелять» и т. п.).

Незыблемым, неприкосновенным останется лишь один ее принцип: «Свобода – это всегда свобода для инакомыслящих».

1918 г.

Осенью 1918 г. в Германии ничего не желали так страстно, как мира, и ничего не боялись так сильно, как окончания войны.

Наступил ноябрь. Стране предстояло пережить 11 дней, которые потрясут ее. К этому времени всех уже не покидало ощущение, что война проиграна. В конце октября начала рушиться Австро-Венгерская империя – главная союзница Германии. 28 октября в Праге была провозглашена Чехословацкая республика. 1 ноября объявила себя независимой Венгрия.

В самой Германии назревала революция. К 3 ноября главный военный порт Киль оказался в руках восставших матросов.

В тот день генерал-лейтенант Николаус Риттер фон Эндрес, награжденный Железным крестом и орденом «За заслуги», пытаясь осмыслить происходящее, записал в дневнике: «Перекинется ли на нас революционный пожар из Австрии? […] Как поведут себя солдаты, когда вернутся домой?» (здесь и далее цитаты взяты из книг «1918: Die Deutschen zwischen Weltkrieg und Revolution» – «1918: немцы между мировой войной и революцией», 2018 и «Verborgene Chronik 1915–1918» – «Тайная хроника 1915–1918», 2017).

Три дня спустя он признался на тех же страницах: «Я почти ничего не могу есть. Виной всему, пожалуй, опять это внутреннее волнение. Если бы не мой долг перед семьей, я бы с такой радостью свел счеты с жизнью».

Мрачные чувства овладели тогда миллионами немцев. Все перемешалось в те дни: радость и ярость, счастье и стыд, разочарование и надежда на лучшее. Дневники и письма людей сохранили образы того смутного времени.

В Веймаре Кете Леман не покидает ощущение катастрофы, надвигающейся на Германию. Она пишет 4 ноября: «Мало надежды на то, что враги будут обращаться с нами человечно. О наше бедное, любимое отечество! Против своей воли оно было втянуто в эту безумную войну, и мы же теперь еще будем так жестоко наказаны за всю нашу храбрость. […] Что же за времена такие! Живешь от одного дня к другому и думать не смеешь о дальнейшем».

7 ноября Риттер фон Эндрес, сам давно впавший в отчаяние, с ужасом отмечает, как изменилась армия, как бурлит и клокочет темная солдатская масса: «Наши люди больше не выдержат этого! У всех у них в голове прекращение огня и мир! […] Трудновато будет воевать с такими людьми! Они отравлены большевизмом. Самое время – заканчивать войну!»

Но в эти дни даже война постепенно отходит на второй план. С началом переговоров о прекращении огня, проходящих во французском Компьене, начинают рушиться устои государственной власти в Германии. Трон под императором зашатался. Еще в октябре президент США Вудро Вильсон заявил, что Германия должна стать демократическим государством. Дискурс демократии не оставлял места кайзеру Вильгельму II.

Все ли готовы были согласиться с этим? В Германии назревал раскол. Восемнадцатилетняя Рут Хильдебранд, выросшая в Силезии, записывает в своем дневнике: «Да здравствует кайзер Вильгельм! Он обязан, он должен остаться нашим императором. Тьфу на всех, кто задевает династию Гогенцоллернов, кто хочет подорвать ее устои, в ком умерла честь. Стыд и позор всем им и их сторонникам! Неужели только мы, немецкие женщины, должны выступить и сказать им это? […] Поднимайся же, о немецкий народ! Сплотись вокруг трона своего короля».

Впрочем, в тот день, 8 ноября, и сам кайзер еще надеется ответить революционерам «с помощью пулеметов». Разве он покинет трон «из-за пары сотен евреев и какой-то тысячи рабочих»?

Он по-прежнему уверен в своей победе, пусть над внутренними врагами, в то время как солдаты на фронте массово возмущаются своим верховным командованием, которое, похоже, скрывает от них подлинное положение дел.

Знали бы они, что командующие – Пауль фон Гинденбург (1847–1934) и Эрих Людендорф (1865–1937) – давно уже старались не думать об истинном положении дел. Весь этот незабываемый 1918 год они стремились только к победе и, словно одержимые, не замечали реальность. Они напоминали слепцов, отважно бредущих по улице, – таких легко ударить ножом в спину!

Гинденбург (слева) и Людендорф. Май 1918 г.

8 августа 1918 и отцам-командирам стало очевидно, что поражения не избежать. Под Амьеном войска Антанты прорвали линию немецких войск и углубились им в тыл на 27 километров. Тогда немцы понесли тяжелый урон, потеряв в последующие пять дней 74 тысячи человек убитыми, ранеными, пленными. Но, главное, армия кайзера лишилась прежней уверенности. Невидимое облачко паники окутало немецкие позиции, отравив души солдат, как ядовитый газ.

На стороне британцев и французов было теперь превосходство в воздухе, а еще они располагали танками – оружием, которого практически не было у немцев. Командование же нагло врало солдатам, пытаясь их убедить в том, что танков не надо бояться: «Что должен знать немецкий солдат о танковом оружии? […] Танк – это, главным образом, средство устрашения. Он выглядит опасно, но, в действительности, не так грозен. Оставайся спокойно лежать, и пусть танк едет на тебя».

Сколько таких камерадов, бессильно лежавших на земле, перевидал за эти годы немецкий солдат!

Эрнст Эберляйн, награжденный 1 ноября Железным крестом 1-го класса, вспоминал события того дня, когда он – и это было главное! – потерял своего друга Вернера: «Вернер лежал распростертый на земле, бледный, как мел, но спокойный. Должно быть, он умер сразу. Осколки гранаты снесли ему ползатылка, пробили грудь и бедро. Меня очень поразила его смерть».

Даже вдумчивые политики долгое время верят лжи, распространяемой генералами. Например, будущий министр иностранных дел Вальтер Ратенау возмущается: «Ошибкой была преждевременная просьба о перемирии. Страна не сломлена, ее ресурсы не исчерпаны, ее люди не устали. Мы ослабли, но еще не побеждены. Ответ [Вильсона] мы получим. Он разочарует нас; более того, он будет неприятным, унизительным, слишком тяжелым для нас. […] Все мы не хотим войны, мы хотим мира. Но не мира ценой порабощения».

Такое чувство испытывали тогда многие. Но дальнейшие события были неумолимы. Они совершались с той неизбежностью, с какой убийца, уже занесший нож над жертвой, наносит ей удар в спину.

9 ноября кайзер отрекся от престола. Тот день стал судьбоносным для Германии. Монархия пала. Была провозглашена республика, причем дважды. Это объявили социал-демократ Филипп Шейдеман и социалист Карл Либкнехт. Однако будущее Германии они видели по-разному.

Некоторым казалось, например, что только революция – мировая революция! – спасет Германию от экономического краха, от непосильных репарационных выплат странам-победительницам. Кете Леман в тот день пишет: «По всей Германии пронесется эта буря, и, надеюсь, она обрушится на Францию и Англию. В таком случае мы еще могли бы рассчитывать на благоприятный исход при заключении мира».

Лишь отдельные уникумы провели тот день буднично. 9 ноября Альберт Эйнштейн должен был читать лекцию в Берлинском университете имени Гумбольдта. Он педантично записал: «Не состоялась по причине революции».

Впрочем, таких спокойных людей, как он, в Германии почти не осталось. Профессор истории Гейдельбергского университета Карл Хампе на страницах дневника дал выход своим чувствам: «Самый жалкий день моей жизни! Что стало с кайзером и империей! Для всех теперь мы будем искалеченной, безвольной страной, оказавшейся в своего рода долговом рабстве; у себя внутри – жестокое классовое господство под обманчивой видимостью свободы, гражданская война, голод, хаос. […] И завтра я должен читать лекции, как будто ничего не произошло!»

Будущего сторонника Веймарской республики Хампе утешало лишь одно: чтение речей Бисмарка.

Тем временем в Силезии Рут Хильдебранд в отчаянии восклицала: «О, Боже Небесный, сжалься же над нами, верни нам кайзера! Неужели колокола, что возвестят нам мир, станут для Германии погребальными колоколами?»

Колокола зазвонили 11 ноября. В тот день был подписан мир. Германии пришлось сделать это на очень тяжелых условиях, но они все-таки не были неприемлемыми. Германия теряла все завоеванные ею территории, а также возвращала Франции Эльзас и Лотарингию. На левом берегу Рейна создавалась Рейнская демилитаризованная зона.

11 ноября Франция была охвачена эйфорией, Германия – отчаяньем.

Генерал-лейтенант Риттер фон Эндрес записал в дневнике: «Вот результат моей жизни. […] Я стыжусь выйти на улицу и боюсь людей». Он снова подумывает о самоубийстве, но так и не совершает его. Старый генерал умрет в сентябре 1938 г. в Мюнхене – за год до того, как Гитлер развяжет новую войну.

…Смута, охватившая Германию в первые послевоенные месяцы, улеглась лишь через полгода. К концу мая 1919 г. рейхсвер и добровольческие корпуса (фрайкор) подавили беспорядки и восстания, вспыхнувшие в крупнейших городах страны – Берлине, Бремене, Мюнхене.

В июне 1919 г. стали известны основные положения Версальского договора, который страны-победительницы готовились навязать Германии. С этого времени в военных и политических кругах страны все активнее стал обсуждаться вопрос о том, кто виноват в позорном поражении. Представители правых партий, а также близкие к ним издания открыто называли участников веймарской правящей коалиции – социал-демократов, центристов, демократов – «ноябрьскими преступниками». Их не покидала уверенность в том, что Германия не заслужила этого. Ее войска находились на вражеской территории, и победа у них была отнята лишь потому, что в тылу начались инспирированные кем-то беспорядки.

Впервые эта сакраментальная фраза – «Dolchstoß von hinten» («удар ножом в спину») – появилась в статье, опубликованной в «Neue Zürcher Zeitung» в номере от 17 декабря 1918 г. Ее анонимный автор сослался на слова британского генерала, сэра Фредерика Мориса: «Что касается германской армии, то общее мнение можно свести к следующей фразе: “Гражданское население нанесло ей удар в спину”» (Ларс-Бродер Кайль, Свен Келлерхоф. «Deutsche Legenden. Vom “Dolchstoß” und anderen Mythen der Geschichte» – «Немецкие легенды. Об “ударе ножом в спину” и других мифах истории», 2002).

Британская газета «Daily News» также опубликовала это высказывание Мориса, которое сам он впоследствии опроверг. Однако, если победители отказывались от своих слов, побежденные настаивали на них.

18 ноября 1919 г. Гинденбург, выступая перед комитетом рейхстага по расследованию причин поражения Германии в войне, публично заявил, что армии был нанесен удар ножом в спину. Вот фрагмент его выступления:

«В это время началось планомерное разложение армии и флота, продолжившее аналогичные процессы, которые наблюдались в мирную пору. Храбрым военным, державшимся в стороне от революционных бесчинств, приходилось тяжко страдать от поведения революционно настроенных товарищей, нарушавших свой долг; им надлежало нести на себе все бремя боевых действий. Планы руководства уже невозможно было выполнить. По этой причине наши операции срывались, это привело к краху; революция лишь увенчала эту цепочку событий. Один английский генерал сказал мне по праву: “Германская армия получила удар ножом в спину”. Здоровое ядро армии ни в чем не виновно. Теперь стало ясно, на ком лежит вина».

В подтверждение этих слов Гинденбург сослался на мнение своего бывшего помощника, генерал-квартирмейстера Эриха Людендорфа. В книге «Мои военные воспоминания» (1919) Людендорф упомянул, что в июле 1919 г. беседовал с британским генералом Нилом Малколмом и пытался ему объяснить, почему Германия потерпела поражение. На это Малколм якобы сказал: «Вы полагаете, вас ударили ножом в спину?» (позднее и он опроверг эти слова).

У людей, знакомых с германской мифологией, и, разумеется, у всех немцев это выражение «удар ножом в спину» неизменно вызывало ассоциацию с «Песнью о Нибелунгах». В 1920 г. Гинденбург писал в своих воспоминаниях: «Подобно тому, как пал Зигфрид, когда свирепый Хаген коварно ударил его копьем в спину, так рухнул и наш обескровленный фронт, тщетно пытаясь испить из иссякшего родника той живительной силы, что дарует отечество» («Из моей жизни»).

Применительно к современным событиям суть этой метафоры состояла в том, что вину за поражение в Великой войне следует возлагать не на военных, а на гражданских лиц. Находясь в тылу, они предали свою страну, сделали все, чтобы та потерпела поражение. К числу внутренних врагов, готовых нанести армии не один, а целую дюжину ударов ножом в спину, принадлежали прежде всего левые (социал-демократы, социалисты, сторонники русских большевиков) и евреи. Они предали Германию. Отняли у нее победу.

Однако факты свидетельствуют, что в последние два года, в 1917-м и 1918-м, в Германии множились протесты против войны. Чем хуже становилась экономическая ситуация, тем сильнее были протесты. В апреле 1917 и январе 1918 гг. забастовки вспыхивали даже на берлинских военных заводах. Октябрьская революция в России лишь усилила брожение внутри Германии. Неудачное наступление на Западном фронте в апреле 1918 г. привело к падению авторитета власти среди немецкого населения и среди солдат. Большинство немцев уже не верили в то, что война ведется ради защиты немецких интересов и что ее продолжение имеет хоть какой-то смысл. Все чаще звучали голоса, призывавшие добиться «мира любой ценой» (Фолькер Ульрих. «Die Revolution von 1918/19», 2009).

27 сентября 1918 г. войска Антанты прорвали линию Зигфрида – самую мощную линию укреплений, созданную военными в оккупированной Франции. Никаких надежд на победу в войне не оставалось (Зенке Найтцель. «Weltkrieg und Revolution. 1914–1918/19» – «Мировая война и революция. 1914–1918/19», 2008).

В 1920 г. Гинденбург писал в своих воспоминаниях: «Когда на протяжении долгого времени армии приходилось “действовать через силу”, ее нервные силы в конце концов истощились. Это следует признать независимо от всех привходящих политических обстоятельств. […] Близился конец! […] Теперь нам следовало спасать уцелевшие части нашей армии ради позднейшего возрождения отечества. Настоящее потеряно. Оставалась лишь надежда на будущее».

Выступая на слушаниях в ноябре 1919 г., Гинденбург не вспоминал об этом. Он умолчал, например, о том,

• что начиная с 1914 г. власти Германии ввели строгую цензуру и подавляли любое выступление оппозиции, а потому та не могла иметь никакого влияния на политическую жизнь страны в годы войны, а тем более на ход военных действий;

• что военные в своих докладах рейхстагу и гражданским членам кабинета министров вплоть до конца сентября 1918 г. намеренно приукрашивали положение дел на фронте (Бертольд Виганд. «Der Erste Weltkrieg und der ihm folgende Friede» – «Первая мировая война и последовавший за ней мир», 1993);

• что 29 сентября 1918 г. сами военные в ультимативной форме потребовали начать мирные переговоры с президентом США Вильсоном после того, как летнее наступление 1918 провалилось;

• что своими действиями в конце войны командование германской армии вызвало брожение в армейской среде: росло не только пассивное, но и активное сопротивление солдат, множились случаи дезертирства. Так что «удар ножом» наносился не только в спину, но и в грудь. Осенью 1918 г. многие выступали против войны и в тылу, и на фронте.

Немецкий историк Вильгельм Дайст писал: «”Необъявленная военная забастовка” постепенно парализовала значительную часть армии. “Вопреки приказам, войска не переходят в наступление”, – сообщал в середине апреля полковник Ленц, начальник генерального штаба 6-й армии. […] В последние месяцы войны из армии дезертировали, предположительно, около миллиона солдат. […] Разговоры о том, что к военному поражению рейха привел “удар ножом в спину”, нанесенный армии, – это все легенда. Напрасно армейское командование уверяло, что германская армия была “не побеждена на поле боя”. На самом деле к концу войны остался по сути офицерский корпус без разбежавшегося войска» («Verdeckter Militärstreik im Kriegsjahr 1918?» – «Необъявленная военная забастовка в 1918?», 1992).

Однако после выступления Гинденбурга, все еще пользовавшегося огромным уважением в армии и стране, легенда стала набирать популярность. Ее поборниками были все те, кто хотел реванша. Они постоянно напоминали о том, что войска Антанты за четыре года войны так и не сумели захватить ни пяди немецкой земли. Лишь предательство политиков, совершивших революцию в тылу, погубило Германию.

Вскоре эта легенда стала составной частью национал-социалистической идеологии. В последние месяцы Второй мировой войны военные трибуналы в Германии работали не покладая рук, истребляя всех, кто мог нанести Третьему рейху «удар ножом в спину». Умирая, эта нацистская легенда забирала с собой жизни многих тысяч людей.

1926 г.

В 1920-е гг., после Октябрьской революции, целое поколение молодых русских людей рассеялось на дальних зарубежных просторах, среди «священных камней Европы» (Ф. М. Достоевский), и затерялось там.

Но тогда же, в 1920-е гг., после Великой войны, целое поколение британцев, французов, немцев, американцев, родившихся в конце XIX в., вернувшись домой из окопов, почувствовало себя «потерянным».

Американский писатель Фрэнсис Скотт Фицджеральд в своей книге «По ту сторону рая» выразил общее настроение своих ровесников: мое поколение росло только для того, чтобы убедиться, что «все боги умерли, все войны отгремели, всякая вера подорвана…» (кн. II, гл. 5).

Такие, как он, молодые, рассерженные писатели – Э. Хемингуэй, Д. Дос Пассос, Э. М. Ремарк, Р. Олдингтон – навсегда запечатлели опыт этого трагического поколения, где самые юные и красивые полегли в солдатских окопах, самые злые и сплоченные стали «штурмовиками» новых вождей, а самые умные и циничные сидели теперь в парижских кафе, пили кальвадос и слушали, как их немолодая, эффектная приятельница Гертруда Стайн (1874–1946), писательница из США, давно живущая в Европе, говорила, цепко глядя им в глаза: «Вы – потерянное поколение».

Ее добрый друг в ту пору, американский писатель Эрнест Хемингуэй (1899–1961) в книге «Праздник, который всегда с тобой» (1964, она посмертно составлена из его записей, сделанных в 1920-е гг. и основательно переработанных в 1957–1960 гг.) описывал происхождение этой фразы.

Однажды Гертруда Стайн обратилась в автомастерскую и, когда механик не справился с порученной ему работой, не сумев починить ее форд, решила пожаловаться владельцу заведения. Тот, впрочем, спокойно отнесся к проступку молодого сотрудника и снисходительно произнес: «Все вы – génération perdue!» – «Все вы – потерянное поколение!»

Гертруда Стайн применила это понравившееся ей выражение ко всем молодым людям, кому довелось воевать на фронтах Великой войны: «You are all a lost generation». Вы никого не цените, ничему не верите, ни на что не надеетесь и слишком много пьете – такой смысл она вкладывала в эти слова. «У вас ни к чему нет уважения. Вы все сопьетесь…» Хемингуэй на это резонно заметил, что «наверняка хозяин вашего механика в одиннадцать утра был уже пьян», раз был так красноречив и «изрекал такие чудесные афоризмы» («Праздник…»: «Une génération perdue»).

Однако Стайн полюбила эту фразу. Позднее она дала ей особое философско-психологическое объяснение, сославшись на еще одного доморощенного мудреца. Он владел отелем в небольшом городке, где жизнь текла неспешно и у него хватало времени наблюдать за людьми и обдумывать их поступки. Он сказал мисс Стайн, что для молодых людей важнее всего время от 18 до 25 лет. Это пора их воспитания. Они тогда взрослеют, набираются опыта. Если же не дать им этого времени, отправить в 18 лет на войну, как это сделали с нынешней молодежью, ничего путного не выйдет. Юноши или погибнут, или вырастут непонятно в кого. «Они никогда не станут цивилизованными, они – потерянное поколение. Таким образом, термин этот применим к тем, кто, вернувшись живым с войны, будучи морально и физически искалеченными, так и не смогли приспособиться к реалиям послевоенной жизни» (И. А. Басс. «Жизнь и время Гертруды Стайн», 2013).

Сам Хемингуэй, хоть и ворчал про себя, возвращаясь домой, что «к черту ее разговоры о потерянном поколении и все эти грязные, дешевые ярлыки», хоть и жаловался, вернувшись к заемным пенатам и говоря жене про мисс Стайн, что «иногда она несет вздор» («Праздник…»), все-таки брюзжал, наверное, больше оттого, что была в словах его старшей подруги какая-то неприличная правда.

Чего ж вам больше? Он сказал жене: «Знаешь, все-таки Гертруда очень милая женщина» («Праздник…»). Одним из эпиграфов к его первому роману «И восходит солнце» (1926) как раз и стали слова Стайн: «Все вы – потерянное поколение. // Гертруда Стайн (в разговоре)». Это сделало фразу популярной. Ведь действие романа протекало в той среде, где жили Гертруда и люди, ее окружавшие.

Впоследствии американские исследователи Уильям Штраус и Нил Хау в нашумевшей книге «Поколения» («Generations», 1991) пересказали всю историю США как череду сменяющих друг друга поколений, наделенных самыми разными особенностями. По их оценке, «потерянное поколение» охватывает американцев, родившихся в 1883–1900 гг. Их дети, родившиеся в 1901–1924 гг., стали «величайшим поколением» США: они выдержали Великую депрессию и победили во Второй мировой войне.

К началу 1930-х гг., к тому времени, когда «величайшее поколение» выступило на арену американской истории, Хемингуэй и Гертруда Стайн рассорились накрепко, окончательно. «Отныне Хемингуэй в каждом своем новом произведении ухитрялся “цеплять” Гертруду», – отмечает ее биограф И. А. Басс. Даже демонстрируя благородство по отношению к Стайн, Хемингуэй ловко наносил ей очередной отточенный удар.

Гертруда Стайн за работой

Так, в 1934 г. он сообщил издателю журнала «Эсквайр» Арнольду Гингричу в ответ на его просьбу прислать статью о Стайн следующее: «Стрелять по тому, кто когда-то был моим другом, даже если он в конце оказался вшивым, против моей натуры».

Но ее давние слова все вспоминались Хемингуэю, и все длился их мысленный спор. Незадолго до смерти он снова вспомнил тот парижский вечер, ее категоричные слова: «Не спорьте со мной, Хемингуэй. Это ни к чему не приведет».

Он вспоминал, как, выслушав ее рассказ о разговоре в мастерской и, приличия ради, попререкавшись с ней, он направился в свое любимое кафе «Клозери-де-Лила». Прежде, до Великой войны, в нем сиживали Гийом Аполлинер, Ленин, Троцкий. Хемингуэй шел и думал, кого еще следовало бы назвать «потерянным поколением». Перед кафе стоял памятник маршалу Нею – «совсем один, и за ним никого!». И маршал тоже был одинок и тоже все потерял. Покидал Москву, фактически брошенный своим «сиром», и, пока Наполеон отступал, дрался в арьергарде, не надеясь уже ни на что. «И я подумал, что все поколения в какой-то степени потерянные, так было и так будет» («Праздник…»).

2 июля 1961 г., утром, Хемингуэй покончил с собой выстрелом из охотничьего ружья. Он не оставил никакой записки, бесследно затерявшись в вечности.

1935 г.

Эти слова ложились в головы людей, собравшихся в огромном зале и теперь без устали аплодировавших, с той же убедительной точностью, с какой пули, выпущенные снайпером, ложатся в центр мишени.

Выступая 17 ноября 1935 г. на Первом всесоюзном совещании рабочих и работниц – стахановцев, генеральный секретарь ЦК ВКП(б) И. В. Сталин (1879–1953) произнес: «Жить стало лучше, товарищи. Жить стало веселее. А когда весело живется, работа спорится… Если бы у нас жилось плохо, неприглядно, невесело, то никакого стахановского движения не было бы у нас».

Две недели спустя, 1 декабря 1935 г., на совещании передовых комбайнеров Сталин повторил: «У нас теперь все говорят […], что жить стало лучше, веселее».

Шел третий год второй пятилетки (1933–1937). Жить и впрямь стало лучше и веселее, чем три-четыре года назад. Партия и правительство наконец обратили внимание на развитие легкой промышленности. Стали открываться швейные, текстильные, трикотажные, обувные фабрики. Заработали новые хлебозаводы и мясокомбинаты. Многих товаров еще не хватало, но полки в магазинах стали наполняться.

С января 1935 г. были отменены карточки на хлеб, крупу и муку, с октября 1935 г. – на все другие нормируемые продовольственные товары (карточную систему ввели в 1929-м). Уже в следующем году потребление пшеничного хлеба, мяса и сала в СССР возросло примерно в 2,5 раза по сравнению с 1932 г., яиц, фруктов и ягод – примерно в 2 раза, сахара – в 1,5 раза.

Новый Колхозный устав, принятый в феврале 1935 г., закреплял право колхозника на личное подсобное хозяйство, а также четко определял его размеры (площадь участка, количество скота, наличие построек), разнившиеся в различных регионах страны. Колхозникам также разрешалось продавать произведенную ими продукцию на рынке.

Жизнь миллионов рабочих и работниц, правда, портил «квартирный вопрос». За годы первых двух пятилеток численность городского населения в стране почти удвоилась. В среднем жилая площадь, приходящаяся на человека, составляла менее 5 квадратных метров. Множество людей в городах ютились в бараках, а на окраинах – даже в землянках. Для них и крохотная комната в коммуналке оставалась несбыточной мечтой.

Советский плакат 1935 г.

Однако изменения к лучшему были и здесь. В том же 1935 г. был утвержден первый Генеральный план реконструкции Москвы, намеченный еще в 1931 г. «С увеличением населения у нас город вырастет до 5 миллионов, с быстрым ростом в городе числа автомобилей и других видов городского транспорта жить будет невозможно, если не перепланировать город, не расширить и выпрямить улицы, не создать новые площади», – объяснял необходимость перемен член Политбюро ЦК ВКП(б) Л. М. Каганович, курировавший разработку плана.

Он же непосредственно руководил строительством Московского метрополитена, который с 1935 по 1955 гг. носил его имя. Сооружение «отличного столичного метро», ведь «краше не найдешь метро, чем наше» (Н. Д. Лабковский. «Песенка о метро»), началось в 1932 г. Первая очередь метро, открывшаяся 15 мая 1935 г., шла от станции «Сокольники» до станции «Парк культуры», с ответвлением на «Смоленскую». Ее строительство велось в основном по дореволюционному проекту инженера П. П. Юренева, министра путей сообщения во Временном правительстве (июль – август 1917 г.).

Расширялись старые улицы (прежде всего магистральные). Например, прежняя Тверская по плану должна была превратиться в громадную по тогдашним меркам улицу Горького. Ради этого многие старые дома были обречены на снос, но наиболее ценные здания решено было переместить в глубь жилых кварталов. Подобный эксперимент был успешно проведен в 1935 г. в районе Триумфальной площади, ставшей тогда же площадью Маяковского. Берегам Москвы-реки предстояло одеться в гранит. Было намечено строительство нескольких монументальных мостов. Все это делало жизнь в Москве, где, кстати, в 1935 г. состоялся первый физкультурный парад, неуловимо напоминавший триумфы римских императоров, лучше и веселее – праздничнее.

Сталин не случайно обратился с этими ободряющими словами к передовикам и стахановцам. Те стали героями нового, советского общества. Настоящий «культ труда», сложившийся в нем, в сущности, только и мог обеспечить многие трудовые свершения в 1930-е гг. Ведь в отсутствие материальных, денежных стимулов можно было увлечь людей лишь внеэкономическими стимулами.

Сталин провозгласил: «Труд в СССР есть дело чести, дело славы, дело доблести и геройства». С 1928 г. в стране присваивалось звание «Герой Труда» (в 1928–1938 гг. только в РСФСР его были удостоены 1014 человек). Лучшим рабочим и колхозникам давали медали и ордена, присуждали почетные звания; их фотографии украшали Доски почета; их гордо называли ударниками и ударницами.

В 1935 г. впервые за многие годы промышленное производство в СССР росло более быстрыми темпами, чем было запланировано (по фактическим данным – на 22,3 %). В ночь с 31 августа на 1 сентября 1935 г. на всю страну прославился донецкий шахтер А. Г. Стаханов. Ему удалось (впрочем, вместе с помощниками) перевыполнить норму добычи угля в 14 раз. По инициативе ВКП(б) в стране развернулось массовое стахановское движение. Его участников, наконец, ждали не только почетные награды (грамоты и значки), но и те самые «экономические стимулы» – денежные премии, высокие зарплаты, квартиры вне очереди и путевки на курорты.

К середине ноября 1935 г. на каждом крупном предприятии СССР был свой стахановец. 14–17 ноября в Кремле состоялось Первое всесоюзное совещание стахановцев. В заключительный день перед ними выступил Сталин. Он назвал стахановское движение «будущностью нашей индустрии», в которой призвано «совершить революцию». Нескончаемыми овациями зал встретил его слова о том, что жить стало лучше, жить стало веселее.

Социалистическое переустройство города и деревни шло полным ходом. Старое уступало место новому. Старое и новое сошлись в непримиримой борьбе, и теперь новое методично уничтожало все старое, отжившее. Уничтожало память о старом, уничтожало людей, хранивших эту память, людей, оказавшихся на пути у нового.

Памятники старины, и прежде всего храмы, безжалостно сносились ради реконструкции Москвы и других городов. В 1931 г. был взорван храм Христа Спасителя. На его месте предстояло построить грандиозное здание Дворца Советов высотой 420 метров (вместе с венчающей его статуей Ленина высотой 70 метров). В 1930 г. был снесен Симонов монастырь. На месте уничтоженного некрополя шло строительство Дворца культуры ЗИЛ. Уничтожение православных храмов и монастырей с дьявольской методичностью продолжалось по всей стране.

Гибли святыни, оставляя лишь скупые строки в хрониках и помутневшие фотоснимки в архивах. И без счета исчезали, как мухи, люди. В триумфальном новом мире, источающем счастье и веселье (мастера пера и кинокамеры, тогдашние «лакировщики действительности», тоже трудились по-стахановски), внезапно могло не найтись места любому человеку. Любой мог оказаться на свалке истории.

В 1935 г. в местах заключения, на этих «свалках» для «бывших» людей, трудились примерно 2 миллиона 85 тысяч человек, из них 1 миллион 85 тысяч человек (прежде всего высланных кулаков и членов их семей) – в спецпоселках, около одного миллиона человек – в ГУЛАГе.

«В январе 1935 г. за “приверженность царскому режиму” осуждено 140 ведущих инженеров Кировского (Путиловского) завода в Ленинграде, потом расстреляно еще 700 за “троцкизм”. В последующие годы убиты были директора и главные инженеры крупнейших предприятий, воздвигнутых в первую пятилетку: Березняковского химкомбината, Горловского комбината “Синтезстрой”, Магнитогорского, Макеевского и Челябинского металлургических комбинатов, Сталинградского, Харьковского и Челябинского тракторных заводов, Горьковского автозавода, Уралмаша, Азнефти и других. Убитых директоров старой выучки заменяли молодыми коммунистами, едва окончившими вузы. Важно было показать, что, как любил говорить Сталин, “незаменимых людей у нас нет”» (цит. по книге А. Б. Зубова «История России XX век. Эпоха сталинизма (1923–1953)», 2016).

Приближался 1937 год. Списки отживших свое, «заменимых людей» множились. Расстрельные списки…

1935 г.

На том же совещании передовых комбайнеров 1 декабря 1935 г., где «жить стало лучше, веселее», один из передовиков неожиданно, с некоторым вызовом, сказал: «Хотя я и сын кулака, но я буду честно бороться за дело рабочих и крестьян и за построение социализма». В ответ на слова делегата из Башкирии А. Г. Тильба и раздалась памятная, ободряющая реплика И. В. Сталина: «Сын за отца не отвечает» (сегодня многие полагают, что вся сценка была «срежиссирована» самим генсеком).

В эпоху, когда любого человека можно было судить и казнить «по законам революционного времени», она, как оговорка по Фрейду, вдруг возвращала людей в прошлое, «в старое буржуазное прошлое», когда люди еще держались допотопного римского права, гласившего, например, что «безвинного сына нельзя наказывать за преступления отца» («Дигесты», 50, 2, 2, 7).

Эти сталинские слова выглядели тогда «нежданным счастьем, облегчением судьбы, своего рода амнистией» для многих сыновей, отмечал российский литературовед А. М. Турков («Александр Твардовский», гл. 9, 2010), хотя в те годы за «грехи отцов» по-прежнему продолжали попрекать и наказывать тех, кто был от них вроде бы освобожден «по высочайшему повелению».

Узники ГУЛАГа. 1936–1937 гг.

Поэт Александр Трифонович Твардовский (1910–1971), чья семья была раскулачена в 1931 г. и выслана с эшелоном на Северный Урал, в один из глухих районов, «где ни села вблизи, не то что города», где «всего там было – холода и голода» (из цикла «Памяти матери», 1965), впоследствии с горечью и сарказмом вспоминал, как наивно радовался, услышав сталинские слова про «сына и отца», которые стали теперь друг другу никто:

Однако слова Сталина не стали долгожданной для многих людей реабилитацией римского права. Наоборот, Советский Союз вступал в один из самых трагических периодов своей истории. Приближался 1937 год, время массовых нарушений социалистической законности, говоря обтекаемым слогом советских партийных историков. Время массовых внесудебных (или псевдосудебных) расправ. Время расстрельных списков.

В такое время даже ссылаться на прошлое, цепляться за пережитки буржуазного права было порой смертельно опасно. Право на подобные оговорки оставалось привилегией немногих избранных, и прежде всего товарища Сталина, кто мог «узреть и отменить» (Твардовский) любой закон, чье слово само становилось законом, тогда как то же самое слово, произнесенное простым советским человеком, ровным счетом ничего не значило. Многие тысячи людей, отнесенных к одной из низших каст строго регламентированного сталинского общества, к касте ЧСИР («члены семей изменника родины»), так или иначе, ответили и за отца, и за мать.

Дети репрессированных считались в 1930-е гг. «социально опасными» и находились под постоянным наблюдением органов ОГПУ, а затем и НКВД. В детстве их отправляли в приемник-распределитель НКВД, затем – в детдом, а когда они достигали совершеннолетия, их во многих случаях наказывали за «контрреволюционные преступления» родителей лишением избирательных прав, ссылкой в отдаленные районы страны, а то и заключением в лагерь.

Как правило, эти наказания детей были необоснованными, поскольку ничем фактически не были обоснованы обвинения их родителей, например, в измене Родине. В условиях судопроизводства 1937 года признаться в этом мог даже каменный истукан, не говоря уж о всяких «поручиках Киже».

Порой даже дети дошкольного возраста содержались вместе со своими матерями в лагере. Так было, например, до 24 апреля 1951 г. в печально известном АЛЖИРе – Акмолинском лагере жен изменников Родины, созданном в 1938 г. и просуществовавшем до смерти Сталина (через этот лагерь прошли более 20 тысяч женщин и их детей)

Но иногда власти все же апеллировали к словам Сталина, прозвучавшим когда-то как слова надежды для многих людей. Например, в апреле 1939 г. состоялся очередной пленум ЦК ВЛКСМ. Он принял постановление, в котором говорилось, что исключать человека из комсомола только за то, что его родители оказались «социально чуждыми элементами»», является делом ошибочным. «Это целиком вытекает из указания товарища Сталина о том, что сын за отца не отвечает».

После таких слов, объявленных свыше, сын врага народа вновь принимался по капле выдавливать из себя врага и раба – до тех пор пока сказанное свыше не забывалось, и ведь чиновничья память в 1930-е была как никогда коротка.

1936 г.

Она стала символом сопротивления мятежному генералу Франсиско Франко (1892–1975). Лишь в начале 1939 г., за месяц до окончания Гражданской войны (1936–1939) в Испании, Долорес Ибаррури (1895–1989), или, как ее часто называли, Пассионария (исп. «страстная»), покинула родину.

Она вернулась домой лишь через 38 лет, в мае 1977 г., после смерти каудильо (исп. «вождь») Франко, пожизненного диктатора Испании.

Ее воля и терпение стали залогом ее победы. Лидер испанских коммунистов, Пассионария вернулась затем, чтобы с нескрываемой гордостью увидеть, как после десятилетий мертвенного оцепенения ее родная страна поднимается с колен и оживает. Дело ее соратников продолжалось. В Испанию возвращалась свобода. Та свобода, за которую в 1936–1939 гг., во время Гражданской войны в Испании, погибли 320 тысяч сторонников Республики.

«Лучше умереть стоя, чем жить на коленях», – сказала она 3 сентября 1936 г., выступая на митинге в Париже и призывая поддержать ее родину: «Нам нужна помощь, нужны самолеты и пушки для нашей борьбы». Она любила выступать, «считала пульс толпы и верила толпе» (О. Э. Мандельштам). Она была вдохновенным оратором и прирожденным демагогом.

Когда франкисты подошли к Мадриду и осаждали столицу, из всех репродукторов доносились ее слова: «¡No pasarán!» – «Они не пройдут!»

В октябре-ноябре 1936 г., в дни осады Мадрида, она выступала по радио почти каждый день. Тогда это было главное средство массовой информации. Ее слова долетали до всех, задавали ритм жизни стране, превратившейся в один большой военный лагерь.

Каждый должен дать отпор врагам, призывала она мадридцев. Режьте их ножами! Поливайте кипящим маслом! Пассионария умела разжигать в людях ненависть, подстрекать их к войне.

Ее призывы были не напрасны. Солдаты республиканской армии сразу закипали, когда в окопы к ним приходила красавица Пассионария с горящими глазами и произносила зажигательные речи, увлекая их на последний и решительный бой. Фашисты поговаривали, что однажды эта дьяволица перегрызла горло монаху. Многие (особенно те, кто видел Пассионарию) этому верили.

Долорес Ибаррури. 1936 г.

Она была заклятым врагом всей франкистской Испании – тем более что испанкой она не была. Она родилась в Стране Басков, восьмой ребенок в семье горняка (всего у ее отца было 11 детей). Семья была глубоко консервативной, всегда почтительно относилась к королю.

Было время, когда и Долорес слыла правоверной католичкой, мечтала стать учительницей, но выучилась лишь на швею. Превращаться в другого человека она начала после свадьбы – ее муж был убежденным социалистом. С ним она быстро поняла, как несправедлив этот мир.

Ее муж был горняком и получал нищенскую зарплату. Нервы красавицы не выдержали. Она подняла бунт против Бога и миропорядка: «Нужно бороться против общества, в котором меньшинство обогащается за счет труда остальных, а остальные должны прозябать в нищете». Она вступила в Социалистическую партию, а в 25 лет, в 1920 г., стала одним из основателей Коммунистической партии Испании (КПИ).

Взяв себе псевдоним La Pasionaria, она стала писать статьи для коммунистической газеты «El Minero Vizcano». Скоро она испытала на себе, чем грозит ей популярность среди рабочих. Пассионарию арестовывали шесть раз. Зато ее все больше уважали свои. В 1930 г. ее избрали в ЦК КПИ, в 1932 г. она вошла в состав Политбюро.

Близилась Гражданская война. В октябре 1934 г. восстание подняли горняки Астурии, требуя повышения заработной платы и улучшения условий труда. Их борьбу поддержала Ибаррури. Ей удалось добиться освобождения из тюрьмы Овьедо 940 горняков, приговоренных к смерти или длительным срокам заключения за участие в восстании.

Ее красноречие помогло ей и в июле 1936 г., сразу после мятежа Франко и других военных, когда вместе с коммунистом Энрике Листером, будущим генералом республиканской армии, она приехала в казармы мадридского гарнизона и сумела сагитировать солдат – убедила их сохранить верность Республике, ведь страной теперь руководит Народный фронт, победивший на выборах в кортесы (испанский парламент) в феврале 1936 г.

Ради защиты Республики Пассионария через полтора месяца после мятежа приехала во Францию на встречу с лидерами тамошнего Народного фронта, который с мая 1936 г. находился у власти в этой стране. Она так описывала свою встречу с социалистом, главой правительства Леоном Блюмом: «Он закрыл глаза длинными, тонкими пальцами. Плакал ли он? Своим элегантным шелковым платком он осушил воображаемые слезы». Блюм так и не разрешил поставки оружия республиканцам, и Долорес его возненавидела.

Вернувшись в Испанию, она показала всем этим социалистам, а заодно анархистам и троцкистам, все, что думает о них, об этой презренной человеческой пыли. Охваченная ненавистью ко всем им, не таким страстным, пассионарным, как она, она взялась реорганизовывать Республику «на полном ходу», в разгар войны.

Представьте себе водителя, который, разогнавшись до 130 км/час, возьмет и демонтирует руль. Легко додумать, что его ждет. В разгар войны, путая все нити управления той частью страны, что удерживали республиканцы, Долорес, грозная фурия испанской революции, стала делать все для того, чтобы правительство социалиста Франсиско Ларго Кабальеро пало. «Руль должен быть заменен», – об этом она мечтала, пока фаланги мятежников медленно, как гусеничные траки танков, надвигались на Мадрид.

Словно одержимая страстью умереть, пусть гордо, пусть стоя, но умереть, Пассионария, казалось, всеми силами пытается приблизить свой смертный час и увлекает за собой многих других. (Что-то подобное твердил в годы Мексиканской революции Эмилиано Сапата (1879–1919), погибший сам и многих обрекший на смерть: «Лучше смерть в бою, чем жизнь раба».)

Впрочем, самой Долорес Ибаррури предстояло прожить почти до ста лет. Она и в старости наверняка вспоминала свои личные битвы далекой войны – например, то, как грозила социалистам, что советские перестанут поставлять оружие, если министр обороны (тоже социалист) Индалесио Прието не позволит наводнить армию политкомиссарами (о, те еще успеют здесь отличиться!).

Все вершилось вопреки той суетливой активности, что демонстрировали коммунистические руководители Испании. Еще недавно им принадлежала вся страна. Но с революционной непреклонностью они так руководили ею, что, несмотря на поддержку оружием и живой силой (интернациональными бригадами, «интербригадами»), они неотвратимо теряли страну.

Победа в марте 1937 г. при Гвадалахаре, в нескольких десятках километров от Мадрида, стала крупным успехом республиканцев. В этой битве удалось наголову разбить итальянский экспедиционный корпус. Противник потерял около 8000 человек убитыми, ранеными и пленными.

«Впервые антифашисты нанесли решительное поражение фашистам», – написала в те дни газета «New York Times». Эрнест Хемингуэй в одном из очерков даже заявил, что эта битва «займет место в военной истории рядом с другими решающими мировыми сражениями» («Испанский репортаж: Гвадалахарский фронт», 1937).

Однако радоваться было рано. Первая крупная победа республиканцев стала последней. Им удалось лишь получить временную передышку после восьми месяцев обороны. Колонны франкистов скоро возобновили движение на Мадрид.

Их шансы на успех были тем выше, чем более разобщены оказались сторонники Республики. На территории, которую они контролировали, разгоралась своя гражданская война. «Не спрашивай никогда, где пролегает фронт: он пролегает по тебе».

Вслед за Большим террором, развязанным в СССР, массовые репрессии обрушились и на республиканскую Испанию. Войну против мятежников летом 1936 г. начал единый Народный фронт, объединявший коммунистов, либералов, социалистов, социал-демократов, левых марксистов (троцкистов) из Рабочей партии марксистского объединения (ПОУМ), анархистов, наконец, просто романтиков и идеалистов, не хотевших, чтобы в стране установилась военная диктатура.

Теперь этот фронт планомерно уничтожался испанскими сталинистами. 3 мая 1937 г. разыгралась одна из кульминационных сцен этой трагедии. В Барселоне началась настоящая война между сталинистами, с одной стороны, и анархистами и троцкистами из ПОУМ, с другой. После боев, продолжавшихся четыре дня и унесших жизни более тысячи человек, анархисты сложили оружие, оставив ПОУМ почти в полной изоляции.

Однако Ларго Кабальеро отказался распустить военизированные организации анархистов и сторонников ПОУМ, заявив, что в Барселоне произошли лишь междоусобные партийные столкновения. В ответ все коммунисты вышли из его правительства. Оно пало. Новым премьер-министром стал Хуан Негрин. Он соглашался со всем, что навязывали ему советские представители.

С этого дня коммунисты принялись уничтожать своих противников с той же методичностью, с какой это делали в СССР сотрудники НКВД. Сами чины НКВД – а в Испанию прибыл даже начальник 7-го (ИНО) отдела ГУГБ НКВД А. А. Слуцкий – теперь вели себя в Испании с той же развязностью, что и в любой автономной республике РСФСР.

На одном из совещаний Слуцкий, фактически поставивший испанцев на колени, сказал сотрудникам: «Мы не позволим, чтобы Испания перешла в международный лагерь всех антисоветских элементов, которые съехались туда со всего мира. Кто знает, сколько шпионов среди добровольцев? Мы никогда не должны забывать, что анархисты и троцкисты – это контрреволюционеры, и их надо уничтожить всех до последнего».

Поистине у многих республиканцев не было теперь никаких шансов – им оставалось лишь умереть стоя. Преданная социалистическая революция в Испании уничтожалась с двух сторон: мятежными генералами извне и вышедшими из-под контроля «чекистами» изнутри. Этот двойной удар погубил Испанскую республику.

Был немедленно арестован лидер ПОУМ Андреу Нин (1892–1937). Его доставили в тщательно охраняемую тюрьму в мадридском пригороде Алкала-де-Энарес, подвергли зверским пыткам и, инсценировав похищение, расстреляли, сообщил его ближайший соратник Хулиан Горкин, автор книги «Политические каннибалы: Гитлер и Сталин в Испании» (1941).

Были уничтожены многие иностранные добровольцы, члены интербригад, прибывшие на помощь испанским социалистам: австриец Курт Ландау, немцы Марк Рейн и Ханс Давид Фройнд, чех Эрвин Вольф, британец Роберт Смилли, «смелый и талантливый мальчик, бросивший университет в Глазго, чтобы сражаться с фашизмом» (Д. Оруэлл. «Памяти Барселоны». Гл. 14. 1938).

Получить приглашение на казнь было легко. В интербригадах теперь лютовали военно-полевые суды. Один лишь политкомиссар Коминтерна, француз Андре Марти, человек неприятный, заносчивый, а знавшим его казалось, что и сумасшедший, распорядился расстрелять около 500 бойцов интербригад, заслужив прозвища Мясник из Альбасете и Испанский Ежов (М. Б. Ефимов. «Он был “слишком прыток”… Жизнь и казнь Михаила Кольцова», 2013). В романе Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол» (гл. 42) о нем говорится, что он «убил больше народу, чем бубонная чума».

Хулиан Горкин встретил одного из таких обреченных, наивных добровольцев в барселонской тюрьме: «Я вспоминаю сорокалетнего человека, больше напоминавшего скелет. Зубы и волосы у него выпали, его донимали вши. Он постоянно твердил: “Красные фашисты! Красные фашисты!” Я узнал, что он был профессором во Франкфурте и лет двадцать как принадлежал к социал-демократам. В интербригаде он был арестован потому, что отказался вступить в компартию. Вот уже больше года его таскают из одной тюрьмы в другую, и теперь он – человеческая развалина».

Еще один британец, Джордж Оруэлл, будущий автор романа-антиутопии «1984» и повести «Скотный двор», сражался в рядах ополчения, сформированного партией ПОУМ, и тоже мог оказаться среди расстрелянных, если бы спешно не покинул Испанию. Он успел навестить в тюрьме своего фронтового командира, уроженца Петербурга, а теперь бельгийца Жоржа Коппа. Тот, несмотря на ужасную грязь, царившую в камерах, «ухитрился сохранить форму опрятной и даже побрился» (Дж. Оруэлл. «Памяти Барселоны». Гл. 14). «Думаю, нас всех здесь перестреляют», – сказал он.

Вот такие люди умирали тогда стоя, когда вся страна была поставлена на колени. После года Гражданской войны Испания, как полтора века назад революционная Франция, превратилась в царство террора. Жить здесь сделалось невыносимо и рядовым, равнодушным ко всему гражданам, и высшим функционерам. Все стали друг другу подозрительны в этой «кроваво-красной» республике. Каждый мог думать: «Враг – это другой».

Копп все-таки ошибся. Они оба спаслись. Гонители сами вскоре превратились в гонимых. В СССР были отозваны главный военный советник Я. К. Берзин, полпред М. И. Розенберг, обеспечивший вывоз в СССР 510 тонн золота (73 % золотого запаса Банка Испании), журналист М. Е. Кольцов, «разоблачитель троцкистов», его гражданская жена, немецкая писательница Мария Остен. Всех их, как и многих других советских сотрудников, работавших тогда в Испании, дома ждал расстрел.

«Дело Нина, московские процессы и быстрая смена советских военных советников, уезжавших на родину с печальным предчувствием, ослабили авторитет СССР в Испании, хотя он еще оставался чрезвычайно высоким», – пишет российский историк Н. Н. Платошкин («Гражданская война в Испании, 1936–1939 гг.», 2005).

Молодой немецкий социалист Вилли Брандт, будущий канцлер ФРГ, вернувшись из Барселоны в Париж, разочарованно сказал: «Все достижения революции уничтожены. Испания превращается в коммунистическую партийную диктатуру».

Но с каждым убитым властями троцкистом или анархистом Республика становилась зримо слабее. Мимо позиций, которые должны были оборонять революционеры, расстрелянные в застенках испанской ЧК, на Мадрид и Барселону неумолимо шли франкисты.

К концу 1937 г. каудильо Франко при решающей поддержке нацистского легиона «Кондор» контролировал уже большую часть Испании. (Немецкий авиационный легион «Кондор» в составе 6500 человек под командованием генерал-лейтенанта люфтваффе Хуго фон Шперрле прибыл в Испанию 6–7 ноября 1936 г. Он обеспечил господство франкистов в воздухе.)

В апреле 1938 г. франкисты при поддержке «Кондора» рассекли территорию Республики на две части: Каталонию к северу от устья реки Эбро и основную зону (названную Центрально-южной). Безоблачное небо Испании контролировали нацистские летчики-асы. «Весь мир ждал окончания войны и полной победы Франко» (Платошкин).

Министр обороны Прието подал в отставку, считая, что «все потеряно». Негрин не последовал его примеру, рассчитывая на помощь соседней Франции, ведь после аншлюса Австрии 11 марта – поглощения Австрии Третьим рейхом – Франция отказалась соблюдать эмбарго на поставки оружия в республиканскую Испанию.

Однако в решающей битве на Эбро республиканские войска были разгромлены, потеряв до 70 тысяч убитыми, ранеными и пленными. Последние резервы Республики были исчерпаны. Ввоз оружия через французскую границу вновь прекратился.

15 ноября 1938 г. в Барселоне состоялся прощальный парад бойцов интербригад (около 6000 человек), распущенных под давлением Лиги Наций. Во главе колонн шел немецкий коммунист Людвиг Ренн.

Более 20 тысяч иностранных добровольцев пали в боях за Республику. Долорес Ибаррури, обращаясь к собравшимся, сказала со слезами на глазах: «Матери! Женщины! Когда пройдут годы и раны войны затянутся […] когда все испанцы снова будут гордиться своей свободной страной, расскажите своим детям об интернациональных бригадах. Расскажите им, как эти люди добирались через горы и моря, пересекали границы, ощетинившиеся штыками и охраняемые свирепыми псами, чтобы сражаться за свободу нашей родины. […] Они отказались от всего – от своих любимых, от своей страны, своих домов, своего будущего. Они пришли и сказали нам: “Мы здесь, и ваше дело, дело Испании, – наше дело”. Сегодня они уходят. Но многие из них, тысячи из них навсегда остаются здесь, в испанской земле».

Примерно половина из 12 тысяч бойцов интербригад покинули Испанию. Но осталось немало и тех, кто не хотел возвращаться на родину, чтобы жить там на коленях. Остались немцы, австрийцы, итальянцы, венгры, чехи – на их родине хозяйничали нацисты или фашисты. Им некуда было возвращаться. Многие из них позднее погибли в последних боях за Республику, другие были все-таки выданы французскими властями нацистам.

В декабре 1938 – январе 1939 г. франкистами была захвачена Каталония. Силы теперь были совершенно не равны: численность наступающей армии составляла 300 тысяч человек; у защитников Каталонии оставалось всего 17 тысяч винтовок.

Барселона была сдана почти без боя. В городе воцарился жесточайший террор. В первую неделю после падения Барселоны были расстреляны около 10 тысяч ее жителей, в последующие дни – еще около 25 тысяч человек. Даже «жить на коленях» было позволено тогда не каждому.

Около полумиллиона бойцов республиканской армии перешли в ближайшие недели французскую границу и сдались местным властям. Их содержали в 15 временных лагерях – без крыши над головой, без туалетов, без хлеба, порой даже без воды. Все, чем встретила их Франция, – это штыки часовых и колючая проволока, которой огородили лагеря.

Но концлагеря ждали испанцев и на родине. Ведь после того как Мадрид и оставшиеся районы Республики сдались франкистам, около двух миллионов испанцев были отправлены на каторжные работы в концентрационные лагеря, сооруженные по нацистскому образцу. Около ста тысяч человек были расстреляны победителями.

Большие победы в XX в. часто завершались кровавым террором – бессчетными жертвами неведомым богам, которые приносили безбожные победители.

Поздним вечером 31 марта 1939 г. в Бургосе, временной столице франкистов, в комнату, где лежал генералиссимус Франко, заболевший гриппом, вошел его адъютант и доложил, что вся страна теперь занята верными ему войсками. Война закончена.

«Очень хорошо, – ответил Франко. – Большое спасибо».

Долорес Ибаррури успела покинуть Испанию. Она уехала в СССР и вскоре потеряла сына: старший лейтенант Рубен Руис Ибаррури (1920–1942) погиб в битве за Сталинград. У нее осталась только дочь (еще трое ее детей умерли в раннем возрасте). Домовитая Долорес Ибаррури в определенном отношении была, если вспомнить ленинские слова, образцовой кухаркой, взявшейся управлять государством, которого после ее хозяйничанья скоро не стало.

Многие годы она была правоверной сталинисткой. В 1942 г. она возглавила КПИ, став ее генеральным секретарем (с 1960 – председатель партии). Ее не коснулись сталинские чистки.

Однако к старости политические взгляды «испанской мечтательницы», лауреата Международной Ленинской премии (1964), кавалера орденов Ленина и Октябрьской Революции, все сильнее расходились со взглядами «кремлевских реалистов». Ей, уживавшейся со Сталиным, все более жалкими и слабыми казались его преемники. «Железная леди» коммунизма когда-то готова была умереть стоя, но жить без борьбы, среди посредственностей, ей было, все равно что жить на коленях. Она «не поддавалась дрессировке», сказал о ней Сантьяго Каррильо, генеральный секретарь КПИ (1960–1982).

С годами Каррильо стал одним из лидеров «еврокоммунизма» – одним из тех, кто перестал к началу 1970-х сверять свой курс по приказам из Москвы. И Пассионария ему в этом не мешала. С возрастом она, похоже, перестала видеть мир в черно-белом цвете. В 1968 г., когда войска стран Варшавского договора вошли в Чехословакию, чтобы подавить «социализм с человеческим лицом», она от имени испанских коммунистов передала руководству КПСС ноту протеста.

В 1977 г. она вернулась в Испанию. Ненавидевшая когда-то социалистов, теперь она была готова к диалогу с либералами, католиками и – кто бы мог поверить в 1936-м? – с монархистами.

Поясняя свою нынешнюю позицию, она говорила: «В любой стране идут к социализму своим путем. Нельзя просто подражать в этом какой-либо другой стране. Нужно хорошо понимать, в каких условиях живет твой собственный народ. […] Ни у кого нет монополии на истину. Нам надо понять, что у других тоже есть своя истина».

1941 г.

Англия дымилась под бомбами. Воздушная война наносила стране огромный урон. 14 ноября 1940 г. разрушительной бомбардировке подвергся город Ковентри. Новые тяжелые удары по нему были нанесены 8 и 10 апреля 1941. Город был практически уничтожен.

21 июня 1941 г. премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль (1874–1965) сказал своему личному секретарю Джону Руперту Колвиллу: «У меня лишь одна цель – уничтожение Гитлера, и это сильно упрощает мою жизнь. Если бы Гитлер вторгся в ад, я по меньшей мере благожелательно отозвался бы о сатане в Палате общин» (здесь и далее цитируется по книге У. Черчилля «Вторая мировая война», т. 3, ч. 1, гл. 20; чаще всего последняя фраза цитируется в следующем виде: «Если Гитлер вторгнется в ад, я произнесу панегирик в честь дьявола»).

Эта возможность представилась Черчиллю незамедлительно – словно в минуту, когда он давал обещание, за его левым плечом стоял дьявол.

Не успела закончиться ближайшая, самая короткая ночь в году, как в «империю зла», каковой СССР был не только для будущего президента США Рональда Рейгана, но и для Черчилля, вторгся Гитлер. С политической точки зрения «империя зла» была тем же, чем ад – с теологической: отрицательным полюсом мира, полной противоположностью «старой доброй демократии».

Когда Черчилль проснулся утром 22 июня, ему сообщили о вторжении Гитлера в Россию. У него «не было ни тени сомнения, в чем заключаются наш долг и наша политика» (Черчилль). Ровно за неделю до этого, 15 июня, он уже предупредил телеграммой американского президента Ф. Д. Рузвельта: «Если разразится эта новая война, мы, конечно, окажем русским всемерное поощрение и помощь, исходя из того принципа, что враг, которого нам нужно разбить, – это Гитлер».

Черчиллю – политику, лишенному иллюзий и предубеждений, было ясно, что, если Гитлер и теперь выиграет войну, Великобритания останется в Европе в полной изоляции и, возможно, проиграет неизбежную войну с Третьим рейхом.

Черчилль приветствует солдат во время посещения военной базы. 1941 г.

Эти политические резоны убеждали его как первого министра королевства, а шутливое обещание, данное накануне, подсказывало спасительное решение. Только союз с «адом» мог спасти Великобританию. Только союз с СССР.

В своем вечернем выступлении по радио 22 июня Черчилль сказал, в частности: «За последние 25 лет никто не был более последовательным противником коммунизма, чем я. Я не возьму обратно ни одного слова, которое я сказал о нем. Но все это бледнеет перед развертывающимся сейчас зрелищем. Прошлое с его преступлениями, безумствами и трагедиями исчезает. Я вижу русских солдат, стоящих на пороге своей родной земли, охраняющих поля, которые их отцы обрабатывали с незапамятных времен. Я вижу их охраняющими свои дома, где их матери и жены молятся. […] Я вижу десятки тысяч русских деревень, где средства к существованию с таким трудом вырываются у земли, но где существуют исконные человеческие радости, где смеются девушки и играют дети. Я вижу, как на все это надвигается гнусная нацистская военная машина…»

К тому времени Рузвельт уже сообщил Черчиллю, что, если немцы нападут на Россию, он немедленно публично поддержит «любое заявление, которое может сделать премьер-министр, приветствуя Россию как союзника».

Так начала складываться антигитлеровская коалиция, объединившая трех ведущих мировых политиков: Сталина, Рузвельта и Черчилля.

1941 г.

Гитлер мстил. Мстил бестрепетно, педантично, с уверенностью безумца.

22 июня 1940 г. в окрестности Парижа, в Компьене, в том самом месте, даже в том самом железнодорожном вагоне, где в 1918 г. германские представители подписали перемирие с Антантой, положившись на милость победителей, было подписано Второе Компьенское перемирие, по которому Франция делилась на северную зону, оккупированную гитлеровскими войсками, и южную зону, где было создано марионеточное государство.

Прошел ровно год. 22 июня 1941 г. пробил час другой страны, начинавшей в 1914 г. в составе Антанты Великую войну против Германии и Австро-Венгрии. Пробил час России. Теперь уже Советской России. Теперь даже не России, а Советского Союза. Но все эти метаморфозы не могли обмануть безумца. Пришел день возмездия. Тот же июньский день.

По ту сторону границы гитлеровские войска ждала громадная живая стена. В Вооруженных силах СССР в канун вероломного нападения нацистской Германии служили свыше 5 миллионов человек.

В то утро, 22 июня, многие из них были уверены, что враг будет разбит, что победа будет за нами. Предполагалось, что советские войска смогут разгромить противника, прорвавшегося на нашу территорию, и перенесут боевые действия за пределы СССР, ведь генералы, как сказал современник тех событий Уинстон Черчилль, всегда готовятся к прошлой войне. Четверть века назад, в 1914 г., немцы, начиная войну с Российской империей, использовали лишь часть имевшихся у них сил. Считалось, так будет и сейчас.

Однако советское военное командование понесло огромные потери в 1937–1938 гг., во время Большого террора. Среди выдвиженцев эпохи «армейских чисток» не оказалось достаточно авторитетных людей, которые обратили бы внимание руководителей страны и прежде всего Сталина на то, что тактика гитлеровской армии теперь совершенно иная. В боевых операциях против Польши и Франции в 1939–1940 гг. в бой сразу шли главные силы нацистов, и это приносило им успех.

Одна живая стена теперь сошлась с другой. Вечером 21 июня на границе с СССР стояла гигантская армия. Третий рейх стянул сюда 5,5 миллиона человек. У гитлеровцев было 4300 танков, около 5000 самолетов и 47 000 орудий и минометов. У Красной армии вооружения имелось в полтора-два раза больше, но войска были рассредоточены по стране. Численность советских пограничных войск составляла 2,9 миллиона человек. Выдержать мощный массированный натиск они не могли.

В Кремле готовились к войне. Вечером 21 июня там снова собрались члены Политбюро ЦК ВКП(б). На заседании, продолжавшемся три часа, обсуждался вопрос о возможном нападении Германии. В 23 часа совещание закончилось. До начала войны оставалось пять часов.

Первый удар застал Красную армию врасплох. Тысячи немецких самолетов атаковали военные городки, казармы, железнодорожные узлы, аэродромы и другие военные объекты. Тысячи единиц боевой техники были выведены из строя. Из 1200 советских самолетов, уничтоженных утром 22 июня, более двух третей сгорели на аэродромах, ни разу не поднявшись в небо.

Безумный план Гитлера сбывался. На совещании в Ставке вермахта 9 января 1941 г. он сказал: «Особенно важен для разгрома России вопрос времени. Хотя русские вооруженные силы и являются глиняным колоссом без головы, однако точно предвидеть их дальнейшее развитие невозможно. Поскольку Россию в любом случае необходимо разгромить, то лучше это сделать сейчас, когда русская армия лишена руководителей и плохо подготовлена и когда русским приходится преодолевать большие трудности в военной промышленности, созданной с посторонней помощью».

Через полтора часа после необъявленного начала войны, в 5.30 утра, посол Германии Ф. Шуленбург прибыл в Кремль на встречу с наркомом иностранных дел Вячеславом Михайловичем Молотовым (1890–1986). Молотов считался вторым лицом в государстве. С 1930 г. он был председателем Совета народных комиссаров СССР, а с 5 мая 1941 г. – первым заместителем председателя СНК, который возглавил теперь Сталин. Посол вручил наркому текст короткого официального заявления германского правительства.

Уже в 5.45 в кабинете Сталина началось совещание с участием Молотова, Л. П. Берии, С. К. Тимошенко, Л. З. Мехлиса и Г. К. Жукова. В следующие пять часов сюда прибывали все новые партийные и военные руководители. Но в 10.40 в кабинете остались лишь Молотов и Сталин. Молотову предстояло выступить по радио с обращением к советскому народу в связи с началом войны. Сам Сталин категорично отказался это делать, объяснив, что «подождет несколько дней и выступит, когда прояснится положение на фронтах», вспоминал впоследствии Молотов (Ф. И. Чуев. «Сто сорок бесед с Молотовым», 1991).

Колонна пехоты на марше к линии фронта. Июнь 1941 г.

«Сидя в кабинете Сталина, Молотов карандашом набросал первоначальный вариант обращения к народу», – пишет историк Г. Н. Пескова в статье «Наше дело правое». В 12.05 он вышел из кабинета. В 12.15 началось его выступление по радио: «Граждане и гражданки Советского Союза! Советское правительство и его глава товарищ Сталин поручили мне сделать следующее заявление. Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления войны…» Из этого обращения советский народ узнал о нападении Германии на СССР и начале войны. По окончании трансляции, в 12.25, наркоминдел вернулся в кабинет Сталина.

В окончательный вариант речи Молотова был внесен ряд поправок. В частности, поначалу текст заканчивался словами: «Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наша доблестная армия и флот и смелые соколы советской авиации с честью выполнят долг перед родиной, перед советским народом и нанесут сокрушительный удар по врагу». В окончательном варианте появились слова, ставшие нашим главным лозунгом в годы войны: «Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»

По мнению большинства исследователей, эти слова принадлежат Молотову. В частности, так считает Г. Н. Пескова, опубликовавшая свою статью, посвященную тому, как готовилось его выступление, в информационном бюллетене Историко-документального департамента МИД РФ.

Но есть и другое мнение. Российский исследователь А. Н. Осокин, автор книги «Великая тайна Великой Отечественной. Ключи к разгадке» (2010), отмечает, что это «несомненно чеканный сталинский стиль». Эти же слова Сталин повторил в своем выступлении по радио 3 июля 1941 г. («…Наше дело правое […] враг будет разбит […] мы должны победить». Впоследствии слова «наше дело правое» и «мы победили», наряду с профильным изображением Сталина, появились на лицевой стороне медали «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг.», учрежденной 9 мая 1945 г.

Историки также отмечают, что заключительные слова обращения Молотова перекликаются с лозунгами времен Первой мировой и Гражданской войн. В частности, П. Н. Милюков, выступая в Государственной думе 26 июля 1914 г., произнес: «Наше дело – правое дело». В воззвании генерала Белой армии А. Н. Пепеляева к населению Пермской губернии, обнародованном в июле 1919 г., говорилось: «Враг будет разбит». В обращении В. И. Ленина «К рабочим и красноармейцам Петрограда» от 19 октября 1919 г. утверждалось: «Победа будет за нами!» (подробнее об этом в книге К. В. Душенко «Цитаты из русской истории. От призвания варягов до наших дней», 2005).

…В тот же нескончаемый страшный день, первый день войны, была объявлена мобилизация мужчин в возрасте от 23 до 36 лет, что позволило вдвое увеличить численность Красной армии. До 1 июля она получила пополнение – 5,3 миллиона человек.

Никто тогда не догадывался, что война продлится 1418 дней и ночей и страна понесет тяжелейшие жертвы. Многим из тех, кто слушал в полдень 22 июня речь Молотова, не суждено было узнать об этом никогда.

По официальной статистике Министерства обороны России, обнародованной в 2015 г., безвозвратные военные потери Советского Союза в 1941–1945 гг. составили около 12 миллионов человек, а общие людские потери страны (военнослужащих и гражданского населения) достигли 26,6 миллиона человек.

1943 г.

В современной Чехии его имя слышал, конечно, каждый. Кто же из чехов не знает Юлиуса Фучика (1872–1916), известнейшего композитора, автора маршей, которые и сегодня еще звучат по радио?

А вот слава его племянника заметно померкла. В ЧССР (Чехословацкой Социалистической Республике), СССР и других странах соцлагеря Юлиус Фучик-младший (1903–1943) почитался как неустанный борец за коммунистическую идею. Он стал в легендой.

Аккомпанементом его жизни долгое время мог бы служить бравурный марш. Но затем звучание музыки изменилось бы. Все отчетливее различались бы трагические нотки, пока музыка и вовсе не превратилась бы в реквием. Время маршей прошло.

В 1920—1930-х Юлиус Фучик-младший печатался в коммунистических газетах. В 1934 сбылась его давняя мечта. Он на полтора года нелегально выехал в Советский Союз, «страну, где завтра является уже вчерашним днем» (таков заголовок его книги об СССР, написанной еще в 1931 г.). Оттуда он, пылкий, убежденный сталинист, писал репортажи для «Rudé právo», главной газеты чехословацких коммунистов.

Юлиус Фучик. 1930-е гг.

Однако обессмертила его имя не трескучая публицистика и не газетная поденщина, а одна-единственная книга, изданная уже после его смерти: «Репортаж с петлей на шее». Он написал ее в тюрьме гестапо, в ожидании казни.

Чистая случайность, причуда судьбы, позволила ему сохранить эти записки. Тюремный надзиратель стал украдкой приносить ему бумагу и карандаши, а все написанное им забирал и выносил из тюрьмы. После войны эти записки вышли в виде отдельной книги. Она стала бестселлером.

…В расправе над ним не было ничего случайного. Последние три года жизни перед арестом он был вне закона, чудом избегая поимки. Быть бдительным ему приходилось 24 часа в сутки. Ведь после оккупации Чехословакии нацистами в марте 1939 г. Юлиус Фучик и его жена Густа стали участниками Сопротивления и перешли на нелегальное положение. Юлиус превратился в бородатого, слегка чудаковатого «профессора Горака». Со страниц газеты «Руде право», печатавшейся теперь в подполье, он призывал к сопротивлению оккупантам. В 1941 г. он вошел в состав подпольного ЦК КПЧ (Коммунистической партии Чехословакии). Хозяйка конспиративной квартиры, где Фучик жил с сентября 1940 до начала 1941 г., коммунистка Йожка Баксова вспоминала в 1958 г.: «Вечером позвонили. Перед дверью стоял Юлиус Фучик. Он выглядел иначе, чем я ожидала. У него была крепкая, почти атлетичная фигура, густые брови и борода длиной 3 сантиметра; волосы выглядели немного всклокоченными. Он напомнил мне Распутина».

В апреле 1942 г. Фучик был случайно арестован – он оказался в гостях у человека, к которому гестаповцы нагрянули с обыском. Всех задержанных доставили в печально известную тюрьму гестапо в пражском предместье Панкрац.

«Жестокой, кошмарной была сама действительность. Это было в ночь моего ареста и первого допроса. Меня приводили сюда раза три, а может быть, десять и уводили, когда мои мучители хотели отдохнуть или брали в работу другого. Я помню, что прохладный кафельный пол приятно освежал мои израненные босые ноги» («Репортаж…»).

В апреле 1943 г., почти через год после ареста, Фучик начал писать свой «репортаж из ада». 9 июня вынужденно завершил работу. Его перевезли в Берлин, судили и приговорили к смертной казни. 8 сентября казнь состоялась в берлинской тюрьме Плетцензее.

Неминуемое свершилось. Его душа отлетела в мир иной, а исписанные им листки…

Густа Фучикова (1903–1987), находившаяся почти всю войну в концлагере Равенсбрюк, узнала о гибели мужа, только когда война закончилась. Тогда же ей сообщили, что Фучик тайком писал в тюрьме заметки, которые передавал надзирателю. «Я начала разыскивать этого человека. И однажды в редакции “Руде право” мне представился неизвестный мужчина: Колинский… Он передал мне несколько листов исписанной бумаги, я узнала почерк Юлиуса. Мои руки задрожали, я не могла читать».

Неделю спустя она получила все 167 листов. Это был предсмертный репортаж журналиста, исповедь человека, обреченного на казнь. Фучик рассказывал о своем аресте, о бесконечных допросах в гестапо, пытках, которые перенес. Но, как его ни мучили, он не выдал имена связных и адреса конспиративных квартир. Весь текст книги пронизывала уверенность в том, что гитлеровская Германия проиграет войну.

Последняя фраза книги была написана незадолго до перевода Фучика в Берлин. Это его знаменитый призыв: «Люди, я любил вас! Будьте бдительны!» Эти слова цитировались тысячи раз, они выгравированы на бесчисленных мемориальных досках.

Уже в марте 1946 г. тогдашний Генеральный секретарь ЦК КПЧ Рудольф Сланский объявил книгу Фучика обязательной для чтения. (Вскоре он и сам мог бы написать подобный репортаж, ведь в ноябре 1951 г. был необоснованно арестован своими соратниками и год спустя казнен, но в застенках госбезопасности, разумеется, не нашлось человечного надзирателя, который спас бы рукопись Сланского.)

После того как в 1948 г. власть в Чехословакии захватили коммунисты, Юлиус Фучик был объявлен национальным героем. Его «Репортаж…» переиздавали теперь ежегодно, он стал обязательной литературой для школьников. Книга была переведена на 89 иностранных языков, выдержала свыше 300 переизданий. Фучик стал самым издаваемым чешским писателем XX в. у себя в стране и самым популярным – за рубежом.

Так стараниями партийных функционеров человек по имени Юлиус Фучик окончательно умер и родился идеологически выдержанный герой, не знающий ни сомнений, ни слабости, икона чешского социализма. Однако все эти славословия в его адрес произвели обратный эффект: он превратился в не любимую многими фигуру.

Зароились навязчивые шепотки. Пошли крамольные разговоры. Поговаривали о том, что Фучик вовсе не писал свой «Репортаж…», что он безмолвно погиб в тюрьме, а эту «священную книгу КПЧ», насаждаемую с детства, написали партийные агитаторы, чтобы у чешских коммунистов тоже были свои герои. Говорили (под большим секретом), что Фучик и героем-то не был, что он сотрудничал с гестапо, выдавал настоящих чешских патриотов. Люди, будьте бдительны!

Сомнительно было, например, что человек, содержавшийся в тюрьме с очень строгим режимом, мог месяцами писать книгу, передавая листы рукописи на волю. Для тех, кто был знаком с тюремными порядками, которые установили нацисты, эта история «чудесного обретения рукописи» казалась чем-то немыслимым. В 1977 г. в опубликованной в Торонто книге воспоминаний («Paměti – Pláč Koruny české») чешского литературоведа и диссидента Вацлава Черны, также содержавшегося в 1945 г. в тюрьме Панкрац, было сказано, что Фучик был привилегированным узником гестапо и писал свой «репортаж» с ведома нацистов.

Вызывало недоверие и то, что книга Фучика выглядела как блестящий образец сталинской пропаганды. И завершалась она характерным призывом: «Люди, будьте бдительны!» Это главный девиз СССР в 1930 – начале 1950-х гг. Критики обращали внимание на неумеренные похвалы в адрес СССР и Красной армии, а также неколебимую уверенность Фучика в том, что Советский Союз победит. Как известно, он был арестован весной 1942 г., когда, наоборот, многие были уверены в том, что Германия одержит победу и в этой войне. Возникало подозрение, что текст Фучика был, в лучшем случае, очень сильно отредактирован при подготовке к публикации.

Обстановка скандализировалась.

После бархатной революции 1989 г., наконец, занялись расследованием неприятных слухов. Уже в 1990 г. сотрудники криминального отдела МВД, проведя почерковедческий и химический анализ рукописей Фучика, убедились в том, что все 167 листов написаны им. Но выяснилось также, что перед публикацией «Репортажа…» над ним поработали бдительные партийные цензоры. Они не пропустили в печать ряд фрагментов, имевших важное смысловое значение.

В 1995 г. появилось первое критическое издание «Репортажа…». Впервые чешские читатели узнали, что Юлиус Фучик не был безупречным героем. Оказалось, что в конце книги он сам признавался в этом.

«Я понял, что имею возможность бороться и здесь. Дальнейшее молчание означало бы, что я не использую эту возможность. Нужно было начинать опасную игру. Не ради себя, а ради других. Итак, я “заговорил”. О чем? Вы можете узнать это из протоколов. Результаты были лучше, чем я надеялся. Я устремил их внимание совершенно в другом направлении. Наградой мне, на которую я уже и не рассчитывал, стало то, что я отсрочил свою смерть, выиграл время, что, может быть, могло мне помочь. Я год играл с ними в эту комедию, где сам же исполнял главную роль. Иногда это было забавно, иногда утомительно, всегда драматично».

Последние три страницы «Репортажа…», где Фучик признавался, что, устав от пыток, «заговорил», были опубликованы лишь после 1989 г. Прежде они не могли быть обнародованы, потому что бросали тень на него и умаляли его героизм. Впрочем, обстоятельства его «опасной игры» с гестаповцами до сих пор не известны, поскольку протоколы, на которые Фучик ссылался, так и не были найдены. Сегодня историки считают, что он не выдавал врагам важную информацию, то есть его вины в аресте других участников Сопротивления нет.

Из «Репортажа…» были выброшены и, например, те фрагменты, где Фучик упоминал о судетских немцах. Так, рассказывая о своем аресте в начале 1930-х гг., он в действительности написал следующее:

«Я провел некоторое время в тюрьме в пражском Панкраце потому, что слишком настойчиво защищал права судетских немцев на самоопределение и чересчур хорошо понимал, чем обернется для чешского народа политика, проводимая чешскими буржуазными политическими деятелями по отношению к национальным меньшинствам».

В первые послевоенные годы, когда началось насильственное изгнание судетских немцев из Чехословакии, такому идеальному коммунисту, каким изображали Фучика, было непозволительно защищать их права. Вплоть до 1989 г. из книги уроженца Австро-Венгерской империи Юлиуса Фучика вообще вычеркивались любые сочувственные высказывания о немцах.

После бархатной революции имя Фучика в Чехии стало забываться, хотя его прямой репортаж, написанный из гестаповской тюрьмы, заслуживает внимания, какое бы ни было у нас «тысячелетье на дворе» (Б. Л. Пастернак) и какой бы ни была власть, коммунистической или антикоммунистической.

Однако его книгу слишком долго использовали в пропагандистских целях, а потому должно пройти время, прежде чем мы научимся видеть в ней то, чем она была изначально. Споры вокруг нее продолжаются и сегодня, ведь это уникальный исторический документ, а все уникальное кажется скептикам невозможным, неправдоподобным.

Вызывает вопросы и фигура самого Фучика. Все-таки конец XX в. был временем радикального пересмотра прошлого. Многое из того, что было в первой половине этого кровавого столетия, подверглось суду истории. Произошла полная переоценка ценностей, убедившая многих в том, что настоящих героев нет. Но ведь настоящие добрые люди есть…

Люди, пересматривая прошлое, будьте тоже бдительны!

1945 г.

8 мая 1945 г. был подписан акт о безоговорочной капитуляции Германии. 9 мая Верховный главнокомандующий И. В. Сталин выступил с обращением к советскому народу, в котором заявил, что наступил исторический день великой победы.

24 мая 1945 г. в 20.00 в Георгиевском зале Большого Кремлевского дворца состоялся торжественный прием в честь командующих войсками Красной армии. В царской России этот зал был главным церемониальным залом Кремля. Эта традиция возобновилась в середине 1930-х гг. В Георгиевском зале устраивались приемы прежде всего для военных (выпускников военных академий, героев-летчиков), а также для руководителей промышленности.

В тот майский вечер 1945-го сюда пришли лучшие военачальники страны, победители немецко-фашистских войск. Места в президиуме заняли маршалы Советского Союза Г. К. Жуков, И. С. Конев, С. М. Буденный, С. К. Тимошенко, К. К. Рокоссовский, Р. Я. Малиновский, Ф. И. Толбухин, Л. А. Говоров, адмирал флота Н. Г. Кузнецов, главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов, главный маршал авиации А. А. Новиков. Их принимали руководители партии и советского правительства: И. В. Сталин, В. М. Молотов, К. Е. Ворошилов, А. А. Жданов, Н. С. Хрущев, Л. М. Каганович, Л. П. Берия, Г. М. Маленков и другие. Они заняли почетные места в президиуме.

Нарком иностранных дел В. М. Молотов, ставший в тот вечер распорядителем застолья, обратился к гостям с приветственным словом, а затем произнес первый тост, посвященный красноармейцам, краснофлотцам, офицерам, генералам, адмиралам, маршалам Советского Союза и прежде всего – Сталину, который «руководил и руководит» всей борьбой и привел «к великой победе, невиданной в истории». Второй бокал он предложил поднять «за великую партию Ленина – Сталина» и за ее штаб – Центральный комитет. Этот тост также был посвящен Сталину.

Затем последовала серия тостов, адресованных командующим войсками Красной армии в годы Великой Отечественной войны. Молотов произнес: «Все помнят, что под руководством маршала Жукова наши войска вошли победителями в Берлин. За здоровье маршала Жукова!» Далее пришел черед поздравлять маршалов Конева, Рокоссовского, Говорова, Малиновского, Толбухина, А. М. Василевского, К. А. Мерецкова, генералов армии И. Х. Баграмяна и А. И. Еременко, героев Гражданской войны Ворошилова, Буденного и Тимошенко. Были также подняты бокалы за маршалов специальных родов войск (всего – 10 военачальников), за Генеральный штаб Красной армии и его руководителей. Прием сопровождался большим праздничным концертом, в котором выступали лучшие советские музыканты, исполнители, актеры театра и кино.

«За великий русский народ».

Художник М. И. Хмелько. 1947 г.

Последний тост произнес уже за полночь Сталин. По существу, это была целая речь, которая продолжалась почти полчаса, постоянно прерывалась долгими аплодисментами и завершилась неожиданными словами: «Я поднимаю тост за здоровье русского народа не только потому, что он – руководящий народ, но и потому, что у него имеется ясный ум, стойкий характер и терпение».

Историки до сих пор спорят о смысле, который Сталин вкладывал в эту речь, получившую в исторической науке название «За русский народ!». Оценки ее очень разнятся и сегодня. Одни считают ее имперской, полагая, что отныне Сталин решил управлять страной, опираясь исключительно на русский народ, руководить от его имени всеми остальными народами СССР.

Для других этот тост послужил укором почти всем народам СССР, ведь натиск гитлеровских войск выдержали лишь русские. Некоторые республики были в считаные недели, а то и дни захвачены немцами. Произнося подобный тост, подчеркивал, например, российский историк Г. Д. Бурдей, вождь «весьма недоброжелательно отнесся к другим народам» («Историк и война», 1991). Если бы не русский народ, демонстрировал Сталин всем собравшимся, весь Советский Союз потерпел бы поражение.

Для третьих, отмечает российский историк В. А. Невежин в своей статье «“За русский народ!” Прием в Кремле в честь командующих войсками Красной армии 24 мая 1945 года» («Наука и жизнь», 2005, № 5), «в тосте Сталина просматривалось стремление видеть русский народ покорным, верным и преданным ему лично».

Наконец, четвертые лишали эту речь какой-либо серьезной подоплеки и отмечали, что Сталин, безмерно уставший за годы войны, хотел лишь по-человечески выразить свое восхищение удивительными качествами русского народа, его стойким, непреклонным характером. Так, Р. И. Косолапов, многие годы возглавлявший журнал «Коммунист», усматривал в сталинской речи почти лирическую ноту признательности народу за великую поддержку.

Знаменательно, что одним из главных качеств русского народа, отмеченных вождем, было терпение. Четыре года назад только оно ведь и спасло его. «Вождь похвалил русских за терпение – за то, что они не сбросили его и его режим в 1941–1942 гг., когда сталинские просчеты и ошибки чуть было не привели к победе нацистов» (А. В. Зубов. «История России XX век. Эпоха сталинизма (1923–1953)», 2016).

Поэт-фронтовик Б. А. Слуцкий впоследствии написал об этом эпизоде стихотворение, которое так и называлось «Терпенье» (впервые оно было опубликовано лишь посмертно, в 1988 г., в журнале «Огонек», № 17). Там были такие строки, картинно передававшие и сцену приема, и величие Сталина, и реакцию победителей на его слова:

1945 г.

История создания немецкой атомной бомбы, как известно, завершилась самым счастливым образом.

Во второй половине дня 6 августа 1945 г. майор британской армии Т. Х. Риттнер, сотрудник спецлагеря для интернированных лиц в местечке Фарм-Холл, получил секретный приказ из Лондона. Ему было велено собрать ведущих немецких физиков-ядерщиков, содержавшихся в лагере. В 18.00 ожидалось экстренное сообщение Би-би-си.

Первым, о ком вспомнил Риттнер, был, конечно же, Отто Ган – человек, открывший в 1938 г. деление ядер урана, путь к созданию атомной бомбы. Профессор Ган хорошо знал английский язык, и потому, глядя на него, Риттнер легко мог убедиться, какой эффект произведет эта новость.

Энрико Ферми и взрыв «Штучки» через 0,016 секунды после детонации.

16 июля 1945 г.

И вот в назначенный час зазвучал голос диктора, который сообщил, что на японский город Хиросиму сброшена бомба нового типа. Отто Ган пришел в ужас: «Послушайте, Риттнер, я еще шесть лет назад понял, насколько оно опасно, мое открытие, но я не верил, я до сих пор не верил, что эту бомбу можно создать».

В 1938 г. в Берлине Отто Ган и Фриц Штрассер, обстреливая урановое ядро нейтронами, убедились, что ядро, по словам Гана, «лопается» (иначе говоря, распадается). В 1939 г. американский физик венгерского происхождения Лео Силард установил, что, если при делении ядер урана образуется более двух нейтронов, срабатывает лавинный эффект – начинается цепная реакция распада урановых ядер. Возникает самоподдерживающаяся реакция, при которой будет выделяться огромное количество энергии. Ее можно использовать в практических целях – например, построить мощный ядерный реактор. Но можно и в военных целях…

Силард и еще один венгерский физик, живший в США, Эдвард Теллер, даже решили обратиться к президенту Франклину Рузвельту, чтобы предупредить его о том, что Гитлер может создать «урановую бомбу», и тогда его невозможно будет победить. Однако власти США не проявили интереса к этой информации. Дело сдвинулось с места, когда Альберт Эйнштейн по просьбе Силарда в октябре 1939 г. передал Рузвельту письмо, где разъяснялась суть исследований, проводимых сейчас в атомной физике. Но работы в этой области еще более года продвигались в США ни шатко ни валко.

Тем временем осенью 1939 г. работы над «урановым проектом» начались в нацистской Германии. В Великобритании физик Джордж П. Томсон убедил министерство авиации в том, насколько выгодным может быть исследование цепной реакции деления ядер урана. Уже в 1940 г. эмигрировавшие из Германии в Англию физики Отто Фриш и Рудольф Пайерлс показали, что бомба, изготовленная с использованием изотопа урана 235U, может достигать мощности в несколько килотонн тринитротолуола.

В июле 1941 г. Томсон пришел к выводу, что урановая бомба, «весьма вероятно», будет создана еще до конца войны. Этот результат крайне заинтересовал американцев. В декабре 1941 г. было принято решение приложить все силы к созданию нового чудо-оружия.

В 1942 г. американцы и британцы решили объединить свои исследования. Их совместный проект получил условное название «Manhattan Engineer District» (позднее за ним закрепилось название «Манхэттенский проект»). Его военным руководителем был назначен генерал Лесли Р. Гровс (1896–1970). Всей научно-исследовательской работой руководил Роберт Оппенгеймер (1904–1967), выпускник Геттингенского университета.

Бюджет проекта был не ограничен. В итоге общие затраты на создание этой «чертовой бомбы» превысили 2 миллиарда долларов. В лабораториях и на предприятиях трех «секретных» городов (Ок-Ридж, Хэнфорд и Лос-Аламос) трудились до 150 тысяч человек.

В Лос-Аламосе (штат Нью-Мексико), расположенном на плато, среди пустынных скал, на высоте более 2000 метров над уровнем моря, был организован научно-исследовательский центр. В Ок-Ридже (штат Теннесси) был создан производственный комплекс по обогащению урана. В Хэнфорде (штат Вашингтон) были сооружены три урановых реактора для промышленного производства плутония.

Ранее ядерный реактор был построен в Чикагском университете. Он создавался под руководством итальянского физика Энрико Ферми (1901–1954), эмигрировавшего в США в 1938 г.

Историки науки единодушно говорят, что лауреат Нобелевской премии 1938 г. Ферми представлял собой необыкновенное в физике XX в. сочетание глубокого теоретика с первоклассным экспериментатором. В 1934 г. он опубликовал теорию бета-распада, объяснявшую, каким образом атомное ядро спонтанно испускает электроны. Он предположил существование нейтрино. Создал протонно-нейтронную модель ядра. Развил теорию цепной реакции. 2 декабря 1942 г. в лаборатории Чикагского университета заработал первый в мире ядерный реактор, спроектированный под руководством Ферми, имевшего с юридической точки зрения статус «подданного враждебной державы». Но он тоже был участником Манхэттенского проекта. 16 июля 1945 г. он присутствовал при первом испытании атомной бомбы.

К тому времени Германия капитулировала. Война в Европе закончилась, но на тихоокеанском фронте война с Японией все еще продолжалась.

На секретном полигоне, в 300 километрах к югу от Лос-Аламоса, в пустыне Аламогордо, готовился решающий эксперимент. На полигоне, носившем название «Trinity» («Троица»), возвели башню, на вершине которой закрепили округлую плутониевую бомбу. Ей дали имя «Gadget», «Штучка».

Ранним июльским утром раздался грандиозный взрыв. Грохот от него был слышен в радиусе 160 километров. Военные, чтобы засекретить испытания, объявили о том, что взорвался склад с оружием. После взрыва остался кратер глубиной 3 и шириной 330 метров. Облако в форме гриба поднялось на высоту 12 километров.

Взрыв в пустыне Аламогордо превзошел все ожидания. Взрывная мощь этой довольно примитивной бомбы, начиненной шестью килограммами плутония, составила 21 килотонну тринитротолуола. Увиденное так поразило ученых, что, например, Энрико Ферми при виде атомного гриба воскликнул: «Какая красивая физика!»

Американский физик Норрис Брэдбери, директор Лос-Аламосской лаборатории в 1945–1970 гг. (он сменил в этой должности Оппенгеймера), ликовал: «Это было первоклассное техническое достижение. Большинство из нас думало: “Да! Все удалось!” Это был своего рода профессиональный триумф. Лишь немногие размышляли о том, как это событие повлияет на ход войны и на всю мировую историю».

Роберт Оппенгеймер при виде своей «красивой физики», этого жутковатого, ослепительного облака в виде гриба, воссиявшего над пустынной страной, вспомнил строки из «Бхагавадгиты»: «Now, I am become Death, the destroyer of worlds» – «Я – смерть, разрушитель миров».

«Красивая физика» скоро заставила говорить о себе именно в таких тонах. Ее красота была поистине сатанинской, сеющей зло и смерть.

Лео Силард попытался еще раз обратиться к властям США с просьбой отменить уже намеченные бомбардировки японских городов, а также призвал ввести международный контроль за применением атомных бомб. Все было напрасно! К голосам участников Манхэттенского проекта, выступавших против применения атомного оружия в войне с Японией, не прислушались.

Не прошло и месяца после первого взрыва атомной бомбы, как два таких же снаряда были сброшены на японские города – Хиросиму и Нагасаки.

6 августа, вспоминал человек, переживший бомбардировку Хиросимы, «выдался великолепный день, голубое небо. Высоко в небе я разглядел два американских бомбардировщика, два В-29. Я подумал лишь об одном. Великолепные журавли, серебристо-белые, словно стержни их перьев были покрыты льдом» (из интервью в фильме «The forgotten bomb» – «Забытая бомба», 2012).

В 8 часов 16 минут 2 секунды в небе над Хиросимой, на высоте 580 метров, раздался взрыв. От 70 до 150 тысяч жителей города погибли сразу же. В эпицентре взрыва люди буквально испарялись. От них оставались лишь тени на стенах. Другие так быстро сгорали и обугливались, что их тела не успевали даже упасть на мостовую.

«Мы увидели позади нас облако кипящей пыли и каких-то обломков. Под ним скрывались руины Хиросимы», – вспоминал один из летчиков, участвовавших в авианалете.

Президент США Гарри Трумэн (1884–1972) получил фотографии абсолютно разрушенного японского города. Они вдохновили его на новый подвиг: он распорядился сбросить 9 августа бомбу на Нагасаки. Правда, из-за плохих погодных условий (высокой облачности) попасть в цель не удалось. В тот день погибли «всего» 22 тысячи человек.

14 августа Япония объявила о капитуляции.

В дальнейшем от последствий взрывов в Хиросиме и Нагасаки (прежде всего от лучевой болезни) умерли еще около 300 тысяч человек. Арифметика «такой красивой физики» была отвратительна и ужасна.

«Это было военное преступление», – подчеркивает историк Питер Кузник, один из авторов книги «Нерассказанная история США» (2012, совместно с Оливером Стоуном). Он поясняет свои слова: «Удар был нанесен по мирным жителям. В данном случае, прежде всего, по женщинам и детям. Это военное преступление. Этому нет никакого оправдания или объяснения. […] Трумэн якобы хотел снизить число жертв среди американских военных. […] И потому мы убили столько женщин и детей, сколько смогли. И это планировалось заранее. С моральной точки зрения, этому нет никакого оправдания».

Последние бомбы Второй мировой войны стали одновременно первыми бомбами холодной войны. Трумэн спешил показать советским военным, что у американцев появилось особое оружие убийственной силы – оружие, которому никто не может противостоять. Говоря языком следующего советского лидера Н. С. Хрущева, американцы готовы были показать «кузькину мать» кому угодно. Мир вновь оказался на грани войны – еще более страшной, Третьей мировой войны.

1946 г.

«С лязгом, скрипом, визгом опускается над Русскою Историею железный занавес». Так русский писатель и философ Василий Васильевич Розанов (1856–1919) в «Апокалипсисе нашего времени» выразил то, что происходило с Россией после Октябрьского переворота («La Divina Comedia» – «Божественная комедия», 1918).

Образ страшного металлического занавеса, который опускается на страну (или целую группу стран), чтобы отрезать ее (или их) от остального мира, поразительно часто возникал у писателей и политиков в минувшем столетии.

Подобный образ неизменно напоминал о том, что «весь мир – театр», как писал Уильям Шекспир («Как вам это понравится»), и любые представления, явленные нам, окончатся тем, что «с лязгом, скрипом, визгом» ниспадет занавес, оставляя нас, зрителей и актеров, в пустоте, в темноте. Были ли мы участниками этой тягостной драмы или лишь созерцали ее, «железный занавес» опустится перед нами, лишив возможности покинуть сцену, где мы поневоле оказались, или зрительный зал, где так беспечно сидели. Теперь, вспугнутые лязгом, мы захотели наконец уйти из театра. «Но ни шуб, ни домов не оказалось».

Однако Розанов был не первым, кто использовал образ железного занавеса, чтобы показать, как непоправимо изменилось время. Впрочем, историки до сих пор продолжают спорить об авторстве этого выражения, которое вошло в обиход в годы Первой мировой войны, когда мирно дремавшая целый век Европа вдруг ощетинилась границами, запирая за ними людей, как в тюрьме.

Так, британский историк Патрик Райт приписывает его авторство писательнице Вайолет Пейджет (1856–1935), публиковавшейся под псевдонимом Вернон Ли. В начале 1915 г. британка, будучи радикальной пацифисткой по своим убеждениям, отметила в эссе «Bach’s Christmas Music in England and in Germany», что в дни Рождества музыка Баха звучала и в Англии, и в Германии, двух странах, которые разделил теперь «чудовищный железный занавес» (журнал «Jus Suffragii», 1 января 1915).

Бельгийская королева Елизавета (1876–1965), уроженка Баварии, в марте 1915 г. призналась французскому писателю Пьеру Лоти, с каким отчуждением относится теперь к своим немецким родственникам: «Между мной и моей семьей опустился железный занавес» (Мария Жозе Бельгийская. «Albert et Élisabeth de Belgique, mes parents» – «Альберт и Елизавета Бельгийские, мои родители», 1971).

29 декабря 1916 г. это же выражение использовал рейхсканцлер Германской империи Теобальд фон Бетман-Гольвег (1856–1921), признав в своем «Меморандуме о подводных лодках», что, даже объявив неограниченную подводную войну, невозможно отрезать Англию от внешнего мира, «словно железным занавесом» («Размышления о мировой войне», ч. 2, 1921).

…Окончилась Великая война, Россия успокоилась после Октябрьского переворота и Гражданской войны, но «железный занавес», однажды материализовавшись, уже не исчезал никуда, став удобным инструментом мировой политики.

В 1924 г. британский посол в Берлине Эдгар Винсент (1857–1941) сказал, что Рейнская демилитаризованная зона должна стать «iron curtain», «железным занавесом», который надежно оградит Францию от возможного нападения немецких войск.

Советская карикатура Бориса Ефимова, изображающая Черчилля во время произнесения Фултонской речи. 1946 г.

13 января 1930 г. советский писатель Лев Вениаминович Никулин (1891–1967) опубликовал в «Литературной газете» репортаж из Парижа под названием «Железный занавес», очертив в нем ту незримую границу, что разделила Советский Союз и остальной мир: «Когда на сцене пожар, сцену отделяют от зрительного зала железным занавесом. С точки зрения буржуазии в Советской России двенадцать лет длится пожар. Изо всех сил нажимая рычаги, там стараются постепенно опустить железный занавес, чтобы огонь не перекинулся в партер».

Прошло полтора десятилетия, и образ «железного занавеса» вновь материализовался, ожил теперь уже в нацистской Германии в канун ее краха.

18 февраля 1945 г. на титульной странице еженедельника «Das Reich» появился аршинный заголовок «Hinter dem Eisernen Vorhang» – «За железным занавесом». Газета «Das Reich», издававшаяся в 1940–1945 гг., была очень популярна в Германии. По словам немецкого историка Хайнца-Вернера Экхардта, автора книги «Die Frontzeitungen des deutschen Heeres 1939–1945» – «Фронтовые газеты немецкой армии, 1939–1945» (1975), тираж этой газеты достиг максимума в марте 1944 г. В то время каждый ее номер прочитывали в среднем 15 миллионов человек.

Автор анонсированной статьи, укрывшийся за псевдонимом «cl Lissabon», подводил итоги недавних конференций, проходивших в Москве (9—19 октября 1944) и Ялте (4—11 февраля 1945). Смысл заголовка раскрывали следующие слова: «Железный занавес есть свершившийся большевистский факт; он опустился над всей Юго-Восточной Европой, как бы ни противился этому Черчилль, приезжая в Москву со слезными просьбами». Этот занавес «непоправимо» рассек Европу.

Напрасно американские и английские дипломаты стремятся «создать впечатление, что западные державы каким-то образом еще контролируют этот железный занавес». Рано или поздно за ним «исчезнет вся Европа». Ведь «московские режиссеры уже готовятся к следующему акту коммунистического завоевания Англии и Америки».

За этим псевдонимом, как выяснилось недавно, скрывался корреспондент газеты «Das Reich» в Лиссабоне Макс Вальтер Клаусс (1901–1988). Впоследствии, в 1952 г., он выпустит книгу «Der Weg nach Jalta. Roosevelts Verantwortung» – «Путь к Ялте. Ответственность Рузвельта». Рецензент газеты «Frankfurter Allgemeine Zeitung» в конце 1952 г. охарактеризовал ее автора так: это – «один из тех редких немцев, которых ничуть не вразумил 1945 год».

Тогда, в 1945-м, его фраза о железном занавесе была уже через неделю подхвачена никем иным, как рейхсминистром пропаганды Й. Геббельсом, который 25 февраля в той же газете «Das Reich» заклеймил Ялтинские соглашения как распродажу Восточной Европы Советскому Союзу. Если даже Третий рейх сложит сейчас оружие, утверждал Геббельс, то «Советы, в том числе благодаря сделке между Рузвельтом, Черчиллем и Сталиным, оккупируют всю Восточную и Юго-Восточную Европу, а в придачу и большую часть Рейха. Вдоль всех границ этой гигантской территории, включая Советский Союз, тотчас начнет опускаться железный занавес, – вероятно, еще и под аплодисменты лондонской и нью-йоркской еврейской прессы. За ним развернется массовое истребление народов».

Минула всего пара месяцев, и навязчивый образ «железного занавеса», растиражированный нацистской пропагандой, неожиданно возродился в риторике Уинстона Черчилля.

12 мая 1945 г. в телеграмме, отправленной новому президенту США Трумэну, Черчилль, анализируя, что намерен предпринять Советский Союз по окончании войны, с тревогой писал: «An iron curtain is drawn down upon their front. We do not know what is going on behind» – «Железный занавес опускается над их фронтом. Мы не знаем, что делается позади него».

Два месяца спустя, 5 июля 1945 г., будущий канцлер ФРГ Конрад Аденауэр (1876–1967) в письме журналисту Хансу Реригу написал об угрозе появления в Европе железного занавеса: «Я смотрю на происходящее с тревогой. Россия опускает железный занавес» («Briefe über Deutschland 1945–1955» – «Письма о Германии, 1945–1955», 1999).

5 марта 1946 г. Черчилль, к тому времени уже бывший военный министр Великобритании, выступая в Фултоне (штат Миссури) в присутствии Трумэна, произнес: «От Штеттина (ныне – Щецин. – А. В.) на Балтике до Триеста на Адриатике на континент опустился железный занавес». За ним оказались «все столицы древних государств Центральной и Восточной Европы – Варшава, Берлин, Прага, Вена, Будапешт, Белград, Бухарест, София». Все они лежат теперь в советской сфере интересов «и будут подвергаться все возрастающему контролю со стороны Москвы».

Принято считать, что с Фултонской речи началась холодная война между СССР и США, между Западной и Восточной Европой.

В СССР через несколько месяцев после Фултонской речи в главной газете страны, газете «Правда», появилась статья «Лобызание Геббельса» (1 августа 1946 г.). Ее автор, журналист Д. И. Заславский, отметил несомненное сходство в выражениях Черчилля и Геббельса: «Совпадение полное: Черчилль повторил Геббельса. […] Перед своим издыханием Геббельс словно напутствовал будущих антисоветских клеветников».

Черчилль, впрочем, поостерегся связывать события, происходившие тогда в Европе, с итогами Ялтинской конференции – тем более что сам был одним из ее протагонистов. Однако со временем на Западе утвердилось мнение, что за стенами Ливадийского дворца в Ялте произошел тайный раздел мира, а значит, железный занавес над Европой был опущен по воле трех главных участников конференции – Сталина, Рузвельта, Черчилля. Само это выражение стало очень популярно среди политиков.

Так географический термин «Ялта» превратился в неоспоримый конспирологический домысел. Две сверхдержавы, СССР и США, с согласия третьей – Британской империи, поделили уже не «какой-нибудь Иран», а всю Европу на свои сферы влияния. Западную Европу удержали за собой американцы, а Восточную выдали Сталину, чтобы умиротворить его.

Впрочем, Черчилль тогда приписывал себе в заслугу, что ему удалось вовремя опустить железный занавес хотя бы над частью Европы. Это уберегло все остальные ее страны от войны, которая вскоре могла бы охватить их.

…Железный занавес над Восточной Европой и СССР вновь поднимется лишь в конце 1980-х. К тому времени страны, отделенные им, неузнаваемо изменились.

1953 г.

Чтобы выпрашивать милости у истории, в нее еще надо войти, опрокинув сложившийся порядок. Может быть, взять в руки оружие – чаще всего историю творят им, а уж оправдывать или обвинять она будет – решат победители.

26 июля 1953 г. группа кубинских повстанцев – 135 молодых людей во главе с Фиделем Кастро (1926–2016) – атаковала казармы Монкада в городе Сантьяго-де-Куба, втором по величине городе страны.

Это внезапное нападение должно было стать сигналом к началу всеобщего восстания против диктаторского режима Фульхенсио Батисты (1901–1973). Кастро и его сторонники намеревались восстановить демократию на Кубе.

Батиста, фактический военный лидер страны в 1933–1940 гг. и президент в 1944–1948 гг., совершил военный переворот 10 марта 1952 г., накануне парламентских выборов, отменил их и приостановил действие конституции 1940 г., запретив, например, забастовки.

До переворота молодой адвокат Фидель Кастро был членом созданной в 1946 г. Партии кубинского народа – партии «ортодоксов». Он баллотировался в парламент и наверняка прошел бы, но переворот поставил крест на карьере начинающего политика.

Поначалу Фидель подал иск против Батисты в гаванский суд по особо важным и срочным делам. Проанализировав его действия, он «убедительно доказывал, что генерал нарушил семь уголовных статей, что “тянуло” более чем на 100 лет тюремного заключения», отмечал российский биограф Кастро М. А. Макарычев («Фидель Кастро», 2008). Но иск не был принят. На Кубе наступило время «чрезвычайщины».

Фидель Кастро оказался в тупике и видел лишь один выход из него – начать вооруженную борьбу против человека, незаконно захватившего власть в стране. На силу он решил ответить силой.

Его сторонники, в основном члены партии «ортодоксов», съехались в Сантьяго-де-Куба с разных концов страны. В детали предстоящей акции были посвящены лишь пятеро. Всем остальным, кто прибыл в условленное место, на ферму Сибоней, в окрестности Сантьяго, в 15 минутах езды от казарм Монкада, план действий был объявлен лишь за час до атаки.

В четыре утра в сонном провинциальном местечке закипела работа. Люди доставали из тайников охотничьи ружья, карабины и револьверы. В пять утра колонна из 16 американских лимузинов двинулась к казармам. Однако все почти сразу пошло не по плану. Одна машина поломалась, еще две отстали и затерялись где-то в городе. Смертельно раненный капрал сумел подать сигнал тревоги. Случайно рядом оказался военный патруль. Подоспела группа солдат, находившихся за пределами казармы. Завязалась ожесточенная перестрелка.

Фидель Кастро в суде. 1953 г.

Но все-таки ударный отряд Фиделя численностью в полсотни человек ворвался в казармы, где царила неразбериха. Однако мятежников было на порядок меньше, чем солдат. Не выполнив своей главной задачи и не добравшись до оружия, которое они хотели использовать в борьбе против режима Батисты («Если бы мы взяли Монкаду, три тысячи единиц оружия было бы в наших руках», – вспоминал впоследствии Фидель), мятежники остались при своем потешном вооружении. Солдаты вскоре опомнились. Стало ясно, что тщательно подготовленная, но все равно безрассудная авантюра провалилась. Фидель дал приказ отступать.

При нападении на казармы Монкада погибли шесть сторонников Кастро (еще 19 человек были убиты с правительственной стороны). Оставшиеся в живых бежали из города, пытаясь найти спасение в горах и лесах. Их искали везде. В окрестностях Сантьяго развернулась охота на людей. Всех арестованных расстреливали на месте, «как бешеных собак». В первые четыре дня после провалившегося восстания были убиты 55 человек, которых заподозрили в том, что они участвовали в нападении на казармы. Впоследствии, на суде, Фидель скажет: «Происходило истребление людей руками прекрасно вымуштрованных профессиональных убийц».

Чтобы остановить кровавую оргию, к властям обратился архиепископ Сантьяго Энрике Перес Серантес. Он осудил массовое убийство людей военными и потребовал, чтобы подозреваемых лишь задерживали и, если они виновны, судили.

Его голос был услышан. Это спасло жизнь Фиделю и его брату Раулю Кастро (1931). Когда 1 августа военный патруль обнаружил в горах Сьерра-Маэстра сарай, где спали трое молодых людей, и лейтенант Педро Мануэль Сарриа опознал в одном из них Фиделя, которого знал по университету, он не позволил убить их на месте. Задержанных доставили в городскую тюрьму.

Разумеется, лейтенанту дорого стоило это самоуправство. Позднее он сам был отправлен в тюрьму. Зато в годы правления Кастро он был повышен в звании и назначен командиром президентского эскорта.

В конце сентября 1953 г. в Сантьяго-де-Куба начался судебный процесс над участниками штурма казарм Монкада. Это был гражданский суд, и судили мятежников по действовавшим в стране законам. Их не отдали на расправу военным. В начале октября большинство из них – 20 человек – были осуждены на 10 лет тюрьмы. Еще четверо, в том числе Рауль Кастро, получили 13 лет тюремного заключения, а Фидель был приговорен к 15 годам.

Отказавшись от адвоката, Фидель защищал себя сам. Его биограф пишет: «…Будучи подсудимым, он имел все привилегии, которые имел на суде адвокат. Мало того, что он мог протестовать, обращаясь к судье “Ваша честь!”, допрашивать свидетелей и приглашать своих, он имел право надеть традиционную мантию адвоката и занимать место не в клетке для подсудимых, а в адвокатской ложе!» (Макарычев).

16 октября в своей заключительной речи, длившейся более трех с половиной часов, Фидель обвинил Батисту в жестоких преступлениях и незаконном захвате власти. Диктатура Батисты, сказал он, «это антиконституционная власть; она установлена вопреки конституции, помимо конституции и в нарушение законной конституции республики». Единственное, в чем «виновны» Фидель и его сторонники, так это в том, что они захотели «восстановить законную конституцию республики». В той же речи Фидель изложил свою политическую программу и рассказал о том, какие реформы хотел бы осуществить.

Свое выступление он завершил памятными словами: «Приговорите меня! Это не имеет значения! История меня оправдает!»

Отметим, что заключительная фраза Фиделя перекликается с высказываниями двух политиков, чьи труды он штудировал в молодости. Известно, что в круг его чтения входили работы Муссолини, Ленина, Сталина, Троцкого, Гитлера.

20 апреля 1918 г. на заседании ВЦИК Ленин так же категорично сказал: «История нас полностью оправдает». 21 марта 1924 г. на процессе в Мюнхене по делу о «пивном путче» Гитлер обещал: «Богиня вечного суда истории в клочья разорвет […] решение вашего суда. Она оправдает нас».

История оправдала одного и осудила другого. Что же касается Кастро, то для начала его оправдал народ. Его речь стала манифестом противников Батисты. Текст ее распространялся по всей стране. На Кубе началась массовая кампания в защиту сторонников Кастро.

Через 19 месяцев, в мае 1955 г., под давлением общественности Фульхенсио Батиста объявил амнистию политзаключенным. Уцелевшие участники штурма казарм Монкада вышли на свободу.

Уже 12 июня вокруг Фиделя Кастро объединилась группа радикально настроенных молодых людей. Они назвали свою организацию «Movimiento del 26 de Julio» – «Движение 26 июля». Их целью, как и прежде, было свержение Батисты.

Вскоре Фидель покинул Кубу, уехав в Мехико по туристической визе 9 июля (еще ранее страну покинул его брат). В столице Мексики он познакомился с молодым аргентинским врачом Эрнесто Геварой де ла Серной. Впоследствии под именем Че Гевары тот станет иконой мирового революционного движения.

Через полтора года Фидель вернулся на Кубу на яхте «Гранма» во главе отряда численностью 81 человек. Он вновь сразу потерпел неудачу. После первой же стычки с правительственными войсками большая часть отряда была уничтожена.

Тот день, 5 декабря 1956 г., Фидель впоследствии называл одним из самых трагических дней в своей жизни. Казалось, все, к чему он стремился, пропало после того, как отряд, выданный предателем-проводником, попал в засаду.

Эрнесто Че Гевара писал в своих воспоминаниях: «Прошла какая-то секунда, и на нашу группу […] обрушился шквал пуль. […] Мы были почти безоружны перед яростно атакующим противником: от нашего военного снаряжения после высадки с „Гранмы“ и перехода по болотам уцелели лишь винтовки и немного патронов, да и те в большинстве оказались подмоченными» (цит. по книге Л. Лаврецкого «Че Гевара», 1972).

В лесистых горах Сьерра-Маэстра спасся тогда лишь 21 человек, среди них были братья Кастро и Че Гевара. Два года спустя они завоюют всю Кубу. В ночь на 1 января 1959 г. Фульхенсио Батиста бежал в Доминиканскую Республику. Куба стала Островом свободы.

Находившийся в Сантьяго-де-Куба Фидель Кастро объявил с балкона здания городского муниципалитета о победе революции. 8 января Фидель во главе колонны Повстанческой армии вступил в Гавану.

Накануне победы он сказал: «Меня лично не интересует власть, и я не думаю о том, как ее захватить». Но, захватив власть, он будет удерживать ее на протяжении полувека. Он станет премьер-министром страны (1959–2008), первым секретарем ЦК Коммунистической партии Кубы (1961–2011), а позднее и председателем Государственного совета Кубы (1976–2008). Станет вождем нации.

Фидель Кастро довольно быстро постарался забыть прежние обещания. Многие десятки молодых людей под его началом сражались и гибли за то, чтобы восстановить демократические свободы, попранные диктатором. Как оказалось, чтобы победить Батисту, Фиделю пришлось самому стать диктатором, пусть и левого толка.

Овладев властью, он стал решительно перестраивать государство, взяв за образец самый эффективный, как ему казалось, опыт – опыт строительства СССР. Идеологией новой Кубы был отныне марксизм-ленинизм. Главным помощником и инвестором Кубы являлся теперь Советский Союз.

Стремясь привлечь на свою сторону народ, Кастро объявил, что медицинские услуги и образование будут бесплатны для кубинцев. Он также начал кампанию по борьбе с неграмотностью. День 26 июля был объявлен Dia de la Rebeldía – Днем национального восстания.

Всех, кто был не согласен с его реформами, даже своих ближайших соратников, он готов был теперь убрать.

В октябре 1959 г. был арестован команданте Убер Матос (1918–2014), командовавший революционными войсками в провинции Камагуэй во время борьбы с Батистой. Матос рано понял, что героизм тех, кто пошел за Кастро, лишь способствовал становлению диктатуры нового типа, «с коммунистическими тенденциями». Уже через полгода после полной и безоговорочной победы Фиделя он написал ему, что не согласен с курсом, который проводит правительство, и намерен уйти в отставку.

«Не принимая во внимание заслуги этого пламенного бойца, Кастро устраивает над ним “московский процесс в Гаване”, лично участвуя в судебной процедуре», – пишет французский журналист Паскаль Фонтен в очерке «Латинская Америка – коммунистический эксперимент» («Черная книга коммунизма», 2001). Матоса приговорили к 20 годам тюремного заключения, которые он отсидел полностью, так и не дождавшись амнистии.

На суде Матос, как и Фидель, произнес страстную речь в защиту демократии. Только его слова – в отличие от «история меня оправдает» – так и не были услышаны народом. Ведь цензура при братьях Кастро работала гораздо лучше, чем при Батисте.

К 15 годам тюремного заключения был приговорен Хесус Янес (1917–2000), начальник личной охраны Кастро, бывший офицер армии Батисты, когда-то спасший жизнь Фиделю (он отказался отравить его в тюрьме). В 1960 г. он осмелился публично не согласиться с Кастро и был арестован (в тюрьме он отсидел, впрочем, «лишь» 11 лет).

В 1961 г. Марио Чанес де Армас (1927–2007) был приговорен к 30 годам тюрьмы за подготовку покушения на Фиделя Кастро. Он отбыл свой срок полностью и всегда отрицал выдвинутое против него обвинение. Кастро не проявил к нему ни малейшего милосердия, хотя они вместе штурмовали казармы Монкада, вместе возвращались из Мексики на яхте «Гранма», вместе скрывались в горах Сьерра-Маэстра. Но следующие 30 лет жизни Фидель правил Кубой, как царь, а Чанес сидел в тюрьме, как последний преступник.

Густаво Аркос (1926–2006), также участник штурма казарм Монкада (из-за болезненного ранения ноги, полученного тогда, он не смог присоединиться в 1956 г. к партизанскому отряду Фиделя), после победы революции стал защищать права человека и дважды отсидел за это в тюрьме (1967–1970; 1981–1988).

Еще более трагичная судьба ждала Умберто Сори Марина (1915–1961), ставшего министром сельского хозяйства Кубы и расстрелянного в 1961 г. за «контрреволюционные происки».

Этот список можно продолжать очень долго, пока «история не устанет оправдывать» Кастро.

С победой Фиделя на Кубе были объявлены вне закона традиционные демократические методы борьбы за власть. «Пришло время забрать себе наши права, вместо того, чтобы выпрашивать их», – так, вернувшись на Кубу, сформулировал свои планы Кастро, написав эти строки своему другу Карлосу Франки. После победы Кубинской революции тот несколько лет возглавлял ежедневную газету «Revolución», пока в 1968 г. не бежал с Острова свободы.

…Но история оказалась на редкость великодушна, да к тому же еще слепа, как Фемида. Она неизменно оправдывала Фиделя Кастро, который, балансируя в течение нескольких лет на грани жизни и смерти, однажды все-таки сверг диктаторский режим Батисты, чтобы стать величайшим кубинским диктатором и пожизненно править захваченной им страной.

1956 г.

Может быть, в каждом обреченном городе жила своя Кассандра. Вещала, пророчила. Твердила о том, что сбудется, вглядываясь в ночную даль, не оставлявшую ни надежды, ни просвета. Ее слушали и не слышали. А она продолжала говорить так, словно читала открывшееся ей и неведомое еще никому, написанное где-то на досках судьбы.

Кассандрой блокадного Ленинграда была поэт Ольга Федоровна Берггольц (1910–1975) – коммунистка, едва не замученная коммунистами в 1939 г., на излете Большого террора, немка (по отцу), прожившая 872 дня (8 сентября 1941 – 27 января 1944) в городе, который окружили и безуспешно осаждали немецко-фашистские войска и где за время блокады от голода и бомбардировок погибли, по разным данным, от 600 тысяч до 1,5 миллиона человек («Великая Отечественная война 1941–1945 годов», т. 1, 2011). «В осаде Ленинграда погибло больше мирных жителей, – пишет американский политолог Майкл Уолцер, – чем в аду Гамбурга, Дрездена, Токио, Хиросимы и Нагасаки, вместе взятых» («Just and Unjust Wars» – «Справедливые и несправедливые войны», 1977).

Ольга Берггольц – муза блокадного Ленинграда

Кассандра работала в радиокомитете и почти каждый день, с декабря 1941-го по июнь 1945-го, выступала по радио, обращаясь к людям, с которыми делила все ужасы блокады. Каждый раз ее выступление начиналось со слов: «Говорит Ленинград…» В те дни, когда, «как бы по клятве апокалипсического ангела “времени больше не стало”» (Берггольц, из письма театральному критику Н. Д. Оттену от 17.03.43), ее передачи воспринимались простыми ленинградцами как чудо, а ее голос, наделенный удивительной энергической силой, казался голосом Мадонны, спустившейся в ад, чтобы утешить запертых там людей.

«Победа придет, мы добьемся ее, и будет вновь в Ленинграде и тепло, и светло, и даже… весело…» (29.12.41). «Взгляни себе в сердце, товарищ, посмотри попристальней на своих друзей и знакомых, и ты увидишь, что и ты и твои друзья за трудный год лишений и блокады стали сердечнее, человеколюбивее, проще. Вспомни хотя бы то, сколько раз ты сам делился последним своим куском с другим, и сколько раз делились с тобой, и как вовремя приходила эта дружеская поддержка» (29.12.42).

Осенью 1946 г. вышел сборник ее избранных выступлений «Говорит Ленинград» (21 очерк-радиоречь), уже три года спустя изъятый из открытых фондов библиотек и надолго отправленный в спецхран.

Она, как никто другой, понимала страдания людей и могла говорить с ними. Их беды были в те мгновения и ее бедами, с которыми она сама давно сжилась и научилась выдерживать их смертельный гнет. «Беды ходили за ней по пятам», – написала о ней Л. К. Чуковская («Записки об Анне Ахматовой», т. 2).

Беды ходили за ней еще до войны. Она потеряла четырех детей, двух рожденных и двух нерожденных (в июле 1937 г. – после допроса в НКВД, а в апреле 1939 г. – после ареста). Она потеряла двоих мужей, поэта Б. П. Корнилова, расстрелянного в 1938 г., и литературоведа Н. С. Молчанова, умершего от голода (как и 97 % ленинградских блокадников) в 1942 г. В советской тюрьме, проведя в ее бездне более полугода, она подорвала здоровье.

К началу Великой Отечественной войны, после всех перенесенных ею испытаний, в ней, кажется, не осталось слабого, живого места. Все было вытравлено бедами, обхаживавшими ее. Лишь под окаменелым от горя покровом тела, как в надежном убежище, жила ставшая вдруг свободной, ее потерявшая все душа.

Пройдет всего пара лет, и таких же окаменевших людей она будет встречать в Ленинграде всюду. В них начнут превращаться и взрослые, и дети. В своем потаенном дневнике она записала 2 июля 1942 г., вспоминая увиденного в булочной вымаливающего хлеб трехлетнего ребенка «с огромными, прозрачными голубыми глазами, застывшими, без всякого движения». «Все – ложь, – есть только эта девочка с застывшей в условной позе мольбы истощенной лапкой перед неподвижным своим, окаменевшим от всего людского страдания лицом и глазами». Она, поэт Ольга Берггольц, на себе испытала мертвящую хватку страдания и, пережив этот нечеловеческий опыт, помогала теперь другим.

В том же дневнике она писала вскоре после выхода из тюрьмы про «смешанное состояние […] страха, неестественного спокойствия и обреченности, безвыходности», к которому уже привыкла (14.12.39). По ее собственному признанию, она была «покалечена, сильно покалечена, но, кажется, не раздавлена». Теперь она могла думать «безжалостно и прямо», она обрела «человечность» и в схватке с окружающим миром стала чуть ли не победительницей. Она увидела, как все проходит, и самое горькое зло тоже проходит.

Может быть, поэтому в ее блокадных стихах повторяются слова о том, что «и это горе пройдет». Нет ничего вечного под солнцем – даже вечной беды! Всюду перед ней с первых дней войны возникали знаменья лучшего, знаки будущей победы и избавленья от бед.

«Седая мать троих бойцов», увиденная ею у городских ворот, стоит, «хищникам пророча горе» («Песня о ленинградской матери», 20.08.41). Каждый блокадный вечер приносит ей предвестие обетованного счастья; она радуется, заметив его, улавливает отголосок будущего, слушая «торжество пророчащую сводку» («Победа», 22.09.43). И вот уже все сбывается, что она, Кассандра, только предчувствовала и обещала другим – слепым и глухим к ходу времени: «Ты слышишь, товарищ, орудия бьют? О, это расплаты начало» («День января», 20.01.44).

В последние дни войны ей открываются знаки глубинных, онтологических перемен. Она видит, как попирается сама Смерть, а значит, когда-нибудь человек, «смертью смерть поправ», утвердится в жизни вечной. Ей, еще недавно «воинствующей комсомолке», то низвергаемой в ад, то избавляемой от него, открывается теперь то знание, которое здесь, в былые лета, на стогнах Санкт-Петербурга, обретали блистательные религиозные философы Серебряного века: «Твердит об этом трубный глас Москвы, […] как равных – славит павших и живых и Смерти – смертный приговор пророчит» («Твой путь»). Недаром ее небольшой поэме «Твой путь», написанной в апреле 1945-го, предпосланы в качестве эпиграфа слова Иоганна Вольфганга Гете: «Умри – и стань!» («Блаженное томление», 1814).

Но у этой поэмы есть и другой эпиграф. Отныне он будет всегда напоминать ей о том, что она не должна никогда забывать, – ее родной город, обреченный на смерть, и о том, кого она не должна никогда забывать, – каждого человека, умершего в этом городе в дни блокады, каждого ленинградца. Этот эпиграф взят ею из Библии: «Аще забуду тебя, Иерусалиме, забудь меня, десница моя, прилипни, язык мой, к гортани моей, если не буду помнить тебя, если не поставлю Иерусалима во главу веселия моего» (псалом 136).

Ее послевоенная поэзия и проза – гимн Ленинграду и ленинградцам, нескончаемый реквием по ним – многим сотням тысяч людей, которые по мановению руки безумного диктатора, чертившего карты «нового мира», были истреблены в годы блокады – стерты с лица земли.

В том славном 1956 г., после исторического XX съезда КПСС, разоблачившего культ личности Сталина, Берггольц написала это стихотворение, чьи строки были высечены на гранитной мемориальной стене Пискаревского кладбища, торжественно открытой 9 мая 1960 г. На этом кладбище, основанном перед войной, в 1939 г., были захоронены многие жертвы блокады: около 470 тысяч жителей Ленинграда и около 50 тысяч военнослужащих, оборонявших непокорный город.

В декабре 1959 г. отдельным изданием вышла первая часть ее автобиографической повести «Дневные звезды». Над этой главной своей книгой она будет работать до последнего часа жизни, следуя непреклонному правилу: «Писать честно, о том именно, что чувствуешь, о том именно, что думаешь, – это стало и есть для меня заветом» («Моя жизнь», 1962). Писать, чтобы рассказать о своей судьбе, о судьбе страны и народа, чтобы вспомнить всех.

«Никто не забыт, и ничто не забыто» – эти слова стали ее клятвой, которой она была верна до последнего дня своей такой короткой и бесконечной жизни – до того ноябрьского дня, когда ее жизнь стала вдруг вечной и, словно ручеек, упрямо пробивавшийся сквозь камень, влилась, как в море, в Вечность.

Не забыта и никогда не будет забыта Ольга Федоровна Берггольц, святая женщина эпохи Большого террора и Ленинградской блокады.

1958 г.

Гоголь многое предсказал в русской жизни. В 1918 г., наблюдая за революцией, философ Н. А. Бердяев увидел вдруг давно знакомые «хрюкающие гоголевские морды и рожи». Тогда он вспомнил слова В. В. Розанова, что Гоголь был художником зла, и сформулировал: «Творчество Гоголя есть художественное откровение зла как начала метафизического и внутреннего». Как бы ни менялась Россия, это зло, явленное в его произведениях, будет в ней снова напоминать о себе. «Гоголевская Россия […] принадлежит метафизическому характеру русского народа и обнаруживается и в русской революции». Эта идея лежит в основе статьи Бердяева «Духи русской революции», написанной весной-летом 1918 г. «В революции раскрылась все та же старая, вечно-гоголевская Россия, нечеловеческая, полузвериная Россия харь и морд. В нестерпимой революционной пошлости есть вечно-гоголевское».

Однако творчество Н. В. Гоголя вовсе не ограничивается «Ревизором» и «Мертвыми душами», к образам которых апеллировал Бердяев. Была у Николая Васильевича и сказочная повестушка о том, как духи зла, собравшись вместе, преследуют одного-единственного человека. Повесть звалась «Вий».

Газетные статьи с осуждением Б. Пастернака

Через сто с лишним лет после ее публикации в положении философа Хомы Брута оказался вдруг великий русский писатель Борис Леонидович Пастернак (1890–1960), только что, 23 октября 1958 г., награжденный Нобелевской премией по литературе. Премия была присуждена ему «за выдающиеся достижения в современной лирической поэзии, а также за продолжение благородных традиций великой русской прозы».

Для членов Нобелевского комитета Пастернак был одним из самых известных и авторитетных советских писателей. И хотя главный его роман «Доктор Живаго», рассказывавший о революции и Гражданской войне, был со скандалом издан на Западе (в ноябре 1957 г. – на итальянском языке, в феврале – марте 1958 г. – на английском и французском языках, а в августе 1958 г. – в Голландии на русском языке), вряд ли можно сомневаться в том, что «Пастернаку присудили Нобелевскую премию не как антисоветчику, а скорее как представителю Советского Союза» (Д. Л. Быков. «Борис Пастернак», 2007).

Во второй половине 1950-х гг. к СССР на Западе было теплое отношение. За несколько месяцев до решения Нобелевского комитета, 18 мая 1958 г., фильм М. К. Калатозова «Летят журавли» удостоился высшей кинонаграды – «Золотой Пальмовой ветви» Каннского фестиваля. На первой послевоенной Всемирной выставке в Брюсселе, проходившей с 17 апреля по 19 октября 1958 г., где были представлены достижения науки и техники со всего мира, советская экспозиция была удостоена Гран-при. Почти одновременно с Пастернаком Нобелевскую премию по физике получили сразу три советских ученых – И. Е. Тамм, И. М. Франк и П. А. Черенков. Двумя годами ранее Нобелевскую премию получил советский химик Н. Н. Семенов. Тем неожиданнее для Нобелевского комитета оказалась реакция советских властей на этот раз.

В СССР, впрочем, ждали в тот год высшей литературной награды – но М. А. Шолохову. С присуждением премии Пастернаку на родине поэта поднялся шабаш. В первый момент после радостного известия наступила страшная тишина. Затем, среди тишины, стало твориться что-то ужасное, словно «с треском лопнула железная крышка гроба и поднялся мертвец» (Гоголь). «Начались фантастические глупости и неприличия – при Сталине такого не вытворяли» (Быков).

Стали дружно рапортовать газеты, и понеслись заклинания: «Провокационная вылазка международной реакции» («Литературная газета»), «Шумиха реакционной пропаганды вокруг литературного сорняка» («Правда»). По команде ЦК КПСС в судорогах задергались губы и зазвучали «выступления виднейших советских писателей».

Забытые ныне виднейшие писатели схоронились схолиями в летописи жизни Б. Н. Пастернака. 31 октября они провели знаменитое общемосковское писательское собрание, на котором «судили» поэта. «В течение сорока лет скрытый враг, преисполненный ненавистью и злобой, жил среди нас, и мы делили с ним наш хлеб» (С. С. Смирнов). «Он ярчайший образец космополита в нашей среде!» (Л. И. Ошанин). «Иди, получай там свои тридцать сребреников! Ты нам сегодня здесь не нужен» (К. Л. Зелинский). «Дурную траву – вон с поля!» (А. И. Безыменский). «Пастернак по существу, на мой взгляд, это – литературный Власов. Генерала Власова советский суд расстрелял!» (Б. Н. Полевой).

Каждый монолог завершался аплодисментами, но они звучали, как «страшный шум от крыл и от царапанья когтей» (Гоголь). Впрочем, писатели решили не расстреливать поэта, а ограничиться изгнанием его из страны. С этой просьбой они, по предложению поэтессы В. М. Инбер, обратились к правительству.

Изгоняют, выбрасывают ненужное. Большинству сидевших здесь людей не интересны были ни поэзия, ни проза Пастернака. Откровеннее всех сказал А. В. Софронов: «Я книгу не читал тогда и сейчас не читал». Доведись иллюстрировать стенограмму того собрания карикатуристу, он непременно изобразил бы Софронова с длинными веками, опущенными до самой земли.

После писательского «суда чести» настал следующий день, день читательского «суда чести». Пошла писать губерния. Письма падали в газеты, как листья наземь в октябре.

«Нет, я не читал Пастернака. Но знаю: в литературе без лягушек лучше» (письмо машиниста экскаватора Ф. Васильцова. «Литературная газета», 1 ноября 1958). «Имя Пастернака знакомо нам лишь понаслышке. […] Таким, как он, нет и не может быть места среди советских литераторов!» (письмо нефтяника Р. Касимова. «Литературная газета», 1 ноября 1958).

Подобные подборки писем, очевидно, подготовленных литсотрудниками, появились в те ноябрьские дни во многих газетах. И все их авторы, сколько ни было, готовы были броситься на поэта с криком: «Вот он!» Все уставляли на него свой палец, примкнутый к металлической ручке.

Справедливости ради следует сказать: ни Софронов, ни Васильцов, ни Касимов, ни многие другие, судившие и осуждавшие Пастернака холодной осенью 1958 г., так и не произнесли именно этой фразы: «Я Пастернака не читал, но осуждаю!»

Впервые она – в несколько ином виде – появилась в 1988 г. в статье известного литературного критика Н. Б. Ивановой (тогда она была членом редколлегии журнала «Дружба народов», с 1993 г. она – первый заместитель главного редактора журнала «Знамя»). Иванова не придумывала эту фразу, не приписывала ее участникам травли Пастернака. В статье «Смерть и воскресение доктора Живаго», опубликованной в журнале «Юность», она лишь свела реплики хулителей поэта к строгой, почти математической формуле: «Откровенный, злобный погром Б. Пильняка (в 1929 г. за публикацию за границей повести «Красное дерево. – А. В.)… печально перекликается в моем сознании с травлей Б. Пастернака в 1958-м… Именно тогда возникла логика: “я романа не читал, но осуждаю”».

В годы Перестройки эта фраза (в чуть измененном виде) стала очень популярна. Тогда ее повторяли, чтобы клеймить «позорное советское прошлое». На самом деле подобная формула – «Я Пастернака не читал, но осуждаю!» – прекрасно иллюстрирует механизм человеческого конформизма. И на авторитарном Востоке, и на либеральном Западе многие тысячи людей послушно готовы осуждать то, что никогда не читали (не слышали, не видели), если этого потребует от них власть или «прогрессивно мыслящее большинство».

…5 ноября, устав от травли, Б. Н. Пастернак отказался от Нобелевской премии. Но время легко сочлось с ним славой: при жизни – в узком кругу друзей, а после смерти – во всем мире и, конечно, в России.

1959 г.

Что начиналось с безобидных шуточек и злобноватых одергиваний собеседников, могло кончиться всемирной катастрофой, если бы в этом человеке – Первом секретаре ЦК КПСС Никите Сергеевиче Хрущеве (1894–1971), правившем Советским Союзом 11 лет, не было столько же светлого, сколько было в нем темного, злого. Он был готов уничтожить мир небывалой дотоле бомбой, а взялся закидывать классовых врагов шапками с Кубы, в разгар Карибского кризиса, и кукурузой со всех советских колхозных полей. Недаром помнит весь мир его «кузькину мать»!

Его правление стало «оттепелью», временем, когда многим хотелось верить, что наконец наступила свобода, та желанная свобода, ради которой люди шли в революцию, и при нем же короткая «московская весна» стала снова сменяться «заморозками».

Невероятно противоречив был он. И потому так необычно выглядит памятник ему, созданный скульптором Эрнстом Неизвестным, чей эпический поединок с Хрущевым на выставке художников-авангардистов (выставке «30-летия МОСХ») в Манеже 1 декабря 1962 г. вошел в политическую историю СССР – стал символом скорого окончания «оттепели».

Сам художник необычайно любил противоречия. Контрасты, разломы, резкие линии, кричащие формы – вот подлинная стихия Э. И. Неизвестного, фронтовика, офицера, кавалера ордена Красной Звезды. Противоборство добра и зла, света и тьмы наполняет многие его работы. Из них наиболее знаком нам двухцветный, двуликий памятник, украсивший в августе 1975 г. надгробие Хрущева на Новодевичьем кладбище, где черный цвет, символизирующий мрак прошлого, неотделим от белого цвета, напоминающего о множестве добрых дел, совершенных Хрущевым, о душах, спасенных им из сталинского ГУЛАГа.

Стихия поединка, спора, перебранки была очень близка Хрущеву. По той же выставке авангардистов он пронесся, как лубочный витязь по полю брани, как Аника-воин, всех разя меткими и колкими, но не смертельными ударами. В том же воинственном настроении, которое не покидало его, любителя помахать кулаками и постучать ботинками, он появился и за три года до этого, 25 июля 1959 г., на американской выставке, открывшейся в Сокольниках.

В тот год, в сентябре, он собирался совершить официальный визит в США. В преддверии его визита в Москве открылась первая «выставка достижений народного хозяйства Америки». Среди экспонатов были новейшие модели автомобилей, катеров, сельскохозяйственной техники, телевизоров и вычислительных машин. На территории парка возвели даже типичный американский коттедж. Была представлена здесь и бытовая техника: холодильники, кухонное оборудование, стиральные машины.

Спор Никиты Хрущева с Ричардом Никсоном. 1959 г.

На открытие выставки приехал вице-президент США Ричард Никсон. Хрущев не мог отчаянно не поспорить с ним. При виде коттеджа он сразу «срезал» заморского гостя: «Наш советский человек в таком не будет жить. Мы будем строить многоэтажные дома, чтобы все вместе жили. Не коммуналки, а отдельные квартиры, но в домах. А отдельно жить семье, в отдельном доме – это безумие».

Спор разгорелся не на шутку. Советский дипломат О. А. Гриневский поведал о кульминационном моменте этого «противостояния двух систем»:

«– На угрозу мы ответим угрозой, – кричал Никита Сергеевич. – В нашем распоряжении есть средства, которые будут иметь для вас тяжкие последствия.

– У нас тоже имеются такие средства, – парировал Никсон.

– А наши лучше, – не унимался Хрущев. – Да! Да! Да! Мы вам еще покажем кузькину мать!

На этой последней фразе Александр Акаловский, переводчик Никсона, блестяще владевший русским языком, споткнулся: “кузькина мать”? На ум никакого английского аналога не приходило, а времени на раздумья у него не было ни секунды – оба, Никсон и Хрущев, смотрели на него в упор, начиная терять терпение. И тогда Акаловский, не найдя ничего лучшего, перевел эту фразу дословно. В английском переводе это прозвучало так: “Мы вам еще покажем мать Кузьмы!”

Американцы были ошарашены: что это? Новое оружие, еще более грозное, чем ракетно-ядерное?

Александр Акаловский долго убеждал вице-президента, что речь шла вовсе не об оружии, что это специфическое русское выражение, попросту говоря – идиома, которую никак нельзя перевести на английский язык» («Тысяча и один день Никиты Сергеевича», 1998).

Выражение «показать кузькину мать» было одним из любимых у Хрущева. Он прибегал к нему в самых разных случаях. Он даже пояснил своему переводчику В. М. Суходреву, что оно должно значить. «Понимал он это выражение как “мы вам покажем такое, чего вы никогда не видели” и применял его, чтобы доказать преимущество социализма перед капитализмом» (цит. по книге В. Н. Дымарского «Времена Хрущева. В людях, фактах и мифах», 2011).

Следуя той же логике, он, как сам и поведал, выступая на XXII съезде КПСС 17 октября 1961 г., все объяснил иностранным корреспондентам: «Обождите, мы вам еще покажем кузькину мать и в производстве сельскохозяйственной продукции».

Все годы, пока он находился у власти, он добивался повсеместного посева кукурузы. В 1954 г. он напутствовал комсомольцев, уезжающих на целину, словами: «Нам необходимо иметь больше кукурузы […] главным образом на откорм птицы, свиней и других видов скота». В январе 1956 г. ЦК КПСС постановил считать распространение этой культуры важнейшей задачей. После исторического визита Хрущева в США в нашей стране началась «кукурузная лихорадка». К 1963 г. площади ее посева возросли до 37 миллионов гектаров (в 1955 г. – 18 миллионов).

Чей прибыток, а чей недостаток! К 1963 г. в стране столь же заметно сократились площади, отводимые под посев пшеницы и ржи. Снизились сборы зерновых. В СССР стало не хватать хлеба. Желание поскорее догнать Америку, отмечают историки, вело не только к росту производства, но и к припискам, созданию видимости успеха. Среди народа стало зреть возмущение против Хрущева. Пока он готовился показывать кому-то кузькину мать, народ готов был откровенно демонстрировать ему кукиш, а то и кулак (в 1962 г., например, вспыхнули волнения рабочих в Новочеркасске, жестоко подавленные армией).

В 1990-е историк Ю. В. Аксютин при подготовке книги «Хрущевская “оттепель” и общественные настроения в СССР в 1953–1964 гг.» (2004) проводил устные опросы людей, живших при Хрущеве. Они часто не стеснялись в ответах: «Если бы Хрущев не носился с кукурузой как дурень с писаной торбой, может быть, хлеба было бы в достатке». – «Хрущев-дурачок кукурузой завалил!» – «Как называется прическа Хрущева? Урожай 63-го года».

Но Хрущев по-прежнему был обращен вовне, воодушевлен своим «догоним и перегоним Америку». Тем более что таинственная «кузькина мать» все-таки была у него и в ракетно-ядерном обличье. Так прозвали «Царь-бомбу», термоядерную авиационную бомбу АНб02, разработанную в СССР в 1956–1961 гг.

Ее испытание состоялось 30 октября 1961 г. на ядерном полигоне «Сухой Нос» (остров Новая Земля) 30 октября 1961 г. Мощность взрыва бомбы составила 58,6 мегатонны в тротиловом эквиваленте. В тот день Советский Союз показал, что располагает неограниченным по мощности оружием массового поражения, самым грозным оружием за всю историю человечества.

Выступая с заключительным словом на XXII съезде КПСС 27 октября 1961 г., в канун первого испытания «Царь-бомбы», Хрущев уверенно произнес: «Мы можем […] бросить открытый вызов […] самой мощной стране капитализма – Соединенным Штатам Америки».

Ровно через год ему представился такой повод. В октябре 1962 г. из-за размещения советских ракет на Кубе разгорелся Карибский кризис. Мир оказался на пороге Третьей мировой войны…

Но черное переплетается с белым, заморозки сменяются оттепелью, а «мать Кузьмы» лишь устрашающе смотрит на мир, грозит негодникам, но никогда не наказывает их. В сущности, это лишь злая маска, которую демонстративно надевал на себя Хрущев, чтоб отпугнуть всех, кто помешал бы ему строить в одной отдельно взятой стране свой веселый хрущевский «коммунизм».

1961 г.

12 апреля 1961 г. в Советском Союзе был выведен на околоземную орбиту первый в мире космический корабль «Восток» с человеком на борту. Пилотом-космонавтом корабля стал майор Юрий Алексеевич Гагарин (1934–1968).

В 9 часов 07 минут по московскому времени «Восток» стартовал с космодрома Байконур. В этот момент Гагарин воскликнул: «Поехали!» – вместо уставного «Экипаж, взлетаю!»

Позднее инструктор первого отряда космонавтов, летчик-испытатель Марк Лазаревич Галлай (1914–1998) признался, что привык в нарушение инструкции говорить в момент взлета самолета именно так: «Поехали!» Тренировавшиеся у него в отряде космонавты переняли его любимое словечко. Оно часто звучало во время упражнений на тренажере-имитаторе корабля.

В одной из своих книг М. Л. Галлай даже рассказал, почему невзлюбил положенную по уставу фразу: «Неприязнь к шикарной фразе – «Экипаж, взлетаю!» – я почувствовал с тех пор, как однажды услыхал ее из уст летчика, который работал только на легкомоторных самолетах и перед взлетом гордо изрекал ее, адресуясь к «экипажу» в составе… одного человека» («Испытано в небе», 1990).

И вот экипаж из одного-единственного человека – Гагарина – под простенький, ребячливый возглас «поехали!» стремительно удалялся от Земли. Пока руководители полета удивленно переглядывались, услышав этот бравый крик, прошли те томительные секунды, что сулили кораблю катастрофу, а пилоту – верную гибель. «В первые 25 секунд полета спасения не было. Если бы была авария, то она привела бы к гибели космонавта. Ю. А. Гагарин знал об этом и сознательно шел на эту работу», – признавался впоследствии летчик-космонавт СССР В. И. Севастьянов (Е. И. Попов, Н. П. Харламов. «”Сюрпризы” на орбите», 1990). Но страшных сюрпризов не было.

9 часов 52 минуты. По полученным данным с борта космического корабля «Восток» пилот-космонавт майор Гагарин, находясь над Южной Америкой, передал: «Полет проходит нормально, чувствую себя хорошо».

10 часов 15 минут. Пилот-космонавт майор Гагарин, пролетая над Африкой, передал с борта космического корабля «Восток»: «Полет протекает нормально, состояние невесомости переношу хорошо».

10 часов 25 минут. После облета земного шара была включена тормозная двигательная установка, и космический корабль начал снижаться с орбиты для приземления в заданном районе СССР. Космонавт номер один возвращался на Землю, пронесшись над ней, «словно вдоль по Питерской» (Н. Н. Добронравов. «Знаете, каким он парнем был», 1971).

Решение об отборе космонавтов и их подготовке к первому полету на корабле «Восток» было принято в Постановлении ЦК КПСС и Совета Министров СССР № 22–10 от 5 января 1959 г. и в Постановлении Совета Министров СССР № 569–264 от 22 мая 1959 г.

Юрий Гагарин перед стартом. 12 апреля 1961 г.

Отбором и подготовкой будущих космонавтов занимались Военно-воздушные силы СССР. Планировалось отобрать 20 кандидатов. Их отбор осуществлялся группой специалистов Центрального военного научно-исследовательского авиационного госпиталя. Психологи обратили внимание на следующие особенности характера Гагарина:

«Любит зрелища с активным действием, где превалирует героика, воля к победе, дух соревнования. В спортивных играх занимает место инициатора, вожака, капитана команды. Как правило, здесь играют роль его воля к победе, выносливость, целеустремленность, ощущение коллектива. Любимое слово – «работать». На собраниях вносит дельные предложения. Постоянно уверен в себе, в своих силах. Тренировки переносит легко, работает результативно. Развит весьма гармонично. Чистосердечен. Чист душой и телом. Вежлив, тактичен, аккуратен до пунктуальности. Интеллектуальное развитие у Юры высокое. Прекрасная память. Выделяется среди товарищей широким объемом активного внимания, сообразительностью, быстрой реакцией. Усидчив. Не стесняется отстаивать точку зрения, которую считает правильной».

Гагарин был зачислен в группу кандидатов в космонавты приказом Главнокомандующего ВВС К. А. Вершинина от 3 марта 1960 г., а 11 марта вместе с семьей выехал к новому месту службы. С 25 марта начались занятия по программе подготовки космонавтов.

8 апреля 1961 г. состоялось закрытое заседание Государственной комиссии по пуску космического корабля «Восток». Она утвердила первое в истории задание участнику космического полета:

«Выполнить одновитковый полет вокруг Земли на высоте 180–230 километров, продолжительностью 1 час 30 минут с посадкой в заданном районе. Цель полета – проверить возможность пребывания человека в космосе на специально оборудованном корабле, проверить оборудование корабля в полете, проверить связь корабля с Землей, убедиться в надежности средств приземления корабля и космонавта».

После открытой части заседания комиссия осталась в узком составе и утвердила предложение допустить в полет Юрия Гагарина.

«Поехали!»

Итак, 12 апреля 1961 г. началась новая эпоха в истории Земли – время освоения космоса. Удивительный полет Гагарина убедил миллионы людей в том, что перед нами открыт путь в бескрайнюю звездную даль. Уже через четыре года первым человеком, который вышел в открытое космическое пространство, стал А. А. Леонов. Уже через восемь лет американские астронавты Н. Армстронг и Э. Олдрин побывали на Луне. Вот другие памятные вехи: совместная советско-американская экспедиция кораблей «Союз» и «Аполлон» (1975), появление космических челноков – от «Колумбии» и «Челленджера» до «Бурана», рекорды В. В. Полякова (в 1994–1995 он оставался на околоземной орбите 437 дней), С. К. Крикалева (он провел в космосе 803 дня, совершив 6 орбитальных полетов) и Г. И. Падалки (878 дней и 5 полетов). Наконец, строительство Международной космической станции. История пишется на наших глазах. Все новые корабли отправляются на МКС; все новые экипажи работают на станции.

У нас было великое космическое прошлое. С. П. Королев и Ю. А. Гагарин, спутник и луноход, «Союз» и «Мир». У нас – славное космическое настоящее, и та же станция МКС по праву заслуживает имя «Русского дома в космосе». Но что дальше? В каком направлении будет развиваться космонавтика?

Проще всего делать прогноз на ближайшие годы. Доставка космонавтов и астронавтов на МКС, а также их возвращение на Землю, отправка на станцию грузовых кораблей, обеспечение экипажей всем необходимым – этим по-прежнему будет заниматься Россия. Но со временем станция исчерпает свой ресурс и будет принято решение о ее закрытии.

Возможно, МКС станет последним гигантским орбитальным пилотируемым комплексом. Ему на смену придут компактные орбитальные станции. Эти малые аппараты можно перенастраивать для решения самых разных задач. В то же время их орбиту можно поддерживать достаточно долго. Появятся орбитальные группировки-кластеры, составленные из этих маневренных аппаратов.

2020-е, по прогнозам, пройдут «под знаком Луны». Ее освоением на первом этапе займутся сразу несколько государств – США, Китай, Россия, Европейский союз, Япония и Индия. Начнется выбор места для лунных баз, обустройство площадок, где будут разгружаться транспортные корабли. Экономическое расслоение в «клубе великих держав» предопределит план действий.

Создание долговременной лунной базы потребует решения множества технических и экономических задач. Стоимость такой программы составит, по некоторым оценкам, от 100 до 200 миллиардов евро. На организацию базы со штатом в 8—12 человек уйдет около десяти лет.

С появлением на Луне первых баз, созданных человеком, начнется ее практическое освоение. Природные ресурсы нашего естественного спутника понадобятся прежде всего для обеспечения межпланетных перелетов. Покорение Луны станет первым шагом на пути к освоению Марса. «Поехали» и туда…

На этом многоточии мы и остановимся, следуя маршрутом, который более полувека назад проложил Юрий Гагарин.

1966 г.

Даже у великих людей по молодости случаются грешки. Не был исключением и Джон Леннон (1940–1980), композитор, музыкант, лидер группы «Битлз», кумир молодежи и общественный деятель. Однажды Леннон сказанул такое, что… Ленин нервно курит в стороне.

В марте 1966 г. в ежедневной лондонской газете «Evening Standard» появилась серия статей под общим заголовком «How Does a Beatle Live?» – «Как поживает битл?». В них поочередно рассказывалось о всех музыкантах «Ливерпульской четверки». Ее героями стали Пол Маккартни, Джордж Харрисон, Ринго Старр и Джон Леннон.

Готовила материалы журналистка Морин Клив (1941). Она хорошо знала группу и регулярно брала интервью у музыкантов, когда вся Британия была охвачена битломанией. В статьях и подготовленных ею интервью мелькали и скандальные, хлесткие выражения, и остроумные фразы, запоминавшиеся надолго. Так, в 1963 г. она назвала битлов «the darlings of Merseyside» – «милашками Мерсисайда» (Ливерпуль – столица графства Мерсисайд. – А. В.). Клив сопровождала «Битлз» и в феврале 1964 г., во время их первых гастролей в США.

Джон Леннон в 1971 г.

Вот и на этот раз ее интервью удались. Она блестяще представила читателям их любимых музыкантов. Получились яркие, хорошо прописанные портреты. Там не было банальных, общих мест, которые обычно кочуют из статьи в статью.

Клив брала интервью у Леннона 4 марта 1966 г. Она побывала в его доме под названием Кенвуд, в фешенебельном пригороде Лондона, где Леннон жил, как в крепости. Дом был окружен высоким забором, опоясанным колючей проволокой. Много приметного ей запомнилось и внутри: распятие, рыцарские доспехи, костюм гориллы и, конечно же, отличная библиотека, восхитившая журналистку.

Она нашла здесь книги лучших британских писателей: Джонатана Свифта, Оскара Уайльда, Джорджа Оруэлла, Олдоса Хаксли, поэта XIX в. Альфреда Теннисона. Она с любопытством, как это делают многие люди в гостях, скользила взглядом по книжным корешкам, остановившись «в темном, обшитом деревянными панелями холле прихожей, уставленном от пола до потолка книгами» (Альберт Голдман. «Джон Леннон», 1997; рус. изд. 2004). Вероятно, с любопытством смотрел на нее и сам музыкант, застигнутый среди книг, «которых он никогда не читал» (Голдман).

Впрочем, обобщения всегда опасны. Здесь была и изданная в 1965 г. скандальная книга британского библеиста Хью Шенфилда «The Passover Plot» – «Пасхальный заговор», которая во многом повлияла на отношение Леннона к христианству (Патрик Кадоган. «The Revolutionary Artist: John Lennon's Radical Years» – «Артист-революционер: бунтарские годы Джона Леннона», 2008). Шенфилд предположил, что Иисус находился на кресте в состоянии наркотического транса. Когда его сняли с креста, он казался мертвым, но затем пришел в себя – «воскрес».

Морин Клив упомянула в своей статье, что Леннон «много читал на тему религии», и процитировала его рассуждение: «Христианство проходит. Оно исчезнет, скукожится. Об этом не надо и дискутировать; я прав и останусь прав. Мы теперь популярнее Иисуса Христа (more popular than Jesus); я не знаю, что раньше загнется – рок-н-ролл или христианство. Иисус был парень что надо, но его апостолы были глупыми и простодырыми. По мне, их навороты все и портят».

В марте 1966 г. интервью с Ленноном было опубликовано и не вызвало никакой реакции в Великобритании. Что возмущаться Ленноном? Он был прав, он резал правду-матку. Возражать против его слов было все равно что плевать против ветра.

Число прихожан в английских церквях постоянно уменьшалось, и это не было ни для кого секретом (Джонатан Гулд, «Can’t Buy Me Love: The Beatles and America», 2008). Христианские общины изо всех сил старались сохранить свой былой авторитет, но их усилия, похоже, были напрасными.

И все-таки пути Господни неисповедимы, как и судьба случайно мелькнувших и вроде бы сгоревших, как метеор, без остатка, газетных статей.

На следующий день после публикации серии интервью в «Evening Standard» Тони Барроу, пресс-атташе «Битлз», продал права на перепечатку всех четырех интервью американскому журналу для тинейджеров «Datebook». Барроу был уверен, что эти материалы привлекут внимание публики в США, но он и не мог рассчитывать, до какой степени интервью Леннона «пробудит интерес» американской общественности.

В июле 1966 г., через пять месяцев после того как откровения музыкантов прочитали в Великобритании, они появились на страницах «Datebook». При этом худред журнала ради заманки зрителей решил вынести одну из фраз Леннона на обложку номера: «Я не знаю, что раньше загнется – рок-н-ролл или христианство». И вот все началось, грянул гром…

Чертово колесо рекламы сразу сделало Леннона главным скандалистом Америки. В городе Бирмингеме (штат Алабама) сотрудник радиостанции WAQY Томми Чарльз, узнав о его словах от коллеги Дага Лейтона, тотчас вскипел. Чарльз и Лейтон провели в прямом эфире блиц-опрос слушателей и получили сплошь негативные оценки. Эл Бенн, тогдашний руководитель бюро United Press International News, известил о результатах опроса Нью-Йорк. Пятого августа сообщение об этом было вынесено в заголовок на первой полосе «Нью-Йорк таймс». Тем временем примерно два десятка радиостанций последовали примеру коллег с WAQY и так же, как они, объявили, что отказываются передавать песни «Битлз».

Некоторые радиостанции в южных штатах США пошли еще дальше и организовали митинги, на которых разводили костры и публично сжигали альбомы «Битлз», статьи о них, их атрибутику, что, надо признать, привлекало толпы тинейджеров.

Брайан Эпстайн, менеджер «Битлз», узнав о случившемся, был очень встревожен. Группе предстояло турне по США, а реакция зрителей в стране, где недавно убили президента Джона Кеннеди, могла быть непредсказуемой. Уже было ясно, что неудачная реклама серьезно навредила имиджу группы (Гулд). Эпстайн вылетел в США, чтобы провести пресс-конференцию в Нью-Йорке. Однако все его старания были напрасны.

К тому времени скандал вокруг Леннона распространился далеко за пределы Штатов. Демонстрации начались в Мехико. В некоторых странах, например в ЮАР и Испании, музыку «Битлз» запретили транслировать по радио. Ватикан публично осудил заявление Леннона.

Американское турне «Битлз» началось 11 августа. Оно выдалось боевым. Явление Леннона народу встретили протестами и беспорядками. Местные христианские общины фундаменталистского толка были просто возмущены его выходкой. Последовали телефонные угрозы музыкантам. К охоте на них подключился ку-клукс-клан. Их пришлось охранять полицейским, их перевозили теперь в бронированных автомобилях.

Администрация Мемфиса призвала запретить выступление битлов. Местные куклуксклановцы приколотили их альбомы к деревянному распятию и поклялись всех порвать за Христа. Пастор Джимми Строад возвестил, что собрание христиан Мемфиса «призывает молодежь Среднего Юга США показать всем, что Иисус Христос у нас популярнее, чем “Битлз”».

И все-таки концерты в Мемфисе состоялись. Вечерний протекал, как запланировано. Однако стоило на сцене взорваться петарде, как в зале возникла паника, а музыканты решили, что по ним кто-то начал стрелять (Гулд).

К тому времени группа уже возненавидела все эти шоу и из-за скандала вокруг Леннона, и еще из-за того, что Эпстайн организовывал все новые их выступления, не давая продолжить работу в студии звукозаписи (Ян Макдональд. «Revolution in the Head: The Beatles’ Records and the Sixties» – «Революция в голове: записи “Битлз” и шестидесятые», 2005).

Харрисон уже всерьез задумался покинуть группу, но его все же уговорили остаться, пообещав, что отныне они будут заниматься только записью музыки. Баста! И никаких концертов! Леннон и его друзья сдержали слово. Зрители, бесновавшиеся на американских концертах 1966 г., были последними, кто слушал «Битлз» вживую.

Сам Леннон позднее в одном из интервью вернулся к своей скандальной шутке: «Я не говорю, что мы лучше или грандиознее, чем Иисус, или что нас можно сравнить с Иисусом. […] Мои слова были ошибкой».

Джон Леннон не был воинственным атеистом, борцом с религией. Впоследствии он не раз ободрял людей, решивших обратиться к христианской вере. Его знаменитая фраза и впрямь была «грешком» молодости. Со временем это признал даже Ватикан.

В 2008 г., к сорокалетию выхода «White Album» («Белый альбом»), ватиканская газета «Osservatore Romano» поместила статью под заголовком «Белая революция квартета». Хлесткую фразу Леннона ее автор объяснил «всего лишь заносчивостью молодого человека, выходца из английского рабочего класса», который, «очевидно, потерял голову от неожиданного успеха». Песни «Битлз» выдержали испытание временем, они вдохновили на творчество многих музыкантов. Так что о Джоне Ленноне теперь не поспоришь даже с Ватиканом.

1966 г.

Строительство социализма, как показал опыт крупнейших соцстран, СССР и КНР – это путь в неизведанное. На этом пути в их руководстве начинались ожесточенные споры. «Кормчие будущих побед» продолжали их и до первой крови, и до последней – до полного истребления оппонентов. Вслед за десятилетием революционного энтузиазма, больших, но обманчивых надежд наступало десятилетие террора. Большого террора.

В начале 1960-х гг. руководство КНР было расколото на два непримиримых лагеря. Прагматики, ориентируясь на советский опыт, настаивали на скорейшей индустриализации, на превращении Китая в промышленную державу, сопоставимую по мощи с СССР.

Для победителя в многолетней гражданской войне, героя революции, Председателя Мао, «великого кормчего» КНР, вопросы экономики, проблемы хозяйства – все эти каждодневные задачи – были скучны. Революционный дух был для него важнее любых обстоятельств. Настоящий социализм, считал Мао Цзэдун (1893–1976), можно построить только с новыми людьми, в ком горит этот дух, а не с «разложившимися» соратниками, способными думать лишь об одном: пятилетка, план, производство, промышленность.

Китайский плакат «Огонь по штабу!». 1966 г.

Мао Цзэдун сформулировал свой «китайский путь» построения социализма. Главной движущей силой революции в Китае должно оставаться крестьянство. В стране, которую веками сотрясали крестьянские войны, и революция должна быть крестьянской, а не пролетарской.

Однако «большой скачок», затеянный им в конце 1950-х гг., кончился катастрофой. Безумная попытка Мао соединить промышленность и сельское хозяйство привела к тому, что бескрайние поля были заброшены, зато возле жалких крестьянских хижин теперь высились остовы доменных печей, на которых жившие здесь люди, оторванные от привычных полевых работ, пытались по приказу властей самыми примитивными средствами выплавлять сталь. В итоге они не дали стране ни металла, ни хлеба.

В 1959–1962 гг. в КНР был жесточайший голод. Историк А. В. Панцов, автор книги «Мао Цзэдун» (2007), пишет: «В стране разразилась настоящая гуманитарная катастрофа. Такого страшного голода история Китая еще не знала. Люди умирали десятками тысяч каждый день! И в деревнях, и в городах».

За полный провал в экономике кто-то должен был ответить. Похоже, что «великий кормчий» полностью дискредитировал себя. Его следовало отстранить от руководства страной и судить. Когда неверные решения принимает штаб, огонь нужно открывать по штабу.

Мао Цзэдуна начали оттеснять от власти. Торжествовали прагматики во главе с Дэн Сяопином (1904–1997). Теперь они преобладали в ЦК КПК. Они исходили из того, что китайский народ перенес слишком много испытаний в последние десятилетия: многолетняя гражданская война, война с Японией, катастрофический голод. Прагматикам не нужны были великие потрясения, им нужен был великий Китай, где люди наконец могли бы жить спокойно и счастливо.

И тогда Председатель Мао, чтобы удержать власть, решил уничтожить своих противников так, как это делал его великий «северный учитель» – товарищ Сталин. Он повел борьбу не на жизнь, а на смерть, сделав ставку на молодых студентов и рабочих. Эти кадры решат все, был уверен вождь. Опираясь на их энтузиазм, он начал войну против всех, кто был не с ним.

Для Мао, как, впрочем, и для Сталина или Робеспьера, главным инструментом сохранения власти был террор. Всех, кто уклонялся от генеральной линии, намеченной им, он уничтожал, не колеблясь. Он диктовал свою волю безликим массам людей, и те, послушные его воле, расправлялись со всеми неугодными.

Уже в 1965 г. Мао в своих выступлениях начал говорить о том, что в Китае сейчас торжествует «буржуазная и реакционная» культура. Постепенно он расширял область критики. Теперь он обличал «консервативные», «реакционные» и «контрреволюционные» элементы в государственных органах, в обществе, и прежде всего в партийном аппарате. В его речах, особенно обращенных к молодежи, все чаще звучали жестокие нотки.

16 мая 1966 г. в недрах Политбюро появился документ, провозгласивший начало «Великой пролетарской культурной революции». В этот день все парторганизации страны были извещены об образовании Группы по делам культурной революции, непосредственно подчиненной Постоянному комитету Политбюро. Отныне все коммунисты должны были «высоко держать великое знамя пролетарской культурной революции». Как отмечает А. В. Панцов, «с этого сообщения началось вовлечение в “культурную революцию” широких масс, что придало движению особый характер».

В истории редко можно найти примеры, когда государство официально объявляло начало гражданской войны. Но это решение как раз и было ее началом. Оставалось лишь послать войска в бой.

5 августа 1966 г., в разгар расширенного пленума ЦК КПК, Мао Цзэдун написал дацзыбао (настенную газету), название которой, «Огонь по штабу!», объявляло, по кому будет нанесен главный удар – по всем руководителям партии и коммунистам, не согласным с политикой Мао. Все они были врагами. Официально борьба велась против «ревизионистов» и «буржуазных элементов», но в эти категории мог угодить каждый.

Словно полководец, посылающий армию в бой, Мао направил вперед своих сторонников. Чтобы спасти себя, он стравил весь китайский народ. Он намеренно посеял в стране «великий хаос», чтобы из него сложился «новый великий порядок».

В едином порыве молодые солдаты партии – студенты-хунвэйбины («красногвардейцы) и рабочие-цзаофани («бунтари») – ринулись расправляться с врагами. В те страшные годы (1966–1968) линия фронта пролегла через многие китайские семьи. Дети принялись разоблачать родителей, вообще людей старшего поколения, выявляя «предателей революции», «врагов великого Мао».

Толпы юнцов нападали на преподавателей и учителей, писателей и ученых, старых коммунистов и государственных служащих. От тиранической власти хунвэйбинов и цзаофаней некуда было деться. Расправа ждала обреченных людей везде. Начались массовые казни, толпы «врагов народа» заполнили тюрьмы и лагеря. Многие люди покончили с собой, потому что не могли вынести нескончаемые унижения и пытки.

Защититься от хунвэйбинов было нельзя, ведь они находились под защитой самого Председателя Мао. Они были «священными убийцами», «штурмовиками» вождя. Ни армия, ни полиция по приказу свыше не вмешивались в то, что они делали. На реквизированном транспорте они разъезжали по стране, оставляя страшный революционный след.

Университеты и школы закрылись, работа промышленных и сельскохозяйственных предприятий была парализована. Всякая культурная деятельность в стране победившей «Культурной революции» прекратилась.

Китайская писательница Юн Чжан (1952), примкнувшая к хунвэйбинам в 14 лет, так описывает революционную стихию, воцарившуюся тогда в Китае: «С благословения властей хунвэйбины врывались в дома, сжигали книги, резали картины, топтали грампластинки и музыкальные инструменты – уничтожали вообще все, что имело отношение к “культуре”. Они “конфисковывали” ценности и избивали их владельцев. Волна кровавых разграблений домов прокатилась по всей стране. […] Многие из подвергшихся нападению были замучены до смерти прямо в своих домах; других отвозили в импровизированные пыточные камеры, созданные в бывших кинотеатрах, театрах и на стадионах. Хунвэйбины, марширующие по улицам, губительные костры и крики жертв – так выглядели летние вечера 1966 года, такой аккомпанемент их сопровождал» (Юн Чжан, Джон Холлидей. «Неизвестный Мао», гл. 48, «Великая чистка» (1966–1967, 72–73 гг.), 2005; рус. изд. 2007).

Юные хунвэйбины не догадывались, что Председатель Мао бессовестно использовал их. Впоследствии он избавится от них, как от ненужного хлама, выслав в отдаленные сельские районы страны «учиться у крестьян».

К тому времени Мао достиг своей цели. Он уничтожил старый партийный аппарат. «Огонь по штабу» принес ему полную победу. Он еще на десять лет продлил свою власть над Китаем. Вплоть до его смерти страна переживала тяжелейший экономический кризис.

Коммунистическая партия Китая и поныне скрывает масштаб урона, нанесенного стране «Культурной революцией». Сегодня трудно уже подсчитать, сколько людей пострадали тогда. Чаще всего называют цифру в 1,5–2 миллиона погибших и десятки миллионов, так или иначе, пострадавших. Но эпохой террора было все правление Мао Цзэдуна.

Так немецкий китаевед Себастьян Хайльман, автор книги «Политическая система КНР» (2004), полагает, что «в годы правления Мао в результате политических преследований и вследствие голода, вызванного ошибочными политическими решениями, погибли от 30 до 50 миллионов китайцев».

Французский политолог Стефан Куртуа в «Черной книге коммунизма» (2001) пишет о 65 миллионах убитых и о том, что опыт маоистов «поражает своим размахом в том, что касается абсолютного числа жертв». В это число входят и жертвы массового голода 1959–1962 гг. Их количество Куртуа оценивает в 20–45 миллионов человек.

Что касается голода в Китае, то история человечества не знала ничего подобного. Согласно книге австрийского историка Йозефа Нусбаумера «Gewalt – Macht – Hunger. Schwere Hungerkatastrophen seit 1845» – «Насилие – власть – голод. Массовый голод с 1845 года» (2003), от голода в КНР на рубеже 1960-х гг. погибли около 40 миллионов человек.

Наконец, биограф Мао, эмигрировавшая из КНР Юн Чжан, пишет о 70 миллионах погибших за годы правления Мао Цзэдуна.

…После смерти Мао к власти в стране пришел его бывший соратник, а потом противник Дэн Сяопин, наделенный «феноменальными организаторскими способностями» (Панцов). В годы «Культурной революции» он был репрессирован и несколько лет (1969–1973) провел в специальном лагере трудового перевоспитания для кадровых работников.

Дэн Сяопин последовательно отмежевался от политики Мао. В 1981 г. руководство КПК официально объявило «Культурную революцию» ошибкой. Впрочем, вину за эту трагедию возложили на ближайшее окружение Мао – так называемую «банду четырех», обелив «великого кормчего».

Однако «огонь по штабу», вероломно открытый Председателем Мао, – это не Большая политика. Это – Большой террор, и ничто иное.

1968 г.

Бурный 1968-й год потряс Францию. Однако до новой революции дело так и не дошло. Слишком разрозненным был протест, слишком неорганизованны силы протестовавших. Митинги, баррикады, шум, костры, лозунги, обманчивые надежды… Май 1968-го в Париже стал кульминацией этого массового действа, похожего на театральный спектакль под открытым небом.

Но вот праздничное представление закончилось. Наступили серые будни. Так как же все начиналось?

К концу 1960-х во Франции нарастало недовольство политикой, проводимой властями в области образования. Вместо того чтобы реформировать университеты, государство экономило на них, поэтому получить нормальное высшее образование становилось все труднее.

Недовольство разряжалось в виде митингов, организуемых «против действий американской военщины во Вьетнаме». 20 марта 1968 г. в университетском пригороде Парижа, Нантере, около сотни активистов различных левых организаций собрались на подобный митинг. Несколько человек были задержаны.

В ответ студенты создали леворадикальное «Движение 22 марта». Одним из его организаторов был выходец из Германии, рыжеволосый анархист Даниэль Кон-Бендит (1945; в 1994—2014-е он был депутатом Европарламента от партий зеленых Франции и Германии. – А. В.). 2 апреля студенты из Нантера захватили самую большую аудиторию философского факультета.

Нарастало возмущение и в Париже. 19 апреля несколько тысяч студентов с транспарантами маршируют по Латинскому кварталу. Студенческое движение раздроблено: здесь есть сторонники разных социалистических моделей.

Париж. Май 1968 г.

В пятницу, 3 мая, волнения охватывают Сорбонну, расположенную в центре Парижа. Пара сотен студентов затевают драку с полицией. К вечеру большая часть демонстрантов арестованы, остальные рассеяны слезоточивым газом.

В уик-энд в Париже снова спокойно, однако в понедельник беспорядки возобновляются. Утро 6 мая начинается с «вызова в суд». Нескольким студентам, в том числе Кон-Бендиту, предстоит ответить перед дисциплинарной комиссией в Сорбонне за захват аудитории 2 апреля. Около двух сотен их товарищей и целая толпа фотографов сопровождают обвиняемых.

Тем временем к Сорбонне стянуты полторы тысячи полицейских. Начинается стихийная демонстрация, в которой участвуют уже и профессора. 20 тысяч демонстрантов возле университета, оцепленного полицией.

К вечеру положение обостряется. Жандармы в касках и темных очках, с большими щитами, напоминают «жуткую орду инопланетян» (Марк Курлански. «1968. Год, который встряхнул мир», рус. изд. 2007). Они используют водометы. В ответ студенты сдвигают автомобили и прячутся за ними. Несколько машин загорается.

Фотографии полицейских, бьющих дубинками студентов, сразу всколыхнули общественность. Все начинают поддерживать требования студентов. Конечно, государственное телевидение отказывается сообщать об этих «инцидентах», но газеты делают все, чтобы в течение недели протесты перекинулись на всю Францию.

Манифестации проходят в Бордо и Марселе. Студенты захватывают университетские здания в Дижоне, Лионе, Ренне и Тулузе.

В Париже 10 мая тысячи молодых людей выходят на улицы Латинского квартала. Теперь уже никто не понимает, что будет дальше. Кажется, что невозможное возможно. Это тоже реалистический сценарий грядущих событий.

Лидеры студентов Ален Гейсмар (1939), Жак Соважо (1943–2017) и Даниэль Кон-Бендит спорят о том, что делать. С 1789 по 1871 г. Франция пережила несколько революций. Теперь, к столетию Парижской коммуны, начинается новая?

Один из немецких очевидцев тех событий вспоминает: «В тот теплый майский вечер у всех было чувство, что что-то непременно случится. Никто, однако, не понимал отчетливо, что произойдет. Все сходились в одном: должно быть что-то качественно новое, что соответствует характеру массового движения, решимости людей, их невиданной прежде силе» (Норберт Фрай. «1968. Jugendrevolte und globaler Protest» – «1968. Молодежный бунт и глобальный протест», 2008).

Пока одни продолжают спорить о том, допустимо ли применять насилие или надо лишь отвечать насилием на насилие, другие начинают творить революцию.

Внезапно на всем протяжении от Люксембургского сада до метро (это почти полкилометра) молодежь принимается крушить мостовую. Эти быстрые, глухие удары станут барабанной дробью нарождающейся революции, ее неизменным аккомпанементом. Весь месяц над Парижем будут разноситься эти звуки. Люди выворачивают булыжники из мостовой, вырывают металлические ограждения, которыми обнесены деревья в Париже.

И камни, и решетки – все быстро передается из рук в руки. Для строительства баррикад годятся автомобили, припаркованные на улицах, садовые скамейки, перевернутые газетные киоски.

Всего за пару часов многие улицы сделались непроходимыми. Высота некоторых баррикад достигает метра. В других случаях они возводятся одна за другой, создавая эшелонированную оборону от полиции.

Студенты вспоминают о символике Французской революции 1789-го и Парижской коммуны 1871-го. Уже говорят о «Коммуне 10 мая». Раздается возглас: «Будьте реалистами – требуйте невозможного!» – «Soyez réalistes, demandez l’impossible!»

К ночи на баррикадах остаются примерно треть протестующих. Остальные расходятся по домам.

Полиция идет в атаку, применяет слезоточивый газ и дымовые шашки, избивает людей дубинками. Те отбиваются булыжниками.

Первая кровь уже пролилась. Полетели «коктейли Молотова». В ту ночь было сожжено около 60 автомобилей, более ста машин разбито. Во время ночных беспорядков ранены 367 человек, в том числе 251 полицейский. Задержаны 460 демонстрантов.

На следующий день, 11 мая, Пятая республика (так называют Францию с 1958 г. – А. В.) оказалась в глубоком кризисе. Однако президент Шарль де Голль (1890–1970) молчит. Ветеран Первой мировой войны, герой Второй мировой войны, возглавивший борьбу за освобождение Франции, он прожил очень бурную жизнь и теперь, в преклонном возрасте, похоже, не готов к новой схватке за власть. Пришло время уступать дорогу молодым, генерал отчетливо сознает это. Он поручает выступить по радио премьер-министру страны.

Его верный помощник и будущий преемник Жорж Помпиду (1911–1974) бодро обещает студентам, что Сорбонна вновь откроется, дела осужденных студентов будут пересмотрены, все арестованные скоро выйдут на свободу.

«А Франция, так беззаветно любимая президентом, уже походила на реку, вышедшую из берегов», – пишет российский биограф Ш. де Голля М. Ц. Арзаканян («Де Голль», 2007). Правительственные уступки теперь никого не интересуют. У любой нарождающейся революции неслыханный, зверский аппетит. Сейчас самое время быть реалистами – требовать невозможного. Такова теперь программа-минимум. Ну, а максимум? Социализм по-кубински, по-китайски, по-троцкистски… У социализма тогда было много лиц, и одно другого страннее, бесчеловечнее.

В годовщину возвращения де Голля к власти, 13 мая, в яркий весенний день, сотни тысяч парижан выходят на улицы. Черные и красные знамена гордо реют над толпой демонстрантов. Но о единстве митингующих – студентов, профессоров, рабочих – нет и речи. Главное условие революции – «Народные массы должны действовать в едином порыве» – не соблюдено и на этот раз. Люди устали от де Голля за десять почти «бесконечных» лет его правления. Но этого недовольства недостаточно, чтобы сплотить народ. Нет ни партии, которая поведет всех за собой, ни боевой организации, что начнет решительную борьбу против власти. Люди остаются «проклятыми реалистами» и не требуют «невозможного».

После того как демонстранты проходят чуть более шести километров от площади Республики до площади Данфер-Рошро, большая часть толпы разбредается по домам. Оставшиеся – их всего пара тысяч – идут в открывшуюся уже Сорбонну. Ночью они захватят университет. Здесь начнется новый этап «Майской революции 68-го», здесь будет создана «академическая республика Советов».

Ален Гейсмар призывает 13 мая начать всеобщую забастовку. Все большую активность проявляют коммунисты и социалисты во главе с Франсуа Миттераном.

С этого времени по Франции прокатывается волна забастовок. В ближайшую неделю рабочие захватывают целый ряд заводов и фабрик. Экономика страны парализована.

Как вспоминал Гейсмар в своей книге «Mon Mai 1968» – «Мой май 1968» (2008), «студенты отдали инициативу – впредь борьба ведется на фабриках». Студенческих вожаков туда даже не пускают. «Левые студенты изолированы левыми профсоюзными боссами» (Гейсмар).

Уже через несколько дней бастуют до 10 миллионов французов. Поезда и общественный транспорт курсируют периодически. Не работает ни почтовая, ни телефонная связь. Коммунальные службы перестают вывозить мусор. Костлявая рука хаоса тянется к многим французским городам, грозит удушить их. Парижане спешно скупают бензин и затовариваются в супермаркетах. Бастуют даже стриптизерши из знаменитого кабаре «Crazy Horse»: они теперь не раздеваются на сцене. Зато люди могут «свободно гулять по опустевшим улицам, разговаривая, споря и в целом прекрасно проводя время, которое они запомнят навсегда» (Курлански).

В эти дни внешне спокоен лишь де Голль. 14 мая он, как и планировалось, вылетает с официальным визитом в Румынию, попутно делая короткие заявления, которые может сделать лишь человек, страшно далекий от народа.

«В стране демонстрации и забастовки. Люди требуют…» «Если мы будем расстилаться перед ними, значит, Государства больше нет. Власть не отступает, иначе она потеряна» (де Голль).

Министр внутренних дел Кристиан Фуше (он не пробудет в своей должности и до конца этого месяца) просит хотя бы отменить визит в Румынию. Де Голль непреклонен, для него интереснее и выигрышнее заниматься международными делами. В вопросах внешней политики он, долгожитель мирового политического бомонда, чувствует себя очень уверенно, здесь он любит переигрывать всех. Студенческие же протесты представляют собой «нечто выходящее за пределы его понимания» (Курлански). Он коротко бросает Фуше: румыны не поймут, если он отменит визит. Фуше уже ясно, что за провал внутренней политики ответит только он, и он почтительно, но смело возражает, что в таком случае уже французы не поймут, почему генерал де Голль не отменил этот визит.

Однако 18 мая президент все же вынужден прервать свою поездку и вернуться в мятежную Францию. Он пытается лавировать, идти на тактические уступки, чтобы удержать главное – власть. Бросая вызов восставшему народу, он грубо заявляет: «La réforme oui, la chienlit non» – «Реформа – да, дерьмо – нет». Французы тут же «мочат» президента. В парижской Школе изящных искусств штампуют плакаты с силуэтом де Голля и подписью: «La chienlit, c’est lui» – «Дерьмо – это он».

Де Голль понимает, что словами теперь не загасить пожар. Он делает новый шаг в сторону непокорного народа. 24 мая он выступает по радио. «Будьте реалистами, – хочется сказать ему, – требуйте возможного!» Он объявляет, что готов провести референдум, чтобы определить, каким путем должна развиваться страна.

Однако к его словам уже никто не прислушивается. Де Голль, спаситель Франции в годы Второй мировой войны, создатель Пятой республики, надоел всем. Лидер социалистов Франсуа Миттеран презрительно комментирует происходящее: «Власть вакантна». Во время выступления президента продолжается демонстрация на площади Бастилии. Там собрались 25 тысяч человек. В ответ на слова президента они дружно скандируют: «Нет! Десяти лет достаточно! Адью, де Голль!» Люди давно стали реалистами, и теперь они требуют, казалось бы, невозможного.

Пытаясь успокоить народ, Помпиду просит лидеров профсоюзов и промышленников собраться за круглым столом 25 мая, чтобы обсудить, как выйти из кризиса. Студентов, главных зачинщиков «Парижской весны», он игнорирует.

Мир капитала идет на уступки. Стороны согласились, что заработная плата будет повышена более чем на треть, зарплата в целом возрастет на 10 %, продолжительность рабочей недели будет ограничена до 40 часов. Министр экономики и финансов Мишель Дебре даже не извещен об этом плане Помпиду, он демонстративно уходит в отставку.

Но молодым бунтарям нет дела до того, что надумает ареопаг. Юные радикалы с заводов «Рено» в Бийанкуре решительно не согласны с тем, что им предлагают. Возмущены также рабочие на заводах «Ситроен» и «Сюд Авиасьон». Забастовка продолжается. Рабочие не хотят освобождать занятые ими предприятия.

Народ требует создать «народное правительство». Де Голля – в отставку! Старик засиделся – и должен уйти! Пусть уходит с позором, раз пропустил момент, когда мог бы покинуть свой президентский пост в зените славы.

В стране все чаще вспоминают события тридцатилетней давности. 1936 год. Победа Народного фронта. Одни вспоминают те дни с надеждой, другие – с ужасом. Все чаще поговаривают о том, что военные могут совершить переворот и взять власть в свои руки, как было год назад в Греции.

Кризис достигает кульминации 29 мая, в самый загадочный день «Парижской весны». Президент внезапно исчезает. По Парижу разлетается слух о том, что де Голль вывезен на вертолете в неизвестном направлении. Почти сутки никто не знает, где он находится. Может быть, его уже нет в живых? «Франция затаила дыхание» (Гейсмар). Близится развязка драмы в четырех неделях-действиях. Миттеран и его социалисты уже готовы образовать правительство.

Позднее станет известно, что де Голль на пару часов отбыл… в Баден-Баден, а к вечеру возвратился во Францию, отправившись в свое имение в Коломбе-ле-дез-Эглиз, в 300 километрах от Парижа.

Причины внезапного бегства президента Франции в ФРГ остаются не ясны и сегодня, пишет Норберт Фрай. Создается ощущение, что «государственный кризис в этот момент перешел в нервный кризис». Но чаще говорят о том, что президент срочно вылетел на секретную встречу со своим давним товарищем, генералом Жаком Массю, который командовал французскими войсками, расквартированными в Германии. Де Голль якобы убедился, что Массю на его стороне и готов ввести войска во Францию, чтобы помочь ему. Президент понял, что не все потеряно, и вернулся наводить порядок в стране. В свою очередь Гейсмар полагает, что де Голль спешил встретиться с военными, чтобы «упредить государственный переворот».

Но все это догадки, только догадки.

Достоверно известно одно. На следующий день президент был совсем другим – твердым, решительным, скажут его сторонники; «высокомерным и самоуверенным» (Курлански), уточнят противники. Он перешел в наступление. Он обратился к стране по радио и телевидению. Объявил, что Франции грозят «диктатура» и «тоталитарный коммунизм». Заверил, что ни он, ни Помпиду не уйдут в отставку, а вот Национальное собрание будет распущено. Если же забастовки не прекратятся и после этого, он введет в стране чрезвычайное положение. Свое короткое выступление де Голль закончил, как обычно, словами: «Vive la République! Vive la France!» – «Да здравствует Республика! Да здравствует Франция!» Этой речью он вновь напомнил себя прежнего, человека героической эпохи борьбы с немецким нацизмом.

К тому времени многих людей уже охватил «страх перед вакуумом, перед неизвестным, перед анархией» (Гейсмар). Когда де Голль вернулся в Париж, его встречают как спасителя, ведь «французы хотят теперь только одного: возвращения к порядку» (Гейсмар).

Едва трансляция речи окончилась, сотни тысяч парижан устремились на Елисейские Поля. Во главе шествия, организованного голлистами, шли ближайшие соратники президента – Мишель Дебре и знаменитый писатель, министр культуры Андре Мальро. «Молчаливое большинство», никак не проявлявшее себя весь этот месяц, когда Париж был отдан на растерзание бунтарям, теперь наконец заговорило. Это был крупнейший контрреволюционный митинг «Парижской весны». По словам организаторов, в тот день собрались около миллиона сторонников де Голля (цифры полиции скромнее: 300 тысяч участников). Они скандировали то, чего мечтатели и революционеры никак не ожидали услышать: «Миттерана в тюрьму! Кон-Бендита в Дахау! Франция для французов!» Об эту безликую массу собравшихся, как о необозримую каменную стену, разбивались теперь волны недалекого революционного энтузиазма.

Политическая инициатива окончательно переходит к правым. Уже в начале июня забастовки тихо сходят на нет. Рабочие освобождают захваченные ими фабрики, а если кто-то упорствует, порядок быстро наводит полиция. 16 июня последние полторы сотни студентов, удерживавших Сорбонну, покидают университет. Капитуляция. Беспомощный, разочарованный вожак бунтарей Кон-Бендит возвращается во Франкфурт. В его ушах все еще звучат слова добряка-полицейского: «Жаль, что ты не сдох в Аушвице (Освенциме. – А. В.)!»

На выборах в Национальное собрание в конце июня с огромным перевесом победили голлисты, получившие 358 мест из 487, тогда как число голосов, поданных за левые партии, сократилось наполовину. Французский народ не хотел «невозможного». Ему нужны были закон и порядок, а не революция.

Десять месяцев спустя де Голль ушел. Предстояло решительное реформирование Пятой республики. С этим легче могли справиться его молодые соратники. Его преемником в июне 1969 г. стал Помпиду. «Парижская весна», как и «Пражская весна», остались в памяти как время упущенных возможностей. Май 1968-го давно стал легендой, а бескровная французская революция (за месяц беспорядков погибли три человека – двое в Париже и один в Лионе) – лишь эпизодом необычайно бурного 1968 г.

1968 г.

В октябре 1964 г. в странах Восточной Европы спокойно восприняли известие о том, что в Москве произошел государственный переворот. В защиту отстраненного от власти Н. С. Хрущева выступил лишь один руководитель братской компартии – Антонин Новотный, возглавлявший Коммунистическую партию Чехословакии (КПЧ) с 1953 г. Победитель в «подковерной» борьбе за власть в СССР Леонид Ильич Брежнев запомнил этот демарш.

Когда в 1967 г. Новотный выступил против размещения советских ракет в ЧССР, его судьба была решена в Москве. 5 января 1968 он покинул пост первого секретаря ЦК КПЧ. Его место занял руководитель компартии Словакии Александр Дубчек (1921–1992). Новотный, впрочем, сохранил за собой пост президента страны, занимаемый им с 1957 г. Но эта должность в ЧССР, как и в других соцстранах, была скорее представительской. Все решал всемогущий первый секретарь.

Однако Дубчек, всем обязанный СССР, где он рос и учился с 1925 по 1938 гг., оказался для руководителей КПСС фигурой еще более неудобной, чем прежний оппонент. Поистине, прогоняя дьявола, они призвали на помощь Вельзевула. Они не подозревали, что идеалист Дубчек давно полагает, что социализм должен быть с человеческим лицом. С его приходом во власть началась короткая «Пражская весна».

Реформы, предпринятые Дубчеком, решившим скорректировать модель строительства социализма, так увлекли граждан Чехословакии, что он был подхвачен волной их энтузиазма и унесен гораздо дальше той цели, которой намеревался достичь. Уже через несколько месяцев он оказался в «открытом море» открытого общества, а его страна на глазах стала превращаться в конвергентное государство, стремившееся взять все лучшее от социализма и капитализма.

Однако жить в обществе и быть свободным от него нельзя, сказал классик социологии В. И. Ленин. Применительно к политологии эта формула звучит так: никакое государство не может жить в мире с другими государствами и быть свободным от обязательств перед ними. Все эти месяцы, пока под призором Дубчека пышно расцветали сто цветов «Пражской весны», сам он испытывал все более нарастающее давление с двух сторон.

Александр Дубчек в 1968 г.

Во-первых, руководители ведущих компартий стран Варшавского договора, СССР, ГДР и Польши, Брежнев, Вальтер Ульбрихт и Владислав Гомулка, требовали, чтобы он приостановил реформы, грозящие уничтожить социалистический строй в ЧССР.

Во-вторых, в марте 1968-го ортодоксальные коммунисты в самой Чехословакии во главе с Новотным попытались, воспользовавшись промахами Дубчека, отстранить его от власти. Позднее говорили, что генерал Владимир Янко якобы должен был ввести в Прагу танковую дивизию и арестовать 1030 врагов социализма по подготовленным заранее спискам (Ян Рыхлик. «Češi a Slováci ve 20. Století» – «Чехи и словаки в XX столетии», 2012). Со времен гражданских войн в Риме проскрипционное право безотказно служило победителям. Но здесь победы не произошло. О планах переворота стало известно. Генерал Янко 14 марта застрелился, а Новотный 22 марта подал в отставку.

Новым президентом страны стал генерал Людвик Свобода, герой Второй мировой войны, храбро сражавшийся во главе 1-го Чехословацкого армейского корпуса. Во власть он пришел с новым списком – он амнистировал более тысячи политзаключенных, и это очень укрепило позиции коммунистов-реформаторов.

5 апреля 1968 г. состоялся судьбоносный Пленум ЦК КПЧ, на котором была объявлена программа действий на ближайшие два года. Фактически партия отказывалась от монополии на власть (20 лет спустя в СССР на это же решился М. С. Горбачев).

В программе частично признавалось право на мелкое частное предпринимательство (для начала – в сфере услуг). Предприятия избавлялись от партийного диктата. Теперь решения принимали выборные органы руководства – Советы трудящихся.

В Кремле сразу заговорили о том, что Чехословакия, если ее не остановить, неминуемо покинет социалистическое содружество и перейдет в капиталистический лагерь. (Справедливость этих слов доказал эксперимент Горбачева.)

В новое правительство, которое возглавил Олдржих Черник, вошли 15 (из 19) новых министров. При этом министр внутренних дел Йозеф Павел не стал, как это делалось прежде, согласовывать с Москвой новые назначения в своем ведомстве.

Уже пять дней спустя, 10 апреля, спешно созванное заседание ЦК КПСС прошло под девизом: «Мы не отдадим Чехословакию!» Началась «челночная дипломатия» военных. Главнокомандующий Объединенными вооруженными силами стран-участниц Варшавского договора И. И. Якубовский в ближайшие дни принялся проводить консультации в Варшаве, а затем посетил Берлин, Софию и Будапешт. Было принято соломоново решение: организовать совместные военные учения в Чехословакии.

Правительство ЧССР сразу оказывалось в цугцванге: оно либо соглашалось на проведение маневров, и страна была бы оккупирована дружественными ей «братскими войсками», либо отказывалось их проводить, и тогда страна была бы оккупирована враждебными ей «братскими войсками».

Прага дала согласие на большие маневры под названием «Шумава». 19 июня в ЧССР были введены войска соцстран общей численностью не более 16 тысяч человек. Часть военных действительно участвовали потом в оккупации Чехословакии, поскольку до конца августа не были выведены с ее территории (впрочем, в полумиллионном «ограниченном» воинском контингенте, введенном в ЧССР, их участие было чисто символическим).

Тем временем продолжалась напряженная работа в Берлине, где готовились к новой, после 1939 г., оккупации Чехословакии. Сотрудники Штази (Министерства государственной безопасности ГДР) составляли (или фабриковали) досье на всех деятелей «Пражской весны». Позднее этот компромат использовался при массовых чистках в руководстве КПЧ.

В Праге же невиданным половодьем разливалась свобода: здесь приступили к выполнению объявленной ранее программы. 24 апреля правительство ЧССР сделало заявление о том, что в стране будет отменена цензура и разрешен свободный выезд за границу, в том числе в западные страны, будут реабилитированы жертвы политических репрессий и проведены экономические реформы. Разумеется, правительство клялось в верности Москве и странам Варшавского договора. Так всегда поступают в «террариуме единомышленников».

Неожиданно у Дубчека и его «социализма с человеческим лицом» нашлось немало союзников за рубежом. Поддержку ему выразили руководители Румынии и Югославии, лидеры компартий Франции и Италии, а также целого ряда левых организаций Германии и Франции, где начиналась своя «Парижская весна 68-го».

Невольным союзником пражских реформаторов стал и… Мао Цзэдун. Впоследствии Л. И. Брежнев признал, что вовремя остановить опасное развитие событий в Праге помешало то, что максимум внимания пришлось уделять развенчанию ревизии ленинизма слева, со стороны Мао Цзэдуна.

В самой Чехословакии реформаторы ощущали поддержку почти всего населения страны (особенно студентов и интеллектуалов). В ответ 18 июля, выступая по телевидению, Александр Дубчек обещал и впредь «проводить такую политику, чтобы социализм не утратил свое человеческое лицо».

Глашатаем перемен, символом чешской гласности стал еженедельник Союза писателей «Literani listy». В теле- и радиопередачах, как в 1991 г. в СССР, звучали самые разные дискуссионные мнения. Был создан «Клуб ангажированных беспартийных». Заговорили о создании Социал-демократической партии. После многих лет гонений воспрянула духом католическая церковь. Одно из звеньев железного занавеса зримо стало расшатываться.

Кульминацией «Пражской весны» стал день 27 июня 1968 г. В этот день писатель Людвик Вацулик и еще 67 интеллектуалов, писателей, деятелей искусства подписали манифест «Две тысячи слов», подводя свой жесткий и правдивый итог двадцатилетнему правлению коммунистов. Дальнейшая демократизация страны, говорилось в манифесте, должна проводиться уже без участия КПЧ. В то же время, пока партия будет продолжать реформы, ей нужно оказывать всемерную поддержку: «Свое правительство мы можем заверить в том, что будем следовать за ним даже с оружием в руках, лишь бы оно продолжало делать то, на что получило наши полномочия».

Однако время уже уходило. В манифесте были сказаны пророческие слова: «Наступает лето с каникулами и отпусками, когда мы по старой привычке захотим все бросить. Но право же, наши уважаемые противники не позволят себе отдыха».

14—15 июля на встрече пяти руководителей соцстран в Варшаве обсуждался манифест «Две тысячи слов». Болгарский лидер Тодор Живков призвал оккупировать ЧССР войсками стран Варшавского договора, поскольку лишь это позволит победить «контрреволюцию»: «…Мы спасем Чехословакию. Мы удержим ее в нашей социалистической системе и Варшавском договоре, в рядах наших братских партий…»

Об этом же говорили и выступавшие ранее Ульбрихт и Гомулка. Последний воскликнул: «Товарищи, там создалась обстановка политического и морального террора…» Ульбрихт же буквально набросился на Яноша Кадара, когда ему показалось, что венгерский руководитель медлит с ответом: «Но, дорогой товарищ Кадар, следующий удар будет направлен против вас, против Венгерской Народной Республики».

На этом совещании «ястребов» Брежнев был, пожалуй, единственным, кто занял умеренную позицию. На срочно созванном в Москве 17 июля Пленуме ЦК КПСС он все еще стремился оттянуть начало военной операции, не оставляя надежды договориться с руководством ЦК КПЧ. «Видно было, что советский лидер всеми силами пытался обойтись без применения войск», – пишет российский историк Н. Н. Платошкин («Весна и осень чехословацкого социализма. Чехословакия в 1938–1968 гг.». Ч. 2, 2016).

Но с 22 июля подготовка к вторжению в ЧССР шла уже полным ходом. В таких условиях «социализму с человеческим лицом» было не выжить.

В ночь на 21 августа 1968 г. армии пяти соцстран вторглись на территорию шестой соцстраны. Уникальный эксперимент по строительству социалистического государства другого типа был насильственно прерван сторонниками социализма ленинско-сталинского образца. Почти все реформы, начатые Дубчеком, были свернуты. «Пражская весна» окончилась.

Лишь 20 лет спустя в странах Восточной Европы вновь возвратились к идее «социализма с человеческим лицом». Однако было уже поздно. Социализм стал вызывать в этих странах слишком сильное отторжение.

Бархатная революция 1989 г. положила конец всяким надеждам на «третий путь» – не коммунистический и не капиталистический. Чехословакия распалась на два независимых государства, Чехию и Словакию, которые в 2004 г. вступили в Европейский союз.

1969 г.

За восемь лет до этого, 25 мая 1961 г., президент Джон Ф. Кеннеди призвал американцев покорить Луну: «Мы обязаны до конца этого десятилетия осуществить высадку человека на Луну. Конечно, с последующим возвращением на Землю». Поставленная задача была выполнена в рекордные сроки – всего через восемь лет. Всеобщая эйфория не знала границ. Около полумиллиарда человек в 49 странах мира следили за прямой трансляцией с Луны – планеты, расположенной почти в 400 тысячах километров от Земли. В те памятные дни вера в прогресс была невероятной. Казалось, человек может добиться всего, чего захочет.

На самом деле первая лунная экспедиция изобиловала техническими просчетами. Стремясь опередить СССР, руководители американской космонавтики согласились отправить на Луну корабль, в котором имелись недоделки. Исправлять их времени не было. Во второй половине 1969 г. русские могли первыми побывать на Луне – лишить американцев последней возможности стать хоть в чем-то «первыми в космосе», ведь в двух других «номинациях» – первый космический аппарат и первый человек в космосе (спутник; Юрий Гагарин) – Москва одержала победу за явным преимуществом. Вашингтон намеревался отыграться на единственном оставшемся поле сражения – на Луне.

Корабль с астронавтами уже стартовал, хотя руководители полета не знали ответа на ряд важнейших вопросов. Что делать, если на Луне выявятся неполадки в конструкции корабля? Удастся ли их устранить? Как спасти астронавтов, если у них не будет возможности взлететь с Луны? Можно ли прийти им на помощь? Вообще сколько времени остается на проведение спасательных работ? Сколько времени человек может выжить на Луне?

Но было уже поздно думать о промахах. Корабль «Аполлон-11» неумолимо приближался к Луне. Спокойствие, только море спокойствия!

Двадцатого июля 1969 г. все смешалось в американском Центре управления полетом. Здесь царили эйфория и страх, удивление и сомнение. Началась решающая часть экспедиции. В 18 часов 47 минут по среднеевропейскому времени спускаемый аппарат отстыковался от орбитального корабля и начал полет к поверхности Луны. На борту его находились астронавты Нил Армстронг (1930–2012) и Эдвин Олдрин (1930). В 21.05 аппарат стал заходить на посадку. Она была намечена в районе Mare Tranquillitatis – моря Спокойствия.

В последнюю минуту астронавты заметили, что их мчит прямо на огромный камень, лежащий возле кратера. Это грозило неизбежной катастрофой. Если аппарат опустится на край камня или рухнет в глубь кратера, он уже не сумеет взлететь.

До Луны оставалось всего 200 метров. Армстронг переключил на ручное управление, и, мчась со скоростью 80 километров в час, «Eagle» («Орел» – так назвали лунный «челнок») перемахнул через камень. Промчавшись еще шесть километров на запад от кратера, «челнок» наконец коснулся грунта. Посадка прошла так мягко, что астронавты, видевшие вокруг лишь огромное облако пыли, поднятое двигателями корабля, даже не заметили момент соприкосновения. Прошло 103 часа после старта с мыса Кеннеди.

Через восемнадцать секунд Армстронг заглушил двигатель. «Хьюстон, пункт прибытия – Tranquility Base, база Спокойствия. Орел совершил посадку». Этот сигнал – «база Спокойствия» – заранее решено было использовать, когда спускаемый аппарат окажется на Луне. В 21.17 раздался ответ из Центра управления полетом: «Вас понял, спокойствие. Народ здесь просто посинел. Теперь мы хоть вздохнем спокойно. Большое спасибо!»

Однако Армстронг и Олдрин меньше всего думали о покое. Затаив дыхание, они ждали дальнейших событий. Было непонятно, как среагирует поверхность Луны на появление аппарата весом две с половиной тонны. Что если его опоры провалятся в расселину или увязнут в лунной пыли? А если в момент посадки отскочил камень и пробил бак с топливом? Как тогда взлететь с Луны?

Однако астронавты столкнулись совсем с иной, нештатной ситуацией. Сразу после посадки они стали откачивать воздух из гелиевого бака; при этом гелий, охлажденный до –268 °С, проник в топливопровод. В нем образовалась ледяная пробка. Тем временем тепло остывающих двигателей разогревало топливо. Давление стало расти. Если бы топливопровод лопнул, топливо попало бы в двигатель, и тот взорвался бы. Аппарат превратился в бомбу замедленного действия. Прошло полчаса, пока не стало ясно, что беда и на этот раз миновала. Солнечные лучи растопили ледяную пробку.

Наконец, астронавты стали готовиться к первой прогулке по Луне. Еще одна неожиданность! Облачившись в громоздкие скафандры, весившие на Земле больше 137 килограммов, и пристегнув рюкзаки, где находились системы жизнеобеспечения, они заметили новую промашку конструкторов. Кабина, напичканная приборами, была тесна для них. Они чувствовали себя здесь, как пресловутые слоны, загнанные в посудную лавку. Всюду торчали мониторы, кабели, тумблеры. Одно неловкое движение, и они что-нибудь сломали бы.

Беспокоило их и другое. Им пришлось сбрасывать давление в кабине до нуля. Удастся ли потом восстановить заданный режим? Им еще предстоит помучиться с этим. Пока же, в 3 часа 39 минут 21 июля по среднеевропейскому времени, 21 час 39 минут 20 июля по хьюстонскому времени, Армстронг и Олдрин открыли люк и покинули «Eagle». Что их там ждало?

Нил Армстронг высаживается на поверхность Луны. 21 июля 1969 г.

Миллиарды лет на поверхность Луны падают метеориты. Там нет атмосферы, поэтому ничто не сдерживает их полет. В любой момент бомба, летящая с неба, может пробить лунный «челнок».

Та же опасность могла ждать и самих астронавтов на прогулке. Если метеорит – допустим, крохотный камешек – попал бы в кого-то из них, то наверняка пробил бы скафандр. После разгерметизации можно было прожить всего две минуты. Этого времени не хватило бы, чтобы в сковывающем движения скафандре добежать до «челнока», подняться по лестнице и протиснуться в узкий люк.

Даже при крохотном повреждении будет трудно спастись. Пострадавшему надо подняться на борт «челнока» и включить систему, нагнетающую давление. Второй астронавт останется снаружи и будет ждать, пока коллега не починит скафандр. Только в этом случае он может вернуться на борт, ведь для этого надо снова сбросить давление внутри кабины, чтобы избежать его резкого перепада.

А если пострадавший поднимется в «челнок» и потеряет сознание? Мало ли, нехватка кислорода, последствия удара… Что делать тому, кто остался снаружи? Как сбросить давление, чтобы попасть назад, на борт? Снаружи есть спускной клапан, но с его помощью можно откачать лишь остатки воздуха. Как только внутри «челнока» установится нормальное давление, астронавт, оставшийся снаружи, уже не сумеет вернуться назад, если ему не поможет коллега. Если тот умрет, второй тоже обречен.

…Но прогулка прошла успешно. Армстронг и Олдрин впервые в истории человечества ступили на поверхность другой планеты – Луны. Исторические слова были сказаны: «Это маленький шаг одного человека, но гигантский шаг человечества!» (Армстронг). Фото- и киносъемка проведена. Американский флаг установлен. Собрано около 22 килограммов образцов лунного грунта и пыли. Всего астронавты провели на Луне почти 2,5 часа, пройдя по незнакомой планете около километра, но стараясь при этом не удаляться от «челнока» (наибольшее удаление составило 60 метров).

После пребывания на Луне астронавты успешно вернулись на корабль «Аполлон-11», все это время дежуривший на окололунной орбите. Здесь их ждал третий член экипажа – Майкл Коллинз. Завершив экспедицию, корабль направился к Земле. 24 июля астронавты успешно совершили посадку в заданном районе акватории Тихого океана.

Покорение Луны, к счастью, не потребовало жертв. А ведь в тот момент, когда спускаемый аппарат достиг поверхности Луны, никто не знал и не мог предположить, чем обернется дерзкий вызов, брошенный человеком Природе. Многие не верили, что аппарат, доставивший людей на Луну, сумеет стартовать с ее поверхности и достигнет орбитального корабля. Однако худшие опасения не сбылись. В тот судьбоносный день соединились мужество, точный расчет, находчивость и неожиданное везение.

1974 г.

В XX веке революции были обильны, как июльские дожди, и с ними так же щедро, как водица, лилась кровь.

«Свободы сеятели» долго подтягивались к этому столетию, упорно шли, сердечно будили друг друга бумажными колокольчиками. Откуда-то по-над ними, из-за долов и домов, появлялись хмурые люди, звали всех к топору, звонили в набат. Вместо протяжных мелодий благовеста всюду слышался красный смех.

«Теперь, когда все топоры своего дорубились, когда все посеянное взошло, – видно нам, как заблудились, как зачадились те молодые, самонадеянные, кто думали террором, кровавым восстанием и гражданской войной сделать страну справедливой и счастливой», – так кратко изложил историю русской революции Александр Исаевич Солженицын (1918–2008) в своем подпольном воззвании «Жить не по лжи!» (1972–1973), опубликованном в самиздате 13 февраля 1974 г. и тогда же появившемся на Западе.

Это краткое «послесловие к подвигам пламенных революционеров» одинаково точно описывало итоги других кровавых восстаний и революций, сотрясавших Европу и Азию последние два столетия. Все свершалось с неумолимостью физического закона: «Гнусность методов распложается в гнусности результатов». Так точен был в человеческом обществе незримый нравственный закон, губивший целые генерации революционеров. Начав проливать кровь, они не останавливались перед тем, чтобы истребить немалую часть своих соратников в страхе перед ними, а затем огородить незримой, секретной полицией остальной народ в страхе перед ним. Этот страх буквально лишал разума победителей, и только террор ненадолго избавлял их от страха.

Красное колесо революции не могло никого освободить. Оно приносило в мир еще большее угнетение. Во второй половине XX в. это стало очевидно. Кровавые революции – удел нетерпеливых безумцев, и новый мир на руинах старого они будут строить все в том же нетерпении и безумии. Тем больший интерес у политиков начали вызывать революции, совершающиеся мирным путем и избегающие «гнусности методов».

Эссе А. И. Солженицына «Жить не по лжи». Париж, 1974 г.

Еще на рубеже XX в. свои средства борьбы, не приносящие в этот мир зла, предложил великий индийский философ и политик Мохандас (Махатма) Ганди (1869–1948). Он стал идеологом ненасильственного сопротивления, включающего забастовки, бойкоты, символические протесты, отказ от сотрудничества с властями и другие методы гражданского неповиновения. Жить надо, «не участвуя в зле, но и не противясь ему насилием» (М. А. Алданов. «Ганди», 1931).

Солженицын, поведя в 1960-е свою борьбу с советской властью, с самого начала ясно понимал, что вести ее надо только мирным путем. Это единственный путь, приводящий к цели. Все остальные «99 путей» кажутся легкими и быстрыми, но они несут только смерть, физическую или духовную, и другим, и самим революционерам.

Писатель вспоминал о методах Ганди. Но как их было применить теперь в СССР? «На Западе люди знают забастовки, демонстрации протеста, – но мы слишком забиты, нам это страшно» (Солженицын). Почти всем советским людям, помнившим, как легко арестовывали за любой протест и 40, и 10 лет назад, немыслимо было выйти на улицу с плакатом «Соблюдайте вашу Конституцию!» или объявить парторгу завода, что всё, баста: «Стачка!»

Солженицын предложил свой путь, единственно возможный в тогдашних советских условиях. Он был легче и доступнее «гражданского неповиновения по Ганди» (Солженицын). Следовало «ни в чём не поддерживать лжи сознательно!» Или «жить не по лжи!»

Это была та «теория малых дел», которую с такой ненавистью когда-то отвергли большевики, гнавшиеся за призраком власти. Но ведь малые песчинки, носимые ветром, исподволь стачивают целые скалы, тогда как эскадрилья крупных самолетов, направившись на те же скалы, разобьется и погибнет, не причинив камню вреда. Вот и то, что предлагал Солженицын в своем воззвании, должно было непрестанно обтачивать и шлифовать Советское государство, меняя его. Биться же с ним настырно, как теленок бодается с дубом, было бесполезно.

Писателям следовало не писать и не публиковать ни единой фразы, «искривляющей» правду. Учителям и воспитателям – не произносить лживых сентенций, а актерам – уклоняться от игры в лживых спектаклях. Художникам и скульпторам – не увековечивать лживое величие политических деятелей, а композиторам – не прославлять их в музыке и песнях. Ученым – не приводить «ни устно, ни письменно ни одной “руководящей” цитаты из угождения, для страховки, для успеха своей работы». Рядовым служащим и молодежи – не ходить на собрания и демонстрации, не брать в руки транспаранты, не голосовать. Пришла пора стать «честным человеком, достойным уважения и детей своих и современников».

Если кому-то и покажутся эти чисто советские методы ненасильственного сопротивления пустячными, бесполезными, то эти скептики правы только, пока к этим методам прибегают немногие. «Будут нас тысячи – и не управятся ни с кем ничего поделать. Станут нас десятки тысяч – и мы не узнаем нашей страны!»

А. И. Солженицын начал писать воззвание «Жить не по лжи!» в 1972 г. и закончил его в конце августа 1973 г. Текст был помещен в несколько тайников. Его следовало немедленно опубликовать, как только писатель будет арестован. Давно ожидаемое свершилось 12 февраля 1974 г. В этот день Солженицына задержали в Москве, и на следующий день его воззвание появилось в самиздате, помеченное датой ареста. В ночь с 12 на 13 февраля текст был также передан иностранным корреспондентам. Уже 18 февраля его опубликовала лондонская газета «Daily Express». В том же 1974 г. «Жить не по лжи!» появилось на страницах русских эмигрантских газет («Новое русское слово», «Русская мысль») и журналов («Посев», «Вестник РСХД»).

К тому времени Солженицын был уже на Западе. 13 февраля его депортировали в ФРГ, а 15 февраля он переехал в Цюрих. 29 марта туда же, в Цюрих, отправилась из Москвы его семья.

Не прошло и двух десятилетий, как рухнула незаметно подточенная изнутри громада Советского государства. 17 сентября 1991 г. Генеральный прокурор СССР объявил о прекращении дела по статье 64 УК РСФСР («измена родине»), возбужденного в 1974 г., за отсутствием состава преступления. 25 мая 1994 г. Солженицын с женой и сыном Степаном вылетел из США в Россию. Началось его триумфальное возвращение в нашу страну, двухмесячная поездка из Магадана в Москву.

1978 г.

Творец мира был убит в праздничный день.

За восемь лет до убийства, 6 октября 1973 г., когда весь Израиль отмечал величайший религиозный праздник Йом-Кипур, египетские войска внезапно пересекли Суэцкий канал и атаковали воинские части израильтян, которые удерживали Синайский полуостров, оккупированный ими в 1967 г., во время Шестидневной войны.

Так началась война Судного дня, и, хотя египтянам не удалось вернуть себе Синайский полуостров, день 6 октября стал национальным праздником Египта. Отныне каждый год в этот день президент страны Анвар ас-Садат (1918–1981) принимал военный парад.

Начиная с 1940 г. молодой офицер Садат участвовал в деятельности подпольных обществ, стремившихся освободить Египет от британского диктата. В 1949 г. он стал одним из основателей организации «Свободные офицеры», которая три года спустя свергла коррумпированного короля Фарука.

В 1954 г. лидер «Свободных офицеров» Гамаль Абдель Насер (1918–1970) возглавил кабинет министров, а затем и Совет революционного командования Египта (с 1956 г. он – президент страны). Его другом стал враг его врага – Советский Союз.

Садат быстро выдвинулся при Насере. Уже в 1964–1966 гг. он был одним из вице-президентов Египта. С 1969 г. он – единственный вице-президент, а после скоропостижной смерти Насера – руководитель страны, потерпевшей недавно жестокое поражение от Израиля.

Уроки Шестидневной войны побудили Садата резко пересмотреть политические взгляды. Все произошло в одночасье. «В июне 1972 г. Садат внезапно без всякой мотивировки с большим раздражением объявил мне, что совсем отказывается от услуг советского военного персонала», – вспоминал посол СССР В. М. Виноградов в своем очерке «К истории советско-египетских отношений» («Тогда в Египте…», 2001). Годом ранее он так же решительно избавился от ближайших сподвижников Насера, организовав «Майскую исправительную революцию». «13 мая Анвар Садат совершил переворот, мастерски убрав со своего пути весь цвет политической и государственной элиты Египта», – отмечал советский военный представитель Г. В. Горячкин в очерке «Судьба военного переводчика в Египте» («Тогда в Египте…»).

Разорвав отношения с СССР, Садат сдружился с США. С самого начала дружбу омрачало одно: затянувшийся конфликт с Израилем, одним из главных союзников США. Смирив гордыню, Садат еще 4 февраля 1971 г. выступил с мирной инициативой, но тогда ему не поверили ни израильтяне, ни американцы.

Чтобы обрести опору и уважение в политическом мире, Садату пришлось пройти через войну Судного дня, а затем убедить и противников, и сторонников в том, что единственной задачей в ближневосточном конфликте может быть только подписание мирного договора. Окончательная победа, как и окончательное решение, здесь невозможны. Мир, который нужно установить, важнее всех территориальных притязаний, дороже клочков земли.

Анвар Садат и Менахем Бегин в Кэмп-Дэвиде. 18 сентября 1978 г.

Пока же Садат повел Египет по направлению к войне. В 1972 г., выступая в парламенте, он сказал, как о чем-то обыденном: «Война неизбежна. Какими бы ни были жертвы, мы не склонимся, не отдадим врагу ни сантиметра арабской земли».

Во время войны Судного дня в 1973 г. египетские и сирийские войска поначалу добились заметных успехов, но затем израильтяне перехватили инициативу. Впрочем, война продлилась лишь две с половиной недели и была остановлена усилиями ООН. 22 октября 1973 г. Совет Безопасности ООН принял резолюцию № 338, призывавшую противников немедленно начать мирные переговоры.

К тому времени военные потери египтян и сирийцев были уже заметно выше (по разным оценкам, от 8 до 15 тысяч убитыми), чем у израильтян (2656 погибших). Но все-таки Садат не считал эту войну своей неудачей. Египет показал израильтянам, что его армия стала заметно сильнее. С ней нельзя уже было не считаться.

Новой войны не хотели обе стороны. Начальные неудачи заставили израильских военных задуматься о том, стоит ли дальше удерживать некоторые из завоеванных в 1967 г. территорий, и прежде всего огромный Синайский полуостров. Не правильнее ли будет вернуть его, а взамен заключить с Египтом мир, избавив Израиль от войны?

Но первый шаг к примирению снова сделал Садат. Выступая в парламенте Египта 9 ноября 1977 г., он произнес: «Ради мира я готов пойти хоть на край света». Этот «край света» на самом деле граничил с Египтом. Садат пояснил, что «готов приехать в кнессет, чтобы поговорить с ними».

Премьер-министр Израиля Менахем Бегин (1913–1992) отнесся к его словам всерьез. Десять дней спустя Садат был в Тель-Авиве. 19 ноября, выступив в кнессете, он предложил израильскому правительству заключить «справедливый мир». Впервые арабская страна признала за Израилем право на существование.

Эта неожиданная встреча была «пробным шаром», разведкой намерений. Решающие переговоры между Бегином и Садатом проходили с 5 по 17 сентября 1978 г. в Кэмп-Дэвиде, резиденции американских президентов, расположенной в ста километрах к северо-западу от Вашингтона. К началу переговоров конфликт между Израилем и Египтом длился уже 30 лет – с момента создания еврейского государства.

Переговоры протекали очень трудно. В какой-то момент египетская делегация взбунтовалась. Она не желала подчиняться своему президенту. Рассорились между собой и члены израильской делегации. Несколько раз переговоры оказывались на грани срыва. И Бегин, и Садат хотели бросить все и покинуть Кэмп-Дэвид.

Американский журналист Лоуренс Райт в книге «Thirteen Days in September: Carter, Begin and Sadat at Camp David» – «13 дней в сентябре: Картер, Бегин и Садат в Кэмп-Дэвиде» (2014) пишет, что к пятому дню переговоры почти застопорились, и тогда за дело взялся президент США Джимми Картер (1924). Он сам набросал «американский мирный план». Обеим договаривающимся сторонам стало ясно, что, отвергнув этот план, они рискуют стать врагами США. Благодаря своей тактике Картер добился того, что и Садат, и Бегин наобещали ему сделать то, на что никогда не согласились бы, если бы требовали этого друг от друга, полагает Райт.

В самом деле, Картеру удалось добиться немыслимого: он убедил двух заклятых врагов подписать первый в истории Египта и Израиля документ, ставший основой мирного сосуществования между ними. Он состоял из двух рамочных соглашений. Одно предусматривало долгосрочное решение ближневосточного конфликта с учетом требований палестинского народа. Речь шла, в частности, о возможной автономии Западного берега реки Иордан и сектора Газа. Другое соглашение предполагало вывод израильских войск с Синайского полуострова и заключение мирного договора между Израилем и Египтом.

Обеим сторонам пришлось пойти на компромисс. Одна теряла часть завоеванной территории, другая отказывалась мстить. Синайский полуостров, «клочок земли» не из самых маленьких, возвращался египтянам. В свою очередь те отказывались в будущем воевать с Израилем.

«Мир дороже клочка земли», — сказал за полгода до этой встречи Садат, выступая 8 марта 1978 г. в Каире. Так и вышло. В конце 1978 г. Садат и Бегин за свою миротворческую деятельность были удостоены самой дорогой награды – Нобелевской премии мира.

Мир был достигнут. Незыблемый мир, который сохраняется вот уже более 40 лет. У Садата отпала необходимость начинать новую реваншистскую войну, к которой его подталкивали все эти годы.

26 марта 1979 г. Израиль и Египет подписали в Вашингтоне мирный договор. Согласно ему в 1982 г. последние еврейские поселенцы покинули Синайский полуостров, и тот отошел к Египту.

Для западных политиков Садат стал самым авторитетным арабским лидером, а для арабского мира – предателем. За подписание мирного договора с Израилем членство Египта в Лиге арабских государств в 1979 г. было приостановлено (лишь в 1989 г. арабские страны восстановили отношения с Египтом).

Египетские исламисты, которых в свое время жестоко преследовал Насер, также ненавидели Садата, хотя он и амнистировал многих из тех, кого бросил в тюрьму Насер.

Садат рассчитывал на то, что социальные реформы, которые он начал проводить, успокоят народ. Но он ошибался. Коррумпированные чиновники делали все, чтобы реформы провалились.

Внешний долг Египта неуклонно рос. В 1977 г. по требованию МВФ правительство отменило дотации на основные продовольственные товары. Цены на них сразу выросли.

В последний год жизни Садат, принесший стране и мир, и «клочок земли», был, словно загнанный зверь, окружен кострами ненависти. Исламский фронт, прежде представленный лишь «Братьями-мусульманами», расширялся. В 1970-е гг. в Египте возникли такие радикальные организации, как «Аль-Гамаа аль-исламийя» и «Египетский исламский джихад».

Недовольство народа росло. Власти могли ответить лишь новыми репрессиями. Остро ощущая угрозу для себя, Садат распорядился арестовать сотни исламистов. Ответ не заставил себя ждать.

Добрый мир для страны оказался худым для ее президента. 6 октября 1981 г., во время военного парада, перед трибуной, где сидел Садат, внезапно остановился грузовик. Оттуда выпрыгнули солдаты с автоматами. Садат удивленно привстал. Сидевший рядом вице-президент Хосни Мубарак пытался его удержать, но напрасно.

Сцена расстрела разыгрывалась при огромном стечении публики. Раздались выстрелы. 37 точных выстрелов.

Целью заговорщиков, принадлежавших к «Исламскому джихаду» и воодушевленных недавней Исламской революцией (1979) в Иране, было свержение режима Садата и превращение страны в исламское государство. Однако их план не удался. Демонстративно убив президента и подав сигнал к началу революции, они не сумели ее осуществить. Власть удержали сторонники Садата. К руководству Египтом пришел Мубарак.

Садат погиб, но дело его живет и теперь. Ценой своей жизни он сохранил мир хотя бы в одном регионе Ближнего Востока, который еще и сегодня остается самой горячей точкой планеты.

1981 г.

1960–1970-е гг. были самым благоприятным временем для русского и всего советского народа во всем XX столетии. Прекратились войны и революции. Не было ни голода, ни потрясений, ни террора. Время как будто остановилось. Наступил «конец истории» по-советски, или, если вспоминать античное определение, советский золотой век.

Почти все эти два десятилетия руководил СССР Леонид Ильич Брежнев (1906–1982). Недаром одна из книг, посвященных ему, называется «Брежнев: Правитель «золотого века»» (С. Н. Семанов. М.: Вече, 2002). XXVI съезд КПСС, проходивший в феврале-марте 1981 г., стал его апофеозом – «обожествлением», если вернуться опять же к античному смыслу этого слова.

В тот год руководитель КПСС (с 1964 г.), Председатель Президиума Верховного Совета СССР (с 1977 г.), Герой Социалистического Труда (1961), маршал (с 1976 г.) Брежнев в четвертый раз стал Героем Советского Союза (также в 1966, 1976 и 1978 гг.). Ордена сыпались на него, «как из сказочной корзины» (Семанов). Высшие военные награды покрывали его маршальский мундир, как бряцающие значки. «Это превратилось у него в нечто болезненное, почти маниакальное» (Семанов). На глазах у страны, наблюдавшей эту гротескную картину с вручением наград, аплодисментами и поцелуями политических старцев, он превращался в живого бога – точнее, человекобога, ибо достиг того возраста и той степени старости, когда пора было задуматься о преемнике.

По воспоминаниям министра иностранных дел А. А. Громыко, «в последние два-три года до кончины он (Брежнев. – А. В.) фактически пребывал в нерабочем состоянии» («Памятное. Испытание временем». Кн. 2, гл. 13. 2015). Другой соратник Брежнева, первый секретарь Московского горкома КПСС В. В. Гришин вспоминал, что Брежнев, «по слухам, хотел на ближайшем Пленуме ЦК рекомендовать Щербицкого (В. В. Щербицкий руководил компартией Украины. – А. В.) Генеральным секретарем ЦК КПСС, а самому перейти на должность Председателя ЦК партии» («Катастрофа. От Хрущева до Горбачева», 2010).

Признаки скорого возможного упадка страны становились все ощутимее. И не случайно в отчетном докладе ЦК КПСС XXVI съезду КПСС, с которым Брежнев выступил 23 февраля 1981 г., прозвучали такие странные, на первый взгляд, слова: «Экономика должна быть экономной – таково требование времени».

Л. И. Брежнев на XXVI съезде КПСС. 1981 г.

Этот лозунг вошел во второй раздел доклада, который готовили три помощника Брежнева – А. Е. Бовин (1930–2004), Г. А. Арбатов и Н. Н. Иноземцев.

Обычно упомянутую фразу приписывают Бовину. Например, политический советник Брежнева В. А. Печенев впоследствии упоминал, что именно Бовин был автором «наиболее ярких лозунгов брежневского времени: “Экономика должна быть экономной!” “Мы встали на этот путь и с него не свернем!”».

Сам Бовин, спичрайтер Брежнева в 1970–1982 гг., признавался, что совершенно не помнит, он ли написал эту фразу или другие, но в своих воспоминаниях охотно пояснил, какой смысл вкладывался в те слова, которые, с риторической точки зрения, казались «маслом масляным», то есть чистой тавтологией.

«Речь шла о том, что наша экономика слишком расточительна. У нас – по сравнению с лучшими мировыми показателями – на одну единицу национального дохода тратится значительно больше труда, сырья и электроэнергии. Значит, если мы хотим идти вперед, надо научиться полнее, рациональнее использовать наличные ресурсы» (А. Е. Бовин. «XX век как жизнь. Воспоминания», 2017). Следовало либо снизить капиталовложения, либо повысить отдачу с каждого вложенного рубля. «В переводе на лозунговый, массово-политический язык это и звучало: “Экономика должна быть экономной!”» (Бовин)

На золотом фоне времени явственно проступали прорехи. Цифры начинали тревожить, а некоторые – даже пугать.

Среднегодовые темпы прироста национального дохода, составлявшие, по официальным данным, в 1971–1975 гг. 5,7 %, снизились в годы 10-й пятилетки (1976–1980) до 4,3 %, а в годы 11-й пятилетки (1981–1985) до 3,6 %.

Плановые задания по увеличению валовой продукции промышленности в 10-й пятилетке удалось выполнить на 67 %, в 11-й – на 77 %; по увеличению продукции сельского хозяйства – соответственно на 56 и 42 %. Задания 11-й пятилетки, утвержденные на XXVI съезде КПСС, не были выполнены ни по одному показателю.

В 1979 г. комиссия под руководством заместителя председателя Совета министров академика В. А. Кириллина подготовила закрытый доклад о состоянии советской экономики. Из него явствовало, что страна начала безнадежно отставать в использовании передовых технологий. Требовалось решительное реформирование экономики.

Близилось время перемен – может быть, очень трудных перемен. Со скорой смертью Брежнева золотой век СССР подошел к концу.

1987 г.

В тот день, 12 июня 1987 г., в Западном Берлине к Бранденбургским воротам подошел состарившийся киноковбой, полузабытый актер довоенного Голливуда, а теперь 40-й президент США Рональд Рейган (1911–2004) и, обращаясь к вознесшейся здесь стене, словно стремясь докричаться до того, кто сидел за полторы тысячи километров от него за другой могучей стеной – кремлевской, твердым, хорошо поставленным голосом произнес: «Tear down this wall!» – «Разрушьте эту стену!»

Рейган был избран президентом США осенью 1980 г. В июне 1982 г. он впервые посетил Западный Берлин и впервые заговорил об этой безмолвной, грозной громаде, что намертво рассекла Берлин на две части, – о Берлинской стене: «Я хотел бы задать вопрос советским вождям. […] Почему тут стена?»

В 1986 г., по случаю 25-летия со дня возведения Берлинской стены, Рейган ответил на вопрос корреспондента западногерманской газеты «Bild» о том, когда, по его мнению, стену наконец снесут. Рейган сказал: «Я взываю к ответственным лицам: снесите ее».

В июне 1987 г., когда Рейган вновь прибыл в Западный Берлин по случаю празднеств, устроенных в связи с 750-летием города, его встретила огромная толпа демонстрантов (около 50 тысяч человек), протестовавших против его приезда, ведь он считался «ястребом», ярым сторонником гонки вооружений. Активисты левых партий были убеждены, что главная угроза миру исходит от Рейгана и что своими действиями он может спровоцировать ядерную войну, в то время как его основный идеологический противник – Генеральный секретарь ЦК КПСС Михаил Сергеевич Горбачев (1931), наоборот, зарекомендовал себя борцом за мир. В Западном Берлине Рейгана враждебно называли «Aufrüster» («Вооружающийся»), а Горбачева одобрительно – «Abrüster» («Разоружающийся»).

Рейган должен был выступить с речью. Готовя визит, его помощники долго спорили о том, какую речь ему надо произнести. Некоторые советовали избегать резких заявлений, чтобы не осложнять отношений с СССР. Другие, в том числе спичрайтер Питер Робинсон, думали иначе. Готовясь к написанию речи, Робинсон побывал в Западном Берлине и убедился, что берлинцев очень раздражает стена.

18 мая 1987 г. Рейган встретился со своими помощниками и посмотрел подготовленный текст. Глава его администрации Говард Бейкер сразу покачал головой и сказал, что это недостойно президента, это звучит как-то экстремистски. Колин Пауэлл, тогда заместитель директора Совета национальной безопасности, согласился с ним. Однако Рейгану все понравилось («U. S. News & World Report», июнь 2007).

По прибытии в Западный Берлин президента США и его жену Нэнси привезли в Рейхстаг. С балкона здания они посмотрели на Берлинскую стену. В 14.00 Рейган был уже у Бранденбургских ворот, где ему предстояло произнести речь. Среди многочисленных гостей, собравшихся здесь, были президент ФРГ Рихард фон Вайцзеккер, федеральный канцлер Гельмут Коль и бургомистр Берлина Эберхард Дипген.

К 1987 г. политика СССР при М. С. Горбачеве уже заметно изменилась. Рейган сказал: «Мы приветствуем перестройку и гласность, поскольку мы полагаем, что свобода и безопасность идут вместе. […] Есть один ход, который Советы могут сделать, который был бы безошибочным, который станет символом свободы и мира. Генеральный секретарь Горбачев, если вы ищете мир, если вы ищете процветания для Советского Союза и Восточной Европы, если вы ищете либерализацию: приезжайте сюда, к этим воротам! Господин Горбачев, откройте эти ворота! Господин Горбачев, разрушьте эту стену!»

Рональд Рейган выступает в Берлине 12 июня 1987 г.

Еще одной кульминацией речи Рейгана стал его призыв прекратить гонку вооружений (он намекнул на советские ракеты SS-20 с ядерной боеголовкой). Перед СССР и США открывается возможность «не только ограничить гонку вооружений, но и впервые уничтожить целый класс ядерного оружия».

В конце своей речи Рейган пророчески сказал, что стена будет разрушена: «Сегодня я смотрел на стену с Рейхстага, символа немецкого единства, и я заметил на стене слова, написанные краской, возможно, каким-нибудь молодым берлинцем: «Эта стена рухнет. Уверенность станет реальностью». Да, эта стена, рассекшая Европу, рухнет. Она не может противостоять уверенности; она не может противостоять правде. Стена не может противостоять свободе».

Как ни странно, берлинская речь Рейгана не вызвала тогда особого отклика в СМИ. Советские газеты сообщили, что Рейган выступил с откровенно провокационной речью. Тогдашний член Политбюро ЦК СЕПГ (правящей партии ГДР. – А. В.) Гюнтер Шабовски назвал ее «абсурдной» («USA Today», 12.06.2007).

Наоборот, Гельмут Коль сказал, что никогда не забудет тот день, когда стоял рядом с Рейганом и тот вдруг призвал Горбачева снести Берлинскую стену. Канцлер признался, что «это был счастливый случай для всего мира, и прежде всего для Европы» («USA Today», 7.06.2004).

Со словами политиков часто бывает так: одни выдерживают испытание временем, другие – нет. С берлинской речью Рейгана все обстоит парадоксальнее. Когда она была произнесена, ей уделили слишком мало внимания, посчитав фразу «господин Горбачев, разрушьте эту стену!» скорее неудачной шуткой или фантазией.

Джон Корнблум, высокопоставленный американский дипломат, работавший в Берлине в середине 1980-х, а в 1997–2001 – посол США в Германии, признался в июне 2007 г. в интервью «Deutsche Welle»: «Вплоть до падения Берлинской стены в 1989 г. эта речь совсем не имела того значения, которое придается ей теперь».

Когда же через два с половиной года Берлинская стена пала, Рейган стал вдруг если уж не титаном, сокрушившим ее, то, по крайней мере, человеком, сделавшим больше всех для ее падения.

Сами последующие события придали новый смысл и всей речи Рейгана, и ее главным словам: «Господин Горбачев, разрушьте эту стену!»

В понедельник, 4 сентября 1989 г., в Лейпциге состоялась массовая антиправительственная демонстрация (первая в ГДР с 17.06.1953). 10 сентября 1989 г. Венгрия открыла границу с Австрией для беженцев из ГДР. В понедельник, 9 октября 1989 г., в антиправительственной демонстрации в Лейпциге приняли участие около 70 тысяч человек. 17 октября 1989 г. под давлением Политбюро ЦК СЕПГ Генеральный секретарь партии Эрих Хонеккер был вынужден подать в отставку. 9 ноября 1989 г. Берлинская стена пала. 3 октября 1990 г. две Германии, Западная и Восточная, воссоединились.

1988 г.

XIX партконференция длилась всего четыре дня, с 28 июня по 1 июля 1988 г., и была, как выразился российский писатель Б. Д. Минаев, «промежуточным, экстренным съездом партии» («Ельцин», 2010). Подобные конференции не проводились в стране с 1941 г.

Но теперь слишком много проблем принесла перестройка всей советской системы, и откладывать их решение до нового съезда не было времени. Заголовки резолюций, принятых по ходу конференции, отражают почти весь круг вопросов, обсуждавшихся тогда в Москве: «О демократизации советского общества и реформе политической системы», «О борьбе с бюрократизмом», «О межнациональных отношениях», «О гласности» и «О правовой реформе».

Е. К. Лигачев

Почти весь… Потому что шестая резолюция, которую могли бы принять тогда, носила бы название «О поведении товарища Ельцина».

В октябре 1987 г. Борис Николаевич Ельцин (1931–2007) крайне резко выступил на Пленуме ЦК КПСС и был немедленно испепелен партийными громовержцами. Тогда же, осенью 1987 г., его освободили от должности первого секретаря Московского горкома КПСС, а в феврале 1988 г. – от обязанностей кандидата в члены Политбюро ЦК КПСС.

Тем не менее он был в числе участников конференции и 1 июля получил разрешение выступить – все-таки он оставался членом ЦК, первым заместителем председателя Госстроя СССР.

Поначалу его речь выглядела покаянной, как и ожидали собравшиеся. Он говорил про свое «нечленораздельное» выступление на Пленуме, про тогдашнюю болезнь, ставшую причиной «инцидента». Признавался в интервью иностранным журналистам.

Но вот уже 4000 делегатов замерли от удивления. Все переменилось в речи Ельцина. Он решительно перешел в атаку и начал говорить то, что не позволялось произносить с партийной трибуны.

На всю страну он сообщил, что в партии есть зоны «вне критики». Он разоблачил привилегии «партийной знати». Он, наконец, призвал перетряхнуть все руководство партии: «Считаю, что некоторые члены Политбюро, виновные как члены коллективного органа, облеченные доверием ЦК и партии, должны ответить: почему страна и партия доведены до такого состояния? И после этого вывести их из состава Политбюро».

Одно имя он назвал сразу же. Он сказал, что из состава Политбюро должен быть немедленно «удален» Егор Кузьмич Лигачев (1920). Так был найден «главный враг» Перестройки. В ближайшие три года он стал самой ненавистной политической фигурой в стране. Все это время в СМИ не прекращались нападки на него. И все это время он достойно защищался, доказывая, что его дело правое, а Ельцин и все, кто пошел за ним, не правы.

Уже в тот день он впервые сказал это. «Ты, Борис, не прав! – громко произнес он прямо из Президиума, пока Ельцин выступал со своей «оправдательной» речью. – Мы с тобой уже не только в тактике расходимся. Борис, ты обладаешь огромной энергией, но эта энергия не созидательная, а разрушительная!»

В стенограмме конференции будет записано следующее: «Борис, ты пришел к неверному выводу!» А в одном из «монологов» Г. В. Хазанова фраза Лигачева обретет свой «канонический» вид: «Борис, ты не прав!» В стране же стали необычайно популярны значки с надписью: «Борис, ты прав!»

Время рассудило их спор. И пока шел суд Времени, распался Советский Союз, в стране изменился государственный строй, была разрушена промышленность, уничтожены многие отрасли народного хозяйства, произошло обнищание большей части населения бывшего СССР, начались нескончаемые межнациональные конфликты и «бандитские войны», жертвами которых стали многие сотни тысяч людей.

Обо всем этом, еще очень смутно представляя, что может произойти со страной, и пытался предупредить народ почти не услышанный никем Лигачев. Судьба дала ему очень долгую жизнь, и он давно успел убедиться, что, бросив в тот летний день свою взволнованную реплику «Ты, Борис, не прав!», сам был абсолютно прав.

В 1999 г. немецкий писатель Кристиан фон Дитфурт издал альтернативно-исторический роман «Die Mauer steht am Rhein. Deutschland nach dem Sieg des Sozialismus» – «Стена стоит на Рейне. Германия после победы социализма». В этой книге Лигачев побеждает своего оппонента не только на словах, но и на деле. Он совершает путч, приходит к власти и с успехом отстаивает завоевания социализма.

Действие в романе начинается в 1987 г., незадолго до XIX партконференции в Москве, показавшей, что КПСС уже не способна бороться со своими противниками даже внутри партии. Но все теперь дано иное. Реформаторы во главе с Ельциным все время убеждаются на опыте, что они не правы. Торжествуют консерваторы и их вождь Лигачев. Они свергают Горбачева и с успехом противостоят США и их союзникам. Чтобы избежать ядерной войны, США, Великобритания и Франция подписывают с СССР Женевский договор, по которому две Германии, Западная и Восточная, воссоединяются – точнее говоря, ФРГ становится частью ГДР. Войска НАТО выводятся с территории Западной Германии, и там размещаются советские войска. Наконец, 3 октября 1990 г. провозглашается «Демократическая Республика Германия». Страна уверенно идет к торжеству социализма. Что ж, у этой альтернативы для Германии тоже было право на существование.

Если бы роман Дитфурта был экранизирован в современной России, то в финальных кадрах депутаты очередного съезда КПСС встречали бы появление на трибуне своего любимца, великого вождя партии, не только нескончаемыми овациями, но и беспрерывным скандированием фразы: «Егор, ты прав!»

1989 г.

8 декабря 1991 г. Республика Беларусь, Российская Федерация и Украина подписали «Соглашения о создании Содружества Независимых Государств», или Беловежские соглашения. Советский Союз перестал существовать.

Холодная война окончилась. В ней победили Соединенные Штаты Америки.

Вскоре после их триумфа, в 1992 г., вышла книга американского философа японского происхождения Фрэнсиса Фукуямы (1952) со знаменательным названием «The End of History and the Last Man» – «Конец истории и последний человек» (Рус. изд. 2004).

Ее основные идеи, впрочем, были обнародованы еще раньше, в 1989 г., когда Фукуяма опубликовал статью «Конец истории?». Летом 1989 г. она вышла в издаваемом раз в два месяца американском журнале «The National Interest», а в конце года появилась и в ежеквартальном австрийском журнале «Europäische Rundschau» (№ 4). Статья вызвала сенсацию, но ее автор как будто еще не был уверен в своей правоте.

Три года спустя он подвел окончательную черту и под холодной войной, и, может быть, под всеми крупными войнами вообще. В эти три года его критики, «понимая историю в обычном смысле, как последовательность событий» («Конец истории и…), указывали ему на «новые исторические повороты» – вторжение Ирака в Кувейт, подавление китайскими военными массовых протестов на площади Тяньаньмэнь. Он справедливо возражал, что эти мелкие (по историческим меркам) события будут повторяться и впредь. Но ничего великого уже не должно свершиться. Подошла к концу «История с большой буквы – то есть история, понимаемая как единый, логически последовательный эволюционный процесс, рассматриваемый с учетом опыта всех времен и народов» («Конец истории и…), ведь «эволюция человеческих обществ не бесконечна». Еще великие философы XIX в. Георг Гегель и Карл Маркс предсказывали это. У эволюционного исторического процесса должна быть цель. История не прекратится, пока человечество не обретет свое идеальное, окончательное устройство.

Так модница не успокоится, до тех пор пока не переберет в магазине все шляпки и не отыщет одну, для нее самую привлекательную. И так лежебока, ворочаясь в постели, не успокоится, пока ему ничто не перестанет мешать.

На протяжении почти полутораста лет после Гегеля европейские государства примеряли на себя все новые формы власти, присматриваясь к ним, как к шляпкам. Мелькали и сбрасывались на пол монархии и империи, вертелись над головой диктатуры и коррумпированные республики, заманчивым казался то фашизм, то коммунизм – их кровавый оттенок вроде бы так молодил, так был к лицу. Но и эти шляпки обреченно шли в мусорную корзину. Самая капризная «дама на свете» – народная толпа – все ерзала, впадала в смятение, сотрясала и ломала все вокруг себя, но долго не могла выбрать ничего сносного, пока не остановилась. Нашла.

«Она остановится (уже не дама, а эволюция человеческих обществ. – А. В.), когда человечество достигнет той формы общественного устройства, которая удовлетворит его самые глубокие и фундаментальные чаяния» («Конец истории и…). И такая форма все-таки была найдена к концу XX в., уверен Фукуяма. Это либеральная демократия.

Фрэнсис Фукуяма – пророк конца истории

Уже сейчас, после распада СССР и смены государственного строя в странах Восточной Европы, история в традиционном понимании этого слова завершена. В упорной конкуренции с социалистическим лагерем восторжествовала либеральная демократия – та государственная система, для которой характерны демократическая форма правления и рыночная экономика. Мир достиг высшей ступени своего развития. На этом эволюция человеческих обществ вообще прекратится. История кончится.

«То, чего искал на протяжении всей истории человек, то, что двигало ранее шагами истории, – это признание». Именно либеральная демократия решила вопрос «о признании путем замены отношений господина и раба универсальным и равным признанием», писал в своей книге Фукуяма, развивая идеи знаменитого интерпретатора Гегеля, одного из крупнейших философов русского зарубежья Александра Кожева (1902–1968), очень популярного во Франции еще в 1930—1940-е гг. (он предрекал появление «универсального и однородного государства»).

«Конец истории», по Фукуяме, это постепенное растворение всех незападных культур в западной. «Конец истории» – это «выравнивание» всех культур, их взаимная интеграция при условии, что приоритет всегда и везде будет отдаваться западным ценностям, то есть свободе и правам человека.

«Конец истории» вовсе не означает, что «больше не будут происходить важные события». Он означает лишь, что «более не будет прогресса в развитии принципов и институтов общественного устройства, поскольку все главные вопросы будут решены» («Конец истории и…).

История ближайших десятилетий и, может быть, веков сведется к тому, что окраины Западного мира – весь необъятный Юг и Восток – будут устанавливать в своих странах либерально-демократические режимы, навсегда отказываясь от культурно-исторических традиций, которые, с точки зрения Фукуямы, примитивны и нежизнеспособны. Не будет ни эллина, ни иудея, весь мир должен превратиться в глобальный Запад, мир без проблем и противоречий, рациональный, оптимистичный мир потребления.

Окончание холодной войны воодушевило не только Фукуяму, но и президента США Джорджа Буша-старшего. В 1991 г. тот гордо заявил, что установлен New World Order, «новый мировой порядок», основанный на правах человека и всеобщем стремлении к счастью.

Увы, это была прекрасная иллюзия. Уже после того как благая весть о «конце истории» и наступлении «нового мирового порядка» облетела Америку и весь мир, история вновь начала неожиданный разбег, а новый порядок стал рассыпаться, как вавилонская башня, возведенная из песка.

11 сентября 2001 г. знаменовало начало другой исторической эпохи – «эпохи борьбы с терроризмом». Геополитика снова вернулась. В мире теперь идут войны без начала и конца: Ирак, Сирия, Ливия, Йемен, Афганистан.

Политологи уже сравнивают современность с эпохой, наступившей после Французской революции, когда на протяжении четверти века в различных частях Европы шли войны, слившиеся в одну великую войну, получившую название «эпохи Наполеоновских войн» (так полагает, например, немецкий историк Михаэль Штюрмер, автор книги «Welt ohne Weltordnung. Wer wird die Erde erben?» – «Мир без мирового порядка. Кто наследует Землю?», 2006).

Позднее Фрэнсис Фукуяма, написавший в 1989 г., что, «возможно, мы являемся свидетелями не просто конца холодной войны, но конца истории как таковой, т. е. завершения эволюции идеологии и победы западной либеральной демократии во всем мире», также признал, что сделанный им вывод о «конце истории» относится лишь к западным странам. В исламском мире наблюдается совершенно иная динамика общественного развития. Так что она принесет?

1993 г.

В конце августа 1991 г. многим верилось, что новая Россия должна унаследовать все достоинства Советского Союза и искоренить все его недостатки. Наивная вера! Лучше всего о ней можно сказать словами блестящего афориста эпохи «лихих 90-х», главы правительства Российской Федерации в 1992–1998 гг. Виктора Степановича Черномырдина (1938–2010): «Хотели, как лучше, а получилось, как всегда».

Сказано это было очень кстати. В субботу, 24 июля 1993 г., мы, два молодых коммерсанта, колесившие на стареньких жигулях, занимаясь оптовыми перепродажами, случайно включили под вечер радио в машине и поняли, что к понедельнику можем остаться без денег вообще. В новостях мельком сообщили, что в ночь на понедельник, 26 июля, по всей стране прекращается прием советских денег, которые оставались в ходу и после распада СССР. В последующие две недели можно обменять имеющиеся деньги лишь в размере, эквивалентном 35 долларам США.

Постановление о проведении конфискационной денежной реформы было обнародовано именно в субботу, когда банки закрывались до понедельника. В последующие полтора дня мы без отдыха подпольно меняли рубли и скупали товары «в радиусе до Тамбова», чтобы как-то скинуть наличку. Такой уик-энд выдался тогда у многих (у меня он отбил всякий интерес заниматься бизнесом).

Не утешил и Виктор Степанович, обратившийся 6 августа к народу по ТВ. Успокаивая всех пострадавших от «технически неподготовленной» (Черномырдин) реформы, он сказал очень точные слова: «Мы хотели, как лучше, а получилось, как всегда».

По закону Черномырдина пришлось жить все 1990-е гг. Что бы ни затевалось и ни делалось, все сначала шло к худшему и даже к самому худшему, а потом героическими усилиями приходилось выправлять начатое или бросать все на полпути. Это был настоящий скоростной автокросс по ухабам в неизвестном направлении, но непременно по участку минного поля и на паленом бензине. Это время было бы совсем уж лихим и безнадежным, если бы не было таким абсурдным и веселым. Деньги и водка находились везде, и в таком состоянии мчаться на авто можно было хоть по болоту. Движение было все, цель – ничто, как когда-то сказал Троцкий.

В. С. Черномырдин славился своеобразным красноречием

И в этом движении нас непременно сопровождал голос Черномырдина, доносившийся из автомагнитолы. Его слова были всегда точны, ведь, куда бы мы ни двигались, «курс у нас один – правильный» (здесь и далее цитаты взяты из книги «Как Черномырдин спасал Россию», 2011). Куда бы мы ни двигались, всюду были видны разительные перемены: «Раньше полстраны работало, а пол – не работало. А теперь все наоборот». Остановиться было уже нельзя, мы продолжали куда-то нестись: «Мы продолжаем то, что мы уже много наделали». Иногда осматривались, пытаясь понять, в чем мы сейчас живем – в том же или в чем-то таком же. «Лучше водки хуже нету». Осмотр приводил к открытиям: «У нас еще есть люди, которые очень плохо живут. Мы это видим, ездим, слышим, читаем». И, судя по тому, что обещал Черномырдин, элегантно запутываясь в цепях сложноподчиненных предложений, «эти люди будут еще лучше плохо жить», ведь глава правительства публично нам обещал: «Вся работа будет строиться для того, чтобы уничтожить то, что накопили за многие годы».

Конечно, «это глупость вообще, но это мне знакомая песня». В мире, вставшем на дыбы, а таковой была Россия в 1990-е гг., она слышалась на каждом шагу. Во многой глупости много радости. Ведь, что бы ни делалось, ничего неожиданного не будет: всё получится, как всегда. Людям, слабым духом, впору было стенать: «Чем мы провинились перед Богом, Аллахом и другими?» Сильные духом все это знали и продолжали двигаться по инерции, пофигистски.

«Надо всем лечь на это и получить то, что мы должны иметь». Ура, получилось!