«Сгоревшая жизнь» – третья книга в цикле психологических детективов Юлии Лавряшиной.
Вернувшись в Москву, следователь Артур Логов и его юная помощница Саша Каверина, мечтают вместе открыть собачий приют. Но череда жестоких убийств не дает им заняться благим делом. Преступления, с которыми они сталкиваются, настолько чудовищны, что кажется, их может совершить только психически нездоровый человек. Чтобы остановить его Артур и Саша готовы на все, хотя понимают, что ходят по краю…
В этой книге Артура и Сашу ждут новые испытания, особенно сложные и болезненные, так как им предстоит иметь дело с пациентами психиатрической больницы. И здесь непредсказуемые «игры разума» будут особенно опасными.
Юлия Лавряшина – автор более 50 книг для взрослых и детей.
Читатели, оценившие романы Юлии о непростых человеческих отношениях, отмечают в них тонкий психологизм и изящный слог.
В 2021 году состоялся «кинодебют» писательницы – Юлия выступила в роли соавтора сценария к мистическому сериалу «Историк». Этот опыт вдохновил ее на создание собственного мира мрачных тайн и увлекательных расследований.
v 1.0 – Создание fb2 из издательского текста (Ruslan)
© Лавряшина Ю., 2023
© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2023
Безумие… Болезнь это или параллельный мир, населенный иными формами жизни? Там все развивается по своим правилам и правит мораль, порожденная больным мозгом, считающим ее безупречной, единственно возможной.
На реальность обычных людей безумие ложится прозрачной пленкой, зачастую незаметной стороннему взгляду, но при этом искажает все абсолютно. Недопустимое становится возможным, уродливое – прекрасным. Убийство видится высшим проявлением любви, ведь совершается во имя…
Как угадать человека, лишившего других жизни, в толпе, если на нем маска нормальности? Кто из людей трезвомыслящих в состоянии уловить логику безумца и указать пальцем: «Вот он!»? Да и способен ли понять ее мозг не менее воспаленный, но имеющий иную природу?
В народе говорят проще: «Каждый по-своему с ума сходит». И в этих словах таится та самая сермяжная правда, с которой не поспоришь. Каждый корчится в своем адском пламени…
Пухлая рябь облаков с холодноватыми голубыми прожилками напоминает о скорой зиме, хотя еще сентябрь и огненные клены помогают оживать и даже улыбаться на ходу. Я гоню себя из дома, чтобы не окоченеть в одиночестве. В нашей квартире жутко холодно, приходится кутаться, хотя она небольшая по московским меркам, а отопительный сезон уже начался. Без мамы прогреваются только комнаты, но не я…
Даже в Крыму я не впитала солнце в свое чахлое тельце, ведь нам с Артуром Логовым пришлось не отдыхать там, а расследовать убийство. И не одно… Конечно, дело распутывал он, я всегда на подхвате, но Артур твердит, будто без меня не справился бы. Он знает, как важно мне это слышать. Чувствовать, что кому-то я нужна в этом мире, где больше нет моей семьи…
Все, кто выходит из школы во взрослую жизнь, мечтают освободиться от родительской опеки, но я никогда не хотела, чтобы это произошло так буквально. Когда свобода достается ценой жизни близкого человека, она становится синонимом бесконечного одиночества.
Артур клянется, что не бросит меня замерзать в пустоте. Пытаясь развеять мои сомнения, он даже оставил на моей кухне почти литр самодельного крымского вина, которое купил у старика на берегу Розового озера. Прокопченный до черноты, дедочек сидел со своими бутылями на деревянном ящике на обочине пыльной дороги, а Логов притормозил рядом, чтобы уточнить, с какого берега вода розовеет во всю силу.
– Да с любого! Выбирай что хочешь, – уверенно отозвался дед, сделав широкий взмах, точно пытался продать нам огромное озеро.
А когда Артур поблагодарил, застенчиво спросил:
– Вина не возьмешь? Вкусное.
– Возьму, – охотно согласился Логов. – На обратном пути.
Наверное, старик решил, что это отговорка и нашу машину он больше не увидит, но мы действительно вернулись к нему, вдоволь налюбовавшись розовым перламутром волшебного озера. И не только ради вина: Артуру понравилась расслабленность старика, восходящая к дзену, умиротворенная любовь к тому миру, крошечной частью которого он был и не желал ничего большего.
Артур купил самую большую бутыль, а дед с чувством спросил:
– Откуда такие хорошие люди?
– Из Москвы, – в голосе Артура прозвучала радостная гордость за родной город, которая меня позабавила.
У меня возникло опасение, что сейчас старик разочарует его, ведь жители других краев недолюбливают москвичей и обижаются на столицу, но тот лишь кивнул:
– Бывал. Лет сорок назад. А то и больше… Сильно изменилась, наверное?
– Сильно.
– Ну а как? – Старик степенно развел руками. – Жизнь течет… Это я вот тут как сидел, так и сижу.
По дороге Артур повторил:
– Как сидел, так и сижу… Он сказал об этом без сожаления, ты заметила? Это его кредо. Счастливый мужик! Гонит свое винишко, смотрит на красивое озеро, перебрасывается фразами с людьми, которые снуют по миру… И не желает ничего другого.
А вино и вправду оказалось невероятно вкусным, Логов чуть волосы на себе не рвал оттого, что купил только одну бутылку! Мы попробовали его – Артур плеснул мне три капли! – уже в Москве, когда он доставил меня домой и потом завалился спать на диване в гостиной. Совсем как в тот расколовший мою жизнь день, когда убили маму и ему было страшно оставить меня одну. Несколько раз и после этого Логов оставался у меня, отчего старухи-соседки, наверное, с ума сходили, ведь его «Ауди» торчала под моим балконом на зависть всему двору. Пусть их пошлые домыслы останутся на их совести… Разве они знают хоть что-то о нас?
Он мгновенно уснул, а я вернулась на кухню и налила полный стакан вина. Даже если Артур заметит, насколько убавилось в бутыли, разве станет меня упрекать? Сам он просто не может себе позволить спаивать меня… Я выпила стоя – залпом. Не за чье-то здоровье и не поминая кого-то… Мне просто хотелось ненадолго ощутить ту небесную легкость, которую обещает опьянение. В конце концов, я уже совершеннолетняя, имею право… Хотя была бы жива мама, вряд ли мне захотелось бы этого, ведь с ней и так жилось легко. По крайней мере, не было горя, которое норовит сплющить тебя, как многотонный пресс.
Вино не обмануло… Заволновалось сердце, смягчились мысли, поплыли медленно, наползая друг на друга, как медузы в морской волне. Поедем ли мы на море еще когда-нибудь?
На ослабевших ногах я кое-как добрела до дивана, на котором спал Артур. Его невероятное лицо казалось печальным, хотя днем он силился улыбаться, чтобы не огорчать меня. Когда мужчина, любивший твою маму, после ее смерти становится лучшим другом, можно ли считать это везением? Не думаю. Но мы сработались с ним и, хоть пока я так и не решилась стать его официальной помощницей в Следственном комитете, Логов как-то уладил с руководством, чтобы мое появление на месте преступления ни у кого не вызывало приступа ярости. И даже выплачивает мне «гонорар» как частному сыщику – мне ведь нужно на что-то жить…
Эти проблемы решила бы продажа особняка, доставшегося мне в наследство от отца, но мне просто до дрожи хочется организовать там собачий приют. В память о маме, с которой мы вместе заботились о бездомных бедолагах… Артур эту идею поддержал – ему до сих пор не удалось забыть голубые глаза Моники, которую выгулял однажды, но не сумел приручить – эта собачка боялась всех просто панически и без конца оглядывалась на него с ужасом и мольбой: «Только не бей меня…»
Представляю, как разрывалось у него сердце!
Открыть зооприют оказалось не так-то просто… Оказалось, что нужна чертова куча разрешений, справок и прочей ерунды, в которой я совершенно не разбиралась, а Логову некогда было таскаться со мной по инстанциям. И он прикомандировал ко мне Никиту Ивашина, своего бывшего стажера, который с сентября официально работал в Следственном комитете. Хотя я сразу поняла, что этот милый одноглазый парень (правда одноглазый!) разбирается в бюрократических препонах ничуть не лучше меня…
Зато ему не нужно было ничего объяснять о той странной жизни, которую я веду, ведь он расследовал с Логовым убийство моей семьи. Поэтому я даже обрадовалась тому, что рядом будет Никита, а не совершенно посторонний человек, не понимающий происходящего со мной.
Мы как раз и тащились с Никитой из очередной конторы через парк, почти пустой из-за внезапного похолодания, когда это все началось… По длинным аллеям рыжими мышками пробегали сухие листья, которые я невольно провожала взглядом, и вдруг Ивашин повернулся ко мне, как всегда немного чудно наклонив голову (левый глаз у него стеклянный), и улыбнулся совсем по-мальчишески:
– А давай похрустим?
Мне уже так хотелось есть, что я первым делом подумала о чипсах, но он помотал своей одуванчиковой головой – волосы опять отросли:
– Да нет, листьями!
– Ты серьезно? – вырвалось у меня. – Никитос, ты же вроде как уже дипломированный юрист… Серьезный человек.
– Я же не на работе, – возразил он. – Ну? Погнали?
Как такому дурачку отказать?
Мы протиснулись между облысевшими круглыми кустами и оказались на разноцветной полянке. Крупные бордовые и рыжие пятерни кленов захрустели под нашими ногами громко и даже смачно, а березовые золотники робко вторили им. Конечно, Никита не мог знать, как любили мы с мамой бродить по осенней листве, прислушиваясь к шуршанию под ногами и болтая обо всем на свете. Мы верили, что так будет еще много лет…
А теперь со мной рядом с наслаждением печатал шаги парень, который ничего для меня не значил, но я пыталась делать вид, будто мне весело, хотя в носу щипало все сильнее. Осень всех осыпает моросью меланхолии, и у каждого второго комок в горле… Но в моем случае – это не просто настроение. Я учусь одиночеству, хотя Артур, а теперь и Никита по его приказу пытаются мне помешать. И все мы понимаем при этом, что в моей жизни они не задержатся надолго. Понянчатся, пока сил хватит, и пойдут своими тропами.
Так и должно быть. Никто не обязан вечно спасать меня от тоски по маме, от пугающих теней, от давящей тишины в квартире… Это просто осень загоняет меня в угол, где ютятся призраки, еще недавно бывшие моей семьей. Нужно сорвать с лица ее липкую паутину, мешающую дышать, раздвинуть мокрые голые ветки, похожие на прутья решетки, и вырваться из своего горя в реальную жизнь.
Для того я и придумала этот собачий приют, где волонтерами станут женщины, сбежавшие от мужей-абьюзеров. Мама сказала бы: тиранов. Она терпеть не могла эти новомодные словечки: буллинг, моббинг, харассмент…
– Как ни назови, это остается психологическим насилием, – говорила она. – Чем понятнее звучит «буллинг»? Слово-то какое противное… Тошнотворное.
Сама она ни разу на моей памяти не применила ни жестокости, ни насилия. Наверное, Артур и припал к ней всем своим существом потому, что мама была не только красивым, но и самым добрым человеком в мире, а ему после ежедневной возни с убийцами необходимо очищать душу. Я не особо помогаю ему в этом… Зато от меня бывает польза в расследованиях. По крайней мере, он убеждает меня в этом. Лукавит?
– Ты не этим путем ходила в школу? – спросил Никита – отвлек меня, чем по замыслу Артура и должен был заниматься.
– А? – очнулась я. – Нет. Моя школа в другой стороне.
– Хорошая была?
Я пожала плечами:
– Обычная. Такого, как Артур вспоминает о своих друзьях детства, у нас не было. Хотя, может, у кого-то… Но не у меня.
– А что он вспоминает? – с жадностью спросил Никита.
Похоже, ему тоже не особо везло на школьных друзей…
– Ну, знаешь, эти классические эпизоды: походы, пикники, школьные танцы, песни под гитару… Тебе не кажется, что у их поколения все было как-то проще и веселее? Мои вот одноклассники все как один упирались в учебу. Разговоры сводились только к этому проклятому ЕГЭ, к репетиторам, проходным баллам…
– Все поступили из вашего выпуска?
– Понятия не имею.
Он даже остановился:
– В смысле? Ты ни с кем не общаешься?
Чувствуя себя бездушным чудовищем, я покачала головой.
– Тебе вообще все люди по фигу? – уточнил Никита, глядя на меня как-то по-новому.
Но я возразила:
– Не все. Есть Артур. Ты, если уж на то пошло…
– Ну конечно, – пробормотал он. – Меня завтра пристрелят, ты и не вспомнишь.
– Вспомню, – заверила я. – Ты – единственный пират из моих знакомых. Как можно тебя забыть?
В первый момент он готов был обидеться, но тут же рассмеялся, сразу став тем солнечным мальчиком-одуванчиком, которым был, когда я увидела его впервые. Тогда его лохмы беззаботно торчали во все стороны! Логов заставил его постричься – работа в Следственном комитете обязывает… Сейчас они уже слегка отросли, но его голова все еще имеет вполне приличный вид. А в остальном Никита ничуть не изменился: тот же нежный овал лица, и чуть что – краснеет так же легко. Но держаться стал увереннее, наверное, логовской силой подпитался. Нам всем спокойнее, когда Артур рядом.
– Сашка, ты – еще тот кадр! – заявил Ивашин.
И я ничуть на это не обиделась.
Но Никита внезапно изменился в лице, заметив что-то за моей спиной. Обернувшись, я увидела компанию подростков, веселившихся и оравших на все голоса на детской площадке, где уже не было малышей. Один из ребят, в красной куртке, карабкался на мачту разноцветного металлического корабля, на которой болталось что-то белое, похожее то ли на косынку, то ли на парик, – мне никак не удавалось рассмотреть.
– Как бы не грохнулся, – пробормотал Никита.
И сглазил… Добравшись до верха, пацан сорвал то самое, белесое, повертел им у самого носа, разглядывая, и вдруг пронзительно завопил. Отшвырнув свою добычу, он резко откинулся назад и не удержался на мачте. Отчаянно замахал руками, попытался ухватиться за металлическую перекладину, но ладонь соскользнула, и мальчишка полетел вниз – даже не камнем, а распластанной в воздухе гигантской красной кляксой. Или лужей крови.
Я подумала об этом уже на бегу, пытаясь догнать Никиту, прыгавшего через ограждения, стилизованные под разноцветные заборчики, которые были чуть выше колена. Каково бегать с одним глазом? Это же черт знает как страшно, наверное… Никогда не спрошу у него об этом – как можно?!
Друзья упавшего подростка оказались на кораблике первыми, но толку от них было мало – они топтались вокруг, с ужасом разглядывая его окровавленную голову. А упавший что-то силился сказать, приподнимая и снова роняя руку…
– Вызывай «Скорую»! – бросил Никита, сорвал с себя куртку и опустился рядом с пострадавшим на колени.
Пока я звонила и объясняла, что случилось, он подложил свернутую куртку мальчишке под голову, выудил откуда-то чистый носовой платок, прижал его к ране на затылке и скомандовал пацану, стоявшему ближе всех:
– Прижми. Надо забинтовать.
– Я?! – ужаснулся тот и попятился.
Но Никита гаркнул:
– Живо!
И мальчишка тут же плюхнулся на колени рядом с ним. А я подумала, что кое-чему помощник уже научился у Логова…
Бинтов, конечно, ни у кого с собой не было, и Никите пришлось пожертвовать свой шарф, чтобы замотать рану и остановить кровотечение.
– Что? – Он склонился к пострадавшему, который все время силился что-то сказать.
Потом оглянулся на меня. По крайней мере, правый глаз его выражал ужас:
– Сашка, посмотри там… Что это?
Он показывал на тот загадочный предмет, тускло белевший в рыжеватой листве, из-за которого пацан и сорвался с мачты. Мы же так и не поняли, что это было…
Внезапно мне стало страшно.
– Сейчас «Скорая» приедет, – пробормотала я, как будто это могло освободить меня от обязанности осмотра.
Но Никита уже отвернулся и заговорил с раненым, как я догадалась, чтобы тот не отключился. Приветливо улыбаясь, как будто принимал его в полную энтузиазма команду волонтеров, Ивашин выпытывал у него имя, возраст, адрес – все, что могло заинтересовать медиков. Хотя эти сведения могли сообщить и его приятели… Но нужно было держать мальчишку на грани сознания, и Никита с этим справлялся.
А мне оставалось заняться той белой штуковиной, которая до смерти (ну почти!) напугала мальчишку… Что это могло быть? Мои шаги становились все короче, мне до жути страшно было приблизиться к ней. Если уж подросток струхнул! А им же вообще все по барабану…
Собравшись с духом, я присела возле того, что смахивало на кусок пакли, которую обмакнули в деготь. Еще не понимая, с чем имею дело, я ощутила, как противно коснуться этого, и подняла сухую палочку, а уже ею подцепила «паклю». И…
Нет, я не заорала так, как тот пацан. Даже не взвизгнула и не откинула скальп в сторону. Да, это был человеческий скальп со светлыми длинными волосами. Мне показалось – настоящий. А если бутафорский, то выполненный очень правдоподобно. От него даже пахло кровью…
– Что там? – крикнул Никита, обернувшись ко мне.
Пугать остальных мальчишек не хотелось, поэтому я ответила:
– Надо позвонить Артуру.
Чтобы он понял, насколько все серьезно…
В тот же момент я услышала сирену «Скорой помощи».
Сквозь испуганный, приглушенный Сашкин голос пробивался вой сирены, Артур расслышал его:
– Это к вам «Скорая»?
Она ответила не сразу, видимо, обернулась, чтобы убедиться:
– К нам. Быстро приехали!
– Спроси, куда его увезут. Ивашин выяснил фамилию и прочее?
– Да-да, Никита все записал, – ответила она скороговоркой. – Ты скоро приедешь?
– Уже спускаюсь к машине. – Артур действительно в этот момент сбегал по лестнице, на ходу надевая плащ.
Сашка пискнула:
– Скорей! Я просто в ужасе.
И отбила звонок.
Ступени летели навстречу и за его спиной ускользали вверх. А мысли закручивались вихрем: «Человеческий скальп? Откуда он взялся? Сашка не паникерша… Но могла ошибиться. Где она видела скальпы?»
Но то самое чутье, которому Логов привык доверять, подсказывало: девочка не ошиблась. Запах крови говорит сам за себя. Конечно, она может оказаться не человеческой, но кому и зачем нужно было создавать подделку? Чтобы пацанов напугать до дрожи? Игра не стоит свеч… Была иная цель. Это в случае, если скальп искусственный. А если настоящий?
По дороге Артур пробил сводки: оскальпированного трупа за последний месяц в Москве не находили. Он сделал в памяти зарубку позднее поднять сведения из соседних регионов, хотя в Подмосковье вряд ли встречались кровожадные индейцы… Сашке вроде бы ничто не угрожало, да и Никита находился с ней рядом, но сердце у Логова было не на месте.
Он попытался перенаправить тревожные мысли на помощника: надежный парень и с головой, Логов уже не раз поблагодарил судьбу и своего начальника Разумовского, что подсунули ему именно Ивашина. Стрелять им, к счастью, не часто приходится, а некоторым и вовсе никогда, так что и с одним глазом работать можно. Внешне-то ничего не заметно, хороший протез парню сделали… Зачем он вообще сообщает каждому встречному, что у него нет левого глаза?
Навстречу попалась машина «Скорой», и Логов подумал, что это, возможно, та самая – увозит пострадавшего мальчишку, сброшенного с высоты неподдельным ужасом. Артур так и не понял, откуда тот свалился: Сашка бормотала что-то сначала про парк, потом про корабль…
«На месте разберусь!» – отмахнулся он.
Лишь бы позвоночник у пацана остался цел! Хотя черепно-мозговая травма – тоже еще та радость… Сам Логов, к счастью, не перенес ни того, ни другого, только пулю в ногу получил, хорошо хоть выше колена… Но с тех пор чаще ездил на машине.
Оставив «Ауди» у входа в маленький парк, не выдерживавший конкуренции с раскинувшимися неподалеку угодьями ВДНХ и потому безмолвно зараставший светящимся на солнце подлеском, Артур набрал Сашкин номер:
– Вы в каком месте?
– На детской площадке, – четко отрапортовала она. – Там, где корабль.
«А… Вот что за корабль!» – Сашке он не признался, что сперва решил, будто она бредит со страха.
– Иду, – бросил Логов и убрал трубку.
Раз корабль вполне реальный, то и скальп может оказаться настоящим. А значит, это убийство, совершенное с особой жестокостью, как раз по его части…
Сашку он заметил издали, хотя, с ее ростиком, она легко терялась среди подростков. Их Ивашин не отпустил, молодец… Хотя какие с них возьмешь показания, что они видели, эти до дрожи перепуганные дети? Куда только обычная дерзость подевалась… То же самое расскажут и Сашка с Никитой. Но следствию нужны независимые свидетели, помощник это знал.
«На всех детских площадках установлены камеры, – припомнил Артур, направляясь к холодно поблескивавшему кораблю. – Это значительно облегчит работу. Если, конечно, наш хитроумный индеец не позаботился обо всем заранее…»
Он позаботился.
Это Логов понял, как только подошел достаточно близко, чтобы разглядеть белый пакет, нахлобученный на камеру. Его ручки были накрепко связаны узлом, чтобы не сдуло ветром. Если только потенциальный преступник проделал это не ночью, кто-то из прохожих мог обратить внимание. Нужно искать свидетелей…
Сашка уже подбежала и перехватила его взгляд:
– Ты тоже заметил?
– Привет, – произнес Артур негромко, осторожно сжав ее острый локоток: «Держись!»
Подросткам, топтавшимся поодаль, только кивнул. Одинаково приоткрыв обметанные рты, они уставились на него с ужасом: настоящий коп явился! Сейчас вытрясет из них души…
Логов отвернулся, чтобы скрыть усмешку, достал латексные перчатки:
– Ну, показывайте.
Не произнеся ни слова, Сашка подошла к чему-то валявшемуся поодаль. Шагая за Логовым следом, Никита проговорил:
– Собак отгонять приходится, так и лезут на запах.
«Значит, есть запах, – отметил Артур. – Пса не обманешь…»
Присев над Сашкиной находкой, он сперва рассмотрел предполагаемый скальп, сделал пару фотографий, потом взял его, чтобы разглядеть получше.
– Каждый раз поражаюсь, как его не тошнит, – побормотала Сашка.
– Я все слышу, – откликнулся Артур. – Это что! Я с уже мертвой плотью дело имею… А вот как люди на скотобойнях работают? Этого мне никогда не понять.
– Вам было бы жалко коров? – подал голос Никита.
– А тебе нет?
– Я и не ем мясо…
Логов поднял голову и уставился на него с изумлением:
– Ты – веган?! С каких пор?
– Мы с вами давно не обедали вместе…
Вздохнув, Сашка отвела глаза:
– Теоретически я даже поддерживаю вегетарианство. Нет, ну правда! Как представишь слезы в глазах теленка… Ох…
– Но от хорошего гамбургера ты в жизни не откажешься, – поддел ее Артур.
– Не откажусь, – призналась она покаянно.
Никита принял вид оскорбленного достоинства, задрал подбородок:
– Это ваш выбор.
– Мальчик, мы не пытаемся тебя унизить…
– Называя мальчиком?!
– От такого старика, как я, не обидно это услышать.
– Какой вы старик?! Вам же сорок лет.
Разглядывая скальп, Артур произнес с трагическим пафосом:
– Я прожил много жизней. Вот с этими бедолагами… Ну что я вам скажу? Скальп настоящий. Это настоящая кожа, а это настоящие волосы. И кровь тоже настоящая. Надо вызывать Коршуна.
– Коршуна? – удивилась Саша.
– Анатолия Степановича. Это наш гениальный криминалист.
– А, – вспомнила она. – Точно. Маленький такой хомячок… Ничуть не похож на хищную птицу…
Никита взглянул на Логова с подозрением:
– Вы это с сарказмом говорите про гениальность?
Выпрямившись, Артур понюхал перчатку:
– Отнюдь. Он действительно хорош в своем деле. Если что-то можно вытянуть из окровавленного клочка плоти, Коршун это сделает…
Через пару часов Логов уже знал, что скальп был снят с мертвого тела. Женщине было лет пятьдесят, не меньше, она страдала ожирением и себореей. Скальп сняли уже с мертвого тела, поэтому крови было не так много. А произошло это не более чем за двенадцать часов до того, как подросток нашел его на рее… Кровь не засохла за это время только потому, что накрапывал мелкий дождик и скальп оставался влажным.
– Странно, что труп без скальпа так до сих пор и не обнаружен, – проговорил Логов, шаря цепким взглядом по сторонам, словно тело могло лежать здесь у всех на виду.
Коршун наставительно произнес:
– Имейте в виду, Артур Александрович, что здесь мы видим полный скальп с прилипшими к нему кусочками костной ткани. Индейцы же снимали только волосы с макушки врага. Небольшой кружок размером примерно с серебряный доллар. Но натуральная кожа отлично растягивается. Вы в курсе? Что индейцы чаще всего и делали. Но в исключительных случаях снимали полный скальп и даже с ушами, особенно если в них были какие-то украшения, кольца, к примеру…
– Божечки. – Артур покачал головой, подыгрывая криминалисту. – Страсти какие…
– Не дурачьтесь, Логов! Я вас насквозь вижу.
– Это из фильма «Смерть ей к лицу»!
Коршун ухмыльнулся:
– Приятно знать, что вы тоже его любите…
Артур принял серьезный вид:
– Анатолий Степанович, но это же не так просто сделать, а?
Коршун сделал губами презрительное: «Пф-ф!»:
– Снять скальп? Нет ничего проще! Переворачиваете труп на живот, левой рукой хватаете врага за волосы…
– Врага?
– …чуть приподнимаете его голову и уверенным движением отделяете кожу от черепа. Режете по кругу. Потом наступаете на шею трупа и резким движением отрываете скальп. При этом раздается звучный хлопок…
– Вы же не судмедэксперт, Анатолий Степанович, откуда столько знаний из смежной отрасли?
– Вы сами и ответили, Артур Александрович! Отрасль-то смежная…
– Убийца мог перепачкаться кровью? – спросил Артур уже всерьез.
Коршун задумался лишь на секунду:
– Если у жертвы был раздроблен череп, то да, безусловно. И кровь, и ошметки мозга могли прилететь ему прямо в лицо.
– И на одежду…
– И на одежду. Но не факт, что жертва умерла от черепно-мозговой травмы. Скальп абсолютно не поврежден. Кстати, индейцы иногда снимали скальпы и с живых людей.
Артур покачал головой:
– Но это не наш случай.
Хотя никаких вариантов он пока не исключал…
Никиту он уже отправил в комитет, чтобы тот засел за компьютер – проверить списки пропавших на сайте «ЛизаАлерт», прошерстить соцсети, поскольку в официальном розыске данных о пропаже блондинки лет пятидесяти не нашлось. Его всегда одолевали сомнения – не перенапряжет ли Ивашин свой единственный глаз, проведя несколько часов перед монитором, но раз уж парень выбрал эту профессию…
Подростков Логов допросил на месте, но толку от их показаний было мало, как и от бормотания Славки Шестакова, которого скальп сбил с мачты. Криминалисты обнаружили на ней десятки отпечатков, но все – детские, маленькие. А Славка был в шерстяных перчатках.
– Я мерзлячий, – жалобно признался он Артуру, навестившему его в больнице.
Ничего ценного к тому, что Логов и так уже знал, мальчишка не добавил. В этот парк Славка забредал нечасто, обычно они тусовались на ВДНХ, там дорожки лучше, можно на скейтах погонять. А здесь дыра на дыре… Так что, кто натянул на видеокамеру пластиковый пакет – Славка не видел.
– Зачем вообще было закидывать скальп на рею?
Саша сдвинула брови, сердясь на то, что не может с ходу разгадать замысел преступника.
– Это демонстрация. – Логов уже изнывал без порции кофе, а официант не спешил прийти на помощь.
Они встретились в кафе, вполне заурядном, зато рядом с Сашиным домом – потом добежит без приключений. С тех пор как она окончила школу, Артур не стал волноваться за нее меньше. В конце концов, Саша Каверина вообще была единственным человеком в мире, за кого Логов волновался по-настоящему. И это ничуть его не напрягало…
Так и не став отцом, Логов в глубине души признавал ущербность своей жизни, хотя особенно и не переживал по этому поводу. Тоска о детях не вписывалась в его плотный график… Как замена родного ребенка Сашка устраивала его более чем: ей уже не нужно было менять памперсы, и она даже могла сама приготовить обед. Получалось не очень, но какие ее годы!
Хотя полностью самостоятельной считать Сашку было трудно: она нигде не работала и до сих пор не определилась, чем вообще хочет заниматься в жизни. Артур убедил ее, что, помогая ему в расследованиях, девочка вполне официально и честно зарабатывает гонорар частного сыщика. Пусть и не зарегистрированного…
Сейчас Сашка смотрела на него с укоризной:
– Да понятно, что демонстрация! Ты совсем туго соображаешь без кофе? Но кому демонстрация? И почему в парке? Подложил бы этому человеку под дверь, отправил посылкой…
– У тебя криминальный склад ума, – хмыкнул Артур. – Возможно, тот человек, которому нужно было увидеть скальп, каждый день проходит мимо этого городка. Или это даже целая группа людей… А, вот и кофе, наконец!
Худенький, бледный официант, слегка вздрогнул, услышав про скальп, и Артур снизу заглянул ему в глаза:
– Вы что-то слышали об этом?
– Нет! – испуганно открестился он. – Вообще ничего. Просто странно в наше время слышать о… таком…
– О скальпе? – охотно подсказал Артур. – Представьте себе: не перевелись еще апачи на земле русской!
Точно кирасу, официант прижал поднос к груди:
– Я только в детстве про них читал…
– Как и все мы. Как думаете, что может заставить человека вернуться к детским фантазиям?
– Я не знаю. Может, он выжил из ума?
Логов разочарованно протянул:
– О нет… Этот парень умен. Настолько, что я пока не могу уловить ход его мыслей…
– Отстань от него, – тихо сказала Саша. – Он-то при чем?
– Точно? – Артур прищурился, и официант побледнел еще больше.
Когда Логов наконец отпустил несчастного, Саша заметила:
– Кстати, не только индейцы снимали скальпы. Геродот писал, что еще древние скифы этим грешили…
Рука Логова замерла в воздухе вместе с чашкой:
– Ты читала Геродота?
– А что такого? По-моему, у тебя было время убедиться, что я не идиотка…
– Я тоже не идиот. Но Геродота точно не читал.
– Он же отец истории! Если уж начинать, то с него.
Артур вздохнул:
– Каюсь.
– У тебя слишком много работы, когда тебе, – когда Сашка начинала жалеть его, глаза ее принимали собачье выражение. – Вот выйдешь на пенсию…
– Через четверть века! – возмутился он.
– …обязательно почитай его «Историю». Это, кстати, первая целиком сохранившаяся книга прозы. И она потрясающе написана, это тебе не то что учебник штудировать! Такой слог…
– Обещаю. – Артур одним махом отхлебнул половину кофе.
– И вообще, Геродот был просто невероятным! Он же бунтарь – против какого-то там тирана боролся, тот его сослал… Кто помнит того тирана, да? А Геродот остался в веках.
– Напомни, как мы дошли до Геродота?
Звякнув ложечкой, которой она соскребала остатки медовика, Сашка рассмеялась:
– Он писал о скальпах, которые скифы снимали с трупов своих жертв.
– Точно! В нашем случае жертва – не очень молодая женщина. Что и кому может демонстрировать ее скальп?
Сцепившись взглядами, они замолчали на какое-то время, потом одновременно заговорили.
– Саш, мы должны вернуться на место преступления.
– Надо посмотреть, что там рядом с парком!
– Откуда просматривается детская площадка? Не случайно же он закинул скальп на рею… Если бы скальп висел ниже, то не попал бы в поле зрения того человека, который должен был увидеть его.
Она уже вскочила:
– Пойдем же!
– Да уже темно, – остановил ее Артур. – Утром я заеду за тобой.
У Сашки раздулись ноздри:
– Нет, сейчас. Что за манера тянуть? Где-то бродит чудовище, которое снимает с женщин скальпы, а ты спокойно отправишься спать?
– Пока только с одной женщины, – пристыженно пробормотал Артур, поднимаясь.
– А тебе мало?!
Ждать официанта она не позволила, нашла наличку, чтобы не тратить время, сунула Артуру. Он положил купюру под чашку и сделал жест официанту – на чаевые там тоже хватало. Надо же было искупить то, что он напугал мальчика до смерти…
«Не надо шутить с этим словом, – одернул себя Логов. – Пусть все будут живы».
Уже зажглись желтые фонари, свет которых тепло плавал в студеном воздухе, когда мы с Артуром вернулись на детскую площадку в старом парке. Как ни странно, там до сих пор гуляли женщины с детьми, а днем их не было… Спят долго?
Пока в городке работали криминалисты, полицейские организовали оцепление, и обрывок полосатой ленты до сих пор трепетал на ветру возле качелей. В то время многие пытались проникнуть сюда, но их разворачивали. Теперь проход был открыт, и дамам было что обсудить: они сгрудились тремя группками, но время от времени кто-нибудь из них переходил от одной к другой.
– Хорошо, что ты со мной, а то еще приняли бы за педофила, – усмехнулся Артур, когда мы приблизились. – Ни одного отца… Где они вообще?
– Ты мог бы спросить об этом моего, если б он был жив.
Логов скривился:
– Вот уж не думаю, что мне захотелось бы с ним встречаться. Мне и его трупа хватило. Уж извини…
– Я и сама не рвалась его видеть. Считай меня максималисткой, но я в жизни предателя не прощу. И моя мама была не единственной, кого он предал.
Это Логов знал и без меня – сам расследовал то жуткое дело, не знаю, зачем я об этом напомнила. Но Артур не стал тыкать меня носом, только вздохнул:
– Ты права… Ну что, начнем?
Натянув приветливые улыбки, мы приблизились к ближайшей женской стайке, и какофония голосов, одновременно звучавших на разной высоте, разом стихла. Они все обернулись к нам, и я не сказала бы, что вид у дамочек был доброжелательный.
Пожелав всем доброго вечера, Артур расцвел своей лучшей улыбкой, но ни на одну это не произвело впечатления. Сейчас они стояли на защите своих детей, что, впрочем, не заставило их увести малышей с площадки, где еще недавно валялся скальп… Жадное любопытство пересилило отвращение и боязнь за самое дорогое.
Я почувствовала, что уже презираю этих сплетниц.
Показав удостоверение, Артур принялся расспрашивать: не видел ли кто из них человека, укрывшего камеру пакетом, ведь можно было не сомневаться, что именно он и притащил сюда скальп. И почти наверняка был убийцей.
– Может быть, вы проходили мимо вчера вечером? Или ночью… Я понимаю, конечно, что вы не гуляете в такое позднее время, вы ведь все семейные… Но вдруг кто-то из вас живет рядом? Случайно из окна выглянул?
Я попыталась вспомнить, когда в последний раз смотрела ночью из окна и поняла: никогда. Так что можно было не надеяться на их помощь… Хотя все они постепенно очаровывались улыбкой Артура и было заметно, до чего каждой из них нестерпимо хочется выделиться из толпы, помочь этому красивому человеку, сообщив нечто настолько важное, чтобы он испытал жгучую благодарность! А там, глядишь, и…
Сама ситуация их тоже явно возбуждала. Близость кровавой тайны будоражила воображение, и они переглядывались с выражением ужаса и восторга, с сожалением покачивая головами. А вот была бы удача, если б кто-то из них мог стать настоящим очевидцем!
Я уже стала опасаться, что одна из них решится выдать свои фантазии за реальные показания, лишь бы только побеседовать с Артуром наедине. Но момент был упущен… Если бы сейчас одна из них внезапно воскликнула: «Ну конечно! Я же видела его», – это вызвало бы только подозрение. Дамы оказались умнее, никто не рискнул поставить на краткую беседу с обворожительным следователем свою репутацию порядочной матери семейства. Тем более под прицелом камеры, с которой полицейские уже сняли пакет и отправили его на экспертизу…
Меня только порадовало то, что дамочки остались монолитом, а Логов был разочарован. Обведя всех своим ясным взглядом, в котором неумолимо гасла надежда, он протянул:
– Ну что ж… Благодарю, что уделили время.
Я просто кожей почувствовала, как у них зачесались руки – схватить его, удержать, чтобы еще полюбоваться таким лицом. Во взглядах, которые я ощущала на себе, сквозили недоумение и досада: «За какие заслуги этой замухрышке такое счастье?!»
Им не узнать, что Артур Логов никогда не был и не станет моим счастьем…
– Глупо было надеяться, – вздохнул он, когда мы отошли в сторону.
Я попыталась вернуть его на землю:
– Это только в кино персонажи ночами выглядывают из окна.
Но Артур уставился на меня с недоверием:
– В смысле? Я часто смотрю на луну, если встаю ночью. Встаю, конечно, не затем, чтобы в окно посмотреть…
– Я понимаю – зачем! Можешь не объяснять.
– Тебя пугают физиологические подробности? – ухмыльнулся он.
– Только когда речь идет о таких стариках, как ты…
– Ах ты, зараза! – Артур добродушно ухмыльнулся. – Ладно, что мы имеем? Точнее, не имеем… У нас нет ни подозреваемого, ни свидетелей. Даже трупа и того нет! Что это за убийство вообще?!
Недовольно оглядев площадку, пустевшую с каждой минутой, он перевел взгляд на светившиеся разноцветными пятнами многочисленные окна окрестных домов.
– Где-то там живет человек, которому предназначалось это послание… И хрен найдешь ведь! А надеяться на то, что он проявит сознательность и объявится сам…
– Типа, я разгадал тайну скальпа? Сейчас я назову вам имя убийцы!
Артур рассмеялся:
– Да уж… Дело темное.
– Да хоть лампочку наконец поменяли, – неожиданно прозвучало у меня за спиной. – А то один фонарь, и тот не горел!
Живо повернувшись к разговорчивой старушке с сумкой на колесиках, Логов легко подхватил:
– И не говорите! Я давно здесь не был, когда ее поменяли-то?
Не останавливаясь, она проворчала, лихо сдвинув на макушку вязаную шапку непонятного цвета:
– Вчера в это же время шла – тьма была кромешная.
Артур уже вышагивал с ней рядом, а я тащилась за ними следом, чтобы не пропустить ни слова.
– А как же дети на площадке играли?
– Так у них там своя подсветка! Вон, вишь, на носу корабля лампа? Слепит – будь здоров!
Обернувшись на ходу, он бросил на меня восторженный взгляд, и я сообразила, что его так порадовало: если корабельная лампа светила в глаза тем, кто находился внизу, они никак не могли увидеть человека, запечатавшего видеокамеру. Да он даже скальп мог при них повесить, никто и не заметил бы! Только для этого ему заранее нужно было прийти таким же вечером и оценить, насколько невидимым он останется для детей, играющих на площадке, и их родителей. А в темноте забираться на сам корабль мамы не разрешают – убиться же можно… Сегодня никто не играл на нем. Хотя теперь на него и днем вряд ли кто-то решится залезть. По крайней мере, не скоро.
Артур что-то еще выспрашивал у наблюдательной старушки, но я уже не слушала. Пожелав на прощание здоровья, он наконец-то отпустил ее и вернулся ко мне.
– Ну что, поняла? Этот парень может быть электриком!
– Думаешь, это он и сменил лампу в фонаре?
– Наверняка. И ни у кого не вызвал подозрения, хоть заодно пакет на камеру натянул… Выполняет человек свою работу, чего на него глазеть? Он мог прямо днем это сделать, на глазах у всех!
– Скальп? Он сразу его повесил?
Артур задумался:
– На его месте я все сделал бы заодно. Какой смысл несколько раз светиться? К тому же диспетчер управляющей компании мог заметить, что камера в парке перестала передавать изображение, и послать кого-нибудь разобраться.
– Только он не заметил…
– Козел, – беззлобно ругнулся Логов и вдруг опять рванул к мамочкам на площадке.
Пришлось мне бежать за ним.
Они, конечно, уже не рассчитывали увидеть Артура снова и потому прямо расцвели от нежданной радости. И он, конечно, не разочаровал их – улыбнулся так, что у них россыпь мурашек прошлась по телу, даже не сомневаюсь. Меня всегда забавляет, как он использует свою мордаху для дела… А почему нет? Я ведь тоже часто намеренно трогаю сердца людей, прикидываясь хрупкой, беззащитной девочкой, когда мне нужно что-то выведать у них… Мне должно быть стыдно за это? Не думаю. По большому счету мы же боремся со злом и никому не вредим при этом!
И тут я вспомнила про наших крымчан Колесниченко. Когда я думаю, на каких руинах им теперь приходится выживать, меня подташнивать начинает. Стоило ли того наше расследование?
Артур убеждает, что нам не в чем себя винить. Мы не имели морального права оставить зло безнаказанным, какими бы мотивами оно ни прикрывалось.
Мне ничего не остается, как верить ему, иначе все теряет смысл. С подобными ощущениями Артур живет уже много лет – как это ему удается? Насколько оправданно служение закону, придуманному людьми? Часто ли он входит в противоречие с законом Божьим? И как вообще возможно разрешить это противоречие, самому не став при этом ни преступником, ни отступником?
У меня уже было время убедиться, что служба не задавила в Артуре человеческое начало и он способен к состраданию, даже если оно толкает его самого на вещи, недопустимые с точки зрения Уголовного кодекса. По крайней мере, один раз он буквально на моих глазах преступил все мыслимые нормы, поступив по-человечески… И я стала уважать его еще больше, хотя, возможно, его заклеймили бы и суд, и церковь. Не знаю. Надеюсь, там тоже хватает людей, способных к состраданию.
Я успела подумать об этом, пока Логов расспрашивал все тех же матерей, гуляющих с детьми возле проклятого корабля. Теперь Артура интересовал электрик – не видел ли кто его, не заметил ли машину? И тут ему улыбнулась удача! Правда, очень скромно…
– Точно, вчера тут меняли фонарь, – вспомнила невысокая молодая женщина, похожая на встрепанного воробья.
– Лампу в фонаре, – подсказал Артур, прямо впившись взглядом в ее покрасневшее от холода лицо.
Она так смутилась, что громко шмыгнула носом.
– Ну да. Какой-то мужик в форме тут ползал.
– В какой форме?
– Да фиг его знает, – она скривила рот. – В какой-то…
– Мужик или парень?
Ее взгляд уплыл в сторону – она силилась вспомнить.
– Вроде молодой. Ловко карабкался. Но я его со спины видела. Не, ну не то чтобы видела… Так, взглянула.
– У него было специальное оборудование?
– Вроде было…
– А машину не заметили?
С виноватым видом наша единственная свидетельница покачала головой:
– Да там полно машин стоит! Какая его – фиг знает…
– И то правда, – вздохнул Артур. – Примерно в какое время это было?
– Ну… Часов в девять? Я с родительского собрания шла. Общешкольного.
– Я уточню, – обрадовался Артур.
Хоть время прояснилось, подумала я с облегчением. И мужик в форме электрика точно был. Настоящая форма или камуфляж – еще предстоит разобраться. Но лампы в фонарях он сменил, и на том спасибо. Правда, при этом повесил на детской площадке скальп, снятый с убитой женщины…
Где эта женщина?!
Можно было ожидать, что ночью ему приснятся индейцы с бронзовой кожей, пытающиеся настичь его и снять скальп… Засыпая, Артур даже услышал стук копыт – племя мчалось на него из темноты. Он открыл глаза и понял, что это стучит в ухо сердце через согнутую руку. Никто не сотрясал воздух воинственным кличем, не угрожал копьем, пугая боевой раскраской…
И ночь прошла спокойно, без снов, о чем Артур даже пожалел наутро: в ночном мире ему доводилось пережить самые невероятные, разноцветные приключения.
На ощупь отыскав телефон, он пожелал Сашке доброго утра, не рискуя разбудить девочку, – она выключала свой на ночь, прочитает, когда проснется. Логов не мог позволить себе прервать связь с реальностью, его могли вызвать в любое время суток. И все же ночью это происходило крайне редко, ведь трупы, как правило, обнаруживали с рассветом.
Сегодня никаких сообщений и звонков не было, поэтому Артур решил заехать в управляющую компанию, следившую за старым парком, и выяснить, кто из их сотрудников менял лампы в фонарях. Интуиция подсказывала, что это ложный ход и тот человек в форме вряд ли действительно работает у них электриком. Слишком неправдоподобная беспечность со стороны убийцы, способного хладнокровно отрезать кожу с головы мертвой женщины. Не каждый рецидивист на такое пойдет…
Рядом с кафе возле дома, где Логов обычно брал кофе навынос, сегодня топтался маленький старичок в длинном пальто, выгуливающий шоколадную таксу. Собачка оказалась столь миниатюрной и изящной, что неожиданно напомнила ему Сашку, какой она была в Евпатории, загорев почти мгновенно. Ее худенькие прямые плечики так же блестели на солнце…
Он улыбнулся хозяину таксы, а тот, сделав приветственный жест, приложил пальцы к драповому берету.
– Какое утро, а? – произнес старичок мечтательно, как будто не повидал на своем веку тысячи ясных рассветов.
Но Артур не любил без нужды портить людям настроение. Ему и так приходилось это делать слишком часто… Поэтому он хватался за любую возможность порадоваться жизни, в которой все еще случались солнечные дни, когда облака походили на полоски слюды, свободно и лениво плывущей по прозрачной голубизне. И уже от этого хотелось улыбаться.
– Чудесное, – легко подхватил он заданный тон. И попросил, уже наклонившись к собаке: – Можно погладить?
– Почему нет? Моя Марта очень дружелюбна, надеюсь, она позволит вам это… Как, Марта?
Присев, Артур заглянул в темные, немного удивленные глаза:
– Ты не против?
И мягко провел рукой от маленькой теплой макушки вдоль всего мускулистого тельца. Такса часто задышала от удовольствия.
– Вы ей понравились, – одобрительно заметил старик.
– А она крепкая!
– Это же охотничья собака, не диванная.
– Почему вы назвали ее Мартой? Она родилась в марте?
– Вовсе нет. Помните… Впрочем, вы вряд ли помните… Был такой фильм «Долгая дорога в дюнах».
– Почему же? Отлично помню, – погладив таксу еще раз, Артур поднялся. – Все, понял. Главную героиню звали Мартой, а вы были в нее влюблены.
Старый собачник ахнул, театрально откинув голову:
– Молодой человек! Вы с ходу разгадали мой секрет.
Артур рассмеялся:
– В Марту были влюблены мужчины всех поколений.
– А девушки в Артура…
– Вы не поверите, но меня именно так и зовут.
– Артур?!
– Только с ударением на втором слоге. Моя мама обожала роман «Овод».
– Боже-боже. – Старик прижал руку к сердцу. – Какое удивительное утро… Кстати, я охотно верю, что именно так вас и зовут. У вас хорошее лицо, как и у того персонажа… Не замечали? Часто красивые мужчины вызывают антипатию. А вы сразу располагаете к себе… Вы не доктор?
Артур вздохнул:
– Увы!
– С моей стороны будет очень нескромно поинтересоваться, чем вы занимаетесь в жизни? – Он склонил голову набок, совсем как его такса.
Впервые Логов почувствовал необъяснимую неловкость за то, какую выбрал профессию:
– Ловлю преступников.
– О боже… Вы – полицейский?
– Следователь.
Немного подумав, старик признал:
– Это разные вещи. Но я все равно поражен. Почему вы не стали актером? С таким-то лицом! Вы могли быть русским Аленом Делоном…
– Миру хватит и одного Делона. А меня никогда не тянуло на сцену, даже в детстве. Все эти стишки на табуретах. – Артур поморщился. – Не мое. Мне нравилось разгадывать головоломки.
– Вы умны, – произнес хозяин таксы почти с сожалением. – Это все объясняет. Табаков, кажется, говорил, что хороший актер должен быть дураком. Нет, вряд ли Олег Павлович произнес именно это слово… Скорее, он сказал: «Глупым». Должен быть глупым. Знаете почему?
– Чтобы слушался режиссера. Это понятно.
– А следователь должен быть умным. Как Шерлок Холмс. У вас есть свой доктор Ватсон?
Артур усмехнулся:
– Вряд ли ей понравится такое прозвище… Но есть одна девочка…
– Девочка?
– Она только окончила школу.
– А, – откликнулся старик с облегчением, – так она совершеннолетняя.
– Вы не о том подумали, – холодно остановил его Логов. – Она мне как дочь. Хотя по крови мы не родственники… Но она очень помогает мне в расследованиях. В сравнении с Ватсоном она просто гений.
Кивая на каждую фразу, тот слушал его с завороженным видом. Потом покачал головой:
– Как же я рад, что мы с Мартой встретили вас этим утром… Вы сделали наш день! Вы развеяли мои сомнения в том, остались ли еще на свете благородные мужчины… Вдобавок умные и красивые. Знаете, кто вы? Современный король Артур.
Логов попытался остановить его, но старик цепко схватил его за локоть:
– Да-да, и не возражайте! Тот легендарный король ведь тоже восстанавливал справедливость. Его Круглый стол – тому примером. Странно, что ваша матушка дала вам имя не в его честь…
Застенчиво отдалившись от них, насколько позволял поводок, Марта присела под кустиком, на ее морде возникло мечтательное выражение. Артур невольно следил за ней, одновременно думая о матери, которая всю жизнь мечтала завести таксу, и о Сашке, всерьез собравшейся открыть собачий приют. Вряд ли там будут породистые собаки… Таких редко выгоняют из дома.
– Это была советская эпоха. В юности мама, наверное, не читала легенды о рыцарях Круглого стола.
– А «Янки при дворе короля Артура»?!
– О, это потрясающая книга! – обрадовался Артур. – Но мне ее принес отец. Он вообще любил Марка Твена.
– А сейчас? – удивился старик. – Марк Твен из тех авторов, в которых влюбляешься в детстве и на всю жизнь.
Уже давно Артуру удавалось произносить это спокойно:
– Мои родители погибли много лет назад. Наверное, папа и сейчас с удовольствием перечитал бы «Янки…». У него было отличное чувство юмора.
– Много лет назад, – в чужих устах это прозвучало трагичнее. – Бедный мальчик… Вы ведь тогда были мальчиком?
– Скорее, юношей, – улыбнулся Артур. – Уже студентом. Я выжил, как видите.
Высокий лоб под беретом вдруг напряженно сморщился:
– А та девочка… Почему вы ей стали как отец? Родного у нее тоже нет?
– Вы тоже очень проницательны, – признал Логов. – Она такая же сирота, как и я. Наверное, еще и это роднит нас. Она потеряла родителей в том же возрасте. У нее теперь только я… Коллега. – Он взглянул на часы: – И мне пора будить ее. Нас ждет непростое расследование.
Отступив, старик произнес почти благоговейно:
– Храни вас бог, Артур. И вас, и ту девочку… Знаете, я в жизни видел разные союзы. И не всегда самыми близкими людьми становятся супруги. Или родители и дети. Возможно, вы с этой девочкой останетесь вместе на всю жизнь.
Артур пожал его сухую холодную руку:
– Спасибо. Но я все-таки надеюсь, что она найдет свое счастье. И надеюсь, что мы с вами еще увидимся у этой кофейни! Каждое утро я покупаю здесь кофе.
Напоследок улыбнувшись старику, он потрепал мягкое ушко Марты и унес ее тепло с собой.
Больше Артур никогда не встречал их… А завидев на улице таксу, каждый раз с сожалением думал, сколько людей проходит сквозь нашу жизнь и не возвращается. Но некоторым из них удается оставить след, глубокий настолько, что в нем годами скапливается живая вода, позволяющая нам жить и верить, будто мы это делаем не впустую…
Побледневший менеджер управляющей компании уставился на Логова круглыми глазами. В них мигало: «SOS! Следственный комитет!» Артуру почудилось, будто Сашка хихикнула за его спиной.
– Вот только-только, – пролепетал менеджер. – Минут пять как уехали.
Артур взглянул на его бейджик:
– Михаил, я правильно понял, что девятого сентября никто из ваших сотрудников не менял лампы в фонарях? Говорите как есть, не пытайтесь угадать ответ, который меня устроит.
Парень лишь мотнул головой. Длинная шея его беспомощно дернулась, вытянувшись из белого воротничка. Артур улыбнулся ему почти ласково:
– А что, никто из жителей не жаловался?
Со свистом втянув воздух, Михаил принялся оправдываться:
– Заявка поступила третьего… Сентября. Но сначала автокран был занят на других участках. Потом электрик заболел… Время гриппозное.
– И не говорите, – подхватил Артур. – До того опасное, что волосы с головы срывает вместе с кожей…
Менеджер задохнулся:
– К-какие волосы?
– Светлые, – успокоил Логов. – Не как у вас и у меня. Только не говорите, что не слышали, что вчера на детской площадке парка, который вы обслуживаете, нашли скальп. Человеческий.
– Я думал, это очередная страшилка…
– Нет, что вы?! – вмешалась в разговор Сашка. – Настоящий скальп. Я тоже его впервые увидела. То еще зрелище…
– Перед тем как повесить его на рее кораблика, убийца надел на камеру пакет, а после вставил лампу в фонарь. Думаю, именно в таком порядке… Как вы считаете, эти разнонаправленные действия нейтрализуют друг друга?
Нервно моргнув, Михаил громко сглотнул:
– Что?
– Шучу. Давайте-ка с вами проверим, до какого часа камера в парке еще работала.
Выяснив, что позавчера запись велась до двадцати двух часов пятнадцати минут, Логов распорядился:
– Позвоните вашему электрику, пусть ждет меня в парке.
Проверять, набирает ли менеджер номер, Артур не стал. Этот парень не выглядел дерзким настолько, чтобы ослушаться…
– Ну ты даешь, – давясь смехом, проговорила Сашка на ходу. – Как он жив остался?
– Это все моя корочка, – пожаловался Артур. – Она пугает людей до смерти… А сам-то я – вполне милый парень!
– Бываешь… Иногда.
– Ладно тебе. Ты же меня не боишься? Не считаешь страшным копом?
В этот момент они подошли к его машине с разных сторон, и Сашка уже хотела открыть пассажирскую дверцу, но остановилась и серьезно посмотрела на Артура поверх крыши.
– Знаешь, что я думаю о тебе на самом деле?
Он замер:
– Опасаюсь услышать…
– Было бы классно, если б на Земле было как можно больше людей, похожих на тебя.
Его отпустило:
– О как? Спасибо. А с чего это все меня сегодня расхваливают? Может, я чего-то не знаю о себе? У меня рак?
– Тьфу на тебя! – рассердилась Сашка. – Болтаешь всякую чушь…
Но сев в машину, не удержалась:
– А кто еще тебя хвалил?
Артур улыбнулся во весь рот:
– Ревнуешь? Не бойся, это дедушка, а не девушка. Милый такой старичок в беретике и с таксой…
– Таких уже не осталось! – не поверила она. – Когда я была маленькой, такие, в беретиках, играли в шахматы на скамейках… Мама рассказывала, что я обожала болтать с ними. Можешь себе представить? В три года я еще не была социопаткой!
– Социопаткой, – проворчал Логов. – Насмотрелись «Шерлока»…
Сашка подмигнула:
– Ревнуешь?
И не дождавшись отклика, вернулась к старичку:
– Значит, одного такого дедушку ты откопал. Повезло!
– Наверное, последнего… Он здорово поднял мне настроение еще до кофе.
– Что может поднять настроение до кофе?!
– Беседа с хорошим человеком. Теплая собачья голова. Маленькая такая…
– Ты не врешь? Где ты его нашел?
Артур с сомнением приподнял плечо:
– Может, это он меня нашел?
Коренастый электрик, слегка похожий на Чарльза Бронсона, только без ковбойской шляпы, похоже, нервничал – без устали сжимал в руке резиновое кольцо-эспандер, Артур таких уже сто лет не видел. Но это могло ничего не значить, мало кому удается сохранить невозмутимость, когда им интересуется Следственный комитет. «Бронсон» пытался: взгляда голубых глаз с характерным прищуром не отводил, и широкий рот еще больше растянул в сдержанной улыбке. Логов оценил то, как электрик старался, но лучше бы сказал что-то важное…
– Откуда ж мне знать, кто тут шустрил? Мне только этим утром наряд дали. Я ни сном ни духом.
– Чар… Как вас зовут на самом деле? – Логов перехватил смеющийся Сашкин взгляд.
– Анатолий Сергеевич. Агишев.
«Татарин, – машинально отметил Артур. – Совсем не ковбой… Хотя почему? Как они говорят: “Я – татарин, значит, я люблю лошадей”. О чем я? При чем вообще здесь лошади?!»
– А работа правильно выполнена? – переключился он. – Вы как оцениваете?
Электрик оглянулся на фонарь, словно тот мог пожаловаться ему.
– Нареканий нет. Парень знает свое дело. Протяжку всех внутренних контактов сделал. Когда закрывал светильник, резиновые прокладки аккуратненько установил.
– А они для чего?
– Ну как? Прибор защищают от пыли, влаги… Чего там еще? Без них быстро сдох бы. Потом вот – заземление в порядке, видать, проверил. Так что все как положено.
– То есть работал профессионал? На ваш взгляд…
Поджав губы, Агишев поразмыслил:
– Как есть – наш брат…
На всякий случай выяснив, где сам Анатолий Сергеевич находился за два часа до полуночи, – «Сериал с женой смотрели по телику. Могу пересказать!» – Артур отпустил его. Еще раз измерил взглядом железную мачту:
– Это явно молодой мужчина, довольно ловкий, который работает или раньше работал электриком. Он не дурак, потому что позаботился о том, как бы не наследить…
– И он крайне жесток, – добавила Саша.
– По-твоему, снять скальп с трупа – это жестоко?
– Вообще-то он сначала убил эту женщину…
– Ну да. Немолодую и полную, которая явно не могла убежать от него. Согласен, жестоко. Как и любое убийство…
Артур обвел взглядом дома, окружавшие парк, и вдруг настороженно прищурился:
– А это что за здание? Вон то, видишь? Только верхний этаж торчит из-за деревьев.
– Это же психушка.
– Психушка? А это интересно… По крайней мере, сразу возникают версии.
– Врачи-убийцы? Медбрат, замучивший несчастную шизофреничку?
– Как вариант, – одобрил он и подмигнул. – Друг мой Сашка, а не наведаться ли нам в психиатрическую больницу? Как у тебя с головой?
Она съязвила:
– Не очень, раз я таскаюсь с тобой по холоду вместо того, чтобы найти нормальную работу на удаленке и зарабатывать собачкам на корм.
– Там не будет ни одной таксы, – грустно откликнулся Артур.
– С чего ты вдруг о таксах?
– Встретил одну утром… С тем старичком в беретике.
– Как ми-ило, – пропела она и показала язык.
– И Моники у тебя тоже не будет.
Продолжая дурачиться, Сашка протянула тоненьким жеманным голоском:
– Мужчи-ина, вы такой стра-анный!
– Дурочка, – он по-свойски обхватил ее за шею. – Пошли кофейку выпьем, а то я сейчас начну рычать и кидаться на людей.
– Такого не бывает!
– Ты меня плохо знаешь. Заодно обдумаем план действий. Я видел кафе через дорогу.
О, что это оказалось за кафе! Почему мы с мамой ни разу в него не заглядывали? Ее ведь тоже заводил стильный твист Умы Турман и Траволты в «Криминальном чтиве»… А тут их легкие, утонченные изображения змеились по всем стенам, будто мы попали в причудливую, витиеватую реальность Тарантино. Здесь было тепло, пахло корицей и кофе. Мама любила эти ароматы…
– Очуметь, – отозвался Артур, оглядевшись. Глаза его так и засветились от восхищения. – В таком месте тянет перейти на сторону зла – такое уж оно симпатичное…
– Миа – вовсе не зло, – возразила я. – Разве она кому-то причинила вред?
– Ну, подергаться-то заставила!
– Когда ей адреналин в сердце кололи? Ну да-а… А ты знаешь, что эту сцену в фильме показывают в обратном порядке? На самом деле шприц выдергивали, а не всаживали ей в грудь.
Артур вздохнул:
– Кругом обман…
– А больше-то она ничего плохого не делает… Винсент-то, конечно, гангстер, но тоже весь такой милый бегемотик.
Мы уселись с нашими чашками в самый угол, чтобы обзор был побольше, и несколько минут просто пили кофе – Артур, как обычно, двойной эспрессо, а я капучино – и разглядывали рисунки, фотографии и виниловые диски, украшавшие стены. Мой локоть вдруг ощутил тепло маминой руки, к которой я прижималась, когда мы вместе смотрели этот грандиозный фильм. И умирали со смеху над парочкой Тима Рота и его нелепой подружки, решивших стать грабителями не в то время и не в том месте…
Наверняка мои учителя осудили бы маму за то, что она показывает ребенку фильм, в котором слово «fuck» звучит около трехсот раз, но к тому времени, когда я подросла, тарантиновский шедевр давно причислили к новой классике, и мама, видимо, решила, что девочку, читающую наизусть Блока и Гумилева, одной циничной байкой о часах в заднице вьетнамского ветерана не испортишь.
И она была права, раскрывая мне многообразие этого мира, но в лучших его образцах. Невозможно прожить, совершенно избежав соприкосновения с грязью, но пусть неизбежную дозу кокаина занюхает на экране Миа и чуть не сдохнет от этого на твоих глазах, чтобы адреналин, который вкололи ей прямиком в сердце, навсегда стал твоей прививкой от желания попробовать… Мне уж точно ни разу не захотелось рискнуть. Мама знала, что так и будет?
– Ну что, молочный коктейль за пять баксов?
Я даже вздрогнула, когда голос Артура заставил мое теплое видение мгновенно померкнуть и растаять. Не знаю, что было в моем взгляде, но лицо у него так и вытянулось…
– Что? – тихо и уже не так весело спросил он.
«Не стоит ненавидеть его, – остановила я поднявшуюся в душе волну. – Уж он-то ни в чем не виноват».
– А ты знаешь, что Ума уговаривала Тарантино подобрать другую музыку для их танца? – спросила я, чтобы саму себя вернуть к реальности. – Но Квентин сумел убедить ее, что нужна именно эта мелодия.
Он кивнул:
– Это песня Чака Берри «You Never Can Tell».
– Так ты знал?
– О нелюбви к ней Умы? Нет. Впервые слышу. Зато я знаю, что Лэнса в этом фильме мог сыграть Курт Кобейн. Отказался… Но Штольц там тоже неплох.
– А кто плох? – возмутилась я. – Один другого лучше!
– Я бы вообще на месте американских киноакадемиков заказал Тарантино какому-нибудь киллеру… Он ведь живое опровержение того, что кино – дело сложное и нужна серьезная подготовка. Самоучка, пацан, подрабатывавший сначала в кинотеатре, где крутили порнофильмы, потом в видеопрокате…
Я слушала его с удивлением:
– Тебе не кажется, что для следователя ты слишком смахиваешь на фаната самого криминального режиссера?
– Это искусство, детка, – пропел Артур. – Но чьим бы то ни было фанатом меня трудно назвать… Правда, некоторые фильмы Тарантино я действительно пересматривал не раз.
– Надеюсь, не это свело вас с мамой?
Логов выразительно поморщился:
– Свело!
– Ну… объединило.
– А ты не знаешь, как мы встретились?
Я попыталась припомнить, но это забылось начисто. Пришлось предлагать свои версии:
– Грабитель вырвал у мамы сумочку? А ты поймал его, скрутил и вернул ей сумочку в букете роз? Нет? Может, она зачиталась по дороге и вышла прямо под твою «Ауди», а ты свернул в столб, чтобы спасти ей жизнь? Опять мимо? Ну я не знаю… Она выпала из окна небоскреба, а ты, как Бэтмен, подхватил ее на уровне десятого этажа? И вы парили в ясном небе меж пушистых облаков, пока она не призналась, что влюбилась в тебя с первого взгляда?
– Тебе романы сочинять бы, – буркнул он. – А что? Может, тебе этим и заняться? Даже учиться нигде не надо… Тут уж или есть талант, или его нет.
– С чего ты взял, что у меня есть?
Артур принялся загибать пальцы:
– Ты наблюдательная. Это важно и для писателя, и для сыщика. Ты – домоседка. Писатель не должен быть непоседой, а то ему в тягость будет работа… И потом, у тебя отличная база – ты прочитала, кажется, все на свете.
– Это еще не значит, что я сама могу написать книгу!
– Нет. Но у тебя может получиться – ты ведь артистичная от природы. Любишь примерять маски. Писатель именно этим и занимается! Он вживается в своих героев, причем в каждого, а артист исполняет только одну роль. Так что писателем быть интереснее.
– Разве для этого не нужен жизненный опыт? Что я могу поведать миру такого, о чем еще никто не рассказал?
Но Артур, похоже, загорелся этой идеей. До того, что мне стало неприятно… Показалось, будто в эту самую минуту он пытается избавиться от меня в качестве неофициальной помощницы следователя, ведь у него теперь появился Никита, который, конечно, был не глупее, чем я. Но Логов же – благородный человек и не может просто выгнать меня из своей жизни, поэтому решил занять чем-то, чтоб я сама отказалась от наших расследований. Ведь ныла же, что с Артуром приходится таскаться по холоду и уже не раз рисковала жизнью… Все так. Только по доброй воле я не бросила бы это невероятное занятие, которое утягивало меня с головой. Но если он настаивает…
Я встала. Он сделал удивленные глаза:
– Ты куда? А…
И взглянул на дверь женского туалета, как будто больше мне некуда было отправиться.
– Туда, куда ты меня отправляешь.
И выскочила из кафе прежде, чем Артур опомнился.
Пока он расплачивался, я успела перебежать дорогу и заскочила в супермаркет. Через стекло витрины было отлично видно, как Логов выскочил на улицу, завертел головой… Только сейчас, наблюдая со стороны, я заметила, что на него засматриваются буквально все женщины, любого возраста, даже оглядываются в надежде. Но Артур никого не замечал, он искал меня… Правда, это абсолютно ничего не значило. Он просто боялся не оправдать маминых надежд и тем самым предать ее память.
Когда Артур достал телефон, я на всякий случай выключила звук на своем, хотя вряд ли он услышал бы его на улице, где сновали машины. И конечно же, не стала отвечать – мне впервые хотелось спрятаться от него.
«Хорош играть в дружбу с сорокалетним мужиком! Это ненормальные отношения. Мы не родня. Мы вообще никто друг другу», – мысленно я старалась разговаривать с собой грубовато, чтобы скорее очнуться от затянувшегося наваждения. Ну какой из меня сыщик? Если я что-то и сделала полезного, то лишь по подсказке Артура. Найдет другого исполнителя… Уже нашел.
И все же я чуть не задохнулась от обиды, когда этот красивый человек спрятал телефон, сел в свою ухоженную машину и просто уехал, даже не попытавшись найти меня. Разве он не понимает элементарного: иногда люди прячутся только затем, чтобы их искали?
Можно было пойти домой и действительно попробовать сочинить что-то, полное разочарования и гнева… Или вернуться к идее собачьего приюта, которую так активно душили чиновники… Но мне сейчас не хотелось ни того, ни другого. И вдруг вспомнилось: на ВДНХ, рядом с моим домом, еще работает книжная ярмарка – чудное место, чтобы не оставаться одной, но общаться только с книгами. Никто даже внимания на меня не обратит… Вот где можно спрятаться от Артура и провести весь день.
Хоть этот парк в центральной своей части и кажется мне чересчур помпезным, я все равно люблю бывать здесь, ведь на этих аллеях прошло мое детство. Я гоняла тут еще на трехколесном велосипеде, потом на роликах, а мама украдкой встревоженно следила за мной, хотя и пыталась делать вид, будто читает.
Тогда я была жутко разговорчивой и могла часами что-то рассказывать маме, пока мы бродили окраинами парка, в то время еще пустующими. Она клялась, что ей всегда было интересно меня слушать, и я верю: так и было. Ведь мама любила меня, а в человеке, которому отдано твое сердце, все важно, все волнует…
Почему Машка никогда не гуляла с нами? Где она была в то время, пока мои рассказы уводили нас все дальше? У них с отцом уже тогда были какие-то общие интересы? Этого я уже не узнаю. Да не очень-то и хотелось, если честно.
Мы были с ней сестрами по крови, но не слышали ее голоса. В моей памяти сохранились лишь отдельные вспышки, высвечивающие нас вместе: я делаю ей прическу, используя все заколки, обнаруженные в доме. У сестры всегда были длинные густые волосы, и мне ужасно нравилось запускать в них ручонки. Наверное, мои маленькие пальчики рождали приятные ощущения, – я помню, как у Маши закрывались глаза, а я все дергала ее:
– Не спи!
– Да не сплю я, – огрызалась она и просила: – Продолжай.
Когда кремировали ее тело, волосы, наверное, вспыхнули и сгорели первыми? Длинные светлые пряди, похожие на мамины… Тела родителей тоже кремировали. Отца и Машу похоронили в Дмитрове рядом с нашим дедом – его отцом, чтобы бабушка, живущая в этом городе, могла навещать их. Ей это было нужнее, чем мне… А мамин прах мы с Артуром развеяли над ее любимым Черным морем. Ей хотелось этого. Вообще-то она мечтала жить там, а не покоиться, но Вселенной не всегда удается четко расслышать наши желания…
Я размышляла об этом, бродя вдоль книжных рядов ярмарки. На сценах возникали знакомые лица: Андрей Усачев, Дмитрий Глуховский, Захар Прилепин… Интересно, если свести их за одним столом, у них найдется что-то общее? Я посидела бы с первым из этой троицы, хоть вроде уже и вышла из детского возраста. Но у него, по крайней мере, все в порядке с чувством юмора…
Время от времени я вытаскивала телефон и не могла удержаться от злорадства: Артур продолжал мне названивать и посылал сообщения:
«Сашка, что случилось? Я чем-то тебя обидел?»
«Саша, в чем дело? Где ты?»
«Эй, ты со мной не разговариваешь, что ли?!»
– И как ты догадался? – усмехнулась я и остановилась послушать грустного клоуна Славу Полунина – совсем уже дедушку с седыми лохмами и усталыми глазами.
Внезапно прямо у меня в ухе прозвучал знакомый голос:
– Цирк любишь?
У меня ослабели коленки – то ли от испуга, то ли от радости… Не поворачиваясь, я спросила:
– Как ты меня нашел?
Артур громко фыркнул:
– Использовал служебное положение.
– Ты отследил мой телефон?!
– Сама виновата. Что ты устроила?
– Развязала тебе руки. Ты же откровенно дал понять, как тебе не терпится от меня избавиться! Да я понимаю: очень тебе надо нянчиться со мной…
Его пальцы крепко сжали мой локоть, и Артур вытащил меня из толпы, собравшейся поглазеть на Полунина. На его лице застыло такое свирепое выражение, что я решила: сейчас он одним махом свернет мне шею… Но Логов только смотрел на меня волком и молчал. И тем самым вынудил оправдываться, хотя еще минуту назад я не сомневалась, что это он виноват передо мной.
– Ну правда! – пробормотала я, стараясь не смотреть в его светящиеся злобой глаза. – Ты же не обязан возиться со мной всю жизнь… Я взрослый человек. Я выживу. Занимайся своими делами.
– Черта с два, – прошипел Артур мне в лицо. – У нас общие дела. И даже не пытайся свалить все на меня!
– Но я же не работаю в Следственном комитете!
– Ты сама не захотела.
– Да, но…
– Я тебе надоел? – неожиданно спросил он совсем другим тоном.
И взгляд его мгновенно изменился… Если я сейчас отвечу «да», это будет сродни тому, как наотмашь ударить ребенка, который смотрит на тебя доверчиво и умоляюще.
Нетрудно догадаться, что у меня язык не повернулся.
Артур давно понял, что Сашка интуитивно подсказывает ему такие вещи, до которых он сам и не докопался бы. Как ей вообще могло прийти в голову, будто ее присутствие в тягость ему?! Даже если б Саша Каверина была тупой как пробка, то все равно действовала бы на него успокаивающе, с этими ее прозрачными глазками и светлыми, как у ребенка, волосишками. Но эта девочка была далеко не дурой, а в чем-то казалась умнее его самого.
Вот только в этот день почему-то повела себя по-идиотски… Когда Логов разыскал Сашу на книжной ярмарке и вернул ей способность соображать, они отправились пообедать в итальянский ресторанчик. Он выбрал страну, которая не напоминала бы Сашке о маме… К тому же они оба просто любили итальянскую кухню, а здесь готовили потрясающую пасту!
Объяснений Артур больше не требовал, и девочка заметно расслабилась. И они наконец-то смогли вернуться к делу…
– Знаешь, что я вычитала про скальпы, – начала Сашка, наматывая спагетти. – Только уже не про скифов и даже не про индейцев. Ближе к нам… Оказывается, тут неподалеку, в Подмосковье, после революции создали коммуну для трудных подростков. По-настоящему трудных – малолетних бандюков… Неудивительно, что однажды там убили воспитательницу. Не просто так, если честно… Она была садисткой какой-то, издевалась над ребятами. За любую провинность наказывала просто зверски. Особенно девчонок… Знаешь, что она делала?
– Даже боюсь предположить…
– Брила им головы в наказание, чтобы они становились уродками. Труп этой воспитательницы обнаружили в подвале одного из корпусов. Ей вырезали сердце и сняли скальп… Понимаешь почему, да? Тогда в местной газете вышла статья о жестоких играх в индейцев вчерашних беспризорников. Но это были не игры, а месть…
– Убийцу нашли?
Сашка покачала головой:
– Коммуны же считались прогрессивным явлением, поэтому дело вообще замяли. Ни один из ребят, само собой, не сознался в преступлении, и на друзей никто не настучал.
Артур выслушал ее серьезно:
– Думаешь, подражатель?
– Похоже.
– Один или несколько… Раз ты откопала ту статью, и другой мог найти. А подростки и сегодня бывают – не дай бог.
И сам опроверг себя:
– Нет, в любой школе уже хватились бы, если б учительница не вышла на работу. А тут никаких сигналов… Так что это, скорее всего, другая история. Но подвалы проверить стоит.
Сашка вздохнула:
– Вообще-то я не о подвалах… Это похоже на акт мести. Разве нет?
– Ну, я же сразу сказал, что это демонстрация. Скальп неспроста повесили на видном месте. Кто-то обязательно должен был увидеть его…
– Интересно, увидел?
– Тебе это правда интересно?
Она немного подумала:
– Ну да. Всегда хочется понять мотивы и реакции всех действующих лиц…
Теперь замолчал Логов, размазывая по тарелке кровавый соус. Может, Сашка и не ждала от него извинений, ведь уже поверила в то, что он вовсе не хотел ее обидеть, и все же Артур тихо произнес:
– Прости меня, Саш… Наверное, я в кафе неловко выразился. Мне просто вдруг пришло в голову, что у тебя действительно может открыться талант… Разве это не замечательно? И никакой подоплеки в тех словах не было, поверь. Так что никогда больше даже мысли не допускай, будто я пытаюсь от тебя избавиться. Никогда. Ты – самый дорогой мне человек. Самый близкий на всем свете.
Хоть Сашка уставилась в тарелку, он догадался, что у нее навернулись слезы, – кончик маленького носа неудержимо краснел. И все же ей удалось выдавить:
– И ты. Мне.
– И вовсе не потому, что у меня никого больше нет. Мы с тобой просто созданы работать вместе! Ты понимаешь меня, как никто. Вот только сегодня учудила…
У нее вырвался смешок, сдобренный всхлипом, и на секунду Сашка подняла глаза – их голубизна была подернута влагой.
– Ну-ну, – прошептал Артур. – Все хорошо. Мы вместе.
И коротко стиснул ее маленькую руку, сжавшуюся на скатерти. Потом заговорщицким тоном спросил:
– Хочешь зепполе?
Она трогательно шмыгнула:
– Не знаю. А что это?
– Та гадость, которую ты обожаешь…
– Пончики? – сразу оживилась Сашка.
Артур воздел указательный палец: в точку!
– У итальянцев это традиционное блюдо на День святого Иосифа. Он, правда, весной, но зепполе есть в меню, я посмотрел. Берем?
– А не дорого? – забеспокоилась она.
– Девушка, угомонитесь, я угощаю.
– Ладно, – просияла она. – Я с удовольствием. А ты что будешь?
– Кофе. Я и так уже обожрался. – Артур закатил глаза и похлопал себя по плоскому животу. – Гончая должна быть поджарой…
В тот же день, прихватив оперативников Овчинникова с Поливцом, он прочесал все подвалы домов, окружавших парк. Сумрак каждого из них был наполнен своими шорохами и запахами. Здесь было полно обитателей и шла своя тайная жизнь, а вот женского трупа без скальпа они нигде не нашли, хотя даже не все двери оказались заперты. Именно в этих подвалах, несмотря на сдержанное проветривание, стоял особенно мерзкий запах и валялись кучи тряпья, пустые бутылки и скомканные обертки.
– Бомжам тут тепло, – заметил Овчинников, как показалось Артуру, с состраданием.
– Только не светло, – проворчал Поливец, обшаривая подвал лучом фонарика.
– Трупного запаха не чувствуется.
– Да тут так воняет – не почувствуешь, если даже гора трупов гнить будет!
– Меньше болтайте и больше слушайте, – посоветовал им Логов, и оба послушно замолчали.
Все чаще, выбираясь на воздух, Артур поглядывал на здание психиатрической больницы, строго белевшее за облетающими тополями. Грустное зрелище… А если у тебя не все в порядке с нервами, как пережить осень? Потому и случаются обострения…
«Похоже, у меня именно оно, раз я решился на такое». – Он отпустил оперативников, у которых заканчивался рабочий день. Постановления на обыск больницы у Логова не было, он собирался действовать на свой страх и риск. Но его охватило то знакомое нетерпение, которое обычно не обманывало и выводило к цели, о которой Артур только смутно догадывался. То, как часто он сравнивал себя с гончей, идущей по следу, было оправданно – его действительно вело чутье.
Попасть на территорию больницы было не сложно: на въезде проверяли только машины, а пешеходов никто не останавливал, видимо, они казались охранникам настолько безобидными, что не могли причинить никакого вреда. На ночь и калитку, и сами ворота запирали, открывая только машинам «Скорой», поэтому нужно было выбраться отсюда пораньше.
«Ауди» Логов оставил возле парка, прихватив из багажника набор с инструментами, фонарь, пакеты для улик и несколько пар латексных перчаток. Все это, чтобы сойти за посетителя, сложил в обычный пластиковый пакет, в каких больным носят передачи. Подумав, сунул за пояс пистолет, мало ли… Свое удостоверение приберег на крайний случай – если попадется. Лучше бы, конечно, выйти сухим из воды, а то Разумовский устроит ему разнос… Но в любом случае это будет потом, а труп нужно искать сейчас…
Не взглянув на охранника, Артур уверенно прошел на территорию больницы и, не замедляя шага, повернул за угол – якобы к центральному входу. С КПП уже не было видно, что он прошел мимо и добрался до торца здания, где, по его воспоминаниям, и находился вход в подвал с улицы. В последний раз Артур был тут года три назад, когда брали спрятавшегося в подвале серийного убийцу, о котором сообщили санитары. Тогда навесного замка не было, и Логов очень рассчитывал, что не окажется его и сейчас – возни больше.
«Нормальные следователи так не поступают, – выговаривал себе Логов, на ходу доставая отмычки. – Дождался бы ордера и вошел как белый человек… Но ты же не можешь так работать! Однажды тебя самого упекут за решетку, дурак…»
Но руки уже ловко проделывали свою незаконную работу, и Логов не мешал им, прислушиваясь к шагам и шелесту шин – как бы не застукали… Первая отмычка не подошла, но уже второй замок щелкнул, и дверь послушно поддалась. Артур быстро шагнул в темноту, и ноздри его задергались от отвращения: есть! Трупный запах он не перепутает ни с каким другим, хотя вовсе не разложившееся тело цель его охоты, а тот, кто оставил его. Ловец ловца, вот кто он такой.
Дверь за собой Артур прикрыл, чтобы случайно не привлечь ничьего внимания. В поисках выключателя пошарил по стене, оказавшейся холодной и склизкой, но не нашел его, вытер руку и включил фонарь. И сразу обнаружил выключатель – он находился ниже, чем Логов рассчитывал.
Свет оказался тусклым, зато он охватывал все равномерно, а не пучком, как фонарь. Его Артур пока не стал выключать, чтобы яснее различать все, чем заполнен подвал.
«Надо было надеть маску, – пожалел он. – Дышать нечем».
Грузное тело лежало под окном. Видимо, преступник перетащил его сюда, чтобы не включать лампочку и не привлекать внимания. Тусклого света, сочащегося сквозь мутное стекло, хватило, чтобы снять скальп с несчастной женщины. На ней был белый халат, уже порядком посеревший, но видно, что медицинский, значит, она работала тут.
Раскинув полные ноги, пожилая – судя по черным венам, змеившимся по икрам, – женщина лежала лицом вниз, и Артуру сразу вспомнилась техника скальпирования: перевернуть труп на живот, приподнять голову, потянув за волосы… Но все равно ведь надо иметь навык! Разве у него, например, получилось бы проделать такое?
«А может, не так и сложно? – подумал Артур с сомнением. – Если рука твердая и нервы стальные, то вполне получится? Электрик… Такие люди достаточно хладнокровны, раз всю жизнь работают с током. Лечился здесь? А убитая издевалась над ним, пока он был в ее власти? Вырвался на свободу и отомстил? Это возможно. Надо проверить медицинские карты».
Крови на спине не было, а лица он не видел. Но судя по черной полосе на шее, ее задушили, скорее всего, проводом. У электрика нет недостатка в таком добре. Логову хотелось перевернуть тело, осмотреть – нет ли ран на груди и животе, но Коршун за такое самоуправство отгрыз бы ему руки…
Телефон в подвале не ловил, и Артур направился к двери, чтобы вызвать подмогу и криминалистов, когда услышал металлический звук, от которого у него на миг перехватило дыхание. Кто-то повернул в замке ключ и запер его снаружи…
– Нет-нет-нет! – завопил Логов и бросился вверх по ступенькам, замолотил по двери кулаками. – Откройте! Полиция.
Никаких звуков из-за двери не доносилось. Артур опустился на верхнюю ступеньку, уныло уставился в пол. Вот так влип… Страшно ему не было, ведь убийца не решился войти и вступить в схватку. Противно – другое дело. Так глупо попался… И теперь всю ночь придется сидеть с трупом и задыхаться от запаха смерти. До утра вряд ли кто-то пройдет мимо, даже если без устали барабанить в окошко.
Артур попытался собраться с мыслями: если это был охранник, который на ночь глядя обходил территорию больницы и заметил открытую дверь, почему он даже не заглянул в подвал? Невозможно же не задаться вопросом: нет ли кого-то внутри? Не сама же она открылась, черт возьми! Или у них тут в порядке вещей, что проход в подвал открыт для всех желающих? Тогда странно, как это до сих пор тут никого не убили!
– Ладно, нечего рассиживаться, – произнес он вслух, чтобы взбодриться от звука собственного голоса. Хоть что-то живое…
Вернувшись к выключателю, Логов попробовал подать миру знак и даже припомнил азбуку Морзе, которую они с друзьями по двору – Юркой и Пашкой Колесниченко – освоили в детстве. Уж как послать сигнал SOS он помнил…
Минут десять Артур потратил, щелкая выключателем, потом плюнул в сердцах: никто не видит! А если и видит, то не понимает.
– Надо выбираться, – сказал он себе самому и примерился к единственному узкому окошку, до которого было метра три. Ну, может, чуть меньше.
Артур снял плащ и аккуратно сложил его возле лестницы на картонной коробке из-под какого-то медицинского прибора. Подтащив четыре старые автомобильные покрышки, чудом оказавшиеся в подвале, Логов затолкал на них окорята, заскорузлые от застывшего раствора, и перевернул их вверх дном. Разыскав обломок кирпича, Артур вооружился им, подтащил к своему помосту старый деревянный ящик, с которого проще было взобраться наверх, и залез на перевернутые носилки.
Теперь главное было не свалиться с этого сооружения и не сломать себе шею… Действовал он осторожно, но довольно уверенно, зная, что нерешительность добавляет неловкости. С этой высоты Артур мог дотянуться до окошка и попытаться выбить стекло. Даже если он не сможет протиснуться сквозь него, по крайней мере появится доступ свежего воздуха. А утром через эту дыру можно будет докричаться до прохожих.
Отведя руку с кирпичом назад, Артур примерился и вдруг увидел за стеклом человеческое лицо.
– А чем ты собираешься кормить собак?
Почему-то этот вопрос не особо волновал меня, пока мы с Никитой обивали пороги разных инстанций. Казалось: будет у дворняг крыша над головой и собственная теплая подстилка – и все, дело решено. Тем более я собиралась поселить вместе с ними в бывшем отцовском особняке женщин, сбежавших от жестоких мужей в никуда. Они заботились бы о моих питомцах, купали их, вычесывали, выгуливали… Но кормить-то на какие деньги?! Была какая-то идея насчет фриланса, но я уже поняла, что на такие деньги самой бы прокормиться…
– Черт, – вырвалось у меня. – Я как-то не подумала…
– Ну ты даешь! – восхитился Никита. – Самое главное упустила. Я думал, что меня никто не переплюнет в неприспособленности к жизни, но ты всем фору дашь!
– Еще слово – и ты за порогом, – пригрозила я.
Мы сидели прямо на полу у меня в комнате и резались в дурацкую, но веселую игру «Казазяка». Я, конечно, выигрывала, но чувствовала, что получается не совсем честно: во-первых, для меня в ней все было знакомо (мы тысячу раз играли с мамой), а во-вторых, Никите наверняка было сложно одним глазом выхватывать точки на кубике… Но поддаваться я не собиралась, ведь он сразу это понял бы и обиделся. Ему во всем хотелось быть на равных со здоровыми людьми, и мне это было понятно. Я вела бы себя так же…
– Ладно-ладно. – Он миролюбиво заморгал. – Я больше не буду. Но ты, Сашка, еще тот лох…
– Я уже поняла. Что же делать-то?
По тому, как мало ему понадобилось времени, чтобы ответить, я догадалась: Никитка давно уже все обдумал.
– Есть вариант. Ты же знаешь, что мой дед умер летом? Вы с Артуром в Евпатории были…
– Он говорил. Никит, я… сочувствую.
– Ну да. Спасибо. – Он рассеянно кивнул. – Я к чему это? Квартира осталась мне. В самом центре. Четыре комнаты. Представляешь, сколько она стоит?
У меня прямо кошки на душе заскребли:
– И?
– Нам с тобой на всю жизнь этих денег хватит!
Я еле выдавила – губы онемели:
– Нам с тобой?!
– Ой, нет! – испугался Никита и даже выронил кубик, который крутил в пальцах. – Ты не то подумала… Я тебе не предлагаю со мной жить или замуж! Тем более…
Мне удалось продохнуть:
– А что ты предлагаешь?
– Чтобы этот приют собачий стал нашим совместным предприятием.
Ничего себе! А в этом мальчишке, оказывается, вовсю пульсирует предпринимательская жилка… Вот не подумала бы.
– И как ты себе это представляешь?
– Мне много не надо, – заявил он. – Я продам свои хоромы, куплю себе что-нибудь поменьше, а оставшиеся деньги пустим на приют.
Меня разобрал смех:
– Чтобы их просто прожрали? Да ты – прирожденный бизнесмен!
Никита помотал своей пушистой головой:
– Не-не! Мы там еще гостиницу для собак откроем. Многим же нужна передержка на время отпуска или пока в больнице, или еще где…
– Тоже верно.
– Вот! И мы будем зарабатывать на этом. Только надо будет там нормальные площадки для собак оборудовать. И детские тоже, если женщины с детьми будут… Потом мебель, всякие лекарства, продукты. На первое время нужно будет вложиться. Вот деньги с продажи квартиры и пригодятся!
Мне захотелось его обнять – таким восторженным ребенком он сейчас казался. Остались же такие в нашем мире… Но я с сомнением покачала головой:
– Это ты сейчас так настроен: мне много не надо и все такое… А через несколько лет женишься, дети родятся, и жена тебе плешь проест за то, что ты продал эту квартиру в центре. Лучше не надо.
Мне почудилось или его губы и вправду дрогнули, точно Никита собирался заплакать? Я даже замолчала от неожиданности. Только он не расплакался, а произнес довольно сухо:
– Ты хоть понимаешь, что говоришь? Разве я могу жениться?
– А почему нет? – не поняла я. – Ты опять из-за своего глаза, что ли?! Да ну, бред… Это же вообще незаметно! Если б ты мне сам не сказал, я в жизни не догадалась бы.
– Не в этом дело. – На меня он не смотрел, перекладывал карточки с изображением смешных монстров.
Мне опять стало не по себе:
– Есть еще что-то?
– Есть, – выдохнул Никита. – Но тебе не нужно об этом знать.
«У него еще какой-то части тела не хватает?!» – в первый момент я ужаснулась этому, но потом меня начал разбирать смех, который во что бы то ни стало нужно было сдержать, иначе Ивашин не простил бы меня до конца дней.
– Ладно, – выдавила я.
Внезапно он так и просиял:
– Так ты согласна? Берешь меня в долю?
– С такими-то миллионами? Спрашиваешь еще!
Никита начал прямо подскакивать, как мячик, и восклицать:
– Сашка, ты не пожалеешь! Мы с тобой лучший собачий приют забабахаем! Вот увидишь!
– Можно и кошкам выделить место.
– Еще бы! Как же без кошек?! О! Как там у нас классно будет!
Мне показалось, что у Никитки сейчас случится сердечный приступ от радости и никакого приюта он не увидит… Кинув в него карточку со Шлепадлом, я рассмеялась:
– Угомонись, а?
Часто, по-собачьи, дыша, он смотрел на меня счастливыми глазами. Точнее, одним, но мне показалось, что и стеклянный светится восторгом.
– А может, мне самому там поселиться? Тогда все деньги будут целы.
– Пусти козла в огород, – проворчала я. – Нет уж! Я не хочу, чтоб у меня там притон получился вместо приюта.
– Ты что подумала?! – возмутился Никита. – У меня и в мыслях не было…
– Ага, конечно!
Он подмигнул:
– Ну, в принципе, я и у тебя могу жить. Ты же тоже одна.
– Нет.
Это прозвучало так жестко, что самой резануло слух. А свечение в его глазах сразу погасло…
– Это мамина комната, – проговорила я через силу. – И она останется маминой. Даже Артур ни разу там не ночевал.
Опустив голову, Никита бросил кубик, но тут же накрыл его ладонью.
– А где он спит?
– Ну не со мной же! – огрызнулась я. – В гостиной на софе.
Он улыбнулся:
– Так вы с ним не…
– С ума сошел?! Логов мне как отец. И я ему как дочь. Усвой уже это раз и навсегда.
Его улыбка стала еще шире:
– Хорошо, хорошо! Как скажешь. Я просто подумал: вдруг в Крыму что-нибудь… изменилось…
– Ничего не изменилось. И никогда не изменится.
– Супер!
Я видела, как его отпустило, только не понимала почему? Его-то как это касается? Почему людям так нравится лезть не в свое дело?
– Кстати об Артуре, – вспомнила я. – Забыла ему еще кое-что рассказать…
– По этому делу?
– Я залезла на один форум – там общаются родственники пси… Пациентов психиатрической больницы.
Никита показал головой на окно:
– Той, что за тем парком?
– Той самой. Она нас заинтересовала потому, что из ее окон просматривается та детская площадка с кораблем. Вдруг это им посыл предназначался?
– Скальп? – Никита присвистнул. – Хороша больница…
– Так вот, я задала в чате вопросик…
– И какой же? – заинтересовался он. – Не снимают ли с больных скальпы?
– Почти. Я спросила: бреют ли в этой клинике пациенток?
В его голосе прозвучало сомнение:
– Думаешь, в этом причина?
Если бы я могла знать наверняка!
– Надо было сообщить Артуру, что мне ответили…
Никита нетерпеливо заглянул мне в глаза:
– И что же?
Я помедлила:
– Нет. Такого там не делают.
– Это же хорошо?
– Я боюсь, он полез туда… А может, и смысла нет рисковать!
Резко выпрямившись, Ивашин заговорил другим тоном:
– Что значит – полез? Один? Они же с операми прочесывают подвалы. Но в больнице им никто не даст делать обыск без постановления!
– Да уж Логов знает, наверное! – съехидничала я, не удержавшись. – Потому я и опасаюсь, что он проберется туда… нелегально. Но оперативников на такое дело с собой не возьмет. Мало ли… Сдадут еще!
У Никитки округлились глаза и отвис подбородок:
– Ой-ой… Это может плохо кончиться.
– О чем и речь. – Я взяла телефон и скользнула пальцем по имени Артура – в списке номеров он значился первым. – Надеюсь, мы успеем его тормознуть.
Мы замерли в ожидании, держа друг друга взглядами. В такие мгновения я подсознательно выбирала его живой глаз, хотя и не помнила об этом каждую минуту. Почти не дыша, мы ждали гудка в трубке… Но механический голос, который я тотчас возненавидела, радостно сообщил, что абонент находится вне зоны доступа. А где тогда?!
– Ничего не случилось, не придумывай, в подвале просто может не быть связи, – скороговоркой выпалил Никита и начал лихорадочно собирать карточки.
Я вскочила:
– Да брось ты их! Побежали!
Он и вправду швырнул портретики монстров на пол. В ту секунду я уже знала: если с Артуром что-то случилось, я больше не притронусь к «Казазяке» до конца жизни.
Но я не позволила этой мысли задержаться, яростно прогнала прочь, испытав лишь секундный ужас перед кромешным мраком… Никита дернул меня за руку, будто почувствовал, куда я погружаюсь, и не позволил, одним рывком вернул к реальности, в которой нужно было действовать, а не раскачиваться в трансе.
И мы побежали…
Никита надеялся провести этот вечер по-домашнему – с чаем, настольными играми, болтовней ни о чем. Хотя Саша Каверина не только не была его семьей, но даже возможности такой не допускала, его все равно тянуло остаться с ней наедине. Посидел бы у порога, как приблудный пес, если в дом не пустит…
Она, конечно, не знает, что снится ему. Каким мокрым и обессиленным просыпается он после таких снов, как комкает несвежую простыню, пытаясь смириться с тем, что счастье опять было только иллюзией…
«И не дай бог узнает!» – пугался Никита одной лишь мысли. Прогонит ведь, и больше близко не подойдешь к ней.
Он был ей не нужен. У Саши не возникало желания пленять всех и каждого – подобное он замечал за некоторыми красивыми девчонками. Они коллекционировали покоренные души. Зачем? Никита подозревал, что они и сами не знали этого.
Может, дело было в том, что Сашка не считала себя красивой? Зато ему все труднее было отвести от ее удивительного лица свой единственный глаз. Впервые он увидел ее зареванной, с опухшими глазами и носом – в таких никто не влюбляется! Кроме него… Тогда убили ее маму, и сердце Никиты ныло от жалости к этой девочке, в тот момент еще школьнице, внезапно лишившейся всего мира. Она парила в черном вакууме, не зная, за что схватиться, и ему так хотелось, чтобы именно его рука стала единственной, за которую Саша сможет удержаться.
Но Артур показался ей надежнее… И это ничуть не удивляло Никиту. Он тоже предпочел бы, чтобы в минуту, когда задыхаешься от горя, именно Логов оказался рядом. Умный, надежный, спокойный. Чертовски обаятельный! Думая о нем, Никита не мог удержать вздох: ему самому таким в жизни не стать… И уж совсем не верилось, что в мире есть другая девушка, на которую ему так же захочется просто смотреть часами, хотя при этом трудно, почти невозможно дышать… О какой женитьбе вообще можно вести речь?
Когда Артур увез ее в Крым, той же ночью Никита чуть не вышагнул из окна – до того нестерпимо жгли его ревность и тоска. До их отъезда он и не подозревал, до чего влюблен в Сашку, вообще не задумывался об этом. Она была рядом, и Никита дышал одним с нею воздухом. Этого хватало. Она уехала, и он начал задыхаться…
Разве он хоть отдаленно мог сравниться с Артуром Логовым, с которым она была рядом в эти минуты, и, конечно, даже не вспоминала о Пирате? Так ведь они прозвали его. Никита знал и ничуть не обижался. «Пират» звучало не так уж и плохо. Не придурок же, не холуй… Но какое бы грандиозное прозвище они ни придумали ему, одно имя – Артур – все равно звучало лучше. За ним тянулся целый шлейф романтичных рыцарских легенд и сиял ореол благородного героизма.
Никита родился совсем другим – не настолько умным, не сказать, что сильным, не таким везучим. Хотя о каком везении можно вести речь, если Логов потерял родителей так же, как и он сам? Как и Сашка… Вот уж подобралась троица сирот!
Никита не мог злиться на своего босса, даже понимая, что этот человек отобрал у него жизнь, которую он почуял в Сашке… Увез к синему морю. А что он сам для нее сделал? Они даже не разговаривали толком, наверняка она даже не вспоминает о нем, вытянувшись рядом с Артуром на солнечном евпаторийском песке. И надеяться не на что…
А какой смысл жить без малейшей надежды?
Но когда, покачиваясь от слабости и безнадеги, Никита забрался на подоконник и увидел родной двор на проспекте Мира с высоты седьмого этажа, его слуха коснулся слабый голос деда. Волной стыда и ужаса его чуть не опрокинуло на спину: «Я мог бросить его?!» И старый полковник угасал бы от голода и горя, зная, что внук оказался слабаком… Разве он заслужил такую смерть?
– Я здесь, дед, – прошептал он, в одних носках добежав до его постели, с которой старик уже не поднимался.
– Помоги… Сесть…
Дед так исхудал в последние дни, что Никита мог бы легко поднять его на руки, если б тот попросил. Но все, чего хотел полковник, просто сесть, чтобы увидеть что-нибудь, кроме высокого потолка. Отросшая щетина кольнула плечо Никиты через футболку, и он обрадовался этому: раз борода растет, значит, жизнь продолжается. В памяти мелькнуло мифическое поверье, будто волосы и ногти растут после смерти… Но Никита уже знал: на самом деле никакого роста не происходит, просто кожа постепенно теряет воду и сжимается. От этого прежде скрытые участки волос и ногтей выступают наружу, и кажется, точно они растут.
– Вот так – хорошо? – спросил он, усадив деда.
Иссохшая рука с удивительной цепкостью ухватила его запястье:
– Посиди.
Опустившись на край постели, Никита накрыл его руку своей:
– Все хорошо, дед. Мы еще повоюем!
– Не надо, – выдохнул тот с одышкой. – Навоевались уже. Хоть ты поживи в радость. Без войны. Зря я тебя в комитет запихал… Лучше б ты мирным делом занимался.
Никита мягко возразил:
– Не зря. Мне нравится.
– Девушка у тебя есть? – неожиданно поинтересовался дед.
Никогда раньше они не говорили на такие темы. Замявшись, Никита пояснил нехотя:
– Есть одна девушка… Только я для нее ничего не значу. Совсем.
– А вот тут стоит повоевать! – Старик стиснул его руку. – Не сдавайся. Никогда не знаешь, что у женщин в мыслях… Может, ей самой кажется, что она для тебя – пустое место. Борись!
Проводив деда в последний путь, Никита долго лежал на диване в своей огромной пустой квартире, пытаясь различить отголоски желания шагнуть с подоконника вниз, которое отложил до этого дня. И не слышал их… Заставил себя все же добрести до окна, чтобы глянуть вниз и понять – потянет ли его в полет без возврата… Но не успел даже взяться за ручку рамы, когда раздался звонок и веселый голос Логова вырвался из трубки, разом заполнив все комнаты:
– Привет, коллега! Как ты? Отдохнул? Работать пора.
– Вы вернулись? – Никита даже не заметил, что улыбается, отвечая Артуру.
– Вчера приехали. Вот, первым делом звоню тебе.
– А… Саша? Как она?
– Как? Не знаю. Она у себя. Дрыхнет, наверное. Ты же знаешь девчонок, они засони…
Никиту потянуло признаться, что ему ничего не известно о девчонках. А откуда? У него ни одной и не было по-настоящему… Так, случайности, о которых даже вспоминать неприятно: в темноте, тайком… Скользко, противно, стыдно. Но тут до него дошли главные слова: «Она у себя». Они возвращали надежду…
И Никита ожил, задышал полной грудью, даже соображать стал лучше, чему порадовался не только он сам, но и Логов, который, наверное, даже не догадывался, что творится у помощника в душе.
То, что Артур занимал его мысли ничуть не меньше, чем Сашка, не казалось Никите ни странным, ни уж тем более противоестественным. Он зависел от этого человека, и не только потому, что находился у него в подчинении. А почему – и сам до конца не понимал… Но постоянно ждал звонка от Логова, если они были не вместе, или хотя бы сообщения – знака, что Артур не забыл о нем. В этой привязанности не было ничего сексуального, в подобных фантазиях Никите являлась только Сашка. Ну или другая девушка, у которой на лице были только губы.
Иногда ему приходило в голову, что они могли бы стать семьей. Ну да, странной, конечно… Зато они хорошо понимали бы друг друга и поддерживали. Были бы настоящей командой. Они же все одиноки, почему бы не заполнить свою жизнь не кем попало, а самыми близкими по духу людьми? А кто кем кому приходился бы в этой семье, уже не так и важно…
Но Никита знал, что кривил душой: да он с ума сошел бы от ревности, если бы им с Артуром пришлось делить Сашку! Он и сейчас-то гнал от себя любые мысли о том, чем эти двое занимаются, когда их никто не видит… Хотя она постоянно подчеркивала, что Логов ей как отец, Никита не мог до конца поверить в это. Не слепая же она… Какая женщина устоит, увидев такое лицо? А если смотреть на него изо дня в день? Любое сопротивление будет сломлено. Если только… Может, Артур и не пытается сломить его?
Когда удавалось мыслить отстраненно, Никита и сам понимал, что в Сашку не влюбляется каждый встречный. Или вообще, только ему она и кажется необыкновенной – светловолосой хрупкой феечкой из детских снов? А другие этого не замечают?
Никита незаметно скосил глаза: сейчас, запыхавшись от быстрой ходьбы и холодного воздуха, Сашка не казалась такой уж неземной. Напротив, в ней кипела жизнь, проступая красными пятнами на щеках. Она сходила с ума оттого, что Артур не выходил на связь… Никите и самому страшно было даже подумать о том, что они могут лишиться Логова. Да ну, что за бред?! Как без него?
Больничные ворота уже оказались закрыты, но Сашку это не могло остановить.
– Пойдем, я знаю, как пробраться, – прошептала она и побежала вдоль зеленой (успокаивающий цвет?) ограды.
Когда Никита снова догнал ее, она пояснила на ходу:
– Мы с девчонками пролезали в детстве между прутьями. Хотелось «на психов посмотреть»… Идиотки!
– Школьные подружки?
– Нет, дворовые, – усмехнулась она. – В школе у меня как-то не заладилось…
– Совсем? У тебя не было подруг?
Но Саша не ответила. Поравнявшись с розовой трансформаторной будкой, нырнула за нее и легко проскользнула между металлическими прутьями ограды. Никита растерялся:
– Эй, а я?
Сашка спохватилась:
– Ой, ты же не пролезешь! Ну тогда… Стой тут, я пойду разведаю.
– Куда ты одна? – испугался он. – Не ходи. Я попробую через верх перебраться.
– Ну конечно! Чтобы тебя вся округа увидела? Нет уж… Останься здесь. И лучше отойди от ограды, а то вдруг патруль будет проезжать – заграбастают еще! Я звук на телефоне выключу, чтобы не выдал меня, перезвоню, если что…
Послушавшись, Никита отошел к дороге и слился со старым тополем – таким толстым, что за ним его не было видно. Вглядываясь в темноту, он пытался уследить за Сашкой, но она накинула капюшон куртки, скрыв светлые волосы, и совершенно растворилась в сумерках. Сердце у него колотилось от страха за нее, а кулаки сжимались от бессилия. Сейчас ей ничем не мог помочь ни он сам, ни Логов, куда-то подевавшийся… Дико как-то, что Сашка, эта маленькая девочка, отправилась спасать короля-рыцаря. Разве юным дамам такое к лицу?
Он так и услышал, как Сашка фыркнула: «Нашел даму! Еще феей назови…»
Ни к чему ей было знать, что именно такой Никита и видел Сашу Каверину за всеми джинсами, куртками и кроссовками, которыми она пыталась прикрыть себя настоящую. А как иначе? Нежной феечке не выжить в этом мире без защиты.
Мне было страшновато… Да что там! От страха по ногам пробегала мелкая дрожь, хоть я и пыталась воображать себя этакой Маленькой Разбойницей. Уши закладывало от того, как бухало сердце, с каждой секундой становясь все больше. Казалось, оно уже занимало весь мой организм… И я, бешено пульсируя, тащилась по темному больничному саду, надеясь каким-то образом отыскать Артура. А может, он вообще не здесь! Если я наткнусь на облетевшую сухую ветку, из меня брызнет кровь? Сердце ведь переполнено ею…
Надо было взять с собой хотя бы нож, может, тогда я чувствовала бы себя спокойнее. Или наоборот – это заставило бы меня дергаться еще больше? Разве я сумела бы пустить его в ход? Хотя что мы знаем о собственных реакциях, пока не прожили некую ситуацию на самом деле? Когда на меня нападут, мои руки затрясутся и ослабеют, как у ребенка? Или пальцы сведет судорогой ярости, я стисну нож и пырну им того, кто пытается забрать мою жизнь?
Меня вела мысль о подвалах, которые намеревался обшарить Артур. В этой больнице было два корпуса, значит, и подвалов не больше. Я решила начать с высокого здания, с верхних этажей которого просматривалась детская площадка в парке. В сумерках оно казалось серым, и никак не удавалось вспомнить, какого цвета стены на самом деле… Но не желтые же! Это было бы перебором.
Я старалась ступать бесшумно, надеясь, что ни одна веточка не хрустнет под моей ногой. Вряд ли, у охранника был слух, как у дикого зверя, чтобы различить подобный звук за триста метров, но рисковать не хотелось, ведь я не была уверена, что этот дядька с пистолетом сидит в своей будке, а не прочесывает территорию. Он вполне мог вынырнуть из-за любого куста…
Чем это для меня кончится, додумывать не хотелось. Убегая от липкого страха, я двигалась, как мне казалось, стремительно и легко. На самом деле все могло выглядеть иначе: то, как видишь себя ты и как тебя воспринимают окружающие, редко совпадает… Обычное дело! Притаившийся охранник вполне мог думать сейчас: «Что за неуклюжее создание мечется между деревьями как слон в посудной лавке, воображая, будто никто ее не замечает?»
Чтобы скорее покончить с этим, я пустилась бегом напрямик. Скорее добраться до корпуса стационара, заглянуть в подвал, а там – по результату… Если Артура не окажется внутри, остается второй подвал. Не будет его и там, придется изобретать новый план. И выполнить его будет сложнее, чем тот, который был придуман на ходу. Но пока еще оставалась надежда, что делать этого не придется!
Уткнувшись в запертую дверь в подвал, вход в который на поверхности был обозначен треугольником, похожим на палатку или «погребок», я на всякий случай подергала небольшой замок. Сбить его у меня не хватило бы сил… Но, может, это и не требовалось, если Артура не было внутри?
На телефоне у меня был фонарик, и я решила посветить им в небольшое окошко подвала. Если Артур там – должен заметить.
«А вдруг он там, но валяется без чувств?! – внезапно обожгло меня. – Убийца мог оглушить его… Ранить. О черт!»
Подбежав к окошку, я заметила блуждающий огонек и упала на колени, пытаясь получше рассмотреть, что внутри. В первые секунды мои глаза не различали вообще ничего, но следом я вдруг увидела кирпич в занесенной руке… Мое тело среагировало мгновенно, и я отскочила от окна: там был человек, и он пытался меня убить!
Прижавшись к стене, я попыталась отдышаться и понять, что происходит. Откуда тот человек узнал обо мне? Я громко звякнула замком? Но если он был там заперт, вряд ли это и есть убийца, он же сам в ловушке… Или его там запер Артур, а сам отправился за подмогой? Тогда почему его телефон вне зоны доступа?
Все эти мысли пронеслись в голове стремительно, и ни на одну я не успела найти ответа к тому моменту, когда раздался звон, от которого я опять подскочила. Вылетев из разбитого окна, кирпич неуклюже замер в траве и позвал меня:
– Сашка!
Я уставилась на грязно-ржавый обломок. Не нужно объяснять, что творилось у меня в голове, если я всерьез пыталась понять: откуда кирпичу известно мое имя?
– Сашка, это ты? – раздалось снова.
И только тогда до меня дошло, что это голос Артура и звучит он из подвала…
Я метнулась к разбитому им окну:
– Так это ты?!
– А ты меня не узнала? – удивился он.
– Да тут разгляди попробуй… Я только увидела, что какой-то мужик замахивается кирпичом!
Не время было для веселья, но Артур так и подавился смехом:
– Ох, прости! Я не хотел тебя пугать.
Мне захотелось отодвинуться – таким смрадом несло из отверстия:
– Какая там у тебя вонища…
– Не то слово, – согласился он. – А знаешь почему?
Логов обожал выдерживать театральные паузы. Станиславский был бы от него без ума… Пришлось поторопить:
– Ну?
– Здесь труп!
Честное слово, в его голосе прозвучало ликование. Хотя нормальный человек не станет радоваться, обнаружив тело. Но я уже догадалась:
– Тот самый?!
– Женщина без скальпа, – объявил Артур торжествующе. – Лет пятидесяти-шестидесяти на первый взгляд. Но я ее особо не рассматривал. Тут темень… И связи нет, как ты уже поняла.
Я кивнула:
– Что мне делать? Со мной Ивашин. Только он не пролез между прутьями…
Мне показалось, что Артур улыбнулся. Впрочем, его лица я до сих пор не различала… Но этот голос разве спутаешь с чьим-то другим?
– Беги к нему, пусть вызывает оперативников, криминалистов – всю группу. Они уже могут действовать официально, им не нужно будет лезть через ограду. А мне придется провести еще какое-то время в обществе этой дамы, – закончил он жалобно.
– А я не смогу тебя вытащить?
Из подвала донесся смешок:
– Ты, конечно, сильная и независимая… Или сильно независимая?
– Ну ладно, ладно!
– Я надеялся сам выбраться. Но ты же видишь, что наделал этот кирпич? Это просто акулья пасть, а не окошко… Я распорю себе брюхо, если полезу. Лучше скорее зови подмогу.
– Никуда не уходи, – попыталась я сострить напоследок и бросилась бежать обратно.
Никиту едва не разорвало от радости, что Артур нашелся живым и здоровым. Да еще со скальпированным трупом в придачу! Он дважды чуть не уронил телефон, прежде чем смог набрать номер оперативника Овчинникова.
Я осталась с ним, решила не возвращаться к разбитому окну, за которым маячил Артур, чтобы раньше времени не попасться на глаза охраннику. А вдруг в больничном саду бродил не только он? Сколько процентов правды в утверждении, что убийцу всегда тянет вернуться на место преступления? Что, если он уже здесь и наблюдал, как я подбираюсь к подвалу, где остался труп? Мне опять стало не по себе: преступник мог и не догадываться о том, что Артур тоже там, а я раскрыла его… Хотя о чем я? Он же запер Логова в этом чертовом подвале!
– Скоро они? Сейчас же нет пробок, что ж они так долго?
Внимательно посмотрев на меня, Никита с сочувствием вздохнул:
– Ну не психуй. Я и сам на взводе. Едут. Что я еще могу сказать?
– Что все будет хорошо, – предположила я.
– И ты поверишь?
– А что мне остается?
– Саш, все будет хорошо, – убежденно произнес он, глядя мне в глаза.
И я поверила.
Когда подвал наконец открыли и Логов выбрался наружу, первое, что он услышал, как Ивашин сказал Сашке:
– Я ж говорил, что все будет хорошо!
«Волновалась, дурочка? – Артур ласково улыбнулся ей. – А я так просто с ума сошел бы, если б она вот так пропала…»
Пропустив опергруппу, тяжело осыпавшуюся по ступенькам вниз, он протянул Никите руку:
– Спасибо, ребята!
Тот смущенно шмыгнул носом:
– Да это все Сашка.
– Не сомневаюсь. Но без поддержки ей пришлось бы в разы тяжелее.
– Да я бы и не пошла сюда одна, – подхватила она, оценив замысел Артура. И по-свойски хлопнула Никиту по плечу: – Он надежный!
Но Логов уже отвлекся: прилетел Коршун, и они впились друг в друга. Артур оттащил его подальше, чтобы никто не слышал, о чем говорят… Удалось уловить лишь одну фразу:
– Все признаки механической асфиксии…
«Вот кого добыча порадует, – ухмыльнулся Никита, покосившись на низкорослого криминалиста. – Он же не судмедэксперт, он вообще хоть раз видел труп без скальпа?»
Было досадно, что Логов не посчитал нужным подозвать Никиту… Разве ему не стоит учиться тому, как вести беседу с экспертом? Какие указания давать… Логов просто забыл о нем? Или держал на одной плашке с Сашей? Развлекаются сопливые сыщики-любители, ну и пусть… Никто же не воспринимает их всерьез! А то, что Ивашин, между прочим, дипломированный юрист, в отличие от Сашки, – это роли не играет?
По телу прокатилась жаркая волна: «Я что – пытаюсь соперничать с ней? Гнусно-то как… С ней! А готов был с жизнью расстаться, раз Сашка не станет больше чем другом».
Он стрельнул в нее взглядом. Но что она могла заметить? Читать мысли Саша Каверина, слава богу, еще не научилась…
– Что может заставить человека сделать такое? – пробормотала Сашка, глядя в землю и медленно покачиваясь с пятки на носок.
Никита очнулся:
– Снять скальп? Может, это игра какая-то?
– Как в том сериале «Игра в кальмара»? – подхватила Сашка. – А что? Могло и до нас это безумие докатиться… Тогда стоит ждать новых жертв.
Они медленно побрели по темному саду, стараясь не терять из вида следственную группу. Мешать им не стоило, а помочь сейчас было нечем. Никита сказал:
– Я уже пробил: пока других трупов не было. Скальпированных, я имею в виду.
– Может, еще будут, – посулила она зловеще. И перестала раскачиваться, задумавшись. – Или это все-таки месть? Как в той колонии для трудных подростков, помнишь, я рассказывала?
– Думаешь, возможно такое совпадение? Чтобы убийство повторилось точь-в-точь?
Сашка вдруг оживилась:
– А ты не смотрел сериал «Историк»? О цикличности преступлений… Идея там в том, что нераскрытые преступления повторяются через много лет. Вот же, похожий случай!
– Или это просто совпадение…
– Тоже может быть, – согласилась она вяло.
Эта версия показалась ей менее интересной.
– Ты смотришь много сериалов?
Ее взгляд стал недобрым:
– Когда сутками сидишь дома одна, нужно чем-то развлекаться. Читаю я еще больше, не волнуйся.
– Извини, – проговорил он покаянно. – Это прозвучало так, будто я тебя упрекаю… Но я совсем даже не…
– Ладно, – оборвала она. – Угомонись. Я знаю, как бывает: ляпнешь, не подумав, а потом уже доходит, как это прозвучало. Я не из тех, кто цепляется к словам… «Мысль прозвучавшая есть ложь…»
Последняя фраза показалась Никите знакомой, только он не смог вспомнить, откуда она. Сашка сама подсказала:
– Тютчев. Silentium!
– А… Ну да. Вроде… Я совсем не запоминаю стихи.
– Те, что совпадут с тобой, запомнишь. Они сами отпечатаются в памяти.
– Думаешь?
– А ты решил, что я специально зубрю?
– Не знаю. – Никита не удержался от вздоха. – Я вообще мало чего о тебе знаю.
Ее глаза внезапно оледенели – он разглядел это даже в темноте:
– Вот и хорошо. Не стоит узнавать меня лучше.
– Почему?
– Разочаруешься.
– Я? В тебе?! Нет!
– Не ори. – Она оглянулась на Артура, который встревоженно повернулся в их сторону. – Ивашин, тебе нужно учиться держать себя в руках.
– Ивашин?
– А тебя задевает, когда обращаются по фамилии?
– Нет. Но не ты же…
Она поняла по-своему:
– Потому что я – штатская?
«Потому что ты – любимая». – Никита отвел глаза, чтобы Сашка не прочла этих слов. Хотя больше всего ему хотелось как раз этого…
Но что будет – после? Узнает она, и что? После такого откровения уже не останешься друзьями. И невозможно будет вместе шнырять по больничным садам, пытаясь раскрыть дело, спорить над ним, отыскивая новые ходы, ведь Сашка постоянно будет помнить о том, что Ивашин влюблен в нее, и это будет если и не раздражать ее, то в любом случае мешать. Лучше пусть все остается как есть, ведь никакого счастливого исхода у их истории быть не может…
– Потому что мы – друзья, – ответил он. – Разве друзья зовут друг друга по фамилии?
– А как же Холмс и Ватсон? – весело поддела она.
– Мы же не в Англии…
– Да что с тобой сегодня? – Сашка снизу заглянула ему в лицо. – Тебя прямо ломает всего… Что случилось?
Он покачал головой:
– Перенервничал.
И опять Сашка поняла его неправильно:
– Я тоже. Вот куда его черт понес одного?! Хорошо, что у него есть мы – такие догадливые ребята!
Ему вдруг мучительно захотелось уйти отсюда, оказаться где-нибудь подальше от этого жуткого трупа, который уже вытащили на поверхность. Все равно от Никиты здесь не было толка…
– Проводить тебя домой? – предложил он, не желая признаваться в этом Сашке. – Или будешь Логова ждать?
Она ответила гримаской сомнения:
– Думаю, необязательно его ждать… А тебе можно уйти? Похоже, мы тут больше не нужны, да? Я только предупрежу его…
«А если он не отпустит, ты послушаешься?» – Никита встревоженно проследил, как Сашка подошла к Артуру сбоку, чтобы он заметил ее приближение. Видимо, что-то сказала – тот повернулся к ней, затем взглянул на Никиту и кивнул. К этому моменту Коршун уже улетел, Логов опрашивал охранника, но явно был сосредоточен на разговоре, потому что кивнул как-то рассеянно. Никита даже усомнился: понял ли Артур, о чем речь? Хотя раз посмотрел на него…
– Пойдем, – позвала Сашка, вернувшись к нему. – Они тут сами разберутся. Ты заметил? На трупе медицинский халат. Значит, она работала в этой больнице…
Они свернули на соседнюю аллею сада, где было тихо и безлюдно, по-осеннему грустно, но так спокойно – не верилось, что в нескольких десятках шагов лежит изуродованный труп немолодой женщины. Сашка обвела взглядом темные окна больничного корпуса:
– Надеюсь, никто из них не видит сейчас ее тело… Им такие потрясения точно не на пользу.
– Это мог сделать кто-то из них, – заметил Никита.
– Из пациентов? Ну да, это приходит на ум. На то они и психи, чтобы творить такие ужасы… Но ты же знаешь: самые жестокие убийцы чаще всего признаются психически вменяемыми. Они никогда не станут лечиться в этой больнице. В этом есть что-то ненормальное, правда? – Она заглянула ему в лицо, точно искала поддержки.
– Психиатрия – так же несовершенна, как и остальные направления медицины.
Сашка покачала головой:
– Тут все еще сложнее. Психика ведь не почка, ее не разглядишь, не сделаешь УЗИ… Вспомни, как в разные времена менялось отношение к психически больным людям: на Руси юродивых возводили в ранг святых. А в средневековой Европе их приковывали цепями, закрывали в тюрьмах. Даже убивали иногда… Почему?
– Боялись?
– Конечно. То, чего человек не понимает, вызывает у него страх. Я тут почитала… Долгое время не могли даже определиться – кого вообще считать душевнобольным? Потом, уже в эпоху Возрождения, выработали понятие нормы. И знаешь, что сделали мерилом нормальности человека? Его социальную полезность и адаптированность. А если не соответствуешь этим параметрам, тебя изолируют от общества. Дурь, правда? Да у нас половина земного шара не имеет особой социальной полезности! Вот я, например.
Он возмутился:
– Ну ты что?! От тебя есть польза. Ты же помогаешь раскрывать преступления! Если это не важно для общества, то что вообще важно?
Ее узенькое личико в свете фонаря показалось совсем бледным. А голос прозвучал так серьезно, что у него холодок пробежал по спине:
– Лечить людей. Учить их детей. Писать хорошие книги, музыку, картины… Спасать животных. Вот что важно. Остальное – фигня. А, ну хлеб выращивать тоже! В широком смысле слова…
– Современные IT-технологии не попали в твой список, – насмешливо заметил Никита. – Мир с тобой не согласится.
– Мир давно сам безумен. Но с этим ничего не поделаешь… Мне нравится, как к этому относился Гёте: каждый должен возделывать свой сад. Свой маленький кусочек рая на Земле. И всё. Только так ты сможешь спасти планету целиком.
– Или борясь со злом, как мы. Ну, по большому счету…
Напрасно я начала умничать, когда Никита провожал меня домой. В момент прощания у моей квартиры он выглядел каким-то подавленным. Мама ведь предупреждала, что обычно у мужчин происходит отторжение женщин, способных думать о чем-то более сложном, чем ботокс… А Никита Ивашин – обычный. Нельзя требовать от него больше, чем то, что заложено в нем природой.
Только я ничего и не требую, и он тоже не должен пытаться впихнуть меня в рамки «обычной девчонки». Такая не поможет им раскрыть дело. А ничто другое нас не связывает. И не будет…
Москва редко бывает сонной, но мы шли дворами – свой район я могла обойти вслепую! – и здесь город не казался безумной воронкой, поглощающей тысячи жизней, калечащей их в жестком водовороте. Он был притихшим, умиротворенным, как сытый кот, свернувшийся на теплой подушке. И мне хотелось погладить его, шепнуть в теплое, чуть подрагивающее ухо:
– Знаешь, я люблю тебя…
Я действительно люблю мою Москву – проклинаемую приезжими, взбалмошную, жадную до жизни и по-детски растерянную. Ее покатые холмы, извилистые улочки, перетекающие одна в другую, сливающиеся площадями и разбегающиеся переулками, полны живой пульсации. И никто не оборвет биения ее жаркой крови… С ней делают что хотят, уродуя и насилуя, но при этом поглаживая по головке и уверяя: все это ей только на пользу! И она по-детски верит, ведь ничего другого не остается…
Люди всегда сами решали, как ей жить дальше. Сжигали дотла и бомбили, украшали и сдирали драгоценные покровы. Они убивали и убивали ее, а она выжила вопреки всему, как настоящая русская женщина, которая веками шла тем же путем. И возрождалась, отряхивая подол, упрямо заплетая косы, вытирая глаза. Потому что жизнь дал ей сам бог, и не пристало сомневаться зачем и гневить Его.
Почему моя мама не удержалась на краю жизни?
В подъезд Никита меня одну не пустил, ведь ее убили именно там, и, по-моему, они с Артуром до сих пор считают, что для меня слишком сильное испытание проходить по той самой площадке.
Но я каждый раз отключаю голову, когда открываю дверь подъезда: ни о чем не думать, ничего не представлять. Просто переставляю ноги. Так мне раз за разом удается добираться до своей берлоги. Или логова? Я – одинокая молодая волчица, затаившаяся в своей норе. Пущу ли сюда кого-нибудь еще? Может быть… Не стоит зарекаться. Но когда это произойдет, через сколько лет или веков, никто не знает. Даже я.
Артур позвонил, стоило мне перешагнуть порог и закрыть дверь.
– Ты уже дома?
– Ты куда-то засунул мне датчик? Я как раз только зашла.
– А Никита?
– Потопал домой. А что? Он тебе нужен?
Голос Артура повеселел:
– Да я тебя умоляю, зачем мне этот Пират на ночь глядя?!
– Эй! Ты смеешься над его увечьем?!
– Не-не! Хотя…
– Фу! Как это гнусно!
Раздался протяжный вздох:
– Ну пойду утоплюсь, раз я такой плохой. В проруби. Только сначала наемся мороженого.
– Речки еще не замерзли, где ты лед возьмешь?
Мы вечно дурачились с ним, но это поднимало мне настроение. Никите тоже следовало научиться быть не таким серьезным. Часто мне казалось, будто он ждет подвоха, и оттого постоянно держится так напряженно. Хотя виной тому могла быть его инвалидность: трудно же ориентироваться в мире, который наполовину скрыт.
– Что у вас там происходит?
– Труп увезли, бригада уехала, – отрапортовал Артур так бодро, словно сейчас был полдень, а не полночь.
– Ты домой?
– А куда же, радость моя? Пацанские развлечения уже не для меня… Выспаться надо. Завтра нас ждет вал работы.
– Ты пойдешь в психушку? Можно с тобой?
Он вдруг замолчал, и возникшая тишина показалась мне нехорошей. Что-то таилось в ее темной глубине…
И я не ошиблась. В голосе Артура прозвучало предупреждение:
– Ты тоже хорошенько выспись. Утром я заеду. С круассанами!
Стоило послушаться, но мне ничуть не хотелось спать, и я взяла в постель ноутбук, чтобы поискать еще какую-нибудь информацию о преступлениях со скальпированием трупов. Я знала, где искать, но даже там нашлись только разбросанные в веках убийства, никак, на первый взгляд, не связанные между собой.
Обезумевший от страсти крепостной мужик однажды серпом содрал рыжую гриву с головы барской дочери, которая развлекалась с ним в стоге сена. Познав мирские наслаждения, девица собралась замуж и уговорила отца продать ее тайного любовника, чтобы не смущал своим могучим торсом. Хотя могла и оставить, глядишь, и сгодился бы… Мужик оказался еще горячее, чем ей казалось. Не стерпел унижения. На каторгу пошел…
Другой случай, который я отыскала, носил характер революционной одержимости. Брат-пролетарий пырнул ножом сестру: его бесило то, что она не в комсомол рвется, а в нэпманки. И причесочку соответствующую делает… Эту прическу он с нее и содрал в приступе большевистской ярости, правда, клочками вырезал, не целиком скальп снял.
Жуть жуткая… Но то ли я уже так очерствела за последние месяцы, то ли человеку вообще свойственно индифферентно воспринимать текст на бумаге, если подобное он уже видел живьем, но меня нисколько не потрясли описания этих и других злодеяний, которые я откопала. Сна меня это не лишило точно…
Но прежде чем уснуть, я отметила одну интересную закономерность: все убийцы, снимавшие со своих жертв скальпы, были молодыми мужчинами. Ну, достаточно молодыми… Никто из женщин, даже самых отъявленных преступниц, этим не отличился. То ли мужская шевелюра не тянет на фетиш, то ли воинственная кровожадность передается лишь по мужской линии. Но это можно считать фактом.
Именно этим открытием я и огорошила Артура, когда в восемь утра он, как обычно, возник на пороге с бумажным пакетиком, от которого исходил головокружительный теплый аромат. Он выслушал меня рассеянно и откровенно зевнул:
– Ну да. Я заметил.
– Ты заметил?! А почему мы не обсудили это?
– А что тут обсуждать? Убийца, предположительно, мужчина. Тут в общем-то всегда пятьдесят на пятьдесят…
И потопал на кухню, зазвенел чашками как ни в чем не бывало. Даже не заметил, как я скисла от его слов. Мне-то казалось, я выявила потрясающую закономерность, а Логову это было ясно априори.
– Ты где? – прокричал он, активно колотя ложечкой о стенки чашки. – Доставай масло, джем… Чего тебе хочется сегодня?
Артур всегда так спрашивал, и у меня возникала иллюзия выбора не просто джема, а набора событий этого дня, который только начинался. Мне это нравилось. Хотя мы оба понимали, что мой день сложится почти в точности таким, каким был вчерашний. Нюансы сводились к маслу-сыру-колбасе… Наверное, оттого, что эти мысли горчили, я достала банку вареной сгущенки, которую ела по-простому – ложками. Вприкуску с круассаном.
Артура мутило от этого зрелища… Хоть он был сыщиком, но оставался человеком интеллигентным и любил резать сыр тоненько, чтобы куски просто светились. Меня мама тоже не учила жрать по-бомжатски, это проросло во мне уже после ее смерти, а Логов считал, что не вправе меня воспитывать, и в этом был прав. К тому же ему было прекрасно известно: с правилами этикета я знакома ничуть не хуже и отлично умею пользоваться любым количеством столовых приборов. А если сейчас я хочу вести себя как Гаврош в юбке, никто меня не переубедит.
Кстати, в нашем классе я была единственной, знавшей, кто такой Гаврош и вообще читавшей Гюго. Почему? Потрясающая же вещь «Отверженные», как этого можно не понимать, не чувствовать? Я упивалась каждой фразой и то и дело бегала к маме, чтобы поделиться с ней влюбленностью. А она вспоминала, как в моем возрасте открыла «Очарованную душу» и не смогла оторваться. Позднее добралась до Гюго и поняла, по чьим стопам шел Роллан. Но тот роман от этого не разлюбила – нет же вины писателя в том, что он родился на свет не первым… Я не успела прочитать Роллана раньше, а теперь боюсь открывать – вдруг так накроет маминой энергетикой, что потом не смогу вернуться к жизни?
Можно ли застрять в книге, если внутри ее идет именно та жизнь, о которой ты мечтаешь? «Щегол», по которому все сходят с ума, не поглотил меня, сколько бы им ни восхищались даже критики (особенно критики!). В его реальность меня не тянет ни попасть, ни вернуться через книгу. При невероятном обилии деталей персонажи Донны Тартт остались для меня умозрительными, я не почувствовала в них живых людей. Хотя, казалось бы, у нас с его героем одно горе на двоих, у меня ни разу не сжалось за него сердце. И родным Тео Декер не стал. Даже воображаемым младшим братом.
Хотя иногда мне не хватает такого брата… Мое материнское начало потихоньку взвывает от тоски, и я принимаюсь нянчиться с несчастненькими вроде Никиты Ивашина, которых некому обогреть, кроме меня. У нас в классе был такой мальчишка – Сережа Малышенков. Его воспитывал один отец, который сильно поддавал и никогда не показывался в школе, но я ни разу не решилась спросить, что случилось с Сережкиной мамой, опасаясь не на шутку ранить его. Моя мама тоже считала: не надо лезть мальчику в душу, захочет – сам заговорит об этом.
И однажды это случилось – Сережка написал мне в ВК: «Я сплю на кровати, на которой умерла моя мама». Какие слова я смогла найти в ответ?! Сейчас уже не помню, но что-то сказала… Только он не продолжил разговор и даже не подозревал, как долго я той ночью не могла уснуть.
Этот дурашка вообще попортил мне много крови… Но в том, что Серега творил, не было злого умысла – одна непроходимая наивность. Похоже, его отец решил спасаться в одиночку и с головой ушел в работу, забросив сына. И некому было объяснить Сережке элементарные законы этого поганого мира, в котором даже школьник уже не имеет права сказать то, что думает. А Серега позволил себе порассуждать в итоговом сочинении, которое давало допуск к ЕГЭ, не в том русле, которое одобрялось сверху. Выбрал тему о толерантности – заведомо проигрышную! – и заявил, что пора перекрыть миграционные потоки, захлестывающие Москву. В таком духе.
Мне просто дурно стало, когда, уже сдав сочинение, он радостно сообщил мне, о чем писал…
– Ты сдурел?! – завопила я – мы уже отошли от школы на приличное расстояние. – Ты же незачет схлопочешь за такое!
Его детское личико так трогательно вытянулось, а рот приоткрылся, как клювик. Ну вот как на такого сердиться?! Сережка хлопал длинными ресницами и лепетал:
– А что такого? Ты помнишь, как меня таджики избили? А как Люську нелегал изнасиловал? Ты их еще защищать будешь?
Я вовсе не собиралась заступаться за всех мигрантов скопом, но и огульно проклинать их глупо: понятно же, что в каждой народности есть и сволочи, и герои. И потом, в каждом из нас намешано столько кровей… Как распознать, кто подталкивает тебя к предательству: дед-еврей или другой дед – грузин? Или оба ни при чем, а искушает капля украинской крови прабабушки?
– Не в национальности дело, не в крови твоей или тех, кто тебя избил, – попыталась доказать я Сереге. – Каждый отвечает за себя и за то, что творит в этом мире. Как личность. А не как таджик или русский. Я, прежде всего, человек. И когда я встречаю другого человека, меня в последнюю очередь интересует, где он родился… Каков он сейчас – вот что важно. Скажешь, все коренные москвичи – прекрасные люди? Хотя в большинстве своем, скорее, да…
Он слушал меня, виновато моргая. Медленные снежинки аккуратно укладывались на его черную вязаную шапку изящным узором. Я смотрела на его огорченную мордашку, и мне хотелось защитить своего непутевого друга от всего света.
– Что же делать? – протянул он с тоской. – Что же теперь со мной будет?
Это был последний раз, когда мы разговаривали по душам. То, чего я боялась, случилось: Сережка не получил допуск к экзаменам и больше не появился в школе. Я пыталась дозвониться до него, посылала сообщения, но он удалился из всех сетей или, скорее, открыл новые странички под другим ником, который мне не сообщил. А вскоре убили мою маму, и мне стало не до него.
Уже на экзаменах мальчишки болтали, будто видели Серегу с группой скинхедов… Значит, с ним произошло все самое худшее, что только можно было вообразить, а я не сумела уберечь своего друга. Ну да, он и сам ничего не сделал для того, чтобы помочь себе, и мне вроде бы не за что себя винить… Но так мерзко становится на душе, когда вспоминаю о нем. Будто я не сумела поймать ребенка над той самой пропастью во ржи…
– Артур, ты можешь найти информацию об одном парне?
Он уже дожевывал свой круассан, наверное, слегка удивляясь, почему я так упорно молчала во время завтрака. Но со мной такое случается время от времени, и в такие минуты Артур ко мне не пристает, не пытается вытянуть из трясины размышлений. Каждому иногда нужно уйти в нее с головой, чтобы вынырнуть с пониманием тех вещей, которые оставались неясными. Внезапно мне открылось, как я смогу помочь Сережке! Если еще не поздно…
Логов уставился на меня с озабоченным видом:
– Ты влюбилась?
– Вот еще! Старый друг. Еще школьный. Я как-то потеряла его из вида и боюсь, что он мог влипнуть в какую-нибудь фигню…
Подумав не дольше пары секунд, Артур вытащил телефон:
– Диктуй.
Опознали тело сразу: Лидия Ивановна Кузьмичева, работала медсестрой общего женского отделения уже лет тридцать. Все собиралась уйти на покой, но тут грянула пенсионная реформа, пришлось поработать еще. В разводе, сын взрослый, живет с женой и двумя детьми в Ростове-на-Дону.
«Потому что там теплее или подальше от матери?» – Логов черкнул в блокноте, чтобы не забыть про сына.
– А бывший муж?
Медсестры переглянулись, и старшая нехотя протянула:
– Ну… Не сказать, что они прям друзьями остались. Алексей Васильевич требовал, чтобы Лидия Ивановна их общую квартиру продала и деньги поровну. А ей все казалось, что сын может вернуться. Типа у него там ненадолго, в Ростове…
– На Дону, – уточнил Артур.
Она взглянула на него с недоумением, но сообразила:
– Ну да. Точно… Их же два.
– Значит, Кузьмичевы квартиру не могли поделить.
Медсестры опять обменялись взглядами, и молоденькая блондинка, надув губки, жалобно протянула:
– Но из-за такого же не убивают?
– Боюсь разочаровать вас в этой Вселенной, но еще как убивают, – признался Логов. – И за гораздо меньшее тоже…
Он опять обратился к старшей, напоминающей покорную усталую овечку с темными кудрями:
– Надежда Владимировна, вы Кузьмичева по имени-отчеству назвали, значит, знакомы с ним? Его контакты есть?
– У меня нет, а на кухне должны быть. Он нам продукты возит.
– Шофер? Экспедитор?
– Ну да. Что-то вроде того…
– Отлично! – Артур одарил обеих улыбкой. – Вы мне очень помогли, дамы. Спасибо!
Ему не жаль было наградить девушек хорошим настроением.
На кухне ему быстро нашли номер автобазы, где работал Кузьмичев.
– Значит, все-таки дошло у них до этого? – записывая на листке адрес, то ли спросил, то ли констатировал пожилой и на удивление худой повар с боевой фамилией Воеводин.
– До чего дошло?
– До убийства. Да мы все уже в курсе, чего вы…
– А вы полагаете, у Кузьмичевых все шло к этому? – осторожно поинтересовался Логов.
Повар протянул листок:
– Как сказать… Ругались они просто… остервенело. Но многие же так годами живут. Десятилетиями! А кто-то вот, видите, убивает… Может, Алексей и ни при чем, конечно, мне-то откуда знать.
– Выясним, – рассеянно отозвался Артур.
Слово «остервенело» заставило его насторожиться.
Выйдя во двор, он позвонил Овчинникову и отправил оперативников по адресу автобазы.
– Я тоже еду туда. Вполне вероятно, будем брать возможного подозреваемого, так что будьте готовы.
Но к тому, что произойдет на автобазе, они все оказались не готовы: завидев издали, что охранник указывает в его сторону, самый рослый из мужиков, куривших в опасной близости от бензобаков, внезапно бросился к своему фургону, прыгнул за руль и сорвался с места.
– Объявляй «Перехват», – заорал Артур, метнувшись к своей машине. – Синий «Хёндай». Заметил восьмерку и, кажется, двойку.
– Есть! – четко откликнулся Поливец, чему Артур удивился на бегу: у них такая военная дисциплина была не в ходу.
Со двора автопредприятия Логов вылетел первым и резко повернул направо: вряд ли Кузьмичев погнал против движения. На окраине пробок не было, синий фургон уже скрылся из вида, и Артур, энергично моргнув, включил свое чутье. Он привык доверять той неведомой силе, которая видела дальше, понимала глубже и была добра к нему. Сейчас она велела ему повернуть за светофором к эстакаде, но на подъезде подсказала, что подниматься не нужно, – Кузьмичев пытается не сбежать, а спрятаться.
Свернув под эстакаду, Логов сразу увидел его фургон, неловко укрытый за бетонной опорой.
«Затаился, крысеныш». – Артур усмехнулся и достал пистолет. Ощущение оружия в ладони каждый раз казалось незнакомым – так редко приходилось им пользоваться. Но оперативники еще не подъехали, видно, застряли где-то у светофора, и он мог рассчитывать только на себя.
Кузьмичев сидел в кабине, сгорбившись и неотрывно глядя на руль, словно не мог понять, почему тот не смог перенести его в иную реальность. Когда Артур распахнул дверцу, подозреваемый даже не дернулся, и у него отлегло от сердца, ведь в одиночку он мог и не справиться с таким здоровяком. А пускать в ход оружие хотелось меньше всего…
– Ну нет у меня денег, – хрипло проговорил Кузьмичев, не отрывая взгляда от руля. – Хоть режьте меня.
– А о каких деньгах речь? – осторожно поинтересовался Логов.
Колючий взгляд вонзился ему в переносицу:
– В смысле? Вы не от Крупича?
«Подпольное казино, – вспомнил Артур и еле сдержал разочарование: – Значит, не он… Думал, мы долги выколачиваем?»
– Следственный комитет, – буркнул он. – Поехали к нам, поговорим спокойно.
– О чем это? С вами-то мне о чем разговаривать?
– Например, о том, кто убил вашу бывшую жену…
Скуластое, почти прямоугольное лицо разом вытянулось. Артуру даже показалось, что Кузьмичев побледнел:
– В смысле – убил?! Лиду? Врешь!
– Не тыкайте мне, – сухо оборвал Артур. – И не делайте вид, что не знали о ее смерти.
Но уже сам поверил, что огорошил Кузьмичева этой новостью – тот задыхался совсем не поддельно.
– Откуда? Не может… Лида? Мертва?! Да как же…
– Поехали, – повторил Логов уже мягче.
– Куда? – внезапно его настигло понимание. – Так вы на меня это повесить хотите?!
Артур поморщился:
– Что за слово – «повесить»… Мы просто побеседуем.
Покосившись на следователя, Кузьмичев зло хмыкнул:
– Ну конечно… Побеседуем. За этим и гнались за мной?
– Не надо было удирать, никто и не гнался бы.
Он тяжело засопел:
– Так я думал, вы…
– Я уже понял, о чем вы подумали. Выходите, Алексей Васильевич.
Оттого, что за спиной взвизгнули тормоза, Логов почувствовал себя уверенней. Теперь подозреваемому точно некуда было деваться… И он сам понимал это не хуже, поэтому только угрюмо зыркнул, выбираясь из кабины, но дергаться не стал, неторопливо направился с Логовым к машине оперативников, которые походили сейчас на служебных псов, дрожащих от нетерпения. Не хватает только команды хозяина, чтобы они бросились на жертву и порвали в клочки.
– Позвони на автопредприятие, – велел Артур, передавая задержанного Поливцу, – пусть заберут машину. Фургончик-то новый совсем.
Кузьмичев повернулся к нему:
– Что, начальник, я его не скоро увижу? Дело закрыто?
– Только не истери, – посоветовал Артур. – Никто не собирается навешивать на тебя убийство жены. Разберемся.
– Вы разберетесь…
Поливец подтолкнул его к задней дверце:
– Залезай давай… Рассуждает тут!
«Это не он», – вновь подумал Артур, поймав взгляд, полный угрюмой безнадежности. Пока не было никаких доказательств невиновности Кузьмичева, а мотив для убийства бывшей жены так и бросался в глаза. Но то самое чутье, которое не всегда подавало голос, зато не ошибалось, нашептывая, сейчас уверяло: этот громила не был причастен к убийству бывшей жены.
Струхнул, бросился бежать от тех, кого принял за вышибал Крупича… Даже если б и понял, какую контору они представляют на самом деле, и пустился в бега, – с кем не бывает? Артур понятия не имел, как повел бы себя, если б за ним пришли… Когда Чепурин, которому отдали расследование убийства Оксаны, попытался его самого затянуть в ряды подозреваемых, Артур вскипел от злости и начал бороться. Но его ведь не арестовывали тогда… И у него были Сашка с Никитой, которые верили ему безоговорочно.
Оставалось надеяться, что и у Кузьмичева найдется хоть один человек, который поддержит его. И Артур уже предугадывал, что этим человеком станет он сам.
Алиби у Кузьмичева не оказалось: в те часы, когда убивали Лидию Ивановну и снимали скальп с ее головы, ее бывший муж спал в комнате общежития. Один. И это было плохо…
Как убедился Овчинников, которого Артур отправил осмотреть комнату Кузьмичева, в общежитии царила система проходного двора. Ему самому пришлось полчаса искать вахтершу, чтобы добыть ключ. Если Кузьмичев и выходил тем вечером, а потом вернулся, никто этого не заметил.
– Я им нянька, что ли? – пробурчала вахтерша, оскалив несколько уцелевших зубов. – Большие мальчики…
– И видеонаблюдение у вас отсутствует, – печально констатировал оперативник, поглядев на запылившуюся камеру в углу, черневшую совершенно безжизненно.
Тетка взглянула на нее с откровенным удивлением, видно, давно забыла, что когда-то камера работала…
– Сломалась? – предположила она, вопросительно глядя на Овчинникова.
Ему оставалось лишь развести руками.
О Кузьмичеве она тоже ничего не смогла толком сказать: спокойный, не сильно пьющий – ни разу его пьяным не видела, но даже мысли о полной трезвости не допускала. Шофер же…
– Баб не водит, – признала она с некоторым сожалением. – Не дебоширил ни разу, ничего такого. Не дерется ни с кем… Короче, нечего о нем сказать.
В ее тоне откровенно слышалось: «Никчемный человечишко».
Едва сдержав улыбку, Володя Овчинников предъявил постановление об обыске, забрал у нее ключи и тщательно осмотрел комнату Кузьмичева. Безликое, временное жилище человека, жизнь которого пуста: ни одной фотографии, никаких записей, даже книг нет. Старый телевизор… Но что он может рассказать о владельце? Ни компьютера, ни ноутбука.
«Так живут? – подумал Овчинников, ощутив даже сострадание. – Зачем?»
– Развод его здорово подкосил, – пояснил Артур, когда оперативник доложил ему о результатах обыска. Точнее, об их отсутствии. – Мы с Алексеем Васильевичем потолковали по душам… Я чувствую, он просто впал в оцепенение, когда лишился семьи. Не мог понять причины. Он и борьбу за квартиру-то начал только ради того, чтобы хоть как-то общаться со своей Лидой. Хотя бы цапаться с ней… И все пытался доискаться причины: почему она выгнала его? Не смог. Пусть посидит на всякий случай, пока анализ ДНК не будет готов… А пока надо всех этих медиков прошерстить: может, она роман с кем-то крутила?
– Ей сколько лет-то было? – поразился Овчинников.
– Теперь таких называют «предпенсами»… Звучит отвратительно. А женщины в этом возрасте, чтоб ты знал, еще полны огня! Так что я бы ничему не удивлялся…
Весь день у Артура ушел на беседы под запись с коллегами жертвы. Сашка молчком, как и обещала, сидела в уголке у окна, из которого отлично просматривалась детская площадка в парке, – это отделение как раз и занимало верхний этаж. Трепещущее на ветру послание могло быть увидено…
Никита Ивашин занял место с ним рядом за столом, уже на правах коллеги. Артур физически чувствовал, как его помощника то и дело тянет оглянуться на Сашу, что сбивало с рабочего настроя всех, и написал на квадратном листке: «Или ты забудешь о ее присутствии, или я выставлю ее, а она сожрет тебя за это!»
Никита взглянул на него испуганно и решительно кивнул.
И ему удалось собраться: Логов еще понаблюдал за помощником краем глаза, но Ивашин каким-то неимоверным усилием воли заставил себя на время изгнать Сашку из своих мыслей. Артур до сих пор не мог определить своего отношения к откровенной влюбленности мальчика… То его забавляло это, то раздражало, то вызывало сочувствие, ведь было очевидно: Сашка даже не замечает тоскливых взглядов Никиты. Какого-то пацана разыскивает… Логов дал задание техникам пробить этого Сергея Малышенкова по всем базам, но особой срочности в этом и сам не видел – всего лишь школьный друг! Так что неизвестно, сколько они будут возиться.
– Некоторых друзей детства лучше не находить, – проворчал он, не сомневаясь, что она сразу вспомнит их евпаторийское дело.
Но Сашка настояла, упрямо набычилась, как умела. Голубые глаза сверкают исподлобья, светлые волосишки торчком… Маленькая мегера, да и только!
«Ладно, посмотрим, что за фрукт», – спорить с ней Артур не стал. Да и повода для опасений пока не было. Вот если окажется, что парнишку уже закрыли или он в шаге от этого, тогда надо будет сделать все, лишь бы оградить от него Сашку.
Хотя тепличных условий он ей не создавал. И даже в психушку с собой взял, чтобы послушала, как свидетели рисуют словами портрет несчастной Лидии Ивановны.
«Несчастной? – Артур сам удивился вырвавшемуся слову. – Еще неизвестно… А то мы не слышали, как медики к психам относятся! Вполне возможно, из желающих отомстить этой тетке очередь могла выстроиться, как в былые времена в Мавзолей. Интересно, сейчас туда кто-нибудь ходит?»
Сашке он велел надеть свитер с высоким горлом, темные очки, бейсболку и заправить под нее волосы, чтобы никто ее не разглядел и не запомнил. Спрашивать – почему это так важно для него, она не стала. Тоже что-то помечала в блокноте, закинув ногу на ногу.
– Не пресса? – метнув в нее подозрительный взгляд, спросил ответственный за связи с общественностью со смешной фамилией Забияка.
– Это наша сотрудница, – успокоил его Логов.
– А маскировка зачем?
Артура подмывало выдать байку, что Сашка – агент под прикрытием, поэтому вынуждена прятать лицо, но решил обойтись без шуток и с серьезным видом объяснил: пациенты – люди неадекватные, мало ли чем обернется подобная встреча? Их же выписывают рано или поздно… Попусту рисковать своими девушками Следственный комитет не готов. У них и без того опасная работа…
Прозвучало убедительно, Забияка утихомирился. И Сашка сдержалась – не фыркнула за спиной. Собственно, на этом разговор и завершился, потому что Лидию Ивановну этот парень со сросшимися на переносице бровями в глаза не видел: пресса рядовыми сотрудниками не интересуется. А пятидесятилетний юбилей Кузьмичевой отметили еще до того, как Константин Алексеевич пришел работать в эту клинику. Похоже, сразу после института…
Остальные как сговорились, твердили одно и то же: добросовестная сотрудница, квалифицированная медсестра, в коллективе ее любили, начальство ценило. К пациентам относилась заботливо.
– Она начала слишком часто моргать, когда заговорила о больных, – подала голос Сашка, стоило из конференц-зала, предоставленного им для допросов, выйти очередной санитарке – Альбине Вадимовне Шалимовой, проработавшей в этой больнице не меньше, чем жертва. Темные очки она сняла и сама заморгала от света.
Обернувшись, Артур уставился на нее задумчиво:
– Если кто и может что помнить из прошлого, это, пожалуй, Шалимова… По ее словам, они с Кузьмичевой практически всегда работали в одной смене.
– Вернуть ее? – Никита с готовностью приподнялся.
Логов усадил помощника жестом – даже не повернулся. Его взгляд сцепился с Сашкиным, точно они обменивались предчувствиями и мыслями:
«По-твоему, врет?»
«Что-то скрывает – это точно».
«Допросить снова? Нет, лучше последить за ней».
«Как ты будешь следить за ней в отделении? А за стенами больницы у нее другая жизнь. Нужно проникнуть в стаю…»
«Сашка, нет!»
«А ты видишь другой выход?»
Никиту даже затошнило от напряжения, которым наполнился воздух. Обиднее всего было то, что он не понимал, о чем эти двое спорят, не разжимая губ. Видел, как менялось выражение их лиц, сдвигались брови, сверкали глаза… Но проникнуть в суть разговора ему не удавалось, и от этого хотелось хлопнуть ладонью по столу, завопить: «Эй, вы! Я тоже здесь. Не игнорируйте меня».
Они делали это бессознательно, просто забыли о нем. Сосредоточились друг на друге, ведь обмен мыслями происходит быстрее, чем словами, а Никита находился на другом уровне прохождения сигнала. Просто не улавливал его. И с каждой секундой опускался все ниже, разочаровываясь в себе.
Наконец Логов отвернулся от Саши и уставился в стол. Ивашин хотел пригласить следующего сотрудника больницы, но не решился: Артур явно пытался принять решение, и мешать ему сейчас не следовало. Эпизоды, когда он повышал голос, можно было по пальцам пересчитать, но Никите очень не хотелось, чтобы Логов рыкнул на него. В такие моменты взгляд у него становился просто бешеным…
«Что он задумал? – силился угадать Никита, наблюдая за ним живым глазом. – Они оба…»
Он сглотнул горечь: никогда эти двое не возьмут его в свою компанию. Будут делать вид, что они – команда, все втроем, только на самом деле он всегда будет оставаться мальчиком на побегушках. А мозговой штурм – это их прерогатива…
Зачем-то поменяв местами бутылку с водой и стопку одноразовых стаканчиков, Артур оглядел их оценивающе, потом поднялся, отошел к окну и встал рядом с Сашкой. Не оборачиваясь, Никита затаил дыхание, чтобы ничего не пропустить. За спиной прозвучало:
– Ты же ничего не умеешь…
– Санитарка и не обязана иметь подготовку.
– Санитарка? Говно подтирать будешь?
– Фу!
– А ты что думала? Это психически больные люди. Неадекватные. Они своими испражнениями стены могут измазать! Моя прабабушка так рисовала перед смертью… Ты готова отмывать их художества?
Раздался тяжелый Сашкин вздох:
– У меня же будут перчатки.
– Черт! – в голосе Артура прозвучало восхищение. – Ты просто героиня, девочка моя…
Сдернув бейсболку, она хлестнула ею по колену:
– Не называй меня так! Это звучит издевкой…
– Ну что за глупости?
– Я еще и дура?
– Ты – умница. И очень храбрая девочка. Может, даже чересчур… Ивашин!
Никита подскочил:
– Я здесь.
– Вижу, что ты здесь, – отозвался Логов насмешливо. – Что скажешь?
– О чем?
– Ой, только не прикидывайся, будто не подслушивал! Какой из тебя сыщик, если ты пропускаешь информацию мимо ушей?
– Ну… – он вздохнул. – Я слышал, конечно…
Артур одобрительно кивнул:
– Как думаешь, из Сашки выйдет санитарка дурдома?
– С ее ручками?
– Да хорош выставлять меня каким-то недоноском! – возмутилась Саша. – Если надо, я и пол помою, и судно вынесу, и говно отскребу. Ясно?
– И ведь отскребет. – Логов ласково посмотрел на ее взъерошенную макушку.
Сашка запрокинула голову:
– По-другому нам все равно их не расколоть. Кто-то из тех, кто находится в этой больнице, содрал полбашки той несчастной тетке… Мы должны это узнать!
Артур качнул головой:
– Они видели тебя.
– Не видели. Ну, только этот… По связям с общественностью. Только вряд ли мы с ним пересечемся… А остальные таращились на тебя. Когда ты рядом, других вообще никто не замечает. Тем более мне козырек половину лица закрыл. И очки.
Никита кашлянул, чтобы привлечь внимание:
– А по-другому никак?
Живо обернувшись к нему, Артур улыбнулся, но как-то недобро:
– Предлагай!
– Может, я? Санитаром.
– Ты, – кивнул Логов. – А ты в курсе, что у тебя печать человеколюбия на лице?
Сашка хмыкнула:
– А я – стерва, сразу видно…
– А разве медик не должен… ее иметь? – Ивашин растерянно улыбнулся. – Эту печать?
– Врач. В идеале… А санитар – это персонаж Васи Ложкина. Тебя он не стал бы рисовать.
– Вы утрируете, – пробормотал Никита.
– Я еще смягчаю! Малыш, я тебя умоляю, не геройствуй. Ты мне в комитете пригодишься.
Раздалось Сашкино фырканье:
– А я – существо бесполезное. Меня и в жертву не жалко…
– Вот только на меня вину не перекладывай, – взвился Логов. – Это в твою голову пришла эта дурная мысль!
Сашкины губы расплылись в ухмылке. Повертев очками, она хитро прищурилась:
– Но ты ведь ждал, когда я придумаю что-нибудь в этом роде, правда?
Если верить Коршуну, то убийство произошло еще восьмого сентября – за день до того, как скальп Кузьмичевой появился на рее. А не верить ему у нас оснований не было – этот ворчливый маленький криминалист никогда не ошибался. За это в комитете и терпели его вредный нрав… Судмедэксперт уже подтвердил его предположение.
Я видела, как Артуру не хочется запускать меня в этот человеческий террариум под названием «психиатрическая больница», ведь убийца вполне мог до сих пор находиться внутри. Утром он, наверное, как обычно явился на работу, спокойно миновав вход в подвал, где лежало тело медсестры, с улыбкой поприветствовал коллег и занялся привычными делами. Мне трудно было представить, какое удовольствие почти сутки таскать с собой кусок мертвечины, но как вообще проникнуть в мозг человека, способного снять скальп с мертвой женщины? Где все это время убийца прятал его? Завернул в пакет и носил в сумке? Или оставил дома? Тогда он должен жить один, чтобы никто не наткнулся случайно… И уж точно у него не должно быть домашних животных – те унюхали бы кровь в два счета.
Или просто никто не замечал, что там болтается на рее, пока пацанам не приспичило посмотреть?
– Коршун нашел на скальпе волокна ткани, – сообщил Артур. – Похоже, убийца сунул его в холщовый мешок. И еще обнаружились частицы чего-то похожего на муку… Возможно, наш парень работает на больничной кухне.
– Через холщовый мешок просочилась бы кровь, – усомнилась я.
Но у Логова уже был готов ответ:
– Конечно. Это лишь первый слой. А потом он наверняка положил его в пластиковый пакет. Если бы кто случайно и сунул нос в пакет, то увидел бы свернутый мешок. А вытаскивать его и разворачивать – это уже морока…
– Работник кухни, – сделала я отметку в памяти. – Повар отлично умеет управляться с ножом и скальп снимет в два счета.
У него дрогнуло лицо:
– Именно поэтому я и не пущу тебя туда.
– Ты ж был не против! – возмутилась я. – Сам Никите доказывал, что иначе это дело не раскроешь.
Артур упрямо мотнул головой:
– Это я ему сказал. А с собой я еще не договорился.
– Так договаривайся поскорее! У этой истории длинные корни, ты сам сказал. Нужно время, чтобы докопаться до истины. Один допрос тебе не поможет.
Мы уже вернулись ко мне домой, и Артур извлек на свет божий бутыль самодельного крымского вина, которое он купил на Розовом озере. Сейчас эта поездка казалась такой далекой и нереальной, точно случилась в другой жизни. Неужели мы ласкались с морем и хрустели барабулькой? Обливались соком персиков и… расследовали тройное убийство?
«Может, хоть сейчас обойдется одним трупом?» – подумала я с надеждой.
И в тот же момент телефон Артура встревоженно встрепенулся.
«Не обойдется», – поняла я, увидев на экране физиономию Поливца.
Из оперативников ко мне хорошо относился Овчинников, худой и кудрявый, слегка похожий на грустного верблюда. Он без конца совал мне барбариски, которые таскал с собой. Артур шепнул мне, что Володя невыносимо скучает по дочери, которая уехала учиться в Питер. Чем ее не устроили московские институты? Или так хотелось самостоятельности? Знала бы она, что такое полная свобода от родителей…
Мне было жаль Володю, и я всегда радовалась конфетам, тем более мне вправду по вкусу леденцы. А вот Поливец даже не скрывал раздражения, когда видел меня. Очевидно, его бесило, что Артур общается со мной на равных, доверяет абсолютно, да еще и прислушивается к моему мнению, хотя я не являюсь штатным сотрудником. И вообще – сопля зеленая… А Поливец был мордастым и нахальным, но старательным, и Логов ценил его. В нем была и неутомимость ищейки, идущей по следу. Поэтому Антон Поливец мог добровольно вернуться на место преступления, обшарить его во второй раз и найти то, что упустили при первом осмотре. Такое случалось нечасто, но иногда его настойчивость пригождалась.
Я старалась не мозолить ему глаза и держалась подальше – гончего пса лучше не дразнить. Хоть я и находилась под незримой опекой Логова, но хороший опер всегда придумает, как испортить жизнь человеку…
То, что именно Поливец позвонил с плохой новостью, вызвало у меня какую-то извращенную радость: такому гонцу не жаль и голову отрубить!
– Понял, еду, – сухо отозвался Артур и отбил звонок.
Потом с сожалением посмотрел на вино в стакане, которое еще даже не успел пригубить, вздохнул и вылил его назад в бутыль.
– Шалимова мертва.
– О черт! – Я так и подпрыгнула. – А я надеялась у нее все выведать… И тоже скальп?
– Нет. Ее просто пырнули ножом возле дома. Может, спугнул кто… Вот он и не успел разжиться ее волосами.
– Он выследил ее…
– Или это вообще совпадение. Рядом с трупом нет сумки. Какая женщина ходит без сумки? Может, это банальное ограбление, которое никак не связано с нашим делом.
Я видела, что он сам в это не верит. Слишком уж притянутое совпадение…
– Свидетелей нет?
– А когда они были?
Вот уж правда… Или нам так не везет, или никому не хочется быть втянутым в кровавую историю, но за все время, что я помогаю Артуру, нашлась только одна свидетельница – старая рыбачка, которой уже нечего было терять. С другой стороны, надо быть уж совсем оголтелым злодеем или полным идиотом, чтобы пойти на убийство на глазах у людей… Если оно запланировано и тщательно продумано, преступник уж конечно выберет безлюдное место.
– Останься дома, – попросил Артур, пряча бутыль на нижнюю полку кухонного шкафчика. – Ночь на дворе, я начну дергаться, если ты будешь где-то рядом… Я же не смогу следить за тобой каждую секунду!
Мне и самой не хотелось куда-то тащиться: за окном моросило и наверняка похолодало. Моя теплолюбивая натура умоляла меня принять душ и забраться под одеялко… Все-таки не создана я для настоящей следственной практики, которая гонит «в поле» в любые погоду и время суток. Размышлять о деле, не выбираясь из дома, нравилось мне больше.
– А ты потом заедешь?
– Скорее, позвоню. Там все может затянуться.
– Но позвони!
– А если разбужу?
Я нашлась:
– Буду засыпать – выключу телефон. А до этого момента звони.
Артур уже обувался у двери. Сегодня он явно не собирался торчать под дождем – надел хорошие туфли. Планировались же только допросы в больнице…
Я почувствовала себя виноватой, что остаюсь дома:
– Дать тебе зонт?
– У меня есть в машине, – он выпрямился и подмигнул мне. – Ничего, Сашка, не впервой.
Закрыв за ним дверь, я прослушала дробь шагов, затихших внизу. В моей квартире только отрывисто тикали часы в спальне и довольно урчал холодильник. Я вернула в его утробу сыр и колбасу, которые нарезала для Артура, ухватила один копченый, терпко пахнущий овал и закинула его на язык. Он придал моей жизни хоть какой-то вкус…
Я уже пожалела, что не глотнула крымского вина, оно разлилось бы теплом по сердцу, заставило бы его приятно заволноваться, а не как сейчас – боязливо и холодно. Но лезть за бутылью было лень, и меня согрел душ, который я любила включать с сильным напором.
Телефон я, как всегда, положила на стиральную машинку, чтобы услышать, если Артур позвонит. Интересно, а Ивашина он выцепил из теплой постели? Я представила, как он укладывается спать в такой же пустой квартире. Вытаскивает ли Никита на ночь свой искусственный глаз? Жутковатое, должно быть, зрелище… Но ведь, наверное, устает от него? Протез натирает или его совсем не чувствуешь? О таком не спросишь…
Забравшись в постель, я свернулась клубком и попыталась собраться с мыслями. Рядом на тумбочке всегда лежали блокнот с ручкой на случай, если в голову случайно забредет умная мысль. Почему-то лежа мне думалось лучше… И я в любой момент могла включить свет, не рискуя разбудить кого-то. Только ничего хорошего в этом не было.
Я попыталась представить себя в роли санитарки психбольницы. Теперь, когда погибла Шалимова, им точно нужен был человек на ее место. В пору заподозрить, что это оперативники и устранили ни в чем не повинную тетку, чтобы я смогла внедриться в штат больницы! Только Поливец ради меня не расстарался бы, а вообразить, что это Овчинников ударил ножом женщину, совершенно невозможно.
Да о чем я вообще?!
Разгребая глупости, которые лезли в голову, как прозрачных медуз в морской воде, я поплыла, закрыв глаза, погружаясь в реальность, возникшую еще после смерти медсестры Кузьмичевой. Была ли она при жизни акулой, снующей с раскрытой пастью? Или перепуганным карасем с круглыми глазами, который попал в зубы акулы? Кому мешала бедная рыбешка?
«Она в разводе, – припомнила я. – Вряд ли это отголоски каких-то семейных страстей… Они же не молодые! Разве в таком возрасте какая-нибудь любовница мужа станет ей мстить? Да еще так зверски… Тем более Кузьмичевы развелись. И все-таки нельзя совсем исключать женщину как главного персонажа этой истории, хоть, по статистике, такие убийства чаще совершают мужчины».
Время, текущее мимо меня, скользя по коже холодком медуз, меняло лица окружающих: женские все более походили на индейские маски, невозмутимые, резко очерченные; мужские оплывали дряблостью, теряли четкость контуров. То, что сто лет назад было прерогативой сильного пола, больше таковым не является. И убийство в том числе. Если сейчас женщина способна слетать в космос и поднять штангу, почему бы ей не снять скальп с себе подобной?
Это расширяло круг подозреваемых: штат психиатрической больницы процентов на семьдесят составляли женщины. Мужчины были врачами и – крепкие парни – санитарами. Можно представить, что медсестру убил доктор? Почему бы и нет? Кузьмичева могла что-то узнать о нем… Сунуть нос куда не следует. Что это может быть? Наркотики. Незаконные медицинские эксперименты. Сексуальное использование пациенток. Или пациентов… Все это чудовищно, конечно, но вовсе не кажется неправдоподобным.
И тут мой телефон пиликнул: пришло сообщение. От Артура, конечно, кто еще вспомнит обо мне в такой час?
«Удар сверху в шею. Рост убитой 168 см».
Вот и все, что Логов написал, но этого мне хватило, чтобы представить картину хотя бы в общих чертах. Теперь я не сомневалась: убийца был высоким мужчиной. Или уж очень рослой мужиковатой женщиной… С твердой рукой: чтобы в темноте бить в сонную артерию на шее, нужно быть уверенным в себе человеком. Проще было нанести удар в спину или в живот, в зависимости от того, как они встретились – лицом к лицу или он подкрался сзади…
Опять закрыв глаза, я попыталась вызвать в памяти портреты тех, кто сегодня отвечал на вопросы Артура. Высоких мужчин было несколько, точно не вспомнить, но явно не один-два… Был ли среди них повар? Или крепкая повариха, привыкшая ворочать мясные туши?
Все эти беседы были запротоколированы, но записи допросов находились где-то в комитете, куда у меня не было доступа. Надо было все же устроиться к Артуру помощницей, хотя, возможно, и тогда для рядовой сотрудницы преграды вставали бы неприступными вершинами. Мне безумно повезло, что такой бесстрашный скалолаз, как Логов, готов идти со мной в одной связке. Что я вообще делала бы без него?
Иногда ночами я просыпаюсь, дрожа от ужаса. Но не оттого, что мне видится мамина смерть, – я помню о ней даже во сне. Мерещится другое: Артур исчез вместе с нею. Просто продолжил свою жизнь, в которой я никогда не занимала много места. А я осталась одна… И безнадежность наваливается черной подушкой, запечатывающей рот и нос.
Проснувшись в такие минуты, я не могу вдохнуть… Хватаю открытым ртом воздух и понимаю, что его не осталось в моем мире. Вместо него – свежего и легкого – возникло нечто густое, клейкое, мигом залепившее горло, забившее легкие. Оно душит меня, астматически свистя в ухо:
– Ты одна. Совсем… Ты никому не нужна в целом свете. Сдохни в тоске! Сдохни…
Отпускает не сразу, и я боюсь, что однажды у меня не хватит сил дождаться первого вдоха, который рождается от сладостного укола воспоминания: Артур не бросил меня. Может, ему и не в радость возиться с чужим ребенком – а я до сих пор не чувствую себя взрослой, – но в память о маме он готов поддерживать огонек моей жизни, никчемной и неинтересной. Все происходящее в ней связано только с Логовым – расследования, путешествия, новые люди и места. Если б он и вправду внезапно исчез, я осталась бы в постели навечно, ведь мне незачем было бы вставать.
От трупа все еще резко пахло мочой, хотя обычно к приезду следователя этот запах выветривается. Оттенка ацетона Артур не уловил, значит, сахарным диабетом Шалимова не страдала. Скорее всего, в организме жила какая-то инфекция мочеполовых органов, раз настолько едким был запах. Может это как-то помочь им?
– Изнасилования не было, – сообщил Стефанович вместо приветствия – ответил на еще не прозвучавший вопрос.
Они с Логовым всегда находились на одной волне, хотя на первый взгляд это невозможно было даже заподозрить. Ночные вызовы казались судмедэксперту личной издевкой, и Сергей Олегович не видел смысла скрывать недовольство, как поступали остальные, раздраженно вытягивал худую морщинистую шею и морщил длинный нос.
Логов же, напротив, старался бодриться, как самому ни было противно это такой вот промозглой ночью, когда хочется глотнуть коньяка (уже не крымского вина – покрепче надо!) и забраться под одеяло. Артур купил себе самое толстое, чтобы придавливало от души, тогда ему спалось крепко и сны походили на приключенческие фильмы. Должно же хоть что-то согревать ночами…
– Сумку так и не нашли? – спросил он у вынырнувшего из темноты Поливца.
Тот сердито дернул головой: ему тоже не верилось в версию ограбления – слишком уж жестоко. Что там могло быть с собой такого ценного у этой тетки? Не кейс с бриллиантами грабитель отнимал… Так куда же делась эта чертова сумка?
– Следов на асфальте море, собака не поможет.
Артур склонился над оплывшим лицом с выпученными от ужаса глазами. Она видела убийцу? В детстве он читал байку о том, что в зрачках жертвы застывает изображение убийцы, и верил в это. Ничего там нет, в мертвых глазах, можно и не всматриваться, только время терять. Если эта несчастная и успела заметить, кто воткнул ей нож в горло, то сообщить она уже никак не сможет.
– Ладно, – вздохнул он и выпрямился. – Надо связаться с ее родными, вдруг она и впрямь что-то ценное в сумке несла? Утром вернемся в клинику, там поспрашиваем.
Артур оглянулся:
– А пацан где?
– Я не стал ему звонить, – не отрывая глаз от блокнота, сказал Поливец.
«Ну не скотина ли?!» – Логов переждал волну ярости и спокойно поинтересовался:
– И почему же? Ивашин должен набираться опыта.
– Да на хрена? – буркнул оперативник. – Ты ж сам знаешь, что скоро твой пацан свалит в адвокатуру! Или куда-нибудь еще, где не придется ночами таскаться на место преступления. Да он даже машину не водит – без глаза-то! Как ночью будет добираться?
– Такси возьмет, – отрезал Артур. – Не каждую ночь убийства. И оставь Ивашину право самому решать: останется он в комитете или свалит…
Антон ухмыльнулся ему в лицо:
– Жениться тебе надо. И своих детей завести, а то в тебе папочка благим матом орет.
Сглотнув оттого, как густо зашумело в ушах, Артур посоветовал:
– Заткнись, а? И тебе, похоже, пора жизнь менять. Катись в школу, а то больно учить любишь.
По-хорошему, он мог и более жестко поставить Поливца на место – тот был ниже Логова по званию. Но Артур не выносил, когда трясли погонами и корочками. Иногда приходилось, конечно, но это, как ему показалось, был еще не тот случай.
– Убитой лет под шестьдесят, – встрял Стефанович, чтобы отвлечь обоих. – Тромбофлебит – вены через колготки просвечивают.
Артур не стал сопротивляться, вернулся к делу:
– Как и у Кузьмичевой. Много времени на ногах проводили… Во сколько ее?
– Часа два назад максимум.
– Значит, где-то часов в девять вечера. Народ еще бродит в такое время… И никто не видел?
Поливец тоже произнес другим тоном:
– Смылись. Овчинников ближайшие дома обходит, вдруг кто-то из окна заметил нападавшего.
– Володя знает свое дело, – не удержался Артур.
Оперативник метнул в него злобный взгляд:
– Да я тоже тут вроде как не прохлаждаюсь…
– Нет? – Логов удивленно приподнял брови и светло улыбнулся. – Ну умничка. Продолжай в том же духе.
Захлопнув блокнот, Антон отошел, поджав губы, а криминалист хмыкнул:
– Только на захват с ним не ходи, а то пристрелит под шумок…
– Да ладно, он только пыжится. – Артур присел рядом с трупом. – Не наследил товарищ… Не за что зацепиться. До вскрытия больше ничего не можешь сказать?
– Тут не видно ни черта, – пробурчал судмедэксперт. – Может, ей удалось схватиться за него… Посмотрю под ногтями.
Надежды их не сбылись.
Шалимова не успела среагировать, только за горло схватилась – кроме ее собственной засохшей крови, ничего на руках убитой не нашлось. Обход Овчинникова тоже ничего не дал: то ли не хотели люди помогать полиции, то ли действительно перестали смотреть в окна, как бывало во времена Хичкока…
– Только одна зацепка, – недовольно пробурчал Коршун, когда Артур заглянул в лабораторию криминалистов. – Частичный отпечаток на камне. Это рубин, кстати.
Он брезгливо ткнул в крупный перстень, практически вросший в толстый мизинец Шалимовой. Очевидно, его пытались снять, но он застрял на опухшем суставе, а убийцу кто-то спугнул и не дал закончить дело.
– Анатолий Степанович, вы ведь уже что-то выяснили об этом камешке? – ласково спросил Артур.
В сдержанной ухмылке Коршуна сквозило самодовольство:
– Разумеется. Рубин, чтоб вы знали, – это символ милосердия. Ничего удивительного в том, что его носила медсестра.
– Она – санитарка.
– Неважно. Человек из сферы медицины. Считается, что вибрации рубина гармонизируют различные аспекты божественной любви.
– Чего-чего?!
– А также любви в очищенной форме, – невозмутимо продолжил криминалист. – Робким людям он придает мужество. Со слабыми делится силой. И, разумеется, его цвет возбуждает влечение.
Логов скептически пробормотал, глядя на рыхлое тело, свешивающееся со стола:
– Не похожа она на женщину-вамп…
– Как вариант: рубин приносит тому, кто его носит, покой и радость. Сулит приятные сны. Как у нее было со сном?
– Теперь хорошо, – заверил Артур. – Что с отпечатком?
Коршун скривил рот, выражая недовольство тем, что его так грубо возвращают к земным реалиям.
– В нашей базе подобного нет.
– Новичок? – Склонившись, Логов всмотрелся в перстень. – Он же недорогой… Советское производство. Ради такого не стоило убивать. Что же в нем настолько ценного?
Он снизу глянул Коршуну в глаза и подмигнул:
– Снимем?
– Артур Александрович, вы же отдаете себе отчет, что придется отпилить палец? – холодно поинтересовался криминалист.
Логов выпрямился:
– Но по-другому же никак?
…На тусклой позолоте внутренней стороны перстня обнаружилось авторское клеймо: буквы «В.А.» и крошечная корона с пятью видимыми листовидными зубцами. Рассмотреть ее удалось с помощью лупы – одной из целого набора, имевшегося у Коршуна. Под короной виднелась еще какая-то загогулина…
– Похоже на кривую саблю, – пробормотал Анатолий Степанович и внезапно метнулся к компьютеру. – Если это герб, то… Нет. Это не то… Есть! Астрахань.
Наклонившись над его плечом, Логов всмотрелся в экран монитора, на котором на синем щите красовался герб Астрахани. Коршун уже зачитывал скороговоркой:
– «Геральдическое описание гласит: в лазоревом щите золотая, подобная королевской, корона с пятью видимыми листовидными зубцами с жемчужинами на украшенном самоцветами обруче с пятью видимыми дужками, из которых средняя украшена самоцветами, а боковые жемчугом, и с зеленой подкладкой над серебряным восточным мечом с золотой рукоятью, обращенном острием вправо».
– Лазоревый и зеленый цвета опускаем, а в остальном все сходится, – признал Артур. – Астрахань? Убитая родом оттуда?
Криминалист презрительно фыркнул:
– При чем тут убитая? Это же клеймо ювелира! Перстень был сделан на заказ.
– Санитарка заказывает себе золотой перстень? Верится с трудом.
– В те далекие времена она вполне могла быть кем-то другим…
– Тоже верно. Надо покрутить эту версию… Неспроста же убийца проявил такой интерес к этому перстню!
Через пару часов Никита уже положил ему на стол подробный отчет: подобным клеймом в девяностые годы прошлого века пользовался один известный и вполне себе московский ювелир. Правда, фамилия у него была Астраханский… Вот он и скопировал герб города, где, похоже, родились его предки, чтобы создать свое клеймо.
– Владимир Астраханский в те годы был авторитетным мастером своего дела, – торопливо рассказывал Ивашин, волнуясь от важности сведений, которые ему удалось раздобыть. Это было особенно заметно по тому, как часто он сглатывал и облизывал губы.
«Вот дурачок, – подумал Артур ласково. – Как ему хочется быть полезным… А кому из нас не хочется?»
– Ну-ну, – подбодрил он. – Продолжай.
– Ходили слухи, будто его украшения заряжены особой энергетикой. И оказывают то самое воздействие, какое и приписывают драгоценным камням. А у других ювелиров они, типа, не работают.
– Только давай без «типа».
– Оке… В смысле, хорошо. Не буду. В общем, к этому Астраханскому даже криминальные авторитеты обращались…
– Что нисколько не объясняет, почему его изделие оказалось на пальце у простой санитарки психиатрической больницы…
Никита подергал плечами:
– Может, подарил кто? Мужик какой-нибудь… Это сейчас она – толстуха, а тогда, наверное, ничего была.
– Все равно не тот круг. Криминальные авторитеты девочек в больницах не подбирали. – Артур свернул листок трубочкой и раздраженно постучал им по столу. – Ясно, что пока ничего не ясно.
И спохватившись, добавил:
– Но тебе огромное спасибо! Ты очень важные сведения добыл. Перстенек-то не такой дешевый, по-видимому, как я подумал. Раз сам Астраханский его изготовил…
– Самое главное! – спохватился Ивашин. – В девяносто девятом, прямо под Новый год, его мастерская сгорела. Обугленный труп нашли. Подтвердилось, что это Астраханский.
Лицо Артура просветлело:
– И новых украшений больше появляться не могло! Значит, корни наших дел надо искать в девяностых…
– Лихих, – подсказал Никита.
Но Логов поморщился:
– Как их только не называли… Но для меня это юность. Единственная и неповторимая…
Вечером, вернувшись домой, Артур промаялся без сна еще пару часов – даже любимое теплое одеяло не помогло. Нужно было срочно решать: принимать Сашкино самопожертвование или отказаться, чтобы не подвергать ее опасности. Но тогда расследование может затянуться.
«Ей же самой хочется, – убеждал он себя. – Девочка подсела на адреналин, ей уже скучно вести обычную жизнь. Но она не наш сотрудник, я не имею права использовать ее под прикрытием. Одно дело по цветочным ларькам пройтись, изображая дочку, обиженную папой… Тогда Сашке это хорошо удалось. В Евпатории было уже более рискованно. Обошлось, слава богу… Но сейчас-то – настоящий дурдом! Туда и безо всяких убийств лучше не соваться, заколют до состояния овоща, если что заподозрят… С другой стороны, никто не может запретить Сашке самой устроиться туда на работу санитаркой. Меня она точно не сдаст, если погорит… А я разнесу эту больничку к чертовой матери, если ей какая-то угроза возникнет».
Прежде чем уснуть, Артур послал ей сообщение: «Уговорила. Утром заеду», хоть и надеялся, что девочка давно спит крепким сном. Но телефон тут же откликнулся, ему даже услышался Сашкин голос: «Ты не пожалеешь! Спасибо!»
– А вот нормальный человек этому не радовался бы, – проворчал он и накрыл одеялом ухо.
Отопление еще не включили, и в квартире стало довольно холодно. Устроив себе логово, Артур мгновенно уснул.
Сашка уже ждала его у порога, и даже не в домашней одежде (осенью это были теплые спортивные штаны серого цвета и зеленая кофта с капюшоном), а полностью готовая к выходу. Старый синий свитер и недорогие джинсы – отличный камуфляж для девушки, готовой схватиться за работу санитарки. Артуру нравилось, что Сашка совсем не пользовалась косметикой, и сейчас это было к месту. Чем проще выглядишь, тем достовернее.
– И чайку не попьете, мамаша? – хмыкнул Артур.
– Попьем, конечно. – Она застыла перед высоким зеркалом. – Я выгляжу мамашей?
– Не бери в голову, это старая шутка. Ты тогда еще не родилась.
– В чем соль?
– Забудь. Иногда я забываю, что мы из разных поколений…
Он уже выложил круассаны в изящную плетенку, стоявшую на столе, щелкнул кнопкой чаеварки, тут же активно забухтевшей, и строго уставился на Сашку.
– Запомни: ты вынюхиваешь, подслушиваешь, самое большее – провоцируешь на откровенность, но никуда не лезешь сама. Только собираешь информацию и передаешь ее мне. Это ясно?
– Йес, сэр! – гаркнула она, вытянувшись.
– Ха-ха, – отозвался Артур. – Не придуривайся, малыш. Это все очень серьезно. Как никогда.
Оседлав легкий кухонный стул задом наперед, Сашка улыбнулась Артуру снизу:
– Не волнуйся, я понимаю. Но ты ведь тоже понимаешь, что мне больше нечего делать со своей жизнью, кроме как тебе помогать?
– А как же твой собачий приют?
– Так мне же оформляют ИП… И еще всякие разрешения жду. Пока я вполне могу поработать в больнице.
Он с сомнением качнул головой:
– Думаешь, это пару дней займет?
– Как получится, – легко согласилась она. – Кстати, ты не забыл о моей просьбе?
Мысли Артура в панике заметались. Он не мог даже сообразить, о чем идет речь. Закатив глаза, Сашка напомнила:
– Я просила тебя найти Сережку Малышенкова.
– А! – Логов с облегчением перевел дух. – Это я помню. Озадачил наших парней, ищут. Загляну к ним сегодня.
– Не забудешь?
– Теперь уже нет. А что это тебя так на нем заклинило?
Положив голову на руки, сомкнутые на спинке стула, отчего волосы свесились светлым крылышком, Сашка вздохнула:
– Сама не знаю. Вот ты говорил, тебе часто интуиция что-то подсказывает. Вот и у меня сейчас то же самое… Душа не на месте. Так и кажется, что Серега во что-то влип… Вдруг по твоей части?
– Не дай бог…
Выключив закончившую плеваться чаеварку, Артур наполнил стаканы и насыпал по две ложки сахара. Сашка легко вскочила, достала из холодильника тарелку с заранее нарезанными сыром и колбасой. Масло уже оттаивало на столе. Артуру нравилось наблюдать, как она мажет круассан – любовно, не спеша. В такие мгновения Сашка напоминала художника, накладывающего последние мазки.
– Вернемся к нашим баранам. – Он сел за стол. – Хотя бы один человек в руководстве больницы должен быть в курсе – кто ты на самом деле. Я с него подписку о неразглашении возьму, чтобы не трепался…
Сашка устремила на него серьезный взгляд поверх бокала. В ее глазах не было страха, она просто обдумывала лучший вариант:
– А если он сам замешан?
Логов расплылся в улыбке:
– Я выбрал даму с железным алиби. Она во время убийства Кузьмичевой сама лежала в травме – за неделю до этого ее сбила машина. Ничего серьезного, она уже вышла на работу.
– Когда?
– Как раз вчера. Мы ее допрашивали.
– Вчера же убили Шалимову…
– Только наша героиня этого сделать не могла. Физически. И не только из-за травмированной ноги… Она ростиком не выше тебя! Не дотянулась бы.
– Ну скажи еще, что я – карлица…
Артур поморщился, взмахнув кусочком сыра:
– Сашка, только не начинай. Я тебе сто раз говорил, что миниатюрная женщина имеет фору в двести очков перед остальными. Она может позволить себе влюбиться в любого мужчину.
– Только мужчины в таких, как я, не влюбляются. Они грезят высокими и длинноногими.
– Но это сейчас не главная твоя проблема, – парировал Логов.
Куснув круассан, она улыбнулась:
– Согласна. Так кто твоя таинственная незнакомка?
– Заведующая общим отделением Людмила Петровна Марковцева, – отрапортовал он.
Сашка просияла:
– Я ее помню. Такая Лия Ахеджакова…
– Точно! – Артур рассмеялся. – Даже голос похож… Думаю, она поможет нам. Тем более она никак не повязана с убитыми – Марковцеву назначили заведующей пару месяцев назад. До этого она работала в Питере, так что если у нашей истории длинные корни, то Людмила Петровна чиста.
Поболтав в стакане остатками чая, Сашка вдруг улыбнулась с такой благодарностью, что Логов замер: «Что?!»
– Спасибо, Артур, – произнесла она с той милой застенчивостью, которая была и в ее матери. – Я, конечно, все равно пошла бы туда! Но теперь мне будет легче, раз есть… союзница.
– Сашка, мы можем все отменить прямо сейчас…
– Нет! Я и до того, как узнала про Марковцеву, не стала бы ничего отменять, а теперь-то вообще смысла нет… У меня получится. Я постараюсь…
Он опять заговорил тем бравым тоном, который появлялся, когда подползал страх:
– Конечно, получится, кто бы сомневался? Ты – мой лучший напарник.
И сказал себе в сердцах: «Ну и скотина же ты! На все готов ради своей чертовой работы, да?»
Ответ был хорошо известен ему.
Ее взгляд полз по коже, точно крупное насекомое, пугающее до того, что закричать страшно. Тем более шевельнуться, чтобы уродливые челюсти не впились в кожу, пустив в кровь ядовитую слюну. У насекомых ведь бывает слюна?
Людмила Петровна и впрямь оказалась одного со мной роста, поэтому смотрела – глаза в глаза. Это уж после того, как оглядела меня всю, словно на невольничьем рынке…
– Хиловата для санитарки, – произнесла она знакомым голосом Ахеджаковой, усилив ощущение того, что совершается сделка «купли-продажи».
И Артур подхватил с энтузиазмом продавца, во что бы то ни стало желающего сбагрить товар:
– Это видимость, поверьте мне. Саша – крепкая девочка, она справится.
– Вот именно – девочка! У нее паспорт-то есть?
– Да, она уже совершеннолетняя. Просто хорошо сохранилась.
Заведующая отделения и его смерила скептическим взглядом, правда, при этом ей пришлось задрать голову:
– Похоже, в Следственном комитете совсем плохо с кадрами, раз вы детей на амбразуры кидаете…
– А у вас тут война идет? – огрызнулся Артур с милой улыбкой. У него такой трюк получается виртуозно.
Марковцева развела руками:
– Ну, судя по всему… Как ни прискорбно признавать, – и смерила меня взглядом. – Куда ей в санитарки… У нее же ручки как прутики.
Обернувшись, Артур посмотрел на меня, будто увидел впервые, потом улыбнулся так, что мне сразу стало тепло:
– Скорее уж как веточки…
В ее кабинет мы проникли, как шпионы, – по отдельности. Артур созвонился с Людмилой Петровной заранее, договорился, что я приду первой, а он – минут через пять. По его замыслу, так никому и в голову не придет, что мы явились вместе. К своему появлению Логов привлек максимум внимания: заигрывал с медсестрами, жизнерадостно приветствовал докторов, улыбался больным, одним своим видом внушая: все будет хорошо! Словом, вся больница знала: следователь приехал один. На меня же никто и внимания не обратил, когда я проскользнула в кабинет заведующей.
Выдвинув стул, Артур уселся напротив Марковцевой и кивнул мне на кресло у стены. До этого мы стояли перед ее столом, как школьники в кабинете директора.
Меня туда, помнится, вызвали один-единственный раз, перед самыми итоговыми экзаменами. Директором в нашей школе был симпатичный, поджарый мужчина с заманчивым именем Оскар, еще относительно молодой, не старше Артура. Я знала о нем только то, что он – крутой альпинист, покорил Эльбрус, причем суровой зимой. И еще какие-то столь же невероятные вершины… Это впечатляло и, надо признать, здорово работало на его авторитет. Поэтому, хотя Оскар Фархадович никогда не повышал голоса, даже самые дерзкие ребята затихали при появлении директора. Бывают люди, от которых исходит особая внутренняя сила, это даже не нужно демонстрировать – все ее чувствуют, как собаки.
Меня тогда, помню, здорово напрягло, что директор через нашу классную передал просьбу зайти в его кабинет. Казалось, это не предвещает ничего хорошего. Пока спускалась на второй этаж и шла длинным коридором, мои мысли метались в поисках прокола, который я вполне могла допустить. Ведь мое состояние после всех смертей, случившихся вокруг меня, невозможно было назвать адекватным, как ни старалась я казаться вменяемым человеком. Наверное, что-то упустила… Итоговое сочинение я писала и помнила это точно. Какое-нибудь медицинское обследование не прошла? Мои одноклассники толпой ходили на флюорографию и сдавали анализы, им это необходимо было для поступления, а я в вуз не собиралась, поэтому и не морочила себе голову. Есть у меня туберкулез или нет, мне было плевать…
Но Оскар заговорил не об экзаменах и не о поликлинике. Усадив меня рядом с собой на диван, он протянул вазу с фруктами и просто-таки заставил что-нибудь взять. Я выбрала маленький абрикос… Пока жевала, директор смотрел на меня с такой доброй улыбкой, какой я никогда не замечала у собственного отца, и от этого начало пощипывать в носу.
– Как ты справляешься, детка? – неожиданно спросил Оскар почти шепотом, точно давал мне понять, что этот разговор останется между нами. И он сам никому больше не позволит лезть ко мне в душу.
Я не пыталась его разжалобить, но так судорожно вздохнула, что уже и добавлять ничего не нужно было.
– После выпускного мы семьей планируем поехать на Алтай, – сообщил он, больше не пытая меня. – Это магическое место… Хочешь с нами? Еще приятели наши поедут, так что компания будет что надо!
И подмигнул с таким видом, словно уже перестал быть моим директором и набивался в друзья.
– Спасибо, – промямлила я. – Посмотрим.
Но после выпускного мы с Артуром уехали в Крым. Директору я отправила сообщение с извинениями, которые он принял и порадовался, что мы встретимся с морем. И хоть с походом на Алтай ничего не вышло, все равно было приятно, что Оскар так по-человечески позаботился обо мне. А ведь я была всего лишь одной из тысячи его учеников.
«Может, следующим летом махнешь с нами?» – предложил он.
А я послала ему смайлик. Что в нашей жизни можно загадывать на целый год вперед?
Заведующая отделением, Людмила Петровна, явно не являлась таким душевным человеком, как наш Оскар. Но выбирать не приходилось: мне нужен был хоть какой-то союзник… Оставалось надеяться, что она не станет отыгрываться на мне, удовлетворяя свои потребности повелевать и подчинять, все же я не в самом деле становилась ее сотрудницей, а только играла роль. По крайней мере, дурой Марковцева не выглядела – взгляд казался цепким, проницательным. Глаза у нее были маленькие, темные, может, поэтому мне и почудилось, будто по мне ползает насекомое. Но сейчас, когда я уже освоилась, заведующая перестала пугать меня.
– Обе жертвы работали в вашем отделении, – напомнил Артур уже серьезно. – Есть основание считать, что между этими убийствами есть определенная связь. Но допрос ваших сотрудников ничего не дал… Они или боятся говорить, или действительно не знают причины, по которой могли убить Кузьмичеву и Шалимову. Я почти уверен, что это какая-то старая история… Вы о ней не слышали?
Секунду подумав, заведующая лишь чуть качнула головой с выражением: «Если б слышала, уже рассказала бы». Почему-то я в этом не усомнилась бы, даже не зная подробностей, доказывающих ее непричастность: когда Людмила Петровна начала здесь работать и где была в день первого убийства…
– Вот, – подытожил Артур довольно уныло. – Поэтому Саша и должна проникнуть в ваш коллектив изнутри и попытаться выведать, у кого был мотив.
– Почему вы считаете, что разгадка скрыта в стенах нашей больницы? – холодно спросила Марковцева. – Вы не допускаете существования неких семейных тайн?
Артур охотно согласился:
– Допускаем. Только проблема в том, что Кузьмичева была в разводе и в невиновности бывшего мужа мы уже убедились, – он взглянул на меня. – Я тебе не говорил? Мы его отпустили… А сын Кузьмичевых давно живет в другом городе. И находился дома в момент убийства. С женой и детьми. Местные оперативники уже проверили…
– А Шалимова вообще была одинока, – с неудовольствием заметила Людмила Петровна.
– Все верно. У нее есть старшая сестра, которая живет в Чертаново, но она уже с трудом ходит и вряд ли могла совершить эти убийства. Даже одно. Но ее алиби мы проверяем. По словам соседей Шалимовой, за последние пару лет к ней никто не приходил.
– Вот почему она так упиралась, – пробормотала заведующая. Потом, опомнившись, произнесла другим тоном: – Альбина Вадимовна категорически отказывалась уходить на пенсию. Даже слышать об этом не хотела… Но я, признаться, и не настаивала, потому что заменить ее пока было некем.
Она метнула в меня острый взгляд:
– Молодые не рвутся работать санитарками. Это может вызвать вопросы у персонала.
– Недобрала баллов в медицинский вуз, набирается практических знаний, чтобы попробовать поступить в следующем году, – тут же нашелся Логов.
– Неплохо. Главное, определитесь в вашей легенде с институтом, чтобы не путаться.
Я решила напомнить о своем присутствии:
– Сеченовский?
Туда собирались поступать трое ребят из нашего класса. Я понятия не имела, чем у них дело кончилось…
– Как вариант, – согласилась Марковцева. – Этого и держись. Я буду обращаться к вам на «ты», как к другим санитаркам.
Я другого и не ожидала, поэтому удивилась:
– Конечно.
– Если тебе надо будет о чем-то поговорить со мной, пошли сообщение. Я сама вызову тебя – санитарки ко мне не являются без приглашения.
«Боже, какой снобизм», – это неприятно меня удивило, но в чужой монастырь со своим уставом не ходят, это мне было известно.
Она уже повернулась к Артуру:
– Я не могу ради вашей… сотрудницы… менять распорядок, ей придется выполнять ту работу, за которую отвечала Шалимова.
У него едва заметно окаменело лицо:
– А именно?
Я была готова ко всему, поэтому чуть не подскочила от радости, услышав:
– Влажная уборка четырех палат. Пол, подоконники, тумбочки. Коридор моет другая девочка. Нужно будет помогать врачам и медсестрам по их требованию. И больным – принимать душ, если понадобится…
– Саша будет работать в женском отделении? – теперь у него и голос затвердел так, что даже мне стало страшновато.
Сверля его взглядом, Марковцева выдержала паузу:
– Вам повезло, что Шалимова работала именно там. Иначе…
Повеселев, Артур подмигнул мне:
– Выдержишь?
Я пожала плечами:
– Почему нет?
– Ты когда в последний раз пол мыла?
Меня так и бросило в жар: он считает меня какой-то грязнулей?!
– Позавчера! – отрезала я таким тоном, что у Людмилы Петровны подлетели брови, выщипанные по моде прошлого века.
Ей, видно, понравилось, как я отшила «начальника», она довольно хохотнула. Острый взгляд стал одобрительным, и я поняла, что действительно обрела союзницу. А какой женщине не хотелось хоть однажды поставить на место красивого и успешного мужчину, который ей никогда не достанется?
Когда он распрощался и вышел с несколько озадаченным видом, Людмила Петровна перешла к формальностям.
– Каверина, – прочла она мою фамилию, и лицо ее просветлело еще больше. – Не из писательского рода?
Я не стала напоминать, что «Вениамин Каверин» – это псевдоним автора «Двух капитанов». Часто люди болезненно реагируют, когда их уличают в некомпетентности, если это касается искусства. Пусть эти знания или незнания никак не связаны с их профессией… Разве я смутилась бы, неточно произнеся название лекарства? Да я только в десятом классе неожиданно для себя открыла, что правильно говорить «флюорография», а не «флюроография», как мне казалось! И что?
Обижать Людмилу Петровну было не в моих интересах, да и не хотелось этого, когда возникло ощущение хоть отдаленного, но родства. Много ли осталось в моей жизни родных людей? Поэтому я только покачала головой и улыбнулась, чтобы она поняла: человек, который любит главную книгу Каверина, мне более чем приятен.
Артур тоже любит «Двух капитанов», и сейчас мне кажется, что благодаря этой книге мы и прониклись симпатией друг к другу. Тогда он тоже был в звании капитана – сейчас уже стал майором юстиции – и я иногда поддразнивала его, называя «Мой капитан!». Хотя это было связано уже больше с Уитменом и моим любимым фильмом «Общество мертвых поэтов».
– А знаешь, Саша, – внезапно заговорила Людмила Петровна доверительным, почти мечтательным тоном, – я ведь с годами совсем забыла, что Каверин родился в Пскове. Там он и Саню Григорьева поселил… А лет пять назад я оказалась в этом городе на одном медицинском симпозиуме, и мы с приятельницей вечером отправились прогуляться. И вдруг наткнулись на гимназию, в которой учился Каверин! У нас все мгновенно сложилось: вот же она, эта река, на берег которой вынесло сумку с письмами…
– И среди них оказались письма капитана Татаринова! – не удержалась я.
Ничуть не обидевшись на то, что я перебила ее, заведующая энергично затрясла головой:
– Именно! А название какое – Великая… Оказалось, моя приятельница тоже зачитывалась в детстве этой книгой, и мы с ней понеслись по городу, как две безумные фанатки. По крупицам собирали все, что связано с Кавериным и этой его книгой. Там ведь и памятник его героям поставили…
Уже поверив в то, что она поймет, я призналась:
– Я и сказки его очень люблю. Они такие… особенные.
– Девочка-Снегурочка и Петька, – кивнула она и замерла, вглядываясь в свое детство, когда она сама была такой же девочкой с прозрачной кожей, сидящей с книгой под зонтиком от солнца. Наверное, грустно в таком возрасте вспоминать себя юную? Или наоборот, это хоть как-то утешает: было же, было!
Очнувшись так же внезапно, Людмила Петровна побарабанила шариковой ручкой, облаченной в голубую картонную трубочку, по документам, которые заполняла на меня, и проговорила решительно:
– А знаешь, моя дорогая… Возьму-ка я тебя на полставки! Тогда тебе не придется мыть палаты. Будешь исключительно с медперсоналом общаться. Ты же за этим сюда пришла? А за сануборку буду медсестре доплачивать, ей деньги нужны. Согласна?
Еще бы я была не согласна… А вы говорите: какая польза от чтения книг?!
Ныло в груди… Так беспокойно ныло. Опять девчонку отправил на передовую, а сам – в штаб. Не по-мужски это.
Но по-другому не вышло бы, Артур понимал это. Не самому же в отделение устраиваться! После того, как он допросил там каждого…
В его работе разум сплошь и рядом спорил с сердцем, которое за столько лет не научилось быть бесстрастным и циничным. Он не подозревал, что многие именно за это и ценили его: Логов умел войти в положение другого человека. Докапываться до истины его заставляло именно сострадание к людям, в первую очередь – к жертве, но на его счету было немало и подследственных, спасенных от огульного обвинения.
– Логов, в чем подвох? – однажды спросила его коллега, следователь по особо важным делам Глазова – женщина с холодными глазами рыбы. И пахло от нее рыбой…
– В смысле? – не понял он. – Ты о чем, Светик?
– Не бывает таких, каким ты хочешь казаться. В природе не бывает. И красивых, и умных, и душевных. Какой у тебя тайный грех?
Артур вздохнул:
– Люблю чипсы. Жру их прямо в постели и закусываю детективами. Это тоже ненормально, согласись? Целый день заниматься своим расследованием, а вечером еще и за чужим следить.
– Отбрехался, да? – Светлана с презрением хмыкнула. – Учти, Логов, тайное всегда становится явным.
«Она и впрямь такая дура, какой выглядит? Или прикидывается?» – Он ласково улыбнулся Глазовой и повернулся спиной.
Хотелось тут же забыть об этом глупом разговоре, но еще несколько дней Артур возвращался к нему мыслями: «Меня и впрямь подозревают в чем-то? Считают, что я постоянно играю роль?»
И одолевали сомнения: а может, так и есть – он до того вошел в образ хорошего парня, что и забыл, каков на самом деле? Так ли это плохо, если именно маска прилипает к твоему лицу и не позволяет просвечивать истинной уродливой сущности? Артур не мог сказать о себе, что был урожденной сволочью, но разве в прошлом не творил он вещи, за которые теперь было стыдно до судорог?
Сейчас его просто ломало оттого, с какой готовностью пользовался он Сашкиной безотказностью. Она работала «за интерес», цепляясь за любую возможность спастись от тоски, подкарауливавшей в каждом переулке, которым когда-то прошла ее мама. Артур знал это наверняка, потому что и сам тосковал по Оксане не меньше. Разве с кем-то другим его потянет побродить между низенькими московскими домиками позапрошлого столетия, вслушиваясь в отголоски знаменитых и уже забытых имен, собирая живые детали отшумевшей жизни?
Может, лишь с Сашкой, но это уже совсем другое…
Оставив ее в больнице, Артур отправился по адресу Шалимовой. Чутье вело его, торопило: «Там что-то есть… Не опоздать бы!» Никите поручил добыть и привести постановление на обыск.
– Встречаемся на месте. Доберешься?
– Маленький я, что ли?
Артур улыбнулся, услышав, как обиженно дрогнул голос: «Конечно, маленький! Поливец прав, скотина, я превращаюсь в многодетного приемного папашу, наусыновлял сирот… Притом, что своих нет. Будут ли?»
Он торопливо перенаправил мысли на работу. У Кузьмичевой они уже провели бесполезный обыск… Ничто из просмотренного Логовым не предложило подсказки: кто мог угрожать этой женщине? Ее бывшего мужа пришлось отпустить – его ДНК ни на скальпе жены, ни на ее трупе обнаружить не удалось.
Артуру показалось – Кузьмичев не поверил, что его отпускают. Выслушав, долго часто моргал, потом сдавленно кашлянул и выдавил:
– Спасибо, Артур Александрович… Вы не из тех, значит…
– Каких? – усмехнулся Логов.
– Сами знаете… Которым лишь бы кого схватить и закрыть дело. Я ж идеально подходил, сам понимаю.
– А вы много таких следователей встречали?
Кузьмичев замялся – это был его первый привод. Не дожидаясь ответа, Артур наставительно завершил:
– Не делайте поспешных выводов. Как не сделал их я…
С его сыном Логов созвонился еще в день ареста Алексея Васильевича. С такими вещами тянуть время ему казалось непозволительным.
– Батя в жизни не поднимал руку на маму, – в этом Николай Кузьмичев был уверен.
От него Логов и узнал, что брак у его родителей был достаточно крепкий, по крайней мере, сын никаких сцен ревности не помнил. До тех пор, пока мать неожиданно не выставила отца… И все сразу рассыпалось, в том числе и отношения Лидии Ивановны с сыном. А ветер времени поспешно разметал остатки пыли, самих людей разбросав по свету.
Артур отметил: если причиной развода Кузьмичевых стал другой мужчина, то сын, похоже, ничего не знал о тайной жизни матери, которая, конечно, не делает ей чести, но хоть ребенка пощадила – уберегла от переживаний из-за их метаний-исканий. А скорее, блуда, если уж называть вещи своими именами… Но это все под вопросом, никаких доказательств. Одна надежда, что Сашка ухватит какую-то сплетню.
Судя по голосу, сын Кузьмичевых оказался не так уж расстроен – ни смертью матери, ни арестом отца. У него уже были свои дети, своя семья… Не для него одного родители, живущие в другом городе, стали такими же милыми призраками детства, как оставшиеся там лучшие друзья или любимый дворовый пес. Они еще дарят теплые воспоминания, но уже давно перестали быть составной частью сегодняшнего дня. Звучит ужасно, но если как на духу: многие ли оплакивают мальчишек, с которыми тридцать лет назад лепили снежную крепость? Или ту девочку с длинными ресницами? Больше ни разу и не встречались после школы… А ведь когда-то сердце проваливалось в бездну от одного взмаха темного оперения ее глаз.
«Ванька выпал из трамвая и ударился головой… Спьяну, конечно. У Пашки был врожденный порок сердца. Почему я даже не знал об этом? Или забыл? Аню убил обдолбанный любовник… О ком-то я и не знаю, наверное. Настя… А где Настя Маркова? Пусть хоть у нее все будет хорошо… Наш класс становится все меньше, а я не чувствую скорби по этому поводу. Если бы мои родители были живы сейчас, но жили далеко, часто я звонил бы им?» – спросил себя Артур, понимая, что ответа у него быть не может.
Артур остановился у трехэтажного, послевоенной постройки дома, где жила Шалимова.
Серая покатая шиферная крыша пестрела темными заплатками. Из-под лепехами отвалившейся штукатурки багровели щербатые кирпичи. Во всем доме бодро блестели три пластиковых окна, и все в одной квартире, остальные были серыми и тусклыми, перехваченными облупившимися деревянными рамами. И много таких домов еще осталось в Москве?
Посреди двора одиноко стояла облупленная зеленая скамейка с отломанной с одного конца спинкой. Между двумя кряжистыми тополями на фоне металлических «ракушек», чудом уцелевших в этом уголке столицы, уныло пустовал ржавый турник. В паре метров от него зияла песочница, в которую давно никто не заглядывал. Выросли старательные малыши с совочками и самосвалами… Почему Шалимова не родила ребенка, если замуж никто не взял? Стыдно было стать матерью-одиночкой? А просто одиночкой быть легче?
Старая деревянная дверь подъезда была открыта – ни кодового, ни магнитного замка. Наверху раздался какой-то металлический грохот, но тут же все стихло – глянув в узкое пространство между шаткими перилами, Логов никого не заметил. Возможно, просто закрылась чья-то дверь.
Поднимаясь на третий этаж, Артур внимательно читал надписи на стенах: порой можно наткнуться на удивительные откровения! Но здесь ничего интересного не оказалось – то, кем автор надписи считает некую Алену, не имело отношения к делу.
Двенадцатую квартиру от мира отделяла обитая черным дерматином дверь. Только взглянув на нее, Логов вздрогнул: кто-то успел побывать здесь до него. Дверь была не заперта…
«А вдруг он еще там?» – Артур машинально проверил, но пистолета при нем, конечно же, не оказалось. Не на задержание отправился, обычный осмотр квартиры…
Внизу скрипнула дверь подъезда, он узнал этот звук. Шагнув к перилам, Артур перегнулся через них и, увидев Никиту Ивашина, задравшего голову, жестом призвал его к тишине. Тот понятливо кивнул и взбежал на третий этаж на цыпочках. Оружия у него быть не могло, Логов не стал и спрашивать, только указал на дверь и кивком головы позвал за собой.
Легонько толкнув дверь, Артур вошел в узкий коридорчик, где пахло чем-то затхлым, но задерживаться не стал, ведь спрятаться здесь было негде. Заглянув в ванную, он сморщился от запаха и убедился, что и там никого нет. Как и в единственной комнате… Кухонька с самодельной мебелью, которая наверняка была старше хозяйки, тоже оказалась пуста.
– Ушел, – прошептал Артур и тут же услышал отдаленный хруст.
Насторожившись, он вслушался в странный звук, повторившийся над головой, и вдруг, сообразив, метнулся к двери:
– На чердак! Я к соседнему подъезду.
Он скатился по лестнице, стараясь не зацепиться плащом за металлические штыри, торчащие из ограждения. Но внизу площадку перегородил пацан с велосипедом, через который уже не перепрыгнешь.
– С дороги! – гаркнул Артур.
Но мальчишка только присел от страха и чуть не швырнул велосипед ему под ноги. Схватившись за руль, Логов рывком передвинул его и протиснулся вдоль перил. Но время было упущено, он почувствовал это, еще не выскочив из подъезда. А когда все же вырвался во двор, сразу увидел, что дверь соседнего подъезда отскочила, ударившись с размаху…
Артур бросился к дальнему углу дома, только за ним уже никого не оказалось. И за следующим тоже… Он завертелся на месте, как гончий пес, готовый рычать от бессилия, но в этот момент подбежал Никита, запыхавшийся, раскрасневшийся и от этого еще более юный. И Артур мгновенно остыл, чтобы не испугать мальчишку.
– Упустили, – сказал он коротко. – И у нас нет достаточных оснований вызывать кинолога… Может, в квартире и не было никого – замок-то цел! Шалимова сама могла оставить ее открытой. Могла?
Лицо Никиты страдальчески искривилось:
– На чердаке точно кто-то был, даже люк закрыть не успел…
– А если это бомж какой-нибудь прятался? Наркоша кололся… Или малолетки нехорошими делами занимались… Конечно, драпанули!
Помощник только тяжело вздохнул, видно, подумал о том же. Ему нелегко дался этот чердачный кросс – попробуйте бежать, видя лишь половину дистанции! Но Никита скорее рот себе зашил бы, чем пожаловался Логову. Тот относился к нему как к здоровому… Пусть так и будет.
– Быстро ты обернулся? Уже добыл постановление?
– Нет. Все заняты. Я так приехал… На помощь.
Поколебавшись лишь мгновение, Логов махнул рукой:
– Да и черт с ним! Дверь открыта. Мы ее не взламывали… Не думаю, что будут неприятности.
Пока они возвращались к подъезду Шалимовой, Артур рассуждал вслух:
– Почему он сбежал, если находился в квартире? Зачем лезть на чердак, можно ведь выйти тем же путем? Мы могли спокойно разминуться на лестнице, и я не задержал бы его. У меня только одно предположение: этот тип меня в лицо знает. Увидел, как я вышел из машины, и рванул… Значит, я его или сажал, или как минимум допрашивал. Но ДНК с трупа Кузьмичевой в нашей базе не нашли…
Никита остановился:
– То есть это не один и тот же убийца?
– Во что верится с трудом… Пойдем-пойдем, чего ты? Две женщины работали вместе много лет и погибают одна за другой. Ну хоть убей – не верю, что эти убийства никак не связаны!
– А если убийца не один? Вдруг они работали в паре?
Теперь замер Логов:
– А это мысль… Перетащить труп в подвал больницы вдвоем легче. Хотя и риска больше. Двоим труднее пробраться на территорию больницы. Правда, мы пока не знаем, пришлось ли им пробираться…
Ивашин потянул его за рукав, призывая к движению.
– В смысле, что они – сотрудники дурдома? Ой… То есть психиатрической больницы.
Но Артур не стал придираться к словам – до того ли?
– Один черт… Если допустить, что убийца – медик, то он мог провернуть это все и один. И ДНК его нет в базе, потому что я беседовал с ним на днях, а не посадил несколько лет назад…
Невнятно промычав, Никита распахнул перед ним дверь подъезда, и Артур взбежал по лестнице, прыгая через ступеньки. Не терпелось понять, что же искал убийца в квартире Альбины Вадимовны. Если, конечно, весь этот эпизод не стал плодом воображения сыщика, раздраженного тем, как дерзко его водят за нос…
«У этого мужика тигриное самообладание, раз пошел на убийство, уже зная, что мы сидим на хвосте. – Артур сердито толкнул дерматиновую дверь. – Шалимова точно что-то знала. Могла сдать его… Почему же не сдала сразу? Я ведь с ней разговаривал… Могла жизнь себе спасти, глупая женщина! Если он был здесь, значит, и улика у нее хранилась».
Ворвавшись в квартиру в прошлый раз, Логов увидел только главное: она была пуста. Теперь он сразу же заметил приоткрытую дверцу старого секретера, он таких уже лет тридцать не видел! Если убийца – медик, то и сейчас он наверняка был в перчатках, до сих пор ведь нигде не наследил, но на всякий случай Артур все же не стал забивать возможные отпечатки собственными – облачился в латекс.
Внутри секретера громоздились пухлые альбомы, терпко пахнущие стариной. Верхний лежал неровно, убийца сунул его в спешке, вероятно, уже заметив Артура: услышал, как подъехала машина – в таком дворе это событие! – выглянул в окно и понял, что надо сматываться. Но замести следы все же попытался, вот только поторопился…
Вытащив из кармана упаковку пакетов для улик, Артур выбрал тот, что побольше. Но сначала все же открыл альбом: еще молодая стройная Альбина весело глянула на него с качелей, стилизованных под скамью с узорчатой спинкой. Ее тонкое лицо, изящный разрез глаз, нежный рот можно было назвать красивыми, хотя, увидев Шалимову на допросе, Артур разглядел только усталую, неухоженную тетку в несвежем белом халате. На девушке с фотографии было джинсовое платье, наверное, модное в восьмидесятые, и тряпичные летние тапочки. Ножки показались ему совсем маленькими…
Она выглядела совсем юной и счастливой. Вслед таким оборачиваются на улицах… Что случилось тогда? Почему она осталась одна?
Перевернув картонный лист, Артур убедился: все снимки остались на месте. Да и не было в них ничего настораживающего – обычные слепки обычной жизни. И только через несколько листов, где фотографии уже стали цветными, обнаружился пустой прямоугольник с желтоватыми пятнами засохшего клея. К одному из них пристал тоненький обрывок – убийца торопился.
Логов осмотрел оставшиеся кадры. Все были сделаны в больнице – молодые медсестры и санитарки развлекались с оборудованием, гримасничая в объектив.
«Сняты “Полароидом”, – отметил Артур. – Значит, украденный снимок имелся в единственном экземпляре. Вопрос: откуда убийца знал это?»
Он еще раз всмотрелся в лица хохочущих девушек в белых халатиках. Могла женщина, которой теперь за пятьдесят, убить двух подруг и с одной из них снять скальп?
– Почему нет? – отозвался Никита из-за его плеча.
– Я произнес это вслух? – удивился Логов, не обернувшись.
– Вы же всегда проговариваете свои мысли, если я рядом.
– Думаешь, это вошло у меня в разряд автоматизмов? Придется следить за собой. – Артур ткнул латексным пальцем в пустой прямоугольник в альбоме. – Что здесь было? Вот в чем вопрос. Но узнать это невозможно.
Никита пробормотал:
– Да, я читал: «Полароид» выдавал готовую фотографию, но в единственном экземпляре.
– Читал. – Логов вздохнул. – А я им пользовался. Динозавр, понимаю. Шалимова была еще старше, поэтому и хранила эту бумажную память…
Споткнувшись на последнем слове, он медленно повернулся к Ивашину, и тот машинально вытянулся, ощутив важность момента.
– Если она догадалась, кто и за что убил ее старую подругу Кузьмичеву, то могла переснять эту фотографию на телефон. Он наверняка был в сумке… Как и ключи от квартиры.
– Сумки на месте убийства не нашли, – тихо напомнил Никита.
– Верно. Могла Шалимова подстраховаться и переслать кому-то эту фотографию? Надо запрячь наших технарей, пусть прошерстят ее соцсети, мессенджеры. Если найдут, у кого теперь этот снимок…
– Ему тоже грозит опасность.
Очнувшись, Артур посмотрел на помощника с удивлением:
– Ну да… Если, конечно, телефон Шалимовой не был запаролен. Не-не, – сообразил он. – Он не станет включать телефон! Понимает же, что мы его отслеживаем. Если наши засекут, что трубка включилась, этому типу опять придется бежать.
У Никиты даже плечи опустились – так заметно он расслабился:
– Значит, убийца не узнает, кому она могла отправить этот снимок?
– Если не пролистал ее сети сразу после убийства, пока мы еще были не в курсе…
Насмешливо проследив, как поползли вниз углы рта его помощника, Логов аккуратно закрыл альбом и хлопнул его по плечу:
– Не кисни. Будем надеяться, парню некогда было копаться в телефоне. Он когти рвал… А потом сообразил, что надо выключить ее телефон. Я на месте убийцы вообще поскорее избавился бы от такой улики!
У Никиты снова заблестели глаза. Как ни странно – оба…
– Значит, у нас есть шанс?
– Если я не нафантазировал с три короба и Шалимова действительно додумалась сделать копию. И у кого-то она хранится… В любом случае техникам придется поработать.
Он поманил пальцем:
– Посмотри на все фотографии Шалимовой до этого пустого места. Заметил?
– Что? – Никита беспомощно бегал взглядом по снимкам.
– Перстень. С рубином.
– Но его нет… Никакого перстня.
– Вот именно! А теперь смотри сюда. – Артур перевернул толстую страницу.
У Никиты вырвалось восторженное:
– Появился!
– В какой момент?
– В тот самый, который на том снимке, – прошептал Ивашин завороженно.
Закрыв альбом, Логов заключил:
– По крайней мере, вероятность этого очень велика. Ты обратил внимание, что сначала она носила перстень на среднем пальце, потом он переместился на мизинец.
– Потолстела?
– А ведь красивая девочка была… Ты прав: в такую вполне мог влюбиться даже криминальный авторитет. Но что-то пошло не так… Точнее, все. Помоги-ка…
Они осторожно упаковали альбом в пакет, и Артур вручил его помощнику. Разве не его обязанность таскать за боссом поклажу? Его самого развеселила эта мысль, но Никиту ничуть не смутила роль носильщика. Зажав альбом под мышкой, он бодро проследовал за Логовым по квартире, заглядывая во все шкафчики.
Отбросив церемонии, Артур запускал руки в ящики, ворошил белье, проверял карманы и штопаные колготки. На всем, что они осмотрели, лежала печать унылой, однообразной жизни, в которой не было места романтическим историям – эту версию Логов отмел сразу. Если у женщины имеется любовник, то и красивое белье найдется… Здесь его не оказалось. На трупе тоже.
«Для чего эта бедная женщина жила на этом свете? – задумался Артур уже по дороге в комитет. – Можно оправдать ее существование помощью больным людям… Но кто-то зверски убил ее… Бывший пациент? Значит, было за что… Коллега? Но она была обычной санитаркой… За этим может стоять шантаж. Сколько там она получала? Могла вымогать у кого-то деньги на пару с Кузьмичевой. Что такого страшного они могли узнать про кого-то? Или все же сами сотворили нечто такое, что заслужили смерть?»
Никита послушно молчал, пока он перебирал в уме варианты. Почему-то сейчас не хотелось проговаривать вслух, хотя такой способ действительно помогал – Шерлок и то им пользовался. В озвученной версии можно услышать полутона, неразличимые в мысленном монологе. Но Артуру лень было произнести хоть слово… Он и сам не ожидал, что картина одинокой жизни так подавит его – внезапно представилось, каким сам станет лет через пятнадцать…
Уговорить себя не трястись от страха не удалось… Как ни твердила я мысленно, что в любой момент, если меня разоблачат, могу сбежать из больницы и Артур не станет сердиться, но руки у меня предательски дрожали. И казалось, вокруг пахнет смертью… А ведь здесь была не хирургия, и даже запаха крови присутствовать не могло.
Может, этот противный душок источал мой страх? Мое сбивающееся с ритма сердчишко? Чуяла ли его Людмила Петровна, которая отвела меня в ординаторскую и представила докторам? Они уловили этот запах? Или их скептические взгляды, проползшие по всему моему щуплому телу, родились сами по себе?
В сестринской на меня смотрели добрее. С уже знакомым выражением: «Ой, куда ей… Ручки как прутики!» И это слегка успокоило: хоть у кого-то я не вызывала отвращения…
«Артур сказал: веточки, – вспомнилось мне, и я почувствовала себя бодрее. – Это звучит лучше. Приятнее».
– За что ж тебя пацанским именем назвали?
Я обернулась и сразу вспомнила эту медсестру: Софья Каткова. На допросе она разглядывала Артура так плотоядно, что я сразу ее невзлюбила. У нее были короткие рыжие волосы и прозрачные зеленые глаза, подведенные коричневым карандашом. Про себя я назвала ее Патрикеевной – к такой только попади на кончик носа, тут же сожрет. Артур и песенку допеть не успеет… Правда, он, слава богу, не такой лох, как маленький Колобок, и не кусок теста. Может, и выживет.
– Александра – царское имя, – возразила я, еле сдерживаясь, чтобы не послать ее.
Патрикеевна ухмыльнулась:
– Правда, что ли? И кто это у нас был Александрой? Екатерину помню.
«Потому что ты – бестолочь!» – донесся из недавнего прошлого голос нашего историка, который не выносил подобных пробелов в знаниях.
– Последняя русская царица Александра Федоровна, – отчеканила я, глядя в ее изумрудные глаза. Красивые на самом деле…
Ее брови беспомощно изогнулись – она пыталась вспомнить. Пришлось подсказать:
– Жена Николая Второго.
– А, – откликнулась Софья безразлично. – Ой, ну кто ее помнит?!
– Все, кто окончил хотя бы школу… А ее полная тезка была женой царя Николая Первого.
– О боже…
Меня так и распирало, потому что ей явно стало досадно:
– Была еще римская царица Александра, причисленная к лику святых.
– За что это?
– Приняла мученическую смерть, но не отреклась от христианской веры.
– Охренеть, – заключила Софья. – Урок истории окончен. Иди унитазы почисти.
Я помотала головой:
– Это не входит в мои обязанности. Людмила Петровна взяла меня в помощь медперсоналу во время процедур. А мытьем и чисткой унитазов будет заниматься другой человек.
Ее выразительный крупный рот презрительно искривился:
– И кто же это?
Из меня так и рвалось: «Может, ты?» Но я не имела права сразу наживать врагов. Не за этим меня сюда направили. Погрузили в пучину ядовитой белой пены… Не бросили, нет! Опустили бережно… Да хватит врать! Сама рвалась окунуться с головой в другую реальность, от которой кровь стынет в жилах, но это ведь такое сладкое ощущение… Без него и жизнь не в радость. Скука, как любил повторять прекрасный Шерлок. Когда я смотрела этот сериал, еще не представляла, какой адреналин впрыскивает в вены расследование убийств… Артур тоже зависим от этого? Ему так же мучительно необходимы все новые и новые дозы?
«Нужно расположить к себе этих теток, а не настраивать против себя, – напомнила я себе. – Неужели я уже все испортила? Молодец, Сашка! Ты просто спец по заваливанию тайных операций!»
Патрикеевна внезапно сдалась:
– Ладно. Раз Людмила Петровна так решила… Тут даже Надя ничего не поделает.
Видимо, в моих глазах пульсировали вопросительные знаки, потому что она пояснила:
– Надя – это наша старшая медсестра. Для тебя Надежда Владимировна.
– Как скажете. – Я улыбнулась, чтобы мои слова не показались ей хамством.
Патрикеевна взглянула на простые круглые часы на стене:
– Сейчас они с доктором обход заканчивают… А нам пора процедурками заняться.
– Пойдем со мной, – предложила другая медсестра. Она была чуть выше меня, только смуглая и черноволосая. – Зови меня Камиллой.
В руке у нее был планшет, и я подумала: там, наверное, список препаратов, которые нужно раздать больным. Уже шел десятый час, похоже, самое время глушить голоса демонов… Я уже хотела шагнуть за ней, как вдруг Патрикеевна встала между нами:
– Обойдешься. Она пойдет со мной.
И, обернувшись ко мне, улыбнулась с подозрительной ласковостью:
– Пойдешь?
Я попыталась сохранить нейтралитет:
– Кому из вас нужнее моя помощь?
Продолжая улыбаться, Софья заглянула мне в глаза:
– Ты извини, что я на тебя так наехала… Ты – умная. Еще доктором станешь. Недобрала в мед, точно?
От нее нежно пахло духами… Почему-то я считала, что медикам запрещено ими пользоваться, поэтому в отделениях всегда особый «больничный» запах. Вспомнилось, что на мамином зеркальном столике остался флакончик духов, почему бы мне не воспользоваться ими? Но тут же сообразила: Артур узнает этот аромат… Мне не хотелось, чтобы он решил, будто я пытаюсь подменить маму.
– Недобрала, – сокрушенно ответила я, вспомнив, что как раз это и было моей «легендой».
Неужели Патрикеевна струхнула, мгновенно просчитав ситуацию на несколько лет вперед? Я заканчиваю мединститут, возвращаюсь в их отделение уже врачом и начинаю гнобить Софью, возвращая должок… Может, кому-то из бывших санитарок уже удался этот фокус? Поэтому она так быстро «переобулась»?
– Ты – умная, – повторила она с внезапно прорезавшейся тоской. – Пробьешься.
И мне вдруг на миг приоткрылась картина ее жизни, точно Софья приподняла уголок темного занавеса: одна и та же работа на годы вперед… Малооплачиваемая, малоуважаемая. И никакой надежды перейти на новый уровень, потому что это не игра, а жизнь, в которой «зелень глаз» не всегда сулит успех и счастье. Некоторым просто ума не хватает… Другим сплошное «горе от ума». Кому легче?
– Я пойду с тобой, – вырвалось у меня. – Что нужно делать?
Красивые губы ее дрогнули и мягко приоткрылись в улыбке. Если б я была мужчиной, мое сердце сбилось бы с ритма… Скольким докторам Софья вот так улыбалась? Многие ли запирались в ординаторской с медсестрой, похожей на Жар-птицу? Ни один не женился. Или она просто не носит обручальное кольцо? С чего бы… Женщины редко пренебрегают этим знаковым украшением, демонстрирующим их статус. В нашей стране все еще почетно быть замужем… Хорошо, что я пока не обязана думать об этом всерьез.
Софья повела меня по отделению, в котором мне предстояло провести по крайней мере несколько дней, поэтому я на ходу делала зарубки в памяти: туалет, бойлер, столовая.
– У нас тут никого нет в остром состоянии, не боись, – заверила Софья, заметив, как я шныряю взглядом по сторонам. – Эти на другом этаже. У нас «пограничники», они спокойные. Депрессняк в основном.
– Как их лечат?
– Да кого как… Это уж доктор решает.
Навстречу нам по коридору брела девушка в светлом спортивном костюме, напомнившая мне увядший цветок. Ее голова была склонена, точно она внимательно смотрела под ноги, боясь оступиться, и длинные светлые волосы уныло свисали, закрывая лицо. Тонкое тело почему-то клонилось набок, и мне показалось, что она вот-вот ударится плечом о стену. Но пациентке каким-то чудом удавалось сохранять равновесие. Поравнявшись с нами, она даже не повернула головы – очевидно, мы остались за границей ее растительного мира…
– А электросудорожная терапия у вас применяется?
Софья оглянулась девушке вслед:
– Расслабься, тебя туда не пустят. Вот станешь врачом…
«Тогда и получишь право пытать людей», – закончила я за нее.
Я заранее насмотрелась ужасов про лечение электрошоком, пытаясь хоть как-то подготовиться к тому, что могу здесь увидеть. Документальные съемки оказались страшнее любой фантазии: бьющиеся в конвульсиях люди, уродливые лица, искаженные адской мукой, сломанные зубы, трещины в позвоночниках. И, как результат, полное перерождение в существо вегетативного вида…
– Хоть кому-то она помогает?
– Ты удивишься, но – да. Реально. Хотя даже доктора не понимают, как это работает, – оглянувшись, Софья понизила голос. – Но некоторые пациенты выписываются совсем нормальными. Вот честно, с виду не отличишь от нас с тобой.
«Я не с вами», – мне уже хотелось рвануть к выходу и убежать подальше от этого жуткого места. А ведь я увидела только одну пациентку! Что же будет, когда…
И тут из палат начали выходить другие. Некоторые женщины были во вполне приличных спортивных костюмах, другие в застиранных домашних халатах, но одежда была единственным, что отличало их друг от друга. Это было настоящее шоу фриков: пустые глаза, пересохшие рты, которые почти все из них монотонно разевали, не произнося ни слова, растопыренные, как пингвиньи крылья, руки… Воздух наполнился шуршанием тапок, которыми они скребли линолеум, слоняясь по коридору, почти прижимаясь к стенам.
– Гуляют, – бесстрастно пояснила Софья. – На улицу им тоже можно, под нашим присмотром. Но сегодня погода адская…
Ей не в новинку было это зрелище, ее оно не ужасало. Я же еле сдерживалась, чтобы не завопить: «Да что с вами сделали?! Очнитесь! Неужели вы пережили больше, чем я, чтобы уйти в депрессию с головой?»
– У них всего лишь депрессия?
– Была, – подтвердила медсестра. – Теперь нет.
– Но они… Станут снова нормальными?
Она удивилась:
– А что с ними не так? Они больше ни на что не жалуются – это главное.
–
Остановившись, Софья посмотрела на меня так пристально, что я очнулась: «Что я несу?!»
– Слушай, малышка, может, психиатрия – не твое? Ты подумай десять раз! Больно ты слабонервная…
Это я-то?!
– Может быть, – пробормотала я, сообразив, что это хороший повод смыться отсюда, когда я узнаю то, за чем пришла. Если узнаю…
Но Софья неожиданно погладила мою щеку согнутым пальцем:
– А может, и ничего. Привыкнешь. Я тоже вначале в шоке была… А теперь вообще без проблем! Выйди во двор, подыши. Полегчает… А то прям побледнела.
Она показала мне служебную лестницу, по которой я сбежала вниз к выходу, предназначенному только для своих. Софья дала мне ключ. Возле двери, как она и обещала, висел пуховик общего пользования. В другом случае я ни за что не надела бы его, но сейчас выбирать не приходилось – мне не терпелось вырваться на воздух… Кажется, я и в самом деле в любой момент могла лишиться сознания.
Днем больничный сад выглядел иначе, но был так же наполнен ароматом грусти… и яблок. Задрав голову, я увидела, что деревья просто усыпаны ими, а потом обнаружила: из-под сухих листьев под ногами тоже выглядывали красные и зеленые круглые бока. Я подумала, что надо набрать немного, когда отправлюсь домой… Нет ничего лучше, чем похрустеть сочным яблоком, сидя в кресле с новой книгой! Меня ждет целая стопка еще не читанных: чтобы не сойти с ума в пустой квартире, я накупила их про запас.
– Лучше всего от одиночества спасает детский смех, – как-то поделился Артур. И печально добавил: – Но ни тебе, ни мне этот вариант не подходит.
– Прямо сейчас – нет, – согласилась я. – Но когда-нибудь я обязательно рожу сына.
Он не особенно удивился, просто уточнил:
– Именно сына?
И когда я уверенно кивнула, заметил:
– Любая женщина мечтает о сыне. А потом рождается девочка, и мать надышаться на нее не может. Кудряшки, бантики, платьишки…
– Я сама не особо люблю платья.
– Сама – это другое дело.
Не знаю, может, он был прав, но я видела рядом с собой такого же беленького мальчика с пушистыми волосишками и умными глазками. Тоска по нему уже проснулась во мне… Мы собирали бы с ним крепости из лего и катали машинки – разве это не веселее, чем укладывать спать Барби? Я представляла, как он несется мне навстречу на маленьком самокате и улыбается во весь рот, потому что счастлив меня видеть. Ведь сын полюбил бы меня? Я же не самый ужасный человек на свете… Хоть иногда и пускаюсь на обман, вот как сейчас.
Из других дверей корпуса в сад начали выходить наши больные, тепло укутанные, неуклюжие, как детсадовцы младшей группы. Чтобы не смущать их – хотя вряд ли кто-то меня уже запомнил! – я повернула за угол и вдруг увидела голубей. Их были десятки! Сбившись плотным жгутом, они сидели на провисших толстых проводах, на ветках деревьев, на столбах… То и дело некоторые из них взлетали, и остальные энергично сдвигались, заполняя освободившееся место. А те, непоседы, уже опускались поодаль и успокаивались. Зачем они совершали такой маневр? И чего ждали?
Не знаю, почему я решила, будто они чего-то ждут, но ощущение такое возникло.
– Они всегда прилетают в это время…
Я оглянулась: чуть позади меня стояла девушка с очень бледным лицом, точно из нее выкачали всю кровь. Впечатление усиливало еще и то, что она покачивалась на ветру – бесплотный, тонкий стебелек… На меня она не смотрела, только на птиц. Где-то внутри нее таилась болезнь… Могла она в один миг превратить эту девушку в монстра, у которого слюна капает с клыков? Или ее странности были вполне безобидны?
Узнать этого я не успела: из дверей маленького строения, где находился пищеблок, вышел высокий старик с ведром в руке и направился к птицам. И те узнали его, честное слово! Не успел он еще достать из ведра недоеденный кем-то из больных кусок хлеба, как голуби уже сорвались со своих насестов и шумной лавиной обрушились вниз. На несколько мгновений я просто оглохла от трескучего биения их крыльев, звучавшего вразнобой! Но вскоре все стихло, голуби сосредоточенно клевали, обступив старика, достававшего все новые хлебные остатки.
Заметив меня в «служебном» пуховике, он с улыбкой кивнул:
– Новенькая?
– Санитарка, – зачем-то сообщила я.
И оглянулась на пациентку. Ее уже не было…
Я улыбнулась старику:
– Они вас ждали. Каждый день их кормите?
– В одно и то же время. Приучил. Хотя они – глупые птицы. Красивые, но глупые. Как и многие люди…
К себе я не могла это отнести: может, я и была глупой, но уж никак не красивой.
– Хочешь покормить?
Раскрошив кусок, который кто-то жевал? Я представила жуткие пересохшие рты…
– Нет, спасибо.
Старик ухмыльнулся, точно догадался, в чем дело. Замечал ли он, в каком фантасмагорическом мире живет? Или видел только это: благодарных голубей, опавшие яблоки, желтые кораблики листьев?
Они заранее договорились, что встречать Сашку у больницы не стоит, – кто-нибудь из сотрудников может заметить, и тогда вся их легенда пойдет прахом. Даже сообщение о том, что ее дежурство закончилось, она отправила Артуру и удалила, дождавшись, когда он прочтет. Мало ли кто сунет нос в ее телефон…
Только спустя полчаса после Сашиного возвращения домой Логов подъехал к ее подъезду. Из машины вышел не сразу, внимательно осмотрел двор. Пока убийца не то что не пойман, но и не вычислен, нельзя расслабляться ни на минуту. Пусть внешне нынешнее дело не имеет никакого отношения к Сашке, но разве приходило ему в голову, что Оксана может быть как-то связана с делом Русалки? Будь он более проницательным, она осталась бы жива…
Не прошло ни дня, когда Артур не корил бы себя за то, что не хватило зоркости, чутья. Был бы ее псом, уловил бы запах угрозы, резкий, как угарный газ. В детстве от него слезились глаза и першило горло. Сейчас он согласился бы на ежедневную пытку этой вонью, лишь бы вернуться на полгода назад, успеть спасти любимую женщину. И ничуть не сомневался: Сашка тоже пошла бы на это… И для нее Оксана была целым миром.
Нырнув в подъезд, Артур подождал на нижней площадке – не зайдет ли кто следом? Постоял рядом с тем самым местом, где лежала она… Через середину Артур до сих пор перешагивал, и Сашка делала так же, он замечал не раз. Удивительно, что она вообще осталась в этом доме…
Ее личико в дверном проеме показалось ему серым и изможденным. Он так и ахнул:
– Сашка! Все, больше ты туда не пойдешь!
– Пойду, – отозвалась она не упрямо, а скорее обреченно, словно говорила о неизбежном, и даже чуть удивлялась, что Артур не понимает этого. – Ужинать будешь? Я тушенку с гречкой сделала.
Как ни ужасно звучит, это было ее любимое блюдо, значит, решила порадовать себя. Иногда это просто необходимо…
– Буду, – мужественно согласился Артур, мгновенно решив, что выдержит испытание гречкой, – его мутило от одного запаха. Не говоря уж о тушенке… Но сегодня он не мог обидеть девочку еще больше.
У него давно определилось свое место за кухонным столом, и так получилось, что – во главе, хотя Артур не претендовал на него. Просто Сашка любила облокачиваться, широко отставив руку, и чуть ли не ложилась на крышку, когда они долго болтали, опустошив тарелки. Манерам Оксана ее научила, но с ним наедине Сашка позволяла себе расслабиться, и Логову даже нравилось это – значит, она считает его абсолютно своим. Порой настолько, что иногда забывала о его присутствии и говорила вслух точно сама с собой, положив голову на руку, вытянутую на столе, и глядя на звездочку, часто заглядывающую сквозь сетчатую занавеску. В ее тихом бормотании сливались реалии прошедшего дня с фантазиями о том, что сулит завтрашний или некий другой – неопределенный – день из будущего.
Она перескакивала с одного на другое, переплетая впечатления с сожалениями, а он слушал затаив дыхание, опутанный неощутимыми разноцветными нитями, часто фактически впадая в транс. По коже головы пробегали приятно покалывающие волны, и тянуло от удовольствия закрыть глаза, но Артур крепился, боясь обидеть Сашку.
Однажды Оксана вспомнила при нем, как обожала, когда Сашка, еще совсем маленькая, возилась с игрушками на диване у нее под боком:
– Знаешь, это как кошка толкается, вылизываясь, – такое же приятное ощущение. Нет, еще приятней! Я даже читать не могла, так было хорошо… Только боялась уплыть…
Но сейчас Сашка была не расположена к магической беседе. Она казалась взвинченной и подавленной одновременно, Артур сразу это заметил. И начал полегоньку вытягивать из нее подробности дня: чем занималась? С кем познакомилась?
– Они не похожи на людей! – наконец выплеснулось из нее.
Вилка сдавленно звякнула о тарелку.
– Больные?
– Ну конечно, не врачи. Хотя ты прав! В них еще меньше человечности. Ты представляешь, там пациентов до сих пор лечат электрошоком!
Логов неуверенно дернул плечом:
– Наверное, ничего лучшего не придумали…
– Лучшего?! Да они превратили их в… пингвинов!
– Почему в пингвинов?
– Они все ходят вот так, – выскочив из-за стола, Сашка медленно проковыляла от стены к стене, беспомощно растопырив руки и подтаскивая непослушные ноги.
Улыбнуться он себе не позволил, ведь она была на грани истерики:
– Похоже.
– И они еще смеют утверждать, что кому-то их электросудорожная терапия идет на пользу!
– Мы не знаем статистики, – осторожно заметил Артур. – А ты в курсе, как вообще родился этот метод?
Она посмотрела на него с подозрением:
– Ну?
– Один психиатр, уже не помню, как его зовут… Европеец, кажется. В общем, он обратил внимание на то, что после приема некоторых препаратов у его больных начинаются сильные судороги. Но вот после них почему-то их сознание проясняется… Научного обоснования этому феномену он дать не смог, но решил попробовать вызывать судороги искусственно. В гуманных целях, разумеется. Так эта терапия и родилась…
Дослушав, Сашка мрачно буркнула:
– Один хрен. Гуманные цели, говоришь? Людей в пингвинов превращать?
– Обычно говорят: в растения…
– Я тоже так подумала о первой девушке, которую увидела там. Но потом появились остальные… И это была настоящая пингвинья стая.
Смахнув неприятную картинку, Артур осторожно заметил:
– Мы же не знаем, в каком состоянии эти люди были раньше. Я видел троих больных в состоянии острого психоза. И только один из них был безопасен… Он часами стоял, подняв одну ногу, как цапля, и, выгнув шею, смотрел в одну точку. Не знаю, что он там видел… И как ему удавалось так долго сохранять равновесие, тоже не представляю.
– А двое других? – спросила Сашка, не глядя на него.
– Другие были… активными. Был один толстячок, очень добродушный с виду, как многие полноватые люди… Но ему мерещилось, будто со всех сторон подкрадываются ядовитые змеи. Они были на стенах, на полу, на людях вокруг него. И он лупил их палкой. В такие минуты он не видел людей и уж тем более не хотел причинить им вред, он просто сражался со змеями. Но человека, которого он едва не забил палкой, еле выходили в реанимации… Наверняка пострадавший предпочел бы увидеть пингвина, а не разъяренную гориллу с палкой.
Она подняла глаза, полные печали:
– Про третьего можешь не рассказывать…
– Почему же? Это была женщина. Она никого не пыталась убить или ударить. Она спасала.
– От кого?
– От чего… На нее постоянно мчался поезд. Видимо, скоростной. Ей слышался страшный лязг, стук колес, свистки… И она в ужасе пыталась увернуться от поезда-убийцы. А заодно вытолкнуть с рельсов тех, кто оказался рядом.
– Только никаких рельсов не было…
Артур кивнул:
– Именно. А были тротуары, с которых эта несчастная выталкивала прохожих прямо под колеса машин. Лестницы… Эскалаторы.
– Я поняла, – прервала Сашка. – Но Патрикеевна… То есть Софья… Это медсестра отделения. Она сказала, что в основном к ним попадают пациенты с депрессией. Они же безобидные!
– Серьезно? – Артур качнул головой. – Не хочу тебя пугать, но только в моей практике было несколько случаев, когда человек в состоянии депрессии вырезал всю свою семью. Искренне полагая, что тем самым спасает их… Насколько я помню, шестьдесят процентов детоубийств совершается родителями, чаще всего матерями, в состоянии депрессии. Иногда послеродовой. Но сплошь и рядом депрессия настигает женщину гораздо позднее, когда она остается с проблемами один на один: муж ушел, денег нет, ни работы, ни жилья… Дети еще маленькие, они не только не помощники, а как раз тот камень на шее, от которого ей хочется избавиться. Невмоготу просто…
Сморщившись, Сашка замотала головой:
– Не хочу этого слышать!
– Ладно, – согласился Артур.
И уже собирался встать, чтобы собрать грязную посуду, когда она сама спросила:
– Тот жуткий случай, о котором недавно рассказывали в новостях, – это то самое? Ну, когда мать придушила шарфом своих детей и бросила их на морозе… В лесу. Почти голенькими.
Он постарался, чтобы голос звучал ровно:
– Старший мальчик не выжил. Девочку удалось спасти, но ей ампутировали ручку.
– И та, которая шагнула с малышом с двенадцатого этажа? У нее тоже была депрессия?
Молча кивнув, Артур накрыл ее худенькую руку:
– Сашка, это серьезное заболевание. Тяжелое. Врачи – не садисты какие-то… Ты увидела жутковатую картинку, и я понимаю, что от такого дрожь пробирает. Но это промежуточная фаза лечения. А в каком состоянии эти женщины поступили в больницу, мы понятия не имеем… Даже если большинство из них суицидники, их все равно нужно было спасать от самих себя.
Убрав руку, он обнадеживающе улыбнулся:
– Я очень надеюсь, что скоро они все выпишутся и больше никогда не попадут в эту больницу.
Сделав уклончивое движение головой, Сашка пробормотала:
– Хотелось бы верить…
И решительно выпрямилась:
– Ладно, давай о деле.
Он едва не рассмеялся: «Ах ты, мой маленький солдатик!» Но не позволил себе даже улыбнуться, только деловито кивнул:
– Давай.
– Я познакомилась с двумя медсестрами, но они обе молодые и с убитыми не дружили. Кузьмичева постоянно ворчала на них, так что Софья даже обронила, что никто по ней не заплачет. Работы у них прибавилось без третьей медсестры, но они такие… расторопные! Справляются. Может, и ставку ее теперь делят.
– То есть их можно рассматривать как лиц вполне заинтересованных?
– Ой, ну не думаю… Было бы из-за чего! Они же копейки получают.
– Не очень правдоподобно, – согласился Артур.
– Еще я поболтала со второй санитаркой. Татьяна Васильевна ее зовут. Она постарше, и с Шалимовой они нормально общались, не цапались. Она мне даже обрадовалась, ей тяжело одной приходится. Ну я и начала из кожи вон лезть, чтобы помочь…
– Я и смотрю – ты совсем выжатая.
– Да это больше морально. Не так уж я устала от работы. Зато мы с Татьяной Васильевной поболтали по душам, когда минутка выдалась. Она говорит, что Шалимова с Кузьмичевой были прямо такие подружки-подружки! Сто лет вместе работали. А сама Татьяна Васильевна в этом отделении десятый год. И на ее памяти ничего криминального не случалось. Так что – увы! Никаких зацепок…
Артур с кряхтением потянулся:
– Ну понятно… Значит, надо искать тех, кто обитал там до твоей Татьяны Васильевны, – раздумывая, он побарабанил пальцами по столу. – Мне лучше не показываться там слишком часто… Узнай сама у заведующей, кто в девяностых работал в отделении вместе с Кузьмичевой и Шалимовой. Не дает мне покоя этот перстень! И эпоха эта… Я почти уверен: оттуда ноги растут.
– Но это же когда было!
– Знаешь, – усмехнулся он, – бывают вещи, которые не забываются.
Ее печальный вздох прозвучал тихим шелестом:
– Бывают.
Логов торопливо перенаправил поток ее мыслей:
– Что еще осложняет задачу: Шалимова никому не отправляла ту фотографию, которую украли из ее квартиры. В это трудно поверить, но с ее телефона вообще не было отправлено ни одного сообщения.
В прямом Сашкином взгляде отчетливо прочитывалось недоверие:
– Такое бывает?
– Возможно, она стала плохо видеть, поэтому предпочитала звонить. Или просто не разобралась, как это делается… Она ведь одна жила, некому было подсказать.
– А на работе? Полно же девчонок!
– А на работе она работала, – усмехнулся он. – Хочется верить…
Кивнув, Сашка предположила:
– Или у нее с грамотностью было не очень, и она стеснялась писать.
– Как вариант, – отозвался Артур с удивлением. – Поэтому только звонила. И знаешь, в основном кому?
Только на мгновенье задумавшись, Сашка покачала головой с сокрушенным видом:
– Кузьмичевой?
– Зришь в корень, – одобрительно отозвался он.
Почудилось, будто кто-то позвал меня, когда я снова вышла подышать в больничный сад. Эти передышки были необходимы, иначе я просто задохнулась бы в атмосфере беды и безнадежности.
Голуби уже заняли свои места в ожидании пунктуального кормильца, а из дверей нашего корпуса потянулись на прогулку унылые женщины. Я не стала мозолить им глаза и прошла в другой конец сада, где находился мужской корпус. Там меня и настиг голос, испугавший до дрожи… Накануне я наслушалась от Артура о галлюцинациях и уже выяснила, что бывают и слуховые, не только зрительные.
У меня ослабели колени: «Вот черт! Психоз что, заразен?!»
Никто не мог звать меня мужским голосом, ведь Артур определенно сказал, что не станет соваться сюда. По крайней мере, без особой необходимости. Я судорожно глотнула воздуха и, как воробей, задергала головой, осматриваясь.
И тогда он вышел из-за дерева…
– Сережка?! Малышенков?
Я не могла поверить своим глазам! Ведь буквально несколько дней назад я вспомнила о нем и даже попросила Артура выяснить что-нибудь о Сереге. Кстати, никакой информации я так и не получила… И вот он, пожалуйста, сам нарисовался в самом неожиданном месте – вытянувшийся, похудевший и как-то потускневший. Когда успел так измениться? Мы не виделись каких-то полгода…
Конечно, мы общались с ним в школе и до того, как он бесследно исчез, даже считались друзьями, но я никак не ожидала, что меня просто понесет к нему невидимой волной. Обхватив Сережку обеими руками, я подумала с облегчением: «Он – не глюк», но вслух этого говорить не стала. Его холодные ладони осторожно прижались к моим лопаткам. А голос прозвучал сипло:
– Я тебя еще вчера из окошка заметил. Понял, что ты тут работаешь… Решил подловить.
Я снизу заглянула ему в лицо:
– Из какого окошка?
Он мотнул головой в сторону корпуса:
– Из палаты.
– Ты лечишься тут? – Почему-то это ужаснуло меня так, словно моему другу был подписан смертный приговор.
Но в следующую секунду я вспомнила все, что произошло с ним за последний год: то дурацкое сочинение, его побег из школы, слухи о скинхедах… Неудивительно, что у Сереги сдали нервы. Надеюсь, только это…
– Ну да, – откликнулся он вяло.
Дольше стоять, обнявшись, было уже неловко, и я отступила, улыбнувшись ему, чтобы это не выглядело так, словно его признание меня оттолкнуло.
– Депрессия?
Глаза у него стали совсем тусклыми:
– Типа того. А ты? Не поступила никуда?
– И не пыталась.
– Почему? – искренне удивился Сережка. – Ты же лучше всех училась!
– Ну уж не лучше всех…
Я потянула его за рукав куртки:
– Пройдемся? Что мы тут торчим у всех на виду… Я не стала никуда поступать, потому что… Ты не слышал, наверное? Всю мою семью убили в мае. Ты уже не учился с нами. Куда ты делся? В другую школу перешел? Пропал совсем.
Забросав его вопросами, я надеялась замаскировать то страшное, что произнесла скороговоркой, но Сережка так и застыл как вкопанный. Желтая лиственница за его спиной казалась более живой, чем он… Дерево еще не догадывалось, что скоро потеряет мягкие иголки и останется обнаженным и беззащитным. Вот тогда они с Серегой станут похожи.
– Саш… – только и произнес он.
– Я знаю, – быстро проговорила я. – Не надо ничего… Я выжила. И у меня даже депрессии нет, как видишь. А у тебя отчего? Ты в итоге сдал ЕГЭ?
– Да черт с ним, с ЕГЭ! – внезапно вышел он из себя. – Подумаешь – цель жизни! Обойдусь я и без высшего…
В своем голосе я различила успокаивающие «докторские» нотки:
– Ну конечно, обойдешься. И я тоже. Кто спорит?
– Ну да, – так же мгновенно остыл Серега.
И даже попытался улыбнуться. Лицо у него было тонким и почти точеным, а русые волосы свешивались на левый глаз точно так же, как раньше. Наверное, в него можно было влюбиться – не мне, конечно, а вообще, ведь он выглядел таким милым, хоть и совсем угасшим. Но я это заметила потому, что знала его раньше, и мне было с чем сравнивать. А если б мы впервые встретились сейчас в этом осеннем саду, то Сережа оказался бы в полной гармонии с этой чуть грустной природой. Когда я обняла его, мне даже показалось, будто от него тоже свежо пахнет яблоками, и уж никак не больницей.
«Я забыла набрать их вчера», – спохватилась я и спросила вслух:
– Хочешь яблоко? Можно сорвать прямо с ветки. Только я не дотянусь…
– И Евой-искусительницей тебе не стать, – он произнес это и смутился. – То есть… Я не имел в виду, что ты не тянешь на Еву! Ничего такого. Ты очень даже классно выглядишь…
– Перестань, – остановила я его и по-свойски взяла под руку. – Пойдем. Не напрягайся, я знаю, как выгляжу. И меня это вполне устраивает. Это такая фигня в сравнении… со многими другими вещами в моей жизни.
– Я понимаю, – откликнулся он невесело. – В моей тоже до хрена дерьма…
– Например?
Сережка покосился на меня:
– А тебе-то что?
– Разве мы больше не друзья?
Мне и самой был известен ответ, но хотелось услышать, что скажет он. В его голосе прозвучало удивление:
– Друзья-я?! Ты серьезно?
И прежде чем я успела что-то ответить на это, он вырвался и прошипел мне в лицо:
– Пошла ты! Не нужны мне друзья… Пошли вы все!
И бросился бежать к своему корпусу – длинный, хрупкий, уязвимый до того, что у меня слезы навернулись, хоть он и послал меня. Как раз эти слова меня ничуть не обидели: сколько раз мне так же хотелось послать весь мир куда подальше! Только он никуда не делся бы от моего проклятия… Твердолобые машины продолжали бы вытеснять с улиц людей… А те из них, кто не хочет жить в стаде с тавром на крупе, скоро перестанут высовываться из своих квартир… Пастухи содрогаются от наслаждения, щелкая кнутами… А того, кто еще мнит себя человеком, пролечат электрошоком… Пингвины и коровы. Да пошел он – такой мир! Серега прав.
Я уже почти добралась до своей потайной двери, когда неожиданно вновь услышала его голос:
– Ты же не сдашь меня?
Обернувшись, я просто посмотрела в его глаза. Серые и тоскливые. Если Сережка хоть что-то помнил о том, какая я, сам должен был понять.
И он больше ни о чем не спросил, только с усилием моргнул, точно прогоняя наваждение, и хрипло признался:
– Я видел, как убивают людей…
Мне тоже за это время довелось повидать мертвые тела, но никого из них не убили прямо на моих глазах. Снова ухватив его острый локоть, я оттащила Сережку подальше от двери – мало ли кто мог стоять за ней.
– Ты сам видел?
Он кивнул:
– Меня тут втянули в одну… В одно…
– Скинхеды, – подсказала я, стараясь говорить спокойно, чтобы не спугнуть его порыв к откровенности. – Я слышала.
Яростно втянув воздух, Сережка произнес как сплюнул:
– Точно.
– Ты участвовал в их… зачистках?
– Не участвовал! Нет. Я сам никого… Но я был там.
Остановившись, он закрыл глаза, и лицо его на мгновение показалось мне мертвым. Это было страшно.
– Они убили троих парней. Таджиков. Те никого не трогали, просто сидели под деревом, болтали… А они… Эти… Они начали мочить их железными прутами. В кашу головы…
Его так передернуло, будто Серега снова увидел это наяву. И больше можно было не расспрашивать, как он оказался в психушке… Но почему-то я неожиданно подумала, что это сейчас была та самая мучительная судорога, после которой больным становится легче.
Я сжала его руки:
– Ты справишься, слышишь? Раз ужаснулся этому, значит, возвел стену. Ты больше не ходил к ним?
Сережка с усилием сглотнул:
– Нет. Ни разу.
– Вот и хорошо, – подбодрила я.
– Но я же смотрел! – внезапно заорал он и вырвался. – Ты не врубаешься, что ли?! Их убивали! А я стоял и смотрел. И ничего не сделал.
Мы уже порядочно углубились в сад, вряд ли кто-то мог нас услышать, поэтому я решила не прерывать его. Пусть выплеснет из себя всю накопившуюся тягостную муть.
– Эти мужики… Они же просто работяги. Я слышал потом: они своим семьям все деньги отсылали… Пахали в чужой стране, чтобы детей своих прокормить. Они никого не обидели здесь… Они просто были первыми попавшимися!
Утешить его было нечем. Он и в самом деле стал соучастником… Хотелось верить, что я смогла бы предпринять какие-то действия, чтобы спасти невинных людей. Хотя бы полицию вызвала бы… Успели бы те приехать – это уже другой вопрос. Но, наверное, я не стала бы просто смотреть. Хотя… Сережка считал этих уродов с палками своими друзьями. Кто станет сдавать друзей, даже когда они превращаются в чудовищ?
– Пошли они, – процедила я.
Не для того, чтобы подладиться под его язык, я действительно именно это и чувствовала.
И вдруг меня осенило…
– Сережка, помнишь, мы в детстве играли в совпадения?
Он посмотрел на меня как на ненормальную: какое отношение наши игры имели к той жути, о которой мне только что стало известно? Но я не отступила:
– Ты сейчас все поймешь, только мне кое-что нужно проверить… Готов?
– Ну, – выдавил Сережка, хотя выражение его глаз ничуть не изменилось.
– Давай… Книга или фильм?
Смысл нашей игры заключался в том, чтобы произнести ответ одновременно и проверить – во многом ли мы совпадаем. Раньше мы любили похожие вещи… Но теперь я назвала книгу, а он буркнул:
– Фильм.
Но как раз это меня не особо волновало, к главному еще предстояло добраться. Только сначала:
– Яблоко или апельсин?
– Яблоко, – это прозвучало в унисон, и мы оба улыбнулись.
– Лето или зима?
– Зима.
– Лето, – ответила я и удивилась: – Почему – зима?
Сережка застенчиво усмехнулся:
– Я люблю на лыжах гонять…
– Кошки или собаки?
Вот тут я замерла в ожидании, ведь это и был мой главный вопрос. И чуть не подпрыгнула от радости, когда Серега уверенно произнес:
– Собаки.
– Собаки! – завопила я и, схватив его за плечи, так тряхнула, что он состроил испуганную гримасу:
– Эй! А ты правда тут работаешь, а не лечишься?
– Ты не понял. Я нашла, что тебе по-настоящему поможет. Безо всяких таблеток и электросудорожной терапии…
– Эта радость меня завтра ждет. В десять утра.
– Да не нужна она тебе! Хочешь в пингвина превратиться?
Он удивился:
– В кого?
– Не важно. Серега, тебе нужно выбираться отсюда. Собаки – вот кто тебе нужен. Они – настоящие друзья. Не предадут.
– Какие собаки? Ты что несешь?
Вобрав в грудь воздуха, я выпалила:
– Сережка, я открываю собачий приют. В бывшем отцовском доме. И мне нужны люди, которые любят собак и на которых я могу положиться. Жить можно там же, места полно. Сейчас я всякие разрешения собираю, но почему бы им не дать их мне?
– На которых можешь положиться? – повторил он каким-то странным тоном.
– Ну да. Это ты.
Взгляд у него вдруг стал затравленным. Отступив, Сережка резко мотнул головой:
– Нет. Нельзя. Меня же не было рядом, когда ты… Когда у тебя…
– Ты не знал, – возразила я.
Он упрямо набычился:
– Все равно. Должен был знать.
«Должен был, – согласилась я про себя. – Пропал и даже ни разу не поинтересовался, как я… Бесчувственная скотина!»
Но укорять его тем, каков он есть, не имело смысла, и я попросила:
– Давай не будем заниматься самобичеванием. Лучше попробуем вместе выкарабкаться из этой чертовой ямы дерьма, в которую нас спихнули. Хватит уже глотать его…
Серега даже поморщился, видимо, отчетливо представил отвратную картинку.
– Думаешь, у меня получится?
– Да я уверена!
В этом я не покривила душой. Раз Сережку так ломало от собственного непротивления злу, что он оказался в психушке, значит, сострадание не умерло в его сердце. Ведь пожалел он тех, кого терпеть не мог… Как же этот парень способен нянчиться с любимыми существами?
– Не хочу, – неожиданно буркнул он и посмотрел на меня как на врага. – Хватит с меня собак…
– В смысле?
Его острый подбородок вдруг жалобно задергался:
– Был у меня… щенок. Классный такой! Кузя. Мы с ним могли носиться целыми днями. Мне сколько было? Лет восемь… Уже в школу пошел. Если б не эта чертова школа, я спас бы его!
Даже мне стало трудно дышать от боли, которой он весь исходил сейчас. Всего десять лет прошло… После чего? Что случилось тогда?
– Отчим выбросил его с балкона. Живого! Как тряпку какую-то… С десятого этажа.
Наверное, надо было молчать, но у меня вырвался стон, когда я увидела это как наяву. Сережкины губы еле шевелились:
– Кузя его ботинки погрыз. И мать даже не попыталась его остановить! А я в школе был… Пришел, а он…
Больше ничего не нужно было говорить, что тут добавишь? Он замолчал, с трудом сглатывая, и я чувствовала, как слезы, которые Серега сдерживал, разъедают ему горло.
– Потом все равно разбежались, какого хрена прощала ему все?! – Он бросил на меня быстрый взгляд, полный невысказанных подозрений. – Не знаю, зачем я тебе это…
– Затем, что именно я могу помочь, – внезапно поняла я. – Этот ужас тебя не оставит, пока ты не искупишь свою вину.
– Как? – проронил он уныло.
– Спасая других щенков. Это поможет спастись и тебе самому. Ни врачи не помогут, никто другой… Только собаки.
Какое-то время он молчал, глядя на бурые листья у нас под ногами. Потом поднял глаза, и я чуть не подпрыгнула от радости, ведь его взгляд стал совершенно другим. Он поверил! Лицо его прояснилось и даже порозовело, а в глазах появился небесный блеск, который я помнила. Почему-то мне вспомнился Кай из любимой сказки – тот момент, когда слезы Герды растопили ледяной осколок в его сердце. Только я не плакала… Я давала ему надежду.
– То есть мне сматываться отсюда? – голос у него задрожал от ликования.
– Даже не возвращайся туда… Паспорт где?
Серега обрадовался еще больше:
– Мама унесла домой.
– Супер! Тогда…
Я вытащила из кармана телефон и мазнула по номеру Артура. Он откликнулся мгновенно, видно, решил, что мне самой уже цепляют электроды на голову.
– Все нормально, – сразу успокоила я. – Только срочно нужно забрать отсюда кое-кого.
– Ты что?! – опешил он. – Ты там массовое бегство психов организуешь?
– Только одного. Помнишь, я просила тебя отыскать моего школьного друга? Уже не надо, он сам нашелся.
– И он лечится там?
– Ну да, – отозвалась я уклончиво – Серега слышал наш разговор.
– Ни в коем случае!
– Тогда больше мы с тобой не знакомы.
Я отбила звонок, но телефон убирать не стала. Артур перезвонил через тридцать секунд – столько ему хватило, чтобы выматериться от души…
– Сейчас подъеду, – буркнул он. – Только к воротам не ходите.
– Я покажу ему ту дырку между прутьями, которую мы с Никитой нашли. Серега худой, он пролезет. Сейчас я тебе его номер скину, чтобы вы нашлись. Отвези его ко мне домой, пожалуйста, а мне еще надо здесь… поработать.
Теперь Артур первым бросил трубку. Эта фраза до сих пор в ходу, хотя никто уже трубку на рычаг не бросает. Слово было вначале… Слово пережило и предмет, и действие… Какое слово завершит пребывание человечества на Земле?
– Кто такой Никита?
Я просто ушам своим не поверила: это имя – единственное, что зацепило его?
– Да никто. Просто знакомый парень.
То, что Никита, скорее всего, тоже будет заниматься собачьим приютом, я решила пока не сообщать. Если Серега на одно только имя стойку сделал, не стоит его дразнить…
На ходу объяснив, что Артур – почти родственник и почти старик, я утаила то, что Логов – следователь. Этим кого угодно можно напугать, а Серега и так слегка не в себе…
Его маме я пообещала позвонить сама, чтобы врачи не выследили беглеца, хотя я сильно сомневалась, что им есть дело до какого-то депрессивного парня. Был бы буйным, может, кинулись бы искать…
Мне не сразу удалось отыскать среди металлических прутьев более широкий промежуток. Все же тогда был поздний вечер, а в темноте все выглядит по-другому… Но потайной выход все же нашелся, и Сережка без лишних слов выбрался наружу. Выглядел он, конечно, бомжевато, в больничных спортивках, но я надеялась, что Артур подберет его раньше, чем полиция.
– Ой, ключ! – спохватилась я, когда он оказался уже с другой стороны.
Он сжал мою руку, когда я просунула ее сквозь решетку:
– Саш… Спасибо.
– Тебе спасибо, что согласился помочь мне с приютом. У нас все получится, правда?
Сдавленно хмыкнув, Сережка проговорил:
– Мне мама халум приносила – это, типа, такое восточное лакомство. А в каждой упаковке вкладыш с цитатой какого-нибудь великого человека. Как раз сегодня Генри Форд попался… Знаешь, как он сказал? «Препятствия – это те вещи, которые вы видите, когда отводите взгляд от цели». Я запомнил.
– И я запомню, – пообещала я. – Отлично сказано.
Когда я уже отбежала от ограды метров на десять, Сережка окликнул меня. Засунув голову между решеток, он крикнул:
– Саш, я понял про пингвинов! Похожи…
Мальчишка оказался настолько субтильным, что про себя Артур тут же прозвал его Дрыщом. Как слышалось ему самому, это звучало совсем не пренебрежительно, скорее, добродушно-насмешливо.
Но пацан неожиданно начал выводить его из себя… С первой секунды стало ясно: Сашка решила не пугать своего приятеля и не сказала, чем занимается тот, кто увезет его из больницы. Слишком уж дерзко повел себя Дрыщ… Плюхнулся рядом на сиденье, буркнул «драсьте!» и без разрешения включил радио. Поковырялся в зубах.
Артур наблюдал за ним, не трогаясь с места.
– Чего стоим? Адрес знаете? Или вы такой почти родственник, что даже не в курсе, где Сашка живет?
– Молчать, – негромко произнес Артур.
Мальчишка так и застыл с пальцем во рту. Потом медленно вытащил:
– Чего?
– Молчать, я сказал. Или вместо больницы в камере окажешься.
У Дрыща чуть отвис подбородок:
– А вы… кто?!
– Почти родственник, – с издевкой повторил Артур. – Который может еще больше испоганить твою никчемную жизнь.
Делать этого он, конечно, не собирался. Но чуток поиздеваться над нахальным щенком – кто отказал бы себе в таком удовольствии?
Поерзав, Дрыщ сунул руки под колени и сгорбился. «Поверил», – бесстрастно констатировал Артур и отъехал от больницы.
– Это… Извините.
Логов покопался в памяти:
– Сергей, если не ошибаюсь?
– Ну да.
– Диагноз?
– Депрессия.
– Сколько дней лечился?
– Ну… Неделю? Вроде.
– Не помогло?
– Завтра ЭСТ должны были делать. Саша сказала: не надо, – он звучно засопел. – А вы – ме… В смысле, полицейский?
Чтобы не расслаблялся, Артур с каменным лицом продемонстрировал ему удостоверение. Выхватив выражения «Следственный комитет» и «майор юстиции», Сережка судорожно втянул воздух:
– Я не знал. Сашка сказала…
– Я понял, что она сказала. И это правда. Но «почти родственник» я только Сашке, а не всем ее приятелям. Это ясно?
– Ясно.
Мальчишка смотрел на него круглыми, перепуганными глазами. Наверное, уже пожалел, что вырвался из сумасшедшего дома – из огня да в полымя. Для человека непосвященного что психиатрическая больница, что следственные органы – один черт! Унижения, пытки, отвращение и боль… Не станешь ведь доказывать каждому, что времена НКВД и их суровых методов давно прошли. А как там внутри стен больницы – Логов и сам толком не знал. Возможно, там ничего не менялось десятилетиями… Вряд ли Сашке удастся проникнуть в их тайны за те считаные дни, что она проведет там.
– Извините, – выдавил Сергей еще раз, и Логову уже стало смешно.
– Все, расслабься. У меня нет намерения сгноить тебя в застенках. Просто запомни, что хамить людям не стоит. Вообще. Никогда не знаешь, чем это для тебя обернется. Какой-нибудь сморчок может оказаться чемпионом по боевым искусствам и снесет тебе полчерепа… Дальше сам цепочку простроишь.
– Понял.
– Вот и умница, – ухмыльнулся Артур.
И поглядел на него почти дружелюбно: а ведь симпатичный пацан, понятно, почему Сашка его разыскивала. Такие тонкие нервные лица обычно бывают у художников…
– Ты рисуешь?
– Что рисую? – не понял Сергей. – В смысле, вообще? Да не особо…
– Не богема, значит.
Тот лишь помотал головой:
– Вообще ни разу…
– И хорошо. А чем занимаешься?
– Да как-то… Сашка не говорила? Меня к ЕГЭ не допустили… Так что я не у дел остался. В институт не поступишь. Работу ищу…
– А у нас напряженка с работой?
– Вообще-то да. На неквалифицированную все стараются чурок… Ой…
Артур подсказал:
– Мигрантов.
– Ага. Их брать. – Он с опаской посмотрел на Логова. – У вас фамилия русская. А имя…
– А что не так с моим именем?
– Я только среди армян встречал Артуров.
– Считай меня исключением. И вообще, имя-то у меня англо-саксонское.
Вспомнив, Сергей просиял:
– Король Артур! Я читал.
– А моя мама любила роман «Овод».
– Там тоже Артур?
Логов вздохнул:
– Похоже, после нас о Войнич уже никто и не слышал…
– Сашка, может, читала. Она любит книги.
– Она читала.
Артур улыбнулся, представив ее в уголке дивана. Ноги поджаты, теплый свет торшера стекает по плечам. Взгляд устремлен в книгу, и вся она там – в реальности, рожденной чьим-то воображением. Легче ей там? Радостнее? Наверняка. Ведь жизнь настоящая не много счастья принесла этой девочке. Без матери сможет ли она прочувствовать его сполна?
«Я же смог, – напомнил он себе. – Рядом с Оксаной я забывал о гибели родителей… О своей паскудной юности, когда хотелось волчонком выть, даже если луны не было видно… Я был бы счастлив с ней до конца жизни. А теперь? Никогда?»
– А вы знаете, что Саша хочет открыть собачий приют? – прозвучало сбоку, и Логов опомнился.
– Приют? Да. Она уже и тебе успела рассказать?
– Саша предложила мне поработать там.
– Поработать? А ты в курсе, что это чистое волонтерство? Платить тебе она не сможет.
Сережа кивнул:
– Догадался. Я найду, как прокормиться.
Логов поглядел на него с интересом:
– А зачем тебе это? Ты так любишь собак?
Его лицо прояснилось такой открытой улыбкой, что у Артура отлегло от сердца: вроде неплохой парнишка…
– Люблю. Но еще и… Это не только ради них.
– Ради Сашки?
– Нет. Ну, в смысле, я рад ей помочь! Вы не подумайте, мы лишь друзья, ничего такого… Но я за этот приют уцепился больше ради себя.
Больше он ничего не добавил, но Артуру и не нужно было объяснять вещи, лежавшие на поверхности. Парень явно влип во что-то мерзкое, от чего теперь пытается отмыться… Добрым делом очиститься. И заодно подлечиться собачьей любовью – этого лекарства в избытке. Лезть ему в душу Логов не собирался. Нужна будет помощь, сам обратится. Теперь точно знает – к кому. А исповедаться и Сашке можно, у нее глаза терпеливой мудрой женщины, даром что на деле еще пигалица…
Поймав на расстоянии ее взгляд, полный теплой весенней голубизны, Артур едва заметно нахмурился: ей бы на тусовки бегать, с подружками болтать, а она расследованием занимается. Жизнью рискует. Но как раз это и было ей необходимо, Артур понимал. Если затянет, как его самого, уже не вырвешься…
Никита отвлек его звонком. Не включая громкую связь, Артур взял трубку и произнес официально, чтобы помощник догадался – он сейчас не один:
– Слушаю.
– Саша прислала мне четыре имени, – проговорил Ивашин вполголоса. – Заведующая дала список тех, кто работал в девяностых вместе с Кузьмичевой и Шалимовой.
– Хорошо. Все живы?
– Трое. Я нашел адреса. Мне наведаться к ним?
– Вместе поедем. – Он покосился на Сережу. – Сейчас Сашкиного друга подброшу и подъеду.
Из трубки донесся какой-то странный звук, точно Никита подавился. Потом донеслось эхом:
– Сашкин друг?
– Через полчаса будь готов.
Убрав телефон, Артур подумал: вероятность того, что кто-то из этих троих вспомнит, как у Шалимовой оказался перстень с рубином, ничтожно мала. Слишком давно все это происходило… Но перстень явно чем-то важен убийце, раз его пытались сорвать. И уже ясно, что это не просто уличное ограбление: сумку Шалимовой преступник прихватил ради ключей от квартиры и телефона, в котором могла храниться копия фотографии. Если б узнать, что там было, на том снимке?
Утром Артур еще раз вернулся в дом Шалимовой, позвонил в соседнюю дверь. Но там не открыли, зато без приглашения выглянула соседка, живущая напротив, – сухонькая старушка с неприветливым лицом.
– А Галя на работе…
– Не страшно. – Он выпустил самую очаровательную из своих улыбок и достал «корочку». – Если вы не против, мы с вами побеседуем.
Прищурившись, она вчиталась, потом посмотрела на него с удивлением:
– Ишь ты!
Артур улыбнулся еще шире:
– Вот так…
– Насчет Альбины, поди?
– Именно. Вы очень проницательны. Если вы не против, может, у вас поговорим, чтобы весь подъезд не слушал?
– Это они могут. – Старушка неодобрительно зыркнула на соседнюю дверь и отступила. – Входите, товарищ следователь.
Квартира у нее была двухкомнатная, маленькая, будто стилизованная под семидесятые годы: диван с пружинами покрыт стареньким пледом, небольшой круглый стол у деревянного окна, заставленного горшками с алоэ и геранью. В соседней спальне Артур заметил металлическую кровать с горкой подушек и чуть не ахнул – теперь такое только в кино увидишь! Зато в комнатах было чистенько и даже не пахло затхлостью, что часто огорчает в жилище стариков.
Имя у хозяйки было самое заурядное: Мария Ивановна. Но ум оказался острым и в наблюдательности ей нельзя было отказать. С Шалимовой они соседствовали с семидесятых, когда Альбина была еще школьницей в короткой форме.
– Вечно ее кто-нибудь из мальчишек до дома провожал. Выбирала, выбирала: этот маленький, другой – тупой… Вот и довыбиралась. Так замуж и не вышла, – сообщила Мария Ивановна неодобрительным тоном и требовательно взглянула на Артура.
Они сидели за круглым столом, в середине которого красовалась вязаная салфетка, и он чувствовал себя так, точно приехал к бабушке в гости. Пришлось ему поцокать языком и укоризненно покачать головой. Старушку это устроило.
– Мы с мужем больше сорока лет вместе прожили. До золотой свадьбы не дотянул мой Паша…
«Так, повело не в ту степь», – спохватился Артур и закинул крючок вопроса:
– Значит, Альбина Вадимовна всегда одна жила?
– Нет, ну появлялись всякие, – уклончиво проговорила Мария Ивановна. – Только никто не задерживался.
– Вы кого-то из них знаете? Имена, номер телефона?
– Да откуда? Мы с ней подружками не были. Я замуж вышла, когда она еще вот такая была, – сморщенная ручка застыла в метре от пола.
Логов с сожалением протянул:
– Понятно. А вы, случайно, не заметили человека, который вчера в ее квартиру вломился?
В маленьких темных глазках мелькнуло неподдельное отчаяние: как же она пропустила такое событие?!
– Не заметили, – констатировал Артур. – Ничего страшного, будем искать. Больше ничего о вашей соседке не помните?
– Плакала она недавно.
– Вы видели?
– Слышала. Из-за двери… Прямо так надрывно рыдала.
«У нее подругу убили», – чуть не сказал Артур, но вовремя спохватился. Ни к чему старушке эта информация, только напугать может. Одно убийство – и то страшно, а два – вообще жуть, ведь вполне может случиться и третье…
Высадив Сашкиного приятеля возле ее подъезда, Артур напомнил ему номер квартиры и торжественно произнес:
– Как родственник… Ну почти! Разрешаю тебе пошарить у Сашки в холодильнике и включить телевизор. Больше ничего не трогай. Ноутбук – ни в коем случае.
– У меня смартфон есть, – обиженно буркнул Сережа.
– Кстати, продиктуй-ка мне свой номерок…
Потоптавшись, мальчишка бросил на него отчаянный взгляд: «Это обязательно?!» Взгляд разбился в прах о каменное лицо майора юстиции. Сережа обреченно вздохнул и продиктовал номер.
Записав, Логов тут же набрал его, чтобы удостовериться: парень не врет. И решил про себя: «Пусть не расслабляется! И кроме врачей есть кому за ним присмотреть».
Но когда Сережка побрел к подъезду, зябко приподняв плечи и шаркая по асфальту, точно на нем все еще были больничные тапки, Артура пронзило жалостью. И вернулось уже знакомое ощущение: Сашкины друзья – мои друзья… Он еще ничего не знал толком об этом мальчишке, но уже чувствовал, что каким-то непостижимым образом отвечает за него. И даже готов вступиться перед всем миром.
Хотелось догнать его и сказать какие-то добрые слова, чтобы Сережка перестал и дерзить со страху, и уныло сжиматься, пробиваясь сквозь морось реальности… Но Артур не двинулся с места. Выставлять себя на посмешище он не любил, а это выглядело бы довольно странно, если б он остановил парнишку и наобещал, что все будет хорошо. С чего бы? Пока этого ничто не сулило…
Сегодня Логов был непривычно молчалив и ни разу не улыбнулся с той минуты, как Никита сел к нему в машину. Не выдержав пытки тишиной, он сам заговорил первым:
– Значит, у Саши есть друг?
Поглядев с таким изумлением, будто совершенно забыл о его присутствии, Артур ответил вопросом на вопрос:
– Это странно?
– Да нет вообще-то, – промямлил Ивашин.
– Знаешь, у людей, вообще, бывают друзья…
– А это обычный друг или… близкий?
Логов раздраженно дернул головой:
– Я ей не отец, если помнишь. Она не делится со мной своими душевными привязанностями.
Стоило заткнуться в тот самый момент, но Никита не удержался:
– Но с ней все в порядке?
– А что с ней может случиться?
И внезапно Артур вспылил, заорал на всю машину, отвечая себе самому:
– Да что угодно с ней может случиться!
«Ох ты, черт!» – от испуга Никита так и вжался в сиденье. Его шеф редко выходил из себя, почти никогда, и эта вспышка здорово напугала… Но, как ни странно, и откликнулась благодарностью: Логов по-настоящему переживает за Сашку. Какое Никите было до этого дело и почему обрадовало, это уже другой вопрос. Им он сейчас не задавался…
– Раз она добыла список, значит, заведующая отделением ей помогает, – осторожно заметил он. – Все хорошо. Она не даст Сашку в обиду.
Логов успокоился так же внезапно, как вышел из себя:
– Ты считаешь?
– Я уверен, – заявил Никита, хотя до полной уверенности было ой как далеко! Но не признаваться же в этом человеку, который с ума сходит от беспокойства…
Помолчав, Артур заговорил о деле, будто и впрямь больше не волновался о Сашке:
– Значит, из тех троих, которые работали с Кузьмичевой и Шалимовой в девяностых годах, один – медбрат, одна санитарка и…
– Медсестра, – подсказал Никита.
– Начнем с санитарки. Она была ближе к Шалимовой. Если кто и может помнить историю с перстнем, то, скорее, она. Как ее там?
Никита включил планшет:
– Елена Борисовна Раздольная. Шестьдесят два года.
Это не понравилось Логову – он с сожалением качнул головой:
– Постарше их. У них могли быть разные компании.
Никита удивился:
– Пятьдесят, шестьдесят – какая разница?
– Это с позиции твоих двадцати. А когда им было одной двадцать, другой – тридцать, у них могло и не находиться ничего общего. Твоим друзьям сколько?
«Нет у меня друзей», – вслух Никита этого не произнес. Не хватало еще ныть при Логове… Поэтому он буркнул:
– Понял.
И почувствовал внимательный взгляд, на который не ответил.
– Что там с медсестрой?
Никита с облегчением уткнулся в планшет:
– Так… Этой пятьдесят восемь.
– Это лучше, – одобрил Артур. – По нынешним меркам – вполне еще молодая женщина. Успела выйти на пенсию до реформы?
– Наверное… Шевчук Ирина Васильевна. Кстати! Живет в этом районе.
– Значит, к ней и заедем…
Никите показалось неправдоподобным везением, что бывшая медсестра оказалась дома. Но Логов отнесся к этому как к чему-то вполне естественному – разве могла женщина не дождаться, если он едет к ней?
«Он так уверен в себе. – Никита с трудом подавил вздох. – Просто восторг! Мне до такого никогда не подняться… Интересно, Логова хоть раз бросала женщина? Да о чем я?! Как его можно бросить?»
Шевчук жила на первом этаже, им даже не пришлось тратить время на подъем по старой широкой лестнице. Когда она распахнула дверь, даже не поинтересовавшись, кто за ней, Никита невольно восхитился: «Храбрая какая!»
Она и вправду выглядела вполне молодой, с рассыпанными по плечам светлыми волосами и блестящими в улыбке имплантами. В желтом спортивном костюме и мягких летних тапочках, Шевчук казалась подтянутой и энергичной.
Разумеется, взгляд ее сразу впился в лицо Артура:
– Слушаю вас!
Тот широко улыбнулся и протянул таким радостным тоном, будто нашел старую знакомую:
– Ирина Васильевна!
Это прозвучало не вопросительно, как будто Логов был уверен, а ведь у них не было фотографии Шевчук. Ее ухоженные брови чуть приподнялись.
– Да-а, – протянула она.
Ей самой не верилось, что она могла забыть мужчину с такой улыбкой. А Логов доверительно прижал ладонь к груди:
– Артур Александрович, – и добавил чуть виноватым тоном: – Следователь.
И протянул удостоверение, которое Шевчук внимательно рассмотрела. Ее подкрашенные губы сложились колечком:
– О… Чем могу быть полезна Следственному комитету России?
– Можете, Ирина Васильевна. У нас есть несколько вопросов, но вы не волнуйтесь, нас интересует далекое прошлое.
Отступив, она жестом пригласила их войти. Логов быстро скинул плащ и разулся, настраивая хозяйку на обстоятельный разговор. Последовав его примеру, Никита прошел за ними в небольшую гостиную и уселся рядом с Артуром на диван. Но Логов тут же вскочил и навис над большим аквариумом, вода в котором светилась мягкой зеленью:
– О, как тут все замечательно устроено! Мой рыбкин домик поменьше. Кто тут у вас?
И сам принялся перечислять с любовным придыханием:
– Макропод… Глофиш, – и обернулся к Ивашину: – Ты знаешь, они ведь светятся…
– Не знал.
– А вон ближе ко дну с рыжими хвостиками, видишь? Это лабео, – выпрямившись, Артур посмотрел на их хозяйку. – Вы знаете, у этих рыбок с возрастом портится характер. Они становятся агрессивными, могут даже нападать на своих соседей по аквариуму. Скорее всего, их придется отсадить в отдельный…
«Она потрясена», – насмешливо подумал Никита, наблюдая, как меняется лицо Ирины Васильевны – от восхищения даже щеки порозовели. Но Логов позволил ей вымолвить только пару восторженных фраз и ловко перешел к делу:
– В больнице, где вы работали, сейчас тоже установлены аквариумы. Пациентам психиатрического отделения полезно смотреть на них?
– И не только им, – подхватила она. – Вам, как аквариумисту, наверняка известно, что наблюдение за рыбками снижает давление и частоту сердечных сокращений. А настроение и внимание повышаются!
– Да что вы говорите? – ахнул Артур.
– А еще активизируются те отделы головного мозга, которые обычно находятся в спящем состоянии, – заключила она торжествующе.
Логов повернулся к помощнику:
– С ума сойти, правда?
С готовностью кивнув, Ивашин незаметно показал большой палец, но Артур этого, кажется, не заметил.
«Плевать ему на то, что я думаю и делаю. – Никита уткнулся в планшет. – Он – самодостаточный человек. Как бы мне стать таким?»
Краем уха слушая, как Логов уже расспрашивает ее о бывших коллегах, пока не сообщая о смерти Кузьмичевой и Шалимовой, он продолжал размышлять о том, можно ли обрести ту внутреннюю силу, которой в избытке обладал этот человек, если тебе дано видеть только половину мира? Кутузов тоже был одноглазым, но ему это удалось – войсками командовал! Никита не хотел никого отправлять под пули, ему хватило бы ощущения, что он – полноценный человек. Дед сделал все, чтобы внук именно так себя и чувствовал, но стоило Сашке скользнуть по его лицу безразличным взглядом, как воздвигнутая им в душе башня начинала качаться.
Это больно – читать в тех глазах, которые хочешь видеть постоянно: «Ты для меня никто… Ты просто не существуешь. Тебе находится местечко на краю моей жизни, пока я нуждаюсь в тебе. А потом и не вспомню о твоем существовании… Ты прости, но так уж сложилось. Никакой ненависти, ни малейшего презрения, одно лишь безразличие. Ты исчезнешь, а я, скорее всего, даже не замечу этого. И с этим ничего не поделать…»
Уже пропитавшись этой болью, Никита чувствовал, как слабеет день ото дня. И раньше его жизнь была непрекращающейся борьбой за существование: его дразнили – он огрызался, пытались побить – давал сдачи. Но сейчас Никита просто не понимал, как справиться с той мукой, которую доставляла ему Сашка, просто оставляя его в списках друзей. Столь же посторонних, как сетевые френды, существующие только на уровне «просмотр-лайк». Разве кто-нибудь обращает внимание на то, что удаляется страничка то одного, то другого?
Чья-то рука сжала его плечо и слегка встряхнула… Встрепенувшись, Никита поднял глаза: стоявший перед ним Логов смотрел встревоженно, кажется, даже с состраданием. Хотя с чего бы?
– Все в порядке? – спросил он одними губами.
Ивашин торопливо кивнул, про себя ужаснувшись: «О господи, он обо всем догадался… От него же ничего не скроешь!»
И это было еще не самым страшным. Он пропустил мимо ушей весь рассказ Ирины Васильевны. Вот за что ему точно влетит от Артура…
– Я вам страшно благодарен, дорогая Ирина Васильевна, – между тем уже прощался Логов. – Не хочу вас пугать, но по возможности, пока мы не задержали преступника, никому не открывайте дверь с такой же отчаянной решимостью. И не выходите из дома поздним вечером. Я или мой помощник, – он кивнул на Никиту, – позвоним вам, когда убийца будет арестован, чтобы вы чувствовали себя спокойно.
– До свидания, – промямлил Ивашин, обувшись.
Уперевшись ладонью в спину, Артур буквально вытолкал его из квартиры, но заговорил только в машине, когда дверцы закрылись.
– Поправь меня, если ошибаюсь, но ты ведь не услышал ни слова из того, что поведала нам эта милая дама? И ни черта не записал…
– Уволите меня за это?! – неожиданно для себя огрызнулся Никита.
– Стоило бы, – подтвердил Логов.
И вдруг голос его зазвучал так заботливо, что впору было расплакаться прямо у него на глазах:
– Ты извелся совсем из-за Сашки, я же вижу. Можешь не пытаться отрицать, я не собираюсь ничего ей говорить… Слушай, ты же сильный парень. Ты и не с таким справлялся!
– Вы не представляете, каково это, – пробормотал Никита, с трудом справляясь с губами.
– Ты о безответной любви? – спокойно уточнил Артур и, откинув голову, закрыл глаза. – С чего ты решил, что я этого не представляю? В моей жизни тоже была девочка… В десятом классе. Мы учились вместе с пятого, но почему-то я не замечал ее. А на новогоднем вечере в школе она пела под гитару… Я даже не подозревал, что она умеет играть.
– А что она пела? – не удержался Никита. Почему-то это показалось ему важным.
Логов открыл глаза и слегка прищурился, точно всмотрелся в тот занесенный снегами день. Краешек рта его дрогнул:
– Старую песенку… Даже в то время старую. Слышал, может? «Я мечтала о морях и кораллах…» С тех пор, как услышу ее, сердце так и обрывается. Теперь она редко звучит… К счастью для меня.
– Вы в нее влюбились, да?
– Ну конечно, иначе зачем бы я тебе рассказывал это? Меня просто околдовал ее голос, скольжение рук по струнам… То, как ее светлые волосы кончиками касались гитары… У нее тоже были голубые глаза, как у Сашки. И я тоже в них не отразился.
Он вздохнул:
– Вот так. Даже не знаю, где она сейчас.
Никита внезапно ощутил, как чуть утихла собственная боль, уступив место сочувствию:
– А вы ей признались? Не может быть, чтобы такой… Чтобы вы ей не понравились!
– Признался. И знаешь, что она сказала? «Не люблю красивых парней». Что я мог с этим поделать? Щеку себе вспороть, чтобы шрам остался? Нос сломать? Глупо же?
– Глупо…
– К тому же это ничего не изменило бы – она уже не любила меня. Шрам не тронул бы ее сердца.
Повернув голову, Артур невесело улыбнулся:
– Но я выжил, как видишь. Хотя до самого выпускного просто на стены лез… Потом поутихло.
– И вы встретили Сашкину маму, – завороженно прошептал Никита.
Артур покачал головой:
– Через много лет. Но и до этого я жил. Знаешь, есть еще одна старая песня: «Без любви живет полсвета…» Вот и мы с тобой так. Без любви. Но что поделаешь? Нужно принять это испытание.
Никита выцепил главное – Логов сказал: «мы». Уравнял его с собой, хотя бы в этом. Принял в полк сильных, одиноких мужчин с печалью в сердце. И от осознания этой чести стало легче дышать. Он даже приподнял голову, благодарно глядя Артуру в глаза.
– Тебе даже проще, – неожиданно сказал Логов. – Сашка жива, ты можешь сделать ее жизнь счастливей.
«Продать квартиру, – вспомнил Никита, – чтоб ей было на что кормить своих любимых собак».
– Служение даме своего сердца – вот настоящее рыцарство. Служение, понимаешь? Оно ничего не требует взамен. Оно приносит радость само по себе. И ощущение, что твоя жизнь не проходит впустую… Я завидую тебе, парень, – заключил Артур. – Ты поистине счастливый человек!
И почему-то эти слова не показались Никите издевкой…
«Еще не хватало мне сопли им подтирать», – Артур подумал об этом с неудовольствием, но без большого раздражения.
Он давно смирился с тем, что придется нянчиться с Сашкой, и даже втайне радовался этому. Внезапно в его жизни появилась почти взрослая дочь… Хоть и лентяйка, конечно, дрыхнуть готова до обеда, поэтому он и заезжает к ней позавтракать, чтобы поднималась как все нормальные люди. Готовит опять же так, что легче с голоду помереть… Зато умница, и ею можно гордиться. Если бы не кошмар, который привел к тому, что Сашку пришлось взять под крыло, Артур мог бы чувствовать себя счастливым.
Но и этот несчастный одноглазый пацан уже тоже стал ему родным, ведь Артур отчасти и себя винил в том, что солнце угасло в душе Никиты за то время, пока они работали вместе. Потому и рассказал историю про девочку с гитарой, о которой не знала даже Оксана, хотя они щедро поделились друг с другом воспоминаниями.
Если б с утра Артур не подвез Сашкиного друга, которого она так настойчиво просила разыскать, вряд ли пришло бы в голову самому начать поиск и выудить из доступных Следственному комитету источников информацию о Насте – так звали ту девочку с гитарой. Он понятия не имел, почему ей дали такое имя, но она походила на юную Вертинскую, только волосы у нее были почти светлыми и прямыми. Такой цвет тогда называли «пепельным»… Давно он не слышал этого слова.
«Я просто хочу убедиться, что у нее все в порядке, – внушал он себе, забираясь в компьютерную базу. – Что Настя счастлива… Вряд ли даже у нас найдутся сведения об этом, но, если у нее есть семья, шансы возрастают».
Артур и сам понимал: не всегда это соответствует действительности. И на свете множество замужних женщин, отчаявшихся обрести счастье… Но хотелось думать, что строгая Настя, не падкая на внешний блеск, нашла то самое, настоящее, чего просила ее глубокая душа.
Артур набрал ее девичью фамилию – Маркова. В их данных значились все варианты. Ни отчества, ни адреса он, конечно, не помнил, зато точно знал школу, которую она окончила и год выпуска.
Что-то слышать о ней мог Юрка Колесниченко, с которым они учились в одном классе. Но после их встречи летом в Евпатории, где им с Сашкой пришлось искать пропавшего Юркиного брата, звонить ему не хотелось. Вряд ли его другу детства хоть когда-то удастся забыть то, что они там раскопали…
Анастасия Михайловна Маркова (с пятого года этого тысячелетия уже Ковальская!) нашлась на удивление легко, и это показалось добрым знаком. Но знаком чего? Об этом Артуру пока не хотелось думать. Он просто выполнил задачу, которую сам себе и поставил. И на всякий случай скачал найденный файл, из которого узнал, что Настя до сих пор замужем, у нее есть сын Максим и работает она учителем в музыкальной школе.
«Неудивительно, – подумал он. – У нее отличный слух… И голос». В мыслях промелькнуло: «обволакивающий», но Логов не позволил этому слову взять верх над собой. Ни к чему бередить старые раны – так он сам сказал бы любому. Тем более посыпать их солью своих юношеских слез… Ему еще от Оксаниной смерти отходить целую вечность.
Поразило, что Настя работала в том же районе, где прошло их детство и где Артур жил до сих пор. Они тысячу раз могли встретиться… Неужели он мог не заметить ее? Ее! Беременную или с ребенком? Вполне мог… Обычно он не засматривался на замужних женщин.
– Убедился? – буркнул он, сохраняя информацию. – У нее все просто отлично. Не лезь. Занимайся делом.
И точно посланник божий, в тот же момент в кабинет вошел Ивашин, заметно воспрявший духом. Артур и сам удивлялся, как ему удалось подобрать нужные слова, но парнишка явно обрел душевную опору. Быть рыцарем, служащим Прекрасной Даме, куда приятней, чем считать себя отвергнутым неудачником. Хотя по сути…
– Так, давай прогоним еще раз, – заговорил Логов с нарочитой деловитостью, пытаясь самого себя увести подальше от невеселых мыслей. – Садись. Значит, что мы узнали от бывшей медсестры. Как ее?
– Шевчук Ирина Васильевна, – четко отрапортовал Никита, преданно и радостно глядя на шефа.
Не припоминая того, что он весь ее рассказ пропустил мимо ушей, Артур наскоро повторил его в сжатой форме:
– Обе жертвы были хорошо ей знакомы. Но никакого скандала, связанного с ними, она не помнит. Только смутно припоминает, что был какой-то служебный роман… Кто наш третий персонаж из списка? Тот парень…
Никита пролистал записи:
– Ого! Он уже не парень. Шестьдесят один год. Неслабо – заслуженный врач Российской Федерации!
– Учился, значит, пока медбратом пахал. А зовут?
– Зинченко Олег Степанович. А интересно… Он так и не стал психиатром… Невропатолог. Заведует отделением.
– Ага, – неопределенно произнес Логов. – Значит, Зинченко. С кем из подруг он тогда водил шуры-муры, Шевчук уже не помнит. Может, с обеими… Знаешь, медики к этому проще относятся. Секс для них как отправление естественных нужд.
Никита уставился на него ошарашенно:
– Правда?
В памяти Артура промелькнули эпизоды интимных сцен в ординаторских и сестринских, в которых он сам был очень даже действующим лицом. Но мальчика пожалел:
– Не для всех, наверное. Конечно, не для всех, это я погорячился…
– Значит, нужно наведаться к Зинченко?
Артур взглянул на часы:
– Еще не поздно, поехали. Ты успел перекусить?
Никита вскочил:
– Конечно-конечно, поехали!
«Вот таким он мне больше нравится, – подумал Артур одобрительно. – Ничего, пацан справится. Да и не факт, что для Сашки он ничего не значит. Будем поглядеть…»
Теперь меня окружали лица, точно написанные рукой Мунка… Беззвучные вопли смешались в воздухе, сгустив его настолько, что невозможно было дышать. Софья поглядывала на меня с беспокойством, пока я помогала ей после обеда провести очередной курс процедур. Меня никогда не мутило от вида крови, и я спокойно смотрела, как она ставит уколы, но вот лица больных пугали до дрожи. Сережка ведь не выглядел так, зачем его упекли в больницу?
– А есть такие, кого лечат принудительно?
Мы уже остались вдвоем в процедурном, куда больные приходили сами, послушные как овечки. Некоторые даже благодарили за укол… Но большинство из них выходило из кабинета со столь же безучастным видом, с каким и входило туда. А надрывные крики слышала, похоже, только я…
Софья ответила заученным тоном:
– Если больного госпитализируют в стационар без его согласия, то в течение сорока восьми часов администрация больницы должна подать документы в суд о недобровольной госпитализации. Только в судебном порядке может быть принято решение о недобровольном лечении в психиатрическом стационаре.
– Ты вызубрила? – вырвалось у меня.
Бросив взгляд на закрытую дверь, она фыркнула:
– Нам же приходится подтверждать квалификацию. Такую вот фигню тоже спрашивают… Хотя я к этим решениям вообще никаким боком!
– А тот, кто лег добровольно, он может передумать и уйти?
– Ну, бывают случаи, – отозвалась она вяло.
– И что вы предпринимаете? Ловите его?
– Ага, – хмыкнула Патрикеевна и обеими руками взбила короткие волосы. – Делать нам больше нечего. Пишем заключение: «Добровольно покинул стационар». И пусть его родные с этой головной болью живут, нам-то что?
У меня отлегло от сердца: никто и не собирается охотиться на Сережку… Но ему я решила об этом пока не сообщать, пусть сидит у меня дома и не высовывается. Целее будет. Вернусь с работы – разберемся, как жить дальше.
Мне понравилось, как по-взрослому это прозвучало: «Вернусь с работы». Впервые в жизни у меня появилась хоть какая-то работа. Свою помощь Артуру я таковой не считала, это было скорее… приключением! Собственно, то, чем я занималась в больнице, было частью этой большой авантюры.
К вечеру мне уже доверили самой раздать лекарства по списку. Правда, старшая медсестра не одобрила эту идею, но Софья дала мне рекомендацию в своем стиле:
– Она – умная, справится.
– Не дай бог что-то перепутаешь. Это тебе не детские игры в доктора, это серьезные препараты. Ты меня поняла?
Надежда Владимировна так и пожирала меня взглядом. У нее были черные, вытянутые к вискам глаза, в которых таились молнии, и я их разглядела. Имя не выдавало в ней восточной крови, но она точно присутствовала.
Я постаралась, чтобы мой голос не сорвался на трусливый писк:
– Поняла.
– Не ошибешься?
– На ЕГЭ же не ошиблась.
Неожиданно ее спелое, румяное лицо расплылось в улыбке:
– А ты с характером… Такие мне нравятся. Ну иди.
Из-за ее плеча мне подмигнула Софья, сосредоточенно записывавшая что-то в журнал. Куда врач увел с собой Камиллу, я решила не выяснять…
Разложив таблетки по крошечным стаканчикам с номерами коек, я отправилась в свой первый самостоятельный обход. И уже в крайней палате меня ждал сюрприз: на кровати слева от входа пациентка спала… Но меня снабдили схемой отделения, где были указаны номера коек и фамилии больных. Будить пожилую женщину я не решилась и поставила пластиковый стаканчик на тумбочку.
Но сзади меня одернул голос:
– Разбудите. Так положено.
Сидевшая на другой койке темноволосая девушка с мертвенно бледной кожей показалось мне знакомой. В памяти раздались хлопки крыльев… Точно, мы смотрели с ней на голубей!
Теперь было понятно, что девушка немногим старше меня. Она очень ровно, даже как-то неестественно держала спину и смотрела прямо перед собой, скрестив белые руки на коленях, прикрытых пестрым халатиком. На меня не взглянула, даже когда я обернулась. Но обращалась-то она ко мне?
Я хотела поблагодарить за подсказку, но заметила, что она в наушниках. Разве они разрешены в этой больнице? Тут масса предметов находилась под запретом – ремни, цепочки, шнурки, духи… Даже мобильники лишь ненадолго выдавали для звонка по разрешению старшей медсестры. Меня особенно озадачило, почему нельзя пользоваться духами: кто-то пытался забрызгаться ими до смерти?
– Сдадите меня? – Она не отрывала взгляда от невидимой мне точки.
Я взглянула на схему: ее фамилия была Мамонова.
– А вам легче с музыкой?
Вытащив один наушник, девушка показала его, не встречаясь со мной глазами:
– Музыка их глушит.
– Кого? – обмерла я, уже предугадывая ответ.
До сих пор мне не доводилось общаться с шизофрениками, разве что со скрытыми. И меня никто не проинструктировал, как себя с ними вести.
Ее рот скептически изогнулся книзу:
– Ясно. Вам тоже не дано.
– Чего?
– Слышать. Это мука и дар одновременно.
Мне стало уже интересно, ведь эта девушка определенно не была обычной дворовой дурочкой. Я присела на стул, спинку которого завесили какими-то тряпками, и уперлась локтями в колени, пытаясь поймать ее взгляд.
– А что именно вы слышите? Голоса?
– Вы рассуждаете шаблонно, – заметила она разочарованно. – Это вовсе не голоса.
– Нет? А что же?
– Сигналы. Их подают из космоса.
Неожиданно Мамонова беспокойно заерзала, точно стала подозревать, что я не верю ей и готова посмеяться. Но мне совсем не было смешно. Любопытно, чуть страшновато – да. Только не смешно.
– Вы понимаете, что они значат?
– Я пытаюсь расшифровать их. А вы мне мешаете, – она нахмурилась. – Что вы здесь делаете?
Я потрясла ее стаканчиком:
– Принесла вам лекарство. Выпейте при мне.
Безропотно взяв таблетки, девушка угрюмо спросила:
– На кого вы работаете?
– В смысле? На больницу.
– Это понятно. Прикрытие. А в глобальном смысле – на кого?
У меня была секунда на размышление, и я решила, что правда из ее уст прозвучит не менее дико, чем все остальное. Так что никто ей не поверит, если она попытается на меня донести.
– На Следственный комитет, – сказала я спокойно.
Кажется, Мамонова ничуть не удивилась, по крайней мере, на ее бледном, узком лице не отразилось ни малейших сомнений.
– Ваши люди тоже пытаются их расшифровать?
– Конечно. Поможете?
Не знаю, зачем я стала ей подыгрывать… По большому счету это было жестокой издевкой, но в тот момент мне так не казалось. Я даже была уверена, что поддерживаю несчастную, ведь ей явно не хватало сочувствующего единомышленника.
Мне показалось, будто Мамонова задумалась. Неужели ей хотелось оставаться единственной, кто общается с космосом? Хотя сколько их таких по миру – кто сосчитает…
– Смотря что вам нужно, – отозвалась она осторожно.
– У них мирные намерения? – спросила я первое, что пришло в голову.
От ее слов у меня по спине прокатилась волна озноба:
– Нет. Они хотят к чертям уничтожить эту планету.
– Нашу планету!
– Люди испоганили ее донельзя.
С этим невозможно было не согласиться, и все же даже в таком бредовом разговоре мне не хотелось допускать, что Земля доживает последние дни. Не зря же говорят, будто мысли и слова могут материализоваться… Так рисковать я не могла. Хотя это тоже полный бред, конечно…
– Тебе хочется умереть? – Я сама не заметила, что перешла на «ты».
– А смысл жить? Терпеть издевательства?
– Кто издевается над тобой?
Она не ответила, уставилась в угол палаты. Я попыталась зайти по-другому:
– Если погибнет вся Земля, то и твои близкие тоже…
– У меня только мама и сестра.
– И тебе не жаль их?
Мамонова равнодушно пожала плечами.
«Вот это да! – поразилась я. – Тогда мне и не достучаться до нее… Если уж своих не жалко…»
– Может, им обеим лучше умереть, чем так жить, – пробормотала она.
И тут я заметила у нее татушку на ноге, выглядывающую из-под халата. Это была прекрасная морда хаски.
– А я хотела создать собачий приют… В моем доме нашлось бы место многим бездомным собакам.
В первый раз Мамонова взглянула мне прямо в глаза, и, честное слово, ее взгляд засветился надеждой. Даже губы дрогнули, хотя улыбки не получилось.
– Ты приютишь тех, кого обидели люди?
Я кивнула, выжидая. Если уж собаки не помогут, то вообще никто…
– Сейчас ты говоришь правду? – уточнила она, подумав.
– Абсолютную. Могу поклясться чем угодно. Я уже нашла двоих помощников… Не хочешь присоединиться к нашей команде?
У нее вдруг затрясся подбородок, и она быстро закрыла лицо руками. Похоже, ее никогда не приглашали ни в одну команду…
– Ты серьезно? – донеслось из-под сомкнутых лодочкой ладоней.
– Как никогда.
Она опустила руки, и я заметила отчаяние в ее глазах:
– А их не сожгут?
– Собак? Ты что?!
– Всех пытаются сжечь…
Я насторожилась и попыталась присесть с ней рядом, но Мамонова протестующе замахала руками и промычала что-то невнятное. Отступив, я все же спросила:
– О ком ты говоришь? Кого сожгли?
Но отчего-то она уже замкнулась, уставилась в пол, и было ясно, что сейчас ее уже не разговорить.
– Слушай, – сказала я беспечно, – мне нужно разнести остальные лекарства. А ты пока попробуй уговорить тех, кто выходит с тобой на контакт, не уничтожать Землю. На ней живет много хороших собак.
Остальных животных я на всякий случай не стала упоминать – вдруг она ненавидит кошек? Или насекомых? С такими, как она, нужно действовать осторожно, как на минном поле.
Прежде чем покинуть палату, я выяснила, что Мамонову зовут Таней. Потом разбудила ее соседку и скормила ей таблетки, засыпав прямо в рот и дав водички. Пока я проделывала это, Таня просто не отрывала взгляда от моего лица и вспыхнула от радости, когда я подмигнула ей, обернувшись в дверях, словно мы были с ней в сговоре.
Черт его знает, зачем я рассказала ей о своем приюте? Может, у меня самой пограничное состояние, потому-то угроза планете и показалась мне вполне реальной? Или просто стало жаль эту девчонку, которая, судя по всему, не особо нужна матери с сестрой? А мне ли не знать, каково ощущать вселенское одиночество… У меня хотя бы Артур был.
Вспомнив о нем, я спохватилась, что занимаюсь чем угодно, только не расследованием, в котором взялась помочь. И, быстренько раздав остальные таблетки, решила подобраться к Надежде Владимировне поближе. На вид ей было хорошо за сорок, она вполне могла водить дружбу с Кузьмичевой. Как говорил Артур: после тридцати возрастные различия стираются.
Хоть эти женщины, строго говоря, и не принадлежали к одному поколению, но обе родились в Советском Союзе, а это в последнее время стало прямо-таки роднить людей. Им помнилось только хорошее, чего полно было в их детстве и чему я втайне завидовала. Они могли свободно носиться по дворам до темноты, не боясь педофилов и прочих уродов. Им даже в голову не приходило стыдиться своей бедности, потому что родители их друзей также перехватывали трешку до зарплаты, и никого это особо не напрягало. У них было бесплатное обучение даже в вузах, и докторам тоже не приходилось платить. А главное, они верили, что их страна – лучшая в мире, и не было ни малейшего страха перед будущим. Вот чего нам всем не хватает сегодня…
Эту любимую струну я и тронула, вернувшись в сестринскую. На мое счастье, Надежда Владимировна находилась там одна, проверяла какие-то документы. За ее головой на стене я давно заприметила необычную елку из старых грампластинок, наверняка оставшуюся еще с новогодних праздников. Они не были испорчены – гвозди торчали в центральных отверстиях, какие имелись на каждом диске.
– У меня дома тоже есть несколько виниловых дисков, – сказала я.
Это было преувеличением: сохранился только один – ансамбля «Веселые ребята», которые в семидесятых спели любимую мамину песню «Все напоминает о тебе». Мама тогда еще не родилась, но ее бабушка часто грустила о ком-то, запуская пластинку, и она сама собой стала частью маминых детства и юности. А для меня – частью мамы…
Подняв голову, Надежда Владимировна не сразу сообразила, о чем это я, потом оглянулась, и лицо ее просветлело:
– Я разрешила оставить. Приятно посмотреть.
– Жалко, не на чем послушать…
– Вот и у нас ни у кого не осталось.
– А пожилых сотрудников нет? – поинтересовалась я невинно. – Может, у них сохранились проигрыватели.
Лицо медсестры померкло:
– Нет. Были до недавнего времени… А теперь больше нет.
Я изобразила озарение и спросила испуганно:
– А! Ой, я же слышала… У вас убили медсестру, да? И еще кого-то…
– Санитарку. Уже слухи поползли? – Она сдвинула брови. – Это плохо.
– Боитесь, что скажется на клинике?
Пристально посмотрев на меня, Надежда Владимировна кивнула на стул:
– Садись. А ты откуда узнала?
Присев на краешек стула, я открыто посмотрела ей прямо в глаза:
– У нас сосед в полиции работает. А он такой, знаете, пьющий дядечка… И как поддаст, так все моему папе выбалтывает, когда они курят на балконах. А папа маме рассказал. Ну а я услышала…
– Понятно, – заключила она. – Это большая потеря для нашего отделения. Чудовищная.
– Понимаю.
Я сочувственно кивала ей и поддакивала, но в голове ни на секунду не умолкал голос Артура, призывавшего во время расследования не доверять никому. Абсолютно. И те дела, над которыми мы с ним уже поработали, доказали, как же он прав…
– Неужели их убил кто-то из пациентов? – Я постаралась изобразить страх.
– Ну, одно из убийств – чистое ограбление, насколько я знаю.
Она, конечно, имела в виду Шалимову, у которой стащили сумку и пытались снять перстень. Значит, Надежда Владимировна в курсе этого? Интересно, откуда?
– Зато второе просто жуткое, – прошептала я.
Тяжело вздохнув, она отложила документы и навалилась на стол, заглядывая мне в глаза:
– Девочка моя, тебе нечего бояться. В нашем отделении нет больных с острым психозом. Никаких буйных.
– Но ведь кто-то…
– Кто-то, – произнесла она с нажимом.
Я не унималась:
– Скальп сняли! Кто делает такое в наше время? Только псих какой-то… Может, он лечился здесь когда-то давно, а теперь совсем помешался?
Ее темные глаза заискрились усмешкой:
– Если ты заметила, у нас женское отделение…
– А женщина не могла это провернуть? Говорят, шизофреники очень сильные…
– Есть такое, – признала Надежда Владимировна без особого воодушевления.
– И само преступление какое-то женское… Может, убийца завидовала ее волосам? Мечтала завладеть ими? Или хотя бы ее лишить.
– Да нечему там было особо завидовать, – спохватившись, она прижала пальцы к губам. – Что я говорю… О покойнице-то…
– Да она же не слышит!
То ли я попала в больное место… Или они с Кузьмичевой действительно дружили и моя бестактность ранила ее? Но неожиданно старшая медсестра встала, и голос ее прозвучал властно:
– Иди работай. Нечего тут мисс Марпл разыгрывать. Убийцу уже ищут. И я не сомневаюсь, что найдут.
Испытывать ее терпение не стоило, поэтому я пискнула: «Извините» – и выскочила за дверь. Меня даже подташнивало от разочарования – в своем расследовании я не продвинулась ни на шаг.
Показалось, будто они давно знакомы, но Артур сразу догадался почему. Олег Степанович с его темной с проседью острой бородкой и густыми волнами зачесанных назад волос походил на кого-то из русских писателей… Артур напряг память: «На Бунина или на Леонида Андреева?»
– Слушаю вас, молодые люди. – Зинченко открытой ладонью указал на кожаные кресла. – Вы ведь не на прием, как я понял?
– Да я бы с удовольствием, – доверительно признался Артур и потер шею. – Только все некогда… Вот, может, закроем это дело, тогда запишусь к вам.
Неуловимо изменившись, тонкое лицо Олега Степановича заострилось еще больше:
– Дело?
– Я – следователь, – охотно признался Логов и взмахнул раскрытым удостоверением перед лицом доктора. – Артур Александрович.
И сделал такой жест, будто пытался погладить Никиту по голове:
– А это мой помощник.
Голос невропатолога тоже словно заострился:
– Чем могу?
Артур улыбнулся ему, как напуганному детсадовцу.
– Олег Степанович, как вы относитесь к путешествиям во времени?
– В каком смысле?
– В прямом. Предлагаю вам перенестись в то прекрасное время, когда вы были студентом мединститута. Мысленно, конечно.
– Ах, мысленно!
– Вы подрабатывали тогда медбратом в психиатрической больнице. Как все мы в годы студенчества!
– Было дело. – Зинченко никак не мог сообразить, к чему клонит следователь.
Их разделял массивный стол, на котором громоздились медицинские карты. Доктор положил ухоженные руки на полированную крышку ладонями вниз, и Никите подумалось: «Похоже, что он цепляется за льдину… Боится утонуть?» Значило ли это, что Зинченко и сам чувствует камни, которые тянут его ко дну? Этого пока никто из них не знал, но охотничий блеск в глазах Логова обычно появлялся, когда чутье подсказывало ему: след взят верно.
– Дело, дело, – почти пропел Артур. – Дело молодое… Кто из нас не грешил в юности?
– Вы о чем это? Я не понимаю!
– У вас был роман с двумя молоденькими подружками, работавшими с вами вместе. Лида и Альбина, помните их?
Убрав руки (Никита готов был поклясться, что под столом доктор стиснул кулаки!), Олег Степанович несколько раз понимающе кивнул:
– Теперь все ясно. Я слышал о том, что случилось. Жуткое дело…
Логов подхватил:
– Дело, дело… Вот в чем дело: следы преступления ведут в девяностые. А характер убийства, по крайней мере, одного, заставляет думать, что преступник был одержим чувством мести. Вы же поможете нам понять, в чем причина?
Решительно поднявшись, Зинченко прошелся по кабинету, коротко цепляясь взглядом за лицо следователя:
– Значит, так, уважаемый… Никакого двойного романа у меня не было. И быть не могло. Это вообще мне несвойственно. И я считаю такое поведение аморальным.
Артур с готовностью кивнул:
– Поддерживаю.
Заподозрив издевку, доктор остановился перед ним и впился взглядом в лицо, но Логов смотрел на него с детским обожанием, которое окончательно сбивало с толку.
– Вы мне не верите? Пожалуй, имел место легкий флирт с Альбиной… Ничего серьезного, пара свиданий. Она ведь была тогда очень хорошенькой.
– Да кто осудит?! А потом…
– А потом я… увлекся другой девушкой. Но это была не Лида. С ней меня никогда ничего не связывало. Честно говоря, я даже недолюбливал ее… Она была грубовата. Не в моем вкусе.
– А девушка, которой вы увлеклись, как ее звали? – Артур бросил взгляд на Ивашина, и тот раскрыл блокнот. – Она тоже работала с вами?
Возле окна Зинченко остановил свой бег от прошлого. Взялся обеими руками за раму, будто пытался удержаться в этом времени. Его голос прозвучал глухо:
– Понимаете, я ведь был совсем мальчишкой… Сейчас я не допустил бы ничего подобного.
На мгновенье Артур опустил веки. Потом тихо проговорил:
– Она была вашей пациенткой.
– Почему моей?! Я был всего лишь медбратом. У нее свой лечащий врач имелся…
– Как ее звали?
– Вы опять не верите мне?
– Имя! – вдруг гаркнул Логов так, что невропатолог испуганно вжался в стекло.
– Даша. Дарья.
– Фамилия?
– Боюсь ошибиться…
– Вы не помните фамилию девушки, в которую были влюблены? Не рассказывайте сказки, Олег Степанович.
– Кажется… Ковальчук. У нее была вялотекущая шизофрения. Но ее странности… Они делали ее необыкновенной!
– У вас обоих украинские корни, – бесстрастно заметил Артур. – Это вас сблизило?
– Нет. Не помню. Может быть. Она чудно пела украинские песни. У нее был потрясающий голос – такой раздольный, глубокий…
– И волосы наверняка были густыми и красивыми, как у многих ваших земляков.
Зинченко качнул головой:
– Молодой человек, я – коренной москвич. А насчет ее волос вы правы… Я в жизни таких не видел больше… Золотая паутина. Они меня и очаровали.
– Но?
– Что?
– Судя по вашему тону, должно прозвучать «но»…
– Никакого «но». И никакого продолжения. Кто-то донес главврачу, и меня уволили. Хорошо, хоть в институт не сообщили… К счастью, она уже была совершеннолетней. Более того, она была замужем. У нее даже ребенок имелся, о чем я и не догадывался сначала. Она не сразу призналась.
Никита записал в блокнот: «Кто донес на Зинченко?»
Ни на мгновение не отводя взгляда, Артур спросил:
– А что стало с этой женщиной?
– С Дашей?
Олег Степанович уставился на него с таким недоумением, что любому стало бы ясно: за все эти годы он ни разу не поинтересовался ее судьбой. Никита вдавил в лист острие стержня: «Вот же гад какой…»
– Понятия не имею. Меня же уволили! Я должен был спасать свою жизнь, неужели это не ясно?
– Предельно ясно, – подтвердил Логов уже без улыбки.
Теперь он смотрел на Зинченко холодно, почти зло. И Никита почувствовал, что не хотел бы оказаться на месте доктора.
– Значит, дальнейшая судьба Дарьи Ковальчук вам неизвестна?
Олег Степанович покачал головой:
– Наши пути разошлись.
– Как и наши. – Артур встал. – Но, возможно, вы нам еще понадобитесь.
Невропатолог в отчаянии вскинул руки, шагнув к ним, точно хотел удержать:
– Но я ведь ничего не знаю о случившемся сейчас!
Никита с восхищением проследил, какого взгляда удостоил его Логов, – научиться бы так… Врач слегка стушевался, отвел глаза, начал перебирать бумажки на столе.
Уже в дверях Логов бросил:
– Не уезжайте из Москвы.
И шепнул в коридоре:
– Пусть потрясется маленько. За предательство нужно расплачиваться.
– Ублюдок, – сурово подтвердил Никита.
Артур усмехнулся и неожиданно на мгновение обнял его за плечи:
– Мальчишкой он был. Сопливым пацаном. Гормоны фонтанировали, где уж тут до жалости… А потом сачканул, хвост поджал, чтобы себе будущее не испортить.
Никита удивленно повторил: «Сачканул? Никто уже не говорит так…» Ему даже стало как-то не по себе, словно в этот момент Артур отступил от него на гигантское расстояние – космический парсек, и приблизиться к нему стало совершенно невозможно. Другое поколение… Сорокалетние любили другие фильмы, слушали другие песни. В восьмидесятых у них был свой сленг – сегодня не все и понятно будет, если заговорить тем языком.
Он покосился на сосредоточенное лицо Артура, который вез их к третьей даме из списка: с трудом верится, что этот человек болтал на «птичьем» языке подростков и тайком курил за гаражами. И ведь не спросишь о таком, все же начальник… Об этом могла знать Сашка, но сейчас Никите было больно даже думать о ней. Какой-то старый друг там… Ее первая любовь? Она в силе, пока не пришла вторая?
Пытаясь избавиться от этих колющих изнутри мыслей, Никита с усилием повел плечами, точно высвобождался от пут. Перед глазами возникла скульптура «Связанный раб» и опять вернула к Саше – он запомнил работу Микеланджело только потому, что они играли в лото «Искусство». Как получилось, что уже столько вещей в этом мире напоминали о ней, хотя внешне ничего их не связывало?
От чужих глаз были скрыты раскаленные нити, пронизывающие его душу. Орать хотелось, когда натягивались… Чем остудить их? Электричество водой не зальешь. И водкой тоже… Правда, Никита не пробовал, но умные книги твердили, что она не помогает, и он решил не проверять на своей шкуре. Только работу потерять не хватало! И так ничего не осталось в жизни…
Уставившись в окно, Никита подумал: «Или, наоборот, лучше все поменять? Работу. Город… Чтобы не видеть ее. Никогда больше… Даже случайно. Это только кажется, что Москва – огромная, а захочешь спрятаться, и обязательно столкнешься нос к носу именно с тем человеком, которого лучше не встречать. За свою квартиру я могу купить отличный дом на море. Я хочу на море?»
– Что мы знаем о последней в списке?
Голос Артура точно задернул штору в тот мир, за которым уже робко зашелестели волны: а может… Очнувшись, Никита вытащил из сумки планшет:
– Сейчас… Елена Борисовна Раздольная.
– Шикарная фамилия, – прокомментировал Логов.
– Шестьдесят два года. Работала санитаркой вместе с Шалимовой.
– Точно, – вспомнил Артур. – Мы еще говорили, что она была постарше, вряд ли они в то время делились с ней секретами. Но проверить не помешает. Даже если она ничего не вспомнит, у нас уже есть зацепка – имя той девушки, из-за которой Зинченко лишился работы. В любом случае нужно найти эту Дашу.
Никита постарался запомнить – лень было лезть за блокнотом…
Уже сгущались сырые осенние сумерки, от которых хотелось спрятаться, забиться в теплый угол перед большим телевизором и посмотреть незамысловатый новогодний фильм, похожий на разноцветную хлопушку: хоть и бессмысленно, но весело. Рановато, правда, до конца декабря еще далеко… Хотя разве бывает определенный срок для радости?
«Работать надо, – уныло напомнил себе Никита. – Для чего? Нет, убийцу поймать надо, конечно. А там видно будет».
Он еще не подозревал, сколько сотрудников Следственного комитета вот так же обещали себе: «Закрою дело и уйду, к чертям! Сил больше нет в этом дерьме копаться…»
А потом появлялось новое дело, ничуть не менее важное, и снова нужно было вычислить, выследить, задержать… И так до бесконечности.
Я, конечно, не забыла о том, что Артур отвез Сережку ко мне домой. Почему же екнуло сердце, когда я увидела свет в окне нашей кухни? И первая мысль: «Мама!»
Второй уже не было. Накатило отчаяние, черное, как этот пасмурный вечер, в котором не было ни месяца, ни звезд, и даже единственный фонарь в нашем дворе погас. Самое подходящее время для убийства. В тот момент только это желание и было: умереть бы… Тогда не будет так болеть, натягиваться в груди, рваться в клочья каждый раз, когда никто не ответит на короткое:
– Мама!
Пришлось остановиться, чтобы не ввалиться домой с перекошенным от муки лицом. Я нырнула в старенький домик на детской площадке и сжалась на крошечной скамейке. К счастью, там даже не пахло мочой. Когда мне было лет пять или шесть, по крайней мере, я точно еще не ходила в школу, мы с мамой любили забираться сюда, и я рассказывала ей сказки. Именно так – я ей, а не она мне. Тогда я обожала фантазировать и болтать, а она могла часами слушать меня.
Если бы так все и оставалось, мы были бы счастливы всю жизнь… Но я выросла, а маму убили. Поэтому я больше ничего не сочиняла. А сейчас вдруг подумала, что стоило бы попробовать. Видно, что-то сохранилось в атмосфере этого маленького домика, некая творческая энергия… Законсервировалось на годы, которые я провела вне его стен, а с моим появлением все ожило, точно я разбудила Спящую Красавицу – мою Музу…
Серега ждал меня. Но никто сейчас и палкой не выгнал бы меня из этого убежища моего детства. Блокнота с собой не было, но смартфон всегда находился под рукой, и я принялась торопливо, как сообщение, набирать ту историю, которая неким неведомым образом начала складываться в моем воображении. Меня ничуть не удивляло то, что она никак (ну почти никак!) не связана с моей собственной жизнью, я и в детстве сочиняла приключения, не пересекавшиеся с той реальностью, где жила сама. Именно это мне и нравилось в творчестве: оно позволяло перемещаться во времени и пространстве и примерять на себя чужую жизнь.
«Зрители уходят». Странно, но заглавие родилось прежде, чем сюжет сложился в моем сознании. Но я не стала спорить с собой. Никто же не помешает мне изменить его, если все в результате сложится по-другому.
«Зрители уходят.
– Значит, ты настаиваешь, чтобы я ушел?
Его большие, с поволокой глаза нехотя скользят по мне, и я невольно напрягаюсь всем телом и выпрямляю плечи. Выглядеть несчастной и покинутой в глазах этого вальяжного барина кажется невероятно унизительным. Меня утешает мысль, что я гоню его прочь, а он все тянет время и не хочет уходить. Большой, гладколицый, с маленьким женским ротиком и томным взглядом – что могло меня увлечь в нем?!
– Что же полиция? – словно через силу спрашивает Вадим, и я понимаю: ответ его ничуть не интересует. – Они хоть что-нибудь предпринимают?
– Человек – не иголка, – небрежно говорю я и чувствую, что от его присутствия у меня, как в детстве от приторного, начинает зудеть кожа. – Двое – тем более. Найдутся!
Он недоверчиво хмыкает и поднимается с просевшего дивана. Его шаги размеренны и целенаправленны, даже когда Вадим просто прохаживается. Все в его жизни имеет смысл и вес. Если б я была некрасива и бестолкова, этому гурману и в голову не пришло бы избрать меня в любовницы. И тогда… Господи, как счастлива была бы я сейчас!
– Детективы читаешь? – Он взглянул на обложку книги и опустил ее на стол. – На твоем месте я попробовал бы достучаться куда-нибудь повыше. Полгода поисков – куда это годится! И не надо делать такое брезгливое лицо. Ты, конечно, неплохая актриса, но демонстрировать мне свое искусство излишне. Ты по-прежнему считаешь, что это я повинен в их исчезновении? Ладно, можешь молчать, я и так знаю. Думаешь, это мой незапланированный визит разрушил твою необыкновенно счастливую семейную жизнь? Да ведь твой муж был шизофреником, моя дорогая, и тебе не убедить меня в обратном. Только шизофреник может написать роман и разорвать его на глазах редактора, назвавшего его пробивной бездарностью.
– Конечно, – не выдерживаю я, – с твоим ясным рассудком трудно понять такой поступок.
– Еще бы! А то, что он похитил сына? Что он собирался делать с трехгодовалой крошкой? Где они теперь?
– Хватит! – кричу я, и мной овладевает тряское исступление. – Хватит! Хватит! Катись отсюда, выродок, пока я не проткнула твое жирное брюхо!
На его лице отразилось удовлетворение результатом проведенного опыта.
– Значит, в спальню ты меня не пригласишь, – липко ухмыляясь, констатирует Вадим и направляется в прихожую. – Что ж, видно, постулат о том, что одиночество способствует развитию личности, в твоем случае дал осечку.
Его голос звучит натужно, будто кто-то невидимый сдавил ему горло, но я знаю, что он всего лишь наклонился надеть ботинки.
– Что, пузо мешает? – грубо злорадствую я, наслаждаясь своей вульгарностью. – Как ты ухитрился притащиться ко мне на четвертый этаж? Верно, минут десять перед дверью отдышаться не мог?
Он шумно выпрямляется и сопит так, что слышно в комнате:
– Я всегда терпеть не мог базарных баб, а ты сейчас ведешь себя как заурядная халда.
– Да ну? – изумляюсь я и вытягиваюсь на диване, задрав ноги на спинку. – Так ведь я – торгашка, какой с меня спрос?
В зеркале он видит меня, и животная радость оттого, что этот хряк облизывается на мои ноги, будоражит.
– Э-э-эй! – я игриво вибрирую голосом. – Ты еще не слиняла, моя толстая радость?
– Все было банально, зато прощание незаурядно…
Я слышу эту фразу перед хлопком двери и, сорвавшись с дивана, кричу в пустоту:
– Сука! А-а! – Я с рыком бухаюсь на ковер и мотаю головой, пытаясь выкинуть его последние слова.
Банально! Мое внезапное опьянение им и долгое, безрадостное похмелье, полное угрызений совести и тоскливого раскаяния, – банально? Залитые тоской глаза Сергея – банально? Исчезнувший из моей жизни единственный сын…
От обиды и крика у меня темнеет в глазах, а комната погружается в сумеречное марево.
– Ладно, – бормочу я и из последних сил беру себя в руки. – Тебе назло у меня все будет хорошо. Их найдут, моих глупеньких мальчиков, как бы далеко они ни удрали. И тогда я поползу к ним и вымолю прощение. Пусть он побьет меня… Я даже уговорю его сделать это! Должен же муж учить свою жену…
Неизвестно откуда наплывает лихорадочное беспокойство и теребит мою душу. Сумерки ли пугают? Тишина ли, к которой я никак не могу привыкнуть? Невнятная, не оформившаяся в слова мысль терзает меня, заставляя пугливо озираться и прислушиваться. Что-то сказанное Вадимом…
Я включаю свет и телевизор, но беспокойство не отпускает. Более того, появляется жутковатая уверенность в чем-то страшном, уже случившемся со мной, но еще не понятом. И оттого, что я не могу угадать, нарушить тягучую неопределенность, еще сильнее становится не по себе.
– Все дело в том, – говорю я вслух, пытаясь обрести уверенность от живого звука, – что ты никогда не жила одна. И не было в этом доме так тихо… Сначала была жива мама… Куда запропастилась моя сумка? Потом… О чем я? Ах да! Потом, еще при ней, появился Сережа, и мама уступила нам спальню, перебравшись на этот диванчик. Бедный диванчик, этот боров совсем продавил тебя! Мама была легонькая, с маленькими ножками… Когда она умерла, мы не могли найти туфель ее размера. Господи, почему она умерла?! Всего этого при ней не случилось бы. Я не позволила бы себе… А-а, вот она. Что же я хотела? Вот я купила носочки моему мальчику. Такие яркие, они ему обязательно понравятся…
Я ловлю себя на том, что сознательно жалоблюсь, надеясь слезами растопить слежавшийся комок тревоги. Носочки, разложенные парами на коленях, щекочут мое воображение, и я готова разреветься в голос, безутешно, со всхлипами и причитанием, но в этот момент ясная, посторонняя мысль догадкой проносится в мозгу, и мои ладони мгновенно покрываются испариной.
Боясь шевельнуться, скашиваю глаза на стол… Так и есть. Книга. Он спросил: «Детективы читаешь?» У меня начинает безудержно трястись челюсть: я не читала детектив и не клала его на стол. За последние полгода я не прикасалась к книгам дома. Но она лежит на столе, и по переплету я угадываю название: «Антология современного детектива». Когда Вадим взял ее в руки, книга была раскрыта, я вижу это. Но в тот момент мне недосуг было задержаться на этом, я так спешила расправиться со своим бывшим возлюбленным. На миг я почти жалею, что выгнала Вадима, уж он-то мигом разобрался бы в этой чертовщине.
Осторожно, будто боясь кого-то спугнуть, поднимаюсь с ковра, на цыпочках подхожу к спальне и рывком распахиваю дверь. Насмешливое: а-ах! как смело! – колыхнулось в мозгу, как портьеры от движения воздуха. Не застав никого и в этой комнате, почти разочаровываюсь. Но книга-то лежит! И кто-то читал ее до моего прихода.
Внезапно слабая надежда, как ребенок, затрепыхалась у сердца: а вдруг?! боже мой, конечно же! Кто, кроме Сережи, мог проникнуть в нашу квартиру, ничего не взять, лишь забыть на столе недочитанную книгу? Но зачем ему понадобилось сидеть здесь и читать, если оставаться он не собирался? И где в это время был Ромка?
Вопросы захлестывают, мой мозг слабо пытается защищать версию, дающую надежду, но ничего убедительного я сама себе предложить не могу. Уже зная, что никого не обнаружу ни на кухне, ни в ванной, все же обхожу квартиру, зажигая по пути свет и превращая свое жилище в маленький светящийся островок в глубокой тьме зимнего вечера. Семь часов… В это время я приводила Ромку из садика, и его картавый басок разливался по комнатам, заглушая постанывание кипящего чайника и знакомые голоса тележурналистов.
– Ладно, обход закончен, – говорю я себе и возвращаюсь на диван, мой монолитный айсберг в зыбком море тревоги. – Сложи носочки и убери со стола эту злосчастную книгу. Наверняка ты сама вытащила ее из шкафа, пытаясь отвлечься, да и позабыла про нее. Таких казусов с каждым случается сколько угодно, чему тут удивляться? Хорошо еще, штаны на голову не надела.
Мной овладевает озноб, и, хотя я знаю, что это от нервов, все же иду на кухню, завариваю чай и достаю малиновое варенье. Я совершаю всего лишь бездумное подобие действий, но эта механическая работа отвлекает от гнусных опасений и дает уверенность в реальности происходящего. Не обнаружив в шкафчике чистых бокалов, я лениво копаюсь в раковине с грязной посудой, и вдруг отпустивший было ужас пронзает меня так, что внезапно подкашиваются ноги. Я никогда не пила из этой чашки. Это была мамина чашка – голубая с васильковой каймой, и в доме она хранилась как реликвия. В самом отчаянном забытьи я не могла позволить себе взять мамину чашку, хотя она стояла рядом с другими, обычными.
Я глохну от пульсирующей в голове крови и уже медленно оседаю на пол, как вдруг медленно вползающий в сознание звук заставляет меня встрепенуться. Собравшись с мыслями, постигаю наконец смысл звука: кто-то открывает ключом нашу дверь, боже мой, я все еще говорю – нашу! Впрочем, разве в этом сейчас дело?
Дверь открывается и, пропустив кого-то в чрево квартиры, захлопывается. Я приседаю, едва не прижимаюсь щекой к полу и выглядываю в коридор. На миг мне кажется, что я сошла с ума, по крайней мере, все говорит об этом: шумно дыша с мороза, в прихожей раздевается моя мама…
Это не призрак и не оживший мертвец: я вижу ее раскрасневшиеся дряблые щеки и слезящиеся от холода светлые глаза. Она справляется наконец с шубой (конечно же, это ее шуба, проданная после похорон на барахолке), приглаживает рукой волосы цвета ковыля и… поворачивается к кухне. Мама идет прямо на меня, а я все таращусь с пола, не в силах шевельнуться. Непонятное оцепенение расплющивает тело, хотя сейчас она уже наступит на мою руку, и это перепугает ее насмерть. Маме нельзя волноваться, соображаю я, у нее уже было два инфаркта. Да ведь она умерла от второго! Что же это, господи?!
Я зажмуриваюсь, отдаюсь верному «будь что будет» и жду боли вскрика, чего угодно, ведь что-то должно произойти. Раскаленным молотом бухают в голове секунды, и, отсчитав с полсотни, я решаюсь открыть глаза. Мама стоит у стола и неторопливо выкладывает из сумки продукты.
– Масло, – бормочет она и нюхает желтый мягкий брусок. – Хорошее вроде… Кефир… Сережа! – Я сжимаюсь от ее крика и скользнувшего по мне невидящего взгляда. – А соли мы с тобой забыли купить!
«Если сейчас он отзовется, я закричу», – эта мысль равнодушно проплывает в звенящей пустоте головы. И мой организм бессильно отзывается: не закричишь, на это сил уже не хватит.
– Ах, черт! – доносится голос Сергея. – Ладно, сейчас сбегаю, пока не закрыли.
– Что-то Марины до сих пор нет, – озабоченно говорит мама и смотрит сквозь меня. – Может, ты встретишь ее?
– Может быть… Да рано ей еще.
Я сижу, опершись спиной о стену, и тупо гляжу на мать. Можно не сомневаться в том, что она не видит меня, что для нее я не существую. И тогда мне приходит в голову шальная мысль потрогать ее. Ну да, просто потрогать и убедиться, что это не галлюцинация. Или наоборот…
Бесшумно поднимаюсь, хотя мама наверняка не услышит меня, и беру ее за плечо. Теплое и мягкое плечо женщины, не знавшей физического труда. Не дрогнув, мать поворачивается и тянется за полотенцем сквозь меня. От неожиданности я вскрикиваю и отскакиваю, ударяясь о стену. Сняв полотенце, мама неспешно вытирает руки. Я впиваюсь в себя пальцами и везде ощущаю самое знакомое в мире тело.
– Что же это? Что это? – Я всхлипываю от бессилия и пячусь вон из кухни.
В темной прохладе коридора немного прихожу в себя и даже пытаюсь что-то понять. В обрывках мыслей обнаруживается одна уцелевшая, и я немедленно отправляюсь ее проверять.
На лестничной площадке на секунду задумываюсь и выбираю квартиру Трофимовых – здравомыслящих людей, без всяких, как говорили раньше, «интеллигентских штучек».
– Дядя Коля, – умоляюще тяну я, преданно глядя в узкое кривоносое лицо, – вы маму давно видели?
– Так ведь… – Он проглатывает что-то и неуверенно предполагает: – Тебе, поди, скучно там одной-то? Иди к нам, чайку попьешь, отойдешь. Померла твоя мама, слышишь? Что уж тут сделаешь? Меньше думай об этом.
Я говорю совсем жалобно:
– Дядя Коля, а вы не могли бы на секунду зайти ко мне? На кухню. А я вас здесь подожду.
– А чего там? – Он насторожился, но участливость все же взяла верх. – Ладно, загляну.
Стоя у полуприкрытой двери, я слежу, как он останавливается в начале маленького коридорчика, ведущего на кухню.
– Коля? – раздается возглас матери. – Что, дверь была не заперта?
– Ну да, – ничуть не удивившись, говорит Трофимов. – Я покурить вышел, гляжу – открыто у тебя. Думаю, дай-ка проверю, вдруг воры какие завелись?
– Да что ты! – беспечно отзывается она. – Что у нас брать-то? К двум библиотекарям и студенту никакие воры не полезут.
А-а… Я с трудом перевариваю услышанное. В этом мире, который начинается за порогом, я, оказывается, как и мечтала, работаю в библиотеке. Бескорыстное, полуголодное существование… Я не пошла этой дорогой. Хватило ума уцепиться за кое-что более весомое. А эта Марина, то есть я, то есть…
Запутавшись, я чуть не пропускаю появление соседа. Его физиономия безмятежна, как будто и не он сию секунду перескочил из одного мира в другой.
– Все нормально, – бодро сообщает он. – Неприятель не обнаружен. Объект пуст.
Меня коробит его воинствующая жизнерадостность, но я глупо улыбаюсь и отступаю от двери: возвращаться в мир, где не существую, сейчас мне просто не под силу. Я готова остаться в холодном, пропитанном подвальными испарениями подъезде или бросить этот заколдованный дом к чертовой матери и уже делаю неуверенный шаг к лестнице, как вдруг вспоминаю о сыне. Если здесь существуем мы с Сергеем, то должен быть и Ромка! И пусть даже он не увидит меня, зато я смогу смотреть на него, касаться упругого маленького тела, целовать. Мой сын ничего не почувствует и будет звать мамой ту, другую, не существующую на самом деле. Впрочем, как разобраться, кто из нас существует?
– Так что, пойдем чайку выпьем? – нетерпеливо спрашивает забытый мной дядя Коля, но я уже подхожу к своей двери и отчаянно хватаюсь за ручку. – Ну гляди… Сидишь там одна, вот и мерещится бог знает что.
«Нет, – думаю я почти весело. – Теперь одиночество мне не грозит. Словно невидимый зритель, я буду следить за своей собственной жизнью, хоть и не смогу принять в ней участия. Хотя… Разве это моя жизнь? Скорее, то, что происходит за этим порогом, можно назвать другим вариантом моей жизни. Такой она могла быть, если бы в какой-то момент я не ошиблась тропинкой. Ошиблась? Что я говорю? Разве настоящая прожитая мною жизнь была ошибкой?»
Замираю на пороге, облизывая колючие от морозного одиночества губы, и говорю себе: да, подружка, ты жила не так, как мечталось, и то, что ты осталась одна среди живых людей, – это ведь говорит само за себя. Ты жила нечестно и неискренне. Ты грешила, изворачивалась, лгала. Ты превратила свою жизнь в череду перетекающих одно из другого маленьких преступлений. Впрочем, разве преступление может быть маленьким? Разве убить в человеке душу менее ужасно, чем умертвить его тело? Сделав это с мужем, я осиротила сына, и Бог отказался от меня. Нет, не отказался, он придумал мне наказание… Что ж, я покоряюсь Твоей воле».
Пробравшись в свою комнату, я замираю в уголке дивана, бессмысленно уставившись в телевизор. Меня уже тошнит от попыток догадаться, как я оказалась в этом мире, и нет желания принуждать себя к работе мысли. «Все в божьей власти», – покорно думаю я и перевожу взгляд на янтарный циферблат настольных часов. В это время мой мальчик всегда был дома, вспоминаю я и не удивляюсь, услышав звонок. Его басовитый громкий гудок тревожной сиреной возвращает меня к действительности, в которую уже врывается тонкий веселый голос. Застонав от счастья и бессилия, бегу к двери и падаю коленями в темные пятнышки влаги, расползающиеся от Ромкиных валенок. Он громко рассказывает, что будет медвежонком на новогоднем утреннике, и не чувствует моих робких касаний.
– Ты здесь, ты мой, – шепчу я и начинаю реветь по-бабьи неудержимо и откровенно, только он не слышит меня.
Его уже манят игрушки, рассыпанные в углу, он бежит в комнату, плюхается прямо на голый пол. Я хочу крикнуть, чтобы он сел на коврик, и в беспомощном отчаянии ударяю себя кулаками по коленям. И тут вспоминаю, что в двух шагах стоит та, вторая Марина, которую сейчас я почти ненавижу. На ней мои старые, еще институтские сапоги и дешевая шуба из искусственного меха. Моих вещей уже нет в этом доме, и неизвестно куда и когда они исчезли. Теперь мне не суждено выйти за порог, невольно не украв чужой одежды. Но стоп! О чем это я думаю в такую минуту?
Я смотрю в ее раскрасневшееся лицо и сжимаюсь оттого, сколько в нем блеска: глаза, зубы, снег на шапочке – все весело искрится и дразнит меня беспечной радостью, молодостью, чистотой. Ей незнакомо ловкачество, ведь в библиотеке не разживешься. Она не изменяет мужу: такие, как Вадим, не заглядывают в читальни. И я начинаю мучительно и недобро завидовать ее проблемам, ее нищете… У нее есть все, чего я сама себя лишила.
Она отправляется ужинать, и голод предательски подбирается к моему желудку. Поздно вечером, когда все лягут, я буду нищенкой подбирать объедки с их небогатого стола. Я буду их домовым, бесплотным наблюдателем, безмолвным судьей своей несостоявшейся жизни.
Возвращается из кухни мама и садится рядом со мной. Вглядываясь в обмякшее, нездоровое лицо, я с кощунственным удивлением думаю: почему здесь, в этой жизни, она не умерла? Что не удержало ее в нашей и сохранило здесь? Как теперь вспомнить движение плеча, подтолкнувшее к могиле?
Прибегает Ромка и с разбегу прыгает на диван рядом с бабушкой, но с обратной стороны от меня.
– Покушал? – Она пытается прижать его непоседливое тельце, которое вывертывается из ее объятий.
– Да, – нетерпеливо бросает он и отползает к своим игрушкам, – грибок съел.
– Какой грибок?
– Розовый, – беспомощно объясняет Ромка, – с ножкой.
– Пирожное, – подсказываю я, но сын не слышит. – Песочное…
Я затравленно разглядываю мальчика в зеленой байковой рубашонке, какую никогда не надела бы своему сыну, и вдруг отчетливо понимаю, что это не мой ребенок и рядом не моя мать. Она умерла почти пять лет назад, а мой Ромка украден, увезен, исчез, и мне уже не увидеть его, потому что вырваться отсюда, из этого жуткого фильма, не суждено. Моим мужичкам, моим мальчикам, некуда вернуться, наше жилище занято. И где они оба – по ту или по эту сторону экрана? Да и существуют ли на самом деле?
– Ты победил, – говорю я, глядя поверх оконной изморози в глубокое пространство неба. – Я поняла Твой приговор, но слишком люблю жизнь, чтобы оставаться в ней зрителем. Мне страшно, Господи, и горько, что Ты не простишь этот новый грех, но я сумею победить свое малодушие. Я не хочу быть похороненной заживо. Я ухожу…
…Тело обнаружили только весной, когда сошел лед».
Дом, в котором жила Раздольная, оказался обычной пятиэтажкой, еще не угодившей под молох программы реновации.
– Третий этаж, – вычислил Артур. – Она дома – окно горит.
– Вы уверены, что это ее окно?
– Я знаю расположение квартир в таких домах. И ты запомнишь со временем.
«А нужно ли?» – Никита только кивнул в ответ.
Ступени были сбитыми, серыми, в уголки забились окурки и пыль. Может, здесь уже и уборщицы не работали? Списали дом вместе с людьми… И никто не протестовал, не попрешь ведь против системы.
По лестнице Логов всегда поднимался первым, как будто готовился принять удар на себя. Спорить с ним было бессмысленно – все равно не пропустил бы. Да и спокойней Никите так было, если уж говорить откровенно… Но решил бы Артур отправить первым его, Ивашин пошел бы без возражений – еще не хватало показаться ему «сачком». Ведь так Логов сказал бы?
– Здесь. – Он указал на первую дверь с правой стороны.
Прислушался – в квартире кто-то разговаривал, или, скорее, работал телевизор. Кто там сейчас на экране? Малахов? Якубович? Артур уверенно, но коротко нажал на звонок – он прозвучал гудком, и в этом почудилась некая старомодность. Видно, Раздольная не меняла его с тех пор, как въехала в эту квартиру.
«Да нет, она, наверное, родилась здесь!» – сообразил Ивашин, прикинув, сколько лет старому дому. И почему-то ужаснулся этой мысли…
Из-за двери донеслось такое же густое, под стать звонку:
– Кто там?
– Кого черт принес? – шепнул Артур, вычленив подоплеку. И проговорил погромче: – Следственный комитет.
Это звучало весомее, чем полиция. Но Елена Борисовна была не из доверчивых: не снимая цепочки, она лишь чуть приоткрыла дверь и уставилась на незваных гостей:
– Чего хотели?
Уже раскрыв удостоверение, Логов пустил в ход свою всепобеждающую улыбку и доверительно произнес:
– Мы расследуем убийства двух ваших бывших коллег. Возможно, вы что-то помните о них?
Раздольную его ответ не устроил, она сдвинула неумело нарисованные широкие брови, и мясистый нос ее воинственно выпятился:
– А они-то тут при чем? Не их же ловить надо!
– Вы позволите нам войти? Зачем вашим соседям все слушать?
– Погодите, свет включу, не видно ж, – на миг она скрылась из вида, щелкнула выключателем и потребовала: – Дайте-ка разгляжу как следует. Может, подделка…
Артур усмехнулся, снова протянув удостоверение:
– А вы отличите подделку?
Она хмыкнула:
– Эт верно… Ну хоть фотографию сличу.
– Похож? – поинтересовался Логов.
– Да уж такого красавца ни с кем не спутаешь…
Звякнула цепочка, и дверь открылась. Тяжело отступив, Раздольная воинственно сложила на выступающем животе полные руки:
– Разувайтесь только.
– Как скажете, Елена Борисовна, – знакомо запел Логов. – У вас так чистенько, самим топтать не хочется.
– Я ж санитаркой всю жизнь, сами, поди, знаете… Привыкла все вылизывать.
– Скоро переезжаете?
– Да не дай бог! – хмуро отмахнулась она. – Я как замуж вышла, так в этом районе живу, каждую скамейку знаю…
«Значит, не родилась тут», – отметил Никита.
– А зашлют ведь к черту на кулички, в Новую Москву… Нужна она мне сто лет! Сами живите в своей Новой Москве.
– И то верно, – поддакнул Артур.
Ее широкие губы приветливо растянулись:
– Проходите. Сейчас телик выключу…
Устроились они на старом диване-«книжке», который Логов назвал «бабушкиным», а Елена Борисовна плюхнулась в громоздкое кресло, натужно крякнувшее под ней. С чавкающим звуком отерла губы – приготовилась к разговору. Никита покосился на Логова: тот смотрел на толстуху так, будто наконец нашел воплощение женской красоты.
«Как ему удается это? – вздохнул Ивашин. – Черт! Он просто околдовывает их всех…»
И голос Артура зазвучал ласково – Раздольная даже опустила веки, будто мягкие звуковые волны погладили ее по голове:
– Елена Борисовна, давайте вспомним то время, когда вы работали вместе с Кузьмичевой и Шалимовой… Девяностые годы. Вы все молоды, прекрасны…
Она довольно фыркнула:
– Ну ты скажешь! Прекрасной у нас была только Альбинка… А мы с Лидой – так, средней паршивости.
Логов покачал головой:
– Скромничаете, Елена Борисовна! Но роман с медбратом Олегом Зинченко действительно был у Альбины Шалимовой, это мы уже выяснили. Равно как и то, что Зинченко ухитрился завести отношения одновременно и с пациенткой вашего отделения Дарьей Ковальчук.
Тяжело засопев, Раздольная нехотя признала:
– Ну было дело… Не прям одновременно! С Альбиной они уже тогда вроде как разбежались. Ох, она так по нему убивалась, прям больно было смотреть! И чего ему не хватало? Она ж прям такая восточная принцесса была – точеная… Личико как с картинки. И при этом не избалованная, как нынешние. Не вредная. Ее все любили, – она издала долгий вздох. – Вот прям до того жалко ее – сил нет! Так у нее жизнь и не сложилась из-за Олега этого… И замуж не вышла, и дите не родила. Даже учиться не пошла, в медицинский же готовилась. Она ж умная девка была, чуть-чуть ей баллов не хватило, вот она и устроилась санитаркой. Думала, на год… А получилось – на всю жизнь.
«Вот скотство, – подумал Никита с тоской. – От этой любви чертовой одни неприятности…»
– И умерла так – жуть жуткая просто!
Артур кивнул:
– Да уж… Елена Борисовна, припомните, пожалуйста, не случилось ли в те годы чего-то, за что Лидии и Альбине могли отомстить? Потому что характер убийства Кузьмичевой здорово смахивает именно на месть.
Поерзав, Елена Борисовна поглядела на него исподлобья. Никиту она просто не замечала…
– А как ее, а?
– Задушили. А потом скальп сняли.
Это прозвучало жестко. Раздольная вжалась в спинку кресла и опять закрыла глаза, только на этот раз явно не от удовольствия. Потом решительно подалась вперед:
– Чего уж теперь… Раз обе мертвы, так можно и рассказать.
Едва удержавшись, чтобы не запрыгать на месте, Ивашин скосил глаза на Артура. Тот ликования не выказал, смотрел на бывшую санитарку спокойно и понимающе:
– Нужно, Елена Борисовна.
– Скальп, значит? Как краснокожие делали, да? Любила я в юности Фенимора Купера читать, Майна Рида… Скальп. Похоже на то…
– На что именно?
– Дарья Ковальчук, говорите? Я-то уж забыла, как ее там… Вообще про все это забыла, вот те крест!
Логов кивнул:
– Я верю. Сколько лет прошло…
Прищурившись, точно пристально вглядывалась в прошлое, Раздольная неспешно проговорила:
– Красивая была шизофреничка. Совсем другого типа… Альбинка – невысокая, хрупкая, черненькая. А Даша эта… Ну да, точно – Даша! Она высокая была, белокожая, и волосы такие…
– Как золотая паутина, – подсказал Артур.
– Откуда знаешь?
– Зинченко рассказал.
– Помнит, скотина. – Она громко цыкнула языком. – Принес его черт к нам! Но он тоже тогда красавчиком был, ничего не скажу… Сейчас-то, поди, плешивый урод?
Логов не обманул ее надежды:
– Совершенно плешивый и толстый.
«Ну конечно». – Никита еле удержал усмешку. А Раздольная довольно хохотнула:
– Так ему! Много по девкам бегал, вот шевелюру и растерял…
– Даша ответила ему взаимностью?
– Ну да… Они с ней все по углам шептались. Прям на глазах у Альбинки… А она, дурочка, рыдала в подвале, чтоб он не услышал.
Сделав паузу, Елена Борисовна задумчиво покусала губы, словно размышляя – продолжать ли дальше? Никита замер.
– Лида тогда еще Степновской была. Такая вот фамилия странная, – заметила Раздольная.
Артур скосил на Никиту заискрившийся глаз, но это было только мгновение, в следующее он поинтересовался серьезным голосом:
– Они уже тогда были подругами?
– Да неразлейвода! По нынешним временам их бы, того гляди, заподозрили в чем-то… Сдурели все совсем! А тогда про такое только «желтые» газетенки писали. Но это вроде как не у нас все происходило. В другом мире лесбиянки эти жили, «голубые»… Так что ничего такого мы про Лиду и не думали. Она ж не истерила, когда Альбина с Олегом этим роман закрутила, верно?
Логов согласился:
– Значит, просто подруги.
– Но Лида сильно на него разозлилась тогда… Подозреваю, это она и настучала на Олега. Думала, Альбинке полегчает, если его выпрут. А ей совсем невмоготу стало… Прямо места себе не находила и все бормотала: «Мне бы только увидеть его… Только бы увидеть». А Лида еще больше на него злилась, что он ее подругу не оставляет в покое, хоть и с глаз долой вроде как… Но это я уж потом поняла. А сперва даже согласилась их прикрыть, когда Лида попросила. Мол, ей надо Альбину успокоить… Бутылку притащила. Они в подвале решили выпить маленько, чтоб стресс снять. Ну а что? – произнесла Раздольная с вызовом. – Это тоже часто помогает.
– Даже не спорю! – заверил Артур.
Она вдруг по-свойски подмигнула:
– А хочешь чуток?
Хохотнув, он развел руками:
– Я ж на работе…
– Ну да, – Елена Борисовна сразу посерьезнела. – Короче, ушли они в подвал… Вот надо же! Сейчас все как наяву вижу, а ведь сто лет не вспоминала жуть эту… Прям выбросила из головы!
– Пошли они в подвал…
– Да. Поддали они там, а я ванну драила, помнится. Уже все спать укладывались, считай, ночь была. И тут вдруг слышу какой-то шум, вопли. Дикие прям! Я выбегаю: сестричка наша мечется, белая вся… Кричит мне: «Там, там!» Я в палату, на которую она показывает. А там Дашка эта по полу катается… И горит! А больные на койки заскочили, воют… Я чье-то одеяло схватила и давай огонь сбивать… Я ведь даже не сразу поняла, что это Дарья – волосы уже сгорели, и лицо ей здорово огнем изуродовало. Руки тоже обгорели – она, видать, ладонями потушить пламя пыталась… Наш доктор прибежал, чуть сам в обморок не грохнулся, хотя Даша уже не горела. Затихла без чувств.
Никита поежился: «Действительно жуть жуткая! И этим девкам все с рук сошло?»
– Доктор на пост помчался, давай кому-то названивать… Главврачу, поди. Это ж черт знает какое ЧП! Потом за Дашей «Скорая» приехала. Быстро так примчалась! Увезли ее в ожоговый центр. А дальше не знаю, что с ней сталось… Только к нам ее уже не вернули. Завотделением… У нас тогда мужчина был заведующим, Борис Степанович, видный такой… Так вот, он тогда велел всем отвечать, что больная сама причинила себе вред. Кто передал ей спички – неизвестно… А санитарки, мол, спасли ей жизнь и не дали огню распространиться. Так что мы с Альбиной вышли молодцами, хоть ее и близко там не было. А Лиде влепили выговор за то, что не уследила и в отделении оказались спички. Она старшей в смене тогда была… Но выговор – это что? Можно сказать, легко отделалась.
– По вашему мнению, это Кузьмичева подожгла Дарью Ковальчук? – голос Артура прозвучал размеренно, точно это было обычным делом.
Крупный рот Елены Борисовны изогнулся подковкой:
– Своими глазами не видела, врать не буду. Только она могла… Да еще спьяну! Легко.
– А Шалимова могла это сделать?
– Это вряд ли… Альбинка нерешительной была. Она сама потом на больничный сбежала, видать, нервы сдали.
– А перстень с рубином не помните? – спросил Артур с надеждой. – Он, случайно, не Дашиным был?
– Точно! – ахнула Раздольная. – Перстень. Альбинка, когда снова на работу вышла, перстень Дашин у нее на пальце красовался. Я еще на нее напала, говорю: сними, спрячь от греха подальше! А она мне заявила, мол, этот перстень Олег ей должен был подарить, ей же красный цвет больше к лицу. Брюнетка… Наверное, мол, эта дура у него выпросила. А она, Альбинка, вернула то, что ей по праву принадлежало.
Елена Борисовна покачала головой, всматриваясь в прошлое:
– Только ничего эта Даша у него не просила, он сам за ней хвостиком бегал… Ему прям крышу снесло, мы это все видели. Впору его самого проколоть было… Альбинка, кстати, потом всякие антидепрессанты горстями глотала, от них и разнесло ее, – она протяжно вздохнула. – А кого из нас не разнесло?
Заглянув ей в глаза, точно не услышал последней фразы, Артур с интересом спросил:
– А Кузьмичева что? Быстро оклемалась?
– А Лиде хоть бы хны! Наутро вышла на работу как ни в чем не бывало. И все им с рук сошло… – Раздольная вдруг опомнилась. – Да нет, получается, не сошло… Через столько лет их достал кто-то.
– Кто это мог быть? – задумчиво протянул Артур, но она лишь пожала плечами:
– Кто ж его знает?
Согласно кивнув, Артур нашел снимок перстня с пальца Шалимовой и протянул Елене Борисовне телефон:
– Взгляните, пожалуйста. Это тот самый перстень?
Всмотревшись, Раздольная подняла уплывший взгляд, потом снова уставилась на экран:
– Рубин?
Наклонившись вперед, Логов молча кивнул. Елена Борисовна вздохнула:
– Могу ошибиться, столько лет прошло… Но кажется, он самый. Я почему запомнила, что именно рубин был? Я его до того момента и не видела живьем… Тогда в газетах только начали гороскопы эти печатать, и я узнала, что рубин – мой камень. Я ж Лев. Похожа? – Она хохотнула. – Вот я у Даши этой увидела камень на пальце, попросила посмотреть. Но сам перстень… Может, тот, может, не тот. Врать не буду. Не знаю, с чего Альбинка решила, что это Олега подарок. Мне помнится, что Даша говорила: муж подарил. Да, точно! Она ж замужем была. С чего бы ей в открытую подарки от других мужиков носить? Так ведь?
Никита постарался запомнить: «Муж. Потенциальный мститель. Хотя ему тоже сейчас до фига лет… Чего ждал так долго?»
Поднявшись, Артур проникновенно произнес:
– Елена Борисовна, вы нас просто спасли. У нас наконец-то появилась убедительная версия… Я вам безмерно благодарен. Не вставайте, я захлопну дверь.
Когда они уже обувались в коридоре, вдруг донесся голос Раздольной:
– Слышь, следователь, а помощник-то у тебя тоже хорошенький! Вас там специально таких подбирают?
Во дворе Артур рассмеялся:
– А ты думал, она тебя даже не заметила? О, эти зрелые дамы! Они – истинные ценительницы…
«А не начать ли день с убийства?»
Что за человек просыпается с такой мыслью? Или эта жажда просыпается в момент, когда он окунает лицо в ледяную воду, набранную в сомкнутые ладони? А может, идея приходит с первым глотком кофе?
«А не начать ли день с убийства?»
И он берет пистолет или обрез – что там у него заготовлено? Идет с ним по хмурой утренней улице, но не высматривает жертву, ведь уже точно знает, кто ему нужен… Приходит в больничный сад и занимает скрытую от людских глаз позицию, откуда можно вести огонь. Нет, это преувеличение, ему был нужен всего один выстрел. Отрывистый точный выстрел.
Он ждет. Но время убийства известно ему до минуты. Ведь изо дня в день, в один и тот же час добрый старичок кормит голубей. И они изо дня в день срываются ему навстречу с проводов и деревьев, оглушительно хлопая десятками крыльев…
В этот самый миг его палец и нажимает курок. И хрупкая бледная девушка, которая так же изо дня в день приходит посмотреть на голубиное пиршество, откидывается на спину. Узкое тело вонзается в гору осенних листьев, собранных дворником, и они с посмертным шорохом засыпают ее – только ноги торчат наружу. Но они подломились, слились с контуром листвяной горки, поэтому обнаруживают труп не сразу, хотя больные гуляют в это время.
Никто не замечает девушку, утонувшую в листве…
Тело нашла Камилла, когда выбралась покурить. Она всегда ждет возвращения больных с прогулки, чтобы дымить не у них на глазах. У нее собственные представления о моральных устоях…
Пересчитав больных, Софья тут же позвонила ей:
– Глянь там Мамонову. Пусть заходит.
У Камиллы не было истерики, когда она добралась до кучи листьев и увидела убитую Таню. Но оцепенение, в которое она впала, пугало меня не меньше. И Надежду Владимировну оно насторожило – до того, что она собственноручно поставила своей медсестре укол. Меня тоже научили делать уколы, хотя в обязанности санитарки это и не входит. Но лишний навык не помешает…
Уж не знаю, какой препарат она вколола Камилле, но вскоре та чуть порозовела и перестала напоминать мне убитую Таню с ее мертвенно-бледным еще при жизни лицом. А меня в первый момент охватила растерянность: звонить Артуру? Но если кто-то услышит, я тем самым раскрою себя… Может, я еще нужна здесь? Ничего же толком не прояснилось. А вызывать посторонних полицейских – не моя забота, на это у меня куча начальников.
И тут появилась заведующая отделением, которой, видимо, все уже стало известно. Проходя мимо меня, Людмила Петровна произнесла, обращаясь как бы к старшей медсестре:
– Я вызвала того следователя, Артура Александровича, который расследует двойное убийство наших сотрудниц. Возможно, все это как-то связано.
Я проводила ее благодарным взглядом, хоть Марковцева даже не взглянула на меня. Она все сделала правильно: с какой стати ей общаться с новенькой санитаркой?
Себя я чувствовала обманутой: с утра у меня было праздничное настроение – написанный вечером рассказ до сих пор заставлял вскипать кровь. Мне хотелось читать его всем и каждому, но я не показала его даже Сережке, обнаружив, что назвала его именем мужа героини. С чего это вообще пришло мне в голову?
Мы болтали с ним полночи, попивая молочный улун из коричневых японских пиал, которые я подарила маме в последний новогодний праздник, но все больше о нем. И это не казалось мне неправильным: я уже почти справилась со своим горем, а Сережка еще нет.
– Почему я сразу к тебе не пришел?! – то и дело восклицал он и продолжал рассказывать, как несколько дней провел без сна, ожидая, что за ним явится полиция.
Кажется, ему здорово полегчало с тех пор, как он познакомился с Артуром и вообразил, что отныне тот будет спасать его всякий раз, как Серега угодит в переделку. Я решила не обнадеживать его и обрисовала Логова принципиальным до отвращения, но мне кажется, Сережка в это не особенно поверил.
Я уложила его на том диване, где всегда спал Артур, если оставался у меня.
– Холодно, – пожаловался Сережка и с головой забрался под одеяло.
Но когда я принесла толстый плед, чтобы укрыть его сверху, он внезапно вынырнул и схватил меня за руку:
– Саш, а ты не хочешь… Ну, это самое…
– Нет, – для убедительности я покачала головой и скорчила недоуменную гримасу: мол, с какого перепугу?
Сережка выпустил мою руку и улыбнулся, как мне показалось, с облегчением:
– Ну нет так нет. Наше дело – предложить…
Когда я уходила утром, он еще спал. Теплый плед валялся на полу…
Не знаю, на какой ракете летел Артур, но в отделении нашей больницы он появился минут через десять, не больше. Я не могла оставаться в стороне, когда такое творилось, и тайком выбралась в сад, где дворник Геннадий, с перекошенным от страха лицом, сторожил Танино тело.
– Хотите, я вас подменю? – предложила я ласково, чтобы он не вздумал отказаться.
В первый момент Геннадий откровенно обрадовался, но потом спохватился и заартачился:
– Ну да, а меня погонят потом… Людмила Петровна мне велела караулить.
– Пожалуйста, караульте, – отозвалась я безразличным тоном, чтобы не казаться подозрительно настойчивой.
И отошла в сторону, делая вид, что просто дышу свежим воздухом. Наверное, это выглядело не менее подозрительно…
Полиция еще не появилась, Логов примчался первым. Увидев меня, он на секунду приложил руку к груди – это значило: «Слава богу, ты жива!» Вряд ли дворник разгадал этот жест… А больше Артур ничем не выдал, что мы знакомы.
Запыхавшийся Никита еле поспевал за ним. Увидев его, я испугалась, что он по простоте душевной меня поприветствует, но Ивашин скользнул по моему лицу не узнающим взглядом и выдал нейтральное приветствие, обращенное, скорее, к дворнику.
– Здравствуйте, – пискнула я, приблизившись к ним.
Из корпуса уже вышла Марковцева в накинутом на плечи красивом кожаном плаще, а за ней появилась Надежда Владимировна – одеться она не успела и куталась в жуткое больничное одеяло, которое, видимо, схватила на бегу. Ее наверняка удивило, почему я тут ошиваюсь, но Людмила Петровна, разговаривая с Артуром, как бы машинально опустила руку на мое плечо, взяв под свою защиту. И я осталась в этой странной компании…
Конечно же, Артур захотел поговорить с Камиллой – ее тут же вызвали во двор. Но что она могла сказать? Как увидела безвольные ноги, присыпанные листьями? Выстрела ни она и никто другой не слышал, но только я точно знала почему…
Пока не появилась Камилла, я негромко кашлянула и тронула Артура за рукав:
– Товарищ следователь, думаю, выстрел прозвучал в тот момент, когда взлетели голуби. Поэтому никто его не расслышал.
Надежда Владимировна посмотрела на меня как на потенциальную пациентку, но все остальные прислушались. К этому моменту дворник уже курил в сторонке, ему было не до меня. А взгляд Артура мгновенно обрел знакомое доберманское выражение: он почуял, что мы на верном пути.
– Поясните, – коротко приказал он.
Я показала ему пятачок, усеянный птичьим пометом:
– Здесь в полдень собираются десятки голубей. Их кормит дедушка из пищеблока. Когда он выходит, голуби разом взлетают, и в этот момент можно просто оглохнуть от шума их крыльев. Выстрела точно никто не расслышит… Птицы прилетают каждый день в одно и то же время, это легко заметить и подгадать время убийства.
С удивлением, которое могло как польстить, так и оскорбить, Людмила Петровна протянула, глядя на меня:
– А вы наблюдательны… Я сто раз видела эту картинку, но мне и в голову не пришло.
Артур улыбался, глядя на меня, и, казалось, был готов меня рассекретить, с гордостью объявив всему миру, что я его любимая помощница. Пока он не произнес ничего лишнего, я быстро сказала:
– Есть еще кое-что…
Его улыбка тотчас погасла, он опять стал настороженным и серьезным. И кивнул мне:
– Сейчас мы переговорим с вами.
Чтобы не путаться под ногами и не раздражать остальных, я отошла в сторонку и проследила, как приехали полицейские, быстро оцепившие место преступления. За ними криминалисты, которые начали вычислять, откуда был произведен выстрел из охотничьего ружья – в этом они не сомневались даже без баллистической экспертизы… Свирепый Коршун, которого я уже видела раньше, колдовал над Таниным телом, вот только оживить ее даже ему было не под силу.
Я вспомнила, как она обрадовалась возможному будущему среди шумного собачьего племени. Там эта больная душа нашла бы любовь и преданность, которой не хватало ей в жизни. Кем были ее мать и сестра? Почему они сдали ее в психушку? Как по мне, так Таня выглядела скорее аутисткой, чем шизофреничкой… Их ведь не запирают в сумасшедших домах?
– Давай пройдемся…
От звука его голоса мне сразу стало легче. Артур не улыбался мне, как обычно, ведь мы находились под наблюдением десятков глаз – в окнах обоих корпусов тоже маячили силуэты. Как больные переживут такой стресс?
– Переживут, – заверил он и повел меня в глубь сада. – В том воображаемом мире, где они находятся большую половину времени, случаются вещи и пострашнее.
– Наверное, – согласилась я. – Слушай, Артур, надо найти мать и сестру Тани Мамоновой. Она панически боялась огня. Что-то в этом…
Он перебил меня и резко повернул к себе:
– Огня?!
– Ну да, – растерялась я. – Знаешь, мне стало ее так жаль, что я предложила поработать волонтером в моем собачьем приюте. Ну, когда он будет… А она заговорила о том, что он может сгореть. И собаки тоже. Она реально этого боялась, понимаешь?
– Огня, – повторил Артур уже задумчиво. – Когда происходят три убийства, связанные с одним местом, таких совпадений быть не может.
И он рассказал мне о том, что вечером им открыла бывшая санитарка с чудной фамилией Раздольная. Мои мысли заметались, как искры костра, пытаясь отыскать связь… Но Артур нашел ее первым:
– Мать и сестра, говоришь? Пойдем-ка посмотрим ее карту – там должно быть имя матери.
Я помотала головой:
– Таня… была совершеннолетней. Имена родителей указываются только в медицинских картах детей.
– Но чей-то контактный телефон там должен быть?
Людмила Петровна отправилась в корпус вместе с нами и по пути негромко спросила:
– Вы забираете свою девочку?
– Конечно, – удивился Артур. – Этот урод уже добрался до больницы… Неужели вы думаете, я оставлю Сашку в таком месте?
Моего согласия он даже не спрашивал, но я понимала, что с новыми зацепками я не очень-то здесь и нужна.
– А нам что делать? – с вызовом спросила Марковцева. – Принимать огонь на себя? Или всем увольняться?
Артур посмотрел на нее с сочувствием. Вот чем был хорош Логов: следователь не подавил в нем доброго человека. И это чувствовала не только я…
– Мы оставим охрану на территории больницы, – заверил он. – Усилим пропускную систему. Вы будете в безопасности…
– А голуби?
Он даже не стал уточнять, что я имею в виду, и строго произнес:
– Им придется кормиться в другом месте.
Мне стало жалко птиц, которые все равно будут прилетать еще какое-то время, пока не потеряют надежду. И жаль старика – он утратит ощущение своей нужности… Но рисковать живыми людьми Артур не имел права, и не мне было осуждать его за это.
Появление Артура Логова только усилило потрясение, по крайней мере, у Софьи, просто онемевшей от восторга. Наверное, наша Патрикеевна и не подозревала, что такие красивые мужчины ходят с ней по одной земле, а не только высокомерно взирают с экрана. Она даже не смогла толком ответить на его приветствие и только пожирала тоскливым взглядом. Пришлось ткнуть ее в бок, чтобы она очнулась и нашла наконец карту Татьяны Мамоновой, которую просил следователь.
– Ага, – выдавила Софья и вдруг залилась краской.
Вот уж не думала, что Патрикеевна способна смутиться до такой степени.
– Ты права, Сашка. Родители здесь не указаны, – сказал Артур, проглядев карту, и я поняла, что мне больше не нужно играть роль санитарки.
Стараясь не встречаться взглядом с Софьей, которая так и плюхнулась на стул, услышав, как обращается ко мне Логов, я перевернула карту и показала контактный телефон Таниной сестры – Яны. Артур кивнул, молча занес его в свой гаджет, но мне показалось, что думает он о чем-то другом.
Софья дождалась своего часа – он поднял на нее глаза и улыбнулся:
– Простите, как вас зовут? Софья? Красивое имя… Софья, а где у вас находится архив?
– Он… Это… В подвале.
– Нас интересует медицинская карта одной больной, лечившейся здесь примерно четверть века назад… Вы можете поискать ее?
Это было очень разумно с его стороны: занять Софью делом, которое выведет ее из ступора, и заодно убрать с глаз долой. Я знала, что затянувшееся восхищение просто бесит его, хотя ловить быстрые восторженные взгляды ему нравилось.
Я сняла белый халат, раз больше не было нужды прикидываться. Недолго я пробыла в образе и толком ничего не разнюхала… Но если Таня Мамонова была как-то связана с Дарьей Ковальчук, равно как и убийство Кузьмичевой и Шалимовой, издевавшихся над своей пациенткой, значит, мне удалось принести небольшую пользу.
– Покажи мне, где она лежала, – попросил Артур.
Видимо, всех больных уже предупредили, что в отделении работает следователь, – коридор оказался пуст. Из палат тоже никто не выглядывал и не таращился на него. Но при этом ощущения покоя эта тишина не давала… Казалось, все вокруг затаилось, но может взорваться в любой момент.
В палате никого не было, вторую пациентку успели куда-то перевести, чтобы зрелище обыска не травмировало ее. На Танином одеяле осталась небольшая вмятина, и я легко представила ее сидящей на кровати – спина выпрямлена, бескровные руки сомкнуты на коленях, взгляд устремлен в стену. Что она видела там? Этим утром, возможно, собак, игравших с ней «на ковре из желтых листьев»?
У меня неожиданно защипало в носу, хотя не так уж я и привязалась к этой девушке. Я ведь и узнать ее не успела… Но человек, которому ты даришь надежду, не может быть чужим. Нас с ней сроднило общее будущее, которое уже не наступит, но мы обе хоть недолго, но пожили в нем. Она дольше, чем я, ведь Таня наверняка снова и снова крутила в мыслях мою безумную идею. Вдруг она успела придумать что-то хорошее и важное, о чем я уже не узнаю?
Надев перчатки, Артур присел возле Таниной тумбочки. Достал из нее пластмассовую массажку, тетрадь с фломастером, воткнутым в центр пружины, удерживающей листы, и старую книгу. Я наклонилась и прочитала название «Черный принц».
У меня перехватило дыхание: Таня тоже любила этот роман Айрис Мердок, а я даже не знала. Оказывается, нам было о чем поговорить с ней и помимо собачьего приюта… В моей недолгой жизни было уже столько людей, внезапно возникших и навсегда исчезнувших, что впору было мысленно создавать захоронения несбывшихся отношений.
– Читала? – спросил Артур.
– А ты? – Я замерла в надежде.
– Конечно. Давно, правда. Но я еще помню ноги Джулиан в лиловых колготках…
И мне полегчало: по крайней мере, один человек, с которым я на одной волне, остался в моей жизни.
Нет, кажется, не один…
Он никак не ожидал, что сегодняшний день завершится чудом!
В целом-то четверг сложился просто сумасшедшим: только Никита открыл дверь в кабинет, а Логов уже несся ему навстречу с трубкой возле уха:
– Поехали!
Хорошо, Никита сообразил, что Артур проорал это ему, а не невидимому абоненту, и побежал за ним. Именно побежал, ведь с лестницы они скатились лавиной, и к машине Логов понесся, как неплохой спринтер. Забыв о служебном автомобиле, на котором они обычно выезжали на место преступления, он запрыгнул в свою «Ауди», и Никита с готовностью юркнул на пассажирское сиденье. Может, никого и не убили? С чего он так решил?
Но, выключив телефон, Артур огорошил его:
– В той психушке, куда мы засунули Сашку, убили пациентку. Огнестрельное.
– А Саша…
– В порядке. Но я должен увидеть ее своими глазами, тогда успокоюсь.
«Я тоже», – подумал Никита. С проникающим в мозг и в душу взглядом Логова он старался не встречаться…
Впрочем, тому и некогда было смотреть на него. Артур всегда водил быстро и ловко, но сейчас он лавировал между машинами, перестраиваясь из ряда в ряд с такой скоростью, что дух захватывало. Приходилось сделать над собой усилие, чтобы не хвататься от страха за все подряд – за ручку, за мягкий потолок, за воздух… Стиснув зубы, Никита смотрел прямо в лобовое стекло и твердил про себя: «Только не визжи, как девка… Только не визжи!»
Лишь перед шлагбаумом на больничном КПП Логов притормозил. Стекло он опустил заранее и резко высунул руку с удостоверением:
– Быстро открыл!
Никита никогда не слышал, чтобы его начальник разговаривал с кем-то в приказном тоне, да еще и на «ты». Но шлагбаум тут же поднялся, и «Ауди», взревев, ворвалась на территорию больницы.
Отпустило, только когда они выскочили из машины и уже издали одновременно увидели белесую Сашкину голову. Она стояла с другими людьми в белых халатах – маленькая, растерянная, чужая им… И у Никиты сердце защемило оттого, как захотелось обнять ее, успокоить, сказать какую-нибудь глупость вроде: «Ну что ты, малыш? Мы уже здесь. Сейчас разберемся… Все будет хорошо».
Голубые глаза вспыхнули радостью, когда Саша заметила их с Артуром, но тут же ее сменил испуг. Только Никиту не нужно было специально предупреждать, что нельзя демонстрировать их знакомство. Сашка ведь, черт возьми, агент под прикрытием! Удержавшись, он даже не кивнул ей, не улыбнулся, только глянул вскользь: жива, не ранена…
А час спустя они уже уезжали из этой больницы втроем – так решил Логов, и никто не посмел ему перечить. Он забрал Сашку, а заодно изъял старую больничную карту Дарьи Алексеевны Ковальчук. С черно-белой фотографии смотрела немного испуганная, но очень красивая девушка с тонкими чертами и рассыпанными по плечам волосами. Никита вглядывался в это необыкновенное лицо и думал, что ни одна красавица на свете никогда не будет волновать его так же, как Сашка, с ее неправильной мордашкой и легким пухом волос.
– Какой там указан адрес?
Встрепенувшись от голоса Логова, Никита пролистнул медицинскую карту:
– Область. Щербинка.
– Теперь это не область, а самая что ни на есть Москва, – заметил Артур. – Новая.
Он смутился.
– А, ну да…
– Позвони Овчинникову, пусть выезжают на задержание.
«Вы уверены, что будет задержание?» – вертелось у Никиты на языке, но он решил не злить Логова лишними вопросами.
– Уже едут, – заверил он, переговорив с оперативником.
Артур только коротко кивнул. Но сидевшая сзади Сашка подала голос:
– Таня Мамонова жила там же.
– Все сходится, да? – повеселел Артур.
Никита уставился на него:
– В смысле?! Значит, Мамонова была дочерью той самой Даши? Ничего себе…
– Одной из дочерей.
Сошлись и улица, и дом. Вздрогнув от возбуждения, «Ауди» ускорила бег. Логов несся по следу, как служебный пес, а они с Сашкой летели рядом, изо всех сил вцепившись в его мощную холку. По его настоянию из больницы никто не звонил Таниной сестре.
Сашка проговорила сквозь зубы:
– Это сестренка запихала Таню в ту же больницу, где издевались над матерью? Кем надо быть, чтобы так поступить?
– Погоди с выводами, – остановил Артур. – Мы еще ничего не знаем о них. Может, у этой Яны тоже не все дома… Яна – Татьяна. Кто называет детей в рифму?
– Ты смеешься, что ли? – хмыкнула Сашка. – А мы? Маша и Саша.
По его лицу пробежала судорога, точно Логов обнаружил, что нечаянно пнул по больному.
– Я – идиот… Прости.
Словно не заметив его оплошности, Саша спокойно продолжила:
– Ты удивишься, но таких приколов с именами полным-полно. У нас в школе были сестры Валя и Галя, братья Андрей и Тимофей.
– А у нас учились в параллели Коля и Оля, – подхватил Никита. – А еще Ника и Вика.
– Мишка и Гришка.
Расслабившись, Артур ухватился за собственное воспоминание:
– Денис – Борис. Работали у нас оперативниками. Близнецы. Куда они делись?
– Не погибли? – спросила Сашка с опаской.
– Да никто у нас не погибал, – успокоил он. – Разве что водитель один во время погони. Хороший мужик был…
Воспользовавшись поводом, они все умолкли. Каждому хотелось не трепаться о пустяках, а попробовать воссоздать в воображении историю девушки с солнечным дождем волос, которая в одночасье лишилась и красоты, и, возможно, остатков разума. Жива ли она? И как сумела вырастить двух дочерей? Если, конечно, Яна и Таня и в самом деле ее дети…
Никита едва удержался, чтобы не оглянуться на Сашку: «Ведь легче выжить на обломках жизни одной?» Если б у нее был ребенок, разве она справилась бы?
Другие же справляются, ответил он сам себе. Сашка была не слабее тех, кто выкарабкивался из склизкой ямы, держа младенца в зубах. Она смогла бы…
Он хотел только одного: пусть у нее в зубах покачивается его ребенок.
Робкая надежда на это проклюнулась беспомощным птенчиком, когда после всего кошмара, который они пережили в этот день, Сашка неожиданно предложила:
– Хочешь почитать кое-что? Я никому еще не показывала…
Они сидели за деревянным столиком во дворе барака, где жила Дарья Алексеевна Ковальчук. Все уже закончилось… Старенькая скамейка, на которую Никита опустился, чтобы перевести дух, просела на один бок. Он сел на низкий край, а через минуту Сашка уселась с другой стороны. Улыбнулась ему:
– Устал?
Но ему увиделась в его взгляде только сестринская забота, ничего больше.
«И на том спасибо. – Никита попытался улыбнуться в ответ. – Мы – друзья. Это хоть что-то…»
Любовь учила его быть благодарным. За каждый теплый взгляд, которого могло и не быть… За редкие сообщения… За веселый голос в трубке, который тоже звучал нечасто… Никита особенно дорожил звуковыми посланиями: он мог переслушивать их, упиваясь Сашкиными интонациями, не вникая в слова, ведь в них никогда не было ничего особенного. Все по делу.
Но сейчас ее голос был полон сочувствия, и это ему не померещилось.
– Устал?
– Есть маленько, – откликнулся он. – Ты тоже…
Она вздохнула:
– Скорей бы до дома добраться.
Его так и прошило: «Там ее ждет этот школьный друг… Вот почему ей не терпится вернуться…»
Но Сашкино лицо вдруг жалобно сморщилось:
– Ой…
– Что такое? – спросил он, переборов мгновенную обиду.
– Я забыла… У меня же гость там, – пробормотала она.
Теплая волна окатила Никиту с ног до головы, он чуть не захлебнулся радостью. С трудом справился с дыханием:
– А тебе хотелось бы побыть одной?
– Да уж, конечно… Когда посторонний человек в доме, не расслабишься. А я уж размечталась поваляться в ванне…
«Господи, спасибо!» – Никита на секунду закрыл глаза и вдруг услышал то самое:
– Слушай, тебе-то никто не помешает. Хочешь почитать кое-что? Я никому еще не показывала…
– Хочу, – согласился он сразу на все.
У Сашки вырвался смешок:
– Даже не спросишь, что именно?
– Ты какую-нибудь чушь не предложишь…
С сомнением выпятив губы, она пробормотала:
– Ну не знаю… Это я сама написала.
– Сама?!
– Что-то странное получилось. Знаешь, я будто переселилась в чужое тело и прожила часть чьей-то жизни… Там случайно имя совпало, но это ничего не значит, имей в виду. Совершенно случайно вышло. Я решила не исправлять.
– Хорошо, – заверил он.
Сашка опустила веки:
– Даже не думала, что сочинять так приятно… Хоть в детстве я постоянно фантазировала, но вот так, записывая, – это совершенно другое. Теперь я понимаю, почему писатели часами не встают из-за стола: это же дикий соблазн – существовать сразу в двух реальностях.
– Наверное. Я не пробовал. Иногда, правда, мне снятся такие интересные сны, что просыпаться не хочется. В том мире жизнь увлекательней, чем в моем, – признался Никита, виновато усмехнувшись.
Сашка внимательно выслушала его и кивнула:
– Я знала, что ты поймешь. Сейчас я перешлю тебе, дома посмотришь. Не на ходу, ладно?
– Ладно, – пообещал он. – И сразу напишу тебе, что думаю.
Она просияла:
– Отлично! Буду ждать.
Эти ее слова Никита еще долго наполнял содержанием, которого в них не было и быть не могло. Ему выпала честь стать ее первым читателем, не более того… Почему Сашка сделала такой выбор, он не допытывался. Ему страшно было услышать правду.
Похоже, барак, в котором жила Дарья Ковальчук, был последним в Щербинке, а может, и во всей Новой Москве. Только он не ужаснул даже Сашку, потому что вокруг росли яблони, ломившиеся от красных и розоватых плодов. Голова закружилась от аромата…
Артур перехватил ее взгляд:
– Хочешь? Нарву потом.
Сейчас и вправду некогда было этим заниматься. Подъехавшие первыми оперативники уже наблюдали за квартирой, но без Логова внутрь не входили.
– Местные полицаи скоро прибудут, – заверил Овчинников, когда они втроем вышли из «Ауди», успокоенно затихшей.
Незаметно (как он надеялся!) Артур погладил пальцами ручку своей машины: молодец, отработала на славу. У него всегда было отношение к ней как к живому существу, и когда они оставались вдвоем, он разговаривал с «Ауди» в голос. Когда долго живешь один, вещи вокруг незаметно оживают. С Артуром квартиру делили поющий чайник, плюющийся утюг, стиральная машинка, шепотом рассказывающая сказки… Но о них он никому, конечно, не говорил. Даже Сашке… Ему хотелось казаться ей взрослым и умным.
– Ивашин, останешься с оперативниками, пока местные не подъедут. Держите дом по периметру, – распорядился Логов тем тоном, от которого всем хотелось встать по стойке «смирно». – Мы пока не знаем, что ждет нас внутри, так что лучше быть наготове. Сашка, останься здесь и не лезь никуда.
– Я пойду с тобой! – возмутилась она. – Я что, не заслужила этого?!
– Да я же не на представление отправляюсь, – попытался отбиться он.
Но Сашка уже набычилась, упрямо засопела, а в таком состоянии она была крайне несговорчива, с этим Логов уже сталкивался. Как говорится, проще уступить… Махнув рукой, Артур направился к подъезду, молясь, чтобы все прошло без стрельбы. Жертв в этой истории уже хватает.
Из подъезда вышла темноволосая молодая женщина с мусорным пакетом, наверное, соседка, и направилась к переполненному зеленому баку. Подождав, пока она отойдет подальше, Артур быстро вошел в дом, слыша легкие Сашкины шаги позади. Воздух в подъезде оказался спертым, как он и ожидал, из подвала тянуло гнилью. Сколько лет этому бараку? Наверняка по документам уже считается снесенным – Логову не раз встречались такие дома.
Поднявшись по пяти ступенькам (число почему-то показалось ему хорошим знаком), Артур оглянулся на Сашку: «Готова?» Она кивнула. Вид у нее был серьезный, собранный, и он подумал, что, может, и не зря взял ее с собой.
Дверь в квартиру номер три оказалась не заперта, он сразу это заметил. Неужели женщина с мусорным пакетом вышла отсюда? Это и есть Яна? Дожидаться ее возвращения Логов не стал, осторожно толкнул дверь и вошел в коридор, оказавшийся неожиданно длинным и просторным.
«Раньше здесь была коммуналка», – догадался он.
Здесь воздух был другим – теплым и пахло сдобой. От двери по всему коридору протянулась темно-красная, уже местами облысевшая ковровая дорожка. Под старыми крючками для одежды стоял самодельный коричневый табурет, тяжелый даже на вид. Бедность чувствовалась во всем, но при этом она не ужасала, ведь дорожка была чистой, а с белого плафона под высоким потолком не свисала паутина.
Стараясь ступать беззвучно, Артур добрался до первой комнаты и сразу увидел женщину, сидевшую лицом к окну. Оно выходило на другую сторону, машины чужаков она заметить не могла, а шагов их, вероятно, не расслышала. Длинные светлые волосы стекали по узкой спине, которую она держала очень прямо, и он с порога понял, что это и есть Дарья Ковальчук.
Чтобы не испугать ее, Артур негромко постучал пальцем по удивительно белому косяку. Дернувшись всем телом, Дарья обернулась, и за его спиной испуганно ахнула Сашка. На высоком лбу и левой щеке этой некогда красивой женщины уродливой коростой краснели старые ожоги. Огонь опалил и веки с этой стороны, они казались почти слипшимися, и глаз тускло выглядывал в узкую щель. Зато второй был широко открыт и до сих пор синел пронзительно, как у молодой девушки.
Но уже через миг ее взгляд буквально почернел от ужаса, уродливое лицо перекосилось, и Дарья закричала истошно – от такого вопля хотелось заткнуть уши, бежать, прятаться… Но Артур не двинулся с места. Он надеялся, что надолго такого надрыва не хватит.
– Что вы здесь делаете? – вскрикнул в коридоре женский голос. – Выйдите немедленно! Вы пугаете маму.
Стараясь не делать резких движений, будто находился в клетке с хищником, Артур отступил из комнаты и убедился, что видит ту самую молодую женщину с мусорным мешком:
– Яна Мамонова?
– Выйдите! – требовательно повторила Яна. – Мама не выносит девушек.
Только сейчас до него дошло, что она гонит прочь не его, а Сашку. «Ну да, неудивительно, – согласился он мысленно. – После того, что девицы в белых халатиках с ней сотворили…»
– Ладно, я пошла, – обескураженно пробормотала Сашка. – Я во дворе, если что…
Артур заученно улыбнулся Яне:
– Теперь Дарья Алексеевна успокоится?
– Кто вы такой? Откуда вы знаете наши имена? – Она продолжала смотреть на него как на врага.
Ни на мать, ни на сестру Яна не походила. Лицо у нее было круглое и в другое время, похоже, веселое: вздернутый нос, крупные губы, открытые карие глаза. Но сейчас она выглядела свирепой, и Артур подумал: «Если Таня не на шутку разозлила ее, она вполне могла упечь ее в сумасшедший дом… Причем в тот самый…»
Крик за его спиной наконец-то стих, и Логов отчетливо произнес:
– Следственный комитет России. Нам с вами нужно серьезно поговорить… И лучше наедине. В квартире никого больше нет?
С оцепенелым видом она покачала головой. Потом медленно повторила:
– Следственный комитет? Вы наконец взялись расследовать это дело?
Подхватив под локоть, Артур вытащил Яну на кухню и заставил сесть на такой же грубо сколоченный табурет, как тот, что стоял в коридоре. Сунув руки в карманы худи, она привычно уперлась ступнями в тонкие перекладины между ножками. На ней были темные спортивные штаны, так что неприличной такая поза не выглядела. Впрочем, Логову было плевать в любом случае…
Ему садиться не хотелось, только из-за руля выбрался, но нависать над девушкой было как-то неловко. И он привалился к широкому, как во многих старых домах, подоконнику, на котором лежала механическая мясорубка, стоял горшок с геранью, чайник, старый термос и еще много мелкой кухонной утвари.
– Яна, вы сейчас о каком деле спрашивали? – спросил он официальным тоном, чтобы ей не пришло в голову, будто следователь не относится к нему всерьез.
– Как о каком? – Круглые ноздри ее забавного носа раздулись от гнева. – Вы же сами видели! Они изуродовали маму, и никто за это не ответил.
– Уже ответили. К сожалению, не по закону… Медсестра и санитарка, виновные в том, что случилось с вашей мамой, мертвы. Убиты. И весьма жестоким способом.
У нее вырвался нервный смешок. Мальчишеским жестом поворошив темные короткие волосы, Яна сжала губы, потом снова мотнула головой, словно не могла поверить в происходящее.
– Черт! А есть бог на свете, да? Эти твари заслужили… Как их убили?
– Вам обязательно нужны подробности? Зверски. С одной даже сняли скальп.
– Ух ты!
– На вашей маме сейчас парик?
Ее брови сошлись на переносице:
– Ну конечно. Волосы у нее растут пучками, только в тех местах… Не обожженных. Она очень страдала из-за этого, пришлось купить ей парик. Он не очень похож на ее настоящие волосы, они были красивее…
– Верю. Яна, вы не откажетесь сообщить мне, где находились во время совершения преступлений?
Яна неподдельно удивилась:
– Я? Да как я могла это… А! Вы ж не знаете…
И она вытащила из кармана правую руку. Уставившись на культю, лишенную кисти, Артур качнул головой:
– Простите.
– Ничего, – отозвалась Яна с деланой легкостью. – Ко всему привыкаешь… Я живу так с пяти лет.
– Что с вами стряслось?
Отведя взгляд, она проговорила с расстановкой:
– Я слишком напугала маму. Она же панически боится не только девушек, но и огня… А я маленькая была, не понимала. Хотела костерок разжечь за домом – куклам обед сварить. Мама просто обезумела, когда увидела из окна пламя… Схватилась за топор.
– О боже… Уверен, она не вас видела в эту минуту.
– Наверное, можно было попытаться пришить кисть, но папа был на работе, а мама просто перетянула мне руку, чтобы остановить кровь. И сунула в кастрюльку со льдом – наскребла в морозилке. Это когда уже очнулась… Папа велел мне больше никогда не баловаться с огнем. И никому не сказал, что это она сделала. Я даже в садик больше не пошла, и никто не узнал…
Артуру показалось, что впереди мелькнул свет.
– Ваш отец очень любит ее?
– Очень. Только в прошедшем времени – любил. Три года назад его сбила машина. Мама даже не заметила, как он исчез. А он ведь любил ее даже изуродованной… Они с первого класса вместе были. Всю жизнь.
– Как она оказалась в психиатрической лечебнице?
Вздохнув, Яна налила воды прямо из крана, выпила залпом и вытерла губы культей.
– На нее однажды напали. Сами видите, какой у нас тут Гарлем… Она была уже беременна мной, поэтому не смогла убежать. Правда, грабители ее не тронули, когда увидели живот, – благородные попались. Можете себе представить? Только сумку вырвали. Но мама так перепугалась, что у нее преждевременные роды начались. Я семимесячной родилась, – ее губы горько изогнулись. – Все со мной не слава богу…
– Многие рождаются недоношенными…
Она взглянула на него насмешливо:
– Согласна. Но не всем матери отрубают руки… В общем, у нее началась послеродовая депрессия. Ничего особенного, никакое это не помешательство, правда? Папа не допустил бы… Только он в то время в армии служил, они даже пожениться не успели. А потом вообще не до этого стало.
– Поэтому вы с сестрой – Мамоновы, а Дарья Алексеевна – Ковальчук…
– Но какая разница, правда? Они любили друг друга.
Артур согласился:
– Это главное. Но как ваша мама оказалась в психиатрии?
Яна поморщилась:
– Это бабушка по папиной линии упекла маму в дурдом без его согласия… Спасибо ей! – язвительно бросила Яна.
– А родители Дарьи где были?
– Развелись сто лет назад, у каждого новые семьи появились. Мы никогда не общались с бабкой и дедом с маминой стороны. Точнее, они с нами…
Сочувственно вздохнув, Логов поднялся:
– Значит, ваш отец мертв. Вы эти убийства не могли совершить по понятным причинам. Татьяна…
Его вдруг обожгло: он же до сих пор не сообщил ей о смерти сестры! Окаменев от изумления («Как же это я?!»), Артур принялся судорожно подыскивать слова. Но придержал вожжи, решил сперва узнать:
– Яна, а как ваша сестра оказалась в том же отделении, где лечилась Дарья Алексеевна?
Недовольно нахмурившись, она проговорила, глядя в пол:
– Вам это кажется невероятным…
– Абсурдным, – подсказал он.
– И мне тоже! Но Таня… Она не похожа на нас с вами.
– Ей передалась болезнь матери?
Яна кивнула:
– Только мама была не готова к тому, что может с ней случиться. А Таня уже подозревала… генетическую предрасположенность. Наверное, это тоже стало проявлением болезни – то, что она придумала свою теорию.
– Интересно…
– Между прочим, да. Таня всех уверяла, что если по-другому прожить ситуацию, когда-то случившуюся в жизни, то можно исправить и прошлое тоже. Наложить более правильную проекцию. Типа минус на минус… Бред, конечно! Но она в это поверила и сама легла в ту же больницу, где изуродовали маму. Не сразу, конечно, а когда поняла, что ей действительно нужна медицинская помощь. Я ее отговаривала…
– На мою помощницу Таня произвела впечатление тихого человека. Не опасного.
– Так мама тоже больше ни на кого не бросалась с топором! Никогда. Главное, было следить, чтоб она не видела огня. Поэтому мы не ходили всей семьей в лес – папа брал нас с сестрой по очереди. А маму мы боялись туда водить, ведь в лесу проще простого напороться на костер. Если родителей приглашали в гости, то папа сразу узнавал: нет ли в доме камина и не собираются ли хозяева жарить шашлыки или что-нибудь вроде этого.
Ее губы дрогнули горькой усмешкой:
– На самом деле их редко приглашали… Людям не нравится смотреть на уродов, если они не заключены в колбы кунсткамеры. У мамы даже подруг не осталось…
– А вот это странно: женщины ведь любят заводить некрасивых подружек, чтобы лучше выглядеть на их фоне!
– Все в меру, – строго пояснила Яна. – Обожженное лицо – это уже такой треш, который отпугнет любого кавалера.
Логов улыбнулся:
– Кавалера? Давно не слышал этого слова.
И вдруг заметил на безымянном пальце ее левой руки тонкое золотое колечко:
– У вас тоже есть кавалер? Или муж?
– Жених, – уточнила она и широко улыбнулась, подняв руку и растопырив пальцы. – Вот, сделал мне предложение. Несмотря на то, что я тоже урод.
– Вы очень хорошенькая, – искренне возразил Артур.
– От такого, как вы, это особенно приятно слышать. Мой Костя не такой красавец, конечно. – Яна рассмеялась. – Но мне, видно, тоже передалось по наследству: мы с ним дружим со школы…
Логов приподнял брови:
– Генетическая верность?
– Ну, что-то вроде…
– Это хорошо, что у вас есть жених.
Он подумал, что будет кому подставить Яне плечо, и уже собирался сообщить ей о смерти сестры, как неожиданно она призналась:
– Конечно, Костя звезд с неба не хватает… Простым электриком работает, но я всегда знала, что академиком ему не стать. Мне это и не нужно.
В кухне внезапно стало нечем дышать. Нет, Логов, конечно, не начал хватать воздух ртом и не стал цепляться за край стола. Посторонний взгляд не заметил бы, как заметались, сталкиваясь, в его голове мысли. От этого заложило уши и на секунду потемнело в глазах. Но уже в следующую минуту Артур спросил тем же легким тоном:
– А где ваш Костя сейчас?
Она бросила взгляд на часы в форме самовара, раскрашенного цветами палеха:
– Да вот должен зайти… Вы и с ним хотите поговорить?
– Если вы не против…
– Я-то не против. Только он не очень полицию любит.
– Сидел?
Ее глаза испуганно расширились:
– Ну что вы! Нет, конечно. Просто он зол на вас за то, что никто не был наказан за мою маму…
Последнее слово Яна произнесла по слогам, и голос ее стал странным, неестественным, будто невидимый звукорежиссер замедлил скорость воспроизведения. И Артур понял, что она подумала о том же… Эта стойкая девушка была еще и умна.
Несколько секунд они смотрели друг другу в глаза, потом Яна внезапно сорвалась с места и бросилась к выходу. Артур не побежал следом, он достал телефон, и Поливец мгновенно отозвался:
– Слушаю, босс!
– Там может появиться парень, не дайте ему уйти. И перехватите девушку, которая сейчас выскочит.
Через открытую форточку проник пронзительный Янин вопль:
– Костик, беги!
Логов не спеша покинул квартиру, напоследок заглянув в комнату женщины, невольно ставшей причиной трех убийств. Также ровно держа спину, Дарья Алексеевна смотрела в окно, за которым мерно покачивались пестрые кленовые ветви. Артур не мог поручиться, что она видела сейчас именно их…
Вчера, когда мы вернулись из Щербинки и оперативники увезли с собой Константина Кобылянского, Артур сказал, что поедет домой, хотя я предлагала ему поужинать у меня. Я не сказала: «У нас с Сережкой», ведь его наверняка передернуло бы от этих слов, а он и без того выглядел не очень. По-моему, ему было тошно… Совсем не так должен чувствовать себя следователь, только что успешно раскрывший дело.
И мне впервые пришло в голову: Артуру тоже стоит предложить бросить к чертовой матери свою работу и заняться моими собаками. Они не разочаровывают так, как люди… Никаких собак у меня, правда, пока не было, но я заставляла себя думать, будто приют – это дело решенное. С какой стати незнакомые чиновники могут запретить мне создать его?!
– Как думаешь, чем он сейчас займется?
Никита оглянулся вслед отъезжающей «Ауди» и пожал плечами:
– Спать ляжет? Телик посмотрит?
– А ты?
– А я буду читать твой рассказ, – спокойно заверил он.
Я поразилась, что Никита не забыл о нем, хотя даже у меня это вылетело из головы. Чего стоила моя неуклюжая проба пера и все мои вымышленные герои в сравнении с тем, что творилось в реальном мире?! Разве можно было предположить, кем окажется электрик, повесивший скальп на детской площадке? Да такое и в голову не придет!
И Яне, видно, тоже не приходило, до самой последней минуты. Поэтому догадка и обрушилась на нее кипящей лавой, в которой она корчилась, визжа от ужаса, пока на ее жениха надевали наручники и сажали в машину. Поливец крепко держал ее. Этому мордастому оперу неведомы сантименты, он не позволит несчастной девушке, угодившей в эпицентр самой жестокой фантасмагории, проститься с мстителем, любившим ее с детства. Поливец – насмешливый циник с обаятельной улыбкой, из тех, кого почему-то так любят женщины… Я его на дух не переношу.
Не знаю, с чего мне пришло в голову, что Яне легче будет перенести еще один, последний удар по открытому сердцу, если его нанесу я? Стоя под окном кухни, я слышала через форточку их разговор с Артуром и знала: он не успел или не решился сказать ей о смерти сестры. Поэтому, когда ее Костю увезли и Яна, как тряпичная кукла, осела на потрескавшиеся ступеньки крыльца, я осторожно приблизилась к ней.
– Есть еще кое-что… Вы должны это знать.
Сделав усилие, она подняла голову, и я услышала, как внутри ее раздался бессильный стон: «Не-ет…» Она должна была знать это, но не хотела. Еще не понимая, о чем речь, Яна уже пыталась наложить вето на все слова, которые я могу произнести. Поэтому я выпалила быстрее, чем она сумела зажать мне рот:
– Вашу сестру Таню убили сегодня. Я не знаю наверняка… Но мне кажется, это сделал… тот же человек, который убил медсестру и санитарку.
Мне показалось, будто она и сама умерла в этот момент. Ее круглое лицо неестественно вытянулось и заострилось. Замерло, превратившись в посмертную маску. Теперь я точно знала, как выглядит человек, лишившийся последнего, что держало его на плаву, – спасательный круг внезапно сдулся, и она осталась один на один с океаном…
До того, как я раскрыла рот, Костя был для нее рыцарем без страха и упрека. Он сурово расправился с теми, кто сломал Яне жизнь. Мстил безжалостно, но как еще можно наказать за нечеловеческую жестокость? А после моих слов этот светлый образ покрылся черной плесенью, скукожился и стал источать запах гнили… Он убил ее сестру. Младшую сестру. Всего лишь спасая свою шкуру, ведь Таня, похоже, догадалась о чем-то, и он боялся, что она поделится своими мыслями со мной.
Этот Костя был хитер и осторожен. Наверняка он следил за детской площадкой, где оставил скальп Кузьмичевой, и видел меня там с Артуром. И узнал, когда я неожиданно возникла возле Тани… Если б я не появилась в отделении и не поманила ее в свою призрачную собачью стаю, расположив к откровенности, Янина сестра вполне могла бы выжить. Благими намерениями устлана дорога в ад…
Артур хмуро переговаривался в стороне с полицейским из местного отделения, наверное, старшим из них. Никита что-то стремительно записывал… Никто не мог прийти мне на помощь. Предстояло все сделать самой.
– У вас нет собаки? Таня любила собак, правда? Она хотела работать с ними… Она успела рассказать вам об этом? – Я пыталась зацепить Яну крючками вопросов и выдернуть из пропасти, над которой она безвольно висела, готовая в любой момент разжать пальцы.
Но у меня ничего не вышло, она не ответила ни на один вопрос. То, о чем я спрашивала, осталось в другой жизни, которой больше не было. Кому какое дело, о чем мечтала девушка, уже покинувшая этот мир? Если бог на самом деле так бесконечно добр, как я думаю, сейчас Таня резвится на зеленом лугу с собаками, которые нашли в нашем мире такую же мучительную смерть. Их слишком много – таких собак…
Но Яна сейчас этого явно не видела.
– Простите, – выдавила я и отошла от крыльца.
Оглянувшись, Артур махнул мне рукой: пора ехать. И я торопливо пошла к нему, почувствовав облегчение, за которое было стыдно. Конечно, эта девушка не была мне ни родственницей, ни подругой, я не обязана помогать ей… Но мне даже думать не хотелось, как Яна в одиночку справится с тем, что обрушилось на нее. С дачей показаний… С похоронами…
Поэтому, дойдя до Никиты, с угрюмым видом укладывавшим какие-то бланки в свою сумку, я неожиданно остановилась:
– У тебя когда выходной?
– В воскресенье, если ничего экстренного не слу…
– Давай приедем к ней, а?
– К кому? – не понял он.
– К Яне. Ей же черт знает как плохо сейчас! Если этот Костя сделает признание, Танино тело уже скоро отдадут для похорон… Надо помочь Яне. Ты же сам знаешь, какая это головная боль!
Ни возражать, ни доказывать мне, что это вообще не наше дело, Никита не стал. Только деловито кивнул:
– Конечно, приедем.
Мне так и захотелось расцеловать этого чудо-мальчика с большим сердцем, но я ограничилась тем, что благодарно поворошила его пушистые волосы. Они уже отросли с мая, и Никита снова стал смахивать на одуванчик, но почему-то Артур больше не гнал его в парикмахерскую.
Ивашин сам спросил:
– Мне постричься? Зарос, да?
– Мне нравится, – призналась я.
Его глаза (оба!) просияли:
– Правда? Ну тогда ладно… Логов терпит пока.
– Он зовет нас, – опомнилась я. – Поехали.
И оглянулась на Яну, все так же неподвижно сидевшую на ступеньке. Я подумала: стоит ли сказать ей, что мы собираемся приехать? И не решилась… Вдруг у нас еще не получится, а я дам ей надежду и обману. Лучше не обещать, но сделать.
Артур молчал всю дорогу. Высадил нас у моего дома и уехал. Просто уехал, даже толком не простившись, как будто мы были в чем-то виноваты.
Переглянувшись, мы с Никитой едва удержались оттого, чтобы взяться за руки, – так дети, которых обижают взрослые, беспомощно цепляются друг за друга.
– Может, он злится, что я сказала о смерти Тани? Не надо было? Вдруг это была часть его плана, чтобы Яна ничего не знала пока…
Никите нечего было ответить на это. Вид у него был таким огорченным, что впору было его пожалеть, а не меня.
Я взяла его под руку:
– Пойдем кофейку выпьем. У меня, правда, только растворимый…
Вскинув голову, Никита посмотрел на мои окна: одно было освещено.
– У тебя же там, – пробормотал он.
– Ну и что? Сережка – просто мой школьный друг!
Мне тут же вспомнились Костя с Яной, и я торопливо пояснила:
– Не такой, за которого можно выйти замуж.
Совсем не такой.
Никитка помялся для вида, но я почувствовала, как его распирает от любопытства, и потащила за собой:
– Пойдем-пойдем!
– А меня ты ему тоже так представишь? Просто друг?
Не стоило ему об этом спрашивать… Ведь он и был мне просто другом, и должен был понимать это.
И он понял. Именно потому, что я ничего не ответила.
Остановившись, Никита неловко скривил побледневший рот и отнял у меня руку:
– Знаешь… Я лучше домой. Устал как собака.
Я ухватилась за последнее слово, чтобы хоть как-то спасти ситуацию:
– Кстати о собаках! Ты не передумал?
Он снова бросил взгляд на мои окна:
– А этот… Его ты тоже пригласила?
– Никита, – произнесла я как можно строже, – этот парень сейчас на грани жизни и смерти. Ты же не хочешь, чтобы с ним случилось что-то плохое?
– Да мне по фигу, если честно, – отозвался Ивашин удивленно. – Я его в глаза не видел.
– Вот пойдем, и посмотришь!
– Врага надо знать в лицо? – пробормотал он.
Я шлепнула его по руке:
– Он тебе не враг!
– Но и не друг.
– А как же: друг моего друга – мой друг?
– Кто это сказал? – спросил Никита с подозрением.
Я понятия не имела, и это почему-то рассмешило нас обоих. И смех, как всегда, растопил те нелепые и всем мешающие наросты, которые ни с того ни с сего возникают между людьми. Никита мгновенно превратился в себя самого – легкого и улыбчивого парня, с которым можно болтать часами и столько же молчать, не испытывая неловкости.
– Ну ладно, пошли, – согласился он, и мы направились к моему подъезду, обмениваясь только улыбками, но не словами.
Кажется, отец Александр Мень писал о том, что такая свобода молчаливого общения и есть признак настоящей любви… Не знаю. Я как-то иначе представляла себе истинную любовь. Мне казалось, что она, скорее, сумасшествие, чем душевный покой. От нее лезешь на стену, если несколько часов молчит телефон, и воспаряешь к облакам, когда в трубке наконец-то раздастся его голос. Она мешает спать, заставляя часами крутиться в раскаленной постели, а когда ты все же окунаешься в сон, то попадаешь в ловушку, вновь видя то лицо, хотя бы осязать которое кончиками пальцев хочешь больше всего на свете. И боишься ничуть не меньше…
Все это не имело к Никите ни малейшего отношения. И уже тем более – к Сережке Малышенкову. Даже смешно…
К моему удивлению, они встретились довольно мирно, даже не обменялись испепеляющими, злобными взглядами.
– Здорово, братан. – Серега первым протянул руку, и я мысленно поблагодарила его за это. – Жрать хотите? Я там сварганил какую-то фигню.
То, как грубовато он заговорил, выдало, до чего Сережка разволновался. Не из ревности, конечно! Я привела в дом незнакомого парня, и он понятия не имел, можно ли доверять Никите. Вдруг он сдаст его? Не врачам, так скинхедам…
– Никита работает с Артуром, – пояснила я, чтобы он успокоился.
– А! – воскликнул Сережка. – Тогда все норм. Этот Артур – мужик что надо…
Никита обрадованно подхватил:
– Это точно. У нас в СК много настоящих мужиков, но Артур Логов – особенный.
«Особенный человек, который неизвестно чем сейчас занимается», – почему-то у меня душа была не на месте.
И пока мы втроем уминали на кухне на удивление вкусную макаронную запеканку, а пацаны трещали так, точно знали друг друга с пеленок, я пыталась представить, что сейчас делает Артур. Лежит на диване и смотрит в потолок? Или отмокает в ванне, чего хотелось и мне? А может, он торопился на свидание?
Не могу понять, почему мне так нестерпимо понадобилось своими глазами увидеть, что происходит за дверью его квартиры… Но я незаметно выскользнула из кухни, торопливо оделась и выбежала из дома. Кажется, эти двое даже не заметили моего исчезновения: они на полном серьезе обсуждали какую-то новую компьютерную игру. Кто бы мог подумать, что сотрудника Следственного комитета России это может так возбуждать?
Такси подвернулось почти сразу, и я скороговоркой назвала адрес Артура. Смуглолицый, белозубый водитель обернулся и умоляюще сделал бровки домиком:
– Слушай, говори сам с этой штукой, а?
И протянул мне смартфон в включенным навигатором. Бурчать: «Понаехали тут!» – я не стала. Мне сразу вспомнилось то, что Сережка говорил о мигрантах: пашут за копейки и все деньги отправляют своим семьям. Другого выхода нет. Разве иначе они потащились бы в чужую страну, чтобы терпеть насмешки и прямые издевательства. Даже со стороны навигатора…
Поэтому я просто произнесла название улицы и дома и ужаснулась, увидев, что расчетное время в пути – пятьдесят минут. Улицы уже были забиты машинами, которые везли своих хозяев с работы домой. Надо было ехать на метро, но мне казалось, что я физически не смогу сейчас окунуться в живую толпу. Так близко видеть чужие лица, вдыхать незнакомые запахи… Нет уж, лучше пятьдесят минут в такси. Здесь я, по крайней мере, не обязана смотреть в окно. На сегодня моя норма слияния с жизнями других людей перевыполнена.
Кажется, я успела даже вздремнуть под восточные мотивы, пока мы переползали из одной пробки в другую. И мне ничего не снилось… Разбудил звонок Никиты:
– Саш? А ты куда делась?
– Мне нужно было уйти, – буркнула я спросонья. – Не хотела вас отвлекать. Ты еще у меня?
– Ну да, мы тут фильм собрались посмотреть.
– И заметили, что меня нет…
– Извини.
– Что за фильм?
– «Не смотри наверх».
– Я уже его видела. Смотрите без меня. Хороший фильм. Я вернусь, пока он идет.
В его голосе зазвучало облегчение:
– Точно?
– Обещаю.
Но вернулась я еще раньше.
Обнаружив, что дверь в квартиру Артура не заперта, я перепугалась так, что ноги стали ватными и захотелось осесть прямо на лестничную площадку. Но заставила себя, стиснув зубы, приоткрыть ее и беззвучно (как я наделась!) вошла в темный коридор. В этой квартире я была несколько раз, но все как-то набегами – мы заскакивали что-нибудь захватить или перекусить и неслись дальше, потому что у нас вечно была куча дел. А сейчас они все вдруг закончились…
Уже из коридора я различила этот странный, пугающий звук. Если б я не знала наверняка, что у Артура нет животных, то решила бы: рычит собака. Но эти звуки издавал он… Стоя на коленях посреди комнаты, он рыдал над большим портретом моей мамы, лежавшим на полу. Видимо, Артур снял его со стены, хотя раньше я не видела его тут. Наверное, портрет висел в спальне, куда я никогда не заходила.
Он был жутко пьян – запах чувствовался на расстоянии метров пяти, которые нас разделяли, а на столе стояла пустая бутылка из-под водки. И никакого стакана… Он пил из горла? Что-то бормоча, Артур стонал, склонялся к портрету и целовал мамино лицо. Воздух сгустился от исходившей от него боли. Он корчился так, точно его пронзало током. Наверное, так и было…
Ему ничуть не полегчало за эти полгода, а история пугающей любви, которую мы узнали в Щербинке, заставила его содрать тонкую коросту с живой раны. Вот что стало для него самым мучительным в сегодняшнем дне: этот Костя хоть что-то попытался сделать для любимой женщины… Вряд ли он собирался превращаться в монстра, но со злом всегда так: захочешь пройти по краешку, а оно затянет тебя с головой.
Я не стала вслушиваться в слова – они предназначались не мне. Осторожно отступив, вернулась в коридор, тихонько выскользнула за дверь и щелкнула замком, чтобы никто больше не увидел Артура таким…
Надеюсь, он не расслышал.
У сидевшего напротив подозреваемого было такое же открытое лицо, как и у Яны, его невесты. Раньше Никита Ивашин был убежден, что в чертах преступников, особенно убийц, нетрудно разглядеть отпечаток злобы, коррозией разъевшей душу. Нечто острое, хищное должно быть в таких лицах… И глаза! У них ведь должен быть пустой, холодный взгляд, выдающий человека без сердца.
Но уже первое дело, которое они раскрыли с Логовым, заставило этот стереотип рассыпаться, подобно башне из песка. Мало ли, что ты ее возводил столько лет! Теперь перед ним сидел круглолицый Константин Кобылянский, и тоже ничего пугающего в нем не было. Даже фамилия и то забавная. Дурацкая какая-то! Яна взяла бы ее во время регистрации? Любила ли она его так же, как он – чтобы пойти на чудовищное убийство? И не одно…
«Да ведь она бросилась спасать его! – вспомнил Ивашин. – На глазах у следователя… Не испугалась, что ее притянут за соучастие. Лишь бы его уберечь от ареста».
Никита вздохнул: а потом узнала, что ее Костя убил Таню… Какие мысли одолевали Яну, когда она сидела на крыльце своего дома? Никита едва сдержался, чтобы не поежиться: страшно представить… Не ушла ведь… Смотрела, как ее жениха в наручниках сажают в машину. Что она чувствовала в те минуты? Способна ли глубокая любовь так стремительно переродиться в жгучую ненависть?
Сейчас Кобылянский был без наручников и выглядел скорее булочником, по ошибке схваченным во время уличных беспорядков, а никак не серийным убийцей. Поднимая растерянный взгляд на Логова, он часто моргал, и в его карих глазах возникала детская мольба: «Отпустите меня, я больше не буду!» Как мог такой человек снять скальп с пожилой женщины?!
Но его отпечаток уже совпал с оставленным на перстне, который убийца пытался снять с трупа Шалимовой. А слова признания капали с дрожащих губ, и бесстрастный диктофон фиксировал каждое:
– Восьмого сентября я подкараулил Кузьмичеву, когда она утром шла на работу. Я следил за ней… Точно знал, когда она приезжает. Было еще темно, она шла по тропинке через сад.
Шмыгнув, Константин поднял глаза на Логова и доверительно произнес:
– Почему-то люди боятся ходить в темных местах только вечером… Вы не замечали? Утром им кажется, что с ними ничего не может случиться.
– Дальше, – сухо оборвал его Артур.
Обычно он был разговорчивее даже с подозреваемыми. Никита объяснил себе: преступник уже начал давать признательные показания, теперь нет необходимости его раскручивать. А симпатии к нему Логов точно не испытывает, какой смысл притворяться?
– Я схватил ее сзади за горло и сразу сжал так сильно… Она даже пикнуть не успела. Но я сказал ей в самое ухо: «Это тебе за Дашу Ковальчук». И она вся прямо забилась у меня в руках… Вспомнила. – Кобылянский улыбнулся. – Я специально назвал Дарью Алексеевну Дашей, чтобы эта гадина…
– Кузьмичева.
– Да. Чтобы Кузьмичева поняла, о ком речь. А то по имени-отчеству она и не сообразила бы, да? Я это продумал.
– На вас были перчатки?
– Ну конечно! Я не собирался выдавать себя.
– Вы перетащили тело в подвал. Он был не заперт? Или вы взломали замок?
Кобылянский покачал головой:
– Ни то и ни другое. Я стащил у охранника связку ключей. А он решил, что посеял их где-то, просто сделал дубликат. Я открыл подвал ключом и занес ее туда…
Ничем не выдав своего отношения к тому, о чем рассказывал подозреваемый, Артур спросил:
– Для чего вы сняли скальп?
– Ну как? – удивился Костя. – Я думал, вы догадались…
– Психологическое давление на Шалимову? Вы надеялись, что она увидит скальп на рее из больничного окна?
Круглое лицо порозовело от удовольствия:
– Я точно знал, что в этом месте его будет видно из окна сестринской! Я же работал в этой больнице электриком.
– Когда? – Этого Логов не знал.
– В том году уволился. У меня с тех пор дома мешок из-под муки валялся – повар мне в него как-то макарон насыпал, жрать было нечего. Выручил. Я этот мешок решил использовать, чтоб вы в больнице искали мстителя…
– Мстителя. – Логов зло хмыкнул. – Получается, вы готовили это убийство несколько лет?
Чуть закатив глаза, Кобылянский подсчитал:
– Года четыре. Почему-то раньше мне не пришло в голову… А потом вдруг осенило! Знаете, идеи всегда прихо…
– Дальше.
– Ну вы же все поняли про фонарь и камеру на детской площадке, да? Я ее прикрыл, когда лампу менял, никто и внимания не обратил. Вот пацанов я никак не мог предусмотреть. Я надеялся, скальп подольше провисит. Но эти чертовы подростки…
– Дальше.
– А потом вы появились…
Чуть навалившись на стол, Артур с интересом прищурился:
– Вы следили за местом преступления? Откуда?
– Квартиру снял на три дня. С запасом на всякий случай. У меня бинокль есть, еще батин, он с ним на охоту ходил. Его там и подстрелили… случайно. Возможно.
– Когда? – быстро спросил Артур.
– Года четыре назад.
– В то же время, когда вы начали продумывать это дело… Вы застрелили отца?
Он испуганно завертел головой:
– Нет! Это правда не я!
– Верю, – спокойно отозвался Логов. – Но на вас, видимо, его смерть сильно подействовала…
Неожиданно Костя всхлипнул:
– Он таким классным был. Почему он должен был умереть? Рано же! А всякие твари живут… Не заслужили ведь, а живут. Мамка у меня сильно пьющая… А батя все равно ее не бросил. Как и Янин отец.
– Это тоже вас объединяло, – проговорил Артур. – Семейные трагедии… Понимаю. Значит, вы наблюдали за нами из окна съемной квартиры?
Кобылянский кивнул:
– Я за вами потом все время следил. И за вашей девочкой тоже. Той, беленькой… Когда она возле Тани начала крутиться, я понял, что пропал. Она разболтает вашей…
– Разве Таня знала о том, что вы совершили?
– Я думал… Мне казалось, что она догадалась… Она же не дура была, хоть и попала в психушку. Сама легла. Я ее отговаривал. И брякнул сдуру, что не стоит ей туда соваться. Нечего ей там делать! Скоро этой старой истории и без того конец. Не послушалась… Когда вы в больницу нагрянули с допросами, Таня точно догадалась, кто Кузьмичеву пришил.
Артур покачал головой:
– Она никому ничего не сказала…
– Пока. Но ваша девочка крутилась возле нее, все вынюхивала. Разговорила бы ее. У Тани сроду подружек не было, она растаяла бы, – упрямо повторил Костя.
– Охотничье ружье, из которого вы убили Татьяну Мамонову, отцовское?
Тот угрюмо кивнул.
– Где оно сейчас?
– Дома.
Даже Артур неподдельно удивился:
– Вы притащили домой орудие преступления?!
– Оно же всегда было дома. Мамка могла хватиться… Я думал, теперь меня не найдут, – тихо признался Костя. – Я же был очень осторожен. А как вы вообще на меня вышли?
– Сердце подсказало, – огрызнулся Логов. – Перейдем к убийству Шалимовой. Зачем вам понадобился ее перстень?
– Он же не ее! А Яниной мамы… Я вернуть хотел. Не из рук в руки, само собой! Подбросил бы в палисадник, Дарья Алексеевна выходит посидеть там. Я рассчитал бы место так, чтобы она сама нашла.
– Расчетливый какой, – проворчал Артур. – А где фотография, которую вы забрали из дома Шалимовой? Кто на ней?
– Да эта Шалимова с Дарьей Алексеевной… А Кузьмичева фотала. Тогда же не делали селфи.
Представив, Костя произнес почти с нежностью:
– Янина мама там молоденькая такая… Красивая. И перстень еще у нее на руке.
– Как вы узнали о существовании этой фотографии?
– От Дарьи Алексеевны… Она иногда бормочет такое, непонятное… Но тут я догадался, что она видит сцену из прошлого. И она по имени Шалимову называла – Альбиной. Просила не снимать ее в больничном халате. Ну, я сложил два и два…
Никита решился вступить в разговор:
– Зачем они вообще сделали этот снимок? Это же улика.
Во взгляде Логова он считал удивление: кажется, он и забыл о присутствии Никиты… Это выражение сменилось жалостью: «Ты действительно не понимаешь?» Смутившись, Ивашин заторопился, выдавая одно предположение за другим:
– Шалимова, глядя на снимок, упивалась тем, что изуродовала такую красоту? Вышла победительницей, хоть и потеряла Олега Зинченко… Это тешило ее эго? Скрашивало одиночество?
Едва заметно ухмыльнувшись, Артур только кивнул, но Никита прочел в его глазах: «Садись, пять».
– Или истинной причины мы уже не узнаем, – вздохнул он.
– Важнее другое, – заговорил Логов, обращаясь к подозреваемому. – Как вы узнали об этой фотографии? Для чего вы ее выкрали – понятно. Чтобы не осталось ничего, что связывало убитую санитарку Шалимову с Дарьей Ковальчук.
– Вы ведь раскопали бы…
– Мы и так раскопали, – напомнил Артур. – Сумка Шалимовой вам потребовалась только ради ключей от ее квартиры, деньги вас не интересовали.
Кобылянский помотал головой.
– В этом я и не сомневался, – заверил Логов. – Где сейчас эта сумка?
– Выкинул в мусорный бак. На бегу где-то… В каком-то дворе.
Подумав, Артур махнул рукой:
– Вернемся к первому убийству. Почему вы были уверены, что Шалимова заметит скальп на рее? Издали вообще не разберешь, что это… Тряпка какая-то болтается.
– Так я же позвонил ей! – Константин широко улыбнулся. – Ее номер я разузнал, когда еще в больнице работал. Их обеих, на всякий пожарный… И с городского таксофона набрал ее. Посоветовал полюбоваться, как развеваются на ветру волосы ее подруги.
– Жестоко…
– Жестоко?! А с ними можно по-другому? Они ведь заслужили такой кары!
– Ка-ары?! – протянул Артур. – То есть вы философскую основу подвели под свои преступления.
Он гордо вскинул голову, и Никита с сожалением увидел, как Кобылянский смешон:
– Это была месть.
Но, вспомнив о Тане, слегка сник:
– И самозащита…
– Вы так тряслись за свою шкуру, что убили ни в чем не повинную девушку, – в голосе Логова зазвенел лед.
– Мне… Я сожалею об этом! Но только об этом. А те мерзкие тетки заслужили смерть!
Глядя ему прямо в глаза, Артур отчетливо произнес:
– Годами они обе ухаживали за больными людьми. Пациенты ими были очень довольны, я спрашивал. Они многих вернули к жизни… Разве тем самым они не искупили свою вину за то, что спьяну натворили в юности?
– Вот именно поэтому, что вы так думаете, мне и пришлось взять дело в свои руки, – с такой же холодной настойчивостью проговорил Кобылянский. – Никто не наказал их по закону. Где ваши доблестные органы были десятого июня девяносто восьмого года, когда эти твари сожгли больной девушке волосы и лицо? Жизнь ее сожгли! И не только ее…
Никита замер, ожидая ответа Артура Логова, но тот промолчал.
Когда подозреваемого увели в камеру, Ивашин неуверенно предположил:
– Возможно, он невменяем? Столько лет, да? Просто одержимость какая-то…
Он ждал, что Логов ответит определенно: будет ли проводиться психиатрическая экспертиза и каковы, на его взгляд, шансы признать Кобылянского сумасшедшим? Но вместо всего этого Артур пробормотал нечто невразумительное:
– Каждый корчится в собственном адском пламени…
Как возникает ощущение, что этот человек может стать твоим другом? Не сетевым френдом, а живым, настоящим другом, с которым можно не только проговорить полночи, но и вместе совершить что-то доброе, и его не придется даже уговаривать, раз тебе это нужно.
Все хотя бы примерно представляют, как вспыхивает любовь с первого взгляда. Все это кипение крови, тахикардия, потеющие ладошки… Но зарождение дружбы волнует ничуть не меньше. Я помню, как со всех ног неслась в школу в пятом классе, когда наш класс объединили с другим и меня посадили за одну парту с глазастой девочкой, у которой была длинная черная коса. Ее звали Катей, и она сразу предложила мне дружить, водя по губам кончиком косы. Может, это движение околдовало меня?
Собственно, за всю мою жизнь она была единственным человеком, сделавшим такое предложение. Мне даже тогда оно показалось достаточно странным… Как будто она позвала меня в буфет или прогуляться. Я уже зачитывалась «Двумя капитанами», и дружба для меня была чем-то очень важным, может быть, даже самым важным в жизни. Разве можно ее просто предложить?
Но у нее было имя Кати Татариновой… Разве можно отказаться от дружбы, осененной тенью любимого романа?! Да и других подруг у меня не имелось… В классе меня звали Головастиком. Думаю, только потому что я была маленькой и башковитой, а это нравилось не всем. Но голова у меня была вполне пропорциональна телу, я не выглядела головастиком. Или просто не замечала этого?
– Расскажи мне про Димку, – ласково просила Катя, когда мы выходили на перемену. – И про Федю.
Мне тогда больше хотелось носиться с мальчишками в догонялки, чем болтать про них, но Катя смотрела так, что отказаться было невозможно. Пару недель мы провели в чисто женском общении, и хотя порой становилось скучновато, ведь мои одноклассники не казались мне увлекательной темой, но я чувствовала себя абсолютно счастливой. В школе меня ждала настоящая подруга! Только ради этого стоило нестись туда со всех ног…
Но однажды я влетела в класс и увидела Катю за другой партой. Рядом с тем самым Федей, которого она выбрала по моим рассказам. И они уже вовсю увлеченно болтали о чем-то! А Катя водила по губам кончиком темной косы… На ее месте за нашей партой на первом ряду сидела двоечница Людка Лиходеева, от хохота которой у меня звенело в ушах.
Я несла своей подруге новый коллаж, который готовила весь вечер, – мы тогда увлекались этим. Уже видела, как вспыхнут ее большие карие глаза, как она обрадуется моим находкам… Это был последний коллаж, который я сделала в жизни, и он упокоился на дне мусорной корзины в школьном туалете. Мне было одиннадцать лет.
С тех пор я не дружила с девчонками и не чувствовала потребности в этом. О том, что меня по-настоящему интересовало, можно было поговорить и с мальчишками. Но где-то внутри меня, в памяти тела или души, до сих пор сохранился тот великолепный трепет, испытанный несколько лет назад…
Поэтому, когда я вернулась домой, проведав Артура (о чем он так и не узнал, к счастью!), и увидела, какими мои мальчишки выглядели взбудораженными и счастливыми, то лишь порадовалась за них. Конечно, они списали это на то, какой классный фильм посмотрели, и по очереди пытались пересказать мне сюжет, хоть и знали, что я видела его.
Поскольку никаких сомнений в их ориентации никогда не возникало и шипперить их я не собиралась, то страшно обрадовалась тому, как легко они оказались на одной волне. Причем до такой степени, что Никита предложил Сережке перекантоваться у него, раз возвращаться домой пока опасно. Это куда удобнее, чем путаться у меня под ногами… И тот радостно согласился.
Что меня удивило – Никита все же нашел время прочитать мой рассказ. Позвонил, когда я уже собиралась отключить на ночь телефон, и мне показалось, что голос его срывается от радости:
– Сашка, это же здорово! Как ты такое придумала? Не, ну похожие мотивы встречались, конечно, но у тебя это так… жизненно, что ли… Черт! Я не умею говорить о литературе. Наверное, у Артура лучше получится. Он уже прочитал?
– Я ему еще не показывала. Больше никому пока…
Никита замолчал. Потом проговорил совсем тихо:
– То есть я – первый?
Речь шла только о чтении рукописи, но я почувствовала, что сделала его счастливым. И подтвердила:
– Ты – первый. И знаешь, Никита, я рада, что это именно ты.
Счастливый человек способен свернуть горы…
Я убедилась в этом, когда Никита Ивашин развернул бурную деятельность и втянул в нее Сережку. Впрочем, тот был только рад втянуться во что-то стоящее.
Даже с большим энтузиазмом, чем я, они взялись продумывать, как будет устроен наш приют. Мне не хотелось лишний раз появляться в опустевшем и гулком от уныния отцовском доме, и я отправила мальчишек одних. Сережка нарисовал план каждого этажа, и они составили перечень, в каком крыле что будет расположено, учитывая гостиницу для хозяйских собак, которым потребуется платная передержка, и несчастных женщин, сбежавших из собственной жизни.
Участок ребята тоже зарисовали и прикинули, где поставить утепленные вольеры для собак, в каком углу соорудить площадку для выгула.
– А ОКД они у нас будут проходить?
– Слушайте, их подальше или поближе к детскому городку?
Мне хотелось, чтобы дети подружились с собаками, и я решила, что в моем приюте буду принимать только единомышленниц. Имею же право?
Пока мы старались не заглядывать в отдаленное будущее и не гадали, что станет с собаками и с нами, когда кончатся деньги от продажи Никиткиной квартиры. Это же миллионы! Разве собаки могут столько сожрать? На крайний случай у нас оставалась моя квартира… Надеюсь, к тому времени я отойду настолько, что смогу поселиться в доме отца вместе со всей этой сворой собак, друзей и жертв абьюза. Собачья гостиница была небольшим подспорьем в нашем деле… А на квартиру Артура мы не покушались – вряд ли его устроит такая компания! Но мы договорились с ребятами, что у нас будет гостевая комната на случай, если Артур или кто-то другой останется переночевать.
Думать о том, что через несколько лет он вообще перестанет интересоваться моей жизнью, мне было невмоготу.
Когда Артур сообщил мне, что Яне отдали тело сестры, я тут же позвонила Никите, ведь это был вечер пятницы, значит, в воскресенье мы могли отправиться в Щербинку. Серега, конечно, увязался с нами, они теперь были неразлучны. И это меня только радовало, ведь они спасались друг другом. Я со своим одиночеством уже сжилась настолько, что мне никого не хотелось впускать в свою жизнь. Кроме Артура, конечно… Он, как и раньше, заезжал ко мне утром с круассанами и поднимал ни свет ни заря, хотя мне абсолютно нечем было заняться.
– Пиши, – строго приказал он, когда я показала ему новый рассказ. – У тебя получается, Сашка. Правда. Мама гордилась бы тобой.
О чем бы мы ни говорили, мама присутствовала во всем, и я была безмерно благодарна Артуру за то, что он дорожит памятью о ней ничуть не меньше.
Когда он улетел на работу, я убрала со стола, помыла чашки и разноцветные тарелочки, которые Артур купил специально, чтобы с утра у меня поднималось настроение. На них были такие замысловатые загогулины, что можно было долго рассматривать их и дорисовывать фантастические образы.
Потом я с некоторым страхом вошла в свою комнату и, забравшись на диван, открыла ноутбук, чтобы еще раз перечитать рассказ «Единственный поезд», написанный позавчера. Я и не ждала, что Артур прочитает так быстро… В этой короткой истории неожиданно для меня самой слились нынешний сентябрь, моя тоска по собаке и невидимая печаль, разлитая в воздухе:
«Уже исходил дождями сентябрь, когда Дюк хоронил свою собаку. Он нес на руках окоченевшее, так и не успевшее вырасти тело Рэя, и тот покачивал головой в такт шагам: да, да, я все понимаю…
Отвергнув мысль о том, чтобы упаковать тело в мешок и тащить не Рэя, а так – поклажу, Дюк озадачивал редких прохожих, которые потом глядели ему вслед, пряча побледневшие от близкого дыхания зимы лица.
Он принес Рэя в бор и уже здесь укутал его в мешок от дождя, чтобы тот мог спокойно дождаться, пока хозяин соорудит могилу. Копать было трудно, то и дело встречались жилистые сосновые корни, а Дюк не догадался захватить с собой топор. Можно было сбегать домой, но он боялся оставить Рэя одного: по бору часто шастали подростки и могли обидеть щенка. Он принялся яростно рубить корни лопатой, приговаривая: “Мало тебе, Дюк, мало!” От боли, разраставшейся с того мига, как Рэй затих у его колен, страдальчески оскалив едва сменившиеся зубы, Дюк быстро слабел и только громче всхлипывал на взмахе: “Так тебе… Так тебе…”
В смерти Рэя он считал повинным только себя: если б он зарабатывал побольше, если б половина зарплаты не уходила на алименты, если б не поскупился поставить прививки, щенок был бы сейчас жив.
Он швырнул лопату и поплелся к Рэю. Сунул в мешок руку, погладил холодную гладкую шерсть.
“Даже подшерстка у доберманов нет, – подумалось ему некстати. – Озябнет…”
– Никогда, – каркнул над головой ворон, и изо рта Дюка брызнул хриплый вопль.
За деревьями кто-то весело прокричал:
– Бегом, бегом! Уже насквозь мокрые!
Дюк отшатнулся от Рэя, прикрыл его мешком и вернулся к могиле.
Засыпая щенка землей, он уже не плакал, старательно отделывая могилку, чтоб не затерялась.
“Памятник бы поставить, – думал он, шагая к дому. – Настоящий, мраморный. Да хоть железный… Только где взять деньги?”
Дождь уже утих, но Дюк не усмирял шага.
– Дюк, – окликнули его во дворе. – Ты чего с лопатой? Клад искал?
Он не обернулся, забежал в свой подъезд.
“Все Дюк, – мрачно подумал он. – Скоро уж сорок лет, а никак до Дюкова не вырасту”.
Дома он собрал подстилку и миску – подальше от глаз, доел сваренный вчера Рэю суп. Ему было тошно, как с похмелья, но Дюк упрямо пихал в себя ложку за ложкой.
“Самый лучший, самый умный, самый красивый…”
Суп фонтаном выплеснулся в тарелку. Дюк вылил все в унитаз, оделся и вышел из дома.
“Не дай бог, закрыто, – забеспокоился он, подходя к церкви. – Времени-то уж сколько…”»
Церковь была пуста, когда он вошел, но тут же на пороге возникла старушка, строго оглядевшая его измазанную землей куртку.
– Я это… Свечку поставить. За упокой души. Можно?
– Это можно, – отозвалась старушка, смягчаясь. – Одну будешь? Маленькую, большую?
– Ма… Нет, большую, – выдавил Дюк и спохватился. – А за собачью душу можно?
– Можно, Господь каждую живую тварь приветит.
Дюк подождал, пока она принесла свечку, робко поглядывая на безгрешное лицо Христа. Было неловко и страшновато, как в детстве, когда отец звал его для беседы об очередной шалости. Каждый раз Дюк мечтал: лучше бы выдрал. Но отец только взирал на него с высоты своего интеллекта и жег язвительными словами.
– Куда лучше ставить-то? – спросил он, озирая недоступно красивые лица икон.
– Николаю-угоднику ставь. Он за всех заступник.
– А Самому нельзя?
– Николаю ставь, – сурово приказала старуха, подбирая губы, и Дюк послушно направился к указанной иконе.
Стараясь не погнуть податливую свечку, он подхватил суетливый огонек, укрепил свою мольбу меж другими, такими же неуверенно дрожащими.
– Ты бы простил меня, Рэй, – прошептал он, глядя в испуганно метнувшийся огонек. – Как я жить-то буду, если ты меня не простишь?
Пламя затихло, набрав силу, строго устремилось к небу, скорбя тихими слезами.
– У него и грехов-то не было, – умоляюще сказал Дюк стоявшей на страже старухе. – бог его примет, ведь правда?
– Тебе больше о своей душе думать надо.
– Да о своей-то я еще успею, а он уже там. На суде.
– Какой собаке суд? Ему хорошо сейчас.
– Может, лучше, чем здесь? – с надеждой предположил Дюк, моргая на свечку. – У меня и мяса-то почти не было. Мне ведь его задаром отдали, у него лапа сломана была.
– От чего помер-то?
– Чумка. Черт бы ее побрал!
– Не чертыхайся! – одернула старуха и выглянула во двор. – Смеркается…
Дюк заторопился:
– Да-да, я ухожу. Чего уж…
Его встретил печальный осенний ветер, наполненный сладким гниением листвы. Дюку казалось, что легкий свист поет ему о смерти, но в этом пении не было трагического надрыва. Дюк шел по искрящемуся под фонарями асфальту и думал о Рэе. За четыре месяца он успел поверить, что возрождение возможно, что ему еще достанется немного любви и все-таки стоит тянуть эту пожизненную лямку. Что-то уже начинало меняться: собачники обращались к нему на «вы», и Дюк вел с ними значительные разговоры о достоинствах той или иной породы.
И во дворе Дюк становился заметной фигурой. Без Рэя он вновь превращался в неинтересного, никем не любимого человека по кличке Дюк.
Возле подъезда он опустился на влажную скамью, съежился от вкрадчивой зябкости и пожалел, что бросил курить.
“Из экономии, – злобно припомнил Дюк. – Все экономлю! А жизнь-то профукал…”
Ему вдруг вспомнилась девушка его молодости, веселая, с мечтательно устремленным вверх носиком, и Дюку подумалось: женись он на ней, возможно, и поплыл бы по другому рукаву жизни. Но она обиделась (Дюк считал – ни за что!), когда в автобусе он не заплатил за нее штраф. Ну просто растерялся, оглушенный названной суммой. Это теперь рубли пригоршнями бросают попрошайкам, а тогда… Болезненного Дюкова замешательства оказалось достаточно, чтобы выскользнула из рельса крошечная гаечка и рухнул со стоном состав под откос. А Рэй… Да в Рэе ли дело? Он просто метнулся под колеса, по-собачьи не колеблясь, пытаясь удержать, вернуть единственный поезд на верный путь, но куда там! Его смяло, размазало по мокрой траве, только и успел, что зубы стиснуть. Все молча… Любил молча и умер без стона.
Дюк поднялся, машинально взглянул на свои окна и крякнул от изумления, увидев свет на кухне. Пугаясь каждой проносившейся мысли, тяжело дыша, он взбежал на третий этаж, чуть слышно вставил ключ в замочную скважину, рванул дверь.
– Господи помилуй! – воскликнула жена, хватаясь за грудь. – Заикой оставишь… А я тут решила зайти. Думала, может, помочь чего… Про собаку твою дети узнали, что померла. Со мной просились. Чего молчишь? Зря пришла? Ну ты и напугал меня, до сих пор сердце стучит.
“Это не сердце, – подумал Дюк, шагнув к жене и умоляюще заглянув в глаза. – Это поезд пошел. Пошел все-таки…”»
Вряд ли персонаж Сашкиного рассказа читал Эдгара По, на которого она намекнула, приплетя ворона, каркнувшего: «Никогда». Артур хотел было сказать ей об этом, но решил не расстраивать. Когда человек делает первые шаги, важно не сбить его с ног, чтобы не угодил под тот безжалостный поезд, что размазал маленького Рэя.
– Я становлюсь чертовски сентиментальным, – пробормотал Артур вслух, дочитав Сашкину рукопись и вытерев слезы. – Гимназистка, да и только…
Вроде ничего особенного и не было в этой истории, которую она почему-то сочинила, но после ему никак не удавалось уснуть. Только сон наползал теплым туманом, как доносился взволнованный стук металлических колес, и Артур вскидывался: «Поезд?! Откуда?»
Сообразив, что звук лишь померещился, переворачивался на другой бок, потом ложился на спину, смотрел в потолок, придавленный мыслью: «А что с моим поездом? Он теперь в тупике навечно?»
Потеряв надежду уснуть, Артур взял телефон и убедился, что Сашка тоже еще не спит. Написал ей: «Отличный рассказ. Но чертовски печальный… Хочешь, я подарю тебе щенка добермана?»
Она сразу отозвалась: «Скоро у меня будет целый приют!»
«Это не для приюта, – пояснил он. – Это будет ТВОЙ щенок».
Почему-то он был уверен, что Сашка страшно обрадуется. Но она вежливо отказалась: «Спасибо, но не надо. Я слишком привяжусь к нему, я себя знаю… А он может умереть, как Рэй. Приютских я не буду считать своими…»
Об этом Артур не подумал. И это было так глупо с его стороны, что он чуть не запустил телефоном в стену.
– Вот же болван!
И дал себе зарок больше не поднимать эту тему. Себе дороже – теперь точно не уснуть. Но, как ни странно, тут же уплыл, именно уплыл и вышел, как дядька Черномор, из морской волны на берег солнечного тихого городка. Бывают ли такие на побережье? Везде ведь отдыхающих – не протолкнуться, никакого удовольствия от такой жизни…
Но в его сне все было иначе: извилистые мощеные улочки были пусты и приятно молчаливы, хотя город не выглядел вымершим. Присутствие жизни, дыхание моря чувствовались повсюду, где проходили они с Сашкой, подыскивая себе дом. В той реальности они собирались вместе поселиться у моря, и это ни одному из них не казалось противоестественным. Разве они не стали уже родными людьми, которым вполне удобно жить под одной крышей?
Она касалась узкой ладонью теплых стен, тянулась к старомодным открытым ставням, поднимала персики, валявшиеся под ногами… И каждый ее жест добавлял жизни этому иллюзорному миру, уже ставшему настоящим, поэтому Артура ничуть не удивило, что длинная набережная, похожая на ялтинскую, вывела их на МКАД, за которой знакомо высились новостройки Москвы.
– Прекрасно! – сказал он Сашке во сне. – Живешь на море, а столица под боком. Лучше не придумаешь. И на работу недолго добираться.
Обернувшись, она улыбнулась и что-то сказала, но ее ответ заглушил пароходный гудок, вынырнувший из детства… И, внезапно проснувшись, Артур сморщился от сожаления о том, что не расслышал Сашкиных слов. Весь день его не оставляло ощущение, будто в них было нечто очень важное. Но ее Артур спросить об этом не мог, ведь этот сон не был разделен ими…
«Сейчас она откроет этот собачий приют и навечно врастет в подмосковную землю, – скобля лезвием подбородок, думал он с неожиданным сожалением. – Мы уже никогда не уедем на море… Может, и к лучшему? Чем там заниматься?»
И вдруг сообразил, что ее-то поезд уже вышел из пункта А, электровоз потянул за собой невесомый состав из коротких рассказов, которые потом перерастут в повести, а может, и целые романы. А писать прозу можно где угодно, и на побережье вдохновение будет соленым бризом врываться в окна с самого утра… Сашке ведь нравилось на море. Только не в Евпатории, с ней связано слишком много тягостного… Почему бы не выбрать окрестности Сочи? Какой-нибудь маленький уютный поселок…
– А ты что там собираешься делать? – спросил Артур, глядя в зеркало. – Не обманывай себя… Через неделю взвоешь и запросишься в Москву.
Он не сомневался, что так и будет, поэтому даже не стал рассказывать Сашке свой сон – зачем сбивать ее с толку? Ей хочется спасать запуганных женщин с детьми и брошенных собак… Что может быть благородней? На старости лет и он сам, глядишь, прибьется к семье Сашкиных постояльцев. Не откажется ведь она приютить доброго друга? Не прогонит прочь?
– Никогда! – опять гаркнул эдгаровский ворон.
Ухмыльнувшись отражению, Артур наставительно произнес:
– Никогда не говори «никогда», – и набрал Сашкин номер: – Доброе утро! Проснулась? Ставь чайник. Я уже выезжаю.
Во время завтрака он повторил, как запал ему в душу ее новый рассказ, хотя сюжет в нем не был таким заковыристым, как в первом. А Сашка неожиданно призналась, что хочет наведаться в Щербинку, хотя это никак не было связано с рассказом. Или было? На каком-то глубинном, почти неуловимом уровне…
Ей все не давало покоя чувство вины: это она разрушила легенду о прекрасном рыцаре, вступающемся за честь возлюбленной. Ну, пусть не совсем за честь… Но это от нее Яна узнала, что младшую сестру убил самый близкий ей человек.
– Она узнала бы это в любом случае, – возразил Артур, покрывая круассан тонким слоем плавленого сыра с грибами.
Сочетались они не особенно хорошо, но иногда ему нравились подобные вкусовые эксперименты. Сашка следила за его действиями, не скрывая отвращения:
– Он же с шоколадной начинкой!
– Ничего страшного, – заверил Артур и со смаком отхватил половину круассана. – То, что произошло в семье этой Яны, конечно, страшнее. Но ты не реаниматолог, ты не обязана возвращать к жизни всех подряд.
– Я не всех, – возразила она. – Но ей же буквально не на кого опереться! Отец умер, мать – сумасшедшая, жениха тоже больше как бы нет…
– Она тебе кто? Подруга? Коллега? Родственница? Не бери на себя роль матери Терезы, надорвешься. Ее вера вела по жизни, а ты у нас не особо-то религиозна.
Сашка возмущенно мотнула головой:
– Но в бога я верю!
– Я знаю, знаю, – поспешил успокоить он. – Ладно, Саш… Ты – большая девочка, поступай, как считаешь нужным. Тем более если мальчишки с тобой поедут…
– А ты не хочешь? – тихо спросила она, рассматривая пористую сдобу в месте укуса. – С тобой мне всегда спокойней.
Показалось, будто теплая волна из его сна настигла и накрыла с головой, не замочив, только согрев. Улыбнувшись, Артур накрыл маленькую Сашкину руку:
– Мне тоже спокойней, когда ты рядом. Но, думаю, следователю, производившему арест Яниного жениха, не стоит являться в ее дом в роли помощника. Ты – лицо неофициальное, можешь себе позволить. Никиту она, может, и не запомнила. А Сереги там вообще не было.
Сашка торопливо перебила:
– Я поняла. Конечно. Это не очень удобно…
Поднявшись, Артур стряхнул крошки с джинсов и, не глядя на нее, посоветовал:
– Объясни Яне, что ей не стоит ждать возвращения Константина. Он не вернется. Три трупа – срок получит по полной… А ты ж его видела: если и выживет на зоне столько лет, то станет совершенно другим человеком.
– Он уже стал другим человеком, когда убил Таню. Разве Яна такого полюбила? Если б он разделался только с этими тетками-садистками, она, может, даже восхищалась бы им…
– Ты считаешь, месть достойна восхищения?
Сашка подняла свои небесные глаза:
– Нет. Это ты достоин восхищения… Ты справился с желанием отомстить убийце моей мамы.
– У меня тоже был порыв, – признался Артур.
– Но ты его подавил. И не только потому, что ты – следователь. Просто ты – настоящий.
Кто – она не добавила, а он не спросил. Чтобы уйти от этой неловкой темы, снова заговорил о Яне:
– Постарайся внушить ей, что не следует цепляться за прошлое. Оно не вернется… Нужно начать новую жизнь.
– Сесть в другой поезд? – спросила Сашка и точно прислушалась к чему-то. Может, к перестуку колес?
Артур улыбнулся:
– Видишь, ты все поняла. Надеюсь, Яна тоже поймет.
И сам мысленно заспорил с собой: «Что она должна понять? Что нужно как можно быстрее повернуться спиной к могилам, чтобы тебя самого не затянуло внутрь? Оттуда уже не выберешься… Я вот не могу… Наверное, никогда не смогу».
Приподняв подбородок, Саша произнесла с вызовом:
– Легко советовать, правда? А ты когда-нибудь сможешь начать новую жизнь? Где сейчас твой поезд?
– Где? – повторил Артур с удивлением.
И вдруг почувствовал себя заблудившимся ребенком, которому хочется ухватиться за руку этой девушки и умолять вывести его из мрачного, темного леса, где он застрял надолго и даже не пытался найти единственную тропинку. С траурных елей тут свешивалась паутина сожалений, готовая облепить лицо, забиться в глаза и навсегда лишить возможности видеть солнце… Дырявые пыльные лопухи под ногами не могли удержать радость… И отсюда давным-давно улетели птицы…
«Мне уже никогда не услышать их?» – подумал он с тоской и выдавил:
– Я… Я не знаю.
Она кивнула и протянула тоненькую руку, на запястье испещренную голубыми жилками:
– Вот и я тоже. Вот и я…