Всю двойственность отношения к Гомеопатам Целест ощутил с младенчества. Родился он искристым сентябрьским днем, заледенело-ломким, как рыжие листья под коркой первого льда, — первенец немолодой уже четы Альена. На радостях Верховный Сенатор объявил государственный праздник, народные гуляния и бесплатный глинтвейн каждому, кто сколько способен выпить. Вся столица — от Сената до подворотен — славила Адриана Альену и его маленького сына, а виновник торжества спокойно спал в колыбели красного дерева, завернутый в пеленки из драгоценного шелка — натурального шелка из-за дальних границ; под изразцовыми потолками роскошной детской плясали разноцветные блики — солнечные зайчики. В целом Мире Восстановленном, не говоря уж о Пределах не сыскать было существа прекрасней — во всяком случае, так думали мать и отец Целеста, а кто осмелится спорить с Сенатором и его женой?

Счастье продлилось три месяца. До первого теста.

Тест на Магнита проводился раз в три года — иногда "дар" проявляется внезапно, почти как одержимость. В роду Альена, впрочем, Магнитов не могли припомнить ни Адриан, ни его жена Ребекка, потому не опасались нести ребенка мрачным, закутанным в серо-белые одеяния ученым-Гомеопатам. Центральная лаборатория размещалась в Цитадели, одном из восстановленных храмовых коплексов; с давней той поры религия окончательно уступила место науке, и церковь стала вотчиной новой Инквизиции, ощетинилась громоздкими, похожими на стеклянных ежей с трубочками-колбами вместо игл, аппаратами и пропиталась ароматом реагентов. Религиозную полутьму сменили электрические лампы.

Целест громко вопил — ему не нравились едкие запахи, его пугали незнакомые люди с холодными жесткими руками, противные руки отобрали его у мамы, а потом больно укололи предплечье. Целест протестовал всеми силами, даже попытался укусить беззубыми деснами "обидчика".

Целест словно предчувствовал: его судьба "золотого мальчика" заканчивается, едва начавшись. Вердикт Гомеопатов звучал приговором: ярко выраженные способности Магнита. Будущий воин или мистик. Специализация выяснится позже.

Сын Сенатора? Какая разница… и потом, господин Альена, разве вы не счастливы, что ваш сын будет защищать нас от одержимых? Разве то не достойная судьба?

Ребекка рыдала в голос. "Мое дитя, мой первенец — одержимых ловить! А если мистиком окажется, они же все сумасшедшие!?" — причитала, будто по покойнику, едва удалось ее успокоить.

Адриан сдержался. Кивал засушенному сморчку-Гомеопату и подписал согласие; только молчал три дня и померкли рыжие волосы, подернулись сединой.

Начиналась зима.

До десяти лет будущему Магниту дозволяли жить в отцовском доме, с младенцами орден предпочитал не возиться. Позже Целест думал, что относились к нему, как к жертвенному агнцу: мать, отец, слуги и даже родившаяся два года спустя сестра Элоиза отсчитывали дни и часы. Семь лет, пять лет, три года… до того, как Целест перестанет быть…

Кем? Человеком?

Вероятно.

Его обучали Восстановленному Знанию — от языков и литературы до генетики и химии, но порой на середине урока добродушный старик-учитель прерывался, пряча в кустистые усы невеселую усмешку. Целест распознавал ее.

"Зачем тебе Овидий и теоремы Пифагора — ты уйдешь от нас к тем, чья сила — безумие и убийство, и ничто более не потребуется".

Целесту объясняли — мол, избранный, благословленный, будущий спаситель, но так же слышал он как шепчутся горничные: "похороненный заживо". Два или три раза Целест потихоньку плакал, уткнувшись в ярко-алые подушки, и слезы на них терялись темными пятнами, а затем высыхали. А под потолком по-прежнему мелькали в цветных витражах пестрые блики.

Прошло десять лет, и Ребекка отвела сына в Цитадель Гомеопатов, а вернулась одна. Они с мужем нашли все-таки на старости лет утешение в дочери Элоизе, но те, кто видел в тот день жену Сенатора, поговаривали — облачилась она в траур и черную с серебристыми опалами вуаль.

Целест более не принадлежал миру людей.

Обитель Гомеопатов, славная в столице как осиное или гадючье гнездо, на поверку оказалась чем-то между монастырем и военной академией. Проповедовался дух братства, единства, общей цели и… особенности. "Вы — другие", твердили мальчикам и девочкам, многие из которых ревели, просились домой, — "Вы — избранные и вы — сама жизнь". Какой-то ученый сказал образованному Целесту — "лейкоциты в крови Мира Восстановленного".

Ежедневные тренировки выматывали, но и не оставляли времени для тоски.

Смириться оказалось нетрудно.

Год спустя его способности были протестированы вторично — на сей раз, на заранее заготовленных одержимых. Связанные нейтрасетью, под охраной опытных Магнитов, бились двое — одержимый-физик и "псих", ребенку оставалось лишь призвать того, чья сила ему ближе. И окончательно утвердить дальнейшую судьбу.

Случались ошибки. Случалось, юные Магниты погибали на последней ступени посвящения. Сын Сенатора или дочь сапожника — в равных условиях; Гомеопаты могли только связать одержимых и приставить охрану-помощников, но одиннадцатилетний Целест великолепно понимал: он наедине с самой смертью. Неправильный выбор, неверное определение собственной силы — и мрачное предсказание болтливых служанок воплотится в реальность буквально…

— Это — физик, — учитель Тиберий, Магнит-воин лет тридцати (Целест воспринимал его старичком) с обликом профессионального культуриста и выцветшими, как пуговицы на старом платье, глазами, кивнул на связанного мужчину. Мужчина напоминал тролля из сказок — грубые черты лица, вздутые бильярдными шарами мускулы и кривые желтые зубы, готовые впиться в глотку.

— Она — "псих", — относилось к девочке лет девяти, рыжей и зеленоглазой, как две капли воды похожей на сестру Целеста.

"Элоиза", едва не выдохнул он, прикусил губу до крови. Не она. Не она, слава всем богам и Гомеопатам, но так похожа.

Нет, он не мог "призвать" — уничтожить! — ее. Девочка обречена, лицо ее словно смятый пластилин, и слюна течет по подбородку. Но — не мог.

Целест потянулся к мужчине-"троллю", заставляя грубую кожу лопаться, а сукровицу — кипеть; потом добавил излюбленный позже прием — иглы, свернутые из вырванных ногтей и волос "жертвы", искрошил зубы и погрузил заостренные куски льда в глазницы. Стихии тверди, огня и холода брыкались, как дикие быки на родео, но затем покорились и стали послушнее цирковых пони.

Мужчина "отозвался" на физическую боль.

Целест выбрал правильно.

— Поздравляю, юный Магнит-воин, — провозгласил Тиберий, поднимая дрожащую руку ребенка вверх, словно тот был боксером на ринге. Целест зачарованно смотрел на развороченный труп первой жертвы, и думал: а если бы у меня оказался дар мистика? Я погиб бы из-за сходства одержимой с Элоизой?..

Кажется, вечером он плакал в своей келье — совсем как несколько лет назад, когда осознал неотвратимость судьбы.

Но в последний раз.

*

К совершеннолетию — девятнадцати годам практически все Магниты обзаводятся постоянными напарниками. Охотиться и призывать уже пойманных одержимых идеально вдвоем (вчетвером, вшестером — далее до бесконечности, зависит от масштаба операции). Считалось, что лучший тандем — постоянный; единение "половинок" скреплялся церемонией в Цитадели Гомеопатов под торжественные речи и органную музыку, из-за чего ее иронично прозвали "свадьбой". А настоящих свадеб и не случалось почти — зачем? Внутри ордена — свободные нравы, а обычные люди не подпустят к себе Магнита; портовые шлюхи и те вдесятеро дерут.

Целесту исполнилось девятнадцать. Напарника или напарницы у него до сих пор и не намечалось. Одинаково веселый и общительный со всеми — близко не подпускал никого. Целест считался одним из лучших молодых воинов, и как минимум десять мистиков жаждали заполучить его себе в "женихи" — между прочим, восемь из десяти были девушками, и явно покушались не столько на способности, сколько на классически-правильные черты лица, горделивую осанку и длинные рыжие, как осенние листья, волосы. Целест девушкам не отказывал, а вот от постоянных отношений увиливал. Деловых — тоже. Несмотря на неодобрительное ворчание учителя Тиберия.

"Напарник — раз и навсегда. Я не могу торопиться", — отговорки сыпались желтыми листьями, и Тиберий устал от них отмахиваться. Твердить, мол, напарник — не только помощник в охоте и призыве, но и вторая половинка, умножающая силы обоих участников пары, — надоело до чертиков.

Как будто, Целест не понимал. Понимал. Просто…

Хоть что-то он, урожденный сын Сенатора — обреченный стать санитаром и убийцей, — мог выбрать.

Потому не торопился.

Соседом по комнате у Целеста был чернявый Тао Лин — его родину, древнейшую из земных цивилизаций — перенаселенный Китай эпидемия выкосила в первую очередь, территорию Поднебесной до сих пор относили к Дальним Пределам. Тао Лин, помимо того, что был хорошим воином, умел просачиваться всюду и все знать. Включая то, чего молодым Магнитам не полагалось бы.

За завтраком Тао Лин ерзал, словно под ним на лавке ежа материализовали. По ухмылке на тонких желтоватых губах Целест сразу понял: не терпится поделиться свежей сплетней.

— Слышали? — замогильным тоном протянул он, привлекая внимание сразу пятерых соседей по длинному обеденному столу. Столовая — просторное гулкое помещение, всегда заполненное людьми, отзвуками голосов и не всегда приятными запахами, к приватным беседам не располагала, зато сплетни распространять отсюда идеально. На Тао Лина моментально уставились десять глаз. Целест же хранил невозмутимое выражение лица. Целесту хотелось доесть утреннюю яичницу — безвкусную, как туалетная бумага, зато питательную; спрятаться в подсобке со швабрами и выкурить пару запрещенных сигарет. Болтовня Тао — все равно сплошь ерунда.

— Ну чего? Чего случилось? — загудели остальные. Тао выдерживал эффектную паузу. Целест понял, что без него не обойдется:

— Валяй уже.

— Новенького привезли! — торжественно возвестил китаец. Целест, а с ним две девочки из его поклонниц, презрительно фыркнули:

— Новость-то какая. А главное, редкость.

— Не-е… там такая история! — поспешно затараторил сплетник, — Из Северных Пределов притащили — туда, говорят, до сих пор цивилизация-то не добралась, деревня в десять дворов и пять коров была! И там одержимый! Всех перебил, кроме одного парня — тот мистиком оказался, несколько недель пытался одержимого того, — Тао сделал выразительный жест, словно выдергивая пробку из бутылки, — А одержимый, значит, его… Заставил всех друг друга заживо жрать, чисто зомби наклепал, и самого парня чуть не съели, а он в последний момент возьми и призови… его сразу, без теста, взяли. Тиберий говорил, мол, таких сильных мистиков давно не попадалось! Сам слышал!

— Ага, Тиберий лично докладывал, — снова фыркнул Целест. Подумаешь, история. Ну проворонили очередной всплеск эпидемии — в Пределах до сих пор трудновато. Ну чудом удалось спасти какого-то мистика… и?

Курить хотелось уже невыносимо. Целест выскользнул из-за стола в поисках укромного места. Про мистика из Северных Пределов, некогда границы Финляндии и России, — забыл напрочь.

По закону парности, напомнил несколько недель спустя все тот же Тао Лин в компании еще двоих воинов, Лереены и Аиды. При Цитадели много лет назад разбили сад — ныне запущенный, заросший, более достойный зваться "зарослями". В саду можно было собирать ежевику и дикую малину, кислые яблоки и несъедобную сливу; прогуливать историю, философию и практические занятия, прятать нелегально пронесенные из городских баров емкости со спиртным и уединяться для романтических прогулок. И драться тоже.

Однако поединки среди Магнитов были запрещены и случались редко. Поэтому от зрелища Целеста перекосило.

Его сосед и две девушки обступили белобрысого круглолицего паренька — на вид мальчишка был года на два младше своих обидчиков. У запястья Лереены змеился бирюзовый ледок, Аида опутывала белобрысого ежевичными колючками — хорошо, если не добавила яда, — а командовал Тао.

Целест сравнил парня с… жертвами. Да, жертвами мистиков — пустой, мертвый, словно вместо радужки — мелкие серебряные монетки. Губы беззвучно шевелились, может быть, силясь выдавить крик — колючки процарапали белесую кожу, кровь казалась яркой, как раздавленные ягоды.

— Чего вы творите! — заорал Целест. Вокруг него моментально собрались шаровые молнии. Дуэли между Магнитами запрещены, кара — двести плетей, за убийство — отлучение и позор, но он не мог не вмешаться. — Вы что — одержимые?!

— Это он, Целест, — вынырнул Тао. Китаец был ростом меньше крупных девиц и казалось, будто они — его телохранители. Классической расцветки — блондинка и брюнетка. — Тот парень… мистик из Северных Пределов. Он первый начал! Кошмары наслал!

Целест нахмурился. Врет? Мальчишка не похож на преступника — мистика, что отнимает личность у своих собратьев. Кара за подобное — смерть, но сначала нужно разобраться.

— Мы его воспитываем, — поддакнула Аида.

Целест шагнул ближе, недоверчиво изучая совершенно безобидного паренька. В следующую секунду едва не заорал.

"…это моя мать, у нее белые волосы и розовые губы. А сейчас — алые, в крови — видишь, грызет она свою дочь, видишь — стелятся влажными червями кишки и разбитый череп с вытекшим мозгом напоминает чашу. Видишь — они бродят и ищут, они ищут меня… Староста приказал им всем. Староста подтолкнул. Только меня не смог… и поэтому они меня съесть хотят, слышишь — кричат, рвут кого-то — если взять за ноги и потянуть, тело лопается, как надутая лягушка… слышишь? Они за мной… что мне делать?.."

Очнулся Целест от собственного вопля.

— Вот! Он всем показывает… картинки, — засуетился Тао. — Нужно его проучить.

— Заткнись, идиот! Ты же сам рассказывал, что с ним случилось! Он не виноват… кыш отсюда! — последнее Целест прокричал, поскольку Лереена и Аида вновь собирались атаковать. Льдом и колючками. — Оставьте его мне.

Молнии рванулись в мягкое вечернее небо, затерялись в листве. Троица переглянулась, но подчинилась.

Целест остался наедине с "немного странным" мистиком.

— Как тебя зовут? — начало разговора ничем не лучше любого другого. Белобрысый молчал. Целест сорвал крупное зеленое яблоко и протянул его, словно мистик был маленьким ребенком и его можно "купить" яблоком да конфетами.

Впрочем, тот принял "дар". И даже стал грызть.

"Уже прогресс".

Целест не знал, что делать. Наверняка, парнем из Северных Пределов должен заниматься Совет, Тиберий, кто-то из взрослых и умных. Сам он мог только сесть рядом на холодную траву.

— Я не враг. Эти… ну, они придурки, но тоже не враги.

Молчание. Хрупанье яблоком заменяет ответ. Целест рассматривает мальчишку, хотя особенно и нечего — деревенщина обыкновенная, нескладный, забавный даже, если бы не взгляд сдохшей третьего дня кошки.

"Это картинки. Они у него внутри и надо… вытащить", — Целест почему-то подумал о гнилом зубе, дергает и мучает, нужно выдрать.

— Покажи мне, — сказал Целест. — Покажи мне все. Ладно?

Мальчик кивнул.

На несколько минут — или часов? — Целест провалился в ад. В безумие захваченной одержимым деревни, полной каннибалов-зомби; причудливые образы соседствовали с реальными. Первая "картинка" оказалась лишь обложкой.

В конце был "староста" — одержимый. Огромный, как медведь-гризли, с косматой бородой, похожей на охапку соломы, он вел за собой толпу полумертвых "зомби" — кое-кто грыз соседей, выблевывал куски костей и сгустки волос. Вся армия двигалась в сторону… Целеста? Паренька? Целест сейчас наблюдал изнутри.

"Я не поддался".

Он прятался в погребе. Воняло гнилью и крысами. Попытался опрокинуть бочку с солеными огурцами под ноги старосте, но тот устоял. Замахнулся топором, уже заляпанным чьей-то кровью… и упал, раздавленный более могучей силой — силой Магнита.

Страх остался. Страх врос в (Целеста) маленького мистика, не давая дышать, говорить, даже кричать — навсегда, словно рыболовные крючки под кожей.

И тогда Целест (Целест!) проговорил:

"Все закончилось. Ты свободен".

Тишина заняла Вселенную, а прервана оказалась тихим голосом:

— Иероним. Рони.

— Очень приятно. Целест, — парень улыбался. Целест подумал, что тот выглядит как будто воскрес из мертвых. В каком-то смысле так и было. — Слушай, Рони… хочешь ко мне в напарники?

Рони протянул яблоко Целесту.

Позже тот думал, что жест действительно смахивал на предложение о браке. Вернее, на согласие.

*

Комок пламени болтался под потолком и менял окраску от бирюзового до карминового, словно глаз неведомого монстра. Периодически вспыхивал оранжевым — лисьим хвостом, косматым и пушистым, будто дразнил своего же создателя. Целест открыл окно и выгнал летучий фонарик под ледяной ноябрьский ливень, в гущу голых заостренных веток, где тот немедленно и затерялся.

Но и без фонарика в комнате-келье было светло. Небо изгибалось черным зевом, выплевывало молнии и потоки воды.

— Я не сплю. Мог не гасить, — из-под аляповатого красно-коричневого пледа вынырнула светлая макушка. Целест вздрогнул: в грозовом полумраке Рони здорово смахивал на привидение — почти альбинос, только глаза серые; природа пожалела на него иных оттенков. Пожалела и эмоций, и слов — более десяти за день от Рони приравнивались к небольшому чуду. После сплетника Тао Лина к новому соседу приходилось привыкать.

Но Целест не жалел. О том, что скрепил союз с Рони "свадьбой" — тоже. "Тебе придется его многому научить, но он — один из сильнейших мистиков", — одобрил сам учитель; на практике пока проверить способности Рони не случалось, но первое знакомство и легкость, с которой Целеста затащили на задворки чужого — или собственного? — сознания — неплохой аргумент.

"Зато мы теперь друзья", — но порой Целест сомневался. Делить келью и тренировки — одно, но дружба — другое… наверное. У Целеста тоже небольшой опыт.

Может быть, все-таки поторопился… выбрал — он, но выбрали ли его?

— Увидят — шум подымется, — щелкнул пальцами, зажег новый пульсар и тут же загасил его. Целест имел в виду старших Магнитов. Все-таки Гомеопаты сродни монашескому ордену — занудными правилами и комендантским часом для молодежи, например. Не нарушал их только ленивый, однако вконец наглеть не рекомендовалось.

Рони кивнул. Он завернулся в одеяло. Уроженец Северных Пределов или нет, он замерзал от самых незначительных холодов. Целест захлопнул окно, возвратился на свою кровать; на указательном пальце изредка вспыхивало пламя, будто кто-то забавлялся с фитилем свечи.

С Тао они болтали ночами. Иногда тайком притаскивали соседей — и соседок, веселое время. Что можно делать в компании бесчувственного, как рыба замороженная, мистика, Целест представлял слабо.

— Почему ты всегда молчишь? Ты ведь уже не боишься… ну, того что произошло? Все в порядке, а?

Рони улыбнулся. Целест понял это только потому, что вновь запустил крохотный огонек, не крупнее мышиного глаза, — тот описал траекторию, подразнился перед носом мистика и вернулся к создателю.

— Мы теперь на всю жизнь напарники, — напомнил Целест. — И скоро, наверное, "брачная ночь"… в смысле, настоящая охота. Давно одержимых не было, но эпидемия всегда так, то затихнет, то по десять штук в день, а порой и поболе. Мне уже доводилось ловить — удовольствие небольшое, зато уж адреналину на всю катушку. Никаких гулянок не надо.

Тихое дыхание было единственным признаком того, что Целест не пытается вступить в контакт со стенкой — или пульсаром.

— А еще я хочу тебе столицу показать. Ты ведь кроме деревни своей и не видал ничего. У нас есть на что посмотреть… Площади всякие, оперные театры — там вся знать собирается, и я бы торчал, если не Магнитом был… ага, помирая со скуки.

Он рассмеялся.

Целест поймал невысказанный вопрос. Словно поскреблись в подполе мыши, в качестве подпола — его собственный череп. Он встряхнулся, всего лишь на долю секунды, но испугался вторжения мистика. И устыдился этого.

— Э… нет. Я не жалею. Это круто на самом деле и пользы от нас поболе будет. Слушай, — осенило его, — а я ведь тебя понимаю. Ты и столицу хочешь глянуть, и все такое, только боишься… люди не кусаются, честно. Музеи — ерунда, пойдем в Пестрый Квартал, там не соскучишься. Хочешь — пиво пей, хочешь — на всяких уродов, фокусников и чертей смотри, девки опять же. Весело.

Целест закрыл глаза, растянулся на кровати. Ему чудилось, будто каждая клетка сделалась невесомой, наполнилась пузырьками гелия; еще он мог слышать Рони, хотя тот по-прежнему не произносил ни слова. Мистиковы штучки? Почему бы и нет — у Целеста нет причин опасаться напарника. Разве не давали они клятвы, так похожей на свадебную церемонию: "до смертного часа единое целое".

Очнулся Целест от прикосновения к ладони. Рони пересел к нему и протягивал запасливо стащенное из столовой печенье.

— Рони? Ты… опять меня… того? — печенье пахло корицей. Целест сравнил его с кольцом — яблоко было помолвкой, это — обручальное; ассоциация отозвалась нервным хихиканьем. Целест замотал головой, потер виски. Поддался? Вновь?

— Ты сам, — Рони снова улыбнулся, настойчиво протягивая драгоценную "добычу".

— Я? Но я же…

"Не могу быть эмпатом".

— Спасибо тебе, — внезапно Рони рассмеялся, и Целест подумал: а не наступит ли конец света? — и тоже хмыкнул, сначала тихонько, затем громче; ему поддакнул вновь взметнувшийся к серовато-желтому закопченному потолку пульсар, брат-близнец пропавшего без вести.

— "Брачная ночь". Хорошее название… и да, я хочу, чтобы ты показал мне город.

Целест исполнил обещание. Вечер спустя они вдвоем покинули Цитадель. В карманах Целеста шуршало несколько смятых купюр, — совсем немного, он не только не просил денег у отца, но и отказывался от любой помощи родственников; изредка наведываясь в роскошную резиденцию Альена, старался не попадаться на глаза никому, кроме сестры и матери. А сейчас и вовсе направлялся в противоположную от дома сторону. В Пестрый Квартал.

Благородство и изысканный вкус прививаются тяжко, а выветриваются быстрее нашатыря: маленькие полутемные пивные, будто выдолбленные в каменных нишах старых домов, привлекали Целеста более роскошных ресторанов, да и кислое с запахом несвежей капусты пиво втрое вкуснее марочных вин; с простыми гражданами — рабочими, мелкими торговцами и чиновниками, даже с ворами и проститутками Пестрого Квартала всегда найдется, о чем поболтать, а братья по крови — пресны и скучны, как утренняя каша в столовой…

Целест скинул мантию Магнита и отправил ее в дупло развесистого ясеня. Целест подозревал, что о тайнике знают абсолютно все, причем не одно поколение, но до сих пор укромное место надежно скрывало шалости и побеги. Рони послушно повторил за ним, оставшись в потертом полосатом свитере и аккуратно залатанных на бедре джинсах.

— Магнитов боятся, — объяснил Целест. — Ну, понимаешь… все-таки "нелюди". А так никто и не поймет, на лбу же у нас не написано!

Рони пожал плечами: тебе виднее.

Забор смыкался вокруг Цитадели и сада литерой "U": медные ворота метров шесть высотой — треугольные, с завитушками и литыми изразцами, а далее — монолит-камень, хмурый, черно-серый, как мантии Гомеопатов, камень. И вроде бы нельзя покинуть крепости — только своевольные яблони да вишни протягивают тяжелые от плодов ветви за пределы гранитной тюрьмы.

Но кто остановит Магнитов?

Целест завис в полуметре над землей, прикидывая, хватит ли телекинетических сил перекинуть двоих; жестами объяснил: придется лезть, дальше помогу. Рони отрицательно мотнул головой. Целест скрипнул зубами, но отступать поздно — подхватил напарника за руку, тот был много тяжелее обычно поднимаемых предметов, Целест с усилием закинул его на забор. Рони неуклюже уцепился за кромку, перевалился до половины на городскую сторону. Он закусил губу: от резкого "прыжка" его тошнило.

— Вниз, — скомандовал Целест, вновь пытаясь удержать, отпустил в каких-нибудь десяти сантиметрах, но Рони плюхнулся не изящнее тюка с мукой. Целест вздохнул: он слышал прежде, мол, мистики скверно владеют собственным телом.

— Ты в порядке? — не хватало, чтобы напарник вывихнул ногу, к примеру. Или сломал что-нибудь. Рони поднялся, подул на оцарапанные ладони, отряхнул влажную грязь с коленей:

— Да. Пойдем.

— Вперед! — просиял Целест ярче солнышка — даром, что вечер хмурился и сыпал первым мягким снегом, — Виндикар, столица Мира Восстановленного, ждет нас!

Дивен город Виндикар, сиятельная столица империи Эсколер. Точно из обломков помятой и опаленной скорлупы — разрухи, пожаров и наводнений, из мертвенного праха старой Европы, из мраморной крошки и битого стекла, вылупился он, отбросил грязную и неказистую скорлупу, расправил черно-алые крылья.

Отстроенный после эпидемии, Виндикар ныне напоминал лоскутное покрывало — люди всех наций и вероисповеданий стекались в оплот цивилизации, то отражалось в нарядах, говоре, архитектуре. Китайские пагоды соседствовали с викторианскими "колониальными" особняками, по соседству с вычурным барокко можно было наткнуться на поджарый хромированный хай-тек, и все они по стойке "смирно" вытянулись перед сооружениями не самыми высокими, но самыми значимыми: Сенатом, Цитаделью Гомеопатов и Лабораторией. Мелькали аляповатые вывески, пестрые рекламные щиты мелькали разноцветным неоном — специальные батареи подзаряжать нанимались за сходную плату Магниты-воины; Целест собственноручно постарался для господина Доррета, владельца табачной фабрики. Оплачивал Доррет заядлому курильщику половину — деньгами, половину — натурой.

— Моя работа, — не удержался и похвастался Целест, указывая спутнику на растянутую в пол-улицы рекламу. Реклама изображала роковую брюнетку, одетую практически исключительно в витки серебристого табачного дыма, коий попутно являлся для девушки главным источником наслаждения — во всяком случае, если судить по ее лицу.

Рони открыл рот, чтобы напомнить о запрете использовать ресурсы Магнита не по назначению, но промолчал, конечно.

Вдоль пасмурных улиц тянулись вереницы багряных огней, город казался залитым не то закатом, не то отблесками пламени. Красный считался цветом Виндикара, злые языки вспоминали старое значение — символ проституции, но вне кухонь — или приватных вечеринок с камином и сладким ликером, так шутить не рисковали даже аристократы. Злой язык и потерять недолго, а власть Сената — справедлива, но строга. У черно-багряного города имелись не только крылья, но и стальные когти, зоркий орлиный глаз и острый клюв.

Целест и Рони миновали Площадь Семи — Целест рассказал три легенды о непонятных "Семи", в каждой упоминались разные личности. То повешенные за крамольные стихи поэты, то бунтовщики, сожранные дикими зверями, то вообще одержимые.

Рони едва поспевал за длинноногим и быстрым Целестом, затем не выдержал и осторожно потянул за рукав. Целест сбавил ходу.

По площади и прилегающим улицам мелькали вытянутые, похожие на серебристых и золотых рыб, мобили. Рони, уроженец "скорлупы" — Северных Пределов, испугался их поначалу и закашлялся, когда одна из золотых рыбок обдала его зловонным бурым дымом.

А за задернутыми занавесями он ощутил причудливые галлюцинации и животную похоть — будто ударной волной оттолкнуло, он застыл, посреди площади с открытым ртом.

— Кто это, Целест? — не сразу развернулся к провожатому.

— Детки аристократии, — фыркнул тот, — обдолбались порошком и катятся куда-нибудь в дорогой клуб… а, извини, ты не в курсе, что такое наркота и клубы.

— Они подобны одержимым, — заметил мистик, — хотя вызвали болезнь сами.

— Не путай болезнь с кайфом, — и Целест закурил помятую и надорванную сигарету из истрепанной пачки; Рони поморщился, но послушно вдохнул терпкий табачный запах. Кайф… вроде настойки с мухоморами — в деревне готовили такую, на дно огромного жбана клался один-единственный гриб цвета огней Виндикара, а потом заливался ржаной брагой.

Целест уже опередил его, рассекая разномастную толпу, торопился в Пестрый Квартал. Мимо оперного театра — тоже Восстановленного; мраморные атланты блестели словно смазанными жиром гладкими телами, у входа рыкали родонитовые львы и застыли, немногим отличаясь от статуй, привилегированные стражи. Мимо рынка — Целест поставил мысленную галочку сводить туда Рони, но в другой раз, днем, ночной рынок скучен и мертв — а его темный собрат пробуждается как раз в Пестром Квартале. Мимо строгого здания Сената, похожего на грозный перст, мимо богатых домов — и постепенно сворачивая на все более узкие и грязные переулки, асфальт сменился булыжниками, дыхание прохлады и сочных пушистых пионов на клумбах — смрадом гнили в канавах, переполненных мусорных баков; ухоженные палисадники и расписные витражи — неприличными граффити на стенах.

— Хватай меня за руку, — предупредил Целест. Сюда добропорядочные граждане носу не казали — велик риск нарваться на кого угодно, от банальных грабителей до маньяков; конечно, и десять человек не сладят с мистиком — а уж с мистиком и воином подавно, но Рони мог просто заблудиться…

Трущобы напоминали многократно сломанную и неправильно сросшуюся кость. Кое-где серые дома смыкались тупиками, скалясь выбитыми окнами и облупленной облицовкой, похожей на трупные пятна. Кое-где красовались заборы, увенчанные колючей проволокой. То и дело раздавались далекие крики, ругань и звон битого стекла, несколько раз Рони послышалось, будто за их преследует нечто огромное и сопящее, как медведь-шатун, отчего он вцеплялся в ладонь Целеста до спазма в собственных пальцах.

— Не бойся ты так, — не выдержал тот. — Мы же Магниты, забыл?

Забыл. Рони приняли в Цитадель без теста — еще бы, нейтрализовал настоящего, не связанного, одержимого, однако оставался семнадцатилетним мальчишкой из вычеркнутых самими Гомеопатами Пределов, где в черных кошек и домовых верят куда крепче, чем в Магнитов…

— Скоро придем, — утешил Целест. — В Пестром Квартале не страшно. Там… пестро.

И лучшего определения не сумел бы подобрать он. Очередной поворот, и словно вынырнули из глубокого колодца, да не куда-нибудь, а на карнавал. Вечный карнавал царил в Пестром Квартале. Гротескная пародия на "официальные" площади и проспекты Виндикара. Чадно дымили подожженные мусорные баки, и пламя их ничуть не отличалось от драгоценного пурпура фонарей; подкрашенные фосфором вывески имитировали дорогие бутики, кое-где торчали чахлые кустики или даже общипанные деревья, и они передразнивали ухоженные скверы. А многочисленные притоны — чем они хуже дорогих клубов, где развлекается богатая молодежь? Разве, наркотики там дороже да вместо оборванных, замотанных в грязные тряпки, вышибал — секьюрити в строгих костюмах.

Но суть одна. Целесту доводилось бывать и там, и здесь, и он давно уверился: Пестрый Квартал, прибежище воров, наемников, бродяг, шлюх — а порой и порядочных отцов семейств из тех, кто хочет отдохнуть свободно и без присмотра соседей, — его стихия. Словно родился он не от семени благородного Альена, но был зачат под забором, какой-нибудь проституткой и наркоторговцем.

Целест с наслаждением нырнул в разномастную толпу — Пестрый Квартал к ночи пробуждался, здесь обитали те, кто днем предпочитал скрываться в потаенных нишах безглазых домов, а то и в канализации. Привлеченные яркой внешностью, к Целесту тут же прилипли две девицы неопределенного возраста — от пятнадцати до сорока, макияж и розовые парики прятали истину надежнее масок. Одна выдохнула пряный дым наркотической сигареты прямо в лицо, томно протянула:

— Развлекаетесь, мальчики? — а вторая тем временем, наматывала на палец волосы Целеста, которые в отблесках живого огня тоже казались огненными.

— Позже, — привычно отмахнулся Целест. Он не выпускал руки напарника, и это вызвало у девиц ухмылку и хихиканье.

— Они представляли нас в постели, — заметил Рони. Буйство ярких красок вокруг лишь подчеркнуло его бледность, но сейчас щеки стали пунцовыми. Целест заржал, захлебывался хохотом, даже согнулся пополам, хлопая себя по коленкам:

— Не обращай внимания. Здесь все такие. Но это же весело!..

"Не обращай внимания", сказал Целест, но Рони то и дело перехватывал образы — непристойные, подернутые пеленой наркотического бреда, а порой и образы убийства. Эмпат болезненно ежился, послушно семенил за Целестом, и отгонял самое неприятное. Однако недаром Тиберий назвал его "сильнейшим мистиком" — минут через пять-семь он поставил "фильтр", поднял голову от залитых помоями, иногда кровью, булыжников и начал осматриваться по сторонам.

Виндикар подобен плащу — двухстороннему, подкладка его тоже вышита золотом, и поди разберись — где фальшивое (изнанка?), думал Рони.

Одноглазый и босой, несмотря на ноябрьский холод, тип схватил за рукав, предложил "ширнуться нахаляву", и Целест поспешно выдернул из "объятий".

— Осторожно: они колют одноразку, — и тут же пояснил, — наркоту, которая вызывает моментальное привыкание.

Где-то зычно голосили зазывалы — торговали живым товаром, таблетками; нищие с алчным взором прямо на перевернутом мусорном баке играли в карты, кости и "наперсточек". Какой-то парень с "ирокезом" и в пирсинге на ушах, губе и бровях, яростно колотил по и без того раздолбанному "однорукому бандиту".

Целест немного задержался перед вывеской "Цирк уродов", но преодолел соблазн. Ему хотелось поскорее добраться до любимой забегаловки и познакомить старых приятелей с новым другом.

Вот и она — притон "Кривоногий Джо" — название, словно почерпнутое из вестернов эры до эпидемии, на самом деле идеально описывало хозяина. Сломали ли Джоаниму ноги в драке, либо родился с травмой — никто не знал, но его ноги смыкались в форме буквы X и двигались только от колена. Что не мешало ему двигаться проворнее иных "прямоногих".

Целест с порога вскинул руку в приветственном жесте и многие из посетителей ответили ему — может быть, не как товарищи, но как хорошие знакомые. Сам притон отличался подозрительным сходством с подвалом, а то и тюрьмой: низкие потолки, холодный мшистый дух, жестяные, многократно разбитые и подвязанные клейкой лентой столы и стулья, — Рони припомнил скамьи в Цитадели, затем в родной хижине, — просто драгоценная мебель в сравнении с этим. Вместо украшений по стенам кто-то развесил железные кружки и пустые фляги. Вместо барной стойки стоял еще один стол повыше, и хозяин — тощий, косматый, похожий на шельмовского ободранного кота, — разливал прямо из массивных бочек какое-то пойло.

Рони втянул смесь кисловатого дыма керосинок, табачной горечи и еще чего-то, сладковато-гнилостного, и покорно нырнул в густой полумрак. Целесту виднее, куда идти. Он же обещал веселье…

А Целест тем временем резво распихивал локтями полупьяных посетителей — он пробирался к дальнему "столику". Рони невольно закрывал нос и рот ладонью: от местного сброда несло перегаром, чесноком и немытым телом. Он бы попросил Целеста уйти, но, кажется, поздно…

Сына Верховного Сенатора встретили радостным (радость подогревалась хмельными парами) гиканьем из дальнего угла:

— А, Рыжий, вот и ты! Тащи задницу, местечко найдется! — возопил бородатый гигант с черной повязкой через правую половину лица. Когда он поднялся с места, громыхая огромной кружкой, Рони почудилось, будто гигант выше него минимум вдвое, а когда облапил Целеста — тонкокостный аристократ полностью исчез в дружеских объятиях.

— Привет, Пират. Снова налакался по уши, обжиматься лезешь, будто я девица, — зафыркал Целест. — Пес, Лысый, Клык — и вам тоже здрасте, только не надо меня тискать…

Типы со странными кличками вполне отвечали каждый своей. "Пес" был примечателен шапкой-ушанкой на меху соответствующего животного и осанкой побитой дворняги. Лысый блестел не только гладким черепом, но и извилистой татуировкой на бычьей шее. Клык скалился единственным зубом, маленькая голова на длинной немытой шее и перьеподобные лохмотья делали его похожим на стервятника.

— Рони, не жмись. Иди сюда, — окликнул напарника Целест. — Это мой друг, Иероним. Все зовут его Рони.

Подтащили к колченогому столу и усадили на скамейку. Мигом перед носом появилась кружка с местным пойлом, от запаха которого у Рони заслезились глаза. Он только вздохнул. Он предпочел бы сытный ужин в столовой. Если Целеста тянет на авантюры — можно забраться в кладовую…

— Здравствуйте, — поздоровался мистик.

— Ххех, друзья у тебя, Рыжий… он нас боится. Маленький белый кролик, — и Клык щелкнул голыми деснами, а его друзья заржали. — Кролик!

Рони философски пожал плечами. Хоть тараканом назовите, только бы… — он отодвинулся на край скамьи.

— Тихо! — гаркнул Целест, причем примолкли за соседним столом тоже. — Обидит кто — спалю заживо, — и все как-то подались назад, видимо, сообразив: угроза воина-Магнита — не птичкино чириканье. Но в следующее мгновение Целест хлопнул Пирата и Клыка по плечу, как ни в чем не бывало:

— Чего новенького слышно в Пестром Квартале?

— Новенького? А что у нас случается, — пожал плечами Пес, "уши" его качнулись в такт, — Жабу прирезали недавно — говорят, кого-то на камешки из Пределов нагрел. Девки наши в облаву последнюю попались, да и сгинули. А так — все по-старому.

Целест кивал с видом главаря банды, но интересовался не тем. Контрабандисты возили много ценных штучек, и Целест многозначительно хлопнул себя по карману. Компания завозилась с серьезным видом, Пират и Лысый прикрыли остальных массивными телами, на испещренном непристойными надписями столе, появились карты, сигареты — из тех, что не купишь у Доррета, томно замерцали рубиновые и опаловые броши и серьги родом из влажных экваториальных островов, где солнце горячо круглый год, а рабство — законно. Но Целеста интересовало иное: запрещенные в Эсколере, Виндикаре и Мире Восстановленном книги — на полуистлелой бумаге и поцарапанных дисках. Основа всего — данные из Архива, что под соленой массой Мертвого Моря; спрятанные в самом начале эпидемии знания по медицине, технологии, химии… и о самой эпидемии тоже; контрабандистам порой удавалось выкрасть парочку не слишком ценных, но гигантский Архив, похоже, не ощущал ничтожных потерь. Ирония в том, что у элиты Гомеопатов к Архиву свободный доступ, как и у Сената, но Целест не был ни элитой, ни членом Сената.

Целест выбрал несколько, усмехнулся про себя: знал бы папочка, как его сын собственноручно нарушает законы Виндикара…

— За встречу, — грохнули кружки. Рони, доселе безучастного и будто полусонного, Целест пихнул в бок острым локтем. Пришлось присоединиться к тосту и выяснить: на вкус пойло "Кривоногого Джо" еще отвратнее, чем на нюх.

Потом еще глоток… шум, крики и лязг посуды отдалились на второй план. Мистик потихоньку клевал носом.

Целест сыграл шесть партий в карты, проиграл половину купленного, переругался с "приятелями", обозвав Пирата шулером и вруном, тот выхватил кривой нож, но побоялся воина. В результате, у Целеста остались драгоценные диски да опаловая заколка, похожая на пушистый венчик дикой ивы или вербы.

В висках Рони пульсировала мигрень.

— Ты все? Может, пойдем, а? — шепнул он Целесту. Обещанное веселье он мысленно похоронил и отпеть успел.

— Позже… погоди немного, — ответил Целест. Его царапнула когтистая совесть: кажется, мальчишка из Северных Пределов не оценил похода. Целесту захотелось повести Рони еще куда-нибудь, может, в Цирк Уродов или к девочкам, он уже соскочил с места, чтобы, не прощаясь, покинуть знакомцев и притон. Именно тогда появилась танцовщица.

У Кривоногого Джо случался стриптиз и непристойные шоу. Целест загасил сигарету с травкой:

— Гляди. Сейчас она такое вытворять будет…

И ошибся.

Завернутая от щиколоток до переносицы в покрывала, танцовщица поначалу вызвала презрительные усмешки, даже свист: что за мелочь? Да и ткань, поблескивающая оттенком лунного камня, скрывала все самое интересное. Целест заметил неподалеку сухопарого мужчину, строгость осанки его не замаскировал даже аляповатый цирковой балахон в желтых звездах из фольги. Мужчина волок за собой древний обшарпанный, точно сделанный еще до эпидемии, магнитофон, долго возился с кнопками — а нетерпеливая толпа подзуживала маленькую танцовщицу раздеться, выкрикивала насмешки и непристойности, но кокон оставался нетронутым. Целест сравнил слабое мерцание тканей с лунным лучом, растворенным в озере. Холодном глубоком озере — в нем легче утонуть, чем поймать кусочек света.

Наконец, доисторический магнитофон откашлялся, поворчал, как и полагается не вовремя разбуженному старичку, и завел монотонную заунывную мелодию, скорее всего одна в нем она оставалась — еще на старом диске или чудом сохраненная в памяти. Мелодия выводила одну ноту, бесконечно растягивая и размазывая, словно незастывающий комок черной смолы, горячей вязкой смолы; Целесту хотелось подпрыгнуть, вырваться из зыбучих песков, втянуть в легкие свежий воздух… но за него это сделала танцовщица.

Словно корка инея опали перламутровые одеяния, и осталась она обнаженная, совсем девочка, вряд ли лет четырнадцать-пятнадцать исполнилось — по-цыплячьи худая, с маленькими острыми, как звериные мордочки, грудками; она прикрывала окружья ареол ладонями и тряслась, будто от холода или страха, а может, того и другого. Она обвела зал взглядом пойманной в норе лисицы, оскалилась своре похотливых и жестоких собак, а потом ринулась с места — в бесплодной отчаянной попытке убежать. Ритм сменился с монотонного на тревожный, и девочка отлично чуяла его — она замелькала, спасая от неведомых преследователей свою жизнь, закрутилась веретеном с обсидиановыми нитями длинных волос.

Клиенты "Кривоногого Джо" были отребьем и пьяными свиньями, знал Целест, — но сейчас не мог не отмечать краем глаза, что никто не воспринимает наготы девочки, только ее движения, ее страх и отчаянную жажду жизни.

Целест выступил вперед. Девочка извивалась, уворачивалась от невидимых врагов, теперь она схватила лепестки-покрывала, точно надеясь отбиться или сокрыться от преследователей — но тщетно. Согнулась в такт звенящей ноте, выпукло выступили лопатки и желобки позвонков, а потом снова — вперед, погоня продолжалась.

Целест поймал себя на том, что почти не дышит. И не хотелось дышать.

Девочка поравнялась с ним — Целест перехватил ее умоляющий взгляд, едва сдержался, чтобы не кинуться спасать, а потом забилась в причудливой агонии, и вместе с танцовщицей бились пойманными в стеклянную клетку птицами аккорды, и вот — замерла она, пронзенная стрелой или пулей, вытянулась в судороге и опустилась бессильно на холодные грязные камни.

Несколько минут в зале повисла тишина.

Целест нарушил ее первым — вместе с аплодисментами к потолку бывшего подвала или "обезьянника" вознеслись искры фейерверка. Меньшее, чем он — Магнит, повелитель стихий, — мог отблагодарить танцовщицу за маленькое чудо. Уже после него вступили остальные — кто хлопал в ладоши, кто колотил по столам кружками или рукоятью кинжала. Благообразный "клоун" и танцовщица поклонились, и клоун стал ходить по рядам с железным подносом, и щедро бросали серебро прижимистые забулдыги. Проняло каждого.

— Она такая… — протянул зачарованно Целест. Он обернулся к напарнику, — Рони, что скажешь?

Тот молчал, улыбался своей странной, чужеродной улыбкой. Компания контрабандистов во главе с Пиратом аплодировала и шумела более всех, Клык жевал губами и причмокивал, а Лысый вывалил целую пригоршню монет на стол — для "клоуна" и танцовщицы.

— Рони! Тебе не понравилось? — кажется, Целест готов был драться.

— Она… воплощенная, — сказал Рони, и закусил губу. Странный комплимент, однако Целест собирался ковать железо, пока горячо: то бишь, пообщаться с танцовщицей лично. Он сгреб монеты на поднос "клоуна":

— Господин! Мы с другом навеки сражены прекрасным танцем! Нельзя ли поговорить с танцовщицей, а господин?

Строгий "клоун" выпрямился, хотя до того почтительно кланялся всем и каждому:

— Моя дочь не проститутка.

— Что вы, господин! Она ведь ребенок совсем, как мог я подумать такое? Я просто хочу, — и Целест вынул из кармана заколку-цветок, — подарить ей это лично…

Клоун оценивающе посмотрел — не на безделушку, на Целеста. Потом на Рони, который по-прежнему улыбался.

— Хорошо. Идите за мной.

— Благодарю, господин, — Целест кинулся за отцом танцовщицы, забыв попрощаться с контрабандистами. Рони нерешительно махнул им напоследок.

— Зови меня Пеней.

— А ваша дочь, стало быть, Дафна? Танец напомнил мне именно этот миф…

Мужчина остановился у входа: девочка уже покинула притон. Он испытующе воззрился на обоих парней, будто размышляя: откуда клиент Кривоногого Джо знает античный миф, потом как-то криво, одной стороной рта, ухмыльнулся:

— Нет. Вербена. Ее имя — Вербена.

Танцовщица ждала на улице. Она успела переодеться в поношенные брюки из грубой ткани и растянутый серый свитер, из воротника торчали ключицы, сейчас — в свете горящих мусорных баков и среди гомона толпы Пестрого Квартала, всякое чародейство исчезло. Обыкновенный угловатый подросток с парой маленьких прыщиков на подбородке.

"Совсем ребенок".

— Вот, дочка, — проговорил "клоун", — к тебе поклонники. Поболтай-ка с ними, а я кружку пива пропущу, в горле пересохло…

Попутно Целесту и Рони продемонстрировали кулак. Мол, только троньте. Целест пантомимой изобразил агнца божьего, и Пеней вернулся в бар.

— Здорово танцуешь, Вербена, — сказал Целест. Девчонка подсчитывала медяки, закрываясь от проходящих мимо людей, словно готовая броситься и вцепиться в глотку любого, кто сократит расстояние до трех шагов. Она хмыкнула, полуоглянулась в сторону нежданного "фаната".

— Чего надо-то?

— Просто похвалить. И вот… — Целест достал заколку, чуть задержал ее в ладони, заставив опаловый венчик вербы распушиться, потянуло весенней свежестью — девочка удивленно распахнула ярко-голубые, лунные, глаза:

— Это мне? Как ты это сделал?

— Тебе. Сделал и все.

Откуда приехали чопорный "клоун" и "гадкий утенок" с грацией эллинской нимфы? И неужели она не слыхала ни разу о Магнитах? А хотя… в сознании большинства, Магниты — убийцы и палачи, а терпкий вербный пух — вечный призрак весны, посвящение девочке с цветочным именем, — мало общего с усмирением безумцев.

Целест усмехнулся. Он присел на корточки, сделал вид, что более всего на белом свете интересуется спором двух панков неподалеку; Вербена любовалась заколкой, а в эбонитовых волосах ее "бирюлька" засияла жемчужиной.

Или кусочком луны, предположил Целест.

— Кто ты? — спросила Вербена.

— Целест, — назвался он. Вербена достала откуда-то дешевое зеркало в зеленой пластмассовой оправе и стала придирчиво изучать последствия влияния подарка на свою красоту.

— Вербена. Впрочем, ты уже у па выяснил. А это кто? — она ткнула указательным пальцем (ногти обкусанные, а кутикулы в грязи) в Рони. Мистик понял, что столбом прикинуться не выйдет — ростом маловат, неуклюже поклонился девочке:

— Иероним. Рони.

— Ты похож на крысу, — заявила девочка. — А ты — на белку, — второй приговор она вынесла Целесту. Оба закашлялись, пряча хохот; потом Целест щелкнул Вербену по носу:

— А ты не промах. Вербена, ишь. Сорокой будешь, поняла?

— Да хоть гусеницей, — не растерялась танцовщица. — Если еще чего-нибудь дашь. А?

Целест смутился. Подарки закончились — у него только диски по карманам рассованы, но то старое знание, к чему оно своевольному подростку? Он беспомощно моргнул Рони, ища поддержки, и мистик выступил вперед с видом "вот-так-всегда".

— Нет украшений. Но я могу показать тебе картинки… красивые картинки. Если позволишь.

Вербена сложила руки на груди, отчего длинные рукава болтались, словно кукольные. Свитер, кстати, явно мужской, да и штаны тоже — ушитые и подрезанные, но чужие… Целест пожалел, что отдал деньги контрабандистам. Они пригодились бы танцовщице.

— Картинками сыт не будешь. Белка, ты мне нравишься больше.

— Поздравляю, — не удержался и шепнул Целесту Рони. Он поднял ладони в жесте "не буду вам мешать", отступил в тень закоулка, но там спал и ворочался во сне пьяный, от которого за пять метров несло мочой, и Рони брезгливо отодвинулся.

А Целест растерялся — наверное, впервые за девятнадцать с половиной лет; будь Вербена лет на пять постарше, он рассыпался бы в комплиментах и питал надежды, чего делать с неоформившимся ребенком, он не знал… и вообще, зачем полез к танцовщице? Сказать, что она заставила его — профессионального "мага" Мира Восстановленного, поверить в чудеса?

Глупо как-то…

— Вы с отцом живете здесь?

— Неа, — мелочь тихонько звякала в потертом брезентовом кошельке. Кое-кто из прохожих голодно облизывался на него, но сунуться боялся: рыжий парень вызывал смутные опасения. — Заглянули вот… потом уедем…

— В Пределы?

— Угу, — кажется, не интересовал более девочку Целест. И без помощи телепата-Рони можно прочитать "дяденька, отвяжитесь уже".

— Ты классно танцуешь, — повторил Целест.

— Спасибо, — наградой оказалась полуулыбка — губы смуглые, а зубы ярко-белые, колючая и свежая, как весенний побег.

"До свидания", почти проговорил Целест. И почти позвал — "Рони, пойдем", готовый извиниться за сомнительное веселье и унести сувениром Пестрого Квартала неясную, недосказанную тоску, похожую на многоточие или поврежденный на самом интересном месте файл с антикварной флэш-памяти.

Его остановил Рони. Мистик вывалился из своего угла белесым клубком ниток, расталкивая прохожих; едва не растянулся, ухватился за локоть Целеста. Невыразительное лицо стало гипсовой маской ужаса.

— Там… Целест…

Остальное не расслышал. Бар "Кривоногого Джо" полыхнул столпом огня, грохот последовал секундой позже, и оглушил обоих; инстинктивно Целест кинулся к Вербене, закрывая ребенка собственным телом, повалился на заплеванные булыжники. Каменно-огненный смерч разметал толпу — обитатели Пестрого Квартала очутились внутри исполинской печи, полной угля и пламени; по мере того как взрывная волна опадала, просеивались крики боли и ужаса.

Целест приподнялся на локтях. Каменные своды экс-подвала, призванные выдержать перестрелки и пьяных посетителей — а хоть бы бомбежку! — проседали карточным домиком. Притон складывался внутрь на манер мятой картонной коробки. Из-под обломков тянуло гарью и жареным мясом. Целест сглотнул.

— Вербена? Рони?

Девочка молчала. Ее била дрожь, но она оказалась цела и невредима. Мистик лежал рядом, и тоже с трудом сдерживал тошноту — наверняка, в тот момент радуясь, что ужинал много часов назад. Светлые волосы забрызгала чья-то кровь — рядом с Рони валялась оторванная нога, похожая на неловко выделанный протез; кость розово и сахаристо мерцала в огненных отблесках. Ее владелец щерился выломанной челюстью метрах в десяти.

— Одержимый, — проговорил Рони.

— Мой, — буркнул Целест.

— Не знаю. Могли взорваться бочки со спиртом. "Псих" свел всех с ума, и…

Целест скрипнул зубами. Рони — прилежный мальчик, черт подери, зазубрил параграфы Устава и Правила Магнитов, но доводилось ли ему сражаться в полевых условиях… ну, кроме первого раза? Нет!

— Папа! Папа-а! — Вербена вырвалась из "объятий" Целеста, резко села на тротуаре и с той же ловкостью, какой недавно изображала Дафну — кинулась к раздробленному зданию, перепрыгивая через фрагменты тел и еще живых — обоженных, залитых кровью людей. К босым пяткам липли жирные хлопья сажи, они же кружились в пространстве вперемешку с песком и мелким гравием. Ничего, кроме криков, мяса, огня и гравия…

— Стой!

"Проклятье!"

Целест рванулся следом, а Рони — за ним. Он закашлялся на полпути, захлебнулся пеплом и смрадом; выплюнул черную слюну. Полуразрушенное здание пульсировало, изгибалось в ладонях огня, дышало — хваталось за последний вздох, но внутри никого не осталось, не могло остаться…

— Па!..

Она едва не запнулась о распростертое тело — вернее, несколько тел, огонь сплавил их в единую безобразную химеру; химера еще жила и тянула к Вербене ободранные до остова щупальца, девушка наступила на фаланги и те хрустнули, рассыпались пеплом.

— Па!

— Да стой ты, дура! — не выдержал Целест. Пожар по-прежнему полыхает, и не мог никто выжить там, ни единый человек, и не…

— Одержимый. Вот он, — проговорил Рони. Словно в ответ на бесстрастный комментарий заляпанного чужой кровью и пеплом мистика, бар дрогнул и прежде чем окончательно просесть, выплюнул небольшую группу людей. Людей? Существ… безобразных и безумных существ; Целест невольно закусил губу, когда узнал "свою" банду — здоровяка-Пирата ослепило полностью, сорвало пол-скальпа, лицо его теперь напоминало изжеванную резинку багряно-алого цвета; бахрома текла и капала на грудь. Рядом шатался Пес — шапка его на поверку оказалась синтетической, и теперь вплавилась в голову и шею, обе руки сгорели до костей. Лысого и Клыка жар сшил вместе, спиной к спине и вместо ниток — какая-то кружка и обломок стола, матово поблескивал вплавленный металл. Вместе с контрабандистами появились еще несколько выживших — пока-живых, Целест судорожно соображал — шок у них или остатки жизни поддерживаются безумием одержимого-"психа"…

"Черт. Черт. Черт".

Нейтрасети, конечно, не захватил.

Чуть поодаль держался Пеней. Его одеяние обтрепалось, а правильные черты лица размазало случайным осколком — выбив половину зубов и скосив набок нос, но он казался самым "цельным".

— Он…?

— Не знаю!

Оба Магнита стояли в нескольких метрах от одержимого… неподвижно. Целест в пятый раз судорожно пошарил в карманах — ну хоть маленький баллончик; так обворованный на рынке надеется на чудо и возвращенный из небытия кошелек. А к одержимому, размазывая черные слезы, бежала Вербена…

"Он убьет ее. Просто убьет".

Одержимый поднял руку, тупо ухмыляясь — Целеста передернуло; прежде одержимые были "просто зараженными", безликими, никем. Не верилось, что интеллигент в чуждом ему клоунском костюме переродился бешеной тварью.

Над обгорелым асфальтом закружилась и осела золоченая фольговая звезда.

— Па!..

С кончиков пальцев одержимого сорвался сгусток плазмы — похожий на звезду-фальшивку, эта была смертью и смерть озарила Вербену — темно-лиловым цветом, Целесту почудилось, будто сморщился и завял пушистый опал-заколка.

"Слишком поздно".

— Вербена! — воин-Магнит зажмурился. А когда открыл глаза — может быть, всего мгновение спустя, длинное, как век настоящей звезды, мгновение — то увидел, как закрыли тела контрабандистов девочку, завалили ее, она пронзительно визжала от ужаса, но… была жива. Искалеченные жертвы одержимого образовали "панцирь" из плоти и крови, тем спасли ее.

— Быстрее, — сказал Рони. Целест отшатнулся: выражение лица мистика ничем не отличалось от одержимого. — Я держу их. Пусть послужат… последний раз.

"Никогда не доводилось… так…"

Мелькнуло — многое. И что попались, и что Рони нарушил правила, подчинив людей своей воле, заставив умирать; сто и одно нарушение, это Пестрый Квартал — сейчас он напоминает поле боя или эшафот после массовых казней, так пускай!

Не успел додумать. Новый сгусток едва не испепелил Целеста, он ловко выставил защитное поле — рекурсивный удар смял Пенея, переломал ключицы и обе ноги, из пробитого черепа густо точилась околомозговая жидкость. Стоя на коленях, одержимый вновь поднял — единственную теперь, вторая болталась измочаленной культей, — руку.

Метил он в Рони. Это Целест понял безошибочно. Понял и мистик, потерял контроль над почти мертвой бандой, попятился от стены огня — сплошной иссиня-алой, как на газовой горелке, стены — выше, чем в Цитадели, стена не тронет Вербену и Целеста, только маленькую белобрысую "крысу"…

— Твою мать! — Целест перемахнул через распростертые туши — Пират, кажется, попытался ухватить его за джинсу, — наперерез огненному барьеру.

Рони почувствовал влагу. Обычный дождь, теплый — много теплее, чем в родных Северных Пределах; он съежился под потоками ливня, но потом подставил лицо умиротворяющим каплям. Рони был жив.

"Целест?"

Тишина вокруг не прерывалась даже стонами. Рони озирался, схватил себя за уши — оглох, что ли? И где Целест? И одержимый, и Вербена? Вокруг только трупы, сотни трупов, кроме них — перевернутые мусорные баки, сплющенные, будто по ним табун коней проскакал, руины… обломки игровых автоматов, какие-то балки и скрученные листы железа, тряпки и битое стекло…

— Целест! — позвал он, собственный голос почудился неправдоподобно-громким.

— Здесь, — из-под мясной груды выползло нечто грязное, заляпанное кровью, сукровицей и сажей. — Я его призвал. Вон, валяется… — он указал на останки Пенея. Выглядел он будто в зад засунули динамитную шашку.

— Мертв?

— Как старый башмак. Где Вербена?

— Она жива, — после паузы проговорил Рони, — я ее чувствую… Целест. Ты спас меня.

— Ерунда какая! — отмахнулся тот, его волновала девочка, а спасение — как иначе, они же напарники, "вместе и навсегда". — Сумеешь найти Вербену?

— Да. Найду.

Рони не солгал. Безусловно живая и физически здоровая Вербена отыскалась под холмом из плоти — от последнего взрыва контрабандисты спеклись, как гусь в печке, но внизу температура была много ниже. Когда Целест выволок девушку на белый — а точнее, искрасна-бурый свет, она оказалась без сознания, но Рони "просканировал" ее, и заявил, мол, просто шок.

— Оклемается, — добавил он. И без паузы, — Что ты с ней делать собираешься?

Отличный вопрос. Тащить в Цитадель? Гомеопаты чужих не принимают, проще подзаборному пьянице пролезть в Сенат, чем постороннему — в Цитадель. Целест поскреб затылок, доводя и без того растрепанные волосы до состояния хаоса первозданного.

— Есть одна идея… Только бы дотащить ее до города. Когда она очнется?

— Не знаю. У меня нет нашатыря. Я попробовал бы разбудить ее силой, но…

— Нет! — быстро оборвал мистика Целест. — Никакого вмешательства.

Рони присел на корточки рядом с распростертой на жуткой перине из мертвых тел девочкой. От зрелища Целесту словно под ногти иглы загоняли; он ежился и лохматил волосы. Он вымотан, исчерпал свой ресурс воина… пустой бак, топливо на нуле…

"Не хватит сил".

Дрожало под коленками и гулко барабанил пульс, почему-то в животе, а не под левым ребром, где ему полагается находиться.

— Рони, ты сможешь ее поднять?

Мистик прикинул вес костлявой девчонки, согнул руку и тронул мускулы. Жидковато как-то выходило, прощупывался жирок, а вот мыщцы — не очень. Целест сложил указательные пальцы в жесте мольбы.

— Поднять — да, — наконец, выдал Рони. — Но долго не пронесу.

— Я поддержу, — с облегчением выдохнул Целест.

Телекинез и немного физической силы. Сработало.

— Нужно торопиться, — Целест в последний раз оглядел мертвых и полуживых; Пестрый Квартал замер, точно ужаленный паралитическим ядом, но вскоре оживет — и забурлит, буйно и разнузданно; скорбь и насмешки, панихида и мародерство — все явится следом за затишьем, а еще — другие Магниты и стражи почтут появлением зону отверженных. А вот им пора уходить.

Целест опять вел заброшенными переулками. Ныне тишина и темень — без гнусных миазмов горелой плоти, впитывалась подобно исцеляющей мази. Рони устал после первой сотни шагов, но держался, Целест выскребал остатки ресурса, умоляя: ну хоть немного, еще чуть-чуть…

Вербена по-прежнему висела безвольным мешком с костями.

— Куда мы идем? — пропыхтел Рони, поправляя ношу — Вербена упорно соскальзывала носом вниз. Они выбрались на прилично освещенные, асфальтированные и сонные улицы — здесь о трагедии не хотели знать. Впрочем, одержимый мог появиться среди горшков герани на подоконниках абсолютно так же. Никто не застрахован.

Целест едва не запнулся на ровном месте. Но ответил.

— Ко мне. Главное, чтобы отец не увидел… а мать и Элоиза позаботятся о Вербене.

Крались снова закоулками. Целест сам себе напоминал вора, с самого дна Пестрого Квартала — грязный, как не свинья, целый свинарник, озирается после десяти шагов — не появится ли где страж или патрульный Магнит. И так далеко до резиденции Альена…

— Целест. Я больше не могу, — ровный голос на последнем слоге сорвался в хныканье. Целест вспомнил, что Рони младше его на два года, помимо всего прочего. Щенкам не свойственен стоицизм.

— Давай передохнем.

Они как раз пробирались через заросший яблонями и декоративной вишней переулок зажиточных виндикарцев. Заборы вздымались в небеса, а мостовая источала тонкий аромат специального шампуня.

"Виндикар — изменчивый", невольно подумал Рони. Он неуклюже плюхнулся прямо на подмерзлую мостовую; от холода передернуло, но усталость взяла свое. Вербену расположил рядом — колени стали ей подушкой. Целест помялся и сел рядом.

— Далеко еще?

— Не очень. Ты совсем выдохся, да?

— Прости, — Рони изучал собственные грязные пальцы, словно ученый — новую бактерию под микроскопом. — Я плохой напарник. Из-за меня погибли твои друзья.

— Заткнись! — Целест взлохматил на сей раз чужие волосы. Белесые и короткие, на ощупь они были мягче. — Ты — идеальный напарник. Пират и остальные все равно бы умерли… а ты спас Вербену. И вообще, если кто-то должен просить прощения — то я у тебя, обещал веселье, а получилось вона как…

Вербена заворочалась и гортанно застонала. Вцепилась в предплечье Рони, оставляя поломанными ногтями глубокий след — но в сознание так и не пришла.

— Я видел ее танец. — Рони улыбнулся, — Она воплощенная.

Не мог объяснить, не находил слов. В языке людей, что старше Мира Восстановленного, есть понятия всего-то для пяти чувств — эмпатия не входит в список. После первого призыва мир перекосился в сторону призрачных полугаллюцинаций, реальность рассыпалась, словно стекляшки в калейдоскопе. Рони прозрел и ослеп одновременно. Странное, неописуемое состояние.

Недаром, мистиков считали "чокнутыми" — не без оснований. А Вербена вернула ему цельность.

Ненадолго… но это было хорошо.

— Это было хорошо, — сказал Рони и дернул плечом, будто отгоняя комара. — Я отдохнул. Идем?

— Ага… — Целест снова потрепал его затылок. Затем достал сигаретную пачку, с сожалением выявил блестящую фольгой пустоту. — Напарничек. Между прочим, сегодня у нас и состоялась "брачная ночь"… это стоит отметить. Позже.

Коренной виндикарец, Целест мог пробраться из западной части города в восточную за десять минут — притом, что средний мобиль тратил более трех часов. Рони не успел пожаловаться вторично, а Вербена — очнуться от обморока. Целест остановился у очередного забора темно-розового камня с редкими прожилками зелени, затем скользнул к калитке явно черного хода.

— Сейчас.

Рони безразлично кивнул. От усталости ноги сами собой сгибались, причем под неожиданным углом.

Целест поозирался по сторонам. Дом, родной дом… и могут быть нежелательные свидетели. Половина слуг — новые, кликнут отца, решив, что забрались воры, а с Адрианом Альеной шутки плохи, пристрелит, а потом разберется, что сыну пулю всадил. Опять-таки ресурс на нуле… воинов хоть и почитают сродни колдунам и чародеям, но суть — гидро-пиро-телекинез, плюс способность к трансформации некоторых веществ. Таблицу Менделеева и законы физики никто не отменял. А энергия для того же гидрокинеза берется из собственных сил…

Целест свистнул два раза, и тут же нырнул в негустой округло стриженый — и в ноябре почти лысый, кустарник, увлекая за собой напарника с драгоценной ношей.

Свист повторился за забором. Целест приглушенно хихикнул.

— Открывай, свои.

За калиткой зашуршало, потом раздался короткий скрип. Целест прищурился, тратя последнюю каплю ресурса на ночное зрение, и осклабился во весь рот:

— Эл! Мы здесь.

Рони чувствовал себя ездовым животным — и отнюдь не благородным скакуном, скорее ишаком или мулом; плелся за лидером-Целестом и тащил Вербену, иногда проверяя ее: жива, здорова, какие-то неясные сны мелькают разноцветными кляксами. Усталость отняла у него все, кроме дара. И будто ушат холодной воды — новый образ, новая аура… Целест? Еще один Целест?

Рони оторвал взгляд от переплетений колючих веток. Девушка-Целест. Похожа.

Довольно высокая, тонкая и гибкая, словно плеть — удар ее обожжет, но от руки хозяина удар — благословение. Рыжие волосы, а глаза оттенка увядшей травы; девушка-осень, двойник Целеста.

— Моя сестра Элоиза. Можно Эл, — Целест беспардонно потянул девушку за рукав куртки, наброшенной поверх пижамы. На пижаме розово мелькали медвежата. Рони почему-то улыбнулся.

— А это мой напарник, Рони…

"Иероним", хотел добавить тот, но смолчал. Вновь закинул Вербену на плечи с показной легкостью и натуральной осторожностью.

— Ты обзавелся напарником? На-адо же, Целест! — девушка фыркнула, с любопытством уставилась на мистика. Тот не удержался, коснулся ее мыслей. И отпрянул, перехватив "выловил-таки себе мозгожора"…

— Почему мозгожор?

Целест и Элоиза переглянулись. Элоиза скривилась, будто ей жабу за шиворот сунули. Целест продемонстрировал напарнику кулак.

— Простите. Больше не буду, — потупился Рони, благодаря темноту за то, что она сокрыла румянец на его полупрозрачно-светлой коже. — Я…

— Нужно вот разобраться. Эл, помоги, на тебя надежда, — Целест переключил внимание сестры на Вербену. Элоиза барабанила лакированными ногтями по медной резьбе калитки, задумчиво щурилась.

— На фига, возлюбленный братец мой, ты притащил эту замарашку? Да и вообще, заявляешься в три ночи, хотя полагалось бы спать… ну или одержимых ловить. А?

— Долгая история, — Целест пригнулся, чтобы их глаза оказались на одном уровне, потом еще ниже, изображая умоляющий взор. Спектакль был старый, хорошо отработанный. Элоиза широко зевнула, поежилась — в одной куртке все-таки прохладно, ночной морозец кусался стаей насекомых. Мучить брата надоело.

— Давайте внутрь. Только тихо. Отец караул выставил…

Сад в резиденции Альена выгодно отличался от сада Цитадели ухоженностью, пусть и вчетверо-впятеро уступал размерами. Фигурные деревья напоминали молчаливых стражей Площади Семи, а неяркая багряно-лиловая подсветка проникала в каждый уголок — ненавязчиво, мягко, но неумолимо. Словно сам закон. Словно сама воля Сената.

Целест в который раз хмыкнул над символизмом.

Дом расположился в самом живописном углу, словно вальяжный кот. Два высоких этажа, мансарда с лепниной и освещенная крыша: летом там устраивали официальные и не очень официальные приемы, а ныне одиноко ежились мраморные изваяния полуобнаженных девушек и не менее склонных к нудизму юношей. У парадного входа подобных скульптур еще штук пять, плюс два хмурых алебарстовых льва. Впрочем, хозяйка и гости сейчас пробирались даже не через черный ход — там шаталась прислуга, а к пожарной лестнице и раскрытому окну на втором этаже.

— Нам туда, — сообщила Элоиза. Они благополучно пробрались через сад, мимо всех постов охраны — Элоиза частенько выбиралась таким образом гулять, да и братец наведывался. Она легко подтянулась к нижней ступеньке, с юркостью ласки забралась вверх.

— Быстрее! — шикнула с подоконника. Целест в который раз поскреб макушку, и Рони повторил бы его жест, да руки занятые мешали. Что делать с Вербеной?

— Лезь. Я ее подниму телекинезом, — ресурс грозил уползти в минус, а Вербена — свалиться с высоты десяти метров; Целест проклял девчонку и одержимого, досталась пара ласковых и лестнице с Элоизой.

Получилось. Рони зажмурился, когда карабкался — узкие ступеньки воспринимались хрупкими, как трубчатые птичьи кости, скользили в ладонях и под кроссовками, но сверху взирала Элоиза — хитрая и насмешливая, как лисица. Или белка. Белкой Целеста обозвали… Элоизе подойдет аналогично…

Затем, Целест поднял Вербену. Бесчувственное тело воспарило, словно девочку заживо прибирали Небеса; Элоиза и Рони подхватили ее и втащили внутрь. Целест взлетел последним:

— Уф… все. Меня не трогать, — и он, ничтоже сумнящесь, прошествовал прямо по зеленоватому мраморному полу, к ворсистому розово-желтому коврику около кровати и на кровать же плюхнулся. На полупрозрачных, как лепестки, простынях отпечатались серые полосы грязи, и осыпалась бордовой коркой засохшая кровь.

— Целест! — взвыла Элоиза. Если бы она была воином, подобно брату, от Целеста не осталось и горстки пепла.

Рони тем временем, поместил Вербену в поросяче-розовое и тоже пушистое кресло. Он чувствовал себя неловко в "девчачьей" комнате — среди пастельных тонов, мягких игрушек, двух трюмо красного дерева и с серебряными зеркалами, целого батальона каких-то тюбиков, баночек и бутылочек — они распространяли густой приторный аромат. Печенье, подумал Рони, и рот его наполнился слюной. Есть хотелось невероятно, но до завтрака далеко…

Он коснулся сознанием Вербены, убедился: девочка скоро очнется.

— Просыпайся, — сказал Вербене.

— Целест! — Гнев победил отвращение. Вымазанный брат был торжественно изгнан с кровати за шкирку. — Только. Попробуй. Еще. Раз…

— Прости, о несравненная сестра, мой тяжкий грех! — картинно взмахнул руками тот, и устремился к Вербене. Кажется, она и впрямь просыпалась. Целеста продернула дрожь — где-то в диафрагме, он списал ее на усталость, — когда ресницы девочки шелохнулись. Освещение в комнате Элоизы было золотистым, но глаза Вербены по-прежнему сияли холодной луной.

— Где я? Почему вы… ох, нет, — она застонала, вспоминая бар Кривоногого Джо. — Мой отец… он ведь умер, да?

Целест закусил губу. На кончике языка свернулась соль — кровавая соль.

— Да, — ответил вместо него Рони, — Прости.

Вербена резко села в кресле, и тут же согнулась, будто пораженная внезапной болью в подреберье. Угловатые плечи тряслись. Подпаленный свитер сполз с левого бесформенной ветошью.

— Что с ней такое? — шепотом спросила у брата Элоиза, но Целест только мотнул головой, опустился на корточки рядом с Вербеной. В тот момент ему хотелось быть мистиком. Или попросить Рони: сделай что-нибудь, вы же умеете. Вместо просьб, он молча взял Вербену за руку, и тихонько обнял — как почти никогда не обнимал своенравную и ехидную Элоизу… а может быть, вся разница в том, что отец Элоизы жив-здоров, и она не одинока?..

— Прости, — повторил за напарником Целест. — Мы тебя не бросим. Правда?

— Ну и чего у вас приключилось? — Элоизе пришлось обратиться к "мозгожору".

— Ее отец оказался одержимым. Целест призвал его. Она… ей некуда идти, — Рони сглотнул. Теперь жажда пересилила голод: прилип к языку медово-ванильный аромат комнаты и самой рыжей девушки — она так похожа на Целеста, разве поменьше и… ярче. Рони жмурился. — Целест решил…

— Что я оставлю замарашку у себя, — Элоиза вздохнула, — Ладно, придумаем что-нибудь… Не выгонять же вас. Так, братец, — она повысила тон. Вербена немного успокоилась и прижалась к Целесту, тот осторожно убрал тонкие исцарапанные пальцы. А потом вытащил из перепутанных волос заколку.

— На. Не потеряй. Это твое.

Заставить опал цвести венчиком вербы уже не вышло. Но танцовщица сжала талисман до побелелых костяшек. Там, в Пестром Квартале, она казалась то чаровницей-нимфой, то самоуверенной нахалкой, но теперь…

"Она ребенок", вновь подумал Целест с какой-то горьковатой, словно клейкие весенние листья, нежностью.

— Братец! Вам всем надо хорошенько помыться! Но дамы первые, — и Элоиза потащила Вербену за собой.

Целест помахал вслед и устроился в том же плюшевом кресле, в котором недавно плакала Вербена, закинул ногу на ногу и достал пачку сигарет. Пачка по-прежнему была пустой. Целест чертыхнулся, смял бело-коричневый картон.

— Как тебе моя сестричка? Не сердись на нее — она ядовита, как гюрза, но в глубине души добрая… где-то очень глубоко, — Целест запустил комком-пачкой в открытое окно. Колыхнулись полупрозрачные канареечно-желтые занавески.

— Угу.

Рони огляделся. Кресло в комнате одно, кровать пачкать — Элоиза рассердится. И за косматый, будто шкура неведомого зверя, ведь розово-желтых не водится, — тоже. В соседнем углу примостился овальный письменный стол с компьютером, но Рони опасался чуда виндикарской техники, а потому и стулу на колесиках не доверял. В результате, устроился на мраморном полу, поджал колени. От светильника в форме бутона пыльцой рассеивался мягкий бежевый свет. Он укутывал ласково и сонно.

— Ты не обиделся, а? Ну… — на "мозгожора", не договорил Целест, и тут же подумал: телепат, наверняка, считал. Сестра Магнита или нет, предрассудки Элоизу не миновали. Целест задумчиво прикусил указательный палец: "Надо будет объяснить Рони. Пусть привыкает. Меня кличут "садистом" и "палачом", ему прилепят ярлык "мозгожор"… все нормально".

— На Элоизу нельзя обидеться, — может быть, мистик шутил. Или нет. Он уткнулся подбородком в колени, часто моргал. — Она… яркая.

Вновь не хватало слов, теперь — никакой связи с шестым, седьмым или сто двадцатым чувством. Рони пялился на дверь ванной; на мгновение возник образ Элоизы без ее фланелевой пижамы: у нее сметанно-светлая кожа, будто изнутри сияет, и гладкая, как скорлупа; вода проникает в переплетение волос, они темнеют до оттенка старого дерева, а еще капли скользят по щеке, длинной шее и вниз…

Рони мотнул головой, радуясь: мистик он здесь единственный.

— Яркая? — Целест устроился поперек кресла. С кроссовок капнуло. Пара грязных отпечатков неопровержимо свидетельствовала его вину. — Своеобразные комплименты девушкам делаешь… слушай, а ведь мы сегодня неплохо поработали. Самое главное, что Вербена в безопасности. Черт, надо только постараться, чтобы наши ее не забрали исследовать как родственницу одержимого…

Целест вновь закусил палец, будто пытаясь вытащить занозу. Он опасался и Гомеопатов с их мучительными тестами, и того, что Гомеопаты — правы. Вербена опасна? Ее отец разгромил половину Пестрого Квартала и снес бар — экс-тюрьму со стенами метровой толщины, словно муравейник растоптал.

Правила — это правила.

Целест вытер обслюнявленный палец о кресло.

Нет, он не готов отдать танцовщицу хмурым дядькам и теткам из научного отдела Цитадели. Не готов. Они с Элоизой придумают легенду и для отца, и для Сената, и для ордена.

— А все-таки мы молодцы, да, Рони?

— Угу. Я есть хочу.

— Да ну тебя. Впрочем, я тоже голоден… черт, и слуг не позовешь. Ничего, запряжем сестричку.

Дверь ванной распахнулась и из горячего пара, словно из пены морской, появились обе девушки. Элоиза укутала Вербену в махровый халат все того же оттенка "девчоночьих" пеленок (во всяком случае, так именовал любимый цвет сестры Целест, заставляя злиться). Отмытая и успокоенная Вербена взирала на Элоизу, как весталка — на богиню, снизошедшую в храм. Элоиза торжественно вывела ее за руку.

"Кажется, они успели подружиться", — ухмыльнулся Целест.

— Все в порядке, она цела — пара ссадин не в счет, — начала Элоиза, потом уставилась на нахально развалившегося в кресле брата и на серо-черные разводы. Она открыла рот, и Целест невольно зажал уши, предвкушая нечто сравнимое с аудиальной атакой воина.

— Целест!!

— Прости, — он юркнул к невозмутимому Рони. Пихнул в бок: — Мог бы вступиться за уставшего меня.

— Но ты правда грязный, — Рони с готовностью подвинулся на холодном полу. Элоиза кинулась к ним с видом гарпии, матово блеснули крашенные персиковым лаком ногти.

— Еще раз… глаза выцарапаю. И плевать, что ты колдун!

Вербена наблюдала за сценой сначала молчаливо, а потом хихикнула. Закрыла ладонью рот и нос, словно стесняясь смешливости, потом робко моргнула покровительнице: можно? Элоиза махнула рукой, мол, что с него возьмешь.

— У меня котяра был, рыжий, как ты, — сообщила Вербена Целесту. — Вечно облазает все кусты и лужи, а потом в кровать лезет… слушь, а у вас тут круто. Лучше, чем…

Мелькнула грозовым облаком тоска, но Вербена отогнала ее — с заметным усилием; однако маленькая танцовщица смирилась с тем, с чем все равно пришлось бы. Хорошо, что она ребенок, подумалось Целесту, дети принимают боль легко — будто сбитые коленки, а потом встают, отряхиваются и идут дальше.

А еще Вербена вырастет красивой. Обязательно вырастет… Целест не позволит Гомеопатам замучить ее. Элоиза поможет укрыть девочку.

— Лучше чем в кибитке, — закончила Вербена. С ее волос, лаково-блестящих от воды, оседали капли, и тускло мерцала заколка. — Спасибо тебе, Целест.

И она со знакомой уже грацией опустилась на колени перед воином, поцеловала в щеку — точно клюнул птенец, и вернулась к Элоизе. Целест открыл рот, медленно прикоснулся к месту поцелуя.

— Н-не за что…

— Марш в ванную! — Элоиза притянула девочку к себе. Целесту жест напомнил далекое детство, когда он был уже обреченным, но еще не Магнитом; львиная доля игрушек доставалась "жертвенному агнцу", а Элоиза отнимала и прятала.

"Пускай".

— Возьмешь одежду в шкафу. Твоему другу… — Элоиза смерила оценивающим взглядом невысокую округлую фигуру Рони, — хм… кажется, кто-то из слуг оставлял… — она закопалась в платяной шкаф, покрытый резьбой, словно экзотическими татуировками, и голос оттуда доносился гулко, как из пещеры. Разноцветные тряпки летели на пол одна за другой, Рони отшатывался от интимных предметов туалета, будто в него метили горящими углями. Зато Вербена подняла за полупрозрачную лямку кружевной бюстгальтер, слегка потянула, и кружева обзавелись дыркой, дизайнерами не намеченной.

— Прикольно… мальчики, вам нравится?

Рони высунулся в окно, точно ничего интереснее облачного неба цвета молочного шоколада, не существовало.

"Меня бы уже убили", — отметил Целест, скаля зубы на манер коня на скачках.

— Еще как.

— Во, нашла, — предъявила достаточно потертые штаны — они были чуть не вдвое длиннее ног Рони и помятую холщовую рубашку, явно принадлежавшую кому-то из слуг. Что уж это тряпье делало у Элоизы — Целесту оставалось только строить детективные версии. — Брюки подвернешь и нормально. Оба — кыш. Вера, оставь мой комплект в покое.

"Вера? Как мило. Обзавелась куклой… или младшей сестрой вместо нелюдя-брата?"

Горячая вода — сущее благословение. Целест вспоминал множество богов и божков, половину мифологии и религиоведение, на всякий случай вознося молитвы каждому. Грязную одежду он скомкал и закинул в мусорное ведро, предварительно достал диски — надо же, треснули только два из пяти.

— Что это? — спросил Рони. Он уже смыл розоватую пелену чужой крови с волос. На плече, бедре и лопатке вспухли царапины, но несерьезные, даже антисептиком обрабатывать лень… Просто зацепило брызгами камня.

Им повезло. Либо Целест выставил защитное поле? Наверняка, второе.

В везение Рони не верил.

— Пытаюсь выяснить правду, — шум воды и шипение пара заглушали слова. — О нас. Об эпидемии. Обо всем. Многое скрывает Сенат, еще больше — Гомеопаты… только бы не добрались до Вербены.

Последнее вырвалось непреднамеренно. Целест прикусил язык, а потом подумал: и? Мистик все равно все знает. Наверняка знает.

— Не доберутся.

Он успел натянуть штаны, а Рони — еще возился с длинными, как водопроводные трубы, брючинами, подворачивая под свой рост, когда грохот заполнил маленькое пространство.

"Вербена?!" — болезненная и тяжелая мысль, Целест застыл с рубашкой в пальцах, а потом выронил ее. — "Она…?"

— Прекратите! Что вы себе…

"Элоиза. Жива".

Они вывалились в комнату. Целест сжимал кулаки, его ресурс по-прежнему болтался где-то у дна, зато он собирался драться врукопашную. При необходимости. Он не только воин-Магнит, но и просто — воин… пора вспомнить древнее значение слова.

Элоиза стояла посреди комнаты, уперев руки в бока. Вербена сжалась за кроватью, похожая на зверька, застигнутого в норе сворой гончих. Гончие гремели цепями-шокерами на пороге.

— Какого… вы себе позволяете?! — Элоиза вздернула подбородок. Стражи или нет, ее это не беспокоит. Трое рослых громил, каждый из которых словно был внебрачным сыном женщины и орангутанга, щелкали серебристыми рукоятями, а цепи неярко поблескивали у ног. Целест невольно зажмурился. Такая цепь влегкую ломает бедренную кость взрослого мужчины. А Элоизу… и Вербену тоже — просто разорвет пополам.

Стражи хмуро поводили бритыми головами. Целесту почудилось, что они скалятся.

— Приказ выполнен, — гаркнул один из них.

— Да мать вашу, вы хоть знаете куда затащили ваши здоровенные задницы!? — в подобные моменты с Элоизы слетало луковой шелухой все воспитание и аристократизм. "Кое-чему я сестричку научил", невольно подумалось Целесту. Стражи неуверенно переглянулись.

— Приказ выполнен, — повторил другой, замечательный красными оттопыренными ушами.

Повисла пауза, а потом Целест кинулся бы — обязательно, если уж Элоиза не струсила, так ему и вовсе надлежит грызть глотки этим бугаям. Но из полутьмы за выбитой дверью появился еще один. Не страж — высокий пожилой мужчина, несмотря на возраст сохранивший горделивую осанку, из-за длинных волос более всего напоминал он престарелого поэта или художника; Рони тряхнул головой, невольно подмечая сходство уже троих.

— Отец! — подтвердили догадку Целест и Элоиза. Элоиза сориентировалась первой, метнулась к отцу — стражи только дернулись за ней, но с места не тронулись.

— Что происходит? Приходишь среди ночи с какими-то головорезами…

— Твой брат нарушил правила, дочь, — Адриан Альена смотрел сквозь Элоизу, словно девушка превратилась в стеклянную статуэтку. — Он и его товарищ виновны в преступлениях: самовольное отлучение из Цитадели, контакт с преступными элементами, несанкционированное воздействие на посторонних…

Элоиза повисла на пурпурной мантии отца. Та немного вздернулась, обнаружив, что под сенаторским одеянием — обыкновенная ночная пижама. Он тоже человек, почему-то подумал Рони, и улыбнулся.

Адриан Альена, всемогущий Верховный Сенатор… пожертвует сыном?

— Я не намерен перечить Гомеопатам. Они ждут вас снаружи. А ее, — кивок в сторону сжавшейся в комок Вербены, — следует уничтожить. Такова воля Гомеопатов, а я, Верховный Сенатор Адриан Альена, подтверждаю…

— Нет!

Рыжей молнией мелькнул Целест. Отвесил удар ногой одному стражу, второму достался тычок в глаз, отчего тот просел, подобно рухнувшей колонне. Третьему, красноухому, за шиворот влетел совсем чахлый, но пульсар; стражи хрипло ругались, но не смели атаковать сына Сенатора. Целест кувыркнулся через кровать, схватил Вербену и попятился к окну:

— Рони, иди сюда. Бежим.

— Поздно, сын, — Адриан Альена наблюдал за действом, словно за представлением в Опере. Недоставало инкрустированного жемчугом бинокля. — Тебя ждут на улице. Лучше сдайся, так будет проще. Взять их.

— Отец, — Элоиза едва не сдернула сенаторский пурпур, но Адриан мягко отстранил ее от себя. Жестом, подразумевающим: я объясню тебе все позже, малышка. Элоиза оставалась "любимой девочкой", а сын… что ж, говорят Магниты — нелюди, вот и Целест изменился.

Адриан тяжко вздохнул. На пальцах его, изуродованных артритом, мерцали рубиновые перстни, их он рассматривал, пока стражи скручивали отчаянно вопившего Целеста и его молчаливого напарника. Красноухий "достался" Вербене, и держал девочку за горло, готовый придушить по первому сигналу.

— Отец! Пожалуйста, нет, не надо!..

"Неужели так закончится? Вот так… просто… Вербену убьют, нас будут судить… плевать…"

Мелькнул и погас спичкой под дождем плазменный комок.

"Не могу. Не могу ничего сделать — ресурс исчерпан, а если бы и нет… не могу воевать против собственного отца", — опутанный блеклой платиной шокеров, Целест все еще вырывался. Бесполезно. Стражам не совладать с воином, но с девятнадцатилетним мальчишкой — сущая ерунда.

Рони не сопротивлялся. Только вскрикнул коротко, когда хрупнул, стянутый цепью, плечевой сустав. Пока Целест ругался и выбивался, он сумел-таки высунуться на долю секунды в окно, оценить ситуацию: да, ждут. Наручники из нейтрасети и традиционная пара Магнитов. Даже мобиль — графитово-серый, его очертания только угадывались благодаря мерному свету фонарей.

Можно попробовать.

— Нас здесь трое. Элоиза. Целест. Я, — голос мистика звучал бесстрастно, будто вокодером модулировали, — Больше никого.

Страж, душивший Вербену, разжал массивные пальцы. Вербена, негромко вякнув, повалилась на пол. Дрожа, отползла в дальний угол.

Целест открыл рот. Истеричный смех вспыхнул в диафрагме и рассеялся. Молчать. Нужно молчать и не мешать мистику.

Воевать не придется. Он надеялся.

— Адриан Альена, помните: Вербена — ваша дальняя родственница. Ее родители погибли в… катастрофе, и поэтому она живет у вас. Сегодня ночью мы с Целестом нарушили правила и явились сюда, но Вербена живет у вас уже несколько дней. Вы ее любите… как приемную дочь.

— Приемную дочь, — повторил Сенатор.

— Черт… Мозгожор, — невольно пискнула Элоиза. Рони дернулся, как от пощечины, на долю секунды будто рябь пробежала по невозмутимому лицу, однако продолжил.

— Когда ваша жена спросит, кто такая Вербена, расскажете эту историю. Сейчас вы отдадите нас с Целестом Гомеопатам, затем отпустите стражей и ляжете спать. А вы, — Рони обвел немигающим взором каждого из преданных охранников; гиганты зачарованно повторяли каждый жест "крысенка". Цепи негромко звякнули об пол. — Ничего не будете помнить, кроме того, что задание выполнили и успешно. Все.

…Перед тем, как наручниками сомкнулась нейтрасеть, и хмурые невыспавшиеся Магниты подзатыльником подтолкнули обоих в мобиль, Целест успел показать Рони большой палец.

*

В камере три на четыре сидели уже дня два. Или три, или неделю, время запуталось в зеленоватых, цвета плесени, витках нейтрасети. Утешало, что нейтрасетью обили стены, словно войлоком — изолятор для душевнобольных, однако руки-ноги не связали. Целест раз сорок повторил, мол, добрый знак: значит, не собираются изгонять или казнить. Их сила пригодится.

Когда-нибудь. Возможно.

— Лучше бы выпороли там, или… — в который раз описал "круг почета" Целест. Рони невольно сравнивал его с пресловутой белкой, посаженная в деревянную конструкцию-круг, она надеется вырваться из клетки и бежит, бежит… бесполезно. Он прислонил голову к скользкой стене и отдернулся: обожгло ядовитыми лепестками.

Рони свернулся на полу в позе зародыша, дрожа от волглого холода.

— Небось, ждут, пока мы тут мхом порастем, — Целест пнул бронированную дверь, припечатал ее колючей молнией, и сеть хищным растением поглотила корм. Искры взметнулись до потолка. — Дерьмо! Ненавижу!..

Решетка на двери приоткрылась. В проем втолкнули поднос: по плошке похлебки, куску хлеба и вода в жестяной кружке. Еду приносили "отключенные" — некогда одержимые-"психи", а ныне безмозглые зомби, бледнокожие с сухими бесслезными стекляшками-склерами и черной змеей — тавро Гомеопатов, на лбу. Отключенных использовали как рабов-тюремщиков в том числе потому, что им никакой мистик не прикажет отпереть дверь или деактивировать системы безопасности. На простые приказы "подай-унеси-вымой" их хватало, как и на приказ "охранять пленников". Отключенные копошились в Цитадели, подобно опарышам в гнилом куске мяса, изредка попадались на улицах Виндикара, а избегали их и впрямь, как ходячих мертвецов.

Целест пронаблюдал, как долговязая фигура заторможено ковыляет по полутемному коридору, едва не задевая макушкой низкий бурый потолок.

— Уроды, — сказал он. Поднял миску с похлебкой, понюхал и поморщился: сущими помоями кормят. Тоже, что ли, наказание? Додумались же!

Он подцепил и выудил картофельную шелуху.

— По-моему, даже ты это есть не будешь, а, Рони?

Реакции не последовало. Целест сравнил напарника с медленно бредущим "отключенным" — полуоткрытый рот и расслабленные лицевые мышцы коматозника; его передернуло. Что происходит? И без того молчаливый, Рони окончательно замкнулся в себе; равнодушный к клетке, к отвратительной кормежке, к… к нему, Целесту. Они ведь друзья. Что случилось?

— Эй? — он тронул плечо. — Ты не болен, а?

— Нет, — откликнулся Рони.

— Слушай, я уже привык, что тебя болтуном не назовешь, но… в чем дело? Ты отлично выкрутился там, ну, с охранниками… и отцом, — Целест взял холодную ладонь в свою, улыбнулся. — Ты спас нас всех. Я разбираюсь в… воздействиях. Они теперь Вербену не тронут, ты хорошо им промыл мозги…

Кажется, последнего не стоило говорить. Рони выдернул руку с нехарактерной резкостью. Сел на полу и отвернулся от Целеста, закрывая ладонями глаза. И кажется, Целест понимал значение этого жеста…

— Рони?

— Мозгожор.

— Ох, ёпт, — ничего корректнее Целесту в голову не пришло. Хотелось пинать дверь и материться. "Твою мать, хорошего мальчика из вшивой деревеньки обозвали "мозгожором" — мировая скорбь и трагедия…" — Это все?

— Недостаточно? — Рони припомнил испуганное и немного брезгливое выражение лица Элоизы — уголок ярко-коралловых губ поджат, и она готова отплевываться, будто на язык попала тухлятина. Мозгожор. Чудовище. Порой чудовища рвут на части врагов, но то не отменяет острых когтей, желтых клыков, ядовитой слюны и вони из пасти.

— Ну… Рони… — Целест растерянно покусал указательный палец жестом-привычкой, словно в розово-желтом пушистом кресле сестры. — Магнитов не любят, потому что да, мы убийцы. И мы сильнее обычных людей. Люди побаиваются тех, кто обладает недоступной им силой. Меня в детстве обучали Знанию Восстановленному, так вот, старого Бога распяли на кресте за то, что он был подобен мистикам и воинам сразу. А потом две тысячи лет поклонялись ему. По крайней мере, в нас не пытаются вбить гвозди.

Среди тишины потрескивали разряды "плесени"-нейтрасети. Иззелена-черные искры пробегали и осыпались; камера облизывалась на пленников и жаждала испить до дна. Целест в очередной раз погрыз палец.

Подействовало? Не лучшее время для проповеди, не лучшее время для поддержки боевого духа.

Рони развернулся к нему всем телом.

— А ты? — спросил он. — Ты меня боишься? Элоиза — да. Или… — он задумался, подбирая сравнение. — У нас ставили мышеловки. И каждое утро, обычно женщины и девушки, собирали и выбрасывали дохлых мышей. Они держали грызунов за хвосты и кривились. Вот и Элоиза…

Он мотнул головой, не договорил.

— А ты?

— Нет, — растерянно отвечал Целест, но отступил на полшага. — С чего бы?

— Ты вытащил меня там, в саду. Ты спас меня минимум дважды. Мистиков обзывают "мозгожорами", но если позволишь, я покажу, что еще могут мистики…

Точно на электронной прокрутке мелькнули описания и предупреждения. Мистик способен свести с ума, гласили они, выжечь нервные узлы и отшвырнуть "отключенным" или просто пускающим слюни идиотом, навеки запереть среди худших кошмаров, где смерть — благословение.

Затем Целест кивнул.

Чужой разум вторгся толстой иглой. Целест хмыкнул, его передернуло: не самое приятное ощущение, будто под черепом вырос чужой глаз. Рони улыбнулся: расслабься, и тогда Целест махнул рукой, растянулся на полу в позе морской звезды. Делай, что пожелаешь.

Наслаждение нахлынуло искристым потоком — ошеломляло, переполняло даже; Целест тихонько застонал, сжал в кулаках ткань рваных брюк; глаза его закатились, будто в обмороке, а губы заалели от прихлынувшей крови. Он выгнулся навстречу экстазу.

Отдельных "картинок" не мог разобрать. Покой и возбуждение, сродни сексуальному, расслабление и восхитительная напряженность каждого нерва; видения мелькали коловертью, смазано, но непостижимым образом ему удавалось прочувствовать каждое, словно смаковать дорогое вино. Сладкая тоска и ароматная горечь — апельсиновая корка, сахарная вата и теплое молоко. И в финале — бархатистая влажная темнота. Абсолют.

Целест никогда не вернулся бы оттуда добровольно. Потребуй с него дар, разум, душу — он отсыпал бы щедро, как медяки на празднестве, в пьяном угаре. Только бы остаться среди розово-черной тьмы.

Он разозлился, когда услышал Рони:

— Все. Довольно.

— Твою… Рони! Что это было? — Целест приподнялся на локтях. Со стыдом ощутил, как спереди липнет, будто после "мокрого" сна; скрестил ноги.

— Я вернул тебя в материнскую утробу. Говорят, нет счастливей нерожденного младенца…

"И это правда", одними губами выговорил Целест, чересчур слабый, чтобы подняться на ноги. Он сел на полу, растирал затекшие колени и заново воспринимал холод, затхлый смрад, голод и грязь на коже и волосах.

Рони подарил ему блаженство… подарил? Или напомнил… лучше бы не вспоминать.

"Мистики все-таки опасны", — подумал он, но то была спокойная мысль. Покачиваясь, Целест встал со своего неуютного ложа, хлопнул Рони по плечу, приобнял его:

— Спасибо. Было круто. Только…

"Не надо больше. Слишком тяжело возвращаться. Слишком легко попросить оставить там навсегда".

— Только чересчур.

У Рони вертелись на языке тысячи вопросов — примет ли Элоиза такой подарок, а может, иной, ведь "хороших" картинок много, больше, чем льдинок в мерзлом северном море; поймет ли она, откроется или… Но эмпат впитал эмоции Целеста, и смолчал.

Больше никогда, решил он. Больше никогда.

*