Мое происхождение не ниже, чем происхождение Одиссея, ибо по отцовской линии я веду свой род от Зевса — царь богов, явившийся к Данае, дочери Акрисия, стал отцом моего прадеда Персея.

Свою дочь от Андромеды Персей назвал Горгофона — убийца горгоны. Мне кажется, что имя, в котором звучит смерть, это не самое удачное имя для женщины. Во всяком случае, моя бабка Горгофона положила начало целой цепи преступлений: говорят, она первой из ахеянок дважды вступила в брак. Правда, второй раз она вышла замуж, успев овдоветь, и никто не осудил ее слишком строго. Но тем самым двоебрачие было узаконено, и это привело к самым горестным последствиям, прежде всего в роду самой Горгофоны. Достаточно сказать, что Елена Спартанская, бежавшая от законного мужа Менелая к троянскому царевичу Парису, приходится ей внучкой. Так, с легкой руки Горгофоны, дочь ее сына, вступив в повторный брак, стала причиной кровопролитнейшей войны.

Елена выходила замуж не дважды, а трижды, ведь после гибели Париса она на десятом году войны стала женой его брата Деифоба; а если учесть, что в конце концов она вернулась к Менелаю, то даже четырежды. Если же верить сплетням, то в ранней юности она успела побывать замужем еще и за Тесеем.

Сестра Елены, Клитемнестра, сейчас, когда я пишу эти строки, состоит уже в третьем браке. Ее первый муж был убит своим же двоюродным братом Агамемноном, и она вышла замуж за убийцу. Говорят, что Агамемнон и маленького сына ее то ли убил, то ли продал в рабство — в доме моего отца вся эта история тщательно замалчивалась (ведь мы с Клитемнестрой двоюродные сестры, и наши отцы очень дружны), — мне об этом по секрету рассказала нянька. А после того как Агамемнон уплыл на войну, Клитемнестра сошлась с неким Эгистом, другим двоюродным братом Агамемнона — не знаю, можно ли назвать эту связь браком, но они живут почти открыто. Так или иначе, далеко не все женщины — потомки бабушки Горгофоны оказались безупречны.

Очень хочется верить, что это печальное наследие не передастся мне и моим отпрыскам. Впрочем, у меня нет дочерей, а мне самой уже тридцать лет, и я примерная жена. И если я хранила верность мужу все те десять лет, что он сражается под Троей, трудно представить, что я вдруг изменю ему теперь, когда я со дня на день жду его домой... Да нет, такое даже представить невозможно — ведь я люблю Одиссея. Кроме того, измена — это что-то нечистое, темное, низкое, от чего не отмоешься. Это — косые взгляды друзей, это — вопрошающие глаза твоего ребенка, это — смешки рабынь за твоей спиной... Даже если бы я ненавидела своего мужа, я бы никогда не унизилась до измены. Я — царица, в моих жилах течет кровь Зевса и Персея, и я никогда не сделаю ничего, что не позволило бы мне высоко держать голову перед людьми и богами.

У Горгофоны родилось несколько детей; я не буду перечислять их всех, поскольку большинство моих дядьев и теток не имеют никакого отношения к этому повествованию. Отмечу лишь дядю Левкиппа — он был намного старше моего отца, и я его не знала, он умер задолго до моего рождения. Но о нем стоит сказать, потому что его дочка, сойдясь с Аполлоном, стала матерью знаменитого Асклепия. Так что бог врачевания приходится мне родственником, хотя и не слишком близким, — кажется, внучатым племянником, несмотря на то что он старше меня на много лет. При жизни Асклепий был обычным человеком, хотя и наделенным талантом врачевателя, но он научился воскрешать мертвых, и Танат — или даже сам Аид — испугался, что останется без заупокойных жертвоприношений, нажаловался Зевсу, а тот поразил врача молнией. Отец говорил мне, что Зевс напрасно погорячился — Асклепий воскрешал совсем не многих. Он брал за это плату, и немалую, ведь в качестве снадобья он использовал кровь Горгоны Медузы, а ее запасы не безграничны. Когда он погиб, мойры вступились за него, вывели из царства Аида и сделали богом, а заодно и созвездием Змееносца. Иногда я смотрю на небо, и мне кажется странным, что этот человек принимал роды у моей матери и держал меня маленькую на руках, порой он выпивал лишку, и его укладывали спать в сенях под лестницей, а теперь он бывает на Олимпе, пьет нектар и беседует с Афродитой и Герой...

Из других потомков Персеям моих родичей — я подробно расскажу лишь о своем отце Икарии и его брате Тиндарее, отце Елены и Клитемнестры. Правда, по поводу отцовства Тиндарея ходили разные слухи: одно время поговаривали, что его дочь только Клитемнестра, а отец Елены — Зевс. Но такие слухи ходят о множестве моих хороших знакомых, и мне кажется, что они мало на чем основаны. Каждому хочется верить, что его ребенок имеет божественное происхождение, но очень редко это подтверждается фактами. Одно дело Даная, зачавшая Персея в наглухо закрытом помещении, которое к тому же хорошо охранялось, — туда действительно никто не мог проникнуть, кроме Зевса, да и ему пришлось принимать облик золотого дождя. И совсем другое дело — жена Тиндарея, Леда. Даже если у нее и была связь с кем-то, помимо мужа, и даже если она искренне считала, что этот кто-то — Зевс, еще неизвестно, от кого из двоих она зачала. Елена и вправду была божественно красива, говорят, она и сейчас красива, хотя ей уже давно за сорок. Но при этом она всегда была удивительно похожа на Тиндарея — и лицом, и какими-то неуловимыми чертами мимики, голоса, смеха...

О братьях Елены и Клитемнестры, близнецах Касторе и Полидевке, и говорить нечего: они были похожи между собой как две капли воды, причем каждый — копия отца. При этом Полидевк уверенно заявлял, что он сын Зевса, и ссылался на свидетельство матери. В конце концов они добились того, что их обоих стали называть «Диоскуры» — отроки Зевса. Но такое высокое «родство» им не помогло: оба они погибли довольно молодыми, еще до начала Троянской войны, в какой-то очередной заварушке — Диоскуры вечно ввязывались в самые сомнительные и опасные приключения...

Дети моего отца Икария оказались более благополучными, и именно поэтому никто из них, наверное, не оставит следа в памяти потомков. Отец женился на моей матери, Перибее, которая принадлежала к совершенно безвестному роду. Когда кто-нибудь спрашивал отца про ее происхождение, он отшучивался, отвечая, что женился на нимфе. Но всерьез он этого никогда не имел в виду. У меня пятеро братьев, но я была поздним ребенком: когда я появилась на свет, они уже стали взрослыми, к тому же они жили и по сей день живут в Акарнании, а я родилась, когда родители вернулись в Спарту, поэтому мы с братьями редко виделись и никогда не были близки. Другое дело сестра Ифтима — она немного младше меня, и с ней мы поддерживаем самые дружеские отношения и по сей день. Но она вышла замуж в Фессалию, а это довольно далеко от Итаки.

И мой отец, и Тиндарей имели некоторые права на спартанский престол, но их сводный брат Гиппокоонт изгнал обоих. Тогда они поселились в Акарнании, на берегах Ионического моря — почти напротив острова Итака. Лаэрт, который был царем Итаки, помог братьям захватить власть, поэтому моего отца и моего тестя издавна связывают союзнические отношения. Но после гибели Гиппокоонта от руки Геракла оба изгнанника возвратились в Спарту, оставив завоеванные земли Акарнании сыновьям моего отца (сыновья Тиндарея не польстились на это небогатое окраинное царство).

Кому из двух братьев достанется спартанский трон, было ясно с самого начала. Во-первых, семья Икария уже получила свой надел на берегах Ионического моря. Но главное заключалось в том, что Тиндарей был женат на Леде, дочери этолийского царя, а Икарий — всего лишь на безродной, хотя и достойной Перибее. За Тиндареем была поддержка мощного клана родичей жены, но, поскольку Икарий с самого начала признал главенство брата, он остался жить в Спарте на самых почетных условиях и нередко заменял царя, когда тому приходилось отлучаться из страны. Именно поэтому я, не будучи царевной, считалась одной из первых невест в Спарте, да и во всей Греции. За моей спиной стояли не только дядя Тиндарей, но и его зять Менелай, которому престарелый царь еще при жизни передал бразды правления, и, что еще важнее, другой его зять — брат Менелая, Агамемнон, который вскоре после брака с Клитемнестрой захватил власть в Микенах. Это были мои родичи, союзники и друзья моего отца. И когда женихи со всей Греции прибыли в Спарту просить у Тиндарея руки Елены, многие из них рассматривали меня как запасной вариант. Мне тогда не исполнилось еще и года.

Одиссею было около двадцати лет, когда Тиндарей объявил, что его дочь (и моя двоюродная сестра) Елена вошла в возраст и он готов отдать ее руку самому достойному из возможных претендентов. Злые языки поговаривали, что дело было не в возрасте (Елене едва исполнилось тринадцать), а в том, что она ждала ребенка от Тесея и ее требовалось срочно выдать замуж.

Основания для таких сплетен, надо сказать, имелись. Незадолго до того афинский царь Тесей и его друг, царь лапифов Пирифой, похитили Елену и увезли в Афины. Намерения у них, кстати, были самые честные — каждый из них хотел жениться на ней. Они разыграли невесту в кости, предварительно договорившись, что победитель поможет проигравшему добыть любую другую жену по его выбору. Елена досталась Тесею. Он поселил ее у своей матери Эфры и вместе с Пирифоем отправился в Аид, чтобы сосватать для него Персефону, царицу подземного царства.

Мне эта история представляется довольно странной, потому что Персефона была замужем за Аидом. Надо быть последним безумцем, чтобы попытаться увести жену у одного из величайших богов. Не знаю, что там произошло на самом деле, но говорят, что Тесей и Пирифой действительно спустились в царство Аида. Само по себе это несложно — с поверхности земли туда есть немало проходов, один из них — неподалеку от моей родной Спарты, в пещере на мысе Тенар.

Когда я была ребенком, мы с Гермионой, дочерью Елены, и местным мальчишкой-пастухом решили спуститься в Аид и посмотреть, правда ли все, что о нем рассказывают. Мы взяли факелы, лепешку для Цербера и немного еды для себя и начали спуск. Очень скоро факелы погасли, и мы едва выбрались оттуда.

Тесею и Пирифою повезло больше — они добрались до дворца Аида. Но Персефону они, естественно, похитить не смогли и остались пленниками в царстве мертвых. Через много лет Тесея вызволил проходивший мимо Геракл, а Пирифой так и не смог подняться на землю.

Тем временем близнецы Диоскуры осадили Афины и освободили сестру. Она клялась и братьям и отцу, что сохранила невинность. Но видимо, не все поверили ее клятвам. Признаться, мне самой кажется странным, что Тесей, отправляясь в опасный подземный поход, не воспользовался плодами своего выигрыша. Думаю, что Елена все-таки стала его женой, хотя свадьбу они и не сыграли. И поговаривают, что Ифигения, дочь Агамемнона и Клитемнестры, на самом деле была дочерью Елены и Тесея — тайно родив ее неприлично скоро после свадьбы с Менелаем, Елена отдала девочку сестре, которая была замужем достаточно давно и могла не бояться сплетен.

Так или иначе, когда Елену возвратили из Афин, Тиндарей объявил, что выдает дочку замуж. Несмотря на скандал с похищением, она считалась желанной невестой для любого ахейского царя, и дело не только в ее красоте. Спарта, над которой владычествовал Тиндарей, была богатым и могущественным государством. Сыновья Тиндарея, Диоскуры, находились с отцом не в лучших отношениях, и было ясно, что он скорее передаст престол зятю, чем этим отчаянным сорвиголовам; да они и сами не слишком стремились к власти, предпочитая путешествия, приключения и военные стычки. Тиндарей был стар, не властолюбив и готов отказаться от престола в самое ближайшее время — как оно и случилось. Вступив на спартанский трон, муж Елены мог рассчитывать на поддержку своего могущественного соседа и свояка — царя Агамемнона, который совсем недавно захватил власть в Микенах (точнее, вернул власть, принадлежавшую его отцу Атрею). Все это делало Елену первой невестой Ойкумены.

Женихи со всей Греции собрались в Спарте — их оказалось не меньше тридцати человек. Тиндарей, казалось, и сам не рад такому наплыву претендентов — среди них было немало людей горячих и воинственных, и он боялся, что отвергнутые женихи могут затеять смуту. Одиссей тоже приплыл в Спарту, но, увидев, что руки Елены добиваются люди, превосходящие его по богатству и знатности, он сразу же решил отказаться от своих намерений. Однако домой он не спешил: во дворце Тиндарея можно было завести полезные знакомства. А когда Одиссей увидел страх и колебания царя, он решил дать ему полезный совет: связать всех женихов клятвой о том, что они станут союзниками его будущего зятя и никогда не откажут ему в военной помощи.

Тиндарей принял этот совет, хотя он и исходил от мальчишки, который еще ничем не успел себя проявить. В жертву богам был принесен белоснежный конь, претенденты по очереди становились на его рассеченный труп и произносили слова клятвы. Потом Елена вышла к гостям и сама надела венок из белых роз на голову Менелая. Остальным пришлось смириться со случившимся.

Одиссей не скрывал, что Тиндарей прибегнул к его совету, впервые ему, безвестному правителю окраинных островков, выпала возможность показать себя хитроумным и влиятельным человеком. Кое-кому из неудачливых женихов эта история не слишком понравилась, но пенять было поздно. Тогда еще никто не предполагал, что опрометчивая клятва вовлечет Грецию в самую кровопролитную войну в истории человечества.

Многие из женихов, потерпев неудачу с Еленой, тут же обратились со сватовством к моему отцу, и Одиссей был одним из них. Признаться, мне было бы приятнее думать, что он сделал это, пленившись моей красотой или нравом, но увы — в те дни мне еще не исполнилось и года. Отец, как и Тиндарей, опасался, что отвергнутые женихи могут разгневаться на него, но вторую клятву никто из них давать не захотел — многие сожалели и о первой. Чтобы никого не обидеть, отец решил положиться на волю богов и устроил состязание в беге: он объявил, что боги помогут тому, кого сочтут достойнейшим. Первым пришел Одиссей. Мне кажется, именно тогда мой будущий муж окончательно уверился, что он — избранник олимпийцев, прежде всего Афины, которая ему покровительствует, и что ему суждена особая участь. Наверное, так оно и есть.

Чтобы увековечить свою победу, Одиссей воздвиг на месте финиша статую Афины Келевфии — покровительницы дорог, а вдоль дороги, где проходили состязания, основал три храма в ее честь^[7]. Это был очень большой расход, но Одиссей не поскупился, потому что боялся, как бы Икарий не передумал, пока я вырасту. Теперь, когда его победа была увековечена статуями и храмами, пред лицом самой Афины моему отцу было бы трудно отказаться от своих слов.

После этого Одиссей уехал на Итаку, а отец остался долгие годы терзаться мыслями о случившемся. Он мог рассчитывать на лучшую партию для дочери. Кроме того, по Греции уже ползли слухи, что Одиссей не был сыном Лаэрта. Говорили, что, когда Автолик в очередной раз украл стада у Сизифа, тот в отместку похитил и изнасиловал его дочь Антиклею и что замуж за Лаэрта она выходила уже беременной. Сизиф, известный своей жестокостью, хитростью и корыстолюбием, был равно ненавистен богам и смертным, и мой отец боялся, что человек, в котором кровь вора и клятвопреступника Автолика соединилась с кровью Сизифа, может стать настоящим чудовищем. Как он ошибся! К счастью для меня, отказаться от своего обещания отец уже не мог.

Как ты блажен, Одиссей многохитрый, рожденный Лаэртом! Ты жену приобрел добродетели самой высокой: Что за хорошее сердце у ней, как она безупречна, Как она помнит о муже законном своем Одиссее! Да! Между смертными слава ее добродетели вечно Будет сиять на земле. И на полные прелести песни О Пенелопе разумной певцов вдохновят олимпийцы. Гомер. Одиссея

Имя Одиссея было, наверное, первым именем, которое я услышала в своей жизни. По крайней мере, первым, которое врезалось в мою память. Я еще лежала в пеленках, а в доме Икария его уже называли моим женихом. Когда я капризничала, нянька говорила мне: «Смотри, Одиссей узнает и не захочет на тебе жениться», — и я замолкала в испуге.

Когда мне подарили первую в жизни куклу, я назвала ее Одиссеем. Я не нянчила ее — мы с ней сидели на табуретках, изображающих троны, и принимали иноземных купцов или пировали. Сестра Ифтима завидовала мне. Сама она собиралась выйти замуж за соседского мальчишку Еврипила — он играл с нами в камушки, ловко лазил по деревьям и умел неподражаемо плеваться через выбитый передний зуб. Но до моего жениха с его настоящим мечом и блестящим панцирем ему было далеко.

Иногда, очень редко, Одиссей приезжал в Спарту. Для меня это каждый раз было потрясением. Он обращал на меня очень мало внимания, но всегда привозил мне какое-нибудь ожерелье или колечко. Мать тут же отбирала их и прятала в сундук с приданым, и все равно это было счастьем. Иногда мне удавалось посидеть с ним рядом или даже погулять, держась за его руку, и тогда все окрестные девчонки мне завидовали.

Мне было семь лет, когда Одиссей привез мне куклу — в моей жизни не было более счастливого дня. Игрушек у меня хватало, а играть с этой куклой я все равно не решалась, но ее подарил Он! Я соорудила для куклы что-то вроде храма, поставила рядом игрушечный жертвенник и приносила ей фрукты и глиняных ягнят. Касаться ее я не смела — она так и сидела в своем храме, неподвижная и величественная. Остальные куклы должны были кланяться ей и устраивать вокруг храма торжественные процессии.

Однажды Еврипил сказал, что Одиссей — внук лжеца и вора, и значит, сам лжец и вор. Мы подрались, и я сильно ударила его ногой в живот, а он раскроил мне щеку острым камнем. Небольшой шрам возле уха остался и по сей день. Родители долго допрашивали меня, но я не могла повторить ужасных слов, сказанных об Одиссее, — мне казалось, что, если я произнесу их, они станут правдой. Или все подумают, что это правда, — а это почти так же ужасно. Меня наказали за беспричинную драку, и я ходила счастливая и гордая — ведь я пострадала за Него.

Я помню отцовский дом в Спарте — небольшой, но светлый, открытый солнцу. Стены во всех комнатах были покрыты веселыми росписями, ветер колыхал белые занавески — они всегда были отдернуты, и солнце пронизывало дом. Он стоял на лугу на левом берегу Эврота, совсем недалеко от царского дворца, в котором тогда уже был хозяином Менелай.

Отец не ограничивал моей свободы, и ребенком я часто сама бегала в гости к Гермионе, дочке Менелая и Елены — она была полутора годами младше меня. Елену я видела редко, а Менелай любил с нами возиться. Он был большой, шумный и часто, подхватив меня под мышки, подбрасывал высоко в воздух, и я визжала от страха и восторга.

За дворцом был огромный сад, мы с Гермионой забирались в кусты крыжовника и рвали кислые ягоды — от них сводило рот, но мы их любили. Однажды на берегу Эврота я поймала руками маленькую рыбку, а Гермиона сказала, что человек, который ловит рыбу, сам в нее превращается, — она точно знает. Сначала мне понравилось думать, что у меня вырастут хвост и плавники и я буду плавать, но Гермиона объяснила, что я теперь буду есть только вонючую тину и червяков и никогда не увижу маму. Я с плачем побежала домой через царский дворец, и меня увидел Менелай. Он объяснил, что в рыб превращаются только те люди, которые рыбачат в озере Посейдона, в Эгии, а в нашем Эвроте ловить рыбу не опасно. Я успокоилась и уснула прямо у него на руках. Потом мы как-то ездили двумя нашими семьями к этому озеру, точнее, в храм Посейдона, который стоит на его берегу. Я была уже большая, лет восьми, и не верила, что люди могут превращаться в рыб, но местные женщины сказали мне, что это правда и поэтому у них в селении нет рыбаков.

Это была наша последняя общая поездка с семьей Гермионы. Очень скоро Елена бросила мужа и тайно уехала в Трою с гостившим у них Парисом — Менелай в это время был на Крите, на похоронах деда. Менелай очень тяжело переживал, и отец велел мне пореже бывать в их доме — там сейчас не до меня. Особенно удручало Менелая, что Елена и Парис бежали, пока он был в отъезде, да еще и прихватили с собой драгоценности и рабов. У Менелая богатств и без того хватало, но его обидел обман. Однажды я слышала, как он говорил моему отцу, что, если бы Елена честно сказала, что хочет разойтись, он бы отпустил ее и сам дал бы за ней приданое.

— Подумаешь, сокровище, — говорил он, — мы с ней не очень-то ладили в последнее время.

В те годы развод был уже делом обычным, тот же Геракл (кстати, мой родственник через Персея) незадолго до этого не только развелся со своей женой Мегарой, но и выдал ее замуж за своего племянника Иолая. Поэтому слова Менелая никого не удивляли. Но то, что Парис надругался над законами гостеприимства, да еще и обокрал человека, у которого он гостил, многие восприняли как личное оскорбление. Елена, может, и считала, что берет в Трою собственное приданое, но, по традиции, все, что она принесла в дом Менелая, теперь принадлежало не ей, а мужу, и должно было перейти к их дочери.

Наглые Трои сыны, ненасытные страшной резнею! Мало вам было стыда и позора, какими когда-то, Злые собаки, меня опозорили вы! не страшились Даже вы тяжкого гнева широко гремящего Зевса Гостеприимца, который, дай время, ваш город разрушит! Вас так радушно Елена, жена моя, встретила, вы же Гнусно с собой и ее увезли, и богатства большие! Гомер. Илиада

Гермиона стала грустной и капризной — она не слишком скучала по матери, но во дворце теперь все ходили озабоченными, а Менелаю действительно было не до детей. Из Микен приехал его брат Агамемнон — он был худой, черный, сердитый, и я его боялась. Они надолго закрывались в мегароне с какими-то другими заезжими мужчинами и там громко кричали; иногда и мой отец участвовал в этих собраниях. А потом Гермиону отправили к родичам на Крит, и я перестала бывать во дворце. Тем более что я понемногу становилась девушкой, и все то новое, что происходило с моим взрослеющим телом, волновало меня гораздо больше, чем чужие семейные дрязги.

Я теперь совсем иначе думала об Одиссее — мысли о нем вызывали какие-то странные ощущения. Я вспоминала его запах, и от этого груди набухали, а кожа покрывалась пупырышками. Приезжал он редко, раза три за эти последние годы. Я ждала его приездов, как чего-то самого главного в жизни, и каждый раз все было совсем не так, как мне мечталось. И все-таки это было счастье.

Как-то после отъезда Одиссея отец сказал, что я уже почти взрослая девушка и что мне теперь нельзя бегать по берегам Эврота и играть с соседскими мальчишками. Я пыталась спорить, но отец объяснил, что это — требование жениха. Царь Итаки был недоволен тем, как меня воспитывают, — он хотел иметь образцовую жену, которая не может дать повода ни к каким пересудам. После этого я немедленно прекратила свои прогулки и игры — я должна была стать достойной великого царя и воина, каким был Одиссей. Хотя должна признаться, что тогда он еще не успел прославиться никакими подвигами. Но для меня он всегда был самым великим из всех царей Ойкумены.

Когда мне исполнилось шестнадцать лет, мне довелось подслушать жаркую ссору между родителями. Мать говорила, что мы должны отказать Одиссею. Он — сын неизвестно какого отца, рано или поздно итакийцы не захотят, чтобы ими правил незаконнорожденный отпрыск Сизифа. Кроме того, назревает война, и вся Ойкумена будет винить в ней Одиссея. Если бы не клятва женихов, данная по его наущению, никому бы в голову не пришло идти на помощь Менелаю. Да и сам Менелай давно бы утешился и подыскал себе новую жену. Но мысль о том, что он может собрать величайшую армию в истории человечества, не дает ему покоя. Что, если война действительно начнется? Вся пролитая на ней кровь падет на голову моего жениха.

Отец вяло возражал. Он говорил, что не может отказаться от данного слова хотя бы потому, что Лаэрт, отец Одиссея, когда-то помог ему и его сыновьям захватить власть в Акарнании. Но если поход на Трою состоится, то Одиссей надолго уплывет, и все разрешится само собой. Они так и не пришли ни к какому согласию. Я рыдала в подушку и хотела бежать на Итаку на первом попутном корабле. К счастью, я не успела этого сделать.

Через несколько дней Одиссей приехал в Спарту. Невысокий, но с широкими плечами и грудью, с крепкими ногами, с большой головой, покрытой крутыми завитками волос, он напоминал мне густошерстого овна и казался воплощением силы. С ним был его постоянный спутник, вестник Еврибат — сутулый, кудрявый, смуглый — в нем было что-то мрачное и хищное.

Мы с Одиссеем не виделись около трех лет, и я впервые встретила его не как ребенок, а как женщина, предназначенная ему в спутницы жизни. Когда он входил в комнату, говорил со мной или касался моей руки, меня бросало в жар, иногда мне казалось, что я могу потерять сознание, и приходилось напрягать все силы, чтобы никто ничего не заметил. Не знаю почему, но я была уверена, что даже самому Одиссею не следует знать, какую страсть я к нему испытываю.

Отец условием нашего брака поставил переезд Одиссея в Спарту: сыновья Икария давно и прочно обосновались в Акарнании, он был стар и хотел иметь рядом с собой помощника и наследника. Но думаю, что истинная причина этого требования была иной, это была вежливая форма отказа: Икарий понимал, что Одиссей не променяет царство, доставшееся ему от отца, на небольшое имение тестя, а царский престол — на скромную участь подданного Менелая.

Однажды Одиссей застал меня в небольшом цветнике, разбитом за нашим домом. Он подошел и сел рядом на скамейку. Впервые мы оказались вдвоем. Был жаркий весенний день, пчелы гудели над распустившимися гиацинтами и нарциссами, густой пряный запах окутывал нас как плащом. На моих руках золотилась цветочная пыльца. Одиссей взял меня за руку, и у меня похолодели пальцы.

— Твой отец никак не даст окончательного согласия. Но ты была обещана мне, я честно победил остальных соперников, и боги на моей стороне. Ты готова уехать со мной на Итаку?

Что Итака! Я готова была спуститься за ним в Аид.

— Я сделаю то, что ты скажешь.

— Тогда собери свои драгоценности и лучшую одежду. Все, что сможешь унести. Остальное, я думаю, Икарий сам пришлет позднее. Я ведь не краду тебя, а беру по праву. Завтра на рассвете выходи за ворота и иди на юг, к оливковой роще, мы с Еврибатом будем ждать тебя на колеснице. Мой корабль стоит в гавани, а попутный ветер обеспечит Афина.

Было еще темно, когда я сидела на корне оливы и ждала. Рядом лежал небольшой тючок с одеждой и украшениями. Почему-то я была совершенно спокойна — теперь в мою жизнь вошел человек, который все будет решать за меня.

Раздался негромкий топот копыт, тихий шорох колес по влажной после ночного дождя земле. Одиссей спрыгнул с колесницы.

— Это все, что ты берешь с собой?

— Да.

— Ну ладно. Пока хватит.

Он подсадил меня, Еврибат хлестнул коней, и они помчались во весь опор.

...Отец нагнал нас в тридцати стадиях от города. С ним были вооруженные люди, но они не посмели применить силу. Все остановились. Отец умолял меня вернуться, обещая, что Одиссей рано или поздно одумается и сам переедет в Спарту. В горле у меня стоял ком, и я не могла говорить.

— Решай сама, — сказал Одиссей.

Мне было трудно смотреть в глаза отцу. Я опустила покрывало на лицо и молча вложила свою руку в руку жениха. Он хлестнул коней^[8].

Когда взошло солнце, я уже стояла на палубе корабля и смотрела, как родные горы Спарты превращаются в голубоватую дымку на горизонте. Больше мне не пришлось возвращаться к берегам Эврота — через год после моего отъезда родители продали дом и перебрались к сыновьям в Акарнанию.

Рано рожденная вышла из тьмы розоперстая Эос Прежде всего корабли мы спустили в священное море. Мачты потом с парусами вовнутрь кораблей уложили. Люди и сами взошли на суда и к уключинам сели Следом один за другим и ударили веслами море. Гомер. Одиссея

О встрече с отцом Одиссея, Лаэртом, я мечтала с детства — ведь он участвовал в походе за золотым руном. Об этом походе мне, еще совсем ребенку, рассказывала нянька. А потом я не раз слышала, как о нем пели аэды.

Мир вокруг меня был таким обыденным, я ни разу не видела ни одного бога (не считая, конечно, моего родича Асклепия — но тогда он еще был человеком), даже ни одной нимфы или фавна. Огнедышащие драконы у нас на Пелопоннесе не водились. Я не знала никого, кто умел бы колдовать (хотя моя нянька говорила, что умеет, но я ей не очень верила). И летать никто из моих знакомых не умел. А в походе аргонавтов участвовали крылатые сыновья бога Борея: прямо в воздухе они сражались со зловонными гарпиями — полуптицами-полуженщинами, которые издевались над вещим стариком Финеем. Ясону и его спутникам довелось услышать голоса сирен, и они едва уцелели — Орфей вовремя заглушил смертоносное пение звуками своей лиры. Они победили огромного дракона, охранявшего руно... Все это можно было бы принять за выдумки, если бы об этом не пели аэды и не рассказывали взрослые.

Мне случилось еще в детстве повидать нескольких аргонавтов — среди них были старшие братья Елены близнецы-Диоскуры, сын Эака Пелей^[10], который как-то гостил у моего отца, царь Пилоса Нестор, часто навещавший Спарту... Но никто из них не обращал на меня ни малейшего внимания, а мне так хотелось расспросить их о сиренах и гарпиях и узнать, правду ли говорила нянька. Пелей, к которому я пристала с вопросами, однажды начал рассказывать мне о стимфалийских птицах, покрытых вместо перьев острыми медными стрелами — одной такой стрелой был ранен его товарищ Оилей, — но тут к Пелею пришел посыльный от Менелая, и я так и не узнала, что же произошло дальше... Мой родич Асклепий тоже был аргонавтом и, конечно, удовлетворил бы мое любопытство, но он вознесся на небо, когда я была еще маленькой.

Встреча с Лаэртом меня слегка разочаровала: это был щуплый старичок, совсем непохожий на храбреца, доплывшего до самых краев Ойкумены. Впрочем, мои первые дни на Итаке были заполнены таким количеством новых впечатлений и чувств, что я почти забыла о том, что под одним кровом со мной живет герой похода, о котором слагают песни аэды. Да и повода расспросить его о путешествии у меня не было.

Лаэрт был со мной заботлив, все волновался, здорова ли я, не скучаю ли по дому, не обижают ли меня его рабыни... За столом он говорил о хозяйстве, о закладке нового виноградника, о каких-то необыкновенных яблонях... Однажды за ужином я осмелела и спросила, что ему больше всего запомнилось в походе на «Арго». Антиклея фыркнула:

— Девки с острова Лемнос ему запомнились. Они своих мужиков перебили, а потом, как припекло, стали на чужих зариться.

— Ну что ты говоришь, жена... Хоть бы сына с невесткой постыдилась.

— А что, неправда? Что ж вы там два года сидели — на Лемносе? И нашли на кого польститься, на бесстыдниц вонючих! — Антиклея повернулась ко мне. — Лемносские женщины не принесли жертву Афродите, и та на них зловоние наслала. Их собственные мужья от них отвернулись, стали плавать на материк и изменять им с фракиянками. Так эти мухи собачьи всех мужчин перебили, даже стариков отцов... Одна только Гипсипила хоть каплю совести имела — спасла отца. Да и то, как спасла — в лодку без весел его посадила и отправила с глаз подальше... А потом припекло им, без мужиков-то, а тут наши красавцы и подоспели. И вони не побоялись...

— Да не воняли они вовсе. Женщины как женщины, не хуже других...

— Видать, даже лучше, раз вы ради них и о руне забыли, и о женах... Они своих мужиков жизни лишили за измену, а мы, ахеянки, вас за них и попрекнуть не смеем. Как же — аргонавты, герои! Я тут все глаза выплакала, ждала его, а он на Лемносе баловался...

— Да что ты врешь, жена, мы ж тогда еще и помолвлены не были!

— Да хоть и не были, а я-то уж знала, что ты мне сужден. Не подгони вас Геракл, вы бы там так и остались, а я бы тут в девушках куковала. Вам, мужикам, все бы по свету скитаться — понятное дело, оно приятнее, чем хозяйство вести да жен радовать. Уж погулял ты по миру в свое удовольствие...

— Тебе бы такое удовольствие! — Лаэрт застучал кулаком по столу. — Днем тебя по волнам болтает, весь желудок выворачивает, и дождиком посыпает, а то и снегом — ни укрыться, ни обогреться, ни горячего пожрать. А на ночь только причалим, тут местные жители приспели. Хорошо, если с добром, а чаще с оружием. Полоснули б тебя мечом по шее, как меня на земле бебриков, говорила б ты об удовольствии. А если цел останешься, потом полночи в дозоре стоишь, трясешься. А утром пожрал, если есть что жрать, корабль на глубину столкнул, промок насквозь, и на весла — до кровавых мозолей, потому как попутного ветра у богов не допросишься...

— Да ваш «Арго» Гера с Фетидой чуть не в подолах несли, — Антиклея презрительно фыркнула. — Мимо Сциллы с Харибдой и мимо Бродячих скал Нереиды его с рук на руки передавали — вы небось и весел замочить не успели. Об этом кто только не поет.

— Вот бы те, кто поет, с нами поплавали, я бы послушал, что они запоют! — разъярился Лаэрт. — Гера, говоришь, с Фетидой... Не видел я их. А Посейдон тебя то на скалы кидает, то на рифы... Вечером с рук повязки вместе с кожей и кровью отдирали... Сколько раз корабль чудом цел оставался... Да тебе-то что! Погибни я, ты бы только рада была — любилась бы со своим Сизифом, сука.

Одиссей сидел молча, ковыряя ножом запеченный козий желудок. Он никогда не вмешивался в споры родителей.

— А сирен ты слышал, отец? — Я попыталась перевести разговор в безопасное русло. — Они правда поют так, что люди забывают все на свете и кидаются в воду?

— Может, и правда. Только нам тогда не до песен было. Ты в шторм когда-нибудь попадала, дочка?

— Да, когда мы с родителями на Крит плавали, к Идоменею.

— Hy так ты меня поймешь. Волны грохочут, ветер воет, кормчий орет. Мы на веслах руки в кровь сдираем, еще чуть — и на скалы корабль выбросит, а тогда всем конец... Вроде пел там кто-то, красиво пел... Говорят, сирены это были — тела у них вроде как птичьи, а головы женские. Да только я толком не разглядел — не до них было.

— И тебе не захотелось к ним прыгнуть?

Лаэрт засмеялся.

— Хотел бы я видеть человека, который в такие волны сам прыгнет. Да тебя раньше о камни разобьет, не доплывешь ты до сирен.

— А как же Бут, сын Телеонта, — он ведь прыгнул?

— Да кто ж его знает, прыгнул он или волной его смыло. Но твоя правда, мы его в тот день недосчитались. Я потом слышал, что его Афродита спасла и поселила в своем святилище на мысе Лилибей. Значит, повезло ему. А нас какое божество спасло тогда — и сам не ведаю, мы уж и с жизнью проститься успели.

Я знала, что «Арго» неуязвим — ведь строить его помогала Афина. О каких же опасностях толкует Лаэрт? Впрочем, что бы он ни говорил, корабль благополучно вернулся из Колхиды, и, значит, боги хранили его... Я слушала Лаэрта и вспоминала все, что пели аэды о походе аргонавтов. Мне казалось, что это было счастливое плавание, полное победоносных битв и волшебных приключений. Странно...

Тогда мне впервые пришла в голову мысль: как было бы интересно, если бы Лаэрт на глиняных табличках написал о походе в Колхиду. Ведь когда-нибудь он умрет, и остальные аргонавты тоже, и никто никогда не узнает, как все было на самом деле.

А может ли быть, что правы и Лаэрт, и аэды? Кто сказал, что правда должна быть одна?

Вдруг отовсюду навстречу «Арго» Нереиды примчались. И сама богиня Фетида тронула сзади Руль за крыло, чтоб корабль провести сквозь Бродячие скалы. И как дельфины порой при спокойной погоде из моря Скачут толпой вокруг корабля, плывущего быстро, То вперед устремляясь, то сзади иль сбоку играя, А морякам на них глядеть великая радость, Так Нереиды, вперед устремляясь, чредою кружились Возле «Арго» корабля. Фетида его направляла. А когда подошел им час приблизиться к Планктам, - Тотчас, ноги до белых колен обнажив, Нереиды Поверху этих скал и над волною высокой Начали взапуски бегать, то тут, то там появляясь, И в корабль поток ударял. волна, подымаясь с шумом вокруг и С шумом над ним, плескалась о скалы. Девы же, то утесам подобно в воздух вздымаясь, То спускаясь вниз и в морских скрываясь пещерах, Где над их головой разбегались высокие волны, - Были похожи на дев земных Нереиды морские, Дев, которые на прибрежном песке возле моря, Платье свое подвернув и за пояс засунув до бедер, В мяч играют, одна от другой его принимая; Мяч у них иногда высоко взвивается в воздух, Но никогда и ни у какой не падает наземь. Так Нереиды, одна от другой «Арго» принимая, От волны к волне вперед посылали, поодаль От ужасающих скал, где вода, изливаясь, кипела. Аполлоний Родосский. Аргонавтика

Я вспомнила, как наша семья гостила у родичей отца — они жили в устье Эврота, почти на берегу моря. Однажды мы с Ифтимой гуляли с нянькой — нам было шесть и семь лет. Солнце садилось за гору, и небо на западе рдело, как угли в угасающем очаге, в котором весь день поддерживали сильный огонь, а вокруг этого очага все было обложено черными тучами. Где-то полыхнула молния, и упали первые капли дождя. Нянька заторопилась домой, и тут мы увидели, как со стороны моря движется огромный змей. Его голова уходила в небо, в самые тучи, и на ней играли черно-красные отблески заката, а хвост его волочился по воде. Змей извивался, колыхался и двигался прямо на нас. Нянька завизжала и упала на землю, Ифтима — следом за ней. А я стояла и не могла оторвать взора от этого зрелища. Это было так красиво и величественно, как будто я увидела самого Зевса.

Змей пронесся мимо, обдав нас ветром и брызгами, поднялся по устью Эврота и ударился в скалу. И от него ничего не осталось — как и не было его. Тогда нянька схватила нас за руки и помчалась к дому.

Ифтима с плачем рассказывала матери, какой страшный змей вышел из моря — черный, грязный и отвратительный, и как она рада, что он погиб. А я сказала, что я никогда не видела зверя прекраснее. Я не могла объяснить, что же в нем было такого красивого, но зрелище это до сих пор стоит перед моими глазами... А потом пришел отец и сказал, что никакого змея не было: это просто ветер и водяная пыль собираются в столб по воле Зевса, который гонит их с моря на берег.

И мне кажется, что мы все трое были правы.

В конце зимы я поняла, что беременна. Одиссей стал заботлив со мной, но утехам Афродиты мы предавались все реже. Признаться, у меня у самой теперь нечасто появлялось желание, но было обидно, что Одиссей не смотрит на меня как на женщину. По вечерам, ложась в постель, он осведомлялся, как я себя чувствую, целовал и устраивался в стороне под отдельным одеялом. А мне так хотелось бы лечь рядом, обнять, зарыться в него лицом и уснуть, вдыхая его запах, — лучший запах на свете. Я бы насыщалась этим запахом, как хлебом, пьянилась, как вином... Но я не смела этого сделать — мне казалось, что мой округлившийся живот и набухшие груди вызывают у него отвращение.

Когда я была на пятом месяце, Одиссей сказал, что поедет к моему отцу поговорить насчет приданого — ведь я почти ничего не взяла из дома, когда бежала на Итаку, а он, сватаясь ко мне, рассчитывал на иное. Одиссей не упрекал меня, но я почувствовала неловкость. В то же время мне было неудобно перед родителями — они могли подумать, что Одиссей приехал по моей просьбе. Я знала, что дела у отца идут неважно и он почти ничего не сможет за мной дать. Кроме того, было принято, чтобы жених платил выкуп за невесту, а Одиссей этого не сделал. Правда, он победил своих соперников в беге...

Одиссей вернулся через три месяца. За это время я успела почувствовать себя вдовой — ведь от Итаки до устья Эврота не больше трех-четырех дней пути. Я металась по дому и часами глядела на море так, что начинали болеть глаза. Антиклея, чтобы утешить меня, придумывала какие-то сказки о мореходах, которые якобы видели Одиссея, занесенного штормом на остров Киферы, на Парос, а то и на Крит. Но она не могла запомнить, что именно рассказывала в прошлый раз, и путала названия островов. Кроме того, она сама почернела от переживаний, и я слышала, как она плакала по ночам. Однажды, когда Антиклея за обедом стала говорить, что Одиссей доплыл до Аксинского понта^[11] и попал в плен к амазонкам, живущим в устье Фермодонта, — это якобы рассказал старику Евпейту встреченный им рыбохвостый морской бог Главк, — Лаэрт не выдержал и закричал на нее: «Не мели чушь, муха собачья!»

Как-то ночью я проснулась от шума: во дворе раздавался грохот засовов, звон металла, звучали громкие мужские голоса. В окно падали отблески факелов. Послышалась ругань, и я узнала голос Еврибата — постоянного спутника моего мужа. Я сбежала вниз, и там был Одиссей — он стоял и распоряжался, а какие-то мужчины втаскивали в портик тюки и мешки и сваливали их под колоннами.

У меня потемнело в глазах, и я опустилась на ступени. Ребенок толкнулся внутри, и я впервые ощутила сильную боль. Вокруг сновали разбуженные рабыни. Лаэрта не было — он скоро месяц как жил в саду, — но Антиклея уже бежала по портику и с плачем припала к груди сына. Одиссей потрепал ее по спине и слегка отстранил, освобождая место для очередного мешка. А я сидела и от счастья не могла даже плакать. Он жив! Он вернулся ко мне!

Отец дал за мной небольшое приданое, но кое-что все-таки дал. Одиссей распорядился этим добром по-своему: он объездил с десяток островов Эгейского моря и обменял все, что получил от Икария, на предметы, которые, с точки зрения итакийцев, представляли большую ценность. В результате ему удалось привезти немалые богатства. Мне только было чуть-чуть обидно, что почти ни одна из вещей, которые были переданы моими родителями, до меня не дошла, а среди них было несколько пеплосов, сотканных руками матери. Из Спарты муж привез только нескольких отцовских рабов — Долия с семьей. Я слегка расстроилась, но Одиссей сказал, что сейчас нам надо думать об умножении своего достояния — ведь скоро у нас появится наследник, — и он, как всегда, был прав.

Кроме выменянных вещей, Одиссей привез немало дорогих подарков от людей, в домах которых он гостил. Это древняя традиция, освященная волею Зевса: если ты принимаешь у себя путника из далеких земель, ты должен скрепить ваши узы, вручив ему ценный подарок. С этого дня вы становитесь друг другу взаимными «гостями». Потом, когда ты сам пустишься в путь и окажешься в доме своего «гостя», он и его домашние примут тебя и, в свою очередь, одарят.

Муж с гордостью показал мне золотые и серебряные кубки, ожерелья, дорогие, затканные золотом покрывала, меч с рукояткой, инкрустированной слоновой костью и серебром, рабынь и несколько слитков золота по таланту весом^[12] — все это он получил в домах богатых островитян Эгейского моря. Он был уверен, что никто из них не приедет на Итаку, отдаривать ему никого не придется, и, значит, он получил от своих визитов немалую прибыль. Я занесла эти дары на глиняную табличку, и мы оттащили их в кладовку — мужу хотелось самому уложить все в сундуки. Двух девочек-рабынь, искусных в рукодельных работах, он отправил в ведение Евриклеи.

Одиссей был так доволен поездкой, что решил повторить ее через несколько месяцев, как только улягутся зимние шторма — теперь он хотел отправиться на север Эгейского моря. Я умоляла его отказаться от этой мысли — ведь далеко не все народы чтят заветы Зевса, и, высадившись на чужой земле, легко можно стать не гостем, а жертвой алчных местных жителей. Да и моря изобилуют пиратами. Но Одиссей уверил меня, что поплывет с хорошо вооруженной командой, и в тех городах, где надежда на подарки не оправдается, ему не будет грозить опасность, наоборот, он может совершить налет на приморские селения и захватить богатую добычу.

Кубок золотой двуручный с изображением Диониса. Кратер из серебра с узором из виноградных гроздьев. Кубок из серебра с золотой узорчатой каймой. Ларчик серебряный на колесиках для рукоделия. Веретено золотое. Ванна серебряная. Три котла-треножника бронзовых критской работы с изображением бычьих голов. Котел-треножник бронзовый с волнистым узором. Ваза большая глиняная с изображением осьминога. Ожерелье из золотой фольги. Серьги золотые с подвесками в форме листьев. Ожерелье золотое со вставкой из янтаря. Десять плащей шерстяных узорных. Восемь шерстяных хитонов. Топор нефритовый. Меч с рукояткой, инкрустированной слоновой костью и серебром, в инкрустированных ножнах. Два покрывала пурпурных, расшитых золотом. Две рабыни-ткачихи. Десять амфор вина, смешанного с благовониями. Золота пять талантов в слитках.

К вам мое слово, вожди и советчики славных феаков! Этот странник, как кажется мне, чрезвычайно разумен. Надобно нам предложить по обычаю гостю подарки. Правят ведь в нашей стране двенадцать царей превосходных Нашим могучим народом: меж ними тринадцатый сам я. Свежевымытый плащ и хитон и еще по таланту Ценного золота каждый из них пусть для гостя доставит. Тотчас же эти дары принесем, чтоб, в руках их имея, С радостным духом пошел чужестранец на пиршество наше... * * * И отвечал Алкиною царю Одиссей многоумный: «Царь Алкиной, между всех феакийских мужей наилучший! Если б еще мне и на год вы тут приказали остаться, Чтобы поездку устроить и славных набрать мне подарков, Я б согласился охотно: намного мне выгодней было б С более полными в землю отцов возвратиться руками. Был бы я боле тогда уважаем и был бы милее Всем, кто увидит меня, когда я в Итаку вернуся». Гомер. Одиссея

Поздней осенью, когда Итаку терзает северный ветер Борей, у меня родился сын. Как рассказать об этом? Радость, которую чувствуешь, глядя на этот крохотный комочек жизни, сопоставима только с болью, которую испытываешь при родах... Нет, радость — в тысячу раз больше. Я еще сильнее любила своего мужа за то, что он подарил мне это чудо. Я еще сильнее любила своего сына за то, что его отец — Одиссей. Я любила Лаэрта и Антиклею — просто за то, что они были рядом. Антиклея приносила бесчисленные жертвы Илифии^[13] и велела Евриклее приглядывать, чтобы ни одна из рабынь нечаянно не скрестила рук, ног или даже пальцев, пока я рожаю. Евриклея металась по дворцу, из прядильной мастерской в ткацкую, из ткацкой — на кухню. А потом отчаялась и собрала всех рабынь в мегароне — так они и сидели там весь день и всю долгую осеннюю ночь, вытянув руки и ноги на всеобщее обозрение.

Позже Антиклея рассказала мне, что, когда Алкмена рожала Геракла от Зевса, ревнивая Гера приказала самой Илифии и мойрам скрестить руки, и роженица мучилась от бесплодный схваток до тех пор, пока ее подруга Галинфиада не обманула их всех, объявив, что Алкмена все-таки разрешилась от бремени. Удивленные богини опустили руки, и тогда Алкмена действительно родила. Мстительные боги за это превратили Галинфиаду в ласку — самое жалкое из земнородных существ, потому что она зачинает потомство через уши, а рожает, изрыгая его через рот.

Меня рассмешило, что наши рабыни в этом рассказе уподобились мойрам. Впрочем, и я ведь не Алкмена, и рожала я не от Зевса. Но клянусь, если бы мне предложили стать супругой царя богов и родить от него божественных отпрысков, я бы отказалась променять своего мужа на повелителя олимпийцев.

Мы назвали сына Телемах^[14] — Одиссей мечтал, что он станет великим воином и будет добывать богатство в походах и набегах. Мне же хотелось для него совсем иной доли. Когда я смотрела на это крохотное нежное существо, которое тянуло ко мне ручки в поиске защиты, тепла и еды, мне страшно было представить, что когда-нибудь кто-то может поднять на него меч, пронзить копьем... Как я смогу жить, если его не станет? Но я не спорила с мужем — я была слишком благодарна ему за сына, слишком счастлива.

Лаэрт по случаю рождения внука переселился из сада во дворец. По вечерам вся семья собиралась в мегароне. Заходил Ментор, сын Алкима, — старший друг Одиссея. Чтобы разогнать вползающий в двери холод, зажигали много огня: пылали сосновые бревна в очаге, по всей зале были расставлены жаровни. Рабыни разогревали вино с медом и пряными травами. Огромный закопченный мегарон становился почти уютным. Лаэрт разделял между нами жареное мясо и всегда старался подсунуть мне лучший кусок. Люлька с Телемахом качалась, подвешенная к балке, из нее свисали пурпурные пеленки, и от их вида мне становилось тепло. Иногда ребенок начинал кряхтеть, я вставала, зарывалась лицом во все это нежное, теплое, родное — и он успокаивался, чувствуя мой запах, мое дыхание. Я совала ему в ротик кусочек сала, смоченного вином, и он сосредоточенно жевал его беззубыми деснами.

Пришла весна, а за ней и лето, над Итакой цвели мои любимые мирты. Телемах стал ползать. У него были огромные синие глаза, и он смотрел на мир с таким удивлением и восторгом, что мне часто хотелось плакать. Я выносила его за дворцовую ограду, и он вдумчиво рассматривал что-то в траве, хватал ручками цветы или следил за полетом птиц. Я сама кормила его грудью, хотя достать хорошую кормилицу не составляло труда: у старого Долия, который присматривал за садом, а заодно и за Лаэртом, жена незадолго до меня родила девочку, ее назвали Меланфо.

Долий приходил ко мне просить за жену — ему было лестно, что она станет кормилицей, а дочка — молочной сестрой будущего царя Итаки. Антиклея держала его сторону, но как я могла допустить, чтобы моего ребенка, когда он тянется крохотным ротиком к моей груди, передавали чужой женщине! Я пообещала Долию, что, когда Меланфо чуть-чуть подрастет, я возьму ее во дворец и она будет прислуживать мне, не зная черной работы. Антиклея рассердилась и долго врала что-то о болезнях, которые подстерегают кормящих женщин, о гневе богов, об испорченной фигуре, о грядущем равнодушии мужа... Но ничто на свете не могло оторвать Телемаха от моей груди.

Я не оставляла его ни на мгновение и только ночью уходила от него в супружескую спальню. Но моей постоянной болью было то, что в няньки Телемаху свекровь назначила Евриклею. Я терпеть не могла эту старуху, мне становилось почти физически плохо, когда она брала ребенка на руки. Но Антиклея была непреклонна, и мой муж поддержал ее: когда-то старуха вынянчила и вскормила самого Одиссея, теперь пусть она же нянчит его ребенка. Мне оставалось только возблагодарить богов, что Евриклея уже не может кормить грудью — иначе свекровь попыталась бы оторвать сына от моей груди и отдать его ненавистной рабыне.

...Несмотря на все эти мелкие неурядицы, я была счастлива. Но счастье длилось недолго — война стояла на пороге. Разговоры о ней шли девять лет, все привыкли, и никому не приходило в голову, что Менелай и Агамемнон наконец перейдут к реальным действиям. Казалось, что обманутый муж смирился со своей участью. Но однажды в нашу гавань причалил незнакомый корабль, а чуть позднее я увидела в окно, что во дворе появились мужчины в воинских доспехах. Я узнала среди них Агамемнона, Менелая и Паламеда, сына евбейского царя Навплия.

Этo был страшный день, наверное, самый страшный в моей жизни. Одиссей куда-то исчез, Лаэрт, по своему обыкновению, работал в саду, и мне пришлось самой принимать гостей.

Я сидела у очага в высоком кресле и пряла темно-фиалковую шерсть из серебряного ларчика, добытого Одиссеем во время его последнего плавания. Рядом покачивалась люлька с Телемахом — ему уже исполнилось девять месяцев, и обычно он предпочитал ползать по полу или сидеть на руках у нянек, но сейчас, несмотря на шум, он крепко спал. Гости сами ободрали и зажарили коз, которых по моему приказу рабы пригнали с ближайшего пастбища, и теперь угощались за накрытыми столами. На лестнице, ведущей в верхние покои, время от времени мелькало возмущенное лицо Антиклеи. Мне и самой было неловко без мужа сидеть с посторонними мужчинами, но не могла же я бросить гостей одних. Кроме того, мне не терпелось узнать, зачем они приехали.

Когда все было съедено и выпито, Агамемнон дал знак, чтобы его спутники умолкли. В зале стало так тихо, что был слышен шелест моего веретена. Царь Микен обратился ко мне:

— Я надеюсь, достойная Пенелопа, что твой безупречный супруг не избегает общения со своими старыми гостями и что лишь неотложные дела удерживают его от того, чтобы пировать сегодня с нами.

Я смутилась:

— Поверь мне, богоравный Агамемнон, я не знаю, где мой муж. Думаю, что мои посланные просто не сумели разыскать его. Возможно, он отправился на дальние пастбища... Но я надеюсь, что вы погостите в нашем дворце достаточно долго и еще не раз будете пировать с Одиссеем.

— К сожалению, мы не сможем воспользоваться вашим гостеприимством, достойная Пенелопа. Ахейский флот собирается в гавани Авлиды, туда прибыло около тысячи кораблей со всей Греции. Цари и герои, которые связали себя клятвой верности Менелаю, уже все там. Им на помощь пришли и те, кто клятвы не давал, — увезя Елену, Парис нанес оскорбление всем нам, ахейским владыкам. Даже престарелый царь Пилоса Нестор стоит в Авлиде с девятью десятками кораблей. Он правит третьим поколением людей, и ему давно пора на покой, однако же и он готов сражаться под стенами Трои. Один лишь Одиссей не откликнулся на призыв. Мы посылали к нему гонцов, но они вернулись ни с чем. Остается надеяться, что твой муж не собирается изменить ни клятве, которую он дал, ни старым товарищам, которые обращаются к нему за помощью.

Агамемнон говорил мягким дружелюбным голосом, но его слова были для меня приговором. Они увезут Одиссея. Увезут в далекую Троаду, на страшную войну, которая неизвестно когда закончится. Я понимала, что кампания под Троей — это не случайный набег на забытый богами городок. Илион окружен мощнейшими стенами — их построили Аполлон с Посейдоном, когда Зевс за какую-то провинность отправил их на службу к предыдущему троянскому царю, Лаомедонту. В распоряжении нынешнего царя, Приама, — тысячи великолепных воинов. Их поведет в бой сын Приама Гектор, воинская слава которого давно гремит по Ойкумене. Приаму с Гектором придут на помощь союзники, ведь вся Азия^[15] заинтересована в том, чтобы крепкостенная Троя контролировала и защищала Геллеспонт — пролив, ведущий из Эгейского моря в Пропонтиду^[16] и Аксинский понт, к землям амазонок, колхов и тавров... Это будет кровопролитнейшая и, что самое страшное, бесконечно долгая война. Увижу ли я своего мужа живым? Когда увижу?

— Мы все надеемся, что корабли Одиссея не заставят ждать себя, — вступил в разговор Паламед, — ведь Зевс жестоко карает клятвопреступников. А если царь богов и людей не пожелает вмешаться сам, ему помогут земные цари. Мы ведь еще не отплыли из Авлиды...

Это было оскорбление! Угроза! Я ничего не знала о посланцах Менелая, которые, по словам Агамемнона, приезжали к моему мужу, но, скорее всего, они просто не доплыли до Итаки. Как бы мне ни было горько отпускать Одиссея на войну, как бы ему самому ни хотелось остаться на родине, я была уверена, что он не запятнает себя ложью и трусостью. И я скорее согласилась бы увидеть его мертвым, чем опозоренным.

Я встала с кресла, и золотое веретено покатилось по полу, разматывая за собой ослепительно синюю нить. Телемах заплакал в своей люльке...

— Мой муж не клятвопреступник! Быть может, он узнал о вашем скором прибытии и уже готовит свои корабли. Пируйте спокойно, достойные гости. А я позабочусь, чтобы рабы поскорее нашли Одиссея и обрадовали вас известием, что итакийское войско собирается в поход.

Я вынула Телемаха из колыбели, намереваясь передать его в руки рабынь, — мне не хотелось оставлять его одного с посторонними мужчинами... Несчастный ребенок — неужели ему суждено расти без отца...

...И тут в мегарон вбежал Одиссей. В первый момент я не узнала его, а когда узнала — испугалась: на нем был рваный хитон, более подобающий рабу, чем царю, в волосах застряла солома. Он как-то скособочился и стал ниже ростом, все его тело вихляло и дергалось. У меня мелькнула мысль, что он попросту пьян. Но я еще ни разу не видела своего мужа пьяным — он всегда пил очень умеренно. А уж напиться с утра...

Одиссей как будто не увидел гостей или не узнал их. Он метался по мегарону и выкрикивал что-то несвязное. Я уловила слова: пахать, пахать и сеять, иду пахать и сеять — и он выбежал во двор. Изумленные гости последовали за ним. Я прижала Телемаха к груди и бросилась следом.

Появился Еврибат — он горбился еще сильнее, чем обычно, — подошел к Агамемнону:

— Радуйся,^[17] владыка златообильных Микен, и ты, богоравный Менелай, и ты, достойный Паламед! Радуйтесь и все вы, дорогие гости! Увы, не в добрый час приехали вы на Итаку— гнев богов поразил нашего царя, безупречного Одиссея, и они лишили его разума. Вот уже много дней мы, его друзья, замечали странности в поведении царя, сегодня же болезнь окончательно прорвалась наружу.

Я в недоумении смотрела на Еврибата: что за ложь!

Тем временем Одиссей уже выводил из хлева упряжку, в которую были запряжены вол и единственный в нашем хозяйстве конь. За ними волочился бронзовый плуг. Одиссей выгнал их за ворота и стал пахать поросшую луговыми цветами лужайку, на которой мы так часто гуляли с Телемахом. Из мешка, висевшего у него через плечо, он выхватывал пригоршни чего-то белого и кидал в борозду — к своему ужасу я поняла, что это была соль. О боги, неужели мой муж действительно лишился разума? Но этого не может быть, ведь еще сегодня утром он был совершенно нормален.

Паламед подбежал к Одиссею и стал что-то говорить ему, но тот как будто не видел и не слышал. Он монотонно напевал бессмысленные слова, раскачивался из стороны в сторону и шел, тупо глядя в землю и швыряя пригоршни соли. Испуганные животные, которым еще никогда не приходилось пахать в одной упряжке, дичились и шарахались друг от друга. Я подумала, что конь сейчас понесет и опрокинет и вола, и плуг.

И вдруг Паламед бросился ко мне и выхватил у меня ребенка. Я не успела даже понять, в чем дело, а Телемах уже лежал на траве почти под копытами взбесившихся животных. Я закричала и попыталась кинуться к нему, но кто-то крепко схватил меня сзади.

— Сейчас мы узнаем, сумасшедший он или нет, — сказал Паламед.

Я извивалась и рвалась из чужих рук. Мой крик был слышен, наверное, даже во дворце. Но Одиссей, все так же мерно покачиваясь, шел вперед, одной рукой нажимая на плуг и раскидывая соль другой. Телемах отчаянно плакал. Передние копыта коня уже нависали над его головой. Конь встал на дыбы и заржал. В этот момент у меня перед глазами замелькали ослепительные белые пятна, ноги и руки стали холодными и вялыми, и больше я ничего не помню...

Я пришла в себя на ступеньках портика. Надо мной хлопотали Антиклея и рабыни.

— Где он? Он жив?

— Не волнуйся, госпожа, твой муж беседует с гостями в мегароне.

— Где Телемах?

— Телемах в своей комнате. У него немного ушиблена головка, но это пройдет, все будет хорошо.

Я кинулась наверх. Мой ребенок лежал на постели и весь трясся то ли от боли, то ли от ужаса. Евриклея прикладывала к его лбу мокрую тряпку. Я отшвырнула старуху и увидела на маленькой головке красно-синий кровоподтек.

— Не бойся, госпожа, ушиб не сильный, он испугался просто. Мы завтра принесем жертвы Аполлону и Асклепию, все и пройдет...

Когда Паламед собирал по Греции войско, он привел, вопреки его желанию, Улисса^[18], притворившегося безумным. А именно, когда тот засевал пашню солью, запрягши разных по природе животных, Паламед подложил ему в борозду сына. Увидев его, Улисс остановил плуг и, взятый на войну, имел достаточно причин для горя.

Первый Ватиканский мифограф

Когда Телемах успокоился и заснул, я оставила его на Евриклею и ушла в свою спальню. Я все еще чувствовала сильную слабость. Кроме того, у меня было ощущение, что мир стал нереальным, — такого попросту не могло быть: конские копыта топчут нашего ребенка, чужие мужчины выкручивают мне руки, а мой муж даже не пытается защитить нас. Быть может, он и правда сошел с ума? Это было бы страшно, но все-таки понятно. А если он в здравом уме, этого понять нельзя, это значит, что бронзовое небо над моей головой дало трещину и мир рушится, ввергаясь в первозданный хаос.

Одиссей пришел ко мне поздно ночью. Он воткнул факел в кольцо и сел на постель. На нем был двойной пурпурный плащ, скрепленный массивной золотой пряжкой: собака, терзающая оленя. В жарком свете факела плащ его полыхал, как костер, бросая кровавые отблески на лицо. Одиссей был грустен, но спокоен.

— Я иду на войну, Пенелопа. Я сделал все, чтобы этого избежать. Я симулировал безумие, я рисковал своим добрым именем и, быть может, своей жизнью, чтобы не оставить вас с Телемахом. Но проклятый Паламед сумел меня подловить.

Я остановил коня, а после этого притворяться было бесполезно. Надеюсь, ты понимаешь, что все, что я сделал, я сделал для вас.

Да, я понимала. Что я могла возразить? Он сделал то, что сделал, и слова теперь были бесполезны. Но оставался еще один вопрос.

— Одиссей, ты хотел стать клятвопреступником? Ты сам предложил женихам Елены дать эту страшную клятву, ты первым из всех дал ее. Не будь этого, война бы не началась. Я уверена, что по всей Греции тысячи женщин проклинают сейчас твое имя. Неужели ты мог бы остаться на Итаке, в то время как все остальные из-за тебя идут сражаться под стенами Трои? Идет даже престарелый Нестор, который годится тебе почти что в деды.

Одиссей опрокинулся на спину рядом со мной. Его рука осторожно, словно пробуя, погладила меня по бедру.

— Пенелопа, какое нам дело до других и до того же Нестора. Гермес освободил моего деда от необходимости соблюдать клятвы. Думаю, он и меня бы простил. Моя покровительница Афина любит мудрых, а согласись, что это был неглупый ход запрячь быка и коня в одну упряжку и сеять соль. — Он тихо засмеялся. — Увы, Паламед оказался мудрее меня. Нет — хитрее меня. Но с ним я еще рассчитаюсь, вот увидишь...

— Ты волнуешься только о богах? А люди?

— Боги простили бы меня, а люди ничего не смогли бы мне сделать. Впрочем, теперь людям не за что упрекать меня — я иду на войну. Мы поговорили с Агамемноном, и все оказалось не так уж плохо. Он утверждает, что никто не собирается с налета громить Трою, и дело не в том, что у нее крепкие стены. Просто, когда все троянские воины за этими стенами укроются, окрестные земли останутся без защиты, а там есть чем поживиться. Троада — богатая страна, Пенелопа. И теперь я думаю: может, оно и к лучшему, что Елена бросила Менелая, иначе мы бы никогда не собрались разграбить Троаду.

— Одиссей, разве нам мало того, что у нас есть? Лучше бы вы быстрее отбили Елену и вернулись домой!

Но он не слушал меня и продолжал возбужденно говорить:

— А сколько еще мелких островов разбросано перед Геллеспонтом и в Пропонтиде! Пока Троя контролирует Геллеспонт, большая флотилия там не пройдет, разве что случайный корабль под покровом ночи, поэтому они на этих островах даже стен не строят вокруг своих селений. А теперь, осадив Трою, мы станем хозяевами пролива. Все острова будут наши, все прибрежные земли, лежащие к северу и востоку. Я вернусь богатым человеком, Пенелопа.

Его рука медленно сдвигала платье вверх по моим коленям.

— Если вернешься.

— Я вернусь! — Он засмеялся. — Я не собираюсь лезть под вражеские стрелы без особой надобности. Пусть это делают дураки, которые хотят прославиться храбростью. А Одиссей Лаэртид намерен прославиться хитростью. И клянусь Афиной, моей покровительницей, ему это удастся. Мне, как ты понимаешь, глубоко безразличны семейные проблемы Менелая. Но раз уж так получилось, что я иду на эту войну, я иду, чтобы вернуться с добычей. А добыча достается не самым храбрым — самым храбрым обычно достается лишь погребальный костер, в который безутешные соратники кидают не нужные им самим безделушки. Я хочу стать богатым. И сделать таковыми свою жену и сына. Ты должна доверять мне, Пенелопа.

Он был прав, как всегда. Он был моим мужем, и я любила его. И когда его рука уже играла короткими и влажными завитками моих волос, я вдруг поняла, что, может быть, это в последний раз. Я плакала долго и отчаянно, но это не помешало ему овладеть мною, и я — наверное, впервые в жизни — ничего при этом не почувствовала, кроме пустоты и усталости.

Потом он сказал:

— Я постараюсь не рисковать, и все-таки война есть война. Троянцы славятся как хорошие копейщики и стрелки из лука. И биться на колесницах они мастера. Все может быть. Если я не вернусь, ты должна заботиться о моих отце и матери так, как мы это делали вместе. Нет, вдвойне, раз меня не будет на Итаке. Расти сына. Если что, спрашивай совета у Ментора — он мой друг, он будет за вами присматривать. И помни, что жена Одиссея должна быть безупречна. Я еще прославлю свое имя. И никто не посмеет сказать, что у великого царя Одиссея недостойная жена. Пусть вся Ойкумена смеется над Менелаем — я не допущу, чтобы кто-то так же смеялся надо мной.

— Мне не важно, кто над кем смеется. Я просто люблю тебя и буду ждать тебя вечно.

Он сжал мое запястье, и я опять расплакалась, а он продолжал:

— Если я не вернусь, то, когда Телемах вырастет и станет мужчиной, ты можешь выйти замуж и оставить этот дом. Сюда никого не приводи. Вдова Одиссея может стать женой другого царя, но не потаскухой, оскверняющей ложе первого мужа.

— Одиссей, разве я когда-нибудь давала тебе повод так говорить со мной...

— Никогда. Но разве ты еще не поняла, что я ухожу надолго? Очень надолго, Пенелопа.

— Я клянусь, что я буду ждать тебя, Одиссей!

Так оно и случилось он ушел надолго. С того дня прошло почти десять лет, но я сдержала слово. Впрочем, это было нетрудно, потому что ни один человек на свете не нужен мне, кроме моего мужа, царя Итаки, богоравного Одиссея Лаэртида.

Помню я время, когда, родимый наш край покидая, Взял он за правую руку у кисти меня и сказал мне: — Невероятно, жена, чтоб из пышнопоножных ахейцев Все из троянской земли воротились домой невредимо. Слышно, что жители Трои — мужи, превосходные в битвах, Бьются прекрасно на копьях и метко стреляют из лука, И мастера в колесничных сраженьях, решающих быстро Спор великий войны, одинаково всех не щадящей. Можно ли знать, возвратит ли домой меня бог иль погибну Там я под Троей? Поэтому ты обо всем здесь заботься. Думай о доме всегда, об отце и об матери столько ж, Сколько теперь, или больше еще, раз меня тут не будет. После ж того, как увидишь ты выросшим нашего сына, Замуж иди, за кого пожелаешь, оставивши дом свой. Гомер. Одиссея

И еще одна весть из Авлиды, которая заставила меня содрогнуться. С тех пор прошло почти десять лет, но до сих пор мне больно вспоминать летнее утро, когда угаритский купец Илимилку вытащил свой корабль на песок в нашей гавани и поднялся по дороге, ведущей во дворец.

Его гребцы принесли с собой несколько тюков — я уже не помню, что в них было. Пока Антиклея рассматривала товары и приказывала Евриноме вытащить из кладовки изделия наших ткачих, я велела накрыть столы в мегароне и пригласила мореходов отобедать. Антиклея сделала страшное лицо — она считала, что торговцы могли бы угоститься в каком-нибудь другом доме, где есть мужчины, — но спорить было уже поздно, и ей пришлось составить мне компанию, чтобы придать происходящему видимость приличия. Впрочем, ей и самой не терпелось узнать что-нибудь о том, как идут сборы на войну и не отплыла ли уже флотилия ахейцев к берегам Трои.

Нам повезло больше, чем мы могли ожидать, — купец покинул гавань Авлиды всего лишь несколько дней назад. Он привез туда товары, которые могли понадобиться воинам в пути, и торговал, пока флотилия Агамемнона не ушла в море. От него мы узнали о том, что это была уже вторая попытка ахейцев доплыть до Трои — первая окончилась неудачей. Не дойдя до Геллеспонта, ахейцы напали на владения Телефа в Мисии и опустошили прибрежные селения. Телеф, сын Геракла, не был союзником Агамемнона, но поддерживал с ахейскими царями добрососедские отношения. Теперь ему пришлось двинуть свое войско против бывших друзей. Дело закончилось переговорами, во время которых ахейцы уверяли, что ошиблись: они не знали, что разоренные ими земли принадлежат Телефу. Думаю, что они покривили душой: ведь Телеф был женат на дочери Приама и, значит, являлся его естественным союзником. Рано или поздно он пришел бы на помощь тестю, и Агамемнон решил первым нанести удар.

Но боги покарали лжецов, к тому же нарушивших законы гостеприимства (Телеф был гостем многих ахейских царей). Когда флотилия отплыла от берегов Мисии, начался страшный шторм, раскидавший корабли ахейцев, и потерявшим друг друга вождям пришлось возвращаться в Авлиду.

Пока купец рассказывал все это, мы с Антиклеей с трудом сдерживали волнение. Ведь в Мисии разыгралось кровопролитное сражение, да и шторм мог погубить часть кораблей. Наконец я не выдержала:

— Скажи мне, достойный Илимилку, не слышал ли ты, что во время всех этих событий делал царь Итаки Одиссей? Вернулся ли он в Авлиду со своими воинами? Выступил ли в новый поход?

Я боялась, что купец ничего не сможет мне рассказать, — Одиссей был всего лишь одним из многих десятков ахейских вождей. Но, к моему удивлению, мой гость хорошо знал его. И то, что он поведал, заставило меня много ночей проливать слезы. Мне хотелось бы верить, что купец солгал, но это было слишком маловероятно: зачем гостю очернять хозяина дома в глазах его жены и матери? Кроме того, люди не склонны тепло принимать тех, кто приносит дурные вести, и, если бы купец хотел обмануть меня, он скорее сочинил бы историю о ратных подвигах Одиссея и о богатой добыче, которую тот захватил в Мисии, — это помогло бы ему продать нам свои товары, да еще и получить дорогие подарки в придачу.

Впрочем, купец не прогадал — Антиклея была так рада, что сын ее жив и здоров, что отдала ему несколько десятков узорных плащей и хитонов почти задаром. Что же касается меня, то принесенные купцом вести потрясли меня, и все же я подарила гостю два критских треножника из тех, что Одиссей когда-то выменял на мое приданое. Я считаю, что людей надо вознаграждать за правду, какой бы горькой она ни была. И я сама, раз уж я пишу эти заметки, стараюсь сообщать в них одну лишь правду. Поэтому я ничего не утаю из того, что, по словам купца, произошло в авлидской гавани перед второй попыткой Агамемнона выйти в поход на Трою.

Несчастье зрело давно. Еще полвека назад отец Агамемнона Атрей дал обет принести в жертву Артемиде лучшего ягненка в своих стадах. Но когда у одной из овец родился ягненок из чистого золота, Атрей нарушил клятву — он задушил его и спрятал в ларец. Артемида не стала преследовать нечестивца, но обиду затаила и решила выместить ее на потомках царя.

В те дни, когда флотилия ахейцев готовилась вторично выступить из авлидской гавани, богиню вновь прогневили, теперь это сделал сын Атрея Агамемнон: поразив на охоте оленя, он сказал, что даже сама Артемида не справилась бы лучше. И тогда разгневанная дочь Зевса, вспомнив заодно и былую обиду, запретила ветрам нести по морю ахейские корабли. Тщетно ждали мореходы попутного ветра, и в конце концов прорицатель Калхас вопросил богов и объявил волю Артемиды: она потребовала, чтобы ей принесли в жертву дочь Агамемнона Ифигению.

Мы с Ифигенией были хорошо знакомы и в детстве часто играли вместе: она не раз гостила у своего дяди Менелая в Спарте. А однажды отец взял меня в Микены, и мы с ним жили во дворце у Агамемнона. Меня поселили в одной комнате с Ифигенией, и мы бегали по микенским улицам с ее подружками, а по ночам подолгу болтали и лакомились сушеными фигами, которые она держала в ларчике под кроватью.

Я слышала сплетни о том, что Ифигения была на самом деле дочерью Елены и Тесея и что Клитемнестра взяла ее в дом и объявила своим ребенком от Агамемнона, дабы спасти репутацию сестры. Но я как-то не придавала этому значения. Ифигения любила Клитемнестру и считала или, по крайней мере, называла ее своей матерью. У нее были младшие сестры, с которыми она очень дружила, и брат Орест — мрачный и надутый, в отца. В глазах Клитемнестры всегда жила какая-то невысказанная суровость и боль; много позже я поняла, что она тосковала по первому мужу и сыну — она так никогда и не примирилась с тем, что стала женой их убийцы Но Ифигения, наверное, не знала этой истории. Мне кажется она всех любила — и своего надутого братца, и даже Агамемнона... В ней — единственной из этой семьи — было что-то светлое, солнечное, легкое. Она умела быть счастливой без причины. Наверное, она и правда была дочерью Елены.

Я так хорошо помню ее двенадцатилетнюю: летящая походка, растрепанные светлые волосы, восторженно распахнутые серые глаза, на губах — крошки утащенного из кухни и съеденного впопыхах печенья. Она хватает меня за руку, сует в ладонь несколько печений и хохочет...

И вот ее приволокли на алтарь и зарезали там, как овцу, — все это для того, чтобы Менелай мог вернуть жену, которую давно уже не любил. Чтобы тысячи ахейцев, которые не хотели идти на эту войну, и тысячи троянцев, которые проклинали и Париса, и Елену, полегли под стенами Илиона. Чтобы разоренные села Троады погибли в пламени пожаров. Чтобы мой муж приехал ко мне, постаревшей, с кучей ненужного мне барахла и Евринома заполнила еще несколько табличек списками золотых чаш и серебряных ванн...

...Когда Агамемнон решился принести дочь в жертву, перед ним встала проблема: как заманить ее в Авлиду. Присутствие молодой девушки в военном лагере было, мягко говоря, неуместным, и для того, чтобы вызвать ее к отцу, нужны были какие-то особые причины... Мне больно писать об этом, но тут на помощь опять пришел Одиссей — именно его Агамемнон отправил в Микены, чтобы привезти девушку. Не знаю, кто из них придумал сказать Ифигении, что ее просватали за Ахиллеса и что свадьба должна состояться до выступления ахейцев на Трою. Думаю, что это была идея моего мужа — потому его и избрали посыльным.

Одиссей блестяще справился с поручением. Ни у Клитемнестры, ни у самой Ифигении не возникло никаких подозрений, и они вместе со своим провожатым прибыли в Авлиду... Не знаю, как мог Одиссей смотреть в счастливые глаза девушки, которая радовалась предстоящей свадьбе. Ахиллес тогда еще не успел совершить никаких подвигов, но он был сыном богини и ему предсказали, что он станет великим героем и воином. Ифигения, наверное, страшно радовалась и волновалась. Представляю, как она перебирала свои наряды и украшения, раскидав их по всей комнате и поминутно глядя в зеркало. Как мечтала понравиться жениху, как плакала и смеялась одновременно, как заливалась краской, спрашивая совета у матери...

Первым, кто встретился им в ахейском лагере, был Ахиллес, которого Клитемнестра немного знала. Он вежливо приветствовал женщин и пошел дальше, не проявив никакого интереса к невесте. Тогда страшное подозрение закралось в душу Клитемнестры, но Одиссей не позволил ей повернуть колесницу.

К чести Ахиллеса надо сказать, что он не знал о замыслах Агамемнона. Когда выяснилось, что царь воспользовался его именем, чтобы заманить девушку на жертвенник, сын Фетиды был готов защищать ее с оружием в руках. Но Ифигения объявила, что готова исполнить волю Артемиды.

Как я узнаю ее в этом жесте — порывистая, беспечная, щедрая, готовая все отдать, если кто-то попросил, даже жизнь.

Ее зарезали на алтаре, и я не очень-то верю россказням о том, что в последний момент Артемида заменила Ифигению ланью, а девушку перенесла в свой храм в Тавриду и сделала жрицей. Никто не видел ее с того дня, да и всю эту историю с подменой стали рассказывать значительно позже.

Мне было трудно поверить, что Ифигении больше нет. Страшно было представить себе участь Клитемнестры, которая вот уже второго ребенка потеряла по воле своего мужа. Как могла она оставаться его женой? Я считаю, что узы брака святы, но я не могу осуждать Клитемнестру за то, что после отъезда Агамемнона она сошлась с неким Эгистом. Да пошлют ей боги счастья в ее последнем браке.

Но страшнее всего в этой истории была для меня роль Одиссея... Кто я, чтобы осуждать своего мужа? Он царь и воин, он славится своим хитроумием, и мудрая Афина покровительствует ему. Он выполнил приказ предводителя войска, а на войне приказы не обсуждают. И он блестяще справился с поручением. Но почему это поручение дали именно ему — вот что не дает мне покоя! А если бы на месте Одиссея был Аякс Теламонид или мудрый Нестор — согласились бы они обманом повести девушку на смерть? Ахиллес, например, с оружием в руках готов был отстаивать Ифигению, а заодно и свое доброе имя. Агамемнон мудрый военачальник, он дает приказ тому, кто согласен и способен его выполнить. Нет, лучше я не буду думать об этом.

После того как они выплыли из Аргоса и вторично прибыли в Авлилу, поход был задержан неблагоприятной погодой. Тогда Калхант сказал, что они не смогут пуститься в плавание, пока не принесут в жертву Артемиде самую красивую из дочерей Агамемнона; богиня же гневается на Агамемнона за то, что он, поразив на охоте оленя, сказал: «Даже сама Артемида не смогла бы...»; другой причиной гнева Артемиды было то, что Атрей не принес ей в жертву золотого ягненка.

Получив такое прорицание, Агамемнон послал к Клитемнестре Одиссея и Талфибия, прося прислать Ифигению и сославшись при этом на свое обещание выдать ее замуж за Ахиллеса в награду за то, что он согласился принять участие в походе. Когда Клитемнестра прислала ее, Агамемнон подвел ее к алтарю и уже собрался заколоть, но Артемида похитила ее и перенесла к таврам, сделав Ифигению своей жрицей. Вместо нее богиня подвела к алтарю оленя.

Аполлодор. Мифологическая библиотека

Когда Агамемнон с братом Менелаем собирались вести собравшихся вождей в Трою, чтобы вернуть Елену, жену Менелая, которую увез Александр, из-за гнева Дианы непогода удерживала их в Авлиде, потому что Агамемнон надменно говорил о Диане и на охоте убил ее лань. Когда он созвал гадателей и Калхант сказал, что он не сможет умилостивить Диану, если только не принесет в жертву Ифигению, дочь Агамемнона, Агамемнон, услышав это, стал отказываться. тогда Улисс сумел уговорить его. Улисса и Диомеда послали привезти Ифигению, и, когда они прибыли к ее матери Клитемнестре, Улисс солгал, что ее отдают в жены Ахиллу. Когда он привез ее в Авлиду и отец собирался принести ее в жертву, Диана пожалела девушку и, затуманив их взор, подложила вместо нее лань, а Ифигению по облакам перенесла в Таврическую землю и сделала там жрицей в своем храме.

Гигин. Мифы

Мысли о гибели Ифигении долго не давали мне покоя. Значительно позднее от одного из заезжих мореходов мне довелось услышать другую версию той же истории. Говорили, что Агамемнон, узнав о пророчестве Калхаса, отказался пожертвовать дочерью и Одиссей отправился в Микены без его ведома. Он написал Клитемнестре подложное письмо от имени Агамемнона, и царица с радостью вручила свою дочь посланнику мужа.

Не знаю, кому верить, — все это слишком страшно.

Неужели Одиссею так нужна была эта война? Мне кажется, любой разумный человек должен был обрадоваться, что боги противятся отплытию ахейского флота из Авлиды, и отправиться домой, к семье.

Будь проклят Гермес, давший Автолику и его потомкам дозволение на ложь!

О богиня Афина, покровительница Одиссея, зачем ты поощряешь моего супруга на этом пути? Неужели его хитрость — это и есть та самая мудрость, которой ты так прославлена и которой ты одаряешь своих любимцев? Я не верю, что Одиссей мог сам придумать и совершить такое!

Что чувствовал он, когда нож Калхаса вонзился в сердце Ифигении, — неужели гордость за свое хитроумие?

Такие мысли сводили меня с ума долгими одинокими ночами. А потом я запретила себе думать на эту тему. Война есть война — оставим ее мужчинам. Мне же надо заботиться о мире, о нашем доме, о сыне. И когда мой муж вернется на Итаку, я не спрошу его ни о чем. Только бы он вернулся!

Улисс выдумал сильное и неожиданное для всех средство. а именно, отправившись в Микены, ни с кем не посоветовавшись, он доставляет Клитемнестре ложное письмо, будто бы от Агамемнона, содержание которого было следующее: Ифигения, как старшая, просватана за Ахилла, и тот не прежде отправится под трою, чем будет исполнено обещание; поэтому он просит прислать поскорее ее и все, что нужно для бракосочетания. Кроме того, наговорив много в пользу этого дела, но умолчав о главной причине, Улисс внушает женщине доверие: услышав это, Клитемнестра с радостью вверяет ему Ифигению, (...) главным образом потому, что выдает дочь замуж за столь славного человека. Улисс, сделав это, за несколько дней возвращается к войску и неожиданно объявляется вместе с девушкой...

Диктис Критский. Дневник Троянской войны

Не могу умолчать еще об одном поручении, которое Агамемнон дал Одиссею, — избавить войско от заболевшего Филоктета^[20]. Его укусила змея, и рана стала источать невыносимое зловоние. Несчастного пытались вылечить, благо в походе принимали участие сыновья Асклепия, Махаон и Подалирий. Но на этот раз врачебное искусство оказалось бессильным, и Агамемнон решил, что нет смысла тащить с собой безнадежного больного.

Филоктет вел под Трою семь кораблей, и, мне кажется, было бы резонно отправить его на родину на каком-то из них. Однако Агамемнон не захотел терять ни судно, ни воинов, которые на нем находились, и приказал Одиссею высадить Филоктета одного на пустынном берегу острова Лемнос. Не знаю, как мой муж уговорил несчастного сойти с корабля, — наверное, опять прибегнул к какой-то хитрости. Во всяком случае, Филоктет на многие годы остался там, страдая от раны и с трудом добывая себе пропитание охотой.

Забегая вперед, скажу, что значительно позднее, уже на десятом году войны, ахейцы получили предсказание, что они не смогут взять Трою без помощи Филоктета, который был владельцем замечательного лука и стрел, доставшихся ему от Геракла. Тогда Агамемнон решил все-таки исцелить его и привезти на берега Геллеспонта. Он не нашел ничего лучшего, чем поручить это дело Одиссею, несмотря на то что именно Одиссей в свое время бросил больного на Лемносе. Самое удивительное, что Одиссей отравился. Не знаю, как он мог смотреть Филоктету в глаза после того, что сделал; как мог сам Филоктет согласиться на уговоры... Наверное, Одиссей снова прибегнул к каким-то хитростям и лжи.

Мне кажется, Агамемнон специально дает моему мужу самые неприятные поручения, выполняя которые, тот рискует покрыть себя дурной славой. Конечно же Агамемнон просто завидует его хитроумию и мудрости. А Одиссей, как дисциплинированный воин, к тому же связанный клятвой верности Менелаю, не считает себя вправе отказывать вождю. Надеюсь, люди не станут порицать его за это.

Когда эллины позже стали совершать жертвоприношение Аполлону, с алтаря сползла водяная змея и укусила Филоктета. Рана оказалась неизлечимой; она издавала отвратительный запах, который войско было не в силах вынести. Тогда Одиссей по приказу Агамемнона высадил Филоктета на острове Лемносе вместе с принадлежавшими филоктету луком и стрелами Геракла. Филоктет стал там охотиться за птицами и таким образом добывал себе пропитание в этой пустынной местности.

(. . .)

Когда уже прошло десять лет войны и эллины пали духом, Калхант вещал, что Троя не может быть взята без помощи лука и стрел Геракла. Услышав это, Одиссей в сопровождении Диомеда отправился к Филоктету на Лемнос, овладел при помощи хитрости луком и стрелами Геракла и убедил Филоктета отплыть под Трою. Филоктет отправился туда и, после того как его исцелил Подалирий, выстрелом из лука убил Александра.

Аполлодор. Мифологическая библиотека

Последней весточкой, которая дошла до меня с берегов Троады перед тем, как связь с Геллеспонтом надолго прекратилась, было сообщение о высадке ахейцев на троянскую землю. В те дни местные жители спешно покидали побережье в страхе перед захватчиками, сами же ахейцы не слишком препятствовали этому, потому что им надо было прежде всего обустроить свой лагерь до начала военных действий. Сотни беженцев на рыбачьих судах и лодчонках, не предназначенных для дальнего плавания, выходили в открытое море. Множество из них погибало, но некоторые добирались до берегов Фракии или до островов Эгейского моря и рассказывали о начинающейся на берегах Геллеспонта резне. Другие мореходы разносили эти известия по всей Ойкумене. Так я узнала о том, что Одиссей жив и благополучно высадился в Троаде.

Мне повезло больше, чем другим ахейским женам, — ведь беженцам было не до того, чтобы запоминать имена захватчиков. Но Одиссей во время высадки проявил такую смекалку, что историю эту узнали и запомнили многие. Было предсказано, что первый воин, коснувшийся троянской земли, первым падет в битве, поэтому, когда корабли приблизились к берегу, ни один из ахейцев не захотел прыгать на сушу. Возникла заминка, которая могла бы стать роковой, и тогда мой муж бросил на песок свой щит и соскочил на него. Троянской земли он не коснулся, но воины с других кораблей не заметили его уловки. Увидев, что первый ахеец уже стоит на суше, Протесилай из Фессалии прыгнул на берег — он и стал первой жертвой войны, пав от руки Гектора.

Мой муж заслужил этим поступком славу храбреца, который не испугался пророчества, — ведь мало кто видел, что он коснулся лишь собственного щита. Многие потом удивлялись, что он остался жив и, значит, предсказание не исполнилось.

Жалко Лаодамию, жену Протесилая, — они расстались сразу после свадьбы, не успев даже достроить дом, в котором собирались жить. Она долго не верила в смерть мужа, и Гермес, пожалев ее, вывел Протесилая из Аида, чтобы они могли еще раз повидаться. Но получилось только хуже: Лаодамия решила, что муж ее ожил, а когда узнала, что им надо вновь расстаться, теперь уже навсегда, покончила жизнь самоубийством.

Протесилаю «Первый в народе» — мне выло дано роковое прозванье: Первым я из бойцов пал во фригийской войне, Прянув без страха отважным прыжком на Сигейскую отмель. Ибо коварной меня ложью оплел Лаэртид, Тот, который на брошенный шит с корабля перепрыгнул, Чтоб не коснуться ногой страшной троянской земли. Что ж? не эту ли смерть для меня напророчили судьбы В час, когда отец имя младенцу давал? Децим Магн Авсоний. Эпитафии героям, павшим в Троянской войне

Я должна наконец сказать о самом страшном. Когда я начала понимать это? Наверное, лет через пять после того, как Одиссей ушел на войну. Но догадывалась я, конечно, и раньше, просто я боялась признаться сама себе в том, что с Телемахом что-то неладно. После того ужасного дня, когда Паламед бросил его в борозду, мой сын стал каким-то странным. Он теперь редко улыбался и иногда застывал, глядя в одну точку. Но чаще, наоборот, делал много ненужных движений, волновался и плакал. Порою у него случались судороги. Антиклея и рабыни уверяли меня, что это бывает у многих младенцев и что это пройдет, но мне не было дела до других детей — я хотела, чтобы мой ребенок был самым здоровым, самым веселым, самым счастливым...

Ходить он начал поздно, а говорить еще позже. Но потом все как-то наладилось, и я перестала волноваться. А когда Телемаху исполнилось пять лет, меня стало удивлять, что он не может играть с другими детьми. Он все время чего-то боялся и старался избегать своих шумных сверстников. Евриклея говорила, что это хорошо, — сыну царя не следует возиться с сыновьями рабынь. Но мне было неспокойно. Ведь Телемаху предстояло стать не только царем, но и воином, а он не умел и не хотел бегать и драться. Иногда же на него находили приступы дикой злобы, и он кусал и бил всех, кто ему подвернется под руку. Впрочем, это случалось редко — обычно Телемах был послушным мальчиком, хотя и очень нелюдимым, и мне хотелось верить, что он выправится. Наверное, если бы его воспитывал отец или даже просто любой мужчина-воин, все сложилось бы иначе. Но во дворце не было мужчин, кроме нескольких старых рабов. Лаэрт пропадал у себя в саду А другие итакийцы к нам заглядывали редко: ведь ни у меня, ни у Антиклеи не было родичей на Итаке.

Я пыталась посоветоваться с Ментором, но он ничего ж понимает в маленьких детях, кроме того, он старик. Он сказал, что сын Одиссея обязательно станет великим воином и царем — иного не допустит Афина...

О Одиссей! Почему ты не остановил коня на мгновение раньше!

Я исполнила свое обещание и, когда Меланфо, дочери Долия, исполнилось пять лет, взяла ее во дворец. Она была чудесной девочкой — веселой, развитой, хорошенькой. Я учила ее прибирать мою комнату и выполнять мелкие поручения, но чаще она просто носилась по дворцу, что-то напевала и ласкалась ко всем. Я старалась не слишком стеснять ее свободу — когда она подрастет, ей еще придется натерпеться от Евриклеи. Кроме того, мне казалось, что общение с ней полезно для Телемаха. И действительно, он как-то оживал в ее присутствии и даже пытался неумело играть с ней. Когда я видела их рядом, мне начинало казаться, что все будет хорошо.

В те годы мне стали часто сниться похожие сны. Помню один из них. Мы с Одиссеем обнаженные лежали рядом на кровати. Было почти светло — какие-то прозрачные сумерки, — и его кожа молочно светилась. Он и наяву был очень белым, никакое солнце не могло позолотить его кожу — она только краснела и покрывалась волдырями.

Одиссей протянул руку и погладил меня по бедру. Я ощутила желание, перекатилась на живот и склонилась над ним; он коснулся губами моих грудей. И тут в спальню вошла Евриклея и стала там прибираться, не обращая на нас внимания. Мы отстранились друг от друга, я пошарила рукой в поисках покрывала и нашла какую-то тряпку — ее хватило только, чтобы укрыться до пояса.

А рядом с ложем уже сидел на табурете Евмел, муж моей сестры Ифтимы. Он стал обсуждать с Одиссеем подробности вчерашней охоты, а я лежала, спрятав лицо на животе у мужа, во влажных, остро пахнущих завитках волос, и не могла подняться, потому что стыдилась показать Евмелу свою обнаженную грудь. Рука Одиссея скользнула под ткань, пальцы прошлись по внутренней поверхности бедра. Желание нахлынуло так внезапно, как это бывает только во сне. И мы уже прижимались друг к другу, надежно скрытые под невесть откуда взявшимся огромным покрывалом. Одиссей привстал, сейчас он упадет на меня, обрушит на меня удары своих бедер... Но его неосторожное движение сбросило покров с наших голов и плеч. А в дверях стоят Лаэрт и Антиклея и смотрят на нас.

Какие-то люди заполонили спальню, и мы с Одиссеем поднялись с ложа — почему-то мы уже были одеты в легкие хитоны. Одиссей взял меня за руку и потащил за собой. Мы бежали мимо усадеб, полных народа, — там, за городом, слева от тропы, есть потайное ущелье, в котором можно укрыться... Мы упали в высокую траву, когда из грота вышел старенький жрец Фидипп. Он неодобрительно посмотрел на меня и сказал: «Об этом ты тоже хочешь писать на своих табличках?»

Я испугалась, потому что Одиссей до сих пор не догадывался ни о каких табличках, и проснулась.

Как хорошо, что это был сон! Но почему во сне мой муж никогда не может подарить мне наслаждение? Сколько сотен раз это было: тайные прикосновения, бесплодные объятия, и всегда кто-то и что-то мешает мне отдаться...

И в то же время совсем чужие люди заставляют меня испытывать блаженство во сне. Но ты, что читаешь мои таблички через много лет с тех пор, как мое тело обратилось в прах или пепел, должен поверить, что даже во сне я ни разу не позволила постороннему мужчине касаться того, что по праву принадлежит только мужу. Другое дело, что во сне происходят иногда странные вещи. Кто-то подсаживает тебя на колесницу и вдруг сжимает колено горячей рукой — и этого достаточно, чтобы бутон, набухший внутри тебя (когда это успело случиться?), вдруг прорвался упоительными судорогами. И ты просыпаешься и не можешь понять, почему это произошло и кто соучастник.

Но ведь это же не измена и не ложь?

Я знаю, что часто сны посылают нам боги. Бог может создать призрак любого человека, как живого, так и сошедшего в царство Аида, — призрак этот становится у твоего ложа и ведет с тобой разговор, дает советы, может и солгать... Бывают обманные сны, говорят, один такой сон Зевс послал Агамемнону совсем недавно, на десятом году войны. Призрак, имевший вид царя Нестора, явился предводителю войска и пообещал, что ахейцы сегодня же овладеют широкоуличной Троей. Проснувшись, Агамемнон понял, что видел сон, но поверил ему и повел войска в битву.

Я слышала, что сны приводит на землю бог лжецов Гермес.

Далеко на западе, в глубинах Тартара, есть ворота из гладкого рога — через них выходят из своего жилища провидческие сны. Но там же стоят ворота из слоновой кости — сквозь них на землю вырываются сны, призванные морочить людей. И те и другие сны живут во мраке, в самых страшных подземельях Ночи, — как различить их?

Странник, бывают, однако, и темные сны, из которых Смысла нельзя нам извлечь. И не всякий сбывается сон наш. Двое разных ворот для безжизненных снов существует. Все из рога одни, другие — из кости слоновой. Те, что летят из ворот полированной кости слоновой, Истину лишь заслоняют и сердце людское морочат; Те, что из гладких ворот роговых вылетают наружу, Те роковыми бывают, и все в них свершается точно. Гомер. Одиссея

Однажды, когда я ранним утром бежала по тропинке к морю, из миртовых зарослей вышел юноша и стал у меня на пути. Я узнала его: это был Амфимедонт, сын Меланея, одного из самых знатных жителей Итаки.

— Радуйся, богоравная Пенелопа! — Его голос дрожал от волнения.

— Радуйся и ты, достойный Амфимедонт!

Интересно, чего он хочет от меня? Ко мне как к царице иногда обращались просители, но это случалось не часто, ведь в отсутствие Одиссея все вопросы на Итаке решал совет старейшин. Кроме того, просителю подобает явиться во дворец, а не сторожить царицу на уединенном склоне.

Замужней женщине не пристало беседовать с посторонним мужчиной без свидетелей, и я хотела быстрее пройти мимо, но он пошел рядом со мной по узкой тропе. Я не знала, как отделаться от него. Наши руки почти соприкасались, и мне пришлось сойти на траву.

От него пахло цветочной пыльцой — наверное, он давно уже лежал в зарослях и ждал меня. И еще я почувствовала какой-то неуловимо знакомый запах — так пахло от Одиссея, когда он входил ко мне в спальню в жаркий полдень. Запах чистой, чуть влажной кожи, опаленной солнцем. Но сейчас было раннее утро... Почему же так горит его лицо, как будто его сжигает полуденный Гелиос?

— Я каждое утро смотрю, как ты спускаешься по этой тропе, Пенелопа, но только сегодня посмел заговорить с тобой. Ты похожа на Артемиду в этом коротком хитоне. Ты так же стройна и прекрасна. Я хотел бы быть Актеоном^[21], чтобы увидеть тебя купающейся. И пусть бы я погиб, как Актеон...

Его голос был совсем хриплым от волнения. Он стал передо мной, и мне поневоле пришлось остановиться.

— Можно мне проводить тебя до моря? Как только ты прикажешь, я уйду. Нет, лучше я спрячусь за скалы и буду сторожить тебя. Вчера я видел в море незнакомый парус — мало ли кто затаился в соседней бухте. Клянусь Артемидой, я не буду смотреть на тебя!

Мы молча пошли рядом. Когда до моря оставалось не больше стадия, я сказала:

— Тебе лучше уйти, Амфимедонт.

— Можно я приду завтра?

Он опустился на землю и обнял мои колени. Обычный жест просителя. Но меня всю опалило жаром, и руки сами потянулись к его голове, коснулись жестких темных волос.

— Лучше не надо, Амфимедонт.

— Я приду.

Несколько дней я не ходила к морю, а потом выбрала другую тропу и другую бухту. Когда Одиссей вернется, я не скажу ему об этом. Моя совесть чиста, но я не хочу, чтобы мой муж разгневался на Амфимедонта, — ведь он не сделал ничего, что могло бы меня оскорбить...

На девятом году войны умерла Антиклея. Мы похоронили ее на склоне Нерита — на солнечном склоне, где как раз зацветал чабрец. Народу пришло довольно много, и после того, как яму засыпали землей, мужчины зарезали нескольких коз и пожарили мясо на вертелах. Я приказала принести египетского вина с пряностями, и рабы смешали его с водой протекавшего по склону ручья. Говорили, как всегда, о войне. Потом Фемий достал из котомки свою формингу, тронул пальцем струну, и раздался тихий стон, который почему-то напомнил мне голос Антиклеи.

Не могу сказать, что я так уж сильно переживала из-за смерти свекрови, но тут я вдруг подумала, что вот мы сидим на пахучей теплой траве, а ее душа летит по темному и затхлому пути вдоль берега Океана, мимо черных скал, чтобы никогда не увидеть солнца. И ей страшно, и она пытается закричать и позвать на помощь, а из горла вылетает только жуткий писк, похожий на писк летучей мыши.

Я плакала отчаянно и долго, и наконец Фемий велел мне замолчать. Он сказал, что душа Антиклеи еще не успела отлететь слишком далеко и он хочет утешить ее новыми песнями, которые узнал совсем недавно. Фемий запел, и я с удивлением и радостью услышала имя Одиссея. Певец поведал нам о том, как Одиссей смело сражался на берегах Геллеспонта, как много городов разграбил, какую обильную добычу привез в походный шатер... Я сидела гордая и счастливая — впервые я слышала имя своего мужа из уст аэда. О если бы Антиклея действительно была рядом с нами!

Когда Фемий закончил, все долго молчали — наверное, они тоже гордились, ведь Одиссей был их земляком и царем. Потом я спросила:

— Фемий, откуда ты узнал о подвигах Одиссея? Нас навещает не так уж и много мореходов, и если кто-то из них привез на Итаку сведения о моем муже, почему он не пришел во дворец и не рассказал нам с Антиклеей обо всем? Он был бы нашим гостем и получил бы богатые подарки...

— Не волнуйся, достойная Пенелопа, — ответил певец, — никто из мореходов не приплывал ко мне от стен широкоуличной Трои. Но мне и не нужны рассказы смертных, переданные через десятые руки. О подвигах твоего мужа мне поведали музы, а это — самый надежный источник, ведь они чураются лжи.

Музы живут на вершине священного Геликона. Там, среди тенистых рощ, они плещутся в темно-фиалковых водах родника Иппокрены и водят хороводы. Их нежные ноги в золоченых сандалиях едва приминают цветущие гиацинты и нарциссы. Их головы увенчаны благоуханными венками. Их песни и смех вплетаются в игру солнечных лучей под кронами лавровых деревьев. А по ночам, окутанные душистым туманом, они отправляются к вершине одетого снегом Олимпа, где у них тоже стоят прекрасные жилища. Там обитают их подруги, прелестные Хариты, и страстный Гимер, возбуждающий любовные желания. Иногда музы поют свои песни в палатах родителя-Зевса, и Геба наливает им пурпурный нектар из золотого кратера...

Неужели и там, в палатах царя богов и людей, звучит имя моего супруга, и дочери Зевса и Мнемосины воспевают его деяния перед богами Олимпа?

...И все-таки должна признаться, что, несмотря на гордость, охватившую меня после слов Фемия, я бы меньше волновалась за мужа, если бы сведения о нем были доставлены мне простыми мореходами, которые сами видели его живым и невредимым на берегах Геллеспонта.

«...Много умеем мы лжи рассказать за чистейшую правду. Если, однако, хотим, то и правду рассказывать можем?» Так мне сказали в рассказах искусные дочери зевса Вырезав посох чудесный из пышнозеленого лавра Мне его дали, и дар мне божественных песен вдохнули. Чтоб воспевал я в тех песнях, что было и что еще будет. Гесиод. Теогония

Однажды я проснулась от шороха и увидела, что на полу возле окна лежит охапка цветущих анемонов. Несколько цветков застряли в оконной ставне — в лучах рассвета они горели, как капли крови. Этот цветок и есть кровь, кровь Адониса — возлюбленного Афродиты. Он был растерзан вепрем, и из капель его крови выросли алые цветы. С тех пор Адонис проводит зиму в загробном царстве у влюбленной в него Персефоны, а весной он выходит на солнечный свет и делит ложе с Афродитой.

Я выглянула в окно и увидела Амфимедонта — он сидел на обочине дороги невдалеке от дворца.

Если бы я выбросила цветы, это вызвало бы недоумение у рабынь. Поэтому я поставила их в вазу — стоящие в спальне цветы никого не удивляют, ведь я могла и сама нарвать их.

Надо встретиться с Амфимедонтом и запретить ему подходить ко дворцу.

Цветы стояли долго, от них исходил едва уловимый запах пыльцы — такой же, как от кожи Амфимедонта.

Когда Телемаху пошел девятый год, я, по совету Ментора, послала рабыню в город за Евриномом, сыном Египтия, и пригласила его во дворец. Нашим мужчинам, кроме тех, что уплыли с Одиссеем, нечасто случается воевать, но многие из них, особенно молодые, каждый день собираются на палестре и занимаются воинскими упражнениями. Еврином славился как копейщик и борец, и я хотела поручить ему Телемаха. Я подарила ему цветное узорное платье и меч в инкрустированных ножнах и пообещала регулярно делать богатые подарки.

Сначала Телемах занимался охотно, но потом стал отлынивать и убегать из дворца, стоило Евриному появиться на дороге, ведущей из города. Я ругала и наказывала его, он плакал и давал обещания... В конце концов все как-то наладилось, и каждые три дня мой сын с Евриномом брали тупые копья, сосудик с оливковым маслом для умащения и уходили в лавровую рощу.

Однажды я тайно последовала за ними и спряталась в зарослях. Еврином долго что-то объяснял Телемаху, делая выпады копьем. Тот стоял с растерянным видом и тыкал кончиком своего копья в землю. Потом Еврином замахнулся копьем, целя в лицо Телемаха, но сын, вместо того чтобы отбить удар или уклониться, неловко завертел головой, а потом выронил оружие и закрыл голову руками.

Прошло полгода, и Еврином сообщил мне, что воина из Телемаха не выйдет. Хотя мальчик и тощ, у него крепкие руки, сказал он, но воевать надо не только руками, но и разумом, а разум Телемаха не создан для воинских упражнений... Я расплакалась и попросила, чтобы они все-таки продолжили свои занятия, — я отблагодарю Евринома независимо от результата.

Я оказалась права — через некоторое время Телемах научился худо-бедно держать в руках копье. А что касается стрельбы из лука, Еврином даже хвалил его — недаром Одиссей славится как великолепный лучник. Конечно, хорошего воина из моего сына не выйдет, но он хотя бы окреп от регулярных занятий на свежем воздухе. И в его повадках стало чуть больше уверенности и меньше страха и застенчивости.

Это случилось совсем недавно, на десятом году войны — мой отец и старший брат Фоант в очередной раз приплыли на Итаку. Они привезли с собой толстого слепого старика в поношенном хитоне. Он странно смотрелся среди молодых гребцов и воинов, спутников отца, но потом я разглядела, что в котомке, которую старик прижимал к животу, угадывается форминга. Я не стала задавать вопросы — было ясно, что это сюрприз, — но теперь никакая сила не могла бы выдворять меня из мегарона. Впрочем, после смерти Антиклеи я стала полноправной хозяйкой дома и могла сидеть на пиру вместе с мужчинами.

Вечером во дворце собрались самые знатные жители города. Я послала за Лаэртом, и он пришел — оборванный, с грязными руками, больше похожий на раба, чем на царя. Я приказала рабыням срочно искупать его, натереть маслом и одеть в новое платье. С нами был и Телемах — он забился в угол и исподтишка щипал рабынь, суетившихся вокруг столов. Я пыталась отослать его в детскую, но он не послушался, и я не стала ссориться с ним при гостях.

...Пламя гудело в гигантском очаге. Полыхали пурпурные плащи, золотые пряжки. Жар огня опалял разгоряченные вином лица... Загорелые мускулистые руки, жадно разрывающие мясо. Жир, текущий по бородам. Запах жаренных на углях желудков, вина и мужского пота. Голоса и запахи множества мужчин — подвыпивших, возбужденных, шумных... Все было так, как при Одиссее, — мне казалось, что он сидит в своем кресле там, за колонной, и сейчас встанет с золотым двуручным кубком, полным неразбавленного вина, чтобы совершить возлияние Благому Демону — Дионису...

Дым струился по зале, оседая на закопченных стенах. Тускло поблескивали медные панцири и наконечники копий. Мне вдруг впервые пришло в голову, что Одиссей оставил в мегароне огромное количество оружия и доспехов, взяв под Трою лишь самое необходимое для себя одного. Многие его воины были защищены от вражеских стрел и копий лишь полотняными панцирями^[22], в то время как всем тем, что висело и коптилось на наших стенах, можно было вооружить и обмундировать большой отряд. Впрочем, медные доспехи — большая ценность, и первое, что делает воин, убивший врага, это снимает с поверженного противника панцирь, не обращая внимания на кипящую вокруг битву. Не все спутники Одиссея вернутся на родную Итаку, многим из них суждено было пасть под стенами Трои, и мой муж, конечно, не хотел, чтобы его имущество стало достоянием врагов... Только когда они еще понадобятся, эти доспехи и копья, если не сейчас, в дни самой кровопролитной войны, какую знала Ойкумена.

Тем временем гости наелись и напились, и Фоант протянул аэду мешок с формингой, который тот перед началом пира спрятал под стол. Итакийцы оживились — не часто им доводится услышать заезжего певца, а все, что поет Фемий, нам давно знакомо. Правда, на похоронах Антиклеи он порадовал нас новыми песнями, но с тех пор прошло уже около года.

Аэд тронул струны, и мое сердце забилось быстрее — одним из первых имен, которые я услышала, было имя Одиссея. Певец рассказывал о том, как ахейцы, став лагерем у стен Илиона, отправили в город посольство под предводительством Менелая и Одиссея с предложением выдать Елену. Много дней провели послы в широкоуличной Трое, не раз выступали перед собраниями троянцев, но так и не пришли ни к какому соглашению. Сначала это показалось мне странным — я уже привыкла считать, что мой муж способен разрешить любую проблему, перехитрить и уговорить любого строптивца. Но потом я вспомнила, как Одиссей предвкушал грядущее разорение городов Геллеспонта. Конечно же он не стал пускать в ход все свое красноречие, не стал просить о помощи ни Гермеса, ни свою покровительницу Афину, и посольство вернулось к Агамемнону ни с чем.

Потом аэд запел о событиях последнего года войны, и я мысленно возблагодарила богов — Одиссей был все еще жив, Снова и снова имя его звучало в давно оставленном им мегароне, и казалось, не было эпизода под стенами Илиона, в котором он не принял бы участия. Он присутствовал при ссоре Ахиллеса с Агамемноном. Когда Агамемнон был вынужден отослать прекрасную пленницу Хрисеиду ее отцу Хрису, жрецу Аполлона, Одиссей возглавил посольство и уговорил жреца смягчить свой гнев на владыку Микен, который когда-то отказался вернуть ему дочь. Они вместе принесли гекатомбы Аполлону, и мор, свирепствовавший в стане ахейцев, прекратился.

Однажды Агамемнон решил испытать своих воинов и предложил им вернуться обратно в Грецию. Толпы ахейцев, истосковавшихся по родине, по женам и детям, кинулись к своим кораблям. Войне едва не пришел конец. И тогда Афина ринулась с Олимпа на землю и обратилась к Одиссею, призывая его остановить бегство... Я сидела потрясенная: одна из величайших богинь нуждается в моем муже, ищет его, беседует с ним, как с равным...

А певец продолжал свое повествование. Он рассказал, как Одиссей стал на пути у беглецов. Царей и военачальников он увещевал, а простых воинов бил скипетром и гнал прочь от кораблей. Он жестоко оскорбил и избил Ферсита, который на народном собрании уговаривал ахейцев вернуться на родину и упрекал Агамемнона, что тот забирает себе слишком большую часть добычи. Признаться, это меня слегка покоробило: Ферсит хром и горбат — не много чести издеваться над калекой. Кроме того, он ведь выступал за окончание войны. Неужели Одиссей за девять с лишним лет не скопил достаточно богатств? Неужели ему обязательно нужно было добиваться разрушения Трои? Но я всего лишь женщина — что я понимаю в войне? Наверное, мой муж прав, как всегда... И кто я, чтобы осуждать его, если сама Афина оказывает ему свое покровительство.

Я посмотрела на Телемаха — он сидел как завороженный и не мигая смотрел на аэда. Как хорошо, что сын гордится отцом. Быть может, эти песни пробудят в нем желание и самому стать похожим на Одиссея, быть может, он еще станет мужчиной...

Глупый болтун ты, Ферсит, хоть и громко кричишь на собраньях' Смолкни, не смей здесь один нападать на царей скиптроносных! Смертного, хуже тебя, полагаю я, нет человека Между ахейцев, пришедших сюда с сыновьями Атрея! Брось-ка ты лучше трепать языком про царей на собраньях, Их поносить всенародно и день сторожить возвращенья! Знает ли кто достоверно, как дальше дела обернутся, Счастливо, нет ли домой мы, ахейцев сыны, возвратимся? Здесь ты сидишь и владыку народов, Атреева сына, Злобно поносишь за то, что герои-данайцы Атриду Слишком уж много дают. за это его ты бесчестишь? Но говорю я тебе, и слова мои сбудутся точно: Если увижу еще раз, что снова дуришь ты, как нынче, - Пусть на себе головы одиссеевой плечи не держат, Пусть я от этого дня не зовуся отцом Телемаха, Если, схвативши тебя, не сорву с тебя милой одежды, Плащ и хитон твой и даже, что срам у тебя прикрывает, А самого не отправлю в слезах к кораблям нашим быстрым, Выгнав с собранья народного вон и позорно избивши!» Молвил и скиптром его по спине и плечам он ударил. Сжался Ферсит, по щекам покатились обильные слезы; Вздулся кровавый синяк полосой на спине от удара Скиптра его золотого. и сел он на место в испуге, Скорчась от боли и, тупо смотря, утирал себе слезы. Гомер. Илиада

О чем еще пел аэд, привезенный моим отцом на Итаку в тот холодный весенний вечер? О том, как Одиссей на собрании воинов уговорил их остаться под стенами Илиона до того дня, пока город не будет взят... О поединке Менелая и Париса — было решено, что Елена достанется победителю и на этом война закончится. И здесь опять упоминалось имя Одиссея — вместе с божественным Гектором он размечал место для поединка и проводил жеребьевку, чтобы выяснить, кому из противников надлежит первым бросить копье... Победу одержал Менелай, но, увы, мир не наступил. Афина затесалась в толпу троянцев и уговорила Пандара, сына Ликаона, нарушить скрепленное клятвами перемирие: он пустил стрелу, ранил Менелая, и потрясенные предательством ахейцы ринулись в битву.

И еще пел аэд. Он пел, как в бою под стенами Трои был ранен один из коней престарелого Нестора, царя Пилоса. Колесница его остановилась, старик оказался в самой гуще сражения и тщетно пытался обрубить постромки, когда на него налетел шлемоблещущий Гектор.

Я сидела, позабыв о своей пряже, вцепившись в подлокотники высокого сверленого кресла. Я помнила Нестора — он бывал в доме моего отца и всегда привозил нам с Ифтимой какие-нибудь гостинцы. Он уже тогда был старенький, седобородый... Как жалко старика! Но тут я услышала имя Одиссея... Мой муж спасет его! И это будет наконец-то воинским подвигом, а не очередной хитростью и лукавством. Вот и Диомед уже спешит на помощь Нестору... Но что это? Неужели я ослышалась! Диомед призывал Одиссея вместе прийти на выручку старику, а мой муж трусливо бежал с поля боа, бросив товарищей... Тогда Диомед, рискуя жизнью, прорвался к Нестору и посадил его в свою колесницу,..

Усталый аэд отложил формингу, и в мегароие загудели мужские голоса.

— Икарий, а твой зять — молодец! Хитрая бестия. Уж он-то вернется из-под Трои живым и невредимым...

— Да, он воюет головой, а не руками. Мне бы так...

— Что ни слово — все о нем. Самого Агамемнона реже поминают! Телемах, поди сюда! Ты должен гордиться таким отцом...

Телемах вылез из своего угла, подошел к очагу — нескладный, смущенный — и стал у огня, комкая руки.

— Ну что, сынок, расскажи нам про свои воинские подвиги. Небось уже дерешься с мальчишками? Побеждать научился? Или, может, они тебя бьют?

Телемах молчал, заливаясь краской. Потом неожиданно лицо его исказилось злобной гримасой.

— Я хитрее всех мальчишек. А драться каждый дурак может. Пусть они меня бьют, но я дождусь своего. Приедет отец, и мы всех их поубиваем. Нам поможет Афина. Мы еще все тут кровью зальем!

Он смутился и выбежал из мегарона.

Нестор геренский, защита ахейцев, один лишь остался, - Но не по собственной воле: коня его ранил стрелою Богоподобный парис, супруг пышнокудрой Елены, В голову, в самое темя, где первые волосы кóней Идут от черепа к шее, — опасное место! от боли Конь поднялся на дыбы: стрела ему в мозг погрузилась, Вызвал смятенье и в прочих конях он, крутяся вкруг меди. Острым мечом размахнувшись, старик отрубить торопился Пристяжь у лошади. Вдруг быстроногие Гектора кони В самую свалку влетели, отважного мча властелина, Гектора. Тут же свой дух погубил бы старик неизбежно, Если б всего Диомед не заметил могучеголосый. Голосом страшным он крикнул, стремясь ободрить Одиссея: «Богорожденный герой Лаэртид, Одиссей многоумный! Что ты бежишь, повернувшись спиной, как трусливый меж толпищ? Как бы при бегстве тебе кто копья не всадил меж лопаток! Остановись! Защитим старика от свирепого мужа!» Так он сказал. не услышал его Одиссей многостойкий, Мимо промчался, несясь к кораблям изогнутым ахейским. Гомер. Илиада

О Афина, покровительница Одиссея! Неужели ты так же склонна к предательству и лжи, как и люди? Ты не допустила окончания войны, ты сделала Пандара клятвопреступником. К чему же склонишь ты моего мужа? Для меня мысль о том, что ты стоишь за его спиной и даешь ему советы, всегда была величайшим утешением. Но теперь я все чаще думаю, что, быть может, ради сохранения своего доброго имени Одиссею следовало избрать другого покровителя... Где была ты, Афина, когда мой муж постыдно бежал с поля битвы, бросив товарищей? Но аэд поет и славит Афину и воспевает Одиссея, а люди слушают и едят мясо... А когда аэд откладывает формингу, чтобы пригубить чашу с вином, они восхищаются его песнями и завидуют славе, которой покрыл себя Одиссей. Почему никто из них не думает так, как я?

Наверное, правы те, кто запрещает женщинам присутствовать на пирах и слушать аэдов. Женщины глупы и неспособны по достоинству оценить ни деяния мужчин, ни песни о них...

В дальнем троянском краю, где так мы, ахейцы, страдали, Я не видал, чтобы боги кого так открыто любили, Как Одиссею открыто всегда помогала Афина. Гомер. Одиссея

Трое суток длился пир во дворце. Трижды вставала на востоке розоперстая Эос, озаряя небо; трижды Гелиос на далеком западе опускался в море на своей колеснице. Три ночи пел заезжий аэд о подвигах ахейцев под стенами Трои. Три ночи я сидела у очага, вытирая слезы, и порою мне казалось, что мой муж — величайший воин и мудрейший стратег, а иногда его поступки вызывали у меня ужас.

В страшную для ахейцев ночь, когда их фаланги откатились от стен Илиона к морю и троянцы разбили свой лагерь невдалеке от ахейских кораблей, Диомед с Одиссеем вызвались идти в разведку и пробрались к самому стану троянцев. Здесь они захватили их разведчика Долона. Наверное, нужна немалая смелость, чтобы ночью отправиться к лагерю врагов. Но я испытала стыд, когда узнала, что Одиссей и в этом деле не обошелся без лжи. Он обещал несчастному Долону жизнь за то, что он поведает им планы троянцев. Когда же тот честно ответил на все вопросы, Одиссей с Диомедом убили пленника и поделили между собой его имущество: хорьковую шапку, плащ из волчьей шкуры, лук и копье. Одиссей обратился с благодарностью к Афине и назвал только что свершившееся убийство жертвоприношением своей покровительнице. Неужели Афина, как и Артемида, требует человеческих жертв? Неужели она, как и Гермес, прощает клятвопреступников? И неужели мой муж — клятвопреступник?

А потом аэд запел о битве, в которой Одиссей остался один на один с множеством вражеских воинов и ему неоткуда было ждать помощи. Я сидела, стиснув руки, и слезы лились по моим щекам — я не стыдилась их. Я думала о том, что вот, я посмела мысленно упрекать своего возлюбленного супруга и его покровительницу Афину, боги услышали это и в наказание мне послали ему погибель под стенами Илиона. Он сражался как лев, он убил множество троянцев, но один из врагов, по имени Сок, пробил своей пикой щит Одиссея, и острие вошло между ребер. Хлынула черная кровь — когда аэд пел об этом, я думала, что сейчас потеряю сознание. Но — благодарение богам — рана оказалась не тяжелой, и копье Одиссея пронзило Сока. Мой муж одолел в тот день еще многих троянцев, а потом Аякс Теламонид и Менелай услышали зов Одиссея, пришли к нему на помощь и вывели его из битвы.

Когда аэд закончил петь, я кинулась наверх, в свою спальню, и возблагодарила Афину. Я обещала принести ей богатые жертвы, только бы она и дальше хранила Одиссея. Я прикажу, чтобы Евринома отобрала для ее храма пять лучших золотых кубков из наших сундуков. Я попрошу отца и брата, чтобы они нашли самую красивую телку в моих стадах, вызолотили ей рога, осыпали ее ячменем и закололи на жертвеннике. О Афина! Храни моего мужа! Пусть он вернется домой живой и невредимый! Ведь до конца войны осталось так недолго!

Тот мускулистой рукой за его подбородок схватился И собирался молить. Но мечом Диомед размахнулся, Прямо по шее ударил и оба рассек сухожилья. В пыль голова покатилась, еще бормотать продолжая. Сняли с его головы хорьковую шапку герои, Волчью шкуру забрали, копье и лук изогнутый. Все это поднял высоко Афине добычнице к небу Царь Одиссей богоравный и, жарко моляся, воскликнул: «Радуйся жертве, Афина! Тебе мы всегда на Олимпе Первой меж всеми дары принесем! Но еще, о богиня, Нас проводи до фракийских мужей, к их коням и ночлегу!» Гомер. Илиада

Мне стыдно признаться, но иногда мне бывает жалко кого-то из троянцев, хотя это враги ахейцев и моего мужа. Особенно жалко Гектора, его жену Андромаху и маленького сына Астианакта. Аэд пел о том, как они прощались у Скейских ворот Трои незадолго до гибели Гектора. Отец и семеро братьев Андромахи уже пали от руки Ахиллеса в день, когда ахейцы взяли ее родной город — Фиву Плакийскую в Троаде. И теперь ее любимому мужу тоже предстояло погибнуть — Троя была обречена, и Андромаха знала это. Понимала она и то, что после падения города станет рабыней кого-то из ахейских вождей.

Андромаха умоляла мужа поберечь себя, но Гектор привык биться в передних рядах и готов был снова исполнить свой долг — ведь он был одним из главных защитников Трои. Он знал, что идет на смерть, и мечтал лишь об одном: погибнуть раньше, чем увидит, как его жену и сына уводят в рабство... Невозможно было без слез слушать об этом...

Потом аэд пел о поединке Гектора и Ахиллеса и о том, как Андромаха, еще не зная о гибели мужа, готовила для него горячую ванну, чтобы он мог смыть пот и кровь, возвратившись с поля боя. А в это время Ахиллес уже волочил по земле тело Гектора, привязав его к своей колеснице, и Андромаха, взбежавшая на башню, увидела, как окровавленная голова ее мужа бьется в пыли...

Я не могу не радоваться победе Ахиллеса, но как мне не пожалеть Андромаху и несчастного Астианакта! Что станет с ними, когда Троя падет? Если при разделе добычи они достанутся Одиссею, я постараюсь позаботиться о них и отослать на ее родину, к деду — он, кажется, еще жив... Если, конечно, муж позволит.

Почему гости, приезжающие на Итаку, доставляют мне больше горя, чем радости? Вот и вчера мне снова довелось провести очень печальный вечер — у меня побывал евбейский царь Навплий, отец Паламеда.

Я не питала теплых чувств к Паламеду с того дня, когда он вырвал Телемаха из моих рук. Хотя должна признать, что он положил ребенка достаточно далеко от пашущего Одиссея и у мужа была возможность остановить упряжку задолго до того, как Телемах мог испугаться и уж тем более пораниться... Прошло много лет, но я до сих пор не знаю, кто виновен в том, что мой сын непохож на других детей. Быть может, дело вовсе не в этом происшествии, а просто боги разгневались на нас за что-то. Боги часто карают не тех, кто вызвал их гнев, а их детей, внуков и даже отдаленных потомков. Если правда, что Одиссей сын Сизифа, проклятие, лежащее на деде, могло поразить внука...

Так или иначе, мне не хотелось бы принимать ни Паламеда, ни Навплия у себя во дворце. Но никто не вправе отказать гостю, не навлекая на себя гнева богов. Тем более что, когда он появился в мегароне, я еще не знала, кто он такой. Это был незнакомый мне пожилой мужчина очень почтенной наружности, и я приказала рабыням омыть ему ноги и накрыть для него стол. Сама же я села возле очага и молча пряла, пока гость насыщался. Впрочем, он почти не ел, а больше смотрел на меня, и это было неприятно.

Когда гость закончил трапезу и совершил возлияние в честь Зевса Спасителя, я по обычаю спросила его, кто он такой и как оказался на Итаке. Он ответил, что он мореход и много путешествует, что его корабль с гребцами остался в гавани, он же прибыл для того, чтобы наедине поговорить с Пенелопой, женой Одиссея. После этого он назвал себя.

Мне не часто доводилось получать сведения о ходе войны и о моем муже хотя бы из вторых рук, и я, несмотря ни на что, обрадовалась. Я подумала, что Навплий, скорее всего, не догадывается о моей неприязни к его сыну, раз он приплыл на Итаку, и что он во всяком случае знает последние новости. Я даже решила, что он, проплывая мимо, для того и заглянул на остров, чтобы поделиться ими со мной.

— Скажи мне, многосветлый Навплий, не случалось ли тебе проплывать мимо берегов Геллеспонта? Не знаешь ли ты, как обстоят дела в ахейском лагере? Здоровы ли твой достойный сын Паламед и мой муж Одиссей Лаэртид?

Лицо Навплия исказилось.

— Моего сына давно нет в живых.

— Прости меня, почтенный Навплий. Я не знала, что твой сын пал от рук троянцев.

Навплий судорожно сжал кулаки.

— Мой сын пал от рук ахейцев, Пенелопа. И я приплыл сюда для того, чтобы ты узнала, как это случилось.

Я удивилась — как бы ни погиб Паламед, меня это, во всяком случае, не касалось. Была поздняя осень, шли дожди, и на море сильно штормило. В такую погоду мореходы сидят дома и стараются не выходить в плавание без крайней необходимости. Неужели старик рисковал жизнью для того, чтобы поделиться своим горем со мной, незнакомой ему женщиной?

— Я сочувствую тебе, царь. И я готова выслушать тебя.

— Мой сын был умнейшим, более того, мудрейшим из ахейцев, Пенелопа, — ты, конечно, слышала об этом.

У меня была другая точка зрения на сей счет, но я вежливо склонила голову — не буду же я спорить с несчастным стариком, доказывая ему, что это моего мужа по праву называют самым хитроумным человеком Ойкумены.

— Он обогатил алфавит ахейцев новыми буквами. Он изобрел игру в кости и посвятил ее богине Тихе^[23]. Он придумал и другую игру, шашки, чтобы воинам под стенами Трои было чем занять себя в свободное от сражений время... Был ли на свете хоть один смертный, кто мог бы похвастаться чем-то подобным?

— Твой сын был мудрым человеком, почтенный Навплий.

— Да, он был мудр без хитрости и велик без гордыни. Не он ли спас ахейцев от голода под стенами Трои? Воины Агамемнона разграбили немало городов и селений, но они привозили в свои палатки не зерно, а золото и серебро, юных рабынь, изделия из меди... На разоренных ими землях никто не пахал и не сеял, и настал день, когда по всему Геллеспонту было не достать ни пшеницы, ни ячменя. Нечем было кормить воинов, слабели от бескормицы боевые кони... Агамемнон послал во Фракию Одиссея с несколькими кораблями, полными золота и дорогих изделий, чтобы тот купил пшеницы, но твой муж вернулся ни с чем — одни фракийские цари были союзниками Приама, а другие не хотели кормить армию, которая в любой момент могла обратить оружие против них самих. .. И тогда Паламед взялся за дело. Я не знаю, как он сумел уговорить фракийцев, — увы, мой злосчастный сын уже не сможет поведать об этом. Но он привел к лагерю Агамемнона корабли, полные зерна...

Старик умолк, и по его темному морщинистому лицу покатились слезы.

— Но что же сделали ахейцы, почтенный Навплий?

— Они поверили возведенной на моего сына клевете и забили его камнями. Они сочли его изменником, они поверили, что он ведет тайные переговоры с Приамом и получает золото от врагов... Он, который столько лет бесстрашно сражался бок о бок с ахейскими царями! Он, который сделал для падения Трои больше, чем любой из них! Чего бы стоила воинская доблесть Ахиллеса или обоих Аяксов, если бы они вели в бой голодных воинов, если бы в их колесницы были впряжены отощавшие кони? Когда Троя падет, она падет благодаря Паламеду! Но ахейцы — неблагодарные собаки, которые не помнят добра. Если бы мой сын погиб в битве, его похоронили бы с почестями и его подвиги воспели бы аэды. А теперь его доброе имя втоптано в грязь...

— Утешься, Навплий! Скоро война закончится, и мой муж вернется на Итаку. Быть может, он не так мудр, как Паламед, но боги и его не обделили умом. Он поможет тебе восстановить истину и очистить имя твоего сына от клеветы.

Навплий молча смотрел на меня, и в лице его было что-то, что заставило меня испугаться.

— Ты не веришь мне, достойный Навплий? Ты отказываешься от нашей помощи? Но тогда почему ты прибыл ко мне на Итаку — разве не за тем, чтобы мой муж...

— Я приплыл не к твоему мужу, а к тебе, Пенелопа. Потому что Одиссей Лаэртид и был тем самым человеком, который оклеветал моего сына перед ахейцами. Я хочу, чтобы жена знала о подлости мужа и призвала гарпий на его голову! Чтобы сын в ужасе отвернулся от отца! Чтобы отец и мать прокляли день, когда они зачали это чудовище!

— Ты не смеешь говорить так о моем муже!

— Я смею говорить так об убийце моего сына! Слушай же правду, Пенелопа!

Наверное, я должна была позвать рабов и выдворить незваного гостя из дворца — так поступила бы преданная и любящая жена. Но я не сделала этого — я хотела знать правду. И я узнала ее.

Я давно поняла, что правда на свете не одна — любое деяние, достойное памяти, отражается в табличках, в песнях, в рассказах людей. Этих отражений множество, они противоречат друг другу, они живут каждое своей жизнью, и никто, даже бессмертные боги, не скажут, какое из них истинно, а какое ложно, и не потому, что боги не знают этого, а потому что каждое отражение в равной мере истинно и ложно. Но я хотела узреть все отражения моего мужа, как бы больно мне это ни было. Узрев же, я не сочла себя вправе утаить ни одно из них.

Вот что поведал мне Навплий, сын Клитония.

В тот день, когда Паламед разоблачил притворное безумие Одиссея, мой муж поклялся отомстить ему. И хотя позднее Одиссей охотно пошел воевать, более того, сделал все, чтобы война состоялась, он не забыл нанесенной ему обиды Одиссей был не самым лучшим воином в лагере ахейцев — он и не претендовал на это звание, — но он хотел считаться самым хитроумным. Однако, пока был жив Паламед, ахейцы чаще восхищались мудростью Паламеда, чем хитростью Одиссея.

После того как Одиссей потерпел неудачу при закупке зерна, ахейские вожди все реже обращались к нему за советом, Паламед же стал первым советчиком Агамемнона. Ему, а не Одиссею доставалась теперь почетная доля добычи. Его, а не Одиссея прославляли в своих песнях аэды. И Одиссей решил погубить соперника.

Десять лет назад подложное письмо, написанное им от имени Агамемнона (только теперь я окончательно поверила в эту историю), привело на жертвенник Ифигению и положило начало бесконечной войне. И вот Одиссей снова пишет письмо, на этот раз от имени Приама. В нем Приам обращался к Паламеду, благодарил его за помощь и сообщал о золоте, которое он посылает изменнику.

Одиссей вручил письмо пленному фригийцу и велел отнести Паламеду. Когда ничего не подозревающий пленник отправился выполнять поручение, он был убит ахейцами, и письмо попало в руки Агамемнона. Одиссей, подкупивший рабов Паламеда, заранее позаботился о том, чтобы в шатре их господина оказалось спрятано золото. Письмо было зачитано в собрании ахейских вождей, и Одиссей предложил обыскать шатер изменника. Золото нашли, и вину Паламеда сочли доказанной. Его вывели на берег моря и забросали камнями. Последние слова несчастного были: «Истина, ты умерла раньше меня!»

Агамемнон запретил хоронить предателя, и его душа была обречена вечно скитаться по берегам Ахеронта, не зная успокоения. К счастью, Аякс Теламонид, единственный из ахейцев, не поверил в измену своего соратника и, несмотря на угрозы Агамемнона, оплакал Паламеда и предал его тело земле.

Так говорил Навплий. Он скрепил свои слова клятвами, и у меня нет оснований сомневаться в них. Но самое страшное, что его рассказ не противоречит тому облику Одиссея, который сложился в моем сознании в последние годы.

Будь проклято искусство письма! Будь проклят тот день, когда мой муж научился этому смертоносному искусству!

...Посланный во Фракию за пшеницей, он (Одиссей. — О.И.) ничего не привез, и Паламед его сильно бранил. Улисс отвечал, что не был нерадив, так как и сам Паламед, если бы за ней отправился, не смог бы ничего привезти. Паламед, однако, привез огромное количество зерна. из зависти Улисс, став ему еще больше врагом, дал пленнику для передачи подложное письмо от имени придала к Паламеду, в котором тот благодарил его за измену и упоминал о тайно посланном ему золоте. Пленника Улисс велел убить в пути. найденное при нем письмо по военному обычаю было доставлено царю и прочитано в присутствии созванных старейшин. Тогда Улисс, притворившись защитником Паламеда, сказал: «Если вы считаете это правдой, велите искать золото в его шатре». Так и сделали и, когда нашли золото, которое Улисс сам спрятал там ночью, подкупив рабов, Паламеда побили камнями. Про него же известно, что был он мудрым человеком, ибо сам изобрел игральную доску, чтобы подавлять волнения в бездействующем войске. Согласно некоторым рассказам, он сам изобрел буквы, что весьма сомнительно; однако достоверно известно, что он придумал букву χ с придыханием. Первый Ватиканский мифограф

Навплий хотел, чтобы я рассталась с Одиссеем. Он говорил, что недостойно царицы делить ложе с подлецом. Он уверял, что если я изменю мужу, то этим лишь возвышу себя в памяти потомков... Чего только ни скажет опьяненный горем отец... Я не нашла в себе сил гневаться на него. Но я не допустила его встречи с Лаэртом и Телемахом.

Как я узнала со слов Навплия, я не единственная царица, которую он навестил, — он объехал множество городов и всюду беседовал с женщинами, чьи мужья участвовали в суде над Паламедом и в его казни. Он умело плел свои сети, объясняя, что ни измена мужу, ни даже его убийство не могут считаться преступлением, если речь идет о столь недостойном человеке. Некоторые женщины, истомившиеся от одиночества или уже имевшие любовников, вняли его словам. Но главной его целью была я, Пенелопа.

Я искренне посочувствовала несчастному старику. Но убедить меня он не смог.

Одиссей — мой муж. Я не вправе осуждать его на основании чужих слов он должен сам мне все объяснить. Но даже если он действительно поступил подло — я могу осудить его за это, но не могу предать. Мой долг быть рядом с ним не только в радости, но и в горести. Он, конечно же, раскаивается в своем подлом поступке, и кто, как не жена, должна быть рядом с ним в дни раскаяния и скорби...

Свершилось! Илион взят! Сегодня отец с Фоантом приплыли на Итаку специально, чтобы обрадовать меня. Многие ахейцы уже дома. И скоро, совсем скоро Одиссей тоже вернется домой! Я запретила себе думать обо всем, что может омрачить нашу встречу. Я люблю его такого, какой он есть. Я рада ему и я жду его.

Отец и Фоант рассказали мне о последних днях Трои и о подвигах моего хитроумного мужа — слухи об этом уже ходят по всей Ойкумене. Ему, и только ему наши воины обязаны своей победой!

На десятом году войны дела ахейцев обстояли совсем плохо. Год начался с того, что Агамемнон отказался вернуть пленницу Хрисеиду ее отцу, жрецу Аполлона, хотя тот предлагал богатый выкуп за дочь. Жрец обратился за помощью к своему богу, и Аполлон наслал на лагерь ахейцев страшный мор. Множество воинов погибло, прежде чем Ахиллес заставил владыку Микен одуматься. Хрисеиду отправили к отцу, но в возмещение убытка Агамемнон забрал себе пленную Брисеиду, которая еще раньше была отдана Ахиллесу при разделе добычи. Предводителя мирмидонцев возмутила такая несправедливость, кроме того, он успел полюбить девушку, которую считал почти что своей женой. С этого дня Ахиллес и его воины отказались от участия в битвах и ахейцы стали терпеть поражение за поражением. Лишь после гибели Патрокла Ахиллес помирился с Агамемноном и вышел на поле боя со своими мирмидонцами, чтобы отомстить врагам за смерть друга. От его руки пал предводитель троянцев Гектор, но это не склонило чашу весов в сторону ахейцев — слишком многие из них успели погибнуть от мора и во время последних сокрушительных поражений.

Предвкушая скорую победу Илиона, на помощь ему пришли союзники, которые в течение десяти лет занимали выжидательную позицию. С южных берегов Аксинского понта в Трою явились амазонки со своей царицей Пенфесилеей. А из Эфиопии примерно в это же время во главе большой армии к городу подошел Мемнон, сын богини Эос и троянца Тифона. И хотя и Пенфесилея, и Мемнон пали от руки Ахиллеса, их войска заметно усилили троянцев. А вскоре и сам Ахиллес, оплот ахейцев, пал, пораженный стрелой Париса... И еще один союзник пришел на помощь троянцам в последние дни осады: Еврипил, сын Телефа, привел армию мисийцев, которые наконец-то вспомнили, что Телеф был зятем Приама и что ахейцы разорили их земли по дороге на Трою.

Десятый год войны шел к концу, однако обещанная Калхасом победа оставалась под сомнением. Более того, никогда еще дела ахейцев под стенами Трои не обстояли так плохо. Тогда Калхас вновь вопросил богов и объявил, что Троя падет только после того, как на стороне ахейцев выступит Филоктет с луком и стрелами Геракла. Кроме того, выяснилось, что город охраняют некие оракулы, известные Гелену — сыну Приама, который в это время жил на горе Иде.

И тут во всем блеске проявились таланты моего мужа. Он отправился на Лемнос, нашел Филоктета и хитростью отнял у него лук и стрелы, а потом и его самого уговорил отплыть на Геллеспонт. После этого Одиссей захватил в плен Гелена и привел к Агамемнону. Не знаю, как они заставили троянца говорить, — думаю, что и здесь не обошлось без Одиссея. Так или иначе, сын Приама поведал, что Троя падет лишь после того, как исполнятся три условия. Во-первых, осаждающие должны были привезти к стенам города кости Пелопа — деда Агамемнона и Менелая, который когда-то проиграл войну троянскому царю Илу и бежал в Грецию. Во-вторых, в ее осаде должен был принять участие сын Ахиллеса — юный Неоптолем. И в-третьих, из города следовало выкрасть Палладий — деревянную статую, посвященную Афине.

Я не могу без гордости думать о том, что выполнение двух из этих трех условий взял на себя мой муж, богоравный Одиссей. Он отправился на остров Скирос к царю Ликомеду, деду Неоптолема, и уговорил его отпустить внука на войну. Неоптолем был еще совсем ребенком — ему не исполнилось и тринадцати лет. Однако он охотно отплыл под Трою вместе с моим мужем и совершил множество воинских подвигов, достойных сына Ахиллеса.

Затем Одиссей взялся за самое тяжелое поручение. Под покровом ночи он прокрался в Трою, переодевшись в нищенский наряд, и вошел во дворец к Елене, которая после гибели Париса была замужем за его братом Деифобом. Спартанка узнала Одиссея, он же сумел уговорить ее прийти на помощь бывшим соотечественникам. Говорят, Елена давно уже сожалела о своем опрометчивом поступке и мечтала о возвращении на родину. Она помогла Одиссею проникнуть в храм и выкрасть священное изображение.

Тем временем по приказу Агамемнона в его стан были привезены кости Пелопа. Все условия прорицателей, необходимые для победы ахейского оружия, были исполнены. Дело оставалось за главным — за самой победой. Однако ахейцы, ослабленные поражениями последнего года, уже не располагали армией, которая могла бы уничтожить троянское войско. О том, чтобы взять город в кольцо и лишить его подвоза продовольствия, речь тоже не шла — ряды ахейцев сильно поредели, а войска троянцев, напротив, усилились за счет прихода многочисленных союзников.

Казалось, прорицатели ошиблись, и город сможет выстоять. Возможно, так бы оно и было, если бы не хитроумие моего супруга. Одиссей не только предложил построить полого деревянного коня, в утробе которого спрятался ударный отряд из пятидесяти лучших воинов, — он еще и придумал, как заставить троянцев втащить этого коня в город.

...В тот день осаждающие сняли свой лагерь, погрузили добычу на корабли и вышли в море. Они не уплыли далеко, свернув за близлежащий остров Тенедос, но с башен города их не было видно. На месте опустевшего лагеря остался стоять деревянный конь с надписью: «Отправившись домой, эллины посвятили это благодарственное приношение богине Афине».

Среди троянцев разгорелся спор: одни хотели втащить коня в город и посвятить богам; другие опасались козней со стороны врагов и предлагали сбросить его в пропасть или сжечь. Среди последних был жрец и прорицатель Лаокоон, которого троянцы уже готовы были послушаться. Он метнул в коня свое копье, и от мощного удара содрогнулся деревянный корпус, зазвенело оружие сидящих в нем воинов. Но тут на помощь ахейцам пришел бог Аполлон. Я слышала, что в дни войны он выступал на стороне троянцев, — не знаю, почему он поменял свои пристрастия. Теперь же Аполлон выслал из моря огромных змей, которые вышли на берег и задушили Лаокоона и двух его сыновей. Троянцы увидели, что боги покарали нечестивца, желавшего уничтожить священного коня, и решили, что дар ахейцев надлежит втащить в город.

В этом же уверил их и пойманный местными пастухами ахеец Синон — это была очередная блистательная хитрость моего мужа. Синон по наущению Одиссея великолепно сыграл свою роль. Он сказал троянцам, что приходится родственником Паламеду и что Одиссей всегда ненавидел его за это. Когда ахейские вожди приняли решение возвращаться на родину, Одиссей, по словам Синона, предложил принести человеческую жертву богам, чтобы обеспечить попутный ветер. Выбор Одиссея и подкупленного им Калхаса пал на Синона. Но тот, когда его уже вели к алтарю, сумел бежать и спрятаться в зарослях, где и был пойман пастухами.

Троянцы поверили в правдивость Синона, тем более что войску Агамемнона уже доводилось приносить человеческую жертву при участии Одиссея. Приам велел освободить пленника и обещал ему свое покровительство. Он спросил Синона, для чего ахейцы воздвигли на берегу деревянного коня, и тот ответил, что это искупительная жертва Афине за украденный из ее храма Палладий. Богиня разгневалась на святотатцев, отказала им в покровительстве, и ахейцам оставалось только одно: отплыть на родину. Конь же специально был сделан таким огромным, чтобы троянцы не вздумали втащить его в город. Если бы им это удалось, с ними, по уверению Синона. навечно пребывала бы милость Афины. Если же дар ахейцев будет уничтожен, гнев богини обрушится на троянцев.

Слова Синона были убедительны. Коня втащили в город и установили на главной площади, а когда наступила ночь, Синон поднялся на курган Ахиллеса и зажег костер — это был знак ахейским кораблям, что они могут возвращаться обратно.

Глубокой ночью воины под предводительством моего хитроумного мужа вышли из чрева коня, отворили ворота крепости и стали врываться в дома ничего не подозревающих горожан. А в это время тысячи их соратников уже входили в спящий город. Троя пала почти без боя — ее защитники попросту не успевали взять в руки оружие. Некоторые пытались искать защиты у алтарей, но это мало кому помогло. Приам со своими близкими укрылся у алтаря Зевса Оградного, но его настиг Неоптолем и зарубил старика мечом. Его дочь Кассандру царь локров Аякс Оилид изнасиловал у самого подножия статуи Афины...

Утром победители делили добычу: она была обильна, а потери при взятии города — минимальны. И всем этим ахейцы были обязаны моему супругу Одиссею, сыну Лаэрта!

И запел Демодок, преисполненный бога. Начал с того он, как все в кораблях прочнопалубных в море Вышли данайцев сыны, как огонь они бросили в стан свой, А уж первейшие мужи сидели вокруг Одиссея Средь прибежавших троянцев, сокрывшись в коне деревянном. Сами троянцы коня напоследок в акрополь втащили. Он там стоял, а они без конца и без толку кричали, Сидя вокруг. между трех они все колебались решений: Либо полое зданье погибельной медью разрушить, Либо, на край притащив, со скалы его сбросить высокой, Либо оставить на месте, как вечным богам приношенье. Это последнее было как раз и должно совершиться, Ибо решила судьба, что падет Илион, если в стены Примет большого коня деревянного, где аргивяне Были запрятаны, смерть и убийство готовя троянцам. Пел он о том, как ахейцы разрушили город высокий, Чрево коня отворивши и выйдя из полой засады; Как по различным местам высокой рассыпались трои, Как Одиссей, словно грозный Арес, к Деифобову дому Вместе с царем Менелаем, подобным богам, устремился, Как на ужаснейший бой он решился с врагами, разбивши Всех их при помощи духом высокой Паллады Афины. Гомер. Одиссея

О, как я гордилась своим мужем, слушая рассказы отца и брата. Весь долгий вечер и едва ли не всю ночь говорили они о деяниях Одиссея. Кроме меня и Лаэрта, их слушали несколько итакийских старейшин, приглашенных во дворец. Здесь же был и Телемах — он так радовался подвигам отца!

Я верю, что скоро, совсем скоро эти сказания станут достоянием аэдов и те разнесут песни о хитроумном Одиссее по самым дальним уголкам Ойкумены. А пока что мои родичи узнали обо всем из самых первых рук — от тех немногочисленных воинов, которые буквально на днях вернулись домой, к своим очагам. Но, как я с горечью узнала, вернуться было суждено далеко не всем.

Афина, которая раньше покровительствовала ахейцам, разгневалась на Аякса за насилие над Кассандрой. Само по себе изнасилование пленницы — это, конечно, дело обычное, но Кассандра искала прибежища у ног статуи Афины, а Афина была девственницей, и зрелище, которое предстало очам статуи, не могло не оскорбить богиню. С этого дня она, как говорят, отвернулась от ахейцев. Лишь мой муж по-прежнему пользовался ее покровительством.

Узнав от прорицателей о гневе, которым воспылала Афина, Агамемнон решил задержаться в Троаде, чтобы принести искупительные жертвы богине. Менелай же требовал немедленного отплытия, пока стояла хорошая погода и дул попутный ветер. В результате флотилия разделилась. Мой муж вместе с Менелаем, Нестором, Диомедом и многими другими отплыли от берегов Троады. Но, проведя ночь на острове Тенедос, Одиссей усомнился в правильности своего решения и вернулся в лагерь Агамемнона — он не хотел идти наперекор самому могущественному из ахейских царей. Нестор и Диомед благополучно вернулись домой. Что же касается Менелая, его корабли разметала буря, и ветер понес их на юг, к берегам Египта — с тех пор о нем ничего не было слышно. Хочется верить, что он остался жив и в конце концов возвратится в Спарту. Елена плыла на корабле вместе с ним — не думаю, что Афродита даст своей любимице погибнуть.

Из тех, кто вышел в море вместе с Агамемноном, тоже вернулись не все. Хотя они специально задержались, чтобы принести жертвы Афине, богиня уговорила Зевса послать шторм именно этой флотилии — ведь с нею шел Аякс Оилид. Многие корабли погибли, а тот, в котором плыл Аякс, богиня поразила молнией. Когда же нечестивец спасся на скале, Посейдон расколол ее своим трезубцем, и царь локров погиб.

Некоторые из кораблей, уцелевших после бури, разбились возле острова Евбея — их погубил отец Паламеда Навплий. Каким злодеем оказался этот старик, показавшийся мне когда-то почтенным и достойным жалости! Он зажег огонь возле опасных Каферийских скал, и кормчие приняли его за маяк, указующий путь в гавань. Так Навплий отомстил ахейцам за смерть сына. Но месть его постигла невиновных: ни один из царей, принимавших участие в суде над Паламедом, не пострадал, разбились только корабли, на которых шли простые воины.

К счастью, маленькая флотилия моего мужа не дошла до Каферийских скал — вскоре после выхода из Геллеспонта ветер погнал корабли Одиссея на север, в сторону Фракии. Не знаю, почему Одиссей не захотел или не смог противиться ветру — во всяком случае, он оторвался от флотилии Агамемнона, и с тех пор о нем ничего не было слышно. Впрочем, это случилось совсем недавно, и у меня нет оснований для беспокойства. Наверное, он еще в пути. А может быть, гостит в земле киконов, собирая там подарки по своему обыкновению. Думаю, что не пройдет и нескольких дней, как Одиссей вернется на Итаку.

Каждое утро я просыпаюсь с мыслью: сегодня он вернется! И я по нескольку раз в день поднимаюсь на высокий склон над нашим дворцом, чтобы увидеть — не покажутся ли у входа в бухту двенадцать кораблей? А их все нет. Я уже начинаю волноваться.

Мне все чаще не дает покоя мысль о том, что ахейцы, разбившиеся у Каферийских скал, пали жертвой моего мужа. Погубив Паламеда, он положил начало целому ряду трагических событий. А всему виной было письмо — очередная табличка со «смертельными знаками». Говорят, Паламед придумал несколько новых букв, чтобы писать было удобнее, — он почитал это искусство и называл его даром богов. Но мне порою кажется, что это не дар, а проклятие.

Приехала Ифтима и привезла страшные вести из Микен: погиб Агамемнон.

Он пал от руки собственной супруги и ее любовника Эгиста. Незадолго до того у Клитемнестры побывал Навплий. Впрочем, у царицы Микен и без его обличений хватало причин ненавидеть мужа.

Я не любила Агамемнона — он казался надутым и желчным, и все то, что мне о нем известно, говорило не в его пользу. Когда-то он убил первого мужа Клитемнестры и силой взял ее, еще не успевшую оплакать погибшего. Не знаю, как Клитемнестра сумела примириться с этим вторым браком, как Тиндарей согласился... Но так или иначе все утряслось, и они казались довольно благополучной парой.

Незадолго до моего замужества отец поехал в Микены и взял меня с собой. Я помню, меня поразил огромный город на холме — он был обнесен стеной, сложенной из гигантских блоков известняка. Внутрь вели ворота, над которыми возвышались два льва, вытесанные на каменной плите. Я не могла представить, как люди сложили такие стены и втащили наверх тяжелую плиту, и решила, что это сделали боги. А потом Ифигения рассказала мне, что плита со львами была вытесана совсем недавно, и рабы подняли ее на веревках, подсыпая снизу песок для опоры.

Мы с Ифигенией были ровесницами, и я тяжело пережила ее гибель. Я часто думала, как сможет Клитемнестра жить с убийцей дочери. Даже если правда, что Ифигения была на самом деле дочерью Елены, она все же приходилась Клитемнестре родной племянницей и была воспитана ею... И теперь я не могу осуждать царицу Микен за убийство мужа.

И все-таки это страшно. Клитемнестра встретила Агамемнона, как любящая жена. А потом, на пиру в доме Эгиста, она сама подала сигнал, и заговорщики выхватили кинжалы. Они убили всех друзей и слуг Агамемнона, даже пленную Кассандру, дочь Приама, — она прислуживала своему новому господину во время пира. Думаю, что Кассандра ненавидела Агамемнона не меньше, чем сама Клитемнестра, ведь он убил стольких ее близких, а ее сестру Поликсену приказал принести в жертву павшему Ахиллесу. Клитемнестра могла бы встретить в Кассандре преданную сторонницу, но она сама пронзила ее кинжалом. За что? Говорят, кровь вытекала из дома и лилась по улице — той самой улице, по которой мы с Ифигенией вместе бегали к Львиным воротам собирать васильки.

Что должна чувствовать Клитемнестра, ложась в постель со своим третьим мужем Эгистом? В постель, которую она когда-то делила с убийцей первого мужа, постель, которую она осквернила прелюбодеянием и теперь делит с убийцей мужа второго... Не слетаются ли эринии к этому страшному ложу? Впрочем, эринии карают прежде всего тех, кто повинен в смерти кровных родственников, недаром говорят «не кровное родство — вина не кровная»^[24]. Но я бы не смогла спокойно спать в такой постели...

Сына Клитемнестры и Агамемнона, Ореста, пришлось отослать к родственникам отца — он и раньше не ладил с отчимом, а теперь грозится убить и его, и мать... Оставшиеся в живых дочери Клитемнестры давно замужем, с ней живет только младшая, Электра. Что думает девушка об отце, который убил ее сестру, и о матери, которая убила ее отца? Этот род проклят еще со времен Тантала, прадеда Агамемнона.

...И все-таки я пойду завтра в храм и принесу Аполлону белого козленка, а Гермесу — ожерелье из серебра. Пусть они пошлют Клитемнестре исцеление от печали и спокойные сны (насколько это возможно в ее положении).

— Богорожденный герой Лаэртид, Одиссей многохитрый! Не Посейдон мне погибель послал в кораблях моих быстрых, Грозную силу воздвигнув свирепо бушующих ветров, И не враждебные люди меня погубили на суше. Смерть и несчастье готовя, Эгист пригласил меня в дом свой И умертвил при пособьи супруги моей окаянной: Стал угощать — и зарезал, как режут быка возле яслей. Так печальнейшей смертью я умер. Зарезаны были Тут же вокруг и товарищи все, как свиньи, которых Много могущий себе разрешить, богатейший хозяин К свадьбе, к пирушке обычной иль к пиру роскошному режет. Видеть, конечно, немало убийств уж тебе приходилось - И в одиночку погибших и в общей сумятице боя. Но несказанной печалью ты был бы охвачен, увидев, Как меж кратеров с вином и столов, переполненных пищей, Все на полу мы валялись, дымившемся нашею кровью. Самым же страшным, что слышать пришлось мне, был голос Кассандры, Дочери славной Приама. На мне Клитемнестра-злодейка Деву убила. Напрасно слабевшей рукою пытался Меч я схватить, умирая, — рука моя наземь упала. Та же, бесстыжая, прочь отошла, не осмелившись даже Глаз и рта мне закрыть, уходившему в царство Аида. Нет ничего на земле ужаснее, нет и бесстыдней Женщины, в сердце своем на такое решившейся дело! * * * Но для тебя, Одиссей, чрез жену не опасна погибель: Слишком разумна она и хорошие мысли имеет, Старца Икария дочь, благонравная Пенелопея. Мы, на войну отправляясь, ее молодою женою Дома оставили, был у груди ее малым младенцем Мальчик, который теперь меж мужей заседает в собраньи. Гомер. Одиссея

Я шла навестить Лаэрта и случайно встретила Амфимедонта — он бродил по апельсиновой роще неподалеку от дворца. Он и сам, наверное, не ожидал, что увидит меня именно сегодня, — подозреваю, что он уже много дней провел в этой роще. Руки и губы у него дрожали, когда он говорил со мной, и это проявление слабости растрогало меня. И в то же время от него исходило ощущение грубой силы: мускулистые загорелые руки, широкие плечи, мощные челюсти... Только очень сильный мужчина может позволить себе быть слабым.

Он сказал, что я могу приказывать и он выполнит все, что я скажу. Что он будет служить мне, как Геракл Омфале. Он поклялся Афродитой... И тогда я приказала ему больше не подходить ко дворцу.

Он ушел, а я вернулась, не дойдя до Лаэрта. Мне было немного грустно, хотя я не могла поступить иначе. Понятно, что я никогда не изменю своему мужу — об этом речь не идет. Но просто знать, что моя улыбка, мой голос, случайная встреча со мной дарят кому-то счастье — это волнует меня. Одиссей ведь никогда не был влюблен в меня так, как я в него.

Прошло уже полгода с того дня, как я узнала о падении Трои и о возвращении первых ахейских кораблей. Где же Одиссей? Иногда во дворец приходят жены и матери воинов, ушедших на Геллеспонт вместе с моим мужем: они верят, что я знаю больше их, — что мне сказать им?

Вчера я долго смотрела в серебряное зеркало... Из него на меня глядела женщина с нежным стареющим лицом. Ее губы напоминали лепестки анемонов. Глаза были синими, как грозовое небо, и вокруг них намечались тонкие морщинки. Вот уже больше десяти лет никто не целовал эти глаза...

Вчера умер Фидипп. Он был уже очень дряхл, и все-таки мне жаль старика. Я заплакала, узнав эту новость. А потом вдруг подумала, что на Итаке нет теперь никого, кто знал бы о судьбе Одиссея. И нет никого, кому я обещала бы дать Итаке нового царя. Никто не сможет попрекнуть меня тем, что я открыла двери своего дома для мужчин при живом муже. И никто не может принудить меня снова выйти замуж. Отныне я свободна.

Одиссей вернется... Я знаю, что он вернется. Потому что ни одна женщина, будь она хоть нимфой, хоть бессмертной богиней, не сможет любить его так, как когда-то любила его я, и он знает это. Он вернется ко мне, на Итаку... О нет, он не застанет здесь вдову, которая после долгих лет ожидания вступила в вынужденный повторный брак, чтобы дать Итаке нового царя и чтобы с новым мужем хоть как-то смягчить горечь утраты мужа старого. Здесь его встретит оскверненное прелюбодеянием ложе и разоренный дом, полный незваных гостей. Слова, которые я сгоряча произнесла перед несчастной Андромахой, теперь могут сбыться. О, я сделаю все, чтобы они сбылись!

С каждым разом гостей в моем доме становится все больше. Появляются и незваные юноши с окрестных островов. Я не скуплюсь на угощение: к вечеру пастухи пригоняют во двор нескольких баранов и коз, Евмей присылает жирного кабана; рабыни пекут лепешки и приносят из подвалов амфоры с вином, оливки, сыры... Женщины ко мне теперь не приходят. Впрочем, во дворце не происходит ничего такого, что не предназначалось бы для женских ушей и глаз. Но это уже не семейные вечеринки для близких соседей и родственников, а шумные ночные пиры.

Меланфо прибежала ко мне в слезах: Телемах пытался силой затащить ее в спальню, а когда она стала сопротивляться, ударил по лицу и обещал продать... Я утешила ее, как могла, и подарила ожерелье из красиво обточенных розовых камней. Продать ее он, конечно, не посмеет, да и кто ее купит без моего дозволения — все знают, что Телемах не хозяин в доме. Но запретить ему приставать к ней и бить ее я не могу — он все равно не послушает.

Телемах верит, что вернется отец, и тогда он вместе с ним станет хозяином во дворце и сможет насиловать всех рабынь, каких пожелает... Я могла бы сосватать ему невесту из тех, что победнее, но он не хочет. Он верит, что отец сделает его царем Итаки — как самому Одиссею когда-то передал царство Лаэрт. Переубедить его невозможно. Самое страшное, что он действительно может стать царем Итаки.

Я запретила Телемаху отдавать приказания рабыням, а самих рабынь предупредила, что они не должны ему повиноваться, что бы он им ни велел.

...И все-таки при мысли о том, что с ним что-то может случиться, у меня слабеют колени и тошнота подступает к горлу. У меня ничего нет на свете, кроме этого ребенка...

Меланей, отец Амфимедонта, говорил со мной наедине: он хочет просватать меня за своего сына. Но разговор он начал с того, что я веду себя неподобающе и что ночные пиры в моем доме должны прекратиться. Он, конечно, прав — я веду себя не так, как следует почтенной, убитой горем вдове. Но этого брака хочет он, а не я, и ему не пристало диктовать условия.

Должна признаться, что мне долгое время нравился Амфимедонт, и в те времена, когда я, верная жена, не смела поднять на него глаз, меня волновали мысли о нем. Сейчас мне достаточно протянуть руку... Но...

Почему он не поговорит со мною, вместо того чтобы присылать отца? Разве он спрашивал разрешения отца, когда подстерегал меня на тропе у моря, когда кидал охапки цветов в мои окна? Его отец может просватать меня, но моей любви мужчина должен добиваться сам. Почему он не потребует, чтобы я выгнала гостей, и не войдет в мою спальню, как повелитель и царь? Почему он не обнимет меня так, чтобы я сама захотела ему отдаться?

Вот уже восемь лет он смотрит на меня несчастными глазами... Наверное, от безответной любви человек выцветает, как окрашенная пурпуром ткань, которая долго лежала на солнце. Я представила себе Амфимедонта на ложе, и мне стало скучно...

Больше ста гостей собираются в моем дворце каждый вечер. Теперь среди них редко встретишь почтенного пожилого итакийца, который хочет просватать меня за своего сына. Мои гости — это неженатые мужчины с Итаки и окрестных островов, большинство из них значительно младше меня.

Что влечет их во дворец? Кто-то все еще не теряет надежды получить мою руку и стать царем. Другие, чей род не слишком богат и знатен, надеются на иное: их влечет мое ложе, ложе царицы — ложе легендарного царя Одиссея. Многие действительно влюблены в меня — я вижу это по их глазам, когда я вхожу ночью в мегарон при свете факелов. Десятки жадных взоров устремляются ко мне, и в одних я читаю желание, а в других — мольбу. Яснее, чем в зеркале, я вижу себя в этих обращенных ко мне глазах — вижу свое стройное тело Артемиды, облаченное в жаркий пурпур Геры, вижу свои отливающие золотом волосы, уложенные в пышную корону, и, наконец, вижу желание, горящее в моем взоре. Семнадцать лет ни один мужчина не касался моей кожи! Семнадцать лет меня томила жажда любви! Она готова прорваться наружу, она пульсирует в кончиках моих пальцев, она горит на моих щеках, она таится под кожей, совсем близко к поверхности, — кажется, тронь, и я вспыхну, как факел, сочащийся смолой. И они чувствуют это...

И всех этих мужчин, влюбленных в меня и равнодушных, жаждущих моего тела и мечтающих лишь об итакийском троне, всех объединяет одно: они рады есть и пить в моем доме, слушать приглашенных мною аэдов и ласкать моих рабынь, которые охотно разрешают гостям то, в чем отказываю им я. И поэтому ни у одного из них нет шансов на мою любовь. Но им не следует знать об этом.

Ведь женихов не один тут десяток, не два, а гораздо Больше. Скоро и сам их число без труда ты у знаешь. Остров Дулихий прислал пятьдесят сюда два человека Юношей знатного рода и шесть прислужников с ними. Двадцать четыре пришли жениха на Итаку из Зама С Закинфа двадцать ахейцев тут есть молодых, из Итаки ж Нашей двенадцать, все люди родов наиболее знатных. С ними — вестник Медонт, певец божественный Фемий, Также товарища два, в разрезании мяса искусных. Гомер. Одиссея

Амфимедонт снова подстерег меня на тропе, ведущей к морю. Он опустился в траву и обнял мои колени, как восемь лет назад. От него пахло пылью наверное, он давно поджидал меня, сидя на земле. Мне было неловко и жалко его. Я погладила его по пыльным волосам, а он долго целовал мои руки. Впервые за семнадцать лет меня касались мужские губы, и я почувствовала сильное возбуждение. Мое тело стало мягким, как воск под лучами солнца, мои колени ослабли, мне не хватало воздуха... Но душа моя была спокойна, и глаза мои с пренебрежением и жалостью смотрели на юношу, который мог бы стать царем Итаки, но уже не будет им никогда...

Я сделала то, о чем мечтала многие годы, — поставила Евриклею на место. Более того, я ударила ее по лицу.

Впервые в жизни я подняла руку на рабыню. Конечно, мне случается назначать наказания, если кто-то провинится — украдет что-нибудь или выпьет слишком много вина. Тогда я зову Евриному, и она наказывает провинившуюся — к Евриклее я с этим не обращаюсь. Но сама я ни разу в жизни никого не ударила — я царица, и мне не следует распускать руки.

А сегодня я шла по двору и увидела Евмея — он тащил на веревке старого пса Аргуса. Этот пес когда-то принадлежал Одиссею — муж сам воспитал его и ходил с ним на охоту. Когда Одиссей уехал, я приказала рабыням заботиться об Аргусе. Толку от него теперь не было никакого: охотников во дворце не осталось, а сторожа из Аргуса не получилось — он ласкался ко всем, даже к посторонним. Но это был пес Одиссея, а кроме того, мне он и самой нравился. Так он и жил у нас в портике все эти годы.

Я спросила у Евмея, куда он ведет собаку, и он ответил, что Евриклея поручила ему повесить Аргуса — тот состарился, стал блохастым, и от него воняет... Я приказала Евмею отпустить пса и убираться к себе в свинарник, а потом нашла Евриклею и ударила ее по лицу. Я сказала ей, что в этом доме я хозяйка, а не она. И что ей лучше согласовывать со мной все свои распоряжения, а то как бы с ней не случилось того, что она хотела сделать с Аргусом.

Евриклея посмотрела на меня с ненавистью и сказала:

— Слушаюсь, госпожа.

Боюсь, мне еще отольется эта ссора. Впрочем, теперь мне все равно.

Надо велеть Меланфо, чтобы она занялась Аргусом, — она, кажется, любит этого пса.

Их больше ста человек — этих юношей... Они едят моих коз и пьют мое вино, они развлекаются с моими рабынями, они ссорятся друг с другом и с Телемахом, они играют в кости, интригуют, объясняются мне в нежных чувствах и делают мне подарки, на что-то надеются, пытаются о чем-то договориться за моей спиной, делят между собой мой дворец, трон и меня... А ведь любой из них мог просто взойти на мое ложе и на трон Одиссея... Но они так увлеченно делят меня, что почти забывают обо мне.

Впрочем, я и не хочу ничего иного. Потому что, когда Одиссей вернется, он должен увидеть их всех...

По ночам в мегароне пахнет желанием. Пахнет юными и жаркими мужскими телами. А потом, когда дозвучит последняя нота форминги, дворец наполняется вздохами и стонами... Под белоснежными колоннами портика, за кустами жасмина, за черными виноградными лозами, свисающими над источником, — всюду таятся пары. Луч луны временами выхватывает край сброшенной туники, разметавшиеся по мрамору кудри, обнаженную женскую грудь — она мелькнула в голубоватом свете, мужская рука накрыла ее, оба силуэта упали в заросли, и только тихий смех прорезал ночь...

Для того ли я была чиста семнадцать лет, чтобы делить любовников с рабынями...

Имя жены и ее добрая слава принадлежат мужу, и я втоптала их в грязь. Этот дворец, эти подвалы, эти тучные стада принадлежат Одиссею, и его достояние проедают чужие люди. Но мое тело и моя душа принадлежат мне и только мне, и никто не посмеет коснуться их, пока не докажет, что достоин этого.

Приехали отец и братья. Выяснилось, что Евримах, сын Полиба, один из самых богатых и знатных юношей, пирующих в моем доме, обратился к Икарию со сватовством и принес ему роскошные подарки.

Мне он подарил ожерелье из янтаря — редчайшего камня, который привозят с далекого севера. Его капли — это застывшие слезы сестер Фаэтона. Мальчик упросил своего отца Гелиоса доверить ему управление божественной колесницей и не справился с огнедышащими конями. Он прочертил по небу огненную дугу и упал в реку Эридан, несущую свои воды в Северное море. А сестры его, семеро Гелиад, стали тополями на ее берегах и оплакали гибель брата.

Когда я надеваю это ожерелье, я не могу отогнать от себя печальные мысли. Что-то горькое есть в том, чтобы украшать себя чужими слезами. По ночам, в свете факелов, эти слезы горят, как капли крови на моей шее, и румянец становится еще ярче. Тогда я вижу, как желание разгорается в глазах моих женихов, и они тянут руки к рабыням, снующим по зале...

Когда гаснут факелы и гости расходятся, Евримах остается во дворце и делит ложе с Меланфо...

Отец убеждает меня выйти за Евримаха.

Уж и отец и родимые братья ее убеждают За Евримаха идти. подарками он превосходит Всех остальных женихов и выкуп готов увеличить. Гомер. Одиссея

Мои женихи часто спорят — они хотят знать, с кем я делю ложе... Благодарение богам, что ни с кем из них...

Я была в саду у Лаэрта. Старик окончательно опустился. Он по-прежнему смотрит за садом и содержит его в порядке — впрочем, это скорее заслуга рабов, — но сам он стал грязен и неухожен. Он часто плачет, тоскуя по сыну и по умершей супруге, но с трудом вспоминает, что он — бывший владыка Итаки.

Я напустилась на рабыню, которая назначена ходить за ним, но она со слезами рассказала, что Лаэрт отказывается спать в постели и мыться. Он ночует в пепле у очага, а в теплую погоду — в куче листьев прямо под небом. Я зашла в его комнату — там стоит богатое ложе с новыми одеялами и подушками, которые я недавно прислала, но выглядят они так, словно до них никто еще не дотрагивался.

Мне жаль Лаэрта — он всегда был добр ко мне. Тоска по сыну сведет его в могилу, как она свела Антиклею. Я с трудом удержалась, чтобы не сказать ему, что Одиссей жив. Впрочем, он не поверил бы мне. А если бы поверил, то еще больше расстроился бы. Ведь это означает, что его возлюбленный сын, обитая достаточно недалеко от Итаки, за столько лет не дал себе труда навестить отца.

Лаэрт всегда был человеком со странностями. Он был плохим царем и еще в молодости добровольно отказался от трона; он был плохим мужем и добровольно ушел из семьи... Но сейчас он окончательно повредился разумом. Испуганный, жалкий, вечно тоскующий... Я смотрела на него, а перед глазами у меня стоял Телемах — как они похожи! Это лживая сплетня, что Одиссей — сын Сизифа. Я вижу в Телемахе кровь Лаэрта — на этом роде лежит проклятие.

...Отец же твой больше не ходит В город, в деревне живет у себя. Ни хорошей кровати, Ни одеяла старик не имеет, ни мягких подушек. В зимнюю пору он в доме ночует с рабами своими В пепле, вблизи очага, покрывшись убогой одеждой. В теплую ж пору, как лето придет иль цветущая осень, Он в виноградном саду, где попало, на склоне отлогом Кучу листьев опавших себе нагребет для постели, — Там и лежит. и вздыхает, печали своей отдаваясь, Все ожидая тебя. безотрадно он старость проводит. * * * Жив Лаэрт. Непрестанно в дому своем молит он Зевса В членах дух у него уничтожить. тоскует ужасно Он об уехавшем сыне своем Одиссее, а также И о разумной супруге: она-то всего его больше Смертью своей огорчила и в раннюю дряхлость повергла. Что ж до нее, то в печали по сыне своем знаменитом Жалкою смертью она умерла, о, пусть ни один здесь Так не умрет, кто мне мил и со мной хорошо поступает! Гомер. Одиссея

Старейшины Итаки прислали ко мне своих послов, с ними пришел Ментор. Они требуют, чтобы я прекратила позорить память и ложе великого царя Одиссея и вышла замуж. Итака готова простить мне мое поведение, если я возведу на трон нового царя. Послы предлагают кандидатуру Антиноя, сына Евпейта, — среди моих женихов он считается одним из самых знатных.

Фидипп когда-то намекал, что брак с вдовой Одиссея — не единственная возможность стать властителем Итаки. Действительно, еще недавно старикам ничего не стоило бы изгнать меня и Телемаха на материк к Икарию и отдать власть любому из жителей острова. Но времена изменились, и сейчас за моей спиной стоят сто с лишним лучших воинов Итаки и окрестных островов. Они вовсе не жаждут уступать мой дворец человеку, избранному старцами, — многие из них не оставляют надежды воцариться здесь. А тех, кто такой надежды не имеет, вполне устраивает нынешнее положение вещей.

Старейшины не знают, кто из женихов — мой любовник. Думаю, они удивились бы, узнав, как я провожу ночи... Но я не стала разочаровывать их. Однако мне пришлось пойти на уступки. Я пообещала, что изберу себе супруга после того, как сотку саван для Лаэрта — он стар, и Аполлон в любой день может умертвить его своей неслышной стрелой. Долг невестки — позаботиться о достойном погребении свекра, бывшего царя Итаки.

В одной из комнат, примыкающих к мегарону, я приказала поставить ткацкий станок, и по вечерам, когда в доме появляются гости, они могут видеть меня за работой. Вся Итака говорит о замечательной ткани, на которой я решила изобразить подвиги аргонавтов. Но работа у меня спорится быстрее, чем мне бы хотелось, и по ночам я иногда распускаю часть того, что было сделано днем.

Тем же, кто с браком торопит, такую я выткала хитрость: Прежде всего божество мне внушило, чтоб ткань начала я Ткать, станок превеликий поставив вверху, в моей спальне, Тонкую, очень большую. я им объявила при этом: — Вот что, мои женихи молодые, ведь умер супруг мой, Не торопите со свадьбой меня, подождите, покамест савана Я не сотку, — пропадет моя иначе пряжа! — Знатному старцу Лаэрту на случай, коль гибельный жребий Скорбь доставляющей смерти нежданно его здесь постигнет, Чтобы в округе меня не корили ахейские жены, Что похоронен без савана муж, приобретший так много. — Так я сказала и дух им отважный в груди убедила. Ткань большую свою весь день я ткала непрерывно, Ночью же, факелы возле поставив, опять распускала. Длился три года обман, и мне доверяли ахейцы. Но как четвертый приблизился год, и часы наступили, Месяцы сгибли, и дни свой положенный круг совершили, Через рабынь, бессердечных собак, все им стало известно. Сами они тут застали меня и набросились с криком. Волей-неволей тогда работу пришлось мне окончить. Гомер. Одиссея

Телемах охотно пирует с моими женихами — ему нравится чувствовать себя на равных со взрослыми мужчинами и воинами. Я очень надеюсь, что это пойдет ему на пользу.

Для меня неприятной новостью стало, что Телемах прилюдно сомневается в отцовстве Одиссея. Не знаю, кто внушил ему эти мысли... Иногда он начинает пространно рассуждать о том, что ни один человек не может наверняка знать, кто его отец. Он говорит, что сыном Одиссея считает себя лишь со слов матери. Еще год назад меня оскорбили бы такие разговоры, но сейчас, когда вся Итака судачит о моих многочисленных женихах, не мне обижаться на это — я сама дала Телемаху повод сомневаться в моей добродетели... И все-таки сын не должен говорить о матери подобных вещей.

«...Ты же теперь мне скажи, ничего от меня не скрывая: Подлинно ль вижу в тебе пред собой Одиссеева сына? Страшно ты с ним головой и глазами прекрасными сходен. Часто в минувшее время встречались мы с ним до того, как В Трою походом отправился он, куда и другие Лучшие из аргивян на судах крутобоких поплыли. После ж ни я с Одиссеем, ни он не встречался со мною». Ей отвечая, сказал рассудительный сын Одиссеев: «Я на вопрос твой, о гость наш, отвечу вполне откровенно: Мать говорит, что я сын Одиссея, но сам я не знаю. Может ли кто-нибудь знать, от какого отца он родился?» Гомер. Одиссея

Во дворце теперь часто бывает Евмей — ведь по моему приказу свинопасы должны каждый вечер пригонять для гостей откормленного кабана. Иногда Евмей остается в пиршественной зале и садится в углу — рабыни подают ему хлеб и вино, как и другим гостям, а женихи, которые сами готовят мясо, выделяют ему его долю. Евмей ест и пьет с ними, но, мне кажется, он сильно не одобряет все, что происходит во дворце.

Вчера я усадила Евмея рядом с собой. Женихи еще только свежевали туши на заднем дворе, и нашему разговору никто не мог помешать. Евринома подвинула нам стол, принесла хлеб, сыр, оливки, вареные бобы, смоквы и яблоки... Меланфо подала серебряный таз для умывания и из золотого кувшина полила Евмею на руки. Потом принесла кратер с разведенным вином.

Я подумала, что в те времена, когда Одиссей жил дома, Евмея не слишком часто приглашали за стол — разве что Антиклея могла накормить его в сторонке.

— Евмей, ты хотел бы, чтобы Одиссей вернулся?

— Что ж, он хозяин...

— Но ты-то обрадуешься?

— Правду сказать, госпожа, ты мне доверяешь, отчета не спрашиваешь — я сам хозяйничаю. Так и при Антиклее было. .. А приедет Одиссей — начнет мешаться в мои дела... Но он — господин; вернется — я его встречу с радостью и буду верно служить...

Евмей помолчал, придвинул к себе блюдо с бобами и стал неспешно есть, как будто обдумывая что-то. Потом сказал:

— Я ведь, госпожа, о чем всегда думал... Вот вернется Одиссей — наградит меня за верную службу. Участок с домиком даст... Жениться дозволит... А теперь что? Он ведь с меня спросит, почему чужие люди его кабанов пожирают...

Я рассмеялась.

— Но, Евмей, ведь ты же пригоняешь сюда свиней по моему приказу.

— Так-то оно так... Да только не дело это, что во дворце чужие люди распоряжаются. Телемах жалуется, что твои женихи как хозяева себя ведут, имущество Одиссея проедают, а тебя принуждают к браку... Рабынь опять-таки портят...

— Евмей, я хозяйка во дворце. И ни один человек не смог бы войти сюда без моего дозволения.

— Тебя, госпожа, я ни в чем не виню. Но вернется Одиссей — я ему все расскажу про женихов. Ты — супруга моего господина, тебя я чернить не буду, а про гостей твоих придется сказать, как оно есть. Разбойники они...

— Но почему, Евмей? Я сама пригласила их.

— Так-то оно так, госпожа... Да только я должен господину правду рассказать, как они сюда врываются и бесчинствуют.

— Ты думаешь, что это будет правда?

— Правда, это что я должен хозяйское добро беречь. А если от кого господину убыток, тот разбойник... Господин меня за правду наградит, он справедливость понимает.

— Евмей, Одиссей не вернется на Итаку. Скажи, чего ты хочешь, и я сама награжу тебя.

Евмей задумался, потом покачал головой.

— Нет, госпожа. Я уж лучше подожду... Туг ко мне на днях странник из Этолии наведался — говорит, он на Крите видел Одиссея. Господин чинил там свои корабли и собирался к лету, самое позднее — к осени быть дома. И товарищи его с ним.

— Что же ты мне сразу не сказал?

— Да врет этолиец... Он человека убил и теперь спасается от мести его родичей. Плыть ему особо некуда, вот он и побирается. Ко мне пришел, рассказал про Одиссея, я его и накормил на радостях... Но господина я буду ждать, а от тебя мне награды не надо, ты уж не серчай...

А ведь это он не от страха. Он мог бы попросить у меня золота и уплыть на свой родной остров. Но он не сделает этого — у него действительно есть представление о правде... Только это — правда раба...

Антиной, сын Евпейта, ведет себя настойчивее других женихов, но мысль о нем внушает мне ужас. Он не любит, он даже не хочет меня — его интересует только трон. Недавно он говорил с Телемахом и предложил ему отослать меня к отцу как неверную супругу — по праву возмужавшего сына и наследника.

Телемах, с которым взрослый мужчина впервые беседовал как равный, воспринял это очень серьезно. Теперь он все чаще говорит, что должен бы отослать меня в дом Икария, но тогда ему придется вернуть мое приданое, а это ему невыгодно. Кроме того, он боится гнева эриний. Но он требует от меня, чтобы я вышла замуж и перешла в дом супруга — он хочет быть хозяином во дворце. Мне кажется, больше всего его привлекают молодые рабыни — если меня здесь не будет, он сможет делать с ними, что пожелает.

С моими гостями он пирует каждую ночь. Но это не мешает ему заводить разговор о том, что однажды он потребует от них отчета за все, что они съели в нашем доме. Иногда он прямо грозит им смертью. Юноши не воспринимают его слова всерьез и смеются над ним.

Ему восемнадцать лет... Я не знаю, что мне с ним делать... Отослать меня он, конечно, никуда не может. А его угрозы женихам и вовсе смешны. Но мне стыдно за сына. А иногда мне попросту страшно жить с ним под одним кровом.

Сын мой, покамест он мал еще был и наивен, Мешал мне дом супруга оставить и замуж пойти за другого. Нынче ж, как стал он большим и в полном находится цвете, Сам он просит меня, чтоб из этого дома ушла я: Он негодует, смотря, как ахейцы имущество грабят. * * * Как же бы из дому выгнать я мог, Антиной, против воли Ту, что меня родила и вскормила! отец мой далеко, Жив или умер, — не знаю. Придется немало платить мне Старцу Икарию, если к нему мою мать отошлю я. И от отца пострадать мне придется. И грозно отплатит Мне божество, если вызовет мать моя страшных эринний, Дом покидая. К тому ж я и славой покроюсь худою. Нет, никогда не отважусь сказать ей подобного слова! Если же это не нравится вам и в гнев вас ввергает, — Что же! Очистите дом мой! С пирами ж устройтесь иначе: Средства свои проедайте на них, чередуясь домами. Если ж находите вы, что для вас и приятней и лучше У одного человека богатство губить безвозмездно, — Жрите! А я воззову за поддержкой к богам вечносущим. Может быть, делу возмездия даст совершиться Кронион? Все вы погибнете здесь же, и пени за это не будет! Гомер. Одиссея

Телемах говорит, что к нему часто приходит Афина — она принимает облик кого-то из ахейцев и беседует с ним. Иногда она является ему во сне. Он намерен слушаться ее советов — она научит, как уничтожить женихов, а меня отослать к отцу, чтобы стать полновластным господином во дворце, а может быть, и на всей Итаке.

Первым из всех Телемах боговидный заметил богиню. Сердцем печалуясь милым, он молча сидел с женихами. И представлялось ему, как явился родитель могучий, Как разогнал бы он всех женихов по домам, захватил бы Власть свою снова и стал бы владений своих господином. В мыслях таких, с женихами сидя, он увидел Афину. Быстро направился к двери, душою стыдясь, что так долго Странник у входа стоять принужден; и, поспешно приблизясь, Взял он за правую руку пришельца, копье его принял, Голос повысил и с речью крылатой к нему обратился: «Радуйся, странник! войди! Мы тебя угостим, а потом уж, Пищей насытившись, ты нам расскажешь, чего тебе нужно». Так он сказал и пошел. А за ним и Паллада Афина. Гомер. Одиссея

Антиной, сын Евпейта, приплыл с материка и привез страшные новости: Орест, сын Агамемнона, вернулся в Микены и убил свою мать Клитемнестру и ее последнего мужа Эгиста — он отомстил за смерть отца.

Несчастная Клитемнестра... Я чувствовала, что дело кончится чем-либо подобным...

Это известие очень взволновало Телемаха. Мне кажется, он примеряет на себя роль Ореста — мстителя. Он все чаще говорит о ненависти к женихам и о намерении их уничтожить. Это выглядит очень жалко в устах юноши, который не только не умеет толком обращаться с копьем, но до сих пор стесняется даже просто обратиться к постороннему человеку старше себя по возрасту. Моим гостям, конечно, ничего не угрожает, но я опасаюсь какой-нибудь выходки Телемаха, которая вызовет их гнев. Среди них есть горячие юноши, и если мой сын возьмет в руки оружие, то, как бы смешно он при этом ни выглядел, кто-то из них может принять вызов.

Тотчас Афине в ответ Телемах рассудительный молвил: «Ментор, ну как я пойду? Ну как я с ним буду держаться? Опыта в умных речах имею я очень немного. Да и боюсь я, — ну как молодому расспрашивать старших!» * * * И свинопасу в ответ Телемах рассудительный молвил: «Речью своею, Евмей, жестоко ты сердце мне ранил. Странника этого как мне возможно принять в своем доме? Я еще молод, на руки свои не могу положиться, Что защищу человека, когда обижать его станут». Гомер. Одиссея

В последнее время Антиной настаивает, чтобы я избрала себе мужа — не знаю, почему он так уверен, что выбор падет на него. А может, он просто хочет иметь дело с одним соперником, а не с сотней? Как только я дам Итаке нового царя, Антиной сможет изгнать его или уничтожить и занять его место — сейчас ему не с кем бороться.

Антиной потребовал, чтобы я быстрее заканчивала ткать саван для Лаэрта. Мне и самой трудно было объяснить, почему я на три года затянула эту нехитрую работу. Но одна из моих рабынь проговорилась, что я по ночам распускаю ткань, которую соткала днем. В ту же ночь Антиной с товарищами ворвались в комнату, где стоял ткацкий станок, и убедились во всем сами. Мне было очень неловко за свою ложь наверное, единственную в жизни.

Старейшины больше не предлагают мне выйти замуж. Никто из почтенных итакийцев, даже Ментор, теперь не бывает во дворце — все, кроме пирующих у меня женихов, обходят его, как пораженный мором.

Я по привычке называю этих юношей своими женихами — так их зовет вся Итака. Но справедливости ради надо сказать, что большинство из них давно не рассчитывает ни на мою руку, ни на мою любовь. Они едят, пьют и веселятся в моем доме, и это всех устраивает.

Евринома подслушала разговор Телемаха и Евриклеи. Телемах боится, как бы я, надумав выйти замуж, не стала тайно выносить из дома добро, которое, с его точки зрения, принадлежит Одиссею, а значит, и его сыну. Телемах просил старуху присмотреть за мной и за имуществом — он говорит, что это Афина его надоумила. Евриклея охотно согласилась.

Как бы не стала из дома добро выносить Пенелопа. Знаешь и сам хорошо, какое у женщины сердце: Думает больше, чтоб дом у нового мужа устроить. Что же до прежних детей и умершего первого мужа, — Больше не помнит о них и знать ничего не желает. Так воротись же домой и надзор поручи за делами Той рабыне, какую сочтешь наилучшей, покуда Вечные боги тебе не укажут супруги прекрасной. Гомер. Одиссея

Вчера Телемах прогнал меня из пиршественной залы. Фемий запел о возвращении ахейцев из-под Трои, и я попросила его сменить тему. Тогда Телемах заявил, что он один повелитель в своем доме и он один будет распоряжаться на пиру, а мне предложил удалиться к рабыням и заняться женскими делами. Никто из гостей не вступился за меня, и мне пришлось уйти во избежание скандала. Впрочем, если бы кто-то вступился, могло бы выйти еще хуже.

Впервые Телемах оскорбил меня так прилюдно. Самое страшное, что он, в сущности, прав. Но если дать ему волю, дело может кончиться очень плохо для всех.

Наверное, мне действительно надо выйти замуж и развязать этот узел, который затягивается все туже. Я хотела отомстить Одиссею, но его все нет, и мне начинает казаться, что он уже никогда не вернется. Я больше не люблю его, зачем же я строю свою жизнь так, как если бы он смотрел на меня? Да будь он проклят! Я забыла его!

...Вокруг меня — больше ста молодых красивых мужчин, каждый из которых будет рад назвать себя моим мужем. И все-таки я не вижу ни одного человека, которому я могла бы вручить свою руку и судьбу Итаки.

Матери так возразил рассудительный сын Одиссеев: «Мать моя, что ты мешаешь певцу в удовольствие наше То воспевать, чем в душе он горит? не певец в том виновен, — Зевс тут виновен, который трудящимся тягостно людям Каждому в душу влагает, что хочет. Нельзя раздражаться, Раз воспевать пожелал он удел злополучный данайцев. Больше всего восхищаются люди обычно такою Песнью, которая им представляется самою новой. Дух и сердце себе укроти и заставь себя слушать. Не одному Одиссею домой не пришлось воротиться, Множество также других не вернулось домой из-под Трои. Лучше вернись-ка к себе и займися своими делами — Пряжей, тканьем: прикажи, чтоб служанки немедля за дело Также взялись. Говорить же — не женское дело, а дело Мужа, всех больше — мое; у себя я один повелитель». Так он сказал. изумившись, обратно пошла Пенелопа. Сына разумное слово глубоко ей в душу проникло. Гомер. Одиссея

Мои женихи целыми днями развлекаются игрой в кости и метанием диска. К вечеру пастухи пригоняют коз и свиней, иногда Филойтий привозит с материка корову — женихи режут скот и долго, с удовольствием готовят мясо: жарят потроха и туши на вертелах, наполняют козьи желудки жиром и кровью... Когда солнце начинает клониться к запалу, они заходят в мегарон и рассаживаются на лавках и креслах — едят, пьют и по сотому разу слушают одни и те же песни Фемия. И так — каждый день...

Ночью я проснулась от неудовлетворенного желания. Мне снился кто-то, кто обнимал меня прямо здесь, на супружеском ложе. У него была смуглая, почти черная кожа — помню чуть влажные плечи, которых я касалась губами... От него пахло травой, конем и еще — густым пьянящим запахом, который исходит от мужчины, охваченного желанием... Мои груди помещались в его ладонях... Он целовал мою шею, и тяжесть его тела вдавливала меня в постель...

Я проснулась в страхе, что могу изменить своему мужу. Потом я вспомнила, что никакого мужа у меня нет, но заснуть уже не могла.

Со двора раздавался какой-то шелест. Я подошла к окну — там, под цветущим кустом жасмина, закинув руки за голову, лежала обнаженная девушка. Лунный луч выхватил из тени одну из ее грудей, и она светилась молочным светом, как круглая, выточенная из оникса чаша. Стоявший на коленях юноша осыпал живот девушки белоснежными лепестками. Потом он склонил голову и зарылся лицом в ее благоухающее лоно. Девушка засмеялась, приподнялась на локтях, и юноша припал губами к ее груди. Они упали в траву, полную лунных бликов и жасминовых лепестков...

Я смотрела на них до конца. Это были Амфимедонт и Евридика, совсем еще юная дочь Евриномы.

На Итаку прибыл Мент, сын Анхиала, царь острова Тафос, — он плывет в Темесу по торговым делам. Телемах принимал его в нашем дворце. Когда гость откланялся, Телемах пришел ко мне возбужденный. Он заявил, что под видом Мента его посетила богиня Афина и что гость, окончив беседу, превратился в птицу и вылетел в окно.

Самое печальное, что Мент дал моему сыну множество нелепых советов. Можно было бы только посмеяться над самоуверенностью гостя, который, не проведя в доме и одного дня, уже считает возможным вмешиваться в семейные дела. Но Телемах уверен, что советы эти преподаны ему Афиной, и видит в них божественный промысел. Теперь он хочет созвать итакийцев на собрание и потребовать, чтобы они запретили женихам пировать в нашем доме. Меня он, по совету Мента, хочет отослать к отцу, чтобы тот выдал меня замуж. Сам же Телемах, повинуясь все тому же советчику, решил отправиться в Пилос и в Спарту, чтобы расспросить Нестора и Менелая о судьбе Одиссея.

Мент рассказал Телемаху о яде, которым Одиссей когда-то смазывал свои стрелы, — я ничего не знала об этом. Использовать яд, даже и в дни войны, считается бесчестным, это противно вечноживущим богам. Геракл смочил свои стрелы желчью лернейской гидры, но, насколько я знаю, использовал их очень редко, и то не против людей, а против кентавров.

А мой бывший муж, как выяснилось, ездил за ядом в город Эфиру, к царю Илу. Когда же тот, опасаясь гнева богов, отказал ему, Одиссей выпросил яд у Анхиала, царя тафосцев.

Разговор этот, который перемежался угрозами в адрес моих женихов, слышали многие. Теперь ходят слухи, что Телемах тоже собирается ехать в Эфиру за ядом, чтобы отравить моих гостей. Единственное, что меня утешает, — Телемах в двадцать лет подобен десятилетнему ребенку, он ни разу не покидал Итаки, и мне трудно представить, что он действительно куда-то поплывет.

Также и там побывал Одиссей на судне своем быстром; Яда, смертельного людям, искал он, чтоб мог им намазать Медные стрелы свои. Однако же Ил отказался Дать ему яду: стыдился душою богов он бессмертных. Мой же отец ему дал, потому что любил его страшно. * * * Так говорил не один из юношей этих надменных: «Эй, берегитесь! на нас Телемах замышляет убийство! Иль он кого привезет из песчаного Пилоса в помощь, Или, быть может, из Спарты. Ведь рвется туда он ужасно! Или в Эфиру поехать сбирается, в край плодородный, Чтобы оттуда привезть для жизни смертельного яду, Бросить в кратеры его и разом нас всех уничтожить». Гомер. Одиссея

Телемах и впрямь разослал глашатаев и собрал ахейцев на площади города — там, где обычно сидят старейшины. Говорят, он вел себя недостойно: плакал, просил, чтобы народ запретил моим гостям появляться во дворце, грозился, что будет вместе со мной обходить дома ахейцев и требовать возмещения за съеденные припасы... Как ни странно, его поддержал Ментор. Друг Одиссея, конечно, не может одобрять того, что с моего дозволения происходит во дворце, но старик, видимо, не понимает, до какой степени Телемах поврежден в уме...

Дело дошло до обвинений и прямых угроз. Антиной перед всеми обвинил меня во лжи, рассказав историю с саваном Лаэрта, и заявил, что женихи не уйдут из дворца до тех пор, пока я не изберу себе нового мужа. Меня возмутили такие речи: он мой гость и вправе бывать у меня лишь до тех пор, пока я этого пожелаю. Я в любой момент могу закрыть ворота дворца и приказать рабам, чтобы они больше не пригоняли скот и не накрывали столы... Но должна признать, что теперь мне действительно трудно было бы сделать это.

Телемах в ответ стал грозить женихам смертью, и тут случилась неприятная история: прямо над площадью сцепились в схватке два орла, и старый гадатель Алиферс истолковал это как знак скорого возвращения Одиссея. Он предсказал женихам гибель от рук моего бывшего мужа. Евримах испугался, что слова старика могут подстрекнуть Телемаха, и пригрозил гадателю суровой карой, а Леокрит, сын Евенора, посулил смерть самому Одиссею, если тот вернется на Итаку... Народное собрание закончилось ничем...

Все это взволновало меня. До сих пор то, что происходило во дворце, грозило только моей репутации. Теперь речь впервые публично зашла о мести и убийстве... Некоторые из мою женихов, особенно Ангиной, действительно ведут себя бесцеремонно, но я сама объявила, что мой дворец открыт для претендентов на мою руку, обещала, что изберу себе супруга, и наконец закончила ткать саван для Лаэрта... Никто из этих юношей не виноват ни в каких серьезных прегрешениях. А сватовство к женщине, чей муж уже много лет безвестно отсутствует и которая сама объявила о решении выйти замуж, нельзя считать преступлением... Тем не менее Телемах угрожает моим женихам смертью, и я не могу поручиться, что он не пустит в дело яд.

Предсказание о том, что женихам грозит смерть от рук Одиссея, еще больше накалило обстановку. Конечно, смешно думать, что Одиссей, даже если он вернется, возьмется за оружие, — он просто выгонит юношей из дворца, да они и сами уйдут, когда появится хозяин. Плохо в этой ситуации придется только мне, но я сама этого хотела. Однако отношения Телемаха и моих женихов с сегодняшнего дня перешли некий рубеж, и теперь я могу опасаться чего угодно. Телемах жалок и убог умом, но именно поэтому он может быть опасен, и юноши понимают это...

...Мне надо срочно выйти замуж. Когда рядом со мной появится муж и царь, он должен будет призвать к порядку и гостей, и моего сына и дать отпор моему первому мужу, если тот вернется на Итаку. Мне нужен мужчина, настоящий мужчина, на которого я смогла бы переложить хотя бы часть своих проблем... Но эти мальчишки неспособны ни на что, кроме как играть в кости и пировать под музыку Фемия... Смешно думать, что один из них сможет справиться со всеми остальными и с Одиссеем... Они даже Телемаха боятся... Разве что Антиной... Но о нем мне и помыслить страшно...

Замуж... Должна наконец признаться самой себе, что не только отсутствие достойного жениха удерживает меня от нового брака... Телемах... Я не могу перейти в дом нового мужа и бросить на сына дворец и всех моих рабынь. А если я приведу мужа сюда, ни он, ни я не будем знать покоя — Телемах хочет быть хозяином во дворце, и он не остановится ни перед чем... Пример Ореста может оказаться слишком соблазнительным...

О, если бы появился мужчина, который бы принял решение сам, — мужчина, который сказал бы мне, что делать, и взял бы ответственность на себя. И тогда будь что будет, пусть мы даже оба погибнем... Но такого мужчины нет, и я не знаю, как мне жить дальше...

«...Что же! Очистите дом мой! С пирами ж устройтесь иначе. Средства свои проедайте на них, чередуясь домами. Если ж находите вы, что для вас и приятней и лучше У одного человека богатство губить безвозмездно, — Жрите! а я воззову за поддержкой к богам вечносущим. Может быть, делу возмездия даст совершиться Кронион! Все вы погибнете здесь же, и пени за это не будет!» Так говорил Телемах. Вдруг Зевс протяженно гремящий Двух орлов ниспослал с высоты, со скалистой вершины. Мирно сначала летели они по дыханию ветра, Близко один от другого простерши широкие крылья. Но, очутившись как раз над собранием многоголосым, Крыльями вдруг замахали и стали кружить над собраньем, Головы всех оглядели, увидели общую гибель И, расцарапав друг другу когтями и щеки и шеи, Поверху вправо умчались — над городом их, над домами. Все в изумленье пришли, увидевши птиц над собою, И про себя размышляли, — чем все это кончиться может? Вдруг обратился к ним с речью старик Алиферс благородный, Масторов сын. Средь ровесников он лишь один выдавался Знанием всяческих птиц и вещею речью своею. Он, благомыслия полный, сказал пред собраньем ахейцев: «Слушайте, что, итакийцы, пред вами сегодня скажу я! Больше всего к женихам обращаюсь я с речью моею. Беды великие мчатся на них. Одиссей уж недолго Будет вдали от друзей. Он где-то совсем недалеко! Смерть и убийство растит он для всех женихов Пенелопы!» Гомер. Одиссея

Глашатай Медонт пришел ко мне с ужасной вестью. Оказывается, Телемах действительно выпросил у кого-то корабль, уговорил нескольких мореходов и отплыл в Пилос и в Спарту, чтобы там разузнать об отце. Узнать он, конечно, ничего не узнает, но поездка эта не слишком опасная, и я бы не стала особенно волноваться. Но Медонт подслушал разговор Антиноя с несколькими его товарищами: они решили устроить Телемаху засаду и подстеречь его корабль на обратном пути в проливе между Итакой и Замом.

Я не слишком поверила Медонту — он мог солгать мне, чтобы очернить Антиноя, с которым плохо ладил в последнее время. И все-таки меня охватил ужас.

Антиноя и тех, с кем он якобы замыслил это страшное дело, уже не было во дворце, и мне оставалось только молить Афину, чтобы она сжалилась над сыном своего любимца и уберегла его от опасности.

Я напустилась на служанок за то, что ни одна из них не предупредила меня об отъезде Телемаха, — ведь он забрал из кладовых припасы для путешествия, а это нельзя было сделать незаметно. И тогда Евриклея призналась, что Телемах отплыл с ее ведома. Когда-нибудь я удушу эту старую суку. Он взял со старухи клятву молчать, пока с его отъезда не минет двенадцать дней или пока я сама не спрошу ее о сыне. Телемах хотел сохранить свое путешествие в тайне от меня, чтобы я не волновалась о нем и чтобы моя красота не поблекла от слез — он боится, что в противном случае меня будет трудно выдать замуж, а он очень надеется от меня избавиться.

Несколько дней я провела в непрерывной тревоге. Казалось, весь мир вокруг разделяет мою тоску. Весна, которая уже давно простерла свои крылья над Итакой, куда-то отступила. Задул холодный Борей, по ночам на землю падал иней, и я, не в силах заснуть, бродила по двору, закутавшись в меховой плащ и прислушиваясь: не раздадутся ли за воротами знакомые шаги...

Лаэрт тоже откуда-то узнал об исчезновении внука и окончательно затосковал. Он перестал есть и пить, забросил работы по саду и проводил свои дни в слезах и жалобах...

Только сегодня я узнала, что все закончилось благополучно: во дворец пришел посыльный от спутников моего сына и сказал, что их корабль возвратился на Итаку. В это же время появился Евмей и сообщил, что Телемах жив и здоров и находится в его хижине. Я немедленно послала рабыню успокоить Лаэрта.

...Я решила писать правду и только правду. И как бы страшно ни было мне об этом писать... Дело в том, что я очень волновалась за Телемаха. Но когда я узнала, что он вернулся на Итаку, я ощутила мгновенное разочарование, в котором сама себе не сразу смогла признаться. Я вдруг поняла, что его смерть развязала бы меня... Что ждет его самого в будущем? Усугубляющееся безумие? Презрение и страх окружающих? Мне кажется, что скоро он не остановится перед преступлением... И это будет не смелое и дерзкое убийство, а что-то темное, страшное, ползучее — как будто змея неслышно вползает в спальню или яд сочится по стенке кубка... Каков бы ни был Одиссей, о нем поют аэды. Что споют они о его сыне? Я не хочу, чтобы мой ребенок оставил о себе такую память, как Ликаон или Тантал^[29]. Но желать его смерти я тоже не могу — это слишком страшно...

За что боги послали мне весь этот ужас?

Телемах провел ночь у Евмея и сегодня утром пришел во дворец. Я выбежала ему навстречу. Сбежались и рабыни — они искренне обрадовались, что он жив, обнимали и целовали его. Я растрогалась — кто бы мог подумать, что все так волновались за моего сына.

Потом Телемах отправился в город — выяснилось, что по пути из Пилоса он принял на корабль некоего Феоклимена, сына Полифейда из Арголиды. Феоклимен убил у себя на родине знатного мужа и вынужден был бежать от погони. В Пилосе он обратился к Телемаху за помощью и тот охотно взял его на корабль и пригласил во дворец в качестве гостя. Отправляясь к Евмею, Телемах на время пристроил убийцу у своего спутника Пирея, а теперь намеревался привести его в наш дом, чтобы вместе пировать и вручить ему подарки... Я пыталась узнать у сына, за что Феоклимен убил соотечественника, но Телемаху это было неизвестно.

Вскоре Телемах и его гость появились во дворце. Рабыни искупали их, умастили, и они уселись пировать в мегароне — Телемаху явно нравилось выступать в непривычной роли хозяина дома. Я уселась неподалеку с пряжей — мне хотелось расспросить сына о его путешествии.

Телемах рассказал, что сначала корабль доставил его в песчаный Пилос, где правит Нестор, сын Нелея. Старик принял гостя как родного сына, но ничего не смог поведать ему о судьбе отца и посоветовал отправиться в Спарту к Менелаю, который недавно вернулся домой из долгого странствия по Египту. Нестор дал Телемаху колесницу и своего сына Писистрата в попутчики. В Спарте Телемах впервые увидел Елену, которая приходится ему двоюродной теткой. Во дворце Менелая юноши застали двойную свадьбу — царь женил внебрачного сына на местной уроженке, а дочь Гермиону отправлял к Неоптолему, как обещал ему еще под Троей.

Меня расстроило это известие. Я вспомнила об Андромахе и о том, как пренебрежительно отозвался о ней Неоптолем, когда я спросила, не супруга ли она ему... Как сложится ее судьба теперь, когда во дворце появится законная жена? Что будет с ее сыном Молоссом — ведь Гермиона может не потерпеть в своем доме пасынка...

По словам Менелая, он вернулся в Спарту совсем недавно. После долгих странствий его корабли застряли на острове Фарос, в одном дне пути от Египта. Двадцать дней мореходы ждали попутного ветра, и тогда их пожалела богиня Эйдофея, дочь вещего морского старца Протея. Она посоветовала Менелаю выбрать себе трех помощников, спрятаться на берегу, укрывшись тюленьими шкурами, и напасть на ее отца, когда он выйдет из воды. Богиня предупредила, что старец может обращаться в огонь, воду и хищных зверей, но ахейцам надлежало не пугаться и крепко держать его. Менелай и его спутники исполнили все указания Эйдофеи, и когда Протей был смирён, он ответил на вопросы царя. Старец объяснил, что попутного ветра боги не посылают ахейцам за то, что они, отплывая из Египта, не свершили положенных жертвоприношений, — теперь им надлежало вернуться и загладить свою вину. Кроме того, Протей рассказал Менелаю о том, какая судьба постигла некоторых ахейских царей, воевавших под Троей. Упомянул он и Одиссея Лаэртида — по словам вещего старца, Одиссей живет на острове у нимфы Калипсо, которая не отпускает его на родину.

Для меня известия, принесенные Телемахом, лишь подтверждали правоту Фидиппа. Но на сына эти новости произвели ошеломляющее впечатление — он узнал, что отец его жив и может рано или поздно вернуться на Итаку... Менелай и Елена богато одарили Телемаха. Он был возбужден тем, что впервые в жизни совершил какие-то поступки — отправился в плавание, как равный гостил у царей, получил ценные подарки, добыл сведения об отце, а теперь принимал в своем доме собственного гостя...

Я смотрела на оживленное лицо Телемаха и не смела надеяться: вдруг он еще станет мужчиной! Говорят, Каллироя, вдова Алкмеона, молила Зевса ускорить возмужание ее младенцев-сыновей, чтобы они могли отомстить за смерть отца, и владыка богов и людей выполнил ее просьбу. Дети Алкмеона стали взрослыми гораздо быстрее, чем то положено смертным юношам, и умертвили убийц... Быть может, боги замедлили мужание Телемаха, чтобы потом он стал взрослым в одночасье? Мне не очень верится в такое чудо, но ведь боги творят чудеса, значит, они могут случаться и с нами... Разве мало жертв я приносила за Телемаха и Зевсу, и Афине, и Аполлону...

Рассказывая о своем путешествии, Телемах упомянул, что его сопровождала богиня Афина — она плыла с ним на корабле, приняв образ Ментора, участвовала в гекатомбе Посейдону на Пилосе, пировала с людьми Нестора, а потом обратилась в морского орла и улетела... Не знаю, можно ли этому верить...

Феоклимен, который до той поры не вмешивался в разговор, сообщил, что у него тоже есть сведения о моем исчезнувшем муже. По полету птиц ему удалось установить, что Одиссей находится на пути к Итаке или даже на самой Итаке, и мне следует ждать его со дня на день... Думаю, что Феоклимену просто хотелось подольститься к хозяевам дома и получить подарки за свое предсказание. Но на душе у меня стало тревожно — ведь и старый Алиферс, сын Мастора, предрекал, что Одиссей вернется домой на десятом году после падения Трои...

Феоклимен боговидный в ответ Телемаху промолвил: «Так вот и я из отчизны, убив соплеменного мужа. В Аргосе конебогатом и братьев и сродников много Есть у него, и могущество их велико средь ахейцев. Гибель и черная Кера меня через них ожидала. Я убежал. и теперь мне судьба между смертных скитаться. Я умоляю тебя, возьми беглеца на корабль свой! Иначе будет мне смерть, за мною, как видно, погоня». Так на это ему Телемах рассудительный молвил: «Раз ты желаешь, отказа не будет тебе. поднимайся К нам на корабль. А приедем, радушно приму тебя дома». Гомер. Одиссея