— Чего вы хотите? — воскликнул всадник, увидев, что его так воинственно встречают. — Вы думаете, что на ваш караван нападёт один человек?

Пристыженная стража опять подняла свои копья, а её предводитель подъехал к незнакомцу и спросил, что ему нужно.

— Кто хозяин каравана? — спросил всадник.

— Он принадлежит не одному хозяину, — вежливо отвечал спрошенный, — а нескольким купцам, которые едут из Мекки на родину и которых мы провожаем через пустыню, потому что часто разный сброд тревожит проезжих.

— Так отведите же меня к купцам, — потребовал незнакомец.

— Этого теперь нельзя, — отвечал предводитель, — потому что мы должны без остановки ехать дальше, а купцы находятся по крайней мере на четверть часа позади; но если вы поедете со мной дальше, пока мы не сделаем привал для отдыха в полдень, то я исполню ваше желание.

Незнакомец ничего не сказал на это. Он вынул длинную трубку, привязанную к седлу, и сильно затягиваясь начал курить, проезжая дальше рядом с предводителем передового отряда. Последний не знал, как ему быть с незнакомцем; прямо спросить его имя он не решался, а как искусно ни старался он завязать разговор, незнакомец на слова: «Вы курите хороший табак» или «У вашей лошади славный шаг» отвечал всё только коротким «Да, да!». Наконец они прибыли к месту, где хотели отдохнуть в полдень. Предводитель поставил своих людей на стражу, а сам с незнакомцем остановился, чтобы пропустить караван. Прошли тридцать тяжело нагруженных верблюдов, которых вели вооружённые проводники. За ними на прекрасных лошадях подъехали пять купцов, которым принадлежал караван. Это были большею частью люди преклонного возраста, серьёзного и почтенного вида; только один казался гораздо моложе остальных, а также веселее и живее. Большое число верблюдов и вьючных лошадей замыкало шествие.

Раскинули палатки и вокруг поставили верблюдов и лошадей. В середине была большая палатка из голубой шёлковой материи. Туда предводитель стражи повёл незнакомца. Когда они вошли за занавес палатки, то увидели пятерых купцов, сидевших на вытканных золотом подушках. Черные рабы подавали им кушанья и напитки.

— Кого вы там привели к нам? — крикнул предводителю молодой купец.

Ещё прежде чем предводитель смог ответить, незнакомец сказал:

— Меня зовут Селим Барух и я из Багдада. На пути в Мекку я был взят в плен разбойничьей шайкой и три дня тому назад тайно освободился из плена. Великий Пророк дал мне услышать в широкой дали колокольчики вашего каравана, и вот я приехал к вам. Позвольте мне ехать в вашем обществе, — вы не окажете своей защиты недостойному, а если вы приедете в Багдад, то я щедро награжу вашу доброту, потому что я племянник великого визиря.

Тогда заговорил самый старший из купцов.

— Селим Барух, — сказал он, — милости просим под нашу сень! Мы рады помочь тебе, но прежде всего садись, ешь и пей с нами!

Селим Барух сел к купцам и стал есть и пить с ними. После обеда рабы убрали посуду и принесли длинные трубки и турецкий шербет. Купцы долго сидели молча, выпуская синеватые струйки дыма и смотря, как они извивались, переплетались и наконец разносились в воздухе.

Наконец молодой купец прервал молчание.

— Так мы сидим уже три дня, — сказал он, — на лошади и за столом, ничем не занимая времени. Я испытываю сильную скуку, так как привык после обеда смотреть танцоров или слушать пение и музыку. Вы ничего не знаете, друзья мои, что заняло бы у нас время?

Четверо старших купцов продолжали курить и, казалось, серьёзно думали, а незнакомец сказал:

— Если мне будет позволено, я сделаю вам одно предложение. Я думаю, что на каждом привале один из нас мог бы что-нибудь рассказать другим. Это уж могло бы занять у нас время.

— Селим Барух, ты сказал правду, — проговорил Ахмет, самый старший из купцов. — Давайте примем это предложение!

— Я рад, что предложение вам нравится, — сказал Селим, — а чтобы вы видели, что я не желаю ничего несправедливого, начну сам.

Обрадованные купцы сдвинулись ближе и посадили незнакомца в середину. Рабы опять наполнили чаши, снова набили трубки своих господ и принесли горячих углей для раскуривания. А Селим освежил свой голос хорошим глотком шербета, разгладил вокруг рта длинную бороду и сказал:

— Так слушайте же рассказ о калифе аисте.

— У вас красивый клюв, великий визирь, — сказал после долгого изумления калиф. — Клянусь бородой Пророка, ничего такого я не видал в своей жизни!

— Покорнейше благодарю, — ответил великий визирь кланяясь, — но, если я могу осмелиться, я утверждаю, что аистом ваше высочество почти ещё красивее, чем калифом. Однако пойдёмте, если вам угодно, подслушивать там наших товарищей и испытать, действительно ли мы знаем язык аистов.

Между тем другой аист прилетел на землю. Он почистил себе клювом ноги, расправил перья и подошёл к первому аисту. А оба новых аиста поспешили подойти поближе к ним и, к своему изумлению, услыхали следующий разговор:

— Здравствуйте, Длинноножка! Так рано и уже на лугу?

— Очень вам благодарна, моя милая Трещотка! Я добыла себе только маленький завтрак. Может быть, вам угодно четвертинку ящерицы или бёдрышко лягушки?

— Благодарю покорно — у меня сегодня совсем нет аппетита. Я прилетела на луг даже совсем за другим. Я должна сегодня танцевать перед гостями своего отца и хочу немного поупражняться наедине.

В то же время молодой аист с удивительными движениями зашагал по полю. Калиф и Мансор с удивлением смотрели на него. А когда он в живописной позе стал на одной ноге и при этом грациозно замахал крыльями, тогда оба они уже не могли сдержаться: из их клювов вырвался неудержимый смех, от которого они опомнились только спустя долгое время.

Сперва успокоился калиф.

— Это была прекрасная шутка! — воскликнул он. — Такой не купишь за деньги! Жаль, что своим смехом мы спугнули глупых животных, а то они, наверно, ещё и спели бы.

Но теперь великому визирю пришло в голову, что смех во время превращения был запрещён. Поэтому он поделился своим опасением с калифом.

— Клянусь Меккой и Мединой! Это была бы плохая шутка, если бы я должен был остаться аистом! Вспомни же глупое слово! Я не произнесу его.

— Мы должны трижды поклониться на восток и при этом сказать: му-му-му…

Они стали к востоку и беспрестанно кланялись, так что их клювы почти касались земли. Но горе! Они забыли волшебное слово, и сколько ни кланялся калиф, как страстно его визирь ни восклицал при этом му-му-му, всякое воспоминание о нём исчезло, и бедный Хасид и его визирь остались аистами.

Печально бродили заколдованные по полям. Они совершенно не знали, что им делать в своём горе. Выйти из своей кожи аистов они не могли, вернуться в город, чтобы дать возможность узнать себя, тоже не могли; ведь кто же поверил бы аисту, что он калиф? А если бы даже и поверили этому, то захотят ли жители Багдада иметь калифом аиста?

Так они блуждали несколько дней и скудно питались полевыми плодами, которыми, однако, вследствие своих длинных клювов они не могли хорошо кормиться. Впрочем, к ящерицам и лягушкам у них не было аппетита, потому что они опасались испортить себе такими лакомствами желудок. Их единственным удовольствием в этом печальном положении было то, что они могли летать, и вот они часто летали на крыши Багдада смотреть что происходит в нём.

В первые дни они замечали на улицах большое беспокойство и печаль. А приблизительно на четвёртый день после своего превращения они сидели на дворце калифа и увидели внизу на улице пышное шествие. Звучали барабаны и трубы; на разукрашенной лошади сидел человек в вышитой золотом пурпурной мантии, окружённый блестящими слугами. За ним бежала половина Багдада, и все кричали: «Да здравствует Мицра, властитель Багдада!» Тогда оба аиста на крыше дворца посмотрели друг на друга, и калиф Хасид сказал:

— Ты догадываешься теперь, почему я заколдован, великий визирь? Этот Мицра — сын моего смертельного врага, могущественного волшебника Кашнура, который в минуту гнева поклялся мне в мести. Но я ещё не теряю надежды. Пойдём со мной, верный товарищ моего горя! Мы отправимся к гробу Пророка; может быть, в святом месте это колдовство будет уничтожено.

Они поднялись с крыши дворца и полетели в сторону Медины.

Но лететь им не очень-то удавалось, потому что у обоих аистов было ещё мало упражнения.

— Государь, — застонал через несколько часов великий визирь, — простите, я уж недолго выдержу это! Вы летите слишком быстро! Да и уж вечер! Мы хорошо бы сделали, если бы поискали на ночь пристанища.

Калиф выслушал просьбу своего слуги, а так как внизу в долине он увидел развалины, которые, казалось, давали приют, то они полетели туда. Место, где они спустились на эту ночь, прежде, по-видимому, было замком. Среди развалин возвышались прекрасные колонны; несколько комнат, которые ещё достаточно сохранились, свидетельствовали о прежнем великолепии этого дома. Хасид и его спутник пошли по коридорам искать себе сухое местечко.

Вдруг аист Мансор остановился.

— Государь и повелитель, — тихо прошептал он, — глупо было бы великому визирю, а ещё больше аисту, бояться привидений! Мне очень страшно, потому что здесь рядом что-то только что совершенно внятно вздыхало и стонало.

Калиф тоже остановился и совершенно ясно услыхал тихий плач, который принадлежал, казалось, скорее человеку, нежели животному. Исполненный ожидания, он хотел подойти к тому месту, откуда шли жалобные звуки, но визирь схватил его клювом за крыло и с мольбой попросил его не бросаться в новые, неизвестные опасности. Но напрасно! Калиф, у которого и под крылом аиста билось храброе сердце, вырвался, потеряв несколько перьев, и поспешил в тёмный проход. Скоро он подошёл к двери, которая, казалось, была только притворена и из-за которой он услыхал явственные вздохи и стоны. Он открыл дверь, толкнув её клювом, но в изумлении остановился на пороге. В развалившейся комнате, которая скудно освещалась только небольшим решетчатым окном, он увидел сидевшую на полу большую ночную сову. Крупные слезы катились у неё из больших, круглых глаз и хриплым голосом она издавала вопли своим кривым клювом. Но когда она увидела калифа и его визиря, который между тем тоже подкрался, она подняла громкий радостный крик. Она красиво утёрла крылом с бурыми пятнами слезы с глаз и, к великому изумлению обоих, воскликнула на хорошем арабском языке:

— Милости просим, аисты! Вы для меня добрый знак моего спасения, потому что через аистов мне явится большое счастье. Так однажды мне было предсказано!

Когда калиф опомнился от своего изумления, он поклонился своей длинной шеей, красиво поставил свои тонкие ноги и сказал:

— Сова! По твоим словам я могу думать, что вижу в тебе товарища по несчастью. Но увы! Твоя надежда, что через нас явится твоё спасение, напрасна! Ты сама узнаешь нашу беспомощность, когда услышишь нашу историю.

Сова попросила его рассказать, а калиф начал и рассказал то, что мы уже знаем.

IV

Когда калиф изложил сове свою историю, она поблагодарила его и сказала:

— Узнай также мою историю и выслушай, что я не меньше тебя несчастна. Мой отец — король Индии; меня, его единственную, несчастную дочь, зовут Лузой. Тот волшебник Кашнур, который заколдовал вас, сделал несчастной и меня. Однажды он явился к моему отцу и стал просить меня в жёны для своего сына Мицры. А мой отец, человек вспыльчивый, велел спустить его с лестницы. Негодяй сумел под другим видом опять подкрасться близко ко мне, и когда я однажды в своём саду захотела выпить прохладительного, он, переодетый рабом, принёс мне питье, которое превратило меня в этот мерзкий вид. Он принёс меня, бессильную от ужаса, сюда и страшным голосом крикнул мне в уши:

«Ты должна оставаться безобразной, презираемой даже животными до своей смерти или пока кто-нибудь добровольно не пожелает тебя, даже в этом ужасном виде, в супруги. Так я мщу тебе и твоему гордому отцу!»

С тех пор прошло много месяцев. Одиноко и печально я живу отшельницей в этих стенах, ненавидимая миром и отвратительная даже для животных; прекрасная природа недоступна мне: ведь днём я слепа, и только когда месяц разливает на эти стены свой бледный свет, с моих глаз спадает окутывающий их покров.

Сова кончила и крылом опять утёрла глаза, потому что рассказ о своих страданиях вызвал у неё слезы.

При рассказе принцессы калиф погрузился в глубокие размышления.

— Если не всё меня обманывает, — сказал он, — то между нашими несчастьями существует таинственная связь; но где мне найти ключ к этой загадке?

Сова отвечала ему:

— О государь, и я предчувствую это, потому что однажды, в ранней юности, мне было предсказано мудрой женщиной, что аист принесёт мне большое счастье, и я, может быть, знаю, как мы могли бы спастись.

Калиф был очень изумлён и спросил, каким же путём можно спастись по её мнению.

— Волшебник, который обоих нас сделал несчастными, — сказала она, — раз в месяц приходит в эти развалины. Недалеко от этой комнаты есть зала. Там он и многие его товарищи собираются и пируют. Уже не раз я подслушивала их там. Тогда они рассказывают друг другу свои постыдные дела; быть может, в то время он произносит волшебное слово, которое вы забыли.

— Дражайшая принцесса! — воскликнул калиф. — Скажи, когда он приходит и где эта зала!

Сова минуту помолчала, а потом сказала:

— Не обижайтесь, но только под одним условием я могу исполнить ваше желание.

— Говори! Говори! — закричал Хасид. — Приказывай, для меня всё хорошо!

— Я очень хотела бы тоже быть свободной. Но это может произойти лишь тогда, когда один из вас предложит мне свою руку.

Аисты, по-видимому, были несколько смущены этим предложением, и калиф сделал своему слуге знак немного отойти с ним.

— Великий визирь, — сказал за дверью калиф, — это глупая сделка, но вы могли бы, как мне кажется, принять её.

— Как? — отвечал визирь. — Чтобы моя жена, когда я приду домой, выцарапала мне глаза? К тому же я старик, а вы ещё молоды, не женаты. Вы скорее можете отдать руку молодой, прекрасной принцессе.

— То-то и есть, — вздохнул калиф, печально опуская крылья, — кто же говорит тебе, что она молода и прекрасна? Это значит купить за глаза!

Они ещё долго уговаривали друг друга, но наконец, когда калиф увидел, что его визирь предпочитает остаться аистом, нежели жениться на сове, он решился сам исполнить условие. Сова очень обрадовалась. Она призналась им, что в лучшее время они не могли бы прийти, потому что волшебники соберутся, вероятно, в эту ночь.

Она вместе с аистами покинула комнату, чтобы вести их в ту залу. Они долго шли в тёмном коридоре; наконец из-за полуразвалившейся стены им блеснул в глаза яркий свет. Когда они подошли туда, сова посоветовала им держать себя совсем тихо. Через отверстие, у которого они стояли, они могли осмотреть большую залу. Она была украшена колоннами и великолепно убрана. Множество цветных ламп заменяли дневной свет. Посредине залы стоял круглый стол, уставленный множеством изысканных кушаний. Вокруг стола тянулся диван, на котором сидели восемь человек. В одном из этих людей аисты узнали того торговца, который продал им волшебный порошок. Его сосед пригласил его рассказать им свои новейшие дела. Он рассказал между прочим и историю калифа и его визиря.

— Какое же слово ты им задал? — спросил его другой волшебник.

— Очень трудное, латинское слово — мутабор.

V

Когда аисты у своего отверстия в стене услыхали это, они от радости почти вышли из себя. На своих длинных ногах они так быстро побежали к воротам развалин, что сова едва могла поспевать. Там растроганный калиф сказал сове:

— Спасительница моей жизни и жизни моего друга, возьми меня в супруги в знак вечной благодарности за то, что ты сделала для нас!

А затем он обернулся к востоку. Аисты трижды склонили свои длинные шеи навстречу солнцу, которое только что поднималось за горами. «Мутабор!» — воскликнули они и вмиг превратились в людей. В великой радости от вновь дарованной жизни государь и слуга смеясь и плача обнимали друг друга. Но кто опишет их изумление, когда они оглянулись? Перед ними стояла прекрасная, великолепно наряженная дама. Она с улыбкой подала калифу руку.

— Разве вы уже не узнаете свою ночную сову? — сказала она.

Это была она. Калиф был так восхищён её красотой и прелестью, что воскликнул:

— Моё величайшее счастье, что я в своё время сделался аистом!

Теперь все трое вместе направились в Багдад.

В своей одежде калиф нашёл не только коробку с волшебным порошком, но и свой кошелёк с деньгами. Поэтому в ближайшей деревне он купил всё, что было необходимо для их путешествия, и вот они скоро приехали к воротам Багдада. А там прибытие калифа возбудило большое изумление. Его выдавали за умершего, и поэтому народ был очень рад опять иметь своего возлюбленного государя.

Но тем сильнее возгорелась ненависть жителей к обманщику Мицре. Они пошли во дворец и поймали старого волшебника и его сына. Старика калиф отправил в ту самую комнату развалин, где принцесса жила совой, и велел повесить его там. А сыну, который ничего не понимал в искусствах отца, калиф предоставил выбрать, что он хочет: умереть или понюхать порошка. Когда он выбрал последнее, великий визирь подал ему коробку. Порядочная щепоть и волшебное слово калифа превратили его в аиста. Калиф велел запереть его в железную клетку и поставить её в своём саду.

Долго и весело жил калиф Хасид со своей женой принцессой. Его самыми приятными часами были всегда те, когда после обеда его посещал великий визирь. Тогда они часто говорили о своих приключениях, когда были аистами, и если калиф был очень весел, то снисходил до того, что изображал великого визиря, какой вид он имел аистом. Он важно ходил не сгибая ног взад и вперёд по комнате, курлыкал, махал руками, как крыльями, и показывал, как визирь тщетно кланялся на восток и при этом восклицал му-му. Для жены калифа и её детей это представление всегда было большой радостью; но когда калиф слишком долго курлыкал, кланялся и кричал му-му, то визирь улыбаясь грозил ему, что сообщит жене калифа, что обсуждалось за дверью принцессы ночной совы.

* * *

Когда Селим Барух окончил свой рассказ, купцы, казалось, были очень довольны им.

— Правда, послеобеденное время прошло у нас так, что мы и не заметили! — сказал один из них, открывая ковёр палатки. — Дует прохладный, вечерний ветер; мы могли бы проехать ещё хорошее расстояние.

Его товарищи согласились на это. Палатки были разобраны, и караван отправился в путь в том же порядке, в каком пришёл.

Они проехали почти всю ночь; ведь днём было душно, а ночь была прохладная и звёздная. Наконец они подъехали к удобному привалу, раскинули палатки и легли отдыхать. О незнакомце купцы заботились так, как будто он был их самым дорогим гостем. Один дал ему подушки, другой — одеяла, третий дал рабов; словом, ему прислуживали так хорошо, как будто он был дома. Когда они опять встали, наступили уже более жаркие часы дня, и они единодушно решили дождаться здесь вечера. Пообедав вместе, они опять сдвинулись ближе, и молодой купец обратился к самому старшему и сказал:

— Вчера Селим Барух доставил нам приятный послеобеденный отдых. Что, если вам, Ахмет, тоже рассказать нам что-нибудь из своей долгой жизни, которая, вероятно, может указать на много приключений, или хорошенькую сказку.

На это Ахмет некоторое время молчал, как бы колеблясь про себя — сказать ли ему то или другое или нет. Наконец он заговорил:

— Любезные друзья! Вы оказались в этом нашем путешествии верными товарищами, а Селим тоже заслуживает моего доверия. Поэтому я поделюсь с вами кое-чем из своей жизни, что обыкновенно я неохотно и не всякому рассказываю: я расскажу вам историю о корабле привидений.

Буря улеглась. От нашего корабля ничего уж не было видно, но недалеко от себя мы заметили другой корабль, к которому волны несли нас. Когда мы приблизились, я узнал тот самый корабль, который ночью пронёсся мимо нас и который навёл на капитана такой страх. Я почувствовал странный ужас перед этим кораблём. Заявление капитана, которое так страшно подтвердилось, и безлюдный вид корабля, на котором никто не показывался, как близко мы ни подплывали, как громко ни кричали, испугали меня. Однако это было нашим единственным средством спасения, поэтому мы восхвалили Пророка, который так чудесно сохранил нас.

На носу корабля свешивался длинный канат. Мы стали руками и ногами грести, чтобы схватить его. Наконец это удалось. Я ещё раз возвысил голос, но на корабле всё оставалось тихо. Тогда мы стали взбираться по канату наверх; я, как более молодой, — впереди. О ужас! Какое зрелище представилось моим глазам, когда я вступил на палубу! Пол был красен от крови; на нём лежало двадцать или тридцать трупов в турецких одеждах; у средней мачты стоял человек, богато одетый и с саблей в руке, но его лицо было бледно и искажено, а через лоб проходил большой гвоздь, которым он был прибит к мачте, и он был мёртв. Ужас сковал мои шаги, я едва смел дышать. Наконец и мой спутник взошёл наверх. И его поразил вид палубы, на которой совсем не было видно ничего живого, но лишь столько ужасных мертвецов. Наконец, помолившись в душевном страхе Пророку, мы решили пройти дальше. На каждом шагу мы оглядывались, не представится ли чего-нибудь нового, ещё ужаснее. Но всё оставалось так как было — нигде ничего живого, кроме нас и океана. Мы даже не решались громко говорить из страха, что мёртвый, пригвождённый к мачте капитан направит на нас свои неподвижные глаза или один из мертвецов повернёт голову.

Наконец мы подошли к лестнице, которая вела в трюм. Там мы невольно остановились и посмотрели друг на друга, потому что ни один не решался выразить свои мысли прямо.

— Господин, — сказал мой верный слуга, — здесь произошло что-то ужасное. Однако если даже корабль там внизу наполнен убийцами, всё-таки я предпочитаю безусловно сдаться им, чем оставаться среди этих мертвецов.

Я думал так же, как он. Мы собрались с духом и стали спускаться вниз, исполненные ожидания. Но и здесь была мёртвая тишина, и только наши шаги раздавались на лестнице. Мы стали у двери каюты. Я приложил ухо к двери и прислушался; ничего не было слышно. Я отворил. Комната представляла беспорядочный вид. Одежда, оружие и утварь — всё лежало в беспорядке. Должно быть, команда или по крайней мере капитан недавно бражничали, потому что всё было ещё разбросано. Мы пошли дальше, из помещения в помещение, из комнаты в комнату; везде мы находили чудные запасы шелка, жемчуга, сахара. При виде этого я был вне себя от радости: ведь так как на корабле никого нет, думал я, то всё можно присвоить себе. Но Ибрагим обратил моё внимание на то, что мы, вероятно, ещё очень далеко от земли, до которой одни и без человеческой помощи не сможем добраться.

Мы подкрепились кушаньями и напитками, которые нашли в изобилии, и наконец опять поднялись на палубу. Но здесь мы всё время дрожали от ужасного вида трупов. Мы решили избавиться от них и выбросить их за борт. Но как страшно нам стало, когда оказалось, что ни один труп нельзя сдвинуть с места. Они лежали на полу как заколдованные, и чтобы удалить их, пришлось бы вынимать пол палубы, а для этого у нас не было инструментов. Капитана тоже нельзя было оторвать от мачты; мы даже не могли вырвать саблю из его окоченевшей руки.

Мы провели день, печально размышляя о своём положении; когда же стала наступать ночь, я позволил старому Ибрагиму лечь спать. Сам я хотел бодрствовать на палубе, чтобы высмотреть спасение. Но когда взошла луна и я по звёздам рассчитал, что, вероятно, сейчас одиннадцатый час, мною овладел такой непреодолимый сон, что я невольно навзничь упал за бочку, которая стояла на палубе. Впрочем, это было скорее оцепенение, чем сон, потому что я ясно слышал удары моря о бок корабля и треск и свист парусов от ветра. Вдруг мне показалось, что я слышу голоса и человеческие шаги по палубе. Я хотел приподняться, чтобы посмотреть, но невидимая сила сковала мои члены — я даже не мог открыть глаза. А голоса становились всё яснее; мне казалось, будто по палубе бродит весёлый экипаж, а иногда казалось, что я слышу сильный голос командира, причём ясно слышал, как поднимали и опускали канаты и паруса. Но мало-помалу я терял сознание и впадал во всё более глубокий сон, во время которого слышал только шум оружия. Проснулся я лишь тогда, когда солнце стояло уже очень высоко и жгло мне лицо.

Я с удивлением посмотрел вокруг себя. Буря, корабль, мертвецы и то, что я слышал в эту ночь, представлялось мне сном; но когда я поднял взор, я нашёл всё как вчера. Мертвецы лежали неподвижно, неподвижен был прибитый к мачте капитан. Я посмеялся над своим сном и встал, чтобы разыскать своего старика.

Он очень задумчиво сидел в каюте.

— Господин! — воскликнул он, когда я вошёл к нему. — Я предпочёл бы лежать глубоко на дне моря, чем провести ещё ночь на этом заколдованном корабле!

Я спросил его о причине его горя, и он отвечал мне:

— Проспав несколько часов, я проснулся и услыхал, что над моей головой кто-то бегает взад и вперёд. Сперва я подумал, что это вы; но наверху бегали по крайней мере двадцать человек, притом я слышал возгласы и крики. Наконец по лестнице раздались тяжёлые шаги. Потом я ничего уж не сознавал; лишь по временам сознание на несколько минут возвращалось ко мне, и тогда я видел, что тот самый человек, который наверху пригвождён к мачте, сидит там, за тем столом, поёт и пьёт; а тот, который в ярко-красной одежде лежит на полу недалеко от него, сидит около него и пьёт вместе с ним.

Так рассказал мне мой старый слуга.

Вы можете поверить мне, друзья мои, что на душе у меня было не очень хорошо; ведь это был не обман, ведь и я отлично слышал мертвецов. Плавать в таком обществе мне было страшно. А мой Ибрагим опять погрузился в глубокую задумчивость.

— Теперь я, кажется, припомнил! — воскликнул он наконец.

Он вспомнил заклинание, которому его научил дедушка, опытный, много путешествовавший человек. Оно должно было помогать против всякой нечистой силы и колдовства; при этом он утверждал, что тот неестественный сон, который овладел нами, в следующую ночь можно отвратить, если очень усердно читать изречения из Корана.

Предложение старика мне очень понравилось. Мы со страхом стали ожидать наступления ночи. Около каюты была маленькая каморка, куда мы решили забраться. В двери мы просверлили несколько отверстий, достаточно больших, чтобы через них видеть всю каюту. Затем мы как можно лучше заперли изнутри дверь, а Ибрагим во всех четырёх углах написал имя Пророка. Так мы стали ожидать ночные ужасы. Было, вероятно, опять около одиннадцати часов, когда меня стало сильно клонить ко сну. Поэтому мой товарищ посоветовал мне прочесть несколько изречений Корана, что мне и помогло. Вдруг нам показалось, что наверху становится оживлённее: затрещали канаты, по палубе раздались шаги и можно было ясно различить голоса. В таком напряжённом ожидании мы просидели несколько минут, а затем услыхали, что по лестнице каюты кто-то спускается. Когда старик услыхал это, он начал произносить заклинание, которому его научил дедушка — заклинание против нечистой силы и колдовства:

Из поднебесья ль вы спускаетесь, Со дна ль морского поднимаетесь, В темной ли могиле вы спали, От огня ли начало вы взяли, У вас повелитель один, Аллах — ваш господин; Все вы покорны ему.

Я должен признаться, что совсем не верил в это заклинание, и у меня дыбом встали волосы, когда распахнулась дверь. Вошёл тот высокий, статный человек, которого я видел пригвождённым к мачте. Гвоздь и теперь проходил у него через мозг, но меч был вложен в ножны. За ним вошёл ещё другой, менее великолепно одетый — и его я видел лежащим наверху. У капитана, ведь это, несомненно, был он, было бледное лицо, большая чёрная борода и дико блуждающие глаза, которыми он оглядывал всю комнату. Когда он проходил мимо нашей двери, я мог видеть его совершенно ясно, а он, казалось, совсем не обращал внимания на дверь, которая скрывала нас.

Оба сели за стол, стоявший посредине каюты, и громко, почти крича, заговорили между собой на незнакомом языке. Они становились всё шумнее и сердитее, пока наконец капитан не ударил кулаком по столу, так что комната задрожала. Другой с диким смехом вскочил и сделал капитану знак следовать за ним. Капитан встал, выхватил из ножен саблю, и оба оставили комнату. Когда они ушли, мы вздохнули свободнее; но нашему страху ещё долго не было конца. На палубе становилось всё шумнее и шумнее. Послышалось торопливое беганье взад и вперёд, крик, смех и вопли. Наконец поднялся поистине адский шум, так что мы думали, что палуба со всеми парусами упадёт на нас, бряцание оружия и крик — и вдруг наступила глубокая тишина. Когда мы спустя много часов решились взойти наверх, мы нашли всё по-прежнему: ни один труп не лежал иначе, нежели раньше. Все были неподвижны, как деревянные.

Так мы пробыли на корабле несколько дней. Он шёл всё на восток, туда, где по моему расчёту должна была лежать земля; но если даже днём он проходил много миль, то ночью, по-видимому, всегда возвращался назад, потому что, когда всходило солнце, мы находились всегда опять на том же месте. Мы могли объяснить себе это не иначе как тем, что мертвецы каждую ночь на всех парусах плыли назад. Чтобы предотвратить это, мы до наступления ночи убрали все паруса и прибегли к тому же средству, как у двери в каюте: мы написали на пергаменте имя Пророка, а также заклинание дедушки, и привязали его к собранным парусам. Мы со страхом стали ожидать в своей каморке последствий. Нечистая сила неистовствовала на этот раз, казалось, ещё злобнее; но на другое утро паруса были ещё скатаны, как мы их оставили. В течение дня мы поднимали лишь столько парусов, сколько было необходимо, чтобы корабль тихо плыл дальше, и таким образом в пять дней прошли хорошее расстояние.

Наконец утром шестого дня мы на незначительном расстоянии заметили землю и возблагодарили Аллаха и его Пророка за своё чудесное спасение. Этот день и следующую ночь мы плыли у берега, а на седьмое утро нам показалось, что недалеко виднеется город. С большим трудом мы бросили в море якорь, который тотчас захватил землю, спустили маленькую лодку, стоявшую на палубе, и изо всей силы стали грести к городу. Спустя полчаса мы вошли в реку, которая вливалась в море, и вступили на берег. В городских воротах мы осведомились, как называется город, и узнали, что это индийский город, недалеко от того места, куда я сперва хотел ехать. Мы отправились в караван-сарай[7] и подкрепились после своего путешествия, исполненного приключений. Там же я стал спрашивать о каком-нибудь мудром и разумном человеке, давая хозяину понять, что я хотел бы иметь такого, который немного понимает в колдовстве. Он повёл меня в отдалённую улицу, к невзрачному дому, постучался, и меня впустили, с указанием, что я должен спросить Мулея.

В доме навстречу ко мне вышел старый человечек с седой бородою и длинным носом. Он спросил, что мне надо. Я сказал ему, что ищу мудрого Мулея, и он отвечал мне, что это он сам. Я спросил у него совета, что мне сделать с мертвецами и как мне взяться за дело, чтобы снять их с корабля. Он отвечал мне, что люди на корабле, вероятно, заколдованы за какое-нибудь злодеяние относительно моря. Он думает, что колдовство будет разрушено, если принести их на землю, а это можно сделать только вырвав доски, на которых они лежат. По всей правде и справедливости корабль вместе со всеми товарами принадлежит мне, потому что я, так сказать, нашёл его, но я должен всё держать в большой тайне и сделать ему от своего избытка маленький подарок. За это он своими рабами поможет мне убрать мертвецов. Я обещал щедро наградить его, и с пятью рабами, снабжёнными топорами и пилами, мы отправились в дорогу. По дороге волшебник Мулей очень хвалил нашу счастливую выдумку обёртывать паруса изречениями Корана. Он сказал, что это было единственным средством нашего спасения.

Когда мы прибыли на корабль, было ещё довольно рано. Мы все тотчас же принялись за дело, и через час в челноке уже лежали четыре трупа. Некоторые из рабов должны были отвезти их на землю, чтобы там зарыть их. Вернувшись, они рассказали, что мертвецы избавили от труда погребать их, рассыпавшись в пыль, как только их положили на землю. Мы продолжали отпиливать мертвецов, и до вечера все они были свезены на землю. Наконец на борту никого больше не было, кроме пригвождённого к, мачте. Мы напрасно старались вытащить из дерева гвоздь, никакая сила не могла подвинуть его даже на волос. Я не знал, что делать — нельзя же было срубить мачту, чтобы отвезти её на землю! Но в этом затруднении помог Мулей. Он быстро велел рабу съездить на берег и привезти горшок земли. Когда горшок был привезён, волшебник произнёс над ним таинственные слова и высыпал землю на голову мертвеца. Последний тотчас открыл глаза и глубоко вздохнул, а на лбу из раны от гвоздя потекла кровь. Теперь мы легко вытащили гвоздь, и раненый упал на руки одного из рабов.

— Кто привёз меня сюда? — спросил он, немного придя, по-видимому, в чувство.

Мулей указал на меня, и я подошёл к нему.

— Благодарю тебя, неизвестный чужестранец, ты избавил меня от долгих мучений. Уже пятьдесят лет моё тело плавает по этим волнам, а моя душа была осуждена каждую ночь возвращаться в него. Но теперь моя голова коснулась земли, и я, примирившись, могу наконец пойти к своим отцам.

Я попросил его сказать всё-таки нам, как он дошёл до этого ужасного состояния, и он сказал:

— Пятьдесят лет тому назад я был могущественным, знатным человеком и жил в Алжире; страсть к наживе заставила меня снарядить корабль и заняться морским разбоем. Я продолжал это занятие уже много времени, и вот однажды на острове Занте я взял на корабль дервиша[8], который хотел ехать даром. Я и мои товарищи были грубыми людьми и не уважали святости этого человека; я даже насмехался над ним. А когда он однажды, в святом рвении, упрекнул меня моим грешным образом жизни, ночью в каюте, когда я со своим штурманом много выпил, — мною овладел гнев.

Взбешённый тем, что сказал мне дервиш и чего я не позволил бы сказать мне ни одному султану[9], я бросился на палубу и вонзил ему в грудь свой кинжал. Умирая, он проклял меня и мой экипаж, чтобы нам не умирать и не жить, до тех пор, пока мы не положим своей головы на землю. Дервиш умер, мы выбросили его в море и осмеяли его угрозы. Но его слова исполнились ещё в ту же ночь. Часть моего экипажа возмутилась против меня. Борьба шла со страшной яростью, пока мои приверженцы не полегли, а я не был пригвождён к мачте. Но и мятежники погибли от ран, и скоро мой корабль был только большой могилой. У меня тоже помутились глаза, остановилось дыхание. Я думал, что умру. Но это было только оцепенение, которое сковало меня. На следующую ночь, в тот самый час, когда мы бросили дервиша в море, я и все мои товарищи проснулись. Жизнь возвратилась к нам, но мы могли делать и говорить только то, что говорили и делали в ту ночь. Так мы плаваем уже пятьдесят лет, не можем ни жить ни умереть; в самом деле, как мы могли достигнуть земли? С безумной радостью мы всегда плыли на всех парусах в бурю, надеясь разбиться наконец об утёс и сложить усталую голову на дне моря. Это нам не удавалось. Но теперь я умру. Ещё раз благодарю тебя, неведомый спаситель! Если сокровища могут наградить тебя, то в знак благодарности возьми мой корабль!

Сказав это, капитан склонил свою голову и умер. И он, как и его товарищи, тотчас же рассыпался в пыль. Мы собрали её в ящичек и зарыли на берегу, а из города я взял работников, которые привели мой корабль в хорошее состояние. С большой выгодой обменяв товары, бывшие у меня на корабле, на другие, я нанял матросов, щедро одарил своего друга Мулея и отплыл в своё отечество. Но я сделал крюк, приставая ко многим островам и странам и вынося свои товары на рынок. Пророк благословил моё предприятие. Спустя три четверти года я приехал в Бальсору вдвое богаче, чем сделал меня умерший капитан. Мои сограждане были изумлены моими богатствами и моим счастьем и не сомневались в том, что я нашёл алмазную долину знаменитого путешественника Синдбада. Я оставил их в этой уверенности, но с этих пор молодые люди Бальсоры, едва достигнув восемнадцати лет, должны были отправляться по свету, чтобы подобно мне составить своё счастье. А я живу спокойно и мирно и каждые пять лет совершаю путешествие в Мекку, чтобы в святом месте благодарить Аллаха за его благословение и просить за капитана и его людей, чтобы Он принял их в свой рай.

* * *

На другой день путь каравана продолжался без задержки. Когда купцы отдохнули на привале, незнакомец Селим заговорил с Мулеем, самым младшим из купцов:

— Вы, конечно, самый молодой из нас, но вы всегда веселы и наверно знаете какую-нибудь хорошую, забавную повесть. Расскажите её, чтобы после дневного зноя она оживила нас!

— Я, пожалуй, рассказал бы вам что-нибудь, — отвечал Мулей, — что могло бы позабавить вас, но юности во всём подобает скромность, поэтому мои старшие спутники должны иметь преимущество. Цалейкос всегда так угрюм и замкнут — не расскажет ли он нам, что сделало его жизнь такой суровой? Может быть, мы в состоянии облегчить его горе, если оно есть у него. Ведь мы охотно служим своему брату, даже если он другой веры.

Названный Мулеем человек был греческим купцом средних лет, красивым и сильным, но очень угрюмым. Хотя он был неверным, то есть не мусульманином, однако его спутники любили его, потому что он всем своим поведением внушал им уважение и доверие. У него была, впрочем, только одна рука, и некоторые из его товарищей предполагали, что, может быть, потеря руки делает его таким угрюмым.

На откровенный вопрос Мулея Цалейкос отвечал:

— Я очень польщён вашим доверием. У меня нет никакого горя, по крайней мере такого, в котором вы, даже при лучшем желании, можете помочь мне. Но так как Мулей, кажется, упрекает меня в угрюмости, то я кое-что расскажу вам, что должно оправдать меня, если я кажусь угрюмее других. Вы видите, что я потерял левую руку. Её нет у меня не от рождения, я лишился её в самые ужасные дни своей жизни. Есть ли у меня причина быть со времени тех дней угрюмее, чем это следует в моем положении, или я не прав, — вы можете судить.

Я сначала немного испугался, потому что он так внезапно возник передо мной, но тотчас же опять успокоился и сказал:

— Если вы призывали меня сюда, то говорите, что вам угодно!

Красный Плащ повернулся и медленно сказал:

— Следуй за мной!

Мне стало немного жутко одному идти с этим незнакомцем. Я остановился и сказал:

— О нет, любезный, не угодно ли вам прежде сказать мне куда; нельзя ли вам также немного показать мне своё лицо, чтобы мне видеть — добро ли вы замышляете со мной.

Но Красный Плащ, по-видимому, не обратил на это внимания.

— Если ты не хочешь, Цалейкос, то оставайся! — отвечал он и пошёл дальше.

Тогда я вспыхнул и с гневом воскликнул:

— Вы думаете, что я позволю всякому дураку издеваться надо мной и буду напрасно ждать в эту холодную ночь!

В три прыжка я настиг его, схватил за плащ и закричал ещё громче, положив другую руку на саблю. Но плащ остался у меня в руке, а незнакомец исчез за ближайшим углом. Мой гнев мало-помалу улёгся. У меня был плащ, и он уж должен был дать мне ключ к этому удивительному приключению. Я надел его и пошёл своей дорогой домой. Едва я отошёл на сто шагов, как кто-то проскользнул близко от меня и прошептал на франкском языке:

— Берегитесь, граф, сегодня ночью совсем ничего нельзя сделать.

Но прежде чем я мог оглянуться, этот неизвестный уже пробежал, и я увидел только тень, скользившую по домам. Я понял, что это восклицание относилось к плащу, а не ко мне, однако и оно не объяснило мне дела.

На другое утро я стал обдумывать что делать. Сначала я намеревался объявить о плаще, как будто я его нашёл; но незнакомец мог получить его через третье лицо, и дело тогда не разъяснилось бы. Раздумывая об этом, я стал ближе осматривать плащ. Он был из тяжёлого генуэзского бархата пурпурно-красного цвета, оторочен мехом и богато вышит золотом. Великолепный вид плаща навёл меня на одну мысль, которую я и решил исполнить.

Я принёс его в лавку и выставил на продажу, но назначил за него очень высокую цену. Я был уверен, что не найду покупателя. При этом моею целью было пристально оглядывать каждого, кто спросит этот мех; ведь я среди тысяч узнал бы наружность незнакомца, которую после потери плаща видел хотя лишь мельком, но ясно. Находилось много охотников купить плащ, необыкновенная красота которого привлекала к себе все взоры, но ни один даже отдалённо не походил на незнакомца и ни один не хотел заплатить за плащ высокую цену в двести цехинов. При этом меня поражало, что на мои вопросы тому или другому покупателю, неужели во Флоренции нет другого такого плаща, все отвечали «нет» и уверяли, что никогда не видели такой дорогой и со вкусом сделанной работы.

Наступил уже вечер, когда наконец пришёл молодой человек, уже часто бывавший у меня и даже сегодня много предлагавший за плащ. Он бросил на стол кошелёк с цехинами и воскликнул:

— Ей-богу, Цалейкос, я должен иметь твой плащ, хотя бы из-за этого мне пришлось сделаться нищим!

В то же время он начал пересчитывать свои золотые. Я был в большом затруднении, ведь я вывесил плащ только затем, чтобы, может быть, привлечь к нему взоры своего незнакомца, а теперь явился молодой глупец, чтобы заплатить огромную цену. Но что мне оставалось делать? Я уступил, потому что, с другой стороны, мне была приятна мысль так хорошо вознаградить себя за ночное приключение. Юноша надел плащ и пошёл, но на пороге он опять обернулся, сорвал бумагу, прикреплённую к плащу, бросил её мне и сказал:

— Здесь, Цалейкос, что-то висит, что, вероятно, не относится к плащу.

Я равнодушно взял записку, но в ней было написано:

Я стоял как поражённый громом. Итак, я сам потерял своё счастье и совсем не достиг своей цели! Недолго раздумывая я быстро схватил двести цехинов, бросился за тем, кто купил плащ, и сказал:

— Возьмите свои цехины назад, любезный друг, и оставьте мне плащ, мне никак нельзя отдать его.

Сначала он счёл это за шутку. Когда же он заметил, что это серьёзно, то возмутился моим требованием, обругал меня дураком, и вот дело дошло наконец до драки. Но я был так счастлив, что в драке сорвал с него плащ и уже хотел убежать с ним, когда молодой человек позвал на помощь полицию и потащил меня с собою в суд. Судья был очень изумлён его жалобой и присудил плащ моему противнику. Но я стал предлагать юноше двадцать, пятьдесят, восемьдесят, даже сто цехинов сверх его двухсот, если он отдаст мне плащ. Чего не могли сделать мои просьбы, то сделало моё золото. Он взял мои цехины, а я торжествуя ушёл с плащом и должен был допустить, чтобы меня во всей Флоренции сочли за помешанного. Но мнение людей мне было совершенно безразлично, ведь я лучше их знал, что ещё наживу на этой торговле.

Я с нетерпением ожидал ночи. В то же самое время, как вчера, я пошёл, с плащом под мышкой, на Ponte Vecchio. С последним ударом колокола ко мне из мрака подошла какая-то фигура. Это, несомненно, был вчерашний человек.

— У тебя плащ? — спросил он меня.

— Да, господин, — отвечал я, — но он стоил мне сто цехинов наличными.

— Я знаю это, — спокойно сказал он, — смотри, здесь четыреста.

Он подошёл со мной к широким перилам моста и стал отсчитывать золотые. Их было четыреста, они великолепно блестели при лунном свете, и их блеск радовал моё сердце. Увы! Оно не предчувствовало, что это будет его последней радостью. Я сунул деньги в карман и затем хотел хорошенько разглядеть и доброго незнакомца, но у него на лице была маска, из-под которой на меня страшно сверкали тёмные глаза.

— Благодарю вас, господин, за вашу доброту, — сказал я ему, — чего вы теперь потребуете от меня? Но я вам заранее говорю, что это не должно быть чем-нибудь незаконным.

— Излишняя забота, — отвечал он, накинув плащ на плечи. — Мне нужна ваша помощь как врача, но не для живого, а для мёртвого.

— Как это может быть? — воскликнул я с огромным удивлением.

— Я с сестрой приехал из далёких стран, — начал он рассказывать и в то же время сделал мне знак следовать за ним. — Здесь я жил с ней у одного друга моего дома. Вчера моя сестра скоропостижно умерла от болезни, и родственники хотят завтра похоронить её. Но по старинному обычаю нашей семьи все должны покоиться в могиле отцов; многие, умершие в чужой стране, всё-таки были забальзамированы и покоятся там. Поэтому её тело я отдаю своим родственникам, а отцу должен привезти по крайней мере голову его дочери, чтобы ему ещё раз взглянуть на неё.

Хотя этот обычай отрезать головы любимых родственников показался мне немного ужасным, но из опасения оскорбить незнакомца я ничего не решился возразить на это. Поэтому я сказал ему, что хорошо знаком с бальзамированием мёртвых, и попросил его вести меня к умершей. Однако я не мог удержаться, чтобы не спросить, почему же всё это должно произойти так таинственно и ночью. Он отвечал мне, что его родственники, которые считают его намерение ужасным, днём ни за что не допустили бы этого, но раз голова будет отнята, им ничего уж нельзя будет сказать. Он, конечно, мог бы принести мне голову, но естественное чувство удерживает его самому отнять её.

Между тем мы подошли к большому, великолепному дому. Мой спутник указал мне на него, как на цель нашей ночной прогулки. Мы прошли мимо главных ворот дома, вошли в маленькую калитку, которую незнакомец тщательно затворил за собой, и затем в темноте стали подниматься по узкой винтовой лестнице. Она вела в слабо освещённый коридор; из него мы прошли в комнату, освещённую висевшей на потолке лампой.

В этой комнате стояла кровать, на которой лежал труп. Незнакомец отвернул лицо и хотел, по-видимому, скрыть слезы. Он указал на кровать, велел мне хорошо и скоро исполнить своё дело и опять вышел за дверь.

Я вынул нож, который, как врач, всегда носил при себе, и приблизился к кровати. От трупа была видна только голова, но она была так прекрасна, что мною невольно овладело искреннее сожаление. Темные волосы спускались длинными косами, лицо было бледно, глаза закрыты. Сперва я сделал на коже надрез, как это делают врачи, когда отрезают какой-нибудь член. Потом взял самый острый нож и одним взмахом перерезал горло. Но какой ужас! Покойница открыла глаза и тотчас же опять закрыла — она, по-видимому, только теперь с глубоким вздохом испустила дух. В то же время на меня из раны брызнула струя тёплой крови. Я убедился, что умертвил несчастную. Ведь было несомненно, что она умерла, так как от этой раны нет спасения. Несколько минут я стоял в страхе, смущённый происшедшим. Обманул ли меня Красный Плащ или, может быть, сестра была только в летаргическом сне? Последнее казалось мне вероятнее. Но я не смел сказать брату умершей, что, может быть, менее быстрый надрез разбудил бы её не умерщвляя, и поэтому хотел совершенно отделить голову; но умирающая простонала ещё раз, с болезненным движением вытянулась и умерла. Тогда мною овладел ужас и дрожа от него я бросился из комнаты. Но в коридоре было темно, потому что лампа была погашена. От моего спутника уж не было и следов, и я должен был в темноте наугад пробираться около стены, чтобы дойти до лестницы. Наконец я нашёл её и то падая, то скользя спустился вниз. И внизу никого не было, дверь была только притворена. Я вздохнул свободнее, когда оказался на улице, — ведь в доме мне стало совсем страшно. Пришпориваемый страхом, я побежал в своё жилище и зарылся в подушки постели, чтобы забыть то ужасное, что я сделал. Но сон бежал от меня и только утром я опять приободрился и успокоился. Мне казалось невероятным, что человек, склонивший меня на этот нечестивый поступок, каким он представлялся мне теперь, выдаст меня. Я решил тотчас же идти в лавку к своему делу и принять, насколько возможно, беззаботный вид. Но увы! Новое обстоятельство, которое я только теперь заметил, ещё увеличило моё горе. У меня не хватало шапки и пояса, а также ножа. Я не знал наверно, оставил ли я их в комнате убитой или же потерял во время своего бегства. К сожалению, первое казалось мне более вероятным и, следовательно, меня, убийцу, могли найти.

В обычное время я открыл свою лавку. Ко мне подошёл мой сосед, как он обыкновенно делал это каждое утро, потому что был разговорчивым человеком.

— Эй, что вы скажете об ужасном происшествии, — начал он, — случившемся сегодня ночью?

Я сделал вид, будто ничего не знаю.

— Как, неужели вы не знаете того, чем занят весь город? Не знаете, что прекраснейший цветок Флоренции, дочь губернатора Бианка убита в эту ночь? Ах, я видел, как ещё вчера она такой весёлой проезжала со своим женихом по улицам; ведь сегодня у них была бы свадьба!

Каждое слово соседа кололо меня в сердце. И как часто повторялась моя пытка — ведь каждый покупатель рассказывал мне это происшествие и всегда один ужаснее другого, однако никто не мог рассказать так ужасно, как я сам видел. Около полудня в лавку вошёл полицейский и попросил меня удалить людей.

— Синьор Цалейкос, — сказал он, вынимая вещи, которых я хватился, — эти вещи вам принадлежат?

Я подумал, не отречься ли мне от них; но увидев через полуоткрытую дверь своего хозяина и нескольких знакомых, которые могли, пожалуй, свидетельствовать против меня, я решил не ухудшать дела ещё ложью и признал показанные мне вещи. Полицейский попросил меня следовать за ним и привёл меня в большое здание, в котором я скоро узнал тюрьму. Там он указал мне место заключения до суда.

Моё положение было ужасно, когда я в уединении стал раздумывать о нём. Мысль, что я убил, хотя и невольно, всё возвращалась. При этом я не мог скрыть от себя, что блеск золота омрачил мои чувства: иначе я не мог бы так слепо пойти в ловушку. Через два часа после ареста меня вывели из тюрьмы. Мы спустились по нескольким лестницам и затем пришли в большую залу. Там около длинного стола, покрытого черным сукном, сидели двенадцать человек, большей частью старики. По бокам залы возвышались скамьи, наполненные знатнейшими лицами Флоренции. На галереях, пристроенных вверху, густой толпой стояли зрители. Когда я подошёл к чёрному столу, поднялся человек с мрачным, печальным лицом. Это был губернатор. Он сказал собравшимся, что, как отец, он не может судить в этом деле и на этот раз уступает своё место старейшему из сенаторов. Старейший из сенаторов был по крайней мере девяноста лет. Он стоял сгорбившись, его виски были покрыты тонкими белыми волосами, но глаза ещё пылали огнём, а голос был силен и твёрд. Он стал спрашивать меня, сознаюсь ли я в убийстве. Я попросил его выслушать меня и без страха и внятным голосом рассказал то, что сделал и что знал. Я заметил, что губернатор во время моего рассказа то бледнел, то краснел, а когда я кончил, он с бешенством вскочил.

— Как, несчастный! — крикнул он мне. — Так ты ещё хочешь свалить на другого преступление, которое совершил из алчности?

Сенатор упрекнул его за это вмешательство, так как он добровольно отказался от своего права. Притом совсем не доказано, что я совершил злодеяние из алчности, ведь и по его собственному показанию у убитой ничего не было украдено. Мало того, сенатор пошёл ещё дальше. Он объявил губернатору, что он должен дать отчёт о прежней жизни своей дочери; ведь только таким образом можно решить, правду ли я сказал или нет. Вместе с тем он на сегодня отменил суд, чтобы познакомиться, как он сказал, с бумагами умершей, которые ему передаст губернатор. Я был опять отведён в тюрьму, где печально провёл день, весь поглощённый горячим желанием, чтобы открылась хоть какая-нибудь связь между умершей и таинственным Красным Плащом.

На другой день я с надеждой вошёл в зал суда. На столе лежали несколько писем. Старый сенатор спросил меня, мой ли это почерк. Я посмотрел на письма и нашёл, что они, должно быть, написаны той же рукой, как те две записки, которые я получил. Я высказал это сенаторам, но они, по-видимому, не обратили на это внимания и отвечали, что я мог написать и, должно быть, написал то и другое, потому что подпись на письмах, несомненно, Ц, начальная буква моего имени. А письма содержали угрозы умершей и всячески предостерегали её от свадьбы, к которой она готовилась.

По-видимому, губернатор дал странные объяснения относительно моей личности, потому что с этого дня со мной стали обращаться недоверчивее и строже. В своё оправдание я сослался на бумаги, которые должны оказаться в моей комнате, но мне сказали, что там искали и ничего не нашли. Таким образом, в конце этого судебного дня у меня исчезла всякая надежда, и когда я на третий день был опять приведён в зал суда, мне прочли приговор, по которому я, уличённый в умышленном убийстве, был присуждён к смерти.

Так вот до чего я дошёл! Покинутый всем, что мне было ещё дорого на земле, вдали от родины, я во цвете лет должен был невинно умереть под топором!

Вечером этого ужасного дня, решившего мою участь, я одиноко сидел в тюрьме. Мои надежды погибли, мои грустные мысли были обращены к смерти. Вдруг дверь моей тюрьмы отворилась, и вошёл человек, который долго молча смотрел на меня.

— Так я опять встречаю тебя, Цалейкос? — сказал он.

При тусклом свете своей лампы я не узнал его, но звук его голоса пробудил во мне старые воспоминания. Это был Валетти, один из тех немногих друзей, которых я знал в городе Париже во время своих занятий. Он сказал, что случайно приехал во Флоренцию, где его отец живёт знатным человеком, услыхал о моей истории и пришёл, чтобы ещё раз увидеть меня и от меня самого узнать, как я мог так тяжко провиниться. Я рассказал ему всю историю. Он, казалось, очень удивился ей и заклинал меня всё сказать ему, своему единственному другу, и не покидать этот свет с ложью. Я поклялся ему самой дорогой для меня клятвой, что сказал правду и что надо мной не тяготеет никакой другой вины, кроме той, что, ослеплённый блеском золота, я не постиг неправдоподобности рассказа незнакомца.

— Так ты не знал Бианки? — спросил он.

Я уверял его, что никогда не видел её. Тогда Валетти стал рассказывать мне, что в этом деле есть глубокая тайна, что губернатор очень поспешно произнёс надо мной приговор, а в народе появился слух, что я уже давно знал Бианку и умертвил её из мести за её брак с другим. Я заметил ему, что всё это соответствует Красному Плащу, но я ничем не могу доказать его участие в этом деле. Валетти рыдая обнял меня и обещал мне сделать всё, чтобы по крайней мере спасти мою жизнь. У меня было мало надежды, но я знал, что Валетти умный и сведущий в законах человек и что он сделает всё, чтобы спасти меня.

Два долгих дня я был в неизвестности. Наконец явился и Валетти.

— Я приношу утешение, хотя и печальное. Ты будешь жив и будешь свободен, но потеряешь руку.

Тронутый этим, я благодарил друга за свою жизнь. Он сказал мне, что губернатор был неумолим и не позволил снова расследовать дело, но чтобы не показаться несправедливым, он согласился наконец сообразовать моё наказание с наказанием, постановленным в книгах флорентийской истории, если в них найдётся подобный случай. Тогда Валетти и его отец стали день и ночь читать старые книги и наконец нашли случай, вполне подобный моему. В книгах приговор гласит: ему должно отрубить левую руку, отобрать его имущество, а самого его навсегда изгнать. Таково теперь и моё наказание, и я должен готовиться к тому мучительному часу, который ожидает меня.

Я не стану изображать вам этот ужасный час, когда я на открытой площади положил на плаху свою руку, когда моя собственная кровь ручьём полилась на меня!

Валетти принял меня в свой дом, пока я не выздоровел, а потом великодушно снабдил меня деньгами на дорогу; ведь всё, что я приобрёл себе с таким трудом, стало добычей суда. Из Флоренции я поехал на Сицилию, а оттуда с первым кораблём, который застал, в Константинополь. Мои надежды были обращены на ту сумму, которую я передал своему другу, причём я просил его позволить мне жить у него. Как я изумился, когда он спросил меня, почему же я не еду в свой дом! Он сказал мне, что какой-то иностранец купил на моё имя дом в греческом квартале и при этом говорил соседям, что скоро и я сам приеду. Я тотчас же вместе с другом пошёл туда и был с радостью принят всеми старыми знакомыми. Старый купец дал мне письмо, которое оставил у него человек, купивший для меня дом.

Я стал читать его:

«Цалейкос! Две руки готовы неутомимо хлопотать, чтобы ты не чувствовал потери одной! Дом, который ты видишь, и всё, что есть в нём, — твоё. Тебе ежегодно будут доставлять столько, что среди своего народа ты будешь принадлежать к богатым. Да простишь ты тому, кто несчастнее тебя!»

Я мог предполагать, кто написал это, а купец на мой вопрос сказал мне, что этого человека он принял за франка и что он был одет в красный плащ. Я узнал достаточно и сознался, что незнакомец, должно быть, не вполне всё-таки лишён благородства. В моем новом доме всё было устроено наилучшим образом, даже был подвал с лучшими товарами, чем я когда-либо имел. С тех пор прошло десять лет; больше по старой привычке, чем по необходимости, я продолжаю свои торговые поездки, но той страны, где я стал таким несчастным, я никогда уж не видал. С тех пор я каждый год получал тысячу золотых; но хотя мне и отрадно сознавать, что тот несчастный благороден, однако он не может искупить скорбь моей души, потому что во мне вечно живёт ужасный образ убитой Бианки.

* * *

Цалейкос, греческий купец, окончил свой рассказ. Остальные с большим участием слушали его; особенно, казалось, был тронут им незнакомец. Он несколько раз глубоко вздыхал, а Мулею показалось даже, что раз у него на глазах были слезы. Они ещё долго беседовали об этой истории.

— И вы не проклинаете того неизвестного, который так гнусно лишил вас столь благородного члена вашего тела, который даже подверг опасности вашу жизнь? — спросил незнакомец.

— Конечно, прежде были минуты, — отвечал грек, — когда моё сердце обвиняло его перед Богом, за то что он навлёк на меня это горе и отравил мою жизнь, но я находил утешение в вере отцов, а она повелевает мне любить своих врагов; притом он, может быть, ещё несчастнее меня.

— Вы благородный человек! — воскликнул тронутый незнакомец и пожал греку руку.

Но начальник стражи прервал их беседу. Он с озабоченным видом вошёл в палатку и сообщил, что здесь не следует отдыхать, потому что в этом месте караваны обыкновенно подвергаются нападению и его стражам даже кажется, что вдали видны несколько всадников.

Купцы были очень смущены этим известием, а незнакомец Селим удивился их смущению, заметив, что при такой хорошей защите им нечего бояться шайки разбойничьих арабов.

— Да, господин, — возразил ему начальник стражи. — Если бы это был только такой сброд, то можно было бы без опасения лечь отдохнуть, но с некоторого времени опять появимся страшный Орбазан, и поэтому следует быть осторожнее.

Незнакомец спросил, кто же этот Орбазан, и Ахмет, старый купец, отвечал ему:

— Среди народа существуют разные сказания об этом удивительном человеке. Одни считают его сверхчеловеческим существом, потому что он часто выдерживает борьбу с пятью-шестью воинами сразу, другие считают его храбрым франком, которого в эту страну привело несчастье; но прежде всего верно только то, что он проклятый разбойник и вор.

— Этого вы не можете утверждать, — возразил ему Леза, один из купцов. — Хотя он и разбойник, но он всё-таки благородный человек. Таким он показал себя моему брату, и этот пример я мог бы рассказать вам. Всю свою шайку он сделал порядочными людьми, и пока он рыщет по пустыне, не смеет показаться никакая другая шайка. Притом он не грабит, как другие, а берет только деньги за охрану караванов, и кто добровольно заплатил ему, тот едет дальше благополучно, потому что Орбазан — господин пустыни.

Так говорили между собой в палатке путники, а стража, расставленная вокруг места привала, начала беспокоиться. На расстоянии получаса показалась довольно значительная кучка вооружённых всадников; они ехали, по-видимому, прямо к лагерю. Поэтому один из людей стражи пошёл в палатку известить, что они, вероятно, подвергнутся нападению. Купцы стали совещаться между собой, что им делать: идти ли навстречу всадникам или подождать нападения.

Ахмет и двое старших купцов желали последнего, а пылкий Мулей и Цалейкос требовали первого и призывали к себе на помощь незнакомца. Он же спокойно вынул из-за пояса маленький голубой платок с красными звёздами, привязал его к копью и велел одному из рабов воткнуть копье над палаткой. Он ручается своей жизнью, говорил он, что, увидев этот знак, всадники спокойно проедут мимо. Мулей не верил в успех, но раб воткнул копье над палаткой. Между тем все находившиеся в лагере взялись за оружие и с напряжённым ожиданием смотрели на всадников. Но последние заметили, по-видимому, знак над палаткой; они сразу свернули со своего направления к лагерю и, сделав большой полукруг, пронеслись в стороне.

Удивлённые путники несколько мгновений стояли и смотрели то на всадников, то на незнакомца. А он равнодушно, как будто ничего не произошло, стоял перед палаткой и смотрел на равнину. Наконец Мулей прервал молчание.

— Кто ты, могущественный незнакомец, — воскликнул он, — ты, который знаком укрощает дикие орды пустыни?

— Вы считаете моё искусство выше, чем оно есть, — отвечал Селим Барух. — Я запасся этим знаком, когда убежал из плена, а что он должен показывать — я сам не знаю. Знаю только то, что путешествующий с этим знаком находится под могущественной защитой.

Купцы благодарили незнакомца и называли его своим спасителем. Действительно, число всадников было так велико, что караван, вероятно, не смог бы оказать сопротивление.

Теперь они с облегчённым сердцем улеглись отдыхать; когда же солнце стало заходить и по песчаной равнине пронёсся вечерний ветер, они выступили в путь и поехали дальше.

На следующий день они сделали привал на расстоянии одного дня пути от конца пустыни. Когда путники опять собрались в большой палатке, купец Леза заговорил:

— Я вчера сказал вам, что страшный Орбазан — благородный человек; позвольте мне сегодня доказать вам это рассказом о приключениях моего брата. Мой отец жил в Акаре. У него были трое детей. Я был самым старшим, брат и сестра было гораздо моложе меня. Когда мне было двадцать лет, брат моего отца призвал меня к себе. Он назначил меня наследником своего имущества с условием, чтобы я оставался при нём до его смерти. Но он достиг глубокой старости, так что я только два года тому назад вернулся на родину и ничего не знал о том, какая ужасная судьба постигла мой дом и как милостивый Аллах отвратил её.

Мустафа предался немому отчаянию. Отцовское проклятие, по-видимому, уже теперь исполнялось над несчастным, и как он мог надеяться спасти свою сестру и Зораиду, если, лишённый всех средств, он мог употребить для их освобождения только свою жалкую жизнь. Проехав около часа Мустафа и его немые спутники свернули в небольшую долину. Долина была окаймлена высокими деревьями; мягкий темно-зелёный луг и ручей, протекавший посредине его, манили к отдыху. Действительно, Мустафа увидел пятнадцать — двадцать раскинутых там палаток. К колышкам палаток были привязаны верблюды и красивые лошади, а из одной палатки раздавалась весёлая мелодия цитры и двух прекрасных мужских голосов. Моему брату показалось, что люди, выбравшие себе для лагеря такое весёлое местечко, не могут замышлять против него никакого зла, и поэтому он без боязни последовал призыву своих проводников, которые, развязав его верёвки, сделали ему знак сойти с лошади.

Его привели в палатку; она была больше остальных и внутри красиво, почти изящно убрана. Великолепные вышитые золотом подушки, тканые ковры и позолоченные курильницы где-нибудь в другом месте указывали бы на богатство и довольство, а здесь они казались только смелой добычей. На одной из подушек сидел старый, маленький человек; у него было безобразное лицо, смуглая и блестящая кожа, а неприятная черта злобной хитрости в глазах и рот делали его вид противным. Хотя этот человек старался придать себе некоторую важность, однако Мустафа скоро заметил, что не для него палатка так богато украшена, а разговор его проводников подтверждал, по-видимому, его замечание.

— Где атаман? — спросили они у карлика.

— На маленькой охоте, — отвечал он, — но он поручил мне занимать его место.

— Это он не умно сделал, — возразил один из разбойников, — потому что скоро надо решить: умереть ли этой собаке или заплатить выкуп, а это атаман знает лучше тебя.

Маленький человек с сознанием своего достоинства встал и вытянулся, чтобы концом руки достать ухо своего противника, потому что, по-видимому, хотел отомстить ему ударом; но увидев, что его усилие бесплодно, он начал браниться (правда, и другие не оставались у него в долгу), так что палатка задрожала от их спора. Вдруг дверь палатки растворилась и вошёл высокий, статный человек, молодой и прекрасный, как персидский принц. Его одежда и оружие, кроме богато украшенного кинжала и блестящей сабли, было скромно и просто, но его строгий взор, вся его наружность внушали уважение, не возбуждая страха.

— Кто это смеет затевать спор в моей палатке? — крикнул он перепугавшимся разбойникам.

Некоторое время в палатке царила глубокая тишина. Наконец один из тех, которые привели Мустафу, рассказал, как это произошло. Тогда лицо атамана, казалось, покраснело от гнева.

— Когда это я сажал тебя на своё место, презренный Гассан? — страшным голосом крикнул он.

Карлик съёжился от страха, так что стал казаться ещё гораздо меньше, чем прежде, и скользнул к двери палатки. Достаточно было одного удара ногою, чтобы он большим странным прыжком вылетел за дверь.

Когда карлик исчез, три человека подвели Мустафу к хозяину палатки, который между тем лёг на подушки.

— Вот мы привели того, кого ты приказал нам поймать.

Атаман долго смотрел на пойманного и затем сказал:

— Зулиейкский паша![16] Твоя собственная совесть скажет тебе, почему ты стоишь перед Орбазаном.

Услыхав это, мой брат бросился перед ним на колени и отвечал:

— Господин! Ты, кажется, ошибаешься. Я бедный неудачник, а не паша, которого ты ищешь!

Все в палатке были изумлены этой речью. Но хозяин сказал:

— Тебе мало может помочь твоё притворство, потому что я приведу к тебе людей, которые хорошо знают тебя.

Он велел привести Зулейму. В палатку привели старую женщину, которая на вопрос, не узнает ли она в моем брате зулиейкского пашу, отвечала:

— Конечно! Клянусь могилой Пророка, это паша, а никто другой.

— Видишь, негодный, как не удалась твоя малодушная хитрость? — гневно заговорил атаман. — Ты для меня слишком жалок, чтобы я испачкал твоей кровью свой хороший кинжал; но завтра, когда взойдёт солнце, я привяжу тебя к хвосту своего коня и буду скакать с тобой по лесам, до тех пор, пока оно не скроется за холмы Зулиейка!

Тогда мой бедный брат упал духом.

— Это проклятие моего жестокого отца подвергает меня позорной смерти! — воскликнул он плача. — И ты погибла, милая сестра, и ты, Зораида!

— Твоё притворство не поможет тебе, — сказал один из разбойников, связывая ему за спину руки. — Убирайся из палатки, потому что атаман кусает себе губы и посматривает на свой кинжал. Если ты хочешь прожить ещё одну ночь, то уходи!

Когда разбойники собрались увести моего брата из палатки, они встретили трёх других, которые гнали перед собою пленника. Они вошли вместе с ним.

— Вот мы привели пашу, как ты велел нам! — сказали они и подвели пленника к подушке атамана.

Когда пленника вели, мой брат имел случай рассмотреть его и сам поразился сходством между собой и этим человеком; только лицо у того было смуглее и борода чернее. Атаман, по-видимому, был очень изумлён появлением второго пленника.

— Кто же из вас настоящий? — спросил он, смотря то на моего брата, то на другого человека.

— Если ты подразумеваешь зулиейкского пашу, — отвечал гордым тоном пленник, — то это я!

Атаман долго смотрел на него своим строгим, страшным взглядом, а затем молча сделал знак увести пашу. После этого он подошёл к моему брату, разрезал кинжалом его верёвки и сделал ему знак сесть к нему на подушку.

— Мне жаль, незнакомец, — сказал он, — что я принял тебя за того негодяя; но припиши это непостижимой воле неба, которая привела тебя в руки моих братьев именно в час, предназначенный для погибели того нечестивца.

Мой брат стал просить у него одной-единственной милости — тотчас же позволить ему опять ехать дальше, потому что всякое промедление может сделаться для него гибельным. Атаман осведомился о его спешных делах, и когда Мустафа всё рассказал ему, он стал уговаривать брата остаться на эту ночь в его палатке: он и его конь нуждаются в отдыхе, а на следующий день он покажет ему дорогу, которая в полтора дня приведёт его в Бальсору. Мой брат согласился, был прекрасно угощён и до утра спокойно спал в палатке разбойника.

Проснувшись, Мустафа увидел, что он совершенно один в палатке, но за занавесом палатки он услыхал голоса, которые принадлежали, по-видимому, хозяину палатки и маленькому смуглому человеку. Он немного прислушался и к своему великому ужасу услыхал, что карлик настоятельно предлагает другому умертвить незнакомца, потому что он может всех выдать, если будет освобождён.

Мустафа тотчас заметил, что карлик ненавидит его; ведь он был причиной того, что вчера с карликом так дурно обошлись. Атаман, по-видимому, несколько минут раздумывал.

— Нет, — сказал он, — он мой гость, а право гостеприимства для меня священно, к тому он не похож на того, кто может выдать нас.

Сказав так, он откинул занавес и вошёл.

— Да будет с тобою мир, Мустафа! — сказал он. — Давай отведаем утреннего напитка, а потом готовься к отъезду!

Он подал моему брату чашу с шербетом. Напившись, они взнуздали лошадей, и поистине с облегчённым сердцем вскочил Мустафа на лошадь. Скоро они оставили палатки позади себя, а затем направились по широкой тропинке, которая вела в лес. Атаман рассказал моему брату, что тот паша, которого они поймали на охоте, обещал им терпеть их в своей области и не причинять им вреда; но несколько недель тому назад он поймал одного из их самых храбрых людей и после ужаснейших мучений велел повесить. Он долго подстерегал пашу, и уже сегодня паша должен умереть. Мустафа не смел ничего возразить на это: он был рад, что сам ушёл невредимым.

В конце леса атаман остановил лошадь, подробно описал моему брату дорогу, пожал ему на прощание руку и сказал:

— Мустафа, ты странным образом сделался гостем разбойника Орбазана. Я не хочу требовать у тебя не выдавать того, что ты видел и слышал. Ты несправедливо испытал страх смерти, и я должен вознаградить тебя. Возьми на память этот кинжал! Если тебе нужна будет помощь, то пришли его мне, и я поспешу помочь тебе. А этот кошелёк, может быть, пригодится тебе в пути.

Мой брат поблагодарил его за великодушие и взял кинжал, но от кошелька отказался. Орбазан ещё раз пожал ему руку, бросил кошелёк на землю и с быстротой вихря помчался в лес. Когда Мустафа увидел, что ему уж не догнать разбойника, он слез, чтобы поднять кошелёк, и испугался большого великодушия своего гостеприимного друга, так как кошелёк содержал много золота. Он поблагодарил Аллаха за своё спасение, поручил его милости благородного разбойника и затем весело поехал дальше по дороге в Бальсору.

Здесь Леза замолчал и вопросительно посмотрел на старого купца Ахмета.

— Нет, если это так, — сказал последний, — то я охотно исправлю своё суждение об Орбазане. Правда, с твоим братом он поступил прекрасно!

— Он поступил как честный мусульманин! — воскликнул Мулей. — Но я надеюсь, что этим ты не кончил своего рассказа; ведь, как мне кажется, мы все желаем слушать дальше, что случилось с твоим братом и освободил ли он твою сестру Фатьму и прекрасную Зораиду!

— Если это вам не надоедает, то я охотно расскажу дальше, — сказал Леза, — потому что история моего брата действительно полна приключений и вообще чудесна.

В полдень на седьмой день после отъезда Мустафа въехал в ворота Бальсоры. Только что остановившись в караван-сарае он спросил, когда начнётся торг рабами, который здесь происходит ежегодно. Но он получил ужасный ответ, что опоздал на два дня. Его опозданию выразили сожаление и рассказали ему, что он много потерял, потому что ещё в последний день торговли прибыли две рабыни такой великой красоты, что привлекли к себе взоры всех покупателей. Из-за них порядком спорили и бились, и они, конечно, были проданы, притом за какую-то столь высокую цену, что её не мог испугаться только их теперешний господин. Мустафа подробнее осведомился о рабынях, и у него не оставалось никакого сомнения, что это те несчастные, которых он ищет. Он узнал также, что человек, купивший их обеих, живёт от Бальсоры на расстоянии сорока часов езды, что его зовут Тиули-Кос, что это знатный, богатый, но уже пожилой человек, который раньше был капудан-пашой[17] султана, а теперь со своими накопленными богатствами удалился на покой.

Сначала Мустафа хотел тотчас же опять сесть на лошадь, чтобы поспешить вслед за Тиули-Косом, который мог быть впереди его только на один день. Но сообразив, что он один ведь ничего не может сделать могущественному путешественнику и ещё меньше может отнять у него добычу, он стал придумывать другой план и скоро нашёл его. Сходство с зулиейкским пашой, которое едва не стало так опасно для него, навело его на мысль отправиться под этим именем в дом Тиули-Коса и таким образом решиться на попытку спасти обеих несчастных девушек. Поэтому он нанял нескольких слуг с лошадьми, в чём ему отлично пригодились деньги Орбазана, закупил для себя и своих слуг великолепные одежды и отправился в путь к замку Тиули.

Через пять дней Мустафа приехал к этому замку. Он лежал на прекрасной равнине и был окружён кольцом высоких стен, над которыми здания возвышались лишь очень мало. Прибыв туда, Мустафа выкрасил волосы и бороду в чёрный цвет, а лицо вымазал соком какого-то растения, который придал ему смуглый цвет, совершенно такой, как у того паши. Затем он послал одного из своих слуг в замок и велел от имени зулиейкского паши просить ночлега. Скоро слуга вернулся и с ним четверо прекрасно одетых рабов, которые взяли лошадь Мустафы под уздцы и повели во двор замка. Там они помогли самому ему сойти с лошади, а четверо других рабов повели его по широкой мраморной лестнице к Тиули.

Тиули, старый весельчак, принял моего брата почтительно и велел подать ему самое лучшее, что мог приготовить его повар. После обеда Мустафа мало-помалу перевёл разговор на новых рабынь, и Тиули стал расхваливать их красоту и сожалел только, что они всегда так печальны, но думал, что это скоро пройдёт. Мой брат был очень доволен этим приёмом и лёг отдыхать с прекраснейшими надеждами.

Он проспал, вероятно, около часа, когда его разбудил свет лампы, который ослепительно падал в глаза. Приподнявшись, он подумал, что ещё видит сон, потому что перед ним стоял с лампой в руке тот маленький смуглый человек из палатки Орбазана. Его широкий рот был искривлён отвратительной улыбкой. Мустафа ущипнул себя за руку, дёрнул за нос, чтобы убедиться, проснулся ли он, но видение по-прежнему оставалось.

— Чего тебе надо у моей постели? — воскликнул Мустафа, опомнившись от своего изумления.

— Не беспокойтесь же так, господин! — сказал карлик. — Я отлично догадался, ради чего вы приехали сюда, притом мне было ещё очень памятно ваше почтенное лицо; но право, если бы я собственными руками не помогал вешать пашу, то вы, может быть, обманули бы и меня. А теперь я здесь затем, чтобы предложить вам один вопрос.

— Прежде всего скажи, как ты попал сюда, — возразил ему Мустафа, взбешённый тем, что его так быстро узнали.

— Это я скажу вам, — отвечал карлик. — Я не мог дольше ладить с атаманом, почему и бежал; а собственно, ты, Мустафа, был причиной нашей ссоры. За это ты должен дать мне в жёны свою сестру, а я помогу вам убежать; если ты не отдашь её, то я пойду к своему новому господину и кое-что расскажу ему о новом паше.

Мустафа был вне себя от ужаса и бешенства. Теперь, когда он уверенно считал себя у цели своих желаний, суждено было явиться этому несчастному и разрушить их. Было только одно средство, которое могло спасти его план: он должен был убить маленькое страшилище. Поэтому он одним прыжком бросился с кровати на карлика, но последний, вероятно предчувствуя нечто подобное, уронил лампу, так что она погасла, и в темноте отскочил, убийственно закричав о помощи.

Теперь Мустафа находился в затруднительном положении. В эту минуту он должен был отказаться от девушек и думать только о собственном спасении, поэтому он подошёл к окну, чтобы посмотреть, нельзя ли ему убежать. До земли было довольно далеко, а на другой стороне стояла высокая стена, которую нужно было перелезть. Он в раздумье стоял у окна, когда услыхал множество голосов, приближающихся к его комнате. Они были уже у двери, когда он в отчаянии схватил свой кинжал и одежду и выбросился в окно. Падение было жестоко, но он чувствовал, что ничего не сломал. Поэтому он вскочил и побежал к стене, которая окружала двор, поднялся, к изумлению своих преследователей, наверх и скоро очутился на свободе.

Он бежал, пока не достиг небольшого леса, где в изнеможении бросился на землю. Здесь он стал обдумывать, что делать. Своих лошадей и слуг он должен был оставить, но деньги, которые носил в поясе, спас. Его изобретательная голова скоро указала ему другой путь к спасению. Он пошёл по лесу дальше, пока не пришёл к деревне, где за ничтожную цену купил лошадь, которая скоро привезла его в город. Там он стал спрашивать врача, и ему посоветовали одного старого, опытного человека. Несколькими золотыми Мустафа склонил его сообщить ему лекарство, наводящее подобный смерти сон, который можно было бы мгновенно прекратить каким-нибудь другим средством. Когда он овладел этим средством, он купил себе длинную фальшивую бороду, чёрный плащ и разных баночек и склянок, так что хорошо мог представить странствующего врача, нагрузил свои вещи на осла и опять отправился в замок Тиули-Коса. Он мог быть уверен, что на этот раз его не узнают, потому что борода так изменила его, что он едва сам себя узнавал.

Приехав к Тиули, он велел доложить о себе как о враче Хакаманкабудибабе, и случилось так, как он рассчитывал. Чудесное имя чрезвычайно отрекомендовало его старому дураку, так что он тотчас пригласил его к обеду. Хакаманкабудибаба явился к Тиули, и старик, побеседовав с ним едва час, решил подвергнуть лечению мудрого врача всех своих рабынь. Мустафа едва смог скрыть свою радость, что теперь опять увидит возлюбленную сестру, и с бьющимся сердцем последовал за Тиули, который повёл его в сераль[18]. Они пришли в прекрасно убранную комнату, в которой, однако, никого не было.

— Хамбаба или как тебя звать, милый врач, — сказал Тиули-Кос, — смотри-ка на то отверстие в стене! Там каждая из моих рабынь высунет руку, и ты сможешь тогда исследовать: болен или здоров пульс.

Мустафа мог возражать что угодно, — ему не дали видеть рабынь, но Тиули согласился всякий раз говорить ему, как они обыкновенно чувствовали себя прежде. Затем Тиули вынул из-за пояса длинную записку и громким голосом начал поодиночке вызывать своих рабынь, после чего из стены каждый раз высовывалась рука и врач исследовал пульс. Было прочитано уже шесть имён, и все были объявлены здоровыми. Седьмою Тиули назвал Фатьму, и из-за стены выскользнула маленькая, белая ручка. Дрожа от радости, Мустафа схватил эту руку и с значительной миной объявил её серьёзно больной. Тиули сделался очень озабоченным и велел своему мудрому Хакаманкабудибабе скорее приготовить для неё лекарство. Врач вышел и написал на маленькой записке:

«Фатьма! Я спасу тебя, если ты решишься принять лекарство, которое на два дня сделает тебя мёртвой. Я владею средством опять привести тебя к жизни. Если ты хочешь, то скажи только, что питье не помогло, и это будет для меня знаком, что ты на мой план соглашаешься».

Вскоре он вернулся в комнату, где его ожидал Тиули. Он принёс с собой безвредное питье, ещё раз пощупал у больной Фатьмы пульс и в то же время сунул ей под браслет записку, а питье подал ей через отверстие в стене. Тиули, казалось, был очень озабочен за Фатьму и осмотр остальных рабынь отложил до более удобного времени. Когда он вместе с Мустафой покинул комнату, то сказал печальным тоном:

— Хадибаба, скажи откровенно, что ты думаешь о болезни Фатьмы?

Хакаманкабудибаба отвечал с глубоким вздохом:

— Ах, господин, да дарует тебе Пророк утешение! У неё изнурительная лихорадка, которая может, пожалуй, отправить её на тот свет.

Тогда Тиули разразился гневом:

— Что ты говоришь, проклятая собака, а не врач? Она, за которую я дал две тысячи золотых, должна умереть, как корова? Знай, что если ты не спасёшь её, то я отрублю тебе голову!

Мой брат заметил, что сделал глупость, и опять подал Тиули надежду. Когда они ещё говорили так, из сераля пришёл чёрный раб сказать врачу, что питье не помогло.

— Употреби всё своё искусство, Хакамдабабельба, или как ты подписываешься, я заплачу тебе, что ты захочешь! — кричал Тиули-Кос, почти воя от страха потерять со смертью рабыни столько золота.

— Я дам ей настойку, которая избавит её от всякого недуга, — отвечал мнимый врач.

— Да! да! дай ей скорее настойку! — рыдал старый Тиули.

Обрадованный Мустафа принёс свой усыпляющий напиток. Отдав его чёрному рабу и показав, сколько нужно принять сразу, он пошёл к Тиули сказать, что ему надо набрать у озера ещё некоторых целебных трав, и поспешил за ворота. У озера, которое было недалеко от замка, он снял свою фальшивую одежду и бросил её в воду, так что она забавно поплыла, а сам спрятался в кустах, дождался там ночи и тогда пробрался в склеп при замке Тиули.

Не прошло, вероятно, и часа, как Мустафы не было в замке, когда Тиули принесли ужасное известие, что его рабыня Фатьма находится при смерти. Он послал на озеро, чтобы скорей привести врача, но его посланные вернулись одни и рассказали ему, что бедный врач упал в воду и утонул — видно, как его чёрный плащ плавает посредине озера, а по временам из воды показывается его почтенная борода. Когда Тиули не видел уж никакого спасения, он стал проклинать себя и весь свет, рвать на себе бороду и биться головой об стену. Но всё это не могло помочь, и Фатьма скоро испустила дух на руках остальных женщин. Услыхав известие о её смерти, Тиули приказал скорее сделать гроб, потому что не мог выносить в доме покойника, и велел отнести труп в склеп. Носильщики принесли туда гроб, поскорее опустили его и убежали, потому что услыхали стоны и вздохи в других гробах.

Мустафа, спрятавшийся за гробами и оттуда обративший в бегство носильщиков гроба, вышел и зажёг лампу, которую с этой целью принёс с собой. Затем он вынул пузырёк, содержавший пробуждающее лекарство, и поднял крышку с гроба Фатьмы. Но какой ужас охватил его, когда при свете лампы ему показались совершенно незнакомые черты лица! В гробу лежала не сестра моя и не Зораида, а совершенно другая. Ему нужно было много времени, чтобы опомниться от нового удара судьбы. Наконец сострадание превозмогло его гнев. Он открыл свой пузырёк и влил мёртвой лекарство. Она вздохнула, открыла глаза и, казалось, долго раздумывала, где она. Наконец она вспомнила случившееся, встала из гроба и бросилась к ногам Мустафы.

— Как мне благодарить тебя, доброе существо, — воскликнула она, — за то, что ты освободил меня из моего ужасного плена!

Мустафа прервал её изъявления благодарности вопросом, как же это произошло, что спасена она, а не его сестра Фатьма. Она изумлённо посмотрела на него.

— Только теперь мне становится ясным моё спасение, которое прежде мне было непонятно, — отвечала она. — Знай, что в том замке меня звали Фатьмой и мне ты отдал и свою записку, и спасительное питье.

Мой брат потребовал у спасённой рабыни дать ему сведения о его сестре и Зораиде и узнал, что обе они находятся в замке, но, по обыкновению Тиули, получили другие имена: теперь их зовут Мирза и Нурмагаль. Когда Фатьма, спасённая рабыня, увидела, что мой брат так поражён этой ошибкой, она стала ободрять его и обещала сказать ему средство, как можно всё-таки спасти обеих девушек. Ободрённый этой мыслью, Мустафа возымел новую надежду. Он попросил Фатьму назвать ему это средство, и она сказала:

— Хотя я только пять месяцев была рабыней Тиули, однако с самого начала думала о спасении, но для меня одной оно было слишком трудно. На внутреннем дворе замка ты, вероятно, заметил фонтан, который выбрасывает воду из десяти труб. Этот фонтан бросился мне в глаза, я вспомнила, что в доме своего отца я видела такой же, к которому вода притекала через обширный водопровод. Чтобы узнать, так же ли построен этот фонтан, я однажды стала расхваливать перед Тиули его великолепие и спросила, кто его строил. «Я сам построил его, — отвечал он, — и то, что ты видишь здесь, ещё пустяки: вода течёт сюда из ручья по крайней мере за тысячу шагов и проходит по сводчатому водопроводу высотой по меньшей мере в человеческий рост; и всё это я сам устроил». Услышав это, я часто стала желать только на одно мгновение иметь мужскую силу, чтобы вынуть камень из стенки фонтана, — тогда я могла бы бежать куда захотела. Я укажу тебе этот водопровод; через него ты сможешь проникнуть ночью в замок и освободить тех рабынь. Но ты должен иметь с собой по крайней мере ещё двух человек, чтобы осилить рабов, которые ночью стерегут сераль.

Так говорила Фатьма, а мой брат Мустафа, хотя уже дважды обманывался в своих надеждах, ещё раз собрался с духом и надеялся с помощью Аллаха привести в исполнение план рабыни. Он обещал ей позаботиться о её дальнейшем отъезде на родину, если она поможет ему проникнуть в замок. Но его заботила ещё одна мысль: откуда достать двух или трёх верных помощников. Тогда он вспомнил кинжал Орбазана и данное им обещание поспешить к нему на помощь, когда будет нужно; поэтому он вместе с Фатьмой вышел из склепа, чтобы отыскать знаменитого разбойника.

В том самом городе, где он превратился во врача, он на последние деньги купил коня и поселил Фатьму у одной бедной женщины в предместье. Сам он поспешил к тем горам, где в первый раз встретил Орбазана, и через три дня приехал туда. Скоро он опять нашёл те палатки и неожиданно вошёл к Орбазану, который дружески приветствовал его. Мустафа рассказал ему о своих неудавшихся попытках, причём суровый Орбазан иногда не мог удержаться от смеха, особенно когда представлял себе врача Хакаманкабудибабу. Но изменой карлика он был взбешён и поклялся собственноручно повесить его, где бы ни нашёл его. А моему брату он обещал быть готовым на помощь тотчас же, как только он подкрепится после пути. Поэтому на ночь Мустафа опять остался в палатке Орбазана, а с первой утренней зарей они выехали, и Орбазан взял с собой трёх человек из своих самых храбрых людей, на хороших лошадях и хорошо вооружённых. Они поехали быстро и через два дня прибыли в тот маленький город, где Мустафа оставил спасённую Фатьму. Оттуда они вместе с ней поехали дальше к небольшому лесу, откуда на незначительном расстоянии можно было видеть замок Тиули; там они расположились, чтобы дождаться ночи. Как только стемнело, они, по указаниям Фатьмы, стали красться к ручью, где начинался водопровод, и скоро нашли его. Здесь они оставили Фатьму и одного слугу с конями и приготовились спускаться. Но прежде чем они спустились, Фатьма ещё раз подробно повторила им, что через фонтан они придут на внутренний двор замка, там направо и налево в углу две башни, и за шестой дверью, считая от башни направо, находятся Фатьма и Зораида, охраняемые двумя черными рабами. Запасшись оружием и ломами, Мустафа, Орбазан и двое других разбойников спустились в водопровод; хотя они почти до пояса погрузились в воду, но тем не менее бодро пошли вперёд. Через полчаса они пришли к самому фонтану и тотчас же взялись за свои ломы. Стена была толстая и крепкая, но не могла долго противостоять соединённым силам четырёх человек. Скоро они пробили отверстие, достаточно большое, чтобы можно было удобно пролезть. Сперва пролез Орбазан и помог пролезть другим. Когда все они были на дворе, они стали осматривать находившуюся перед ними сторону замка, чтобы разыскать описанную дверь. Но они не были согласны, какая это дверь, потому что, считая от правой башни к левой, нашли заделанную дверь и не знали, пропускала её Фатьма или тоже считала. Но Орбазан не стал долго раздумывать.

— Мой добрый меч откроет мне всякую дверь! — воскликнул он и подошёл к шестой двери, а другие последовали за ним.

Они открыли дверь и нашли шестерых чёрных рабов, которые лежали на полу и спали. Увидев, что попали не в ту дверь, они уже хотели опять потихоньку уйти, как в углу приподнялась какая-то фигура и хорошо знакомым голосом закричала о помощи. Это был карлик из лагеря Орбазана. Но ещё прежде чем чернокожие узнали хорошенько, что с ними случилось, Орбазан бросился на карлика, разорвал свой пояс, заткнул ему рот и связал руки за спиной. Потом он обратился к рабам, из которых некоторые уже были наполовину связаны Мустафой и двумя другими, и помог совершенно одолеть их. Рабам приставили к груди кинжалы и спросили, где Нурмагаль и Мирза. Они признались, что девушки в соседней комнате. Мустафа бросился в эту комнату и встретил Фатьму и Зораиду, которых разбудил шум. Они быстро собрали свои украшения и платья и последовали за Мустафой.

Между тем оба разбойника предлагали Орбазану награбить, что найдётся, но он запретил им это и сказал:

— Про Орбазана не должны говорить, что он ночью влезает в дома красть золото!

Мустафа и спасённые девушки быстро пролезли в водопровод, а Орбазан обещал тотчас же последовать за ними.

Когда они спускались в водопровод, Орбазан и один из разбойников взяли карлика и вывели его на двор; здесь они обвязали вокруг его шеи шёлковый шнурок, взятый ими для этого с собой, и повесили его на самом высоком шпице фонтана. Наказав так измену несчастного, они сами тоже спустились в водопровод и последовали за Мустафой. Обе девушки со слезами благодарили своего великодушного спасителя Орбазана, а он торопил их, так как было очень вероятно, что Тиули велит преследовать их по всем направлениям.

На другой день Мустафа и спасённые девушки с глубоким умилением расстались с Орбазаном. Право, они никогда не забудут его! А Фатьма, освобождённая рабыня, отправилась в Бальсору, чтобы там сесть на корабль и уехать на родину.

После короткого и приятного путешествия мои родственники прибыли домой. Радость свидания чуть не убила моего старого отца. На другой день после их приезда он устроил большое торжество, в котором принимал участие весь город. Мой брат должен был рассказать свою историю перед большим собранием родственников и друзей, и они единогласно хвалили его и благородного разбойника.

А когда мой брат кончил, отец встал и подвёл к нему Зораиду.

— Так я снимаю, — сказал он торжественным голосом, — своё проклятие с твоей головы! Возьми Зораиду как награду, которую ты завоевал себе своим неутомимым усердием; прими моё отцовское благословение, и пусть у нашего города никогда не будет недостатка в людях, подобных тебе в братской любви, уме и усердии!

* * *

Караван достиг конца пустыни, и путники радостно приветствовали зелёные лужайки и густолиственные деревья — они много дней были лишены их прелестного вида. Караван-сарай, который они выбрали себе для ночлега, лежал в прекрасной долине, и хотя в нём было мало удобств и прохлады, однако всё общество стало веселее и откровеннее чем когда-либо: ведь мысль, что они избавились от опасностей и лишений, сопряжённых с путешествием по пустыне, раскрыла все сердца и настроила душу к шуткам и веселью. Мулей, молодой, весёлый купец, стал танцевать комические танцы и при этом пел песни, которые даже у серьёзного грека Цалейкоса вызывали улыбку. Мало того, что он развеселил своих товарищей танцами и игрой, он ещё преподнёс им обещанный рассказ и, отдохнув от своих прыжков, стал рассказывать так…

Когда Мук поднялся по лестнице, он встретил ту старую женщину, которая выглядывала в окно. Она сердито посмотрела на него и спросила, что ему нужно.

— Ведь ты всех приглашала к своей каше, — отвечал Маленький Мук, — а я очень голоден и поэтому тоже пришёл.

Старуха громко засмеялась и сказала:

— Откуда же ты пришёл, чудак? Весь город знает, что я варю кашу только для своих милых кошек, и иногда, как ты видишь, приглашаю в их общество соседей.

Маленький Мук рассказал старой женщине, как тяжело ему пришлось после смерти отца, и стал просить её дать ему сегодня поесть вместе с её кошками. Старуха, которой понравился чистосердечный рассказ малютки, позволила ему быть её гостем и вдоволь дала ему поесть и попить. Когда он насытился и подкрепился, она долго глядела на него и затем сказала:

— Маленький Мук, оставайся у меня на службе! У тебя будет пустяшная работа и очень хорошее содержание.

Мук, которому понравилась кошачья каша, согласился и таким образом стал слугой госпожи Ахавци. У него была лёгкая, но странная служба. У госпожи Ахавци были два кота и четыре кошки; Маленький Мук должен был каждое утро чесать им шерсть и натирать их драгоценными мазями. Если хозяйка уходила, он должен был присматривать за ними; когда они ели, он подавал им блюда, а ночью укладывал их на шёлковые подушки и укутывал бархатными одеялами. В доме были ещё несколько маленьких собак; им он тоже должен был прислуживать, но с ними было не так много хлопот, как с кошками, с которыми госпожа Ахавци обращалась, как с собственными детьми. Впрочем, Мук вёл такую же одинокую жизнь, как в доме своего отца, потому что, кроме госпожи, он целый день видел только собак и кошек. Некоторое время Маленькому Муку жилось вполне хорошо: у него всегда была еда и мало работы, а старая госпожа, по-видимому, была очень довольна им. Но мало-помалу кошки стали шаловливыми: когда старуха уходила, они как бешеные начинали прыгать по комнатам, разбрасывали все вещи и разбивали много прекрасной посуды, которая попадалась им. А услыхав, что хозяйка идёт по лестнице, они залезали на свои подушки и как ни в чём не бывало виляли хвостами. Видя свои комнаты опустошёнными, госпожа Ахавци сердилась и всё сваливала на Мука. Он мог как угодно уверять её в своей невиновности, — она верила своим кошкам, которые так невинно смотрели, больше, чем своему слуге.

Маленький Мук был очень огорчён, что и здесь не нашёл своего счастья, и про себя решил оставить службу у госпожи Ахавци. Но так как при первом своём путешествии он испытал, как плохо жить без денег, то решил каким-нибудь образом получить плату, которую его повелительница всегда обещала ему, но никогда не давала. В доме госпожи Ахавци находилась комната, которая всегда была заперта и внутренность которой Мук никогда не видал. Но он слышал, что хозяйка часто возится в ней, и очень охотно узнал бы, что она там спрятала. Когда он стал думать о деньгах для путешествия, ему пришло в голову, что там, может быть, спрятаны сокровища хозяйки. Но дверь всегда была крепко заперта, и поэтому он никогда не мог пробраться к сокровищам.

Однажды утром, когда госпожа Ахавци ушла, одна из собачек, с которой хозяйка обращалась всегда очень грубо, но у которой Мук разными дружескими услугами приобрёл большое расположение, стала дёргать его за широкие шаровары и при этом вела себя так, как если бы Мук должен был следовать за ней. Мук, который охотно играл с собаками, пошёл за ней, и что же! — собачка привела его в спальню госпожи Ахавци к маленькой двери, которой он прежде никогда там не замечал; дверь была полуоткрыта. Собачка вошла, а Мук последовал за ней, и как радостно он был поражён, увидев, что находится в той комнате, которая уже давно была целью его желаний. Он стал везде осматривать, нельзя ли найти денег, но ничего не находил. Кругом были только старые платья и причудливой формы сосуды. Один из этих сосудов привлёк к себе его особенное внимание. Он был из хрусталя и на нём были вырезаны прекрасные фигуры. Мук поднял его и стал поворачивать во все стороны. О ужас! Он не заметил, что у сосуда была неплотно прилегавшая к нему крышка. Крышка упала и разбилась на тысячу кусков.

Маленький Мук долго стоял помертвевшим от ужаса. Теперь его судьба была решена, теперь он должен был убежать, а то старуха убьёт его. Путешествие Мука было тотчас же решено, и он только ещё раз осмотрелся, нельзя ли воспользоваться для него чем-нибудь из пожитков госпожи Ахавци. Ему попалась на глаза пара ужасно больших туфель. Они, правда, были некрасивы, но его собственные уже не могли выдержать пути. Эти туфли привлекали его также своей величиной; ведь если они будут у него на ногах, то, наверно, все люди увидят, что он вышел из детских лет. Итак, он быстро снял свои туфельки и въехал в большие туфли. Тросточка, с прекрасно вырезанной львиной головой, тоже, как ему показалось, стояла в углу совсем напрасно; поэтому он взял её с собой и поспешил из комнаты. Затем он пошёл в свою комнату, надел плащик, повязал отцовский тюрбан, сунул кинжал за пояс и быстро, как только его несли ноги, побежал из дома и из города. За городом он, из страха перед старухой, бежал всё дальше, пока от усталости почти уж не мог бежать. Во всю свою жизнь он не ходил так быстро; ему даже казалось, что он совсем не может остановиться: какая-то невидимая сила увлекала его. Наконец он заметил, что, должно быть, в туфлях есть что-то особенное, потому что они стремились всё дальше и тащили его с собой. Он всячески пробовал остановиться, но это не удавалось. Выбившись из сил, он закричал сам себе, как кричат лошадям: «Тпру, тпру!» Туфли остановились, и Мук в изнеможении бросился на землю. Туфли необыкновенно обрадовали его. Таким образом он хоть что-нибудь приобрёл своей службой, что во всяком случае могло помочь ему в его путешествии за счастьем. Несмотря на свою радость, он от изнеможения заснул, потому что его тельце, которому приходилось носить такую тяжёлую голову, не могло много выдержать. Во сне ему явилась собачка, которая в доме госпожи Ахавци доставила ему туфли, и сказала:

«Милый Мук, ты ещё не вполне знаешь употребление туфель; знай, что если ты в них трижды повернёшься на каблуке, то можешь лететь, куда только захочешь; а палочкой ты можешь находить сокровища: где зарыто золото, там она трижды ударит по земле, а где серебро — дважды».

Так снилось Маленькому Муку. Проснувшись, он стал размышлять о чудесном сне и решил сейчас же сделать пробу. Он надел туфли, приподнял ногу и начал повёртываться на каблуке. Но кто когда-нибудь пробовал три раза подряд сделать этот фокус в неимоверно широких туфлях, тот не удивится, что это Маленькому Муку не сразу удалось, особенно если вспомнить, что тяжёлая голова перевешивала его то на ту, то на другую сторону.

Несколько раз бедный малютка здорово падал на нос; однако он не боялся повторять свою попытку и наконец она удалась. Он как колесо завертелся на каблуке, захотел лететь в ближайший большой город, и — туфли поднялись в воздух и с быстротой ветра полетели через облака! Ещё прежде чем Маленький Мук смог опомниться, как это с ним произошло, он уже находился на большой площади, где было построено много лавок и бесчисленное множество людей суетливо бегали взад и вперёд. Он стал прохаживаться в толпе, но скоро счёл более благоразумным отправиться на пустынную улицу, потому что на площади то ему кто-нибудь наступал на туфли и он почти падал, то он своим торчавшим сбоку длинным кинжалом толкал того или другого и едва избегал побоев.

Теперь Маленький Мук стал серьёзно раздумывать, что он может предпринять, чтобы заработать себе немного денег. У него, правда, была палочка, которая указывала ему зарытые сокровища, но где ему сейчас найти место с зарытым золотом или серебром? Пожалуй, в крайности он мог бы показывать себя за деньги, но для этого он был всё-таки слишком горд. Наконец ему пришла в голову быстрота его ног. «Мои туфли, — подумал он, — пожалуй, могут доставить мне пропитание». Он решил наняться скороходом. А так как он мог надеяться, что за такую службу правитель этого города заплатит всего лучше, то он разузнал, где находится дворец. У ворот дворца стояла стража, которая спросила его, что он здесь ищет. На его ответ, что он ищет службу, его отослали к надсмотрщику рабов. Мук изложил ему своё желание и попросил его доставить ему службу в королевских гонцах.

Надсмотрщик смерил его глазами с головы до ног и сказал:

— Как, с твоими ножками, которые едва ли длиннее пяди, ты хочешь сделаться королевским скороходом? Пошёл прочь, я здесь не затем, чтобы забавляться со всяким дураком!

Но Маленький Мук стал уверять его, что вполне серьёзно говорит о своём предложении и хотел бы состязаться с самым быстрым гонцом. Это надсмотрщику показалось очень смешным. Он велел Муку приготовиться к вечеру для состязания в беге, отвёл его на кухню и позаботился, чтобы Муку дали как следует поесть и попить. А сам он отправился к королю и рассказал ему о Маленьком Муке и его предложении. Король был весёлым человеком, и поэтому ему понравилось, что надсмотрщик рабов для забавы удержал Маленького Мука. Он приказал на большом лугу, за дворцом, сделать приготовления, чтобы всему двору с удобством можно было видеть состязание в беге, и ещё раз поручил надсмотрщику иметь о карлике большое попечение. Король рассказал своим принцам и принцессам, какое зрелище они будут иметь в этот вечер. Те пересказали это своим слугам, и когда настал вечер, все были в напряжённом ожидании, и все, у кого были ноги, высыпали на луг, где были устроены подмостки, чтобы видеть бег хвастливого карлика.

Когда король и его сыновья и дочери заняли места на подмостках, на луг вышел Маленький Мук и сделал высоким господам чрезвычайно грациозный поклон. Когда они увидели малютку, раздался всеобщий радостный крик: такой фигуры там ещё никогда не видали. Тельце с огромной головой, плащик и широкие шаровары, длинный кинжал за широким поясом, маленькие ножки в широких туфлях — нет, видеть это было слишком забавно, чтобы громко не посмеяться! Но смех не смутил Маленького Мука. Он гордо стоял, опираясь на палочку, и ожидал своего соперника. Надсмотрщик рабов, по собственному желанию Мука, выбрал самого лучшего бегуна. Вот он вышел, стал рядом с карликом, и оба ожидали знака. Тогда принцесса Амарца махнула, как было условлено, своим покрывалом, и как две стрелы, пущенные в одну цель, оба бегуна понеслись по лугу.

Сначала соперник Мука значительно опередил его, но Мук на своих туфлях-скороходах погнался за ним, догнал его, обогнал и давно стоял у цели, когда тот ещё бежал тяжело дыша. Удивление и изумление на несколько минут сковали зрителей; но когда король первый захлопал в ладоши, толпа заликовала, и все воскликнули:

— Да здравствует Маленький Мук, победитель на состязании в беге!

Между тем Маленького Мука привели; он бросился перед королём ниц и сказал:

— Могущественнейший король, здесь я дал тебе только небольшой образчик своего искусства; соблаговоли же дозволить, чтобы мне дали место среди твоих гонцов!

А король отвечал ему:

— Нет, ты будешь моим личным гонцом и всегда при моей особе, любезный Мук! Ты будешь ежегодно получать сто золотых жалованья и есть за столом моих первых слуг.

Итак, Мук уж думал, что наконец он нашёл счастье, которое так долго искал, и был от души рад и доволен. Он пользовался даже особой милостью короля, который употреблял его для своих самых спешных и самых тайных посланий. Мук исполнял их с величайшей точностью и совершенно непостижимой быстротой.

Но остальные слуги короля были совсем не расположены к Муку. Они с неудовольствием видели, что благодаря карлику, который ничего не умел, как только быстро бегать, они теряли милость своего государя. Поэтому они устраивали против Мука много заговоров, чтобы свергнуть его, но все заговоры разбивались о большое доверие, которое король питал к своему тайному обер-лейб-гонцу (в короткое время Мук достиг и этого достоинства).

Карлик, от которого не ускользали эти козни против него, не думал о мести, — для этого у него было слишком доброе сердце, — нет, он думал о средстве сделаться необходимым для своих врагов и любимым ими. Тогда ему пришла в голову его палочка, о которой в своём счастье он совсем забыл. Если он найдёт сокровища, думал Мук, то люди сделаются благосклоннее к нему. Он уже часто слыхал, что отец теперешнего короля зарыл в землю много своих сокровищ, когда на его страну напал враг. Говорили также, что он умер, не сообщив сыну своей тайны. С этих пор Мук всегда брал с собой палочку, в надежде пройти когда-нибудь мимо того места, где зарыты деньги старого короля.

Однажды вечером случай привёл его в отдалённую часть дворцового сада, которую он мало посещал. Вдруг он почувствовал, что палочка в его руке вздрогнула и три раза ударила о землю. Теперь он уже знал, что это могло значить. Поэтому он вынул кинжал, сделал знаки на стоявших кругом деревьях и прокрался опять во дворец. Там он достал заступ и для своего предприятия стал дожидаться ночи.

Впрочем, само откапывание сокровищ доставило маленькому Муку больше хлопот, чем он думал. Его руки были слишком слабы, а заступ — велик и тяжёл. Он проработал, вероятно, уже два часа, прежде чем вырыл на глубину нескольких футов. Наконец он наткнулся на что-то твёрдое, что зазвенело, как железо. Теперь он стал копать усерднее, и скоро увидел большую железную крышку. Он сам спустился в яму, чтобы посмотреть, что могла покрывать крышка, и действительно нашёл большой горшок, наполненный золотыми монетами. Но его слабых сил не хватало, чтобы поднять горшок; поэтому он набрал золота в шаровары и пояс, сколько мог унести, и даже свой плащик наполнил им, тщательно опять закрыл остальное и всё взвалил на спину. Но, право, если бы на ногах у него не было туфель, он не сошёл бы с места, — так давила его тяжесть золота. Всё-таки он незамеченным пришёл в свою комнату и там спрятал золото под подушками своего дивана.

Когда Маленький Мук увидел себя обладателем такого количества золота, он подумал, что теперь дело примет иной оборот, и что среди своих врагов при дворе он приобретёт себе много доброжелателей и искренних приверженцев. Уже по этому можно было узнать, что добрый Мук не получил, должно быть, очень тщательного воспитания, иначе он, конечно, не мог бы вообразить, что золотом приобретёт истинных друзей. Ах, пусть бы он тогда навострил свои туфли и убежал с полным золота плащиком!

Золото, которое с этих пор Маленький Мук стал раздавать горстями, возбудило зависть остальных придворных слуг. Главный повар Аули говорил: «Он фальшивомонетчик». Надсмотрщик рабов Ахмед говорил: «Он выманил это у короля своей болтовнёй». А казначей Архац, его злейший враг, который сам порой запускал руку в кассу короля, прямо сказал: «Он украл золото». И вот, чтобы действовать наверняка, они сговорились, и однажды главный кравчий Корхуц явился к королю с грустным видом. Его печальное выражение лица было так заметно, что король спросил, что с ним.

— Ах! — отвечал он. — Я огорчён тем, что потерял милость своего государя!

— Что за вздор ты говоришь, друг Корхуц? — возразил ему король. — С каких это пор я не освещаю тебя солнцем своей милости?

Главный кравчий отвечал ему, что ведь тайного обер-лейб-гонца он осыпает золотом, а своим бедным, верным слугам ничего не даёт.

Очень изумлённый этим известием, король велел рассказать о раздаче золота Маленьким Муком, и заговорщики легко внушили ему подозрение, что Мук каким-нибудь образом украл деньги из сокровищницы. Этот оборот дела был очень приятен казначею, который и без того неохотно давал отчёт. Поэтому король отдал приказ тайно следить за всяким шагом Маленького Мука, чтобы поймать его, если возможно, на месте. И вот, когда ночью, следовавшей за этим несчастным днём, Маленький Мук, увидевший, что его касса благодаря его щедрости очень истощена, взял заступ и стал красться в дворцовый сад, чтобы там достать из своего тайного клада новый запас, за ним издали последовала стража под предводительством главного повара Аули и казначея Архаца.

В ту минуту, когда он хотел класть золото из горшка в свой плащик, они бросились на него, связали и тотчас повели к королю. Последний, которого и без того рассердил перерыв его сна, принял своего бедного тайного обер-лейб-гонца очень немилостиво и тотчас учинил над ним допрос. Горшок совершенно вырыли из земли и вместе с заступом и полным золота плащиком положили к ногам короля. Казначей заявил, что он со своей стражей застал Мука врасплох, когда он только что зарыл в землю этот горшок с золотом.

Затем король стал допрашивать обвиняемого: правда ли это и откуда он получил золото, которое зарывал.

Маленький Мук, чувствуя свою невиновность, показал, что он нашёл этот горшок в саду и что он хотел не зарыть, а вырыть его.

Все присутствовавшие громко засмеялись над этим оправданием, а король, крайне разгневанный мнимой наглостью карлика, воскликнул:

— Как, несчастный! Ты хочешь так глупо и подло обмануть своего короля, обокрав его? Казначей Архац! Я приглашаю тебя сказать, признаешь ли ты эту сумму за ту самую, которой недостаёт в моей казне?

Казначей отвечал, что он вполне уверен, что именно столько недостаёт с некоторых пор в королевской казне и что он мог бы поклясться, что это золото украдено.

Тогда король приказал заковать Маленького Мука в тесные оковы и отвести его в башню, а казначею передал золото, чтобы отнести его опять в сокровищницу. Довольный счастливым исходом дела, казначей ушёл и дома стал считать блестящие золотые монеты. Но этот злой человек никому не сказал, что внизу в горшке лежала записка, в которой было сказано:

«Враг наводнил мою страну, и поэтому я скрываю здесь часть своих сокровищ. Кто бы ни нашёл это, да поразит того проклятие его короля, если он тотчас же не передаст это моему сыну! Король Сади».

В тюрьме Маленький Мук предался печальным размышлениям. Он знал, что за кражу королевских вещей определена смерть, и всё-таки не хотел открыть королю тайну своей палочки, не без основания боясь лишиться её и своих туфель. К сожалению, его туфли не могли уже оказать ему никакой помощи, потому что, прикованный к стене в тесных цепях, он не мог, как ни мучился, повернуться на каблуке. Но когда на другой день ему объявили о смерти, тогда он подумал, что лучше жить без волшебной палочки, чем умереть с нею, попросил у короля тайной аудиенции и открыл ему свою тайну. Сперва король совсем не поверил его признанию, но Маленький Мук обещал сделать опыт, если король согласится не умерщвлять его. Король дал ему в этом своё слово, велел тайно от него зарыть в землю немного золота и приказал Муку искать его своей палочкой. Мук в несколько минут нашёл его, потому что палочка ясно три раза ударила о землю. Тогда король заметил, что казначей обманул его, и послал ему, как это в обычае на Востоке, шёлковый шнурок, чтобы он сам удавился. А Маленькому Муку он сказал:

— Я, правда, обещал тебе жизнь, но мне кажется, что ты владеешь не только одной этой тайной палочки. Поэтому ты останешься в вечном заключении, если не сознаешься, что за причина твоего быстрого бега.

Маленький Мук, у которого одна только ночь в башне отняла всякую охоту к дальнейшему заключению, признался, что всё его искусство заключается в туфлях, но не сообщил королю тайны о троекратном повороте на каблуке. Чтобы сделать опыт, король сам вступил в туфли и как безумный понёсся по саду. Он часто хотел остановиться, но не знал, как задержать туфли, и Маленький Мук, который не мог отказать себе в этой небольшой мести, заставил его бегать, пока он не упал без чувств.

Когда король опять пришёл в сознание, он был страшно разгневан на Маленького Мука, заставившего его бегать до бесчувствия.

— Я дал своё слово даровать тебе свободу и жизнь, но ты должен в течение двенадцати часов покинуть мою страну, иначе я велю повесить тебя!

А туфли и палочку он велел положить в свою сокровищницу.

Таким же бедным, как всегда, Маленький Мук вышел из страны, проклиная свою глупость, из-за которой он вообразил, что может играть при дворе значительную роль. К счастью, страна, откуда он был изгнан, была невелика; поэтому уже через восемь часов он был на границе, хотя идти для него было очень тяжело, так как он привык к своим милым туфлям.

Когда он очутился за границей, он оставил обычную дорогу, чтобы отыскать самую дремучую глушь лесов и жить там одиноко, потому что он возненавидел всех людей. В дремучем лесу он напал на место, которое показалось ему вполне подходящим для принятого им решения. Светлый ручей, окружённый большими тенистыми смоковницами, и мягкая трава манили его к себе. Там он бросился на землю с решением не принимать больше пищи, а ожидать здесь смерти. Среди печальных размышлений о смерти он заснул; но когда он опять проснулся и его стал мучить голод, он подумал, что голодная смерть — опасная вещь, и оглянулся, нельзя ли где достать чего-нибудь поесть.

На дереве, под которым он спал, висели великолепные, спелые смоквы. Он поднялся наверх, чтобы сорвать себе несколько штук, отлично наелся и потом спустился к ручью, чтобы утолить жажду. Но как велик был его ужас, когда в воде показалась ему его голова, украшенная двумя огромными ушами и толстым длинным носом! Поражённый этим, он схватился руками за уши, и, действительно, они были длиной более половины локтя.

— Я вполне заслуживаю ослиных ушей, — воскликнул он, — потому что, как осёл, топтал ногами своё счастье!

Он стал бродить под деревьями, и когда опять почувствовал голод, должен был ещё раз прибегнуть к смоквам, потому что кроме них он не нашёл на деревьях ничего съедобного. Когда ему, после второй порции смокв, пришло в голову, не поместятся ли, может быть, его уши под большим тюрбаном, чтобы ему иметь всё-таки не слишком смешной вид, то он почувствовал, что уши исчезли. Он тотчас побежал назад к ручью, чтобы убедиться в этом. Действительно, его уши имели прежний вид, его длинного безобразного носа уже не было. Теперь он заметил, как это произошло: от первой смоковницы он получил длинный нос и уши, вторая исцелила его. Он с радостью заметил, что его добрая судьба ещё раз даёт ему в руки средство быть счастливым. Поэтому он нарвал с каждого дерева плодов, сколько мог унести, и вернулся в ту страну, которую недавно покинул. Там, в первом городке, он сделал себя благодаря другой одежде совершенно неузнаваемым, потом пошёл дальше, к тому городу, где жил король, и скоро пришёл туда.

Это было как раз в то время года, когда спелые плоды были ещё довольно редки, поэтому Маленький Мук сел у ворот дворца; ведь ему по прежнему времени было хорошо известно, что здесь главный повар закупал такие редкости для королевского стола. Мук ещё недолго просидел, когда увидал, что по двору идёт главный повар. Он стал осматривать товары продавцов, которые собрались у ворот дворца; наконец его взгляд упал и на корзинку Мука.

— Ах! Редкое блюдо, — сказал он, — которое, наверно, понравится его величеству. Что ты хочешь за всю корзину?

Маленький Мук назначил умеренную цену, и они скоро сторговались. Главный повар передал корзину рабу и пошёл дальше, а Маленький Мук между тем убежал, опасаясь, что его, как продавца, могут отыскать и наказать, когда головы придворных постигнет беда.

За обедом король был в очень весёлом настроении и не раз высказывал своему главному повару похвалы за его хорошую кухню и старание, с которым он всегда выбирает для него самое редкое. Главный повар, хорошо знавший, какой лакомый кусок у него есть ещё в запасе, очень весело усмехался и ронял только отдельные слова, как-то: «То ли ещё будет» или «Конец — делу венец», так что принцессам стало очень любопытно, что же ещё он подаст. А когда наконец он велел подать прекрасные, заманчивые смоквы, тогда из уст всех присутствовавших вырвалось всеобщее «ах!».

— Как спелы, как аппетитны! — воскликнул король. — Главный повар, ты просто молодец и заслуживаешь нашей совершенно особенной милости!

Сказав так, король, который обыкновенно был очень скуп на такие лакомые куски, собственноручно стал разделять смоквы за своим столом. Каждый принц и каждая принцесса получили по две, придворные дамы, визири и аги[20] — по одной, а остальные он поставил перед собой и с большим удовольствием начал поедать их.

— Но, боже мой, какой у тебя странный вид, отец! — воскликнула вдруг принцесса Амарца.

Все с изумлением взглянули на короля: на голове у него висели огромные уши, длинный нос спускался за подбородок; и сами они смотрели друг на друга с изумлением и ужасом: все были более или менее украшены странным головным убором.

Представьте себе ужас двора! Тотчас послали за всеми врачами в городе. Врачи приходили толпами, назначали пилюли и микстуры, но уши и носы оставались. Одному из принцев сделали операцию, но уши опять выросли.

Мук в своём убежище, куда он удалился, услыхал всю историю и узнал, что теперь время действовать. Уже раньше на деньги, вырученные за смоквы, он достал себе одежду, которая могла представить его учёным; длинная борода из козьей шерсти дополняла обман. С мешочком, полным смокв, он отправился во дворец короля и, в качестве иностранного врача, предложил свою помощь. Сначала к нему были очень недоверчивы, но когда Маленький Мук дал одному из принцев съесть смокву и этим вернул его уши и нос в прежнее состояние, то все захотели вылечиться у иностранного врача. А король молча взял его за руку и повёл в свою комнату. Там он отпер дверь, которая вела в сокровищницу, и сделал Муку знак следовать за ним.

— Вот мои сокровища, — сказал король, — выбирай себе, что бы то ни было; всё будет тебе даровано, если ты только избавишь меня от этого позорного недуга.

Это было для ушей Маленького Мука приятной музыкой. Он увидел, что у самого входа на полу стояли его туфли, тут же рядом лежала и его палочка. Вот он стал расхаживать по залу, как будто хотел восхищаться сокровищами короля; но едва он подошёл к своим туфлям, как поспешно вскочил в них, схватил палочку, сорвал свою фальшивую бороду и показал изумлённому королю хорошо знакомое лицо его изгнанного Мука.

— Вероломный король, — сказал он, — ты платишь неблагодарностью за верную службу! Прими как вполне заслуженное наказание уродливость, которую имеешь. Я оставлю тебе уши, чтобы они ежедневно напоминали тебе о Маленьком Муке.

Сказав так, он быстро повернулся на каблуке, пожелал далеко унестись, и ещё прежде чем король мог позвать на помощь, Маленький Мук унёсся.

С тех пор малютка живёт здесь в полном довольстве, но одиноко, потому что он презирает людей. Благодаря опыту он стал мудрым человеком, который заслуживает скорее твоего удивления, чем насмешки, если даже его наружность и имеет, может быть, что-нибудь странное.

Так рассказал мне мой отец. Я выразил ему своё раскаяние в грубом поведении относительно доброго маленького человека, и отец подарил мне другую половину назначенного мне наказания. Я рассказал своим товарищам удивительную судьбу малютки, и мы так полюбили его, что никто больше не издевался над ним. Напротив, мы уважали его, пока он жил, и всегда кланялись ему так низко, как кади[21] и муфтию[22].

* * *

Путешественники решили отдохнуть в этом караван-сарае, чтобы подкрепить себя и животных для дальнейшего пути. Вчерашняя весёлость перешла и на этот день, и они забавлялись разными играми. А после обеда они позвали пятого купца, Али Зицаха, тоже, подобно остальным, исполнить свою обязанность и рассказать какую-нибудь повесть. Он отвечал, что его жизнь слишком бедна выдающимися событиями, чтобы о ней можно было сообщить им что-нибудь, поэтому он хочет рассказать им нечто другое, а именно сказку о мнимом принце.

Во время своего странствования новый принц везде возбуждал удивление, потому что великолепная одежда и его важная, величественная осанка как-то совсем не подходили к пешеходу. Когда его спрашивали об этом, он с таинственным видом отвечал обыкновенно, что на это есть особые причины. Но когда он заметил, что его путешествие пешком делает его смешным, он за ничтожную цену купил старого коня, который очень подходил к нему, так как своим степенным спокойствием и кротостью никогда не ставил Лабакана в затруднение показать себя искусным наездником, что было совсем не его делом.

Однажды, когда он шаг за шагом тащился по дороге на своём Мурве — так он назвал своего коня, — к нему присоединился какой-то всадник и попросил у него позволения ехать в его обществе, потому что в беседе с другим путь ему будет гораздо короче. Всадник был весёлым молодым человеком, прекрасным и приятным в обращении. Он скоро завязал с Лабаканом разговор, кто откуда и куда едет, и оказалось, что и он, как подмастерье-портной, поехал по свету без цели. Он сказал, что его звать Омаром, что он племянник несчастного каирского паши, Эльфи-бея, и теперь путешествует, чтобы исполнить поручение, данное ему на смертном одре его дядей.

Лабакан не высказывался так откровенно о своих делах. Он дал Омару понять, что он высокого происхождения и путешествует для своего удовольствия.

Оба молодых человека понравились друг другу и поехали дальше. На второй день их совместного путешествия Лабакан спросил своего спутника Омара о поручениях, которые он должен исполнить, и к своему изумлению узнал следующее:

Каирский паша Эльфи-бей воспитывал Омара с самого раннего детства, и Омар никогда не знал своих родителей. Когда на Эльфи-бея напали его враги и после трёх несчастных сражений, смертельно раненный, он должен был бежать, он открыл своему воспитаннику, что он не его племянник, а сын могущественного государя, который, боясь предсказаний астрологов, удалил молодого принца от своего двора, поклявшись увидеть его только на двадцать втором году. Эльфи-бей не назвал ему имени отца, а только самым определённым образом поручил ему в пятый день наступающего месяца рамадана, когда ему исполнится двадцать два года, явиться к известному столбу Эль-Зеруйя, в четырёх днях пути на восток от Александрии. Там он должен передать людям, которые будут стоять у столба, данный ему дядей кинжал со словами: «Вот я, которого вы ищете!» Если они ответят: «Хвала Пророку, сохранившему тебя», то он должен следовать за ними, и они приведут его к отцу.

Портной Лабакан был очень изумлён этим сообщением. С этих пор он стал смотреть на принца Омара завистливыми глазами, негодуя на то, что Омару, хотя он уже считался племянником могущественного паши, судьба давала ещё звание царского сына, а ему, которого она наделила всем, что нужно принцу, она как бы в насмешку дала тёмное происхождение и обыкновенный жизненный путь. Он делал сравнения между собою и принцем. При этом он должен был признаться, что принц — человек очень выгодной наружности: прекрасные живые глаза, смело очерченный нос, мягкое, предупредительное обхождение; словом, у него было много внешних преимуществ, которыми всякий может расположить к себе. Но сколько преимуществ он ни находил в своём спутнике, он всё-таки сознавался при этих наблюдениях, что какой-нибудь Лабакан может быть царственному отцу, пожалуй, ещё желаннее, чем действительный принц.

Эти размышления преследовали Лабакана целый день и с ними он заснул на ближайшем ночлеге. Когда утром он проснулся и его взгляд упал на спавшего около него Омара, который мог так спокойно спать и видеть во сне своё верное счастье, в нём пробудилась мысль хитростью или силой добиться того, в чём неблагосклонная судьба отказала ему. Кинжал, отличительный знак возвращавшегося на родину принца, торчал у спящего за поясом. Лабакан тихо вынул его, чтобы вонзить его в грудь владельца. Но перед мыслью об убийстве миролюбивая душа подмастерья содрогнулась, и он удовольствовался тем, что спрятал кинжал у себя, велел взнуздать для себя более быструю лошадь принца, и прежде чем Омар проснулся и увидел себя лишённым всех своих надежд, его вероломный спутник был впереди уже на несколько миль.

Когда Лабакан совершил у принца похищение, был как раз первый день священного месяца рамадана, и, следовательно, у портного было ещё четыре дня, чтобы приехать к столбу Эль-Зеруйя, который ему был хорошо известен. Хотя местность, где находился этот столб, лежала на расстоянии самое большее, может быть, ещё двух дней пути, но он всё-таки поспешил приехать туда, так как всё боялся, что его догонит настоящий принц.

В конце второго дня Лабакан увидел столб Эль-Зеруйя. Он стоял на небольшом возвышении на обширной равнине и мог быть виден за два-три часа пути. При виде его сердце портного забилось сильнее. Хотя в течение двух последних дней у Лабакана было достаточно времени, чтобы подумать о роли, которую он должен был играть, всё-таки нечистая совесть делала его немного робким, но мысль, что он рождён принцем, опять укрепила его, так что он смелее пошёл навстречу своей цели.

Местность вокруг столба Эль-Зеруйя была необитаема и пустынна, и новый принц очутился бы в некотором затруднении относительно своего пропитания, если бы не сделал себе запаса на несколько дней. Итак, он расположился вместе со своей лошадью под пальмами и стал там ожидать своей дальнейшей судьбы.

Около середины другого дня он увидел, что по равнине к столбу Эль-Зеруйя тянется большая вереница лошадей и верблюдов. Шествие остановилось у подошвы холма, на котором стоял столб. Были раскинуты великолепные палатки, и всё имело вид путешествия богатого паши или шейха[23]. Лабакан предчувствовал, что эта масса людей, которых он видел, пришла сюда ради него, и уже теперь охотно показал бы им их будущего повелителя, но умерил своё стремление явиться принцем, так как ведь всё равно следующее утро должно было вполне удовлетворить его самые смелые желания.

Утреннее солнце разбудило счастливейшего портного для важнейшего момента в его жизни, который должен был возвысить его из простого, неизвестного смертного наравне с царственным отцом. Хотя ему приходила в голову, когда он взнуздывал свою лошадь, чтобы подъехать к столбу, пожалуй, даже и незаконность его поступка, хотя его мысли представляли ему горе обманутого в своих прекрасных надеждах царского сына, но жребий был брошен, и он уже не мог вернуть того, что случилось, а его самолюбие нашёптывало ему, что он имеет достаточно красивый вид, чтобы представиться сыном могущественнейшему государю. Ободрённый этой мыслью, он вскочил на коня, собрал всю свою храбрость, чтобы пустить его в настоящий галоп, и меньше чем в четверть часа подъехал к подошве холма. Он сошёл с лошади и привязал её к кусту, которых много росло на холме; затем он вынул кинжал принца Омара и поднялся на холм. У подножия столба стояли шесть человек вокруг высокого старца царственного вида. Великолепный кафтан из золотой парчи, подпоясанный белой кашемировой шалью, и белый тюрбан, украшенный сверкающими драгоценными каменьями, отличали его как человека богатого и знатного.

Лабакан подошёл к нему, низко поклонился перед ним и сказал, подавая ему кинжал:

— Вот я, которого вы ищете.

— Хвала Пророку, сохранившему тебя! — отвечал старец со слезами радости. — Обними своего старого отца, мой возлюбленный сын Омар!

Добрый портной был очень тронут этими торжественными словами и с радостью, смешанной со стыдом, упал в объятия старого царя.

Но ему суждено было только один миг безмятежно наслаждаться блаженством своего нового положения. Когда он поднялся из объятий царственного старца, он увидал всадника, спешившего по равнине к холму. Всадник и его конь представляли странный вид. По-видимому, конь из упрямства или от усталости не хотел идти вперёд, поэтому он тащился спотыкаясь ни шагом, ни рысью, а всадник руками и ногами погонял его бежать быстрее. Лабакан очень скоро узнал своего коня Мурву и настоящего принца Омара, но злой дух лжи уже прочно вошёл в него, и он решил во что бы то ни стало, с железным упорством отстаивать свои присвоенные права.

Уже издали видно было, что всадник делает знаки; вот он, несмотря на плохую рысь коня Мурвы, подъехал к подошве холма, бросился с лошади и взбежал на холм.

— Остановитесь! — воскликнул он. — Кто бы вы ни были, остановитесь и не давайтесь в обман постыднейшему лжецу! Меня зовут Омаром, и ни один человек не смеет злоупотреблять моим именем!

На лицах окружающих выразилось глубокое изумление перед этим оборотом дела. Старец, вопросительно смотревший то на одного, то на другого, казался очень поражённым. Но Лабакан, с трудом сохраняя спокойствие, сказал:

— Всемилостивейший государь и отец, не давайте этому человеку вводить вас в заблуждение. Это, насколько я знаю, помешанный портной-подмастерье из Александрии по имени Лабакан, который заслуживает скорее нашего сострадания, чем гнева.

Эти слова довели принца до бешенства. С пеной от ярости он хотел устремиться на Лабакана, но окружавшие бросились между ними и удержали его, а царь сказал:

— Правда, мой милый сын, бедный человек помешан! Связать его и посадить на одного из наших дромадеров![24] Может быть, мы в состоянии оказать несчастному помощь.

Ярость принца улеглась, теперь он с плачем кричал царю:

— Моё сердце говорит мне, что вы мой отец! Памятью своей матери я заклинаю и умоляю вас: выслушайте меня!

— О, сохрани нас Аллах! — отвечал царь. — Он уж опять начинает бредить; как, однако, человек может дойти до таких безумных мыслей!

Вместе с этим он взял руку Лабакана и дал ему свести себя с холма. Они оба сели на прекрасных, покрытых богатыми попонами лошадей и во главе шествия поехали по равнине. А несчастному принцу скрутили руки и посадили его на дромадера; по бокам его всегда были двое всадников, которые бдительно смотрели за каждым его движением.

Царственным старцем был Заауд, султан ваххабитов[25]. Он долго жил без детей, наконец у него родился принц, которого он так давно и страстно желал. Но астрологи, у которых он спросил о предзнаменованиях мальчику, дали заключение, что до двадцать второго года он находится в опасности быть вытесненным врагом. Поэтому, чтобы быть вполне уверенным, султан отдал принца на воспитание своему старому испытанному другу Эльфи-бею и двадцать два мучительных года ждал увидеть его.

Дорогой султан рассказал это своему мнимому сыну и показался Лабакану чрезвычайно довольным его наружностью и его исполненным достоинства обращением.

Когда они приехали в страну султана, жители везде встречали их радостными кликами, — ведь слух о прибытии принца, как огненный поток, распространился по всем городам и деревням. На улицах, по которым они ехали, были воздвигнуты арки из цветов и ветвей, блестящие пёстрые ковры украшали дома, и народ громко прославлял Аллаха и его Пророка, который послал им такого прекрасного принца. Всё это наполняло гордое сердце портного блаженством, но тем несчастнее должен был чувствовать себя настоящий Омар, который, всё ещё связанный, следовал за шествием в безмолвном отчаянии. При всеобщем ликовании, относившемся ведь к нему, о нём никто не заботился. Имя Омара восклицали тысячи голосов, но на него, который действительно носил это имя, на него никто не обращал внимания; самое большее, если тот или другой спрашивал, кого же это они везут с собой так крепко связанным, и страшно звучал в ушах принца ответ его спутников, что это помешанный портной.

Наконец шествие прибыло в столицу султана, где для их встречи всё было приготовлено ещё торжественнее, чем в остальных городах. Султанша, пожилая почтенная женщина, ожидала их, со всем своим придворным штатом, в великолепнейшем зале дворца. Пол этого зала был покрыт громадным ковром, стены были украшены светло-голубым сукном, которое золотыми кистями и шнурами было привешено на серебряных крючках.

Когда шествие подошло, было уже темно, поэтому в зале было зажжено много шаровидных цветных ламп, которые делали ночь светлой, как день. Но всего ярче и пестрее они сияли в глубине зала, где на троне сидела султанша. Трон стоял на четырёх ступенях и был выложен чистым золотом и большими аметистами. Четыре знатнейших эмира[26] держали над головой султанши балдахин из красного шелка, а шейх Медины опахалом из белых павлиньих перьев навевал на неё прохладу.

Так ожидала султанша своего супруга и своего сына. Она не видела его уже со времени его рождения, но знаменательные сны показали ей страстно желанного сына, так что она узнала бы его из тысяч. Вот послышался шум приближавшегося шествия; трубы и барабаны смешивались с ликованием толпы, на дворе слышен был конский топот, ближе и ближе раздавались шаги подходивших, двери зала распахнулись, и султан, под руку со своим сыном, поспешил между рядами упавших ниц слуг к трону матери.

— Вот, — сказал он, — я привожу тебе того, о ком ты так долго тосковала!

Но султанша прервала его речь.

— Это не мой сын! — воскликнула, она. — Это не те черты, которые Пророк показал мне во сне!

Только султан хотел упрекнуть её за суеверие, как дверь зала отворилась и вбежал принц Омар, преследуемый своими сторожами, от которых он вырвался, напрягши все силы. Задыхаясь он бросился перед троном.

— Я хочу умереть здесь, вели убить меня, жестокий отец, ведь дольше я не вынесу этого позора!

Все были поражены этими речами и столпились вокруг несчастного, а подоспевшая стража уже хотела схватить его и опять надеть на него оковы, когда султанша, которая в безмолвном изумлении тоже смотрела на всё это, вскочила с трона.

— Остановитесь! — воскликнула она. — Он и никто другой — истинный принц! Это тот, которого мои глаза никогда не видали и которого всё-таки узнало моё материнское сердце!

Стражи невольно отступили от Омара, но султан, воспламенённый бешеным гневом, велел им связать сумасшедшего.

— Я должен здесь решать, — сказал он повелительным голосом, — и здесь судят не по женским снам, а по известным, несомненным признакам. Вот этот, — он указал на Лабакана, — мой сын, потому что он привёз мне кинжал, знак моего друга Эльфи!

— Он украл его! — закричал Омар. — Моим простодушным доверием он злоупотребил для измены!

Но султан не внимал голосу своего сына, потому что во всех делах привык упрямо следовать только своему решению. Поэтому он велел насильно вытащить из зала несчастного Омара. А сам он, вместе с Лабаканом, отправился в свои покои, негодуя на султаншу, свою супругу, с которой он, однако, мирно прожил уже двадцать пять лет.

Султаншу это происшествие очень огорчило. Она была вполне убеждена, что сердцем султана овладел обманщик, потому что столько знаменательных снов показывали ей того несчастного её сыном.

Когда её горе немного улеглось, она стала придумывать средство, чтобы убедить своего супруга в его неправоте. Это было, конечно, трудно, потому что человек, выдававший себя за её сына, вручил отличительный признак, кинжал, и даже, как она узнала, от самого Омара услыхал так много о его прежней жизни, что разыгрывал свою роль не выдавая себя.

Она призвала к себе людей, сопровождавших султана к столбу Эль-Зеруйя, чтобы всё подробно выслушать, а затем стала совещаться со своими самыми доверенными рабынями. Они выбирали и отвергали те и другие средства, наконец Мелехзала, старая, умная черкешенка, сказала:

— Если я верно слышала, почтенная повелительница, то вручивший кинжал называл того, которого ты считаешь своим сыном, Лабакана, помешанным портным?

— Да, это так, — отвечала султанша, — но что ты хочешь сказать этим?

— Как вы думаете, — продолжала черкешенка, — не дал ли этот обманщик вашему сыну своего собственного имени? А если это так, то это даёт нам превосходное средство уличить обманщика, которое я скажу вам только тайно.

Султанша подставила своей рабыне ухо, и та стала шептать ей совет, который, по-видимому, понравился султанше, потому что она тотчас же собралась идти к султану.

Султанша была умной женщиной, хорошо знавшей слабые стороны супруга и умевшей пользоваться ими. Поэтому она сделала вид, что уступает ему и хочет признать сына, но попросила только об одном условии. Султан, который сожалел о своём раздражении против жены, согласился на условие, и она сказала:

— Мне бы очень хотелось назначить им обоим испытание в ловкости; другая заставила бы их, может быть, ездить верхом, фехтовать и метать копья, но это вещи, которые может делать всякий. Нет, я хочу дать им нечто такое, для чего нужна проницательность. Пусть каждый из них приготовит кафтан и шаровары, и тогда мы посмотрим, кто сделает самые прекрасные.

Султан засмеялся и сказал:

— Э, я думал, что ты выдумала нечто умное! Мой сын должен состязаться с твоим помешанным портным в том, кто сделает лучший кафтан? Нет, это вздор!

Но султанша сослалась на то, что он заранее согласился на это условие, и султан, который был человеком верным своему слову, уступил наконец, хотя поклялся, что если даже помешанный портной сделает свой кафтан вдвое прекраснее, он всё-таки не сможет признать его своим сыном.

Султан сам пошёл к своему сыну и попросил его покориться прихотям матери, которая уж непременно желает видеть кафтан его работы. У доброго Лабакана от радости ёкнуло сердце. Если недостаёт только этого, подумал он про себя, то у меня султанша скоро обрадуется.

Отвели две комнаты, одну для принца, другую для портного; там они должны были доказать своё искусство. Каждому дали только достаточный кусок шёлковой материи, ножницы, иглу и нитки.

Для султана было очень любопытно, что-то за кафтан сделает его сын; но и у султанши сердце билось беспокойно: удастся ли её хитрость или нет? Обоим для их дела назначили два дня; на третий день султан велел позвать свою супругу, и когда она явилась, он послал в те две комнаты, чтобы принести оба кафтана и привести их мастеров. Лабакан вошёл торжествуя и разложил перед изумлёнными взорами султана свой кафтан.

— Смотри сюда, отец, — сказал он, — смотри сюда, почтенная матушка, не мастерское ли произведение этот кафтан! Я готов спорить с самым искусным придворным портным, сделает ли он такой!

Султанша улыбнулась и обратилась к Омару:

— А что ты сделал, сын мой?

Он с негодованием бросил на пол шёлковую материю и ножницы.

— Меня научили укрощать коня и владеть саблей, и моё копье попадает в цель на шестьдесят шагов, но искусство иглы мне неведомо! Оно было бы даже недостойно воспитанника Эльфи-бея, властелина Каира!

— О, ты истинный сын моего государя! — воскликнула султанша. — Ах! Если бы я могла обнять тебя, назвать тебя сыном! Простите, мой супруг и повелитель, — сказала она затем, обращаясь к султану, — что я употребила против вас эту хитрость. Вы и теперь ещё не понимаете, кто принц и кто портной? Правда, кафтан, который сделал ваш сын, великолепен, и мне очень хотелось бы спросить его, у какого мастера он учился!

Султан сидел в глубоком раздумье, недоверчиво смотря то на свою жену, то на Лабакана, который, так глупо выдав себя, тщетно старался преодолеть краску своего смущения.

— И этого доказательства недостаточно, — сказал султан. — Но, благодарение Аллаху, я знаю средство открыть — обманут ли я или нет!

Он приказал подать ему самую быструю лошадь, вскочил на неё и поехал в лес, который начинался недалеко от города. По старому преданию там жила добрая фея, по имени Адользаида, которая уже часто в трудную минуту помогала своим советом царям его рода. Султан поспешил туда.

Посреди леса было открытое место, окружённое высокими кедрами. Там жила по преданию фея, и смертный редко вступал на это место, потому что известный страх перед ним с древних времён по наследству переходил от отца к сыну.

Приехав туда, султан сошёл с лошади, привязал её к дереву, стал посредине места и сказал громким голосом:

— Если правда, что в трудную минуту ты давала моим отцам добрый совет, то не отвергни просьбы их внука и посоветуй мне там, где человеческий разум слишком близорук!

Едва он сказал последние слова, как один из кедров раскрылся и вышла окутанная покрывалом женщина в длинных, белых одеждах.

— Я знаю, зачем ты пришёл ко мне, султан Заауд! Твоё желание честно, поэтому тебе и будет моя помощь. Возьми эти два ящичка! Пусть те двое, которые хотят быть твоими сыновьями, выбирают. Я знаю, что тот, кто истинный сын, не ошибётся.

Так сказала фея и подала ему два маленьких ящичка из слоновой кости, богато украшенные золотом и жемчугом; на крышках, которые султан напрасно старался открыть, были надписи, выложенные алмазами.

Когда султан ехал домой, он раздумывал, что бы могло быть в ящичках, которые он при всём своём старании не смог открыть. Надпись тоже не поясняла ему этого, потому что на одном стояло «честь и слава», на другом: «счастье и богатство». Султан подумал про себя, что и ему было бы трудно выбрать между этими двумя вещами, которые одинаково привлекательны, одинаково заманчивы.

Вернувшись во дворец, он велел позвать султаншу, сказал ей решение феи, и она исполнилась чудной надеждой, что тот, к кому её влекло сердце, выберет ящичек, который несомненно докажет его царственное происхождение.

Перед троном султана были поставлены два стола; на них султан собственноручно положил оба ящичка, а затем взошёл на трон и одному из своих рабов дал знак открыть дверь зала. Через открытую дверь стеклось блестящее собрание пашей и эмиров государства, созванных султаном. Они опустились на великолепные подушки, положенные вдоль стен.

Когда все они сели, царь второй раз дал знак, и был введён Лабакан. Он гордым шагом прошёл по залу, бросился ниц перед троном и произнёс:

— Что повелит мой государь и отец?

Султан поднялся на троне и сказал:

— Сын мой! Возникли сомнения в законности твоих притязаний на это имя. Один из тех ящичков содержит подтверждение твоего истинного происхождения — выбирай! Я не сомневаюсь — ты выберешь должное!

Лабакан поднялся и подошёл к ящичкам. Он долго раздумывал, что ему выбрать, и наконец сказал:

— Почтенный отец! Что возможно выше счастья быть твоим сыном, что благороднее богатства твоей милости? Я выбираю ящичек, на который указывает надпись: «счастье и богатство»!

— Мы после узнаем, правильно ли ты выбрал. Пока сядь там на подушку к мединскому паше! — сказал султан и дал знак своим рабам.

Ввели Омара. Его взгляд был мрачен, выражение лица печально, и его вид возбуждал среди присутствовавших всеобщее участие. Он бросился перед троном ниц и спросил о воле султана.

Султан объявил ему, что он должен выбрать один из ящичков. Омар встал и подошёл к столу.

Он внимательно прочёл обе надписи и сказал:

— Последние дни научили меня, как ненадёжно счастье, как преходяще богатство; но они меня научили также, что в груди храброго живёт несокрушимое благо, честь и что светлая звезда славы не заходит вместе со счастьем. Хотя бы мне суждено было отказаться от короны, жребий брошен — «честь и слава», я выбираю вас!

Он положил руку на выбранный им ящичек, а султан велел ему остановиться и дал знак Лабакану подойти к своему столу. Лабакан тоже положил руку на свой ящичек.

Султан велел принести сосуд с водой из священного колодца Земзем в Мекке, вымыл руки для молитвы, обратил лицо к востоку, бросился ниц и стал молиться:

— Бог моих отцов! Ты уже веками хранил наш род чистым и незапятнанным! Не допусти недостойного опозорить имя аббасидов[27], в этот час испытания не оставь своей помощью моего истинного сына!

Султан поднялся и опять взошел на трон. Всеобщее ожидание сковало присутствовавших, они едва смели дышать. Было бы слышно, как идёт по залу мышка, в таком безмолвном напряжении были все; самые задние вытягивали шеи, чтобы через передних посмотреть на ящички.

Теперь султан сказал:

— Откройте ящички! — И ящички, которые прежде не могла открыть никакая сила, открылись сами.

В ящичке, выбранном Омаром, на бархатной подушечке лежала маленькая золотая корона и скипетр; в ящичке Лабакана — большая игла и немного ниток. Султан велел обоим поднести свои ящички к нему. Он взял коронку из ящика в руку, и удивительно было смотреть: когда он взял её, она стала делаться больше и больше, пока не достигла величины настоящей короны. Он возложил корону на голову своему сыну Омару, который стал перед ним на колени, поцеловал его в лоб и велел ему сесть по правую руку. Обратившись к Лабакану, он сказал:

— Старая пословица говорит, что сапожник должен оставаться при своей колодке! Очевидно, и тебе суждено оставаться при своей игле. Хотя ты не заслужил моей милости, но за тебя просил один человек, которому я сегодня ни в чём не могу отказать. Поэтому дарю тебе твою жалкую жизнь, но если хочешь от меня доброго совета, то поспеши уйти из моей страны!

Пристыженный, уничтоженный на месте, бедный портной-подмастерье не мог ничего возразить. Он бросился ниц перед принцем, и слезы выступили у него из глаз.

— Сможете ли вы когда-нибудь простить меня, принц? — сказал он.

— Верность к другу, великодушие к врагу — гордость абассида! — отвечал принц, поднимая его. — Ступай с миром!

— О, ты мой истинный сын! — воскликнул растроганный старый султан и упал на грудь сына.

Эмиры, паши и все вельможи государства встали со своих мест и воскликнули:

— Да здравствует новый царский сын!

Среди всеобщего ликования Лабакан, со своим ящичком под мышкой, выскользнул из зала.

Он пошёл вниз, в конюшни султана, взнуздал своего коня Мурву и выехал за ворота по направлению к Александрии. Вся его жизнь принцем показалась ему сном, и только великолепный ящичек, богато украшенный жемчугом и алмазами, напоминал ему, что это был не сон.

Когда он наконец опять прибыл в Александрию, он подъехал к дому своего старого мастера, слез, привязал конька у двери и вошёл в мастерскую. Мастер, не сразу узнавший его, засуетился и спросил, чем может служить ему. Посмотрев же на гостя ближе и узнав своего старого Лабакана, он позвал подмастерьев и учеников, и все как бешеные бросились на бедного Лабакана, не ожидавшего такой встречи, стали бить и толкать его утюгом и аршином, колоть иголками и щипать острыми ножницами, пока он в изнеможении не упал на кучу старого платья.

Когда он так лежал, мастер стал делать ему выговор за украденную одежду. Напрасно Лабакан уверял, что он только для того и вернулся, чтобы всё возместить ему, напрасно предлагал тройное вознаграждение за убытки, — мастер и подмастерья опять накинулись на него, порядком поколотили и вышвырнули за дверь. Избитый и в лохмотьях, Лабакан сел на коня Мурву и поехал в караван-сарай. Там он приклонил свою усталую, разбитую голову и предался размышлениям о земных страданиях, о заслуге, так часто не признаваемой, и о ничтожестве и непрочности всех благ. Он заснул с решением отказаться от всякого величия и сделаться честным гражданином.

На другой день он не раскаялся в своём решении, потому что, по-видимому, тяжёлые руки мастера и его подмастерьев выбили из него всякое величие.

Он продал свой ящичек за высокую цену торговцу драгоценными камнями, купил себе дом и устроил мастерскую для своего ремесла. Когда он всё хорошо устроил и даже повесил перед своим окном вывеску с надписью «Портной Лабакан», он сел и найденными в ящичке иглой и нитками стал чинить кафтан, который ему так ужасно изорвал его мастер. Его отозвали от этого занятия, а когда он опять хотел сесть за работу — какое странное явление представилось ему! Игла, никем не направляемая, усердно продолжала шить; она делала столь тонкие, красивые стежки, каких не делал даже Лабакан в свои самые вдохновенные минуты.

Право, даже ничтожнейший подарок доброй феи полезен и имеет большую цену! Но этот подарок имел ещё другую цену: клубочек ниток никогда не иссякал, как бы прилежна ни была игла.

Лабакан приобрёл много заказчиков и скоро стал самым известным портным в окружности. Он кроил одежду, делал на ней своей иглой первый стежок, и игла тотчас же безостановочно работала дальше, пока одежда не была готова. Скоро мастер Лабакан имел заказчиком весь город, потому что работал прекрасно и необыкновенно дёшево. Только над одним жители Александрии покачивали головой, — что он работает совсем без подмастерьев и при запертых дверях.

Так исполнилось изречение ящичка, обещавшее счастье и богатство. Счастье и богатство, хотя и в скромной мере, сопровождали доброго портного, и когда он слышал о славе молодого султана Омара, которая была у всех на устах, когда он слышал, что этот храбрый султан — гордость и любовь своего народа и ужас своих врагов, тогда прежний принц думал про себя: «Однако лучше, что я остался портным, ведь добиваться чести и славы очень опасная вещь».

Так жил Лабакан, довольный собой, уважаемый своими согражданами, и если со временем игла не потеряла своей силы, то она ещё и теперь шьёт вечными нитками доброй феи Адользаиды.

* * *

С восходом солнца караван выступил и скоро пришёл в Биркет эль-Гад, или Источник Паломников, откуда до Каира было только три часа пути. В это время караван ожидали, и скоро купцы с радостью увидели, что навстречу им идут их друзья из Каира. Они въехали в город через ворота Бебель Фальх, потому что въезжать через эти ворота, если ехать из Мекки, считается счастливым предзнаменованием, так как через них проехал Пророк.

На площади четверо турецких купцов простились с незнакомцем и греческим купцом Цалейкосом и пошли со своими друзьями домой. А Цалейкос указал незнакомцу хороший караван-сарай и пригласил его пообедать с ним. Незнакомец согласился и обещал явиться, как только переоденется.

Грек сделал все приготовления, чтобы хорошенько угостить незнакомца, которого во время путешествия он полюбил. Когда кушанья и напитки были расставлены в надлежащем порядке, он сел ожидать своего гостя.

Он услыхал, как незнакомец медленными и тяжёлыми шагами поднимался по коридору, который вёл к его комнате, и встал, чтобы радушно встретить и поприветствовать его у порога, но открыв дверь он в ужасе отступил назад, потому что перед ним предстал страшный Красный Плащ. Он ещё раз бросил на него взгляд, — это был не обман: та же высокая, повелительная фигура и маска, из-под которой на него сверкали тёмные глаза; красный плащ с золотым шитьём был уж слишком хорошо знаком ему по самым ужаснейшим часам его жизни.

В груди Цалейкоса заволновались противоречивые чувства. Он давно примирился с этим образом своих воспоминаний и простил ему, но его вид опять растерзал все его раны. Все те мучительные часы страха смерти и та скорбь, которая отравила расцвет его жизни, мгновенно пронеслись в его душе.

— Чего ты хочешь, ужасный человек? — воскликнул грек, когда привидение всё ещё неподвижно стояло на пороге. — Уйди скорей отсюда, чтобы мне не проклинать тебя!

— Цалейкос! — сказал из-под маски знакомый голос. — Цалейкос! Ты так встречаешь своего гостя?

Говоривший это снял маску и откинул плащ — это был незнакомец Селим Барух.

Но Цалейкос, по-видимому, ещё не успокоился. Ему было страшно незнакомца, ведь уж слишком ясно он узнал в нём того неизвестного с Ponte Vecchio. Но старая привычка к гостеприимству победила, и он молча сделал незнакомцу знак сесть к нему за стол.

— Я угадываю твои мысли, — заговорил незнакомец, когда они сели. — Твои глаза вопросительно смотрят на меня. Я мог бы молчать и никогда больше не показываться твоим взорам, но я должен дать тебе отчёт и поэтому решился, даже с опасностью, что ты проклянешь меня, явиться перед тобой в своём старом виде. Ты однажды сказал мне: «Вера моих отцов повелевает мне любить его, притом он, может быть, несчастнее меня!» Поверь этому, друг мой, и выслушай моё оправдание.

Я должен начать издалека, чтобы быть для тебя вполне понятным. Я родился в Александрии от христианских родителей. Мой отец, младший сын старого известного французского дома, был в Александрии консулом своей страны. С десятого года я воспитывался во Франции у брата моей матери и только через несколько лет после начала революции покинул своё отечество, чтобы с дядей, который в стране своих предков уже не был в безопасности, искать убежища за морем, у моих родителей. Мы вышли на берег, исполненные надежды снова найти в родительском доме покой и мир, которых нас лишил восставший французский народ. Но увы! Я нашёл в доме своего отца не всё так, как должно было быть. Правда, внешние потрясения бурного времени туда ещё не достигли, но тем неожиданнее посетило мой дом глубокое горе. Мой брат, молодой, подававший надежды человек, первый секретарь моего отца, только недавно женился на молодой девушке, дочери флорентийского дворянина, который жил по соседству с нами. За два дня до нашего прибытия она вдруг исчезла, причём ни наша семья, ни её отец не могли найти от неё ни малейшего следа. Наконец стали думать, что она во время прогулки решилась зайти слишком далеко и попала в руки разбойников. Для моего бедного брата эта мысль была почти более утешительна, нежели истина, которая нам очень скоро открылась. Вероломная женщина уехала на корабле с одним молодым неаполитанцем, с которым она познакомилась в доме своего отца. Мой брат, крайне возмущённый этим поступком, употреблял всё, чтобы наказать виновную, но напрасно: его попытки, которые в Неаполе и Флоренции возбудили внимание, послужили только к тому, чтобы довершить несчастье его и всех нас. Флорентийский дворянин уехал назад в своё отечество под предлогом добиться права для моего брата, а на самом деле, чтобы погубить нас. Во Флоренции он прекратил все те розыски, которые начал мой брат, и сумел так хорошо воспользоваться своим влиянием, приобретённым всякими способами, что мой отец и брат стали подозрительны для нашего правительства. Захваченные позорнейшими средствами, они были отвезены во Францию и там умерщвлены топором палача. Моя бедная мать сошла с ума, и только спустя десять долгих месяцев смерть избавила её от этого ужасного состояния, которое, однако, в последние дни стало полным, ясным сознанием. Таким образом, теперь я был на свете совсем один. Только одна мысль занимала мою душу, только одна мысль заставляла меня забывать мою печаль — это было то мощное пламя, которое в свой последний час зажгла во мне моя мать.

В последние часы, как я тебе сказал, её сознание вернулось. Она велела позвать меня и спокойно говорила о нашей судьбе и о своей кончине. А затем она всем велела уйти из комнаты, с торжественным видом поднялась со своего бедного ложа и сказала, что я могу получить её благословение, если поклянусь ей исполнить то, что она поручит мне. Тронутый словами умирающей матери, я с клятвой обещал сделать всё, что она скажет мне. Затем она разразилась проклятиями флорентийцу и его дочери и, с ужаснейшими угрозами проклясть меня, поручила мне отомстить ему за мой несчастный дом. Она умерла на моих руках. Эта мысль о мести уже давно дремала в моей душе — теперь она пробудилась со всей силой. Я собрал остатки отцовского имущества и поклялся себе рисковать всем для своей мести или самому тоже погибнуть.

Скоро я был во Флоренции, где проживал тайно, как только можно было; но мой план был очень затруднён положением, в котором находились мои враги. Старый флорентиец сделался губернатором и, таким образом, имел в руках все средства погубить меня при самом ничтожном подозрении. Мне пришёл на помощь случай. Однажды вечером я увидел, что по улицам идёт человек в знакомой ливрее. Его нетвёрдая походка, мрачный взгляд и вполголоса произносимые итальянские ругательства позволили мне узнать слугу флорентийца, старого Пьетро, которого я знал уже в Александрии. Я не сомневался, что он сердит на своего господина, и решил воспользоваться его настроением. Он, по-видимому, был очень поражён, увидев меня здесь, и стал жаловаться мне на своё горе, что ни в чём не может больше угодить своему господину, с тех пор как он стал губернатором. Моё золото, при поддержке его гнева, скоро склонило его на мою сторону. Теперь самое трудное было устранено, я нанял человека, который во всякий час открывал мне двери моего врага, и вот мой план мести созревал всё быстрее. Мне казалось, что жизнь старого флорентийца имеет слишком ничтожное значение сравнительно с гибелью моего дома. Он должен был видеть убитым своё самое любимое существо, а это была его дочь Бианка. Ведь это она совершила с моим братом такое постыдное злодеяние, ведь всё-таки она была главной причиной нашего несчастья. Моему сердцу, жаждавшему мести, было даже очень желанным известие, что именно в это время Бианка хочет во второй раз выйти замуж. Было решено, что она должна умереть. Но для самого меня это дело было страшно, а силам Пьетро я тоже слишком мало доверял; поэтому мы стали высматривать человека, который мог бы исполнить это. Среди флорентийцев я никого не решался нанять, потому что против губернатора никто не предпринял бы ничего подобного. Тогда Пьетро пришёл в голову план, который я впоследствии привёл в исполнение; вместе с тем он предложил тебя, самого подходящего как иностранца и врача. Ход дела ты знаешь. Моё предприятие разбивалось, по-видимому, только о твою чересчур большую осторожность и честность. Поэтому нужен был случай с плащом.

Пьетро открыл нам калитку у дворца губернатора. Он же и вывел бы нас, если бы мы не убежали, испуганные ужасным зрелищем, которое представилось нам через щель в двери. Гонимый ужасом и раскаянием, я убежал больше чем на двести шагов, пока не упал на церковной паперти. Там только я опять опомнился, и моей первой мыслью был ты и твоя страшная участь, если тебя найдут в доме.

Я пробрался к дворцу, но не мог найти никакого следа ни от Пьетро, ни от тебя. Калитка была отворена — таким образом я стал по крайней мере надеяться, что ты мог бы воспользоваться удобным случаем к бегству.

Но когда наступил день, страх быть открытым и непреодолимое чувство раскаяния уже не позволили мне оставаться в стенах Флоренции. Я поспешил в Рим. Представь себе моё смущение, когда через несколько дней везде стали рассказывать эту историю, прибавляя, что убийцу, греческого врача, поймали. Я вернулся во Флоренцию с боязливым опасением; ведь если уже раньше моя месть казалась мне слишком сильной, то теперь я проклинал её, потому что для меня она была слишком дорого куплена твоей жизнью. Я приехал в тот самый день, который лишил тебя руки.

Я умолчу о том, что я чувствовал, когда видел, как ты входишь на эшафот и так мужественно страдаешь. Но в то время, когда твоя кровь лилась ручьём, во мне утвердилось решение усладить тебе остальные дни твоей жизни. Что произошло дальше — ты знаешь. Мне остаётся только ещё сказать, зачем я совершал с тобой это путешествие.

Как тяжёлое бремя, меня угнетала мысль, что ты мне всё ещё не простил; поэтому я решил прожить с тобой много дней и наконец отдать тебе отчёт о том, что я сделал с тобой.

Грек молча выслушал своего гостя. Когда гость окончил, он с кротким взглядом подал ему правую руку.

— Я хорошо знал, что ты должен быть несчастнее меня, потому что тот ужасный поступок, как тёмная туча, будет вечно омрачать твои дни. Я прощаю тебя от всего сердца! Но позволь мне ещё один вопрос: как ты попал под этой внешностью в пустыню? Что ты предпринял, купив мне в Константинополе дом?

— Я поехал назад в Александрию, — отвечал спрошенный. — В моей груди кипела ненависть ко всем людям, пламенная ненависть особенно к тем народам, которые называются образованными. Поверь мне, среди моих мусульман мне было лучше! Едва я пробыл в Александрии несколько месяцев, как последовала высадка моих соотечественников. Я видел в них только палачей моего отца и моего брата, поэтому я собрал из своих знакомых нескольких единомышленников и присоединился к тем храбрым мамелюкам, которые так часто делались ужасом французского войска. Когда поход был кончен, я не мог решиться вернуться к мирным занятиям. Я стал жить со своими друзьями скитальческой, бродячей жизнью, посвящённой борьбе и охоте. Я живу довольным среди этих людей, которые почитают меня как своего государя; ведь если мои азиаты и не так образованы, как ваши европейцы, то они зато очень далеки от зависти и клеветы, от эгоизма и честолюбия.

Цалейкос поблагодарил незнакомца за его сообщение, но не скрыл от него, что нашёл бы более соответствующим его званию, его образованию, если бы он жил и действовал в христианских, в европейских странах. Он схватил руку незнакомца и стал просить его ехать с ним, жить и умереть у него.

Тронутый гость посмотрел на грека.

— Из этого я узнаю, — сказал он, — что ты мне вполне простил, что ты любишь меня. Прими за это мою искреннейшую благодарность.

Он вскочил и во весь свой рост встал перед греком, который почти испугался воинственной наружности, мрачно сверкавших глаз и глухого таинственного голоса своего гостя.

— Твоё предложение прекрасно, — сказал незнакомец, — для всякого другого оно было бы заманчиво, но я не могу воспользоваться им. Мой конь уже стоит осёдланным, мои слуги уже давно ждут меня. Прощай, Цалейкос!

Друзья, которых судьба так чудесно свела вместе, обнялись на прощанье.

— А как мне назвать тебя? Как зовут моего гостя, который вечно будет жить в моей памяти? — спросил грек.

Незнакомец долго смотрел на него, ещё раз пожал ему руку и сказал:

— Меня называют господином пустыни, я — разбойник Орбазан!

У Али Бану был великолепный дом на самом красивом месте в Александрии. Перед домом была широкая терраса, обнесённая мраморной оградой и осенённая пальмовыми деревьями. Там он по вечерам часто сидел и курил свой кальян. В это время двенадцать богато одетых рабов в почтительном отдалении ожидали его знака. Один нёс его бетель, другой держал его зонтик от солнца, у третьего были сосуды из чистого золота, наполненные дорогим шербетом, четвёртый держал опахало из павлиньих перьев, чтобы отгонять мух от господина, другие были певцами и держали лютни и духовые инструменты, чтобы услаждать его музыкой, когда он требовал этого, а самый учёный из всех держал несколько свёртков, чтобы читать ему.

Но они напрасно ожидали его знака. Он не требовал ни музыки, ни пения, не хотел слушать изречения или стихотворения мудрых поэтов древних времён, не хотел ни пить шербет, ни жевать бетель. Даже раб с веером из павлиньих перьев напрасно трудился, потому что господин не замечал, если муха жужжа вилась около него.

Прохожие часто останавливались, удивлялись великолепию дома, богато одетым рабам и удобствам, которыми всё было обставлено. Но взглянув затем на шейха, когда он так угрюмо и мрачно сидел под пальмами, устремив взор только на синеватые облачка своего кальяна, они качали головой и говорили:

«Право, этот богач — бедный человек. Он, у которого много, беднее того, у которого нет ничего, потому что Пророк не дал ему уменья наслаждаться этим». Так говорили люди, смеялись над ним и шли дальше. Однажды вечером, когда шейх, окружённый всем земным блеском, опять сидел под пальмами перед дверью своего дома и печально и одиноко курил свой кальян, недалеко оттуда стояли несколько молодых людей. Они смотрели на него и смеялись.

— Право, — сказал один, — шейх Али Бану — глупец. Если бы я имел его сокровища, я употребил бы их иначе. Всякий день я проводил бы роскошно и весело. Мои друзья обедали бы у меня в больших комнатах дома, и ликование и смех наполняли бы эти печальные залы.

— Да, — подхватил другой, — это было бы не так плохо, но много друзей расточат состояние, будь оно даже так велико, как у султана, да благословит его Пророк! А если бы я так сидел вечером под пальмами на этом прекрасном месте, то рабы у меня там пели бы и играли, пришли бы мои танцоры, танцевали бы, прыгали и представляли бы разные чудесные вещи. При этом я очень важно курил бы кальян, приказал бы подать мне дорогой шербет и наслаждался бы всем этим, как повелитель Багдада.

— Шейх, — сказал третий из этих молодых людей, который был писателем, — шейх, говорят, учёный и мудрый человек; и действительно, его поучения о Коране свидетельствуют о начитанности во всех поэтах и писателях мудрости. Но так ли, как это подобает разумному человеку, устроена и его жизнь? Там стоит раб с полной рукой свёртков. Я отдал бы своё праздничное платье за то, чтобы прочесть только один из них, потому что это, наверно, редкие вещи. А он! Он сидит, курит и не обращает внимания на книги. Если бы я был шейхом Али Бану, слуга читал бы мне, пока не задохнулся бы или пока не наступила бы ночь. И даже тогда он ещё читал бы мне, пока я не заснул бы.

— А! Хорошо вы знаете, как устроить себе прекрасную жизнь, — засмеялся четвёртый. — Есть и пить, петь и танцевать, читать изречения и слушать стихи жалких поэтов! Нет, я поступил бы совсем иначе! У шейха великолепнейшие лошади и верблюды и пропасть денег. На его месте я поехал бы, поехал бы на край света, и даже к москвитянам, даже к франкам. Ни одна дорога не была бы для меня слишком длинной, чтобы видеть великолепие света. Так я поступил бы, если бы был вот тем человеком!

— Молодость — прекрасное время и возраст, когда бываешь весел, — сказал старик невзрачного вида, стоявший около них и слышавший их речи. — Но позвольте мне сказать, что молодость также глупа и иногда болтает вздор, не зная, что делает.

— Что вы хотите сказать этим, старик? — удивлённо спросили молодые люди. — Вы подразумеваете при этом нас? Какое вам дело, что мы порицаем образ жизни шейха?

— Если кто знает что-либо лучше другого, то пусть он по возможности исправит его ошибку — так хочет Пророк! — возразил старик. — Правда, шейх благословлён сокровищами и имеет всё, чего желает сердце, но у него есть причина быть угрюмым и печальным. Вы думаете, он всегда был таким? Нет, я видел его ещё пятнадцать лет тому назад, когда он был бодрым и живым, как газель, жил весело и наслаждался своей жизнью. Тогда у него был сын, радость его дней, прекрасный и образованный, и кто видел его и слышал его разговор, должен был завидовать шейху в этом сокровище, потому что ему было только десять лет, и однако он был уже так учён, как другой едва в восемнадцать.

— И он у него умер? Бедный шейх! — воскликнул молодой писатель.

— Для шейха было бы утешением знать, что его сын отошёл в жилища Пророка, где ему жилось бы лучше, чем здесь в Александрии. Но то, что ему пришлось испытать, гораздо хуже. То было время, когда франки, как голодные волки, пришли в нашу страну и стали воевать с нами[30]. Они одолели Александрию, отсюда пошли всё дальше и дальше и начали войну с мамелюками. Шейх был умным человеком и умел хорошо ладить с ними. Но потому ли что они зарились на его сокровища, или потому что он помогал своим единоверным братьям — я не знаю этого точно — словом, однажды они пришли в его дом и стали обвинять его, что он тайно помогает мамелюкам оружием, лошадьми и съестными припасами. Он мог как угодно доказывать свою невиновность — ничто не помогло, потому что франки грубый, жестокосердный народ, когда дело идёт о вымогательстве денег. Поэтому они взяли заложником в свой лагерь его молодого сына, которого звали Кайрам. Шейх предлагал им за него много денег, но они хотели заставить его предложить ещё больше и не отпускали сына. Вдруг от их паши, или кто он был, им пришёл приказ садиться на корабли. Никто в Александрии не знал об этом ни слова, и вдруг они очутились в открытом море, а маленького Кайрама, сына Али Бану, они, вероятно, утащили с собой, потому что о нем никогда уже больше ничего не слыхали.

— О, бедный человек! Как жестоко поразил его Аллах! — единодушно воскликнули молодые люди и с состраданием посмотрели на шейха, который печально и одиноко сидел под пальмами, окружённый великолепием.

— Его жена, которую он очень любил, умерла у него от горя по сыну. А сам он купил себе корабль, снарядил его и склонил франкского врача, который живёт там внизу, у колодца, ехать с ним во Франкистан[31] разыскивать пропавшего сына. Они сели на корабль, долгое время были в море и наконец приехали в страну тех гяуров[32], тех неверных, которые были в Александрии. Но там, говорят, как раз в это время происходили ужасные события. Они убили своего султана, паши, богатые и бедные отрубали друг другу головы, и в стране не было никакого порядка. Напрасно они в каждом городе искали маленького Кайрама — о нем никто не знал, и франкский доктор посоветовал наконец шейху уехать, потому что иначе, пожалуй, сами они могли лишиться своих голов.

Таким образом, они опять вернулись, и со времени своего приезда шейх стал жить так, как теперь, потому что грустит о своём сыне, и он прав. Не должен ли он думать, когда ест и пьёт: «Может быть, теперь мой бедный Кайрам принуждён голодать и жаждать?» И когда он одевается в богатые шали и праздничные одежды, как это подобает его сану и достоинству, не должен ли он думать: «Теперь он, пожалуй, не имеет чем прикрыть свою наготу?» И когда он окружён певцами, танцорами и чтецами, своими рабами, разве он не думает тогда: «Может быть, теперь мой бедный сын должен прыгать и играть перед своим франкским повелителем, когда он захочет этого?» А что причиняет ему величайшее горе — это мысль, что маленький Кайрам, находясь так далеко от страны своих отцов и среди неверных, которые насмехаются над ним, изменит вере своих отцов, и ему нельзя будет обнять своего сына в райских садах! Поэтому он и ласков так со своими рабами и даёт большие суммы на бедных. Ведь он думает, что Аллах вознаградит за это и тронет сердца франкских господ его сына, чтобы они обращались с ним ласково. И всякий раз, как наступает день, когда у него был отнят сын, он освобождает двенадцать рабов.

— Об этом я тоже уже слышал, — сказал писатель. — Но носятся странные слухи. О его сыне ничего не упоминалось, но, кажется, говорят, что шейх странный человек и совершенно особенно падок до рассказов. Говорят, что он каждый год устраивает между своими рабами состязание, и того, кто расскажет лучше всех, освобождает.

— Не очень полагайтесь на людские толки, — сказал старик. — Это происходит так, как я говорю, а я знаю это верно. Возможно, что в этот тяжёлый день он хочет развеселиться и велит рассказывать ему истории, но рабов он освобождает ради своего сына. Однако вечер становится прохладным, и я должен идти дальше. Селям-алейкум, да будет с вами мир, молодые люди, и в будущем лучше думайте о добром шейхе.

Молодые люди поблагодарили старика за его сообщения, ещё раз посмотрели на печального отца и пошли вниз по улице, говоря друг другу: «Не хотел бы я быть шейхом Али Бану».

Вскоре после того как эти молодые люди говорили со стариком о шейхе Али Бану случилось так, что они во время утренней молитвы шли опять по этой улице. Они вспомнили старика и его рассказ, все пожалели шейха и взглянули на его дом. Но как они изумились, увидав, что там всё великолепнейшим образом украшено! С крыши, где гуляли наряженные рабыни, развевались флаги и знамёна, зала дома была устлана прекрасными коврами, к ним примыкала шёлковая материя, которая была постлана на широких ступенях лестницы, и даже на улице было постлано прекрасное тонкое сукно, которое иной пожелал бы себе на праздничную одежду или на покрывало для ног.

— Э, как же сильно переменился шейх в немного дней! — сказал молодой писатель. — Он хочет дать пир? Хочет дать работу своим певцам и танцорам? Посмотрите на эти ковры! Есть ли у кого-нибудь в целой Александрии такие прекрасные! И это сукно на простом полу; право, жаль его!

— Знаешь, что я думаю? — сказал другой. — Он, наверно, принимает высокого гостя, ведь такие приготовления делают тогда, когда дом удостаивает своим посещением властитель великих стран или эфенди султана. Кто же сегодня может приехать сюда?

— Посмотри-ка, не идёт ли там внизу наш недавний старик! Э, он ведь все знает и, вероятно, может дать объяснение и относительно этого. Эй! Почтенный! Не подойдёте ли вы немного к нам?

Так они крикнули, а старик заметил их знаки и подошёл к ним, узнав в них тех молодых людей, с которыми говорил несколько дней тому назад. Они обратили его внимание на приготовления в доме шейха и спросили его, не знает ли он, какого же высокого гостя ожидают.

— Вы, может быть, думаете, — отвечал он, — что Али Бану празднует большой весёлый праздник или его дом удостаивает посещением великий человек? Это не так, но сегодня, как вы знаете, двенадцатый день месяца рамадана, а в этот день его сына увели в лагерь франков.

— Клянусь бородой Пророка! — воскликнул один из молодых людей. — Ведь всё это имеет вид свадьбы и торжества, а между тем это его знаменитый день печали. Как вы примирите это? Сознайтесь, шейх всё-таки немного тронулся рассудком.

— Вы всё ещё так скоро судите, молодой друг? — спросил улыбаясь старик. — И на этот раз ваша стрела была, конечно, остра и резка, тетива вашего лука была туго натянута, а попали вы далеко не в цель. Знайте, что сегодня шейх ожидает своего сына.

— Так он найден? — воскликнули юноши и обрадовались.

— Нет, и он, может быть, долго не найдётся, но знайте: восемь или десять лет тому назад, когда шейх тоже однажды проводил этот день в печали и скорби, тоже освобождал рабов и кормил и поил много бедных, случилось так, что он велел подать кушанье и питье одному дервишу, который, устав и ослабев, лежал в тени этого дома. Дервиш был святым человеком и опытным в пророчествах и гадании по звёздам. Подкреплённый ласковой рукой шейха, он подошёл к нему и сказал: «Я знаю причину твоего горя; ведь сегодня двенадцатый день рамадана, и в этот день ты потерял своего сына? Но утешься, этот день печали будет для тебя торжественным днём; знай, когда-нибудь в этот день твой сын возвратится». Так сказал дервиш. Для каждого мусульманина было бы грехом сомневаться в словах такого человека. Хотя это и не облегчило скорби Али, однако он всегда в этот день ожидает возвращения сына и украшает свой дом, залу и лестницы, как будто сын может явиться каждый час.

— Удивительно! — воскликнул писатель. — А я хотел бы сам посмотреть, как всё там великолепно приготовлено, как шейх сам грустит среди этой роскоши, а главное — хотел бы послушать, как ему рассказывают его рабы.

— Нет ничего легче этого, — отвечал старик. — Надсмотрщик рабов этого дома — мой друг с давних лет и в этот день всегда даёт мне местечко в зале, где среди толпы слуг и друзей шейха один человек незаметен. Я поговорю с ним, чтобы он пропустил вас; вас ведь только четверо, и это, пожалуй, можно устроить. Приходите в девятом часу на эту площадь, и я дам вам ответ.

Так сказал старик, а молодые люди поблагодарили его и удалились, исполненные желания увидеть, как всё это произойдёт.

К назначенному часу они пришли на площадь перед домом шейха и встретили там старика, который сказал им, что надсмотрщик рабов позволил ввести их. Старик пошёл вперёд, но не по богато украшенным лестницам и не через ворота, а через боковую калитку, которую тщательно опять запер. Потом он повёл их через несколько коридоров, пока они не пришли в большую залу. Здесь со всех сторон была большая давка; там были богато одетые люди, знатные лица города и друзья шейха, которые пришли утешать его в горе. Были рабы всех видов и всех национальностей. Все имели грустный вид, потому что любили своего господина и огорчались вместе с ним. В конце залы, на богатом диване, сидели знатнейшие друзья Али, и рабы служили им. Около них на полу сидел шейх: печаль о сыне не позволяла ему сидеть на праздничном ковре. Он подпирал рукой голову и, по-видимому, мало слушал утешения, которые ему нашёптывали друзья. Напротив него сидели несколько старых и молодых людей в одежде рабов. Старик объяснил своим молодым друзьям, что это те рабы, которых в этот день Али Бану освобождает. Среди них были и франки, и старик особенно обратил внимание на одного из них, который был выдающейся красоты и ещё очень молод. Шейх только за несколько дней до этого купил его за большую сумму у одного торговца рабами из Туниса и все-таки теперь же освобождал его, думая, что чем больше франков он возвратит в их отечество, тем раньше Пророк освободит его сына.

Когда везде подали прохладительное, шейх дал знак надсмотрщику рабов. Надсмотрщик встал, и в зале наступила глубокая тишина. Он подошёл к рабам, которые отпускались на свободу, и сказал внятным голосом:

— Вы, которые сегодня будете свободны по милости моего господина Али Бану, шейха Александрии, поступите теперь по обычаю этого дня в его доме и начинайте рассказывать.

Они пошептались между собой. А затем заговорил один старый раб и стал рассказывать…

Она шла не очень скоро, и понадобилось почти три четверти часа, пока они пришли в самую отдалённую часть города и остановились перед маленьким, ветхим домом. Там она вынула из кармана старый заржавленный крючок, ловко всунула его в маленькую скважину в двери, и вдруг дверь щёлкнув сразу отворилась. Но как поразился маленький Якоб, когда вошёл! Внутренность дома была великолепно украшена, потолок и стены были из мрамора, мебель — из прекраснейшего чёрного дерева и выложена золотом и шлифованными камнями, а пол был из стекла и такой гладкий, что малютка несколько раз поскользнулся и упал. Старуха вынула из кармана серебряный свисток и засвистала на нем мелодию, которая звучно раздалась по дому. По лестнице тотчас же сошли несколько морских свинок. Якобу показалось очень странным, что они шли на двух ногах и вместо башмаков имели на лапах ореховые скорлупки. Они были одеты в человеческие одежды, и даже на головах у них были шляпы по новейшей моде.

— Где мои туфли, негодные твари? — закричала старуха и ударила их палкой, так что они с воем подпрыгнули. — Долго ли мне ещё так стоять!

Они быстро запрыгали вверх по лестнице и опять явились с парой скорлуп кокосового ореха, подбитых кожей, которые они ловко надели старухе на ноги.

Теперь у старухи прошла вся хромота и шатание в стороны. Она отбросила палку и стала очень быстро скользить по стеклянному полу, увлекая с собой за руку маленького Якоба. Наконец она остановилась в комнате, уставленной разной мебелью и похожей на кухню, хотя столы из красного дерева и покрытые богатыми коврами диваны подходили скорее к парадной комнате.

— Сядь, сынок, — очень ласково сказала старуха, прижимая Якоба в угол дивана и ставя перед ним стол так, что он уже не мог выйти оттуда, — сядь, тебе было очень тяжело нести. Человеческие головы не так легки, не так легки!

— Сударыня, что за странности вы говорите? — воскликнул малютка. — Я, правда, устал, но ведь то были кочаны, которые я нёс. Вы их купили у моей матушки.

— Э, ты знаешь это неверно, — захохотала старуха, открыла крышку корзины и вынула человеческую голову, схватив её за волосы.

Малютка был вне себя от ужаса, он не мог понять, как всё это произошло, и подумал о своей матери. Если кто узнает что-нибудь об этих человеческих головах, подумал он про себя, то, наверно, мою матушку обвинят за это.

— Теперь надо дать и тебе что-нибудь в награду, за то что ты так послушен, — пробормотала старуха, — потерпи только минуточку, я накрошу тебе супцу, который ты будешь помнить всю жизнь.

Так она сказала и опять засвистела. Сперва явилось много морских свинок в человеческих одеждах; на них были повязаны кухонные фартуки, а за поясом были половники и большие ножи. За ними прискакало множество белок; на них были широкие турецкие шаровары, и они ходили на задних лапах, а на голове имели зелёные бархатные шапочки. Это были, по-видимому, поварята, потому что они очень проворно взбирались на стены, доставали сверху сковороды и блюда, яйца и масло, травы и муку и несли всё это на плиту. А у плиты беспрестанно сновала старуха в своих туфлях из кокосовых скорлуп, и малютка видел, что она очень старается сварить ему что-то хорошее. Вот огонь затрещал сильнее, вот на сковороде задымилось и закипело, и в комнате распространился приятный запах. Старуха забегала взад и вперёд, а белки и морские свинки — за ней. Проходя мимо плиты, она каждый раз совала свой длинный нос в горшок. Наконец кушанье закипело и зашипело, из горшка поднялся пар и на огонь полилась пена. Тогда она сняла горшок, налила из него в серебряную чашку и поставила её перед маленьким Якобом.

— Вот, сынок, вот, — сказала она, — поешь только этого супчика — у тебя будет всё, что тебе так понравилось у меня. Ты будешь и искусным поваром, чтобы тебе быть хоть чем-нибудь, но травки… нет, травки ты никогда не найдёшь. Почему её не было в корзине у твоей матери?

Малютка не вполне понял, что она сказала, и тем внимательнее занялся супом, который ему очень понравился. Мать приготовляла ему много вкусных кушаний, но такого хорошего у него ещё ничего не было. От супа шёл аромат тонких трав и корений; при этом суп был в одно и то же время сладок, кисловат и очень крепок. Между тем как Якоб ещё доедал последние капли прекрасного кушанья, морские свинки закурили аравийский ладан, который понёсся по комнате голубоватыми облаками. Эти облака делались всё гуще и гуще и спускались вниз. Запах ладана подействовал на малютку усыпительно: он мог сколько угодно кричать, что ему нужно вернуться к матери, — очнувшись он опять погружался в дремоту и наконец действительно заснул на диване старухи.

Ему снились странные сны. Ему представлялось, что старуха снимает с него одежду и вместо неё обёртывает его беличьей шкуркой. Теперь он мог прыгать и лазить, как белка; он жил вместе с остальными белками и морскими свинками, которые были очень учтивыми, воспитанными особами, и вместе с ними служил у старухи. Сперва им пользовались только для чистки обуви, то есть он должен был намазывать маслом кокосовые орехи, которые хозяйка носила вместо туфель, натирать их и делать блестящими. Так как в отцовском доме его часто приучали к подобным занятиям, то это дело шло у него на лад. Спустя приблизительно год, снилось ему дальше, его стали употреблять для более тонкой работы: он вместе с ещё несколькими белками должен был ловить пылинки и, когда их было достаточно, просеивать их через тончайшее волосяное сито. Дело в том, что хозяйка считала пылинки самым нежным веществом, и так как, не имея уже ни одного зуба, не могла хорошо разжёвывать пищу, то велела готовить ей хлеб из пылинок.

Ещё через год его перевели в слуги, собиравшие старухе воду для питья. Не подумайте, что она велела вырыть ей для этого бассейн или поставила на дворе кадку, чтобы собирать в неё дождевую воду, — это делалось гораздо хитрее: белки и Якоб должны были черпать ореховыми скорлупками росу с роз, и это было у старухи водой для питья. Так как она пила очень много, то у водоносов была тяжёлая работа. Через год его назначили для внутренней службы в доме. У него была обязанность чистить полы, а так как они были из стекла, на котором видно было всякое дыхание, то это была не пустяшная работа. Слуги должны были чистить их щёткой, привязывать к ногам старое сукно и искусно ездить на нем по комнате. На четвёртый год его перевели наконец на кухню. Это была почётная должность, которой можно было достигнуть только после долгого испытания. Якоб прослужил в ней начиная с поварёнка до первого пирожника и достиг такой необыкновенной ловкости во всём, что касается кухни, что часто должен был удивляться самому себе. Самым трудным вещам, паштетам из двухсот сортов эссенций, супам из зелени, составленным из всех травок на земле, всему он научился, всё умел делать скоро и вкусно.

Так на службе у старухи прошло около семи лет, когда однажды, сняв кокосовые башмаки и взяв в руку корзину и костыль, чтобы уйти, она велела ему ощипать курочку, начинить её травами и к её возвращению хорошенько поджарить до коричневатого и жёлтого цвета. Он стал делать это по всем правилам искусства. Свернул курочке шею, обварил её в горячей воде, ловко ощипал перья, потом соскоблил с неё кожу, так что она стала гладкой и нежной, и вынул из неё внутренности. Затем он стал собирать травы, которыми должен был начинить курочку. В кладовой для трав он на этот раз заметил в стене шкафчик, дверцы которого были полуоткрыты и которого прежде он никогда не замечал. Он с любопытством подошёл ближе, чтобы посмотреть, что он содержит, — и что же, в нем стояло много корзиночек, от которых шёл сильный, приятный аромат! Он открыл одну из этих корзиночек и нашёл в ней травку совсем особенного вида и цвета. Стебель и листья были сине-зелёными и имели наверху маленький цветок огненно-красного цвета с жёлтой каёмкой. Якоб в раздумье стал рассматривать этот цветок и понюхал его. Цветок издавал тот же самый крепкий запах, которым некогда пахнул суп, сваренный ему старухой. Но запах был так силен, что Якоб стал чихать, должен был чихать всё сильнее и чихая наконец проснулся.

Он лежал на диване старухи и с удивлением смотрел вокруг. «Нет, но как живо можно видеть во сне! — сказал он сам себе. — Ведь теперь я готов бы поклясться, что был презренной белкой, товарищем морских свинок и другой гадости, но при этом стал великим поваром. Как будет смеяться матушка, когда я всё расскажу ей! Однако не будет ли она также бранить, что я засыпаю в чужом доме, вместо того чтобы помогать ей на рынке?» С этими мыслями он вскочил, чтобы уйти. Его тело было ещё совсем онемевшим от сна, особенно затылок, потому что он не мог хорошо поворачивать голову. Он должен был даже посмеяться над собой, что он такой сонный, потому что, прежде чем осмотрелся, он ежеминутно натыкался носом на шкаф или на стену, или ударялся им о косяк двери, если быстро оборачивался. Белки и морские свинки с визгом бегали вокруг него, как будто хотели проводить его; он и действительно пригласил их с собой, когда был на пороге, потому что это были хорошенькие зверьки, но они, в своих ореховых скорлупках, быстро вернулись в дом, и он только вдали слышал их вой.

Та часть города, куда его завела старуха, была довольно отдалённой, и он едва смог выбраться из узких переулков. При этом там была большая давка, потому что, как ему показалось, должно быть, как раз вблизи показывали карлика. Он везде слышал восклицания: «Эй, посмотрите на уродливого карлика! Откуда явился этот карлик? Эй, что за длинный нос у него, как у него торчит из плеч голова! А руки, бурые, безобразные руки!» В другое время он, пожалуй, тоже побежал бы, потому что очень любил смотреть великанов, карликов или редкие иноземные одежды, но теперь он должен был торопиться прийти к матери.

Когда он пришёл на рынок, ему сделалось совсем жутко. Мать ещё сидела там и имела в корзине довольно много плодов; следовательно, он не мог долго проспать. Но ему уже издали показалось, что она очень печальна, потому что она не зазывала прохожих купить у неё, а подпирала голову рукой, и когда он подошёл ближе, ему показалось также, что она бледнее обыкновенного. Он был в нерешимости, что ему делать; наконец собрался с духом, подкрался к ней сзади, ласково положил свою ладонь на её руку и сказал:

— Мамочка, что с тобой? Ты сердишься на меня?

Женщина обернулась к нему, но с криком ужаса отшатнулась.

— Что тебе надо от меня, мерзкий карлик? — воскликнула она. — Прочь, прочь! Я терпеть не могу подобных шуток!

— Матушка, что же это с тобой? — спросил совсем испуганный Якоб. — Тебе, верно, неможется; почему же ты гонишь от себя своего сына?

— Я тебе уже сказала, убирайся прочь! — сердито возразила Ханна. — У меня ты ни гроша не получишь за своё ломанье, мерзкий урод!

«Право, Бог отнял у неё свет разума! — сказал сам себе огорчённый малютка. — Что только мне сделать, чтобы привести её в себя?»

— Милая матушка, будь же благоразумна. Посмотри только на меня хорошенько — ведь я твой сын, твой Якоб!

— Нет, теперь эта шутка становится слишком наглой! — крикнула Ханна своей соседке. — Посмотрите только на этого уродливого карлика! Вот он стоит, наверно отгоняет у меня всех покупателей и смеет издеваться над моим несчастьем. Он говорит мне: «ведь я твой сын, твой Якоб», нахал!

Тогда соседки поднялись и стали так сильно ругаться, как только могли, а это торговки, вы хорошо знаете, умеют. Они ругали его, что он насмехается над несчастьем бедной Ханны, у которой семь лет тому назад украли её красивого мальчика, и грозили все вместе накинуться на него и исцарапать его, если он тотчас не уйдёт.

Бедный Якоб не знал, что ему думать обо всём этом. Ведь сегодня утром, как ему казалось, он по обыкновению пошёл с матерью на рынок, помог ей разложить плоды, потом пришёл со старухой в её дом, поел супа, немного соснул и теперь опять здесь; а однако матушка и соседки говорили о семи годах! И они называли его гадким карликом! Что же теперь произошло с ним?

Когда он увидел, что мать совсем уж не хочет слышать о нем, на глазах у него выступили слезы и он печально пошёл вниз по улице к лавке, где его отец целый день чинил башмаки. «Посмотрю, — думал он про себя, — так же ли он не узнает меня; я стану у двери и заговорю с ним». Подойдя к лавке сапожника, он стал у двери и заглянул в лавку. Мастер был так усердно занят своей работой, что совсем не видал его, но случайно бросив один раз взгляд на дверь, он уронил на землю башмаки, дратву и шило и с ужасом воскликнул:

— Боже мой, что это, что это!

— Добрый вечер, мастер! — сказал малютка, входя в лавку. — Как ваши дела?

— Плохо, плохо, маленький барин! — отвечал отец, к большому изумлению Якоба; ведь, по-видимому, он его тоже не узнал. — Дело у меня не клеится. Хотя я один и теперь становлюсь стар, а всё-таки подмастерье для меня слишком дорог.

— А разве у вас нет сынка, который мог бы мало-помалу помогать вам в работе? — продолжал спрашивать малютка.

— У меня был сын, его звали Якобом, и теперь он должен бы быть стройным, ловким двадцатилетним молодцом, который славно помогал бы мне. Ах, вот была бы жизнь! Уже когда ему было двенадцать лет, он показывал себя таким способным и ловким и уже многое понимал в ремесле, был также красив и мил; он привлекал бы ко мне заказчиков, так что я скоро уже не занимался бы починкой, а поставлял бы только новое! Но так всегда бывает на свете!

— А где же ваш сын? — дрожащим голосом спросил Якоб у своего отца.

— Это знает только Бог, — отвечал он. — Семь лет тому назад, да, теперь это уже так давно, его с рынка украли у нас.

— Семь лет тому назад? — с ужасом воскликнул Якоб.

— Да, маленький барин, семь лет тому назад! Я ещё как сегодня помню, как моя жена пришла домой с воем и криком, что ребёнок целый день не возвращался, что она везде спрашивала, искала и не нашла его. Я всегда думал и говорил, что это так и случится. Якоб, надо сказать, был красивым ребёнком. Так вот моя жена гордилась им, любила видеть, когда люди хвалили его, и часто посылала его в богатые дома с овощами и тому подобным. Это было, положим, хорошо: его каждый раз щедро одаривали, но, говорил я, смотри — город велик, много дурных людей живёт в нем, смотри у меня за Якобом! И случилось так, как я говорил. Однажды на рынок приходит старая, безобразная женщина, покупает плоды и овощи и наконец покупает столько, что сама не может унести. Моя жена, как сострадательная душа, даёт ей с собой мальчика и — до сих пор его уж не видала.

— И этому теперь семь лет, вы говорите?

— Семь лет будет весной. Мы объявляли о нем, мы ходили из дома в дом и спрашивали. Многие знали красивого мальчика, любили его и теперь искали вместе с нами — всё напрасно. Никто не знал даже имени женщины, которая покупала овощи, а одна старуха, прожившая уже девяносто лет, сказала, что это была, вероятно, злая фея Травница, которая раз в пятьдесят лет приходит в город закупать себе всякие травы.

Так говорил отец Якоба и при этом сильно стучал по своим башмакам и обоими кулаками далеко вытягивал дратву. А малютке мало-помалу стало ясно то, что произошло с ним: он видел не сон, а семь лет прослужил белкой у злой феи. Его сердце так наполнилось гневом и скорбью, что чуть не разрывалось. Старуха похитила у него семь лет его молодости, а что у него было взамен этого? Разве что он умел хорошо чистить туфли из кокосовых орехов, умел убирать комнату со стеклянными полами? Научился от морских свинок всем тайнам кухни?

Так он простоял несколько времени, размышляя о своей судьбе, когда наконец отец спросил его:

— Может быть, вам угодно что-нибудь из моей работы, молодой барин? Например, пару новых туфель или, — прибавил он улыбаясь, — может быть, футляр для вашего носа?

— Что вам до моего носа? — сказал Якоб. — Зачем же мне нужен для него футляр?

— Ну, — возразил сапожник, — у всякого свой вкус, но должен сказать вам, что если бы у меня был этот ужасный нос, я заказал бы себе для него футляр из розовой, лаковой кожи. Смотрите, вот у меня под рукой прекрасный кусочек; конечно, для этого потребовалось бы по крайней мере локоть. Но как хорошо он предохранял бы вас, маленький барин! Я вполне уверен, что так вы натыкаетесь на каждый косяк, на каждую повозку, от которой хотите посторониться.

Малютка стоял, онемев от ужаса. Он стал ощупывать свой нос: нос был толст и длиной, вероятно, в две ладони! Таким образом, старуха изменила и его наружность, — поэтому-то мать и не узнала его, поэтому его и называли безобразным карликом!

— Мастер! — сказал он сапожнику чуть не плача. — Нет ли у вас под рукой зеркала, в которое я мог бы посмотреть на себя?

— Молодой барин, — серьёзно отвечал отец, — вы получили совсем не такую наружность, которая могла бы сделать вас тщеславным, и у вас нет причины ежеминутно глядеть в зеркало. Отвыкайте от этого, это, особенно у вас, — смешная привычка.

— Ах, так дайте мне всё-таки посмотреть в зеркало, — воскликнул малютка, — уверяю, это не из тщеславия!

— Оставьте меня в покое, у меня нет зеркала! У моей жены есть зеркальце, но я не знаю, где она его спрятала. А если вам непременно нужно посмотреть в зеркало, то через улицу живёт цирюльник Урбан, у него есть зеркало вдвое больше вашей головы. Посмотрите там в него, а пока прощайте!

С этими словами отец тихонько выпроводил его из лавки, запер за ним дверь и опять сел за работу.

А малютка, очень огорчённый, пошёл через улицу к цирюльнику Урбану, которого хорошо знал ещё по прежнему времени.

— Здравствуйте, Урбан! — сказал он ему. — Я пришёл просить вас об одном одолжении. Будьте так добры и позвольте мне немного посмотреть в ваше зеркало.

— С удовольствием, вон оно стоит! — со смехом воскликнул цирюльник, а его посетители, которым он должен был брить бороды, тоже громко засмеялись. — Вы красивый малый, стройный и тонкий, шейка как у лебедя, ручки как у королевы, и вздёрнутый носик, красивее которого нельзя видеть. Правда, поэтому вы немного тщеславны, но всё-таки посмотрите на себя; пусть обо мне не говорят, что я из зависти не дал вам смотреть в моё зеркало.

Так сказал цирюльник, и цирюльню огласил смех, похожий на ржание. А малютка между тем встал перед зеркалом и посмотрел на себя. На глазах у него выступили слезы.

«Да, таким ты, конечно, не могла узнать своего Якоба, милая матушка, — сказал он сам себе. — Он имел не такой вид в те счастливые дни, когда ты любила гордиться им перед людьми!»

Его глаза сделались маленькими, как у свиньи, нос стал огромным и свешивался ниже рта и подбородка, шея была как будто совершенно отнята, потому что голова сидела глубоко в плечах, и только с очень сильной болью он мог поворачивать ее направо и налево. Его тело было ещё таким же, как семь лет тому назад, когда ему было двенадцать лет, но тогда как другие с двенадцатого до двадцатого года растут в вышину, он рос в ширину, спина и грудь сильно выгнулись и имели вид маленького, но очень туго набитого мешка. Это толстое туловище сидело на маленьких, слабых ножках, которые, казалось, выросли не для этой тяжести. Зато тем больше были руки, висевшие на его туловище. Они были величиной, как у вполне взрослого человека, кисти рук были грубы и буро-жёлтого цвета, пальцы длинны и паукообразны, и когда он совершенно вытягивал их, то мог не нагибаясь доставать ими до земли.

Такой вид имел маленький Якоб — он превратился в уродливого карлика!

Теперь он вспомнил и то утро, когда старуха подошла к корзинам его матери. Всё, что он тогда ругал в ней, длинный нос, безобразные пальцы, всё она приворожила ему, кроме только длинной дрожащей шеи.

— Ну, принц, теперь вы вдоволь нагляделись? — сказал цирюльник, подходя к нему и со смехом осматривая его. — Право, если бы захотелось увидеть во сне что-нибудь подобное, такого смешного никому не могло бы представиться. Однако я хочу сделать вам одно предложение, маленький человек. Хотя мою цирюльню хорошо посещают, но всё же с недавнего времени не так, как я желаю. Это происходит потому, что мой сосед, цирюльник Шаум, где-то разыскал великана, который у него приманивает в дом посетителей. Ну, быть великаном совсем не штука, а таким человечком, как вы, — да, это уж другое дело! Поступайте ко мне на службу, маленький человек. У вас будет квартира, еда, питье, одежда, у вас будет всё. За это вы будете становиться утром у моих дверей и приглашать публику заходить, вы будете взбивать мыльную пену, подавать посетителям полотенце, и будьте уверены, что при этом нам обоим будет хорошо! У меня будет больше посетителей, чем у того цирюльника с великаном, и каждый охотно даст вам ещё на чай.

Малютка внутренне был возмущён предложением служить для цирюльника приманкой. Но разве он не должен был терпеливо перенести это оскорбление? Поэтому он совершенно спокойно сказал цирюльнику, что для такой службы у него нет времени, и пошёл дальше.

Хотя злая старуха изуродовала его наружность, однако она ничего не могла сделать с его рассудком.

Это он хорошо сознавал, ведь он думал и чувствовал уже не так, как семь лет тому назад, нет, ему казалось, что в этот промежуток времени он стал умнее, рассудительнее. Он горевал не о своей утраченной красоте, не об этой уродливой наружности, а только о том, что его, как собаку, гонят от отцовской двери. Поэтому он решил сделать у матери ещё одну, последнюю попытку.

Он пошёл к ней на рынок и попросил её спокойно выслушать его. Он напомнил ей о том дне, когда он пошёл со старухой, напомнил ей о всех отдельных случаях своего детства, потом рассказал ей, как он семь лет прослужил у феи белкой и как она превратила его, потому что тогда он бранил её. Жена сапожника не знала, что ей думать. Всё, что он рассказывал ей о своём детстве, было верно, но когда он стал говорить о том, что в течение семи лет был белкой, она сказала:

— Это невозможно и фей не существует!

Когда же она взглянула на него, то почувствовала отвращение к уродливому карлику и не поверила, чтобы это мог быть её сын. Наконец она сочла самым лучшим поговорить об этом с мужем. Поэтому она собрала свои корзины и велела ему идти с ней. Вот они пришли к лавке сапожника.

— Посмотри-ка, — сказала она ему, — вот этот человек уверяет, что он наш пропавший Якоб. Он рассказал мне всё: как его семь лет тому назад украли у нас и как его заколдовала фея.

— Как? — с гневом прервал её сапожник. — Это он рассказал тебе? Постой, негодяй! Только час тому назад я всё рассказал ему, а теперь он идёт дурачить тебя этим! Ты заколдован, сынок? Постой же, я тебя опять расколдую!

При этом он взял пучок только что нарезанных им ремней, подскочил к малютке и ударил его по горбатой спине и по длинным рукам, так что малютка закричал от боли и с плачем убежал.

В том городе, как везде, было мало сострадательных душ, которые помогли бы несчастному, имевшему притом что-то смешное в наружности. Поэтому случилось так, что несчастный карлик целый день оставался без пищи и питья и вечером должен был выбрать для ночлега церковную паперть, как ни холодна и жёстка она была.

Когда же на другое утро его разбудили первые лучи солнца, он стал серьёзно раздумывать о том, как ему влачить свою жизнь, потому что отец и мать прогнали его. Он чувствовал себя слишком гордым, чтобы служить вывеской цирюльника, он не хотел наняться к фокуснику и показывать себя за деньги. Что же он должен был делать? Тогда ему вдруг пришло в голову, что будучи белкой он сделал большие успехи в поварском искусстве. Ему не без основания казалось, что он может надеяться поспорить со многими поварами, и он решил воспользоваться своим искусством.

Поэтому, как только на улицах стало оживлённее и утро вполне наступило, он вошёл сперва в церковь и помолился, а затем отправился в путь. Герцог, государь той страны, был известным кутилой и лакомкой, любившим хороший стол и разыскивавшим своих поваров во всех частях света. Малютка отправился к его дворцу. Когда он подошёл к наружным воротам, привратники спросили, что ему нужно, и стали насмехаться над ним. Он же спросил главного смотрителя кухни. Они засмеялись и повели его через передние дворы; везде, куда он приходил, слуги останавливались, смотрели ему вслед, громко смеялись и присоединялись, так что мало-помалу вверх по лестнице дворца двигался уже огромный хвост всевозможных слуг. Конюхи побросали свои скребницы, гонцы побежали, как только могли, полотёры забыли выколачивать ковры; все толпились и стремились, была такая давка, как будто у ворот был враг, и крик: «Карлик, карлик! Видели вы карлика?» наполнял воздух.

Вот в дверях показался смотритель дома с сердитым лицом и огромной плетью в руке.

— Ради самого неба, собаки, что вы поднимаете такой шум! Не знаете вы, что государь ещё спит?

При этом он взмахнул бичом и довольно грубо опустил его на спины некоторых конюхов и привратников.

— Ах, господин! — воскликнули они. — Разве вы не видите! Вот мы ведём карлика, карлика, какого вы ещё не видали!

Увидав малютку, смотритель дворца с трудом удержался от громкого смеха, боясь повредить им своему достоинству. Поэтому он прогнал остальных плетью, отвёл малютку в дом и спросил, что ему нужно. Услыхав, что карлик хочет к смотрителю кухни, он возразил:

— Ты ошибаешься, сынок! Ты хочешь ко мне, смотрителю дома. Ты хочешь быть у герцога лейб-карликом, не так ли?

— Нет, господин! — отвечал карлик. — Я искусный повар и опытен в разных редких кушаньях. Отведите меня, пожалуйста, к главному смотрителю кухни; может быть, ему понадобится моё искусство.

— У всякого своё желание, маленький человечек! Впрочем, ты всё-таки нерассудительный малый. В кухню! Как у лейб-карлика у тебя не было бы работы, а еды и питья — сколько душе угодно, а ещё красивые одежды. Однако посмотрим, едва ли твоё поварское искусство ушло так далеко, как нужно главному повару государя, а для поварёнка ты слишком хорош.

С этими словами смотритель дворца взял его за руку и повёл в комнаты главного смотрителя кухни.

— Милостивый государь! — сказал там карлик и поклонился так низко, что коснулся носом ковра на полу. — Не нужен ли вам искусный повар?

Главный смотритель кухни оглядел его с головы до ног, потом разразился громким смехом и воскликнул:

— Как? Ты повар? Ты думаешь, наши плиты так низки, что ты можешь заглянуть хоть на одну, если встанешь на цыпочки и хорошенько вытянешь голову из плеч? О, милый крошка! Кто послал тебя ко мне, чтобы наняться в повара, тот одурачил тебя!

Так сказал главный смотритель кухни и громко засмеялся, а вместе с ним засмеялся смотритель дворца и все слуги, бывшие в комнате.

Но карлик не смутился.

— Что стоит одно или два яйца, немного сиропа и вина, муки и приправ в доме, где этого вдоволь? — сказал он. — Задайте мне приготовить какое-нибудь лакомое кушанье, принесите, что нужно для него, и оно на ваших глазах быстро будет готово, а вы должны будете сказать: да, он повар по всем правилам искусства!

Такие и подобные речи повёл малютка, и странно было смотреть, как сверкали при этом его маленькие глазки, как извивался туда и сюда его длинный нос, а его тонкие паукообразные пальцы вторили его речи.

— Хорошо! — воскликнул смотритель кухни и взял смотрителя дворца под руку. — Хорошо, шутки ради пусть будет так. Пойдёмте на кухню!

Они прошли несколько зал и коридоров и наконец пришли на кухню. Это было большое, просторное здание, великолепно устроенное. На двадцати плитах постоянно горел огонь, чистая вода, служившая в то же время для рыбного садка, протекала посреди них. В шкафах из мрамора и драгоценного дерева были расставлены припасы, которые всегда нужно иметь под рукой, а направо и налево было десять зал, и в них было сложено всё, что можно найти дорогого и лакомого для гастронома во всех странах Франкистана и даже на Востоке. Разная кухонная прислуга суетилась, стучала и гремела котлами и сковородами, вилками и половниками, но когда в кухню вошёл главный смотритель, все они неподвижно остановились, и слышен был только треск огня и журчание ручейка.

— Что приказал государь сегодня к завтраку? — спросил он первого старого повара, приготовлявшего завтраки.

— Господин, он изволил приказать датский суп и красные гамбургские клёцки!

— Хорошо, — сказал смотритель кухни дальше. — Ты слышал, что хочет государь кушать? Возьмёшься ли ты приготовить эти трудные кушанья? Клёцок ты ни в каком случае не сделаешь, это секрет.

— Нет ничего легче этого, — отвечал ко всеобщему изумлению карлик, который белкой часто делал эти кушанья. — Нет ничего легче! Дайте мне для супа таких-то и таких-то трав, тех и этих пряностей, жира дикой свиньи, кореньев и яиц; а для клёцок, — сказал он тише, так что это могли слышать только смотритель кухни и повар, приготовлявший завтраки, — для клёцок мне нужно мясо четырёх сортов, немного вина, утиного сала, имбиря и одной травки, которая называется «радостью для желудка».

— Ба! Клянусь святым Бенедиктом! У какого волшебника ты учился? — с изумлением воскликнул повар. — Он сказал всё до последней капли, а о такой травке мы даже и не знали; да, она должна сделать клёцки ещё вкуснее. О, ты — чудо-повар!

— Этого я и не подумал бы, — сказал главный смотритель кухни, — однако дадим ему сделать пробу. Дайте ему вещи и посуду, которые он просит, и пусть он приготовит завтрак.

Сделали так, как он велел, и всё приготовили на плите; но тогда оказалось, что карлик едва мог достать до плиты носом. Поэтому составили несколько стульев, положили на них мраморную доску и пригласили маленького удивительного человека начинать свой фокус. Повара, поварята, слуги и разный народ обступили его большим кругом, смотрели и изумлялись, как у него в руках всё шло проворно и ловко, как он приготовлял всё так чисто и изящно. Окончив приготовления, он велел поставить оба блюда на огонь и варить до тех пор, пока он не крикнет. Потом он стал считать «раз, два, три» и так дальше, а как только сосчитал до пятисот, воскликнул: «Стой!» Горшки были сняты, и малютка пригласил смотрителя кухни попробовать.

Главный повар велел поварёнку подать ему золотую ложку, ополоснул её в ручье и передал главному смотрителю кухни; последний с торжественным видом подошёл к плите, взял кушанье, попробовал, зажмурил глаза, щёлкнул от удовольствия языком и затем сказал:

— Превосходно, клянусь жизнью герцога, превосходно! Не хотите ли вы тоже отведать ложечку, смотритель дворца?

Смотритель дворца поклонился, взял ложку, попробовал и был вне себя от удовольствия и радости.

— Ваше искусство почтенно, любезный приготовитель завтраков, вы опытный повар, но так превосходно вы не могли сделать ни суп, ни гамбургские клёцки!

Тогда попробовал и повар, затем почтительно потряс карлику руку и сказал:

— Малыш! Ты мастер своего искусства! Да, травка «радость для желудка» придаёт всему совсем особенную прелесть.

В эту минуту в кухню пришёл камердинер герцога и объявил, что государь спрашивает завтрак. Тогда кушанья были положены на серебряные подносы и посланы герцогу, а главный смотритель кухни взял малютку в свою комнату и стал беседовать с ним. Но едва они пробыли там половину того времени, в которое говорят «Отче наш» (это молитва франков, господин, и она короче половины молитвы правоверных), как от герцога уже явился посланный и позвал главного смотрителя кухни к государю. Смотритель быстро оделся в своё праздничное платье и последовал за посланным.

Герцог имел очень весёлый вид. Он съел всё, что было на серебряных подносах, и только что утёр себе бороду, как к нему вошёл главный смотритель кухни.

— Послушай, смотритель кухни, — сказал герцог, — я до сих пор всегда был очень доволен твоими поварами, но скажи мне — кто сегодня приготовлял мой завтрак! С тех пор как я сижу на троне своих отцов, он никогда не был таким превосходным! Говори, как звать этого повара, чтобы нам послать ему в подарок несколько червонцев[33].

— Государь! Это удивительная история, — отвечал главный смотритель кухни и подробно рассказал, как сегодня утром к нему привели какого-то карлика, который непременно хотел сделаться поваром, и как всё это произошло.

Герцог очень удивился, велел позвать к нему карлика и стал расспрашивать его, кто он и откуда. Бедный Якоб не мог, конечно, сказать, что был заколдован и раньше служил белкой. Однако он не утаил правды, рассказав, что теперь у него нет отца и матери и что стряпать он научился у одной старой женщины. Герцог не стал спрашивать дальше; его забавляла странная наружность нового повара.

— Если останешься у меня, — сказал он, — то я велю ежегодно давать тебе пятьдесят червонцев, праздничное платье и ещё, сверх того, две пары шаровар. А за это ты должен ежедневно сам готовить мой завтрак, должен показывать, как нужно приготовлять обед, и вообще заведовать моей кухней. Так как каждый в моем дворце получает от меня особое имя, то ты будешь называться Носом и будешь облечён званием помощника смотрителя кухни.

Карлик Нос упал ниц перед могущественным герцогом земли франков, целовал ему ноги и обещал верно служить.

Таким образом, теперь малютка на первое время был пристроен, и он сделал честь своему месту. Ведь можно сказать, что герцог был совсем другим человеком, пока в его доме жил карлик Нос. Прежде он часто изволил бросать в голову поварам блюда или подносы, которые ему подавали; мало того, однажды в гневе он так сильно бросил в лоб самому главному смотрителю кухни жареную телячью ногу, которая была недостаточно мягка, что тот упал и должен был три дня пролежать в постели. Хотя несколькими горстями червонцев герцог исправил сделанное в гневе, но всё-таки повар никогда не приходил к нему с кушаньями без страха и трепета. С тех пор как в доме был карлик, всё казалось превращённым, как по волшебству. Теперь государь вместо трёх раз кушал пять раз в день, чтобы вполне насладиться искусством своего самого маленького слуги, и все-таки никогда не показывал гневного выражения. Нет, он всё находил новым, превосходным, был снисходителен и любезен и толстел со дня на день.

Среди обеда он часто приказывал позвать смотрителя кухни и карлика Носа, сажал к себе одного направо, другого налево и своими собственными пальцами совал им в рот несколько кусков превосходных кушаний — милость, которую оба они умели хорошо ценить.

Карлик был чудом города. У главного смотрителя кухни неотступно просили позволения посмотреть, как карлик готовит, и некоторые из знатнейших лиц добились у герцога того, что их слуги могли пользоваться у карлика на кухне уроками, что приносило ему немало денег, так как каждый ежедневно платил полчервонца. А чтобы пользоваться хорошим расположением у остальных поваров и не возбуждать их зависти к себе, Нос предоставлял им деньги, которые господа должны были платить за обучение своих поваров.

Так, в наружном довольстве и почёте Нос прожил почти два года, и его огорчала только мысль о родителях. Так он жил, не испытывая ничего замечательного, пока не произошёл следующий случай. Карлик Нос был особенно искусен и счастлив в своих покупках. Поэтому всякий раз, когда ему позволяло время, он всегда сам ходил на рынок закупать дичь и овощи. Однажды утром он пошёл на гусиный рынок и стал искать тяжёлых, жирных гусей, каких любил государь. Осматривая товар, он уже несколько раз прошёл взад и вперёд. Его фигура, совсем не возбуждая здесь смеха и шуток, внушала уважение. Ведь его, как знаменитого придворного повара герцога, признали, и каждая торговка гусями чувствовала себя счастливой, когда он поворачивал к ней свой нос.

Вот он увидал совсем в конце ряда, в углу, сидевшую женщину, которая тоже продавала гусей, но не расхваливала своего товара, как остальные, и не зазывала покупателей. Он подошёл к ней и стал мерить и взвешивать её гусей. Они были такими, каких он желал, и он купил трёх гусей вместе с клеткой, взвалил их на свои широкие плечи и пошёл в обратный путь. Ему показалось странным, что только двое из этих гусей гоготали и кричали, как обыкновенно делают настоящие гуси, а третья гусыня сидела совсем тихо, углубившись в себя, и стонала, как человек. «Она больна, — сказал Нос про себя, — мне надо поспешить заколоть её и приготовить». Но гусыня отвечала совершенно ясно и громко:

Станешь колоть ты меня — укушу я тебя.

Если шею мне свернёшь — рано в могилу сойдёшь.

Совершенно перепуганный карлик Нос поставил свою клетку на землю, а гусыня посмотрела на него прекрасными, умными глазами и вздохнула.

— Тьфу, пропасть! — воскликнул Нос. — Ты умеешь говорить, гусыня? Этого я не предполагал. Ну, только не бойся! Мы умеем жить и не посягнём на такую редкую птицу. Но я готов держать пари, что ты не всегда была в этих перьях. Ведь я сам был когда-то мерзкой белкой.

— Ты прав, — отвечала гусыня, — говоря, что я родилась не в этой позорной оболочке. Ах, у моей колыбели мне не пели, что Мими, дочери великого Веттербока, суждено быть убитой на кухне герцога!

— Будь же спокойна, дорогая Мими, — утешал её карлик. — Клянусь своей честью и честью помощника смотрителя кухни его светлости, что никто не свернёт тебе шеи. Я отведу тебе помещение в своих собственных комнатах, ты будешь иметь достаточно корма, а своё свободное время я буду посвящать беседе с тобой. Остальной кухонной прислуге я скажу, что откармливаю гуся для герцога разными особенными травами, а как только представится удобный случай — выпущу тебя на свободу.

Гусыня со слезами поблагодарила его, а карлик сделал так, как обещал. Он заколол двух других гусей, а для Мими устроил особое помещение, под предлогом приготовить её для герцога совершенно особенно. Он даже давал ей не обыкновенный гусиный корм, а доставлял печенье и сладкие блюда. Всякий раз как у него было свободное время, он ходил беседовать с ней и утешать её. Они также рассказали друг другу истории своей жизни, и таким образом Нос узнал, что гусыня — дочь волшебника Веттербока, живущего на острове Готланде. Он поссорился с одной старой феей, которая своим коварством и хитростью победила его, из мести превратила Мими в гусыню и унесла её сюда. Когда карлик Нос точно так же рассказал Мими свою историю, она проговорила:

— Я опытна в этих вещах. Мой отец дал мне и моим сёстрам некоторое наставление, насколько именно он мог сообщить об этом. История ссоры у корзины с травами, твоё внезапное превращение, когда ты понюхал той травки, также некоторые слова старухи, которые ты сказал мне, убеждают меня, что ты заколдован травами, то есть если ты найдёшь траву, которую фея задумала при твоём превращении, то можешь быть освобождён.

Для малютки это было ничтожным утешением; в самом деле, где ему было найти эту траву? Однако он всё же поблагодарил Мими и возымел некоторую надежду.

В это время герцога посетил его друг, соседний государь. Поэтому герцог призвал к себе своего карлика Носа и сказал ему:

— Теперь настало время, когда ты должен показать, верно ли ты служишь мне и мастер ли ты своего искусства. Этот государь, посещающий меня, кушает, как известно, лучше всех, кроме меня. Он большой знаток тонкой кухни и умный человек. Постарайся теперь ежедневно так приготовлять мой обед, чтобы он всё более приходил в изумление. При этом ты, под страхом моей немилости, ни одно кушанье не должен подавать два раза, пока он здесь. Для этого ты можешь брать себе у моего казначея всё, что только тебе нужно. И если тебе надо жарить в сале золото и брильянты — делай это. Я хочу скорее сделаться бедняком, чем краснеть перед ним.

Так говорил герцог. А карлик, учтиво кланяясь, сказал:

— Да будет так, как ты говоришь, государь! Если будет угодно Богу, я всё сделаю так, что этому царю гастрономов понравится.

Вот маленький повар стал изощрять всё своё искусство. Он не щадил сокровищ своего государя, а ещё меньше самого себя. Действительно, целый день его видели окутанным облаком дыма и огня, и его голос постоянно раздавался под сводами кухни, потому что он, как повелитель, отдавал приказания поварятам и низшим поварам. Господин! Я мог бы поступить, как погонщики верблюдов из Алеппо, которые в своих повестях, рассказываемых путешественникам, заставляют героев роскошно кушать. Они в продолжение целого часа называют все блюда, которые подавались, и этим возбуждают в своих слушателях большой аппетит и ещё больший голод, так что те невольно открывают запасы, обедают и щедро оделяют погонщиков верблюдов — но я не таков.

Иностранный государь пробыл у герцога уже две недели и жил роскошно и весело. Они кушали не меньше пяти раз в день, и герцог был доволен искусством карлика, потому что видел довольство на челе своего гостя. А на пятнадцатый день случилось так, что герцог велел позвать карлика к столу, представил его государю, своему гостю, и спросил последнего, как он доволен карликом.

— Ты чудесный повар, — отвечал иностранный государь, — и знаешь, что значит прилично поесть. За всё время, пока я здесь, ты не повторил ни одного кушанья и всё приготовлял превосходно. Но скажи же мне, почему ты так долго не подаёшь царя кушаний, паштет Сюзерен.

Карлик очень испугался, потому что никогда не слыхал об этом царе паштетов, однако собрался с духом и отвечал:

— Государь, я надеялся, что твой лик ещё долго будет сиять в этой резиденции, поэтому и ждал с этим кушаньем. Ведь чем же повару и приветствовать тебя в день отъезда, как не царём паштетов!

— Вот как? — смеясь возразил герцог. — А меня ты хотел, вероятно, заставить ждать до моей смерти, чтобы тогда приветствовать меня? Ведь и мне ты ещё никогда не подавал этого паштета. Однако подумай о другом прощальном приветствии, потому что завтра ты должен поставить на стол этот паштет.

— Да будет так, как ты говоришь, государь! — отвечал карлик и пошёл.

Но он пошёл невесёлым, потому что наступил день его посрамления и несчастья. Он не знал, как ему сделать паштет. Поэтому он пошёл к себе в комнату и стал плакать о своей судьбе. Тогда к нему подошла гусыня Мими, которая могла расхаживать у него в комнате, и спросила о причине его горя.

— Уйми свои слезы, — сказала Мими, услыхав о Сюзерене, — это блюдо часто подавалось на стол у моего отца, и я приблизительно знаю, что для него нужно. Ты возьмёшь того-то и того-то, столько-то и столько-то, и если даже это не вполне всё, что, собственно, нужно для паштета, то у государей не будет такого тонкого вкуса.

Так сказала Мими. А карлик от радости подпрыгнул, благословил тот день, когда купил эту гусыню, и собрался готовить царя паштетов. Сперва он сделал небольшую пробу, и что же — паштет имел превосходный вкус! Главный смотритель кухни, которому карлик дал попробовать его, снова стал восхвалять его обширное искусство.

На другой день он поставил паштет в большей форме и, украсив его венками из цветов, послал его на стол тёплым, прямо из печки, а сам надел своё лучшее праздничное платье и пошёл в столовую. Когда он вошёл, главный кравчий был занят как раз тем, что разрезывал паштет и на серебряной лопаточке подавал его герцогу и гостю. Герцог положил в рот порядочный кусок, поднял глаза к потолку и, проглотив его, сказал:

— Ах! ах! ах! недаром его называют царём паштетов. Но мой карлик тоже царь всех поваров, не так ли, милый друг?

Гость взял себе несколько маленьких кусков, попробовал, внимательно рассмотрел их, и при этом язвительно и таинственно улыбнулся.

— Приготовлено очень хорошо, — отвечал он, отодвигая тарелку, — но это всё-таки не вполне Сюзерен, что я, конечно, и предполагал.

Тогда герцог от гнева нахмурил лоб и покраснел от стыда.

— Собака карлик! — воскликнул он. — Как ты смеешь поступать так со своим государем? Или в наказание за скверную стряпню я должен отрубить тебе твою большую голову?

— Ах, государь! Ради самого неба, я ведь приготовил это блюдо по всем правилам искусства; в нем есть, наверно, всё! — сказал карлик и задрожал.

— Это ложь, негодяй! — возразил герцог и ногой оттолкнул его от себя. — Иначе мой гость не сказал бы, что чего-то не хватает. Я велю разрубить тебя самого и зажарить в паштет!

— Сжальтесь! — воскликнул малютка, подполз на коленях к гостю и обнял его ноги. — Скажите, чего не хватает в этом кушанье, что оно вам не по вкусу! Не дайте умереть человеку из-за куска мяса и горсти муки!

— Это тебе мало поможет, милый мой Нос, — со смехом отвечал иностранец, — я уже вчера подумал, что ты не сможешь приготовить это кушанье так, как мой повар. Знай, что не хватает травки, которая в этой стране совсем неизвестна, травки «кушай на здоровье». Без неё паштет остаётся без приправы, и твой государь никогда не будет есть его так, как я.

Тогда повелитель Франкистана пришёл в неистовое бешенство.

— А всё-таки я буду есть его! — воскликнул он сверкая глазами. — Клянусь своей царской честью, или я завтра покажу вам паштет, какой вы желаете, или голову этого молодчика, воткнутую на воротах моего дворца! Ступай, собака, я ещё раз даю тебе двадцать четыре часа времени!

Так кричал герцог, а карлик плача опять пошёл к себе в комнатку и стал жаловаться гусыне на свою судьбу и на то, что ему придётся умереть, так как он никогда не слыхал об этой траве.

— Если только это, — сказала гусыня, — то я, пожалуй, могу помочь тебе; ведь мой отец научил меня узнавать все травы. Правда, в другое время ты, может быть, не избежал бы смерти, но, к счастью, как раз новолуние, а в это время та травка цветёт. Но скажи, есть ли вблизи дворца старые каштановые деревья?

— Да! — с облегчённым сердцем отвечал Нос. — У озера, в двухстах шагах от дома, стоит целая группа, но зачем они?

— Эта травка цветёт только в тени старых каштанов, — сказала Мими. — Поэтому не станем терять времени и будем искать то, что тебе нужно. Возьми меня к себе на руки, а снаружи спусти на землю; я тебе помогу искать.

Он сделал так, как она сказала, и пошёл с ней к воротам дворца. Но там караульный протянул своё оружие и сказал:

— Добрый мой Нос, твоё дело плохо — тебе нельзя выходить из дома. Я имею на это строжайший приказ.

— Но в сад я ведь могу, наверно, пойти? — возразил карлик. — Будь так добр, пошли одного из своих товарищей к смотрителю дворца и спроси, нельзя ли мне пойти в сад поискать трав.

Караульный сделал так, и позволение было дано; ведь в саду были высокие стены и о бегстве из него нельзя было и думать. Когда же Нос с Мими вышли на свободу, он бережно спустил её на землю, и она быстро пошла впереди его к озеру, где стояли каштаны. Он следовал за ней с трепещущим сердцем, потому что это была ведь его последняя, единственная надежда. Если она не найдёт травки, он твёрдо решился скорее броситься в озеро, чем дать себя обезглавить. Но гусыня искала напрасно: она ходила под всеми каштанами, переворачивала клювом каждую травку — ничего не показывалось. От жалости и страха Нос заплакал, потому что вечер становился уже темным и узнавать окружающие предметы было труднее.

Тогда взоры карлика упали за озеро, и вдруг он воскликнул:

— Смотри, смотри, там за озером стоит ещё одно большое старое дерево! Пойдём туда и поищем, может быть, там цветёт моё счастье!

Гусыня вспорхнула и полетела вперёд, а карлик так быстро побежал за ней, как только могли его маленькие ноги. Каштановое дерево бросало большую тень, кругом было темно и почти ничего уже нельзя было узнать, но вдруг гусыня остановилась, захлопала от радости крыльями, потом быстро залезла головой в высокую траву, что-то сорвала, что-то грациозно подала клювом изумлённому Носу и сказала:

— Это та самая травка, и здесь её растёт множество, так что у тебя никогда не может быть недостатка в ней.

Карлик задумчиво стал рассматривать траву. От неё полился на него приятный аромат, который невольно напомнил ему сцену его превращения. Стебель и листья были синевато-зелёными, и на них был ярко-красный цветок с жёлтой каёмкой.

— Хвала Богу! — воскликнул он наконец. — Какое чудо! Знаешь, мне кажется, эта та самая трава, которая из белки превратила меня в этот мерзкий вид. Не попробовать ли мне?

— Нет ещё, — попросила гусыня. — Возьми с собой горсть этой травы, пойдём в твою комнату и захватим поскорее твои деньги и прочее, что у тебя есть, а потом испытаем силу травы.

Они так и сделали и пошли назад в его комнату. От ожидания сердце карлика сильно забилось. Завязав в узел пятьдесят или шестьдесят накопленных червонцев вместе с несколькими платьями и башмаками, он засунул свой нос глубоко в траву и, сказав: «Если будет угодно Богу, я избавлюсь от этого бремени», вдохнул в себя её аромат.

Тогда все его члены стали вытягиваться и затрещали. Он чувствовал, как его голова поднималась из плеч. Он скосил глаза вниз, на свой нос, и увидел, что нос становится всё меньше и меньше. Его спина и грудь стали выравниваться, а ноги сделались длиннее.

Гусыня с изумлением смотрела на всё это.

— Ба! Какой ты большой, какой ты красивый! — воскликнула она. — Слава Богу, у тебя уже ничего нет от всего того, чем ты был прежде!

Якоб очень обрадовался, сложил руки и стал молиться. Но радость не заставила его забыть, какой благодарностью он обязан гусыне Мими. Хотя сердце влекло его к родителям, однако из благодарности он подавил это желание и сказал:

— Кого другого мне благодарить за своё избавление, как не тебя? Без тебя я никогда не нашёл бы этой травы, так что должен был бы вечно оставаться в том виде или, может быть, даже умереть под топором палача! Хорошо. Я вознагражу тебя за это. Я отвезу тебя к твоему отцу. Он, такой опытный во всяком волшебстве, легко сможет расколдовать тебя.

Гусыня залилась радостными слезами и приняла его предложение. Якоб счастливо и никем не узнанным вышел с гусыней из дворца и отправился в путь к морскому берегу, к родине Мими.

Что мне рассказывать дальше? Что они счастливо совершили своё путешествие; что Веттербок расколдовал свою дочь и отпустил Якоба, осыпав его подарками; что Якоб вернулся в свой родной город, и его родители с радостью узнали в красивом молодом человеке своего пропавшего сына; что на подарки, принесённые от Веттербока, Якоб купил себе прекрасную лавку и стал богат и счастлив?

Ещё я скажу только то, что после удаления Якоба из дворца герцога поднялась большая суматоха, потому что его нигде не могли найти, когда на другой день герцог захотел исполнить свою клятву и велел отрубить карлику голову, если он не нашёл трав. Государь же утверждал, что герцог тайно дал ему убежать, чтобы не лишиться своего лучшего повара, и обвинял герцога в вероломстве. А из-за этого между обоими государями возникла большая война, которая хорошо известна в истории под именем «войны из-за травки». Было дано много сражений, но наконец всё-таки был заключён мир, и этот мир у нас называют «миром паштетов», потому что на торжестве примирения повар государя приготовил царя паштетов, Сюзерен, который герцог ел с большим аппетитом.

Так малейшие причины часто приводят к неожиданным великим последствиям, и вот, господин, история карлика Носа.

* * *

Так рассказывал раб из Франкистана. Когда он кончил, шейх Али Бану велел подать ему и другим рабам фруктов, чтобы освежиться. Пока они ели, он беседовал со своими друзьями. А молодые люди, которых ввёл старик, стали расхваливать шейха, его дом и все его распоряжения.

— Право, — сказал молодой писатель, — нет приятнее времяпрепровождения, как слушать рассказы. Я мог бы по целым дням сидеть так, поджав ноги, опершись рукой на подушку, положив лоб на руку и, если на то пошло, с большим кальяном шейха в руке, и слушать рассказы — приблизительно так я представляю себе жизнь в садах Мухаммеда.

— Пока вы молоды и можете работать, — сказал старик, — такое ленивое желание у вас не может быть серьёзным. Но я согласен с вами, что есть особая прелесть слушать рассказы о чём-нибудь. Как ни стар я, а мне теперь идёт семьдесят седьмой год, сколько уж ни слушал я за свою жизнь, и всё-таки не упускаю случая, когда на углу сидит рассказчик повестей и около него большой круг слушателей, тоже подсесть и послушать. Ведь рассказываемые происшествия видишь, как во сне, живёшь с этими людьми, с этими чудесными духами, с феями и подобными им существами, которые нам не всегда встречаются, и после, когда бываешь один, имеешь материал, чтобы всё повторить себе, как путник, который едет по пустыне с хорошим запасом.

— Я никогда так не размышлял о том, в чём, собственно, заключается прелесть таких рассказов, — сказал другой из молодых людей. — Но со мной бывает то же, что с вами. Ещё в детстве меня могли рассказом заставить замолчать, если я капризничал. Сначала для меня было безразлично, о чём шла речь, только бы рассказывали, только бы что-нибудь происходило. Сколько раз я не уставая слушал те басни, которые выдумали мудрые люди и в которые они вложили зерно своей мудрости: о лисице и глупом вороне, о лисице и волке, много дюжин рассказов о льве и других животных. Когда я сделался старше и стал больше вращаться среди людей, эти короткие рассказы меня уже не удовлетворяли; они должны были быть уже длиннее, должны были говорить о людях и их удивительных приключениях.

— Да, я ещё хорошо помню это время, — прервал его один из его друзей. — Это ты внушил нам влечение ко всякого рода рассказам. Один из ваших рабов знал столько рассказов, сколько говорит погонщик верблюдов из Мекки в Медину. Окончив свою работу, он должен был садиться к нам на лужайку перед домом, и там мы упрашивали его, до тех пор пока он не начинал рассказывать, и это продолжалось дальше и дальше, пока не наступала ночь.

— И не раскрывалось ли нам, — сказал писатель, — не раскрывалось ли нам тогда новое, неизвестное царство, страна духов и фей, со всеми чудесами растительного мира, с богатыми дворцами из смарагдов и рубинов, населённая исполинскими рабами, которые являются, когда повернёшь кольцо, потрёшь чудесную лампу или произнесёшь слово Сулеймана, и приносят в золотых чашах роскошные кушанья? Мы невольно чувствовали себя перенесёнными в эту страну, мы совершали с Синдбадом его чудесные путешествия, гуляли по вечерам с Гаруном аль-Рашидом, мудрым повелителем правоверных, знали его визиря Джафара так хорошо, как самих себя, — словом, мы жили в тех рассказах, как ночью живёшь во сне, и для нас не было времени дня прекраснее того вечера, когда мы собирались на лужайке и старый раб рассказывал нам. Скажи нам, старик, в чём же, собственно, причина, что в то время мы так охотно слушали рассказы, что и теперь для нас нет более приятного развлечения?

Начавшееся в комнате движение и призыв к вниманию, произнесённый надсмотрщиком рабов, помешали старику отвечать. Молодые люди не знали, радоваться ли им, что они могут слушать новый рассказ, или быть недовольными, что прерван их занимательный разговор со стариком. Но уже поднялся второй раб и начал…

— Филистимлянин! — запыхавшись крикнул ему обер-шталмейстер. — Не видал ли ты пробежавшей императорской лошади с седлом и сбруей?

Абнер отвечал:

— Это самый лучший скакун, какой только есть! У него изящные маленькие копыта, его подковы сделаны из четырнадцатилотного серебра[35], его грива сияет золотом, подобно большому субботнему подсвечнику в синагоге, он вышиной в пятнадцать локтей, его хвост длиной в три с половиной фута, а палочки его удил из двадцатичетырёхкаратного золота[36].

— Это он! — воскликнул обер-шталмейстер.

— Это он! — воскликнул хор конюхов.

— Это Эмир! — воскликнул старый наездник. — Я десять раз говорил принцу Абдаллаху, чтобы он ездил на Эмире в трензеле; я знаю Эмира, я предсказывал, что он сбросит его, и пусть я поплачусь за его боль в спине своей головой, я предсказывал это. Но говори скорей, куда он побежал!

— Ведь я не видал никакой лошади, — отвечал Абнер улыбаясь. — Как я могу сказать, куда побежала лошадь императора?

Конюхи, изумлённые этим противоречием, хотели расспрашивать Абнера дальше, но в это время произошёл другой случай.

По странному совпадению, каких бывает так много, как раз в это время пропала и любимая комнатная собака императрицы. К Абнеру подбежала толпа черных рабов, которые уже издали кричали:

— Не видали ли вы комнатной собаки нашей императрицы?

— Вы, конечно, ищете сучку, достойные и уважаемые господа? — спросил Абнер.

— Ну да! — воскликнул очень обрадовавшийся первый евнух. — Алина, где ты?

— Маленькая легавая собака, — продолжал Абнер, — недавно ощенившаяся, с длинными ушами, с пушистым хвостом. Она ещё хромает на правую переднюю ногу.

— Это она как живая! — воскликнул хор рабов. — Это Алина! С императрицей сделались судороги, как только хватились её. Алина, где ты? Что будет с нами, если мы вернёмся в гарем без тебя? Говори скорей, куда она бежала, когда ты видел её!

— Я не видал никакой собаки, я ведь даже не знаю, что у моей милостивой императрицы, да хранит её Бог, есть легавая собака.

Конюхов и рабов из гарема рассердила эта наглость Абнера, как они её назвали. Он издевался над императорской собственностью, и они ни минуты не сомневались, что он украл собаку и лошадь, хотя это было невероятно. Между тем как другие продолжали свои поиски, обер-шталмейстер и первый евнух схватили еврея и повели его, не то лукаво, не то боязливо улыбавшегося, пред лицо императора.

Выслушав ход дела, раздражённый Мулей Измаил созвал обычный дворцовый совет и, ввиду важности предмета, стал сам председательствовать. Для начала дела обвиняемому присудили полсотни ударов по подошвам. Как Абнер ни кричал, ни визжал, как ни уверял в своей невиновности или обещал рассказать, как все произошло, как ни приводил изречения из Писания или Талмуда и восклицал: «Немилость царя подобна рычанию молодого льва, а его милость подобна росе на траве!» или: «Пусть твоя рука не бьёт, когда у тебя закрыты глаза и уши!» — Мулей Измаил дал знак и поклялся бородой Пророка и своей собственной, что филистимлянин поплатится головой за боли принца Абдаллаха и судороги императрицы, если только беглецов не приведут назад.

Дворец марокканского императора ещё оглашался криками боли страдальца, когда пришло известие, что собаку и лошадь нашли. Алину застали в обществе нескольких мопсов, очень приличных особ, но для неё, как придворной дамы, не совсем подходящих, а Эмир, набегавшись до усталости, нашёл, что душистая трава на зелёных лугах у ручья Тара вкуснее императорского овса, подобно царственному охотнику, который, заблудившись на псовой охоте, за черным хлебом и маслом в хижине поселянина забывает все лакомства своего стола.

Тогда Мулей Измаил потребовал от Абнера объяснения его поступков, и Абнер увидел, что теперь, хотя и несколько поздно, он в состоянии оправдаться. Трижды коснувшись лбом земли перед троном его величества, он сделал это в следующих словах:

— Великодержавнейший император, царь царей, властелин Запада, звезда справедливости, зерцало правды, бездна мудрости, сияющий как золото, сверкающий как алмаз, твёрдый как железо! Выслушай меня, если твоему рабу дозволено возвысить свой голос пред твоим светлым лицом. Клянусь Богом моих отцов, Моисеем, и пророками, что своими телесными очами я не видал твоей священной лошади и возлюбленной собаки моей милостивой императрицы. Слушай же, как было дело.

Чтобы отдохнуть от дневных трудов и работы, я гулял ни о чём не думая в маленькой роще, где имел честь встретить его светлость, обер-шталмейстера, и его бдительность, чёрного смотрителя твоего благословенного гарема. На мелком песке, между пальмами, я заметил следы какого-то животного. Мне очень хорошо известны следы животных, и я тотчас узнал в них следы ног маленькой собаки. Между этими следами по небольшим неровностям песчаной почвы шли тонкие, вытянутые в длину борозды. «Это сучка, — сказал я самому себе, — у неё отвисли сосцы и она столько-то времени тому назад ощенилась». Другие следы около передних лап, где песок был, по-видимому, слегка сметён, сказали мне, что у животного красивые, далеко свешивающиеся уши; а так как я заметил, что в более длинных промежутках песок был взрыт значительнее, то подумал: у собачки красивый, пушистый хвост, который, должно быть, имеет вид султана, и ей было угодно иногда ударять им по песку. От меня не ускользнуло также, что одна лапа постоянно вдавливала песок менее глубоко. К сожалению, тогда от меня не могло остаться скрытым, что собака моей всемилостивейшей государыни немного хромает, если позволительно высказать это.

Что касается коня его высочества, то знай, что проходя по дорожке рощи между кустами я обратил внимание на следы лошади. Лишь только я заметил благородное маленькое копыто, тонкую и всё-таки сильную стрелку, как сказал в своём сердце: «Это был конь породы ченнер, которая самая знаменитая из всех. Ведь ещё нет четырёх месяцев, как мой всемилостивейший император продал одному государю во Франкистан целый табун этой породы, и когда они сторговались, присутствовал мой брат Рувим. При этом мой всемилостивейший император много нажил. Увидев, как далеко и как равномерно следы отстоят друг от друга, я должен был подумать: он скачет прекрасно, знатно, и только мой император достоин владеть таким животным. Я вспомнил боевого коня, о котором у Иова написано: «Он роет копытом землю, радуется силе и выступает навстречу врагам, одетым в броню. Он презирает страх и не пугается, и не бежит от меча, хотя звучит колчан и блестят копье и пика». Увидев на земле что-то блестящее, я нагнулся, как делаю всегда, и что же! Это был кусок мрамора, на котором подкова мчавшегося коня провела черту, и я узнал; что, должно быть, на нем была подкова из четырнадцатилотного серебра; ведь я должен знать черту от всякого металла, настоящий он или ненастоящий. Аллея, по которой я гулял, была в семь футов ширины, и в некоторых местах я видел, что с пальм сметена пыль. «Конь махал хвостом, — сказал я, — и его хвост длиной в три с половиной фута». Под деревьями, листва которых начиналась от земли приблизительно в пяти футах, я увидел только что сбитые листья; их сбила, должно быть, спина быстроногого скакуна — вот у нас и лошадь в пятнадцать локтей! Смотрю, под теми же самыми деревьями маленькие пучки золотистых волос — это рыжая лошадь! Только я вышел из кустов, как на скале мне бросилась в глаза золотая черта. «Эту черту я должен знать», — сказал я, и что же это было? В камнях был вкраплен пробный камень, и на нем тонкая, как волос, золотая черта, тоньше и чище которой не может провести человечек с пучком стрел на червонцах семи соединённых провинций[37] Голландии. Черта произошла, должно быть, от удил бежавшего коня, которые он потёр об эти камни, когда скакал мимо них. Ведь знают же твою возвышенную любовь к роскоши, царь царей, ведь знают же, что самый последний из твоих коней постыдился бы грызть другие удила, кроме золотых. Вот как это произошло, и если…

— Ну, клянусь Меккой и Мединой! — воскликнул Мулей Измаил. — Вот это я называю глазами! Такие глаза не могли бы повредить тебе, обер-егермейстер, они избавили бы тебя от своры ищеек. Ты, министр полиции, мог бы видеть ими дальше, чем все твои сыщики и шпионы. Ну, филистимлянин, ввиду твоей необыкновенной проницательности, которая нам очень понравилась, мы поступим с тобой милостиво: пятьдесят палок, которые ты получил сполна, стоят пятьдесят цехинов. Они сберегают тебе пятьдесят, потому что теперь ты заплатишь наличными только ещё пятьдесят. Вынимай свой кошелёк и впредь воздерживайся от насмешек над нашей императорской собственностью! Впрочем, мы пребываем милостиво расположенными к тебе.

Весь двор удивлялся проницательности Абнера. Ведь его величество поклялся, что он ловкий малый, но это не вознаградило Абнера за его страдания и не утешило его в потере дорогих цехинов. В то время как он, стоная и вздыхая вынимал их один за другим из кошелька и каждый на прощанье взвешивал на кончике пальца, императорский шут Шнури ещё издевался над ним, спрашивая, все ли его цехины оказались бы настоящими на том камне, на котором рыжая лошадь принца Абдаллаха испробовала свои удила.

— Твоя мудрость сегодня приобрела славу, — говорил шут, — но я готов спорить ещё на пятьдесят цехинов, что тебе было бы лучше помолчать. А как говорит Пророк? «Вырвавшееся слово никакая повозка не догонит, если бы даже она была запряжена четырьмя быстрыми конями!» Его не догонит и никакая борзая, господин Абнер, даже если она и не хромает.

Немного спустя после этого прискорбного для Абнера происшествия он однажды опять гулял в одной из зелёных долин между отрогами Атласа. Вот так же, как тогда, его догнала бежавшая толпа вооружённых людей, и предводитель закричал ему:

— Эй, добрый друг, не видал ли ты пробежавшего Горо, чёрного лейб-стрелка императора? Он убежал и, должно быть, избрал этот путь в горы!

— Я не могу помочь вам, господин генерал, — отвечал Абнер.

— А ты не тот ли лукавый еврей, который не видал рыжей лошади и собаки? Ну, без отговорок! Раб должен был пройти здесь! Ты, может быть, ещё слышишь в воздухе запах его пота, ещё видишь в высокой траве следы его быстрых ног? Говори, раба надо поймать, ведь он единственный в стрельбе воробьёв из духовой трубки, а это любимое времяпрепровождение его величества. Говори или я сейчас велю скрутить тебя!

— Всё-таки я не могу сказать, что видел то, чего не видал.

— Еврей, последний раз: куда побежал раб? Подумай о своих подошвах, подумай о своих цехинах!

— О, вай мир! Ну, если вы непременно хотите, чтобы я видел стрелка воробьёв, то бегите туда. Если же он не там, то где-нибудь в другом месте.

— Так ты его видел? — зарычал на него солдат.

— Ну да, господин офицер, потому что вы хотите этого.

Солдаты быстро последовали по указанному направлению. Абнер же, внутренне довольный своей хитростью, пошёл домой. Но едва прошло двадцать четыре часа, как в его дом ворвалась толпа дворцовой стражи, осквернила дом, потому что был шабаш, и потащила Абнера пред лицо марокканского императора.

— Собака еврей! — грубо закричал на него император. — Ты смеешь посылать по ложному следу в горы императорских слуг, преследующих убежавшего раба, между тем как беглец спешил к морскому берегу и чуть не уехал на испанском корабле? Хватайте его, солдаты! Сто ударов по подошвам! Сто цехинов из кошелька! Насколько подошвы распухнут от ударов, настолько должен съёжиться кошелёк!

Ты знаешь, господин, что в государстве Феса и Марокко любят скорую расправу, и поэтому бедного Абнера избили и оштрафовали, не спросив предварительно его согласия. А он проклинал свою судьбу, которая обрекла его подошвы и его кошелёк жестоко страдать всякий раз, как его величество изволит потерять что-нибудь. Когда же ворча и вздыхая, при смехе грубых придворных, он захромал из залы, шут Шнури сказал ему:

— Будь доволен, Абнер, неблагодарный Абнер! Разве для тебя недостаточно чести, что всякая пропажа, которую терпит наш милостивый император — да хранит его Аллах! — должна причинять чувствительное горе и тебе? Но если ты обещаешь мне хорошо давать на чай, то каждый раз, за час до того, как государь Запада потеряет что-нибудь, я буду приходить к твоей лавке на еврейской улице и говорить: «Не выходи из своей хижины, Абнер, ты уж знаешь почему! Запрись до заката солнца в свою каморку, запрись на замок и засов!

Вот, господин, рассказ об Абнере, который ничего не видал.

* * *

Когда раб кончил и в зале опять стало тихо, молодой писатель напомнил старику, что они прервали нить своего разговора, и попросил объяснить им теперь, в чём же, собственно, заключается могущественное обаяние сказки.

— Теперь я скажу вам это, — отвечал старик. — Человеческий ум ещё легче и подвижнее воды, которая ведь превращается во все формы и мало-помалу проникает даже в самые плотные предметы. Он лёгок и свободен как воздух. Как и последний, он становится тем легче и чище, чем выше поднимается от земли. Поэтому в каждом человеке есть стремление возвышаться над обычным и легче и свободнее вращаться в высших сферах, хотя бы даже только во сне. Вы сам, мой молодой друг, сказали: «Мы жили в тех рассказах, мы думали и чувствовали вместе с теми людьми!» От этого и происходит та прелесть, которую они имели для вас. Слушая рассказы раба, которые были только вымыслами, придуманными некогда другими, вы сами тоже вымышляли. Вы не оставались при окружавших вас предметах, при ваших обычных мыслях, нет, вы тоже все переживали, вы были тем самым лицом, с которым случалось то или другое чудо. Такое участие вы принимали в том человеке, о котором вам рассказывали. Так ваш ум по нити такого рассказа поднимался над действительностью, казавшейся вам не столь прекрасной, не столь привлекательной; так этот ум свободнее и вольнее вращался в чуждых, высших сферах, сказка делалась для вас действительностью или, если хотите, действительность делалась сказкой, потому что ваше воображение и ваше существо жили в сказке.

— Я вас не совсем понимаю, — возразил молодой купец, — но вы правы в том, что говорите; мы жили в сказке или сказка — в нас. Мне ещё хорошо памятно то прекрасное время, когда у нас был досуг. Мы наяву видели сны, мы представляли себя прибитыми волнами к пустынным, негостеприимным островам, совещались, что нам делать, чтобы сохранить свою жизнь, и часто в густом ивовом кустарнике строили себе хижины и ели скудный обед из скверных плодов, хотя дома, в ста шагах, могли бы иметь самое лучшее. Мало того, были времена, когда мы ждали появления доброй феи или чудесного карлика, которые подойдут к нам и скажут: «Сейчас пред вами раскроется земля! Не угодно ли будет вам только спуститься в мой дворец из горного хрусталя и отведать то, что подадут вам мои слуги, морские кошки?»

Молодые люди засмеялись, но согласились со своим другом, что он сказал правду.

— Ещё и теперь, — продолжал другой, — ещё и теперь этот волшебник иногда приходит мне в голову. Я, например, немало сердился бы на глупую выдумку, если бы мой брат вбежал в дверь и сказал: «Ты уже знаешь о несчастье нашего, соседа, толстого булочника? Он поссорился с одним волшебником, и последний из мести превратил его в медведя. Теперь сосед лежит в своей комнате и ужасно ревёт!» Я рассердился бы и назвал бы его лгуном. Но другое дело, если бы мне рассказали, что толстый сосед предпринял большое путешествие в далёкую, неизвестную страну и попал там в руки к волшебнику, который превратил его в медведя. Я мало-помалу стал бы чувствовать, что мысленно переношусь в этот рассказ, ехал бы вместе с толстым соседом, переживал бы чудесное и был бы не очень поражён, если бы сосед был одет в шкуру и должен был ходить на четвереньках.

— А ведь есть, — сказал старик улыбаясь, — очень забавный род рассказов, в которых не появляются ни феи, ни волшебники, нет ни хрустальных дворцов, ни духов, приносящих чудные кушанья, ни птицы Рух, ни волшебного коня. Это другой род, а не тот, который обыкновенно называют сказками.

— Что вы разумеете под этим? Объясните нам понятнее, что вы думаете. Другой род, а не сказка? — проговорили юноши.

— Я думаю, что должно делать некоторую разницу между сказками и теми рассказами, которые в обычной жизни называются повестями. Если я скажу вам, что хочу рассказать вам сказку, то вы заранее будете ожидать происшествия, уклоняющегося от обычного течения жизни и вращающегося в области, совершенно несвойственной земной природе. Или, чтобы быть яснее, в сказке вы можете ожидать появления других существ, а не только смертных людей. В судьбу того лица, о котором говорит сказка, вмешиваются посторонние силы:, феи и волшебники, духи и князья духов. Весь рассказ принимает необычную, чудесную форму и почти имеет вид ткани наших ковров или вид многих картин наших лучших мастеров, которые франки называют арабесками. Истинному мусульманину запрещено грешным образом, в красках и картинах, воспроизводить человека — творение Аллаха, поэтому на тех тканях видны чудно переплетённые деревья и ветви с человеческими головами, люди, переходящие в рыбу или куст, словом, фигуры, напоминающие об обычной жизни, а всё-таки необычные. Вы понимаете меня?

— Я, кажется, угадываю ваше мнение, — сказал писатель, — но продолжайте дальше.

— И вот такова сказка! Она баснословна, необычна, поразительна; чуждая обычной жизни, она часто переносится в неизвестные страны или в далёкие, давно прошедшие времена. Каждая страна, каждый народ имеет такие сказки — турки и персы, китайцы и монголы. Их, говорят, много даже в стране франков, по крайней мере однажды мне рассказывал об этом учёный гяур! Но они не так прекрасны, как наши, потому что вместо чудных фей, живущих в великолепных дворцах, у франков волшебные женщины, называемые ими ведьмами, — коварные, отвратительные существа, живущие в жалких хижинах и ездящие в тумане верхом на метле, вместо того чтобы ездить по голубому воздуху в колеснице из раковины, увлекаемой грифами. У франков есть также гномы и подземные духи; это маленькие уродливые человечки, проделывающие разные штуки. Вот это сказки; но совсем другое дело рассказы, называемые обыкновенно повестями. Они, как и следует, остаются на земле, происходят в обычной жизни, и в них чудесно большей частью только сцепление превратностей судьбы человека, который делается богатым или бедным, счастливым или несчастным не благодаря волшебству, заклинаниям или проделкам фей, как в сказках, а благодаря самому себе или странному стечению обстоятельств.

— Верно! — сказал один из молодых людей. — Такие истинные повести находятся также в чудных рассказах Шахерезады, называемых «Тысяча и одна ночь». Такова большая часть приключений калифа Гаруна аль-Рашида и его визиря. Они выходят переодетыми и видят то или другое крайне странное происшествие, которое потом объясняется совершенно естественно.

— И всё-таки вы должны будете сознаться, — продолжал старик, — что те повести не самая слабая часть «Тысячи и одной ночи». А ведь как они отличаются по своим причинам, по своему ходу, по всей своей сущности от сказок принца Бирибинкера, или трёх одноглазых дервишей, или рыбака, вытаскивающего из моря ящик, запечатанный печатью Сулеймана![38] Но, в конце концов, есть все-таки основная причина, которая придаёт тем и другим их особую прелесть, а именно та, что мы тоже переживаем нечто поразительное и необыкновенное. В сказке это необыкновенное заключается в примеси сказочного волшебства к обычной человеческой жизни, а в повестях хотя все и происходит по естественным законам, но поразительным, необыкновенным образом.

— Странно! — воскликнул писатель. — Странно, что потом этот естественный ход вещей привлекает нас так же, как в сказке сверхъестественный. В чём же может быть причина этого?

— Причина этого в изображении отдельных людей, — отвечал старик. — В сказке скопляется так много чудесного, человек уже так мало действует по собственному побуждению, что отдельные фигуры и их характеры могут быть обрисованы только мимоходом. Другое дело в обыкновенном рассказе, где самое главное и привлекательное — манера каждого лица говорить и действовать сообразно своему характеру.

— Действительно, вы правы! — сказать молодой купец. — Я никогда не старался так хорошо подумать об этом, смотрел на всё так себе и не размышлял, наслаждался одним, находил скучным другое, не зная прямо почему. Но вы даёте нам ключ, открывающий эту тайну, пробный камень, на котором мы можем делать пробу и правильно судить.

— Делайте это всегда, — отвечал старик, — и ваше наслаждение увеличится, если вы научитесь размышлять о том, что слышали. Но, смотрите, там опять поднимается новый раб, чтобы рассказывать.

И в самом деле, другой раб уже начал…

— Это мой племянник, — ласково сказал иностранец заставному писарю, сунув ему в руку несколько серебряных монет. — Это мой племянник, и до сих пор он ещё мало знает по-немецки. Он только что немного выругался на своём наречии, что нас здесь задерживают.

— Э, если это ваш племянник, — отвечал заставный писарь, — то он может, пожалуй, въехать без паспорта. Он ведь, без сомнения, будет жить у вас?

— Конечно, — сказал иностранец, — и пробудет здесь, вероятно, довольно долго.

Заставный писарь больше не возражал, и иностранец со своим племянником въехали в городок. Впрочем, бургомистр и весь город были не очень довольны заставным писарем. Ведь ему следовало бы запомнить по крайней мере несколько слов из языка племянника. Из этого потом легко можно было бы узнать, что за уроженцы он и его дядя. А заставный писарь уверял, что это не было ни по-французски, ни по-итальянски, но, кажется, звучало так коротко, как по-английски. Если он не ошибается, то молодой господин сказал: «Goddam!» Так заставный писарь вышел из затруднения и дал имя молодому человеку. Ведь теперь в городке все только и говорили о молодом англичанине.

Но и молодой англичанин не показывался ни на кегельбане, ни в пивной, — он иначе занимал жителей. Часто случалось, что в доме иностранца, столь тихом прежде, раздавался ужасный крик и шум, так что народ толпой останавливался перед домом и смотрел в него. Тогда видно было, как молодой англичанин, одетый в красный фрак и зелёные брюки, с всклоченными волосами и ужасным видом, невероятно быстро бегал у окон взад и вперёд по всем комнатам, а старый иностранец, в красном халате, с арапником в руке, бегал за ним. Иногда толпе на улице казалось, что он, должно быть, догнал юношу, потому что слышались жалобные крики страха и много щелкающих ударов кнутом. Дамы городка приняли такое живое участие в этом жестоком обращении с иностранным молодым человеком, что заставили наконец бургомистра вступиться в это дело. Он написал иностранцу записку, в которой в довольно резких выражениях упрекал его в суровом обращении со своим племянником и грозил ему взять молодого человека под свою особую защиту, если такие сцены будут происходить и дальше.

Но как был изумлён бургомистр, увидевший, что к нему входит сам иностранец, первый раз в течение десяти лет! Старый господин стал оправдывать свой образ действия особым поручением родителей юноши, которые отдали ему своего сына на воспитание. Племянник вообще умный, способный юноша, говорил он, но ему очень трудно изучать язык; он так страстно желает научить своего племянника вполне свободно говорить по-немецки, чтобы потом осмелиться ввести его в грюнвизельское общество, а между тем язык даётся ему так трудно, что часто нельзя сделать ничего лучше, как хорошенько отстегать его. Бургомистр счёл себя вполне удовлетворённым этим объяснением, посоветовал старику умеренность и вечером в пивной рассказывал, что редко встречал такого образованного, благовоспитанного человека, как этот иностранец.

— Жаль только, — добавил он, — что он так мало появляется в обществе. Но я думаю, что когда его племянник будет хоть немного говорить по-немецки, он будет чаще посещать мои собрания.

Благодаря только одному этому случаю мнение городка совершенно переменилось. Иностранца стали считать благовоспитанным человеком, страстно желали познакомиться с ним поближе и находили вполне в порядке вещей, если иногда в пустом доме раздавался ужасный крик.

— Он даёт племяннику уроки немецкого языка, — говорили грюнвизельцы и уже не останавливались.

Спустя приблизительно три месяца обучение немецкому языку, по-видимому, закончилось, потому что старик пошёл теперь вперёд, ступенью дальше. В городе жил один старый, дряхлый француз, дававший молодым людям уроки танцев. Иностранец пригласил его к себе и сказал ему, что желает обучать своего племянника танцам. Он дал французу понять, что хотя племянник очень способен, но, что касается танцев, немного упрям. Дело в том, что раньше он учился танцевать у другого учителя и притом по таким странным турам, что теперь ему нелегко появиться в обществе. Но именно поэтому племянник считает себя великим танцором, хотя его танцы не имеют ни малейшего сходства с вальсом или галопом (это, господин, танцы, которые танцуют в моем отечестве), даже не имеют сходства с экосезом[40] или франсезом[41]. Впрочем, иностранец обещал по талеру за урок, и танцмейстер с удовольствием согласился взять на себя обучение упрямого воспитанника.

Как француз уверял по секрету, на свете не было ничего столь странного, как эти уроки танцев. Племянник, довольно высокий, стройный молодой человек, у которого только ноги были, пожалуй, очень коротки, являлся в красном фраке, хорошо причёсанным, в широких зеленых брюках и лайковых перчатках. Он говорил мало и с иностранным акцентом, сначала был довольно послушен и ловок, но потом часто вдруг пускался в безобразные прыжки и танцевал отчаяннейшие туры, причём делал антраша, так что ошеломлял танцмейстера. Если последний хотел показывать ему, то племянник снимал с ног красивые танцевальные башмаки, бросал их французу в голову и скакал по комнате на четвереньках. При этом шуме внезапно выбегал из своей комнаты старый господин в широком красном халате, с колпаком из золотой бумаги на голове, и довольно сильно бил племянника по спине арапником. Тогда племянник начинал страшно выть, вскакивал на столы и высокие комоды, даже на переплёты оконных рам, и говорил на неизвестном, странном языке. Но старик в красном халате не смущался, хватал его за ногу, стаскивал, колотил и посредством пряжки туже затягивал ему галстук, после чего племянник всегда делался опять послушным и вежливым, а урок танцев беспрепятственно шёл дальше.

Когда же танцмейстер довёл своего воспитанника до того, что к уроку можно было брать музыку, тогда племянник как бы преобразился. Наняли городского музыканта, который должен был садиться на стол в зале пустого дома. Танцмейстер изображал тогда даму, для чего старый господин давал ему надевать шёлковую юбку и ост-индскую шаль. Племянник приглашал его и начинал с ним танцевать и вальсировать, но он был неутомимым, бешеным танцором и не выпускал учителя из своих длинных рук, хотя тот стонал и кричал. Он должен был танцевать, пока не падал в изнеможении или пока у городского музыканта на скрипке не отнималась рука. Эти часы преподавания чуть не сводили танцмейстера в могилу, но талер, который он каждый раз аккуратно получал, и хорошее вино, которым угощал его старик, всегда заставляли его опять приходить, хотя за день до этого он твёрдо решал не ходить больше в этот дом.

Но жители Грюнвизеля смотрели на это совсем не так, как француз. Они находили, что у молодого человека много данных для успеха в обществе, и при большом недостатке в кавалерах дамы были рады иметь к следующей зиме такого ловкого танцора.

Однажды утром вернувшиеся с рынка служанки рассказали своим господам удивительное событие. Перед домом иностранцев стояла великолепная стеклянная карета, запряжённая прекрасными лошадьми, и слуга в богатой ливрее держал дверцы. Дверь пустого дома отворилась, и вышли два прекрасно одетых господина, одним из которых был старый иностранец, а другим, вероятно, тот молодой господин, который с таким трудом учился по-немецки и так бешено танцует. Оба сели в карету, слуга вскочил сзади на запятки, и карета — представьте себе! — поехала прямо к дому бургомистра.

Услыхав от своих служанок такой рассказ, дамы поспешно сорвали кухонные фартуки и не совсем чистые чепчики и переоделись в парадные костюмы. «Нет ничего вернее, — говорили они своим семьям, между тем как все суетились, чтобы убрать гостиную, которая в то же время служила для другого употребления, — нет ничего вернее того, что теперь иностранец вывозит своего племянника в свет. Старый дурак в течение десяти лет был так неблаговоспитан, что не вступал в наш дом, но это можно простить ему ради его племянника, который, говорят, очаровательный человек». Так говорили они и наставляли своих сыновей и дочерей быть очень вежливыми, когда приедут иностранцы, держаться прямо, а также употреблять лучшее произношение, нежели обыкновенно. И умные дамы городка давали советы не напрасно, потому что старый господин объезжал со своим племянником всех по порядку, чтобы отрекомендовать себя и племянника благосклонности семейств.

Везде были совершенно очарованы обоими иностранцами и сожалели, что уже раньше не завели этого приятного знакомства. Старый господин оказался почтенным, очень разумным человеком. Хотя при всём, что он ни говорил, он немного улыбался, так что было неизвестно, серьёзно ли это или нет, но он так умно и обдуманно говорил о погоде, о местности, о летних удовольствиях в ресторане на горе, что очаровал этим всех. А племянник! Он пленил всех, он покорил себе все сердца. Хотя, что касается его наружности, его лицо нельзя было назвать красивым: нижняя часть, особенно челюсть, слишком выдавалась вперёд, цвет лица был очень смугл, и притом иногда он делал разные странные гримасы, жмурил глаза и скалил зубы. Но всё-таки черты его лица находили необыкновенно интересными. Ничего не могло быть подвижнее и проворнее его фигуры. Хотя платье немного странно висело на его теле, но всё же шло ему отлично. Он с большой живостью ходил по комнате, бросался здесь на диван, там на кресло и вытягивал ноги, но что у другого молодого человека нашли бы в высшей степени грубым и неприличным, то у племянника считалось гениальностью. «Он англичанин, — говорили грюнвизельцы, — таковы все они! Англичанин может лечь на мягкий диван и заснуть, между тем как у десяти дам нет места и они должны стоять. Англичанину подобное никак нельзя поставить в вину». Старому господину, своему дядюшке, племянник был очень послушен, потому что когда он начинал прыгать по комнате или, как любил делать, закидывать ноги на кресло, то достаточно было серьёзного взгляда, чтобы привести его к порядку. Да и как можно было ставить ему в вину нечто подобное, когда даже дядя в каждом доме говорил хозяйке:

— Мой племянник ещё немного груб и необразован, но я многого ожидаю от общества, которое как следует отшлифует и образует его, и я особенно поручаю его именно вам.

Итак, племянник был вывезен в свет, и весь Грюнвизель в этот и следующие дни ни о чём другом не говорил, кроме этого события. Но старый господин не остановился на этом. По-видимому, он совершенно переменил свой образ мыслей и образ жизни. После обеда он уходил с племянником в ресторан на скалистой горе, где более знатные лица Грюнвизеля пили пиво и развлекались игрой в кегли. Там племянник показал себя в игре искусным мастером, потому что никогда не сшибал меньше пяти или шести. Правда, иногда, по-видимому, на него находило особенное настроение; ему могло прийти в голову быстро, как стрела, выбежать с шаром, вбежать под кегли и поднять там бешеный шум; или, сбив восемь кеглей или короля, он вдруг становился на свои прекрасно завитые волосы и вытягивал вверх ноги; или если мимо проезжала карета, то не успеешь оглянуться, как он сидел на самом верху кареты, делал оттуда гримасы, немного проезжал на ней и потом опять прибегал к обществу.

При подобных сценах старый господин обыкновенно очень извинялся перед бургомистром и другими лицами за невоспитанность своего племянника, а они смеялись, приписывали это его молодости, утверждали, что в этом возрасте сами были такими же подвижными, и необыкновенно любили молодого ветрогона, как они его называли.

Но бывали также времена, когда они немало сердились на племянника, и всё-таки ничего не смели сказать, потому что молодого англичанина все считали образцом по воспитанию и уму. Старый господин обыкновенно именно со своим племянником приходил также по вечерам в «Золотой Олень», гостиницу городка. Хотя племянник был ещё совсем молодым человеком, однако вёл себя уже совсем как старик. Он садился за свой стакан, надевал огромные очки, вынимал громадную трубку, закуривал её и дымил сильнее всех. Если начинали говорить о новостях, о войне и мире, если доктор высказывал своё мнение, бургомистр своё, а другие лица были совершенно изумлены такими глубокими политическими познаниями, то племяннику вдруг могло прийти в голову быть совершенно другого мнения. Тогда он ударял по столу рукой, с которой никогда не снимал перчаток, и совершенно ясно давал понять бургомистру и доктору, что обо всём этом они ничего точно не знают, что он слышал это совершенно иначе и имеет более глубокий взгляд. Затем на странном ломаном немецком языке он высказывал своё мнение, которое все, к великой досаде бургомистра, находили превосходным — ведь, как англичанин, он, конечно, всё должен был знать лучше.

Если затем бургомистр и доктор в гневе, который они не смели громко выражать, садились за партию в шахматы, то племянник придвигался, заглядывал в свои большие очки через плечи к бургомистру, порицал тот или другой ход и говорил доктору, что он должен ходить так-то и так-то, на что они оба втайне очень сердились. Если потом бургомистр в досаде предлагал ему партию, чтобы как следует поставить ему мат, так как считал себя вторым Филидором[42], то старый господин туже стягивал племяннику галстук, после чего тот становился вполне учтивым и вежливым и сам быстро ставил бургомистру мат.

До сих пор в Грюнвизеле почти каждый вечер играли в карты по полкрейцера[43] за партию. Племянник находил это мизерным, ставил кронталеры и червонцы, утверждал, что никто не играет так тонко, как он, но обыкновенно опять примирял с собою оскорблённых лиц, проигрывая им огромные суммы. Им было даже совсем не совестно получать с него очень много денег, потому что «ведь он англичанин, следовательно, из богатого дома». Так говорили они и совали червонцы в карман.

Таким образом, племянник иностранца в короткое время приобрёл необыкновенное уважение в городе и окрестностях. С незапамятных времён нельзя было вспомнить, чтобы в Грюнвизеле видели такого молодого человека, и это было самым странным явлением, какое когда-либо замечали. Нельзя было сказать, что племянник чему-нибудь учился, кроме, пожалуй, танцев. Латинский и греческий языки были для него китайской грамотой, как обыкновенно говорится. Во время одной игры в обществе, в доме бургомистра, он должен был что-то написать, и оказалось, что он не мог написать даже своё имя; в географии он делал самые поразительные ошибки, так что ему ничего не стоило перенести немецкий город во Францию или датский — в Польшу; он ничего не читал, ничему не учился, и главный священник часто сомнительно качал головой по поводу грубого невежества молодого человека. Но несмотря на это, всё, что племянник делал или говорил, находили превосходным. Ведь он был так нахален, что всегда хотел быть правым, и концом каждой его речи было: «Я знаю это лучше!»

Так подошла зима, и только теперь племянник выступил с ещё большей славой. Всякое общество, где его не было, находили скучным и зевали, когда умный человек говорил что-нибудь; но когда племянник на плохом немецком языке начинал рассказывать даже глупейшую вещь, все превращалось в слух. Теперь оказалось, что превосходный молодой человек был и поэтом, так как почти не проходило вечера, чтобы он не вынул из кармана каких-то бумаг и не прочёл обществу несколько сонетов. Правда, находились некоторые люди, утверждавшие относительно одной части этих стихотворений, что они плохи и без чувства, а другую часть они, кажется, уже читали где-то в печати. Но племянник не смущался, читал и читал, потом обращал внимание на красоты своих стихов, и каждый раз следовало шумное одобрение.

Но его триумфом были грюнвизельские балы. Никто не мог танцевать дольше и быстрее его, никто не делал таких смелых и необыкновенно грациозных прыжков, как он. К тому же дядя всегда великолепно одевал его по новейшему вкусу, и хотя платье сидело на его теле как-то нехорошо, но всё-таки находили, что он одет очень мило. Правда, во время этих танцев мужчины считали себя немного оскорблёнными новыми приёмами, с которыми он выступил. Прежде всегда бал открывал бургомистр собственной персоной, а знатнейшие молодые люди имели право распоряжаться остальными танцами, но с тех пор как появился иностранный молодой человек, всё это стало совсем иначе. Не спрашивая много он брал за руку первую попавшуюся даму, становился с ней впереди, делал все, что ему нравилось, и был господином, хозяином и царём бала. А так как дамы находили эти манеры превосходными и приятными, то мужчины ничего не могли возразить против этого, и племянник по-прежнему оставался при своём самозванном достоинстве.

Старому господину такой бал доставлял, по-видимому, величайшее удовольствие. Он не спускал с племянника глаз и всё время улыбался про себя, а когда около него собиралось всё общество, чтобы наградить его похвалами за приличного, благовоспитанного юношу, он от радости совершенно не мог опомниться, потом заливался весёлым смехом и казался глупым. Грюнвизельцы приписывали эти странные проявления радости его большой любви к племяннику и находили это вполне в порядке вещей. Но иногда дядя должен был применять к племяннику и своё отеческое влияние, потому что среди грациознейших танцев молодому человеку могло прийти в голову смелым прыжком вскочить на эстраду, где сидели городские музыканты, вырвать из рук музыканта контрабас и ужасно запилить на нем. Иногда же он сразу переменял позицию и начинал танцевать на руках, вытянув ноги вверх. Тогда дядя обыкновенно отводил его в сторону, делал ему там строгие выговоры и туже стягивал ему галстук, так что племянник опять становился вполне вежливым.

Так вёл себя племянник в обществе и на балах. Но как это обыкновенно бывает с нравами, дурные распространяются всегда легче хороших, и новая, бросающаяся в глаза мода, хотя она была и крайне смешной, имеет в себе что-то заразительное для молодых людей, ещё не размышлявших о самих себе и об обществе. Так было и в Грюнвизеле с племянником и его странными манерами. Когда молодые люди увидели, что неуклюжего племянника, с его грубым смехом и болтовнёй и с его дерзкими ответами старшим, скорее уважают, чем порицают, так что все это находят даже очень остроумным, то стали думать про себя: «Мне легко сделаться таким же остроумным повесой». Прежде они были прилежными, способными молодыми людьми. Теперь они думали: «К чему образование, если с невежеством имеешь больший успех?» Они оставили книги и стали везде шляться по улицам и площадям. Прежде они со всеми были учтивы и вежливы, ждали, пока их спросят, и отвечали прилично и скромно. Теперь они стояли в рядах мужчин, болтали, высказывали своё мнение, смеялись в лицо даже бургомистру, если он что-нибудь говорил, и утверждали, что они всё знают гораздо лучше.

Прежде молодые грюнвизельцы питали отвращение ко всему грубому и пошлому. Теперь они стали петь разные дурные песни, курить из огромных трубок табак и шляться по простым кабакам. Они тоже купили себе большие очки, хотя видели вполне хорошо, надели их на нос и стали думать, что теперь они люди с положением — ведь у них такой же вид, как у знаменитого племянника! Дома или в гостях они ложились в сапогах со шпорами на мягкий диван, в хорошем обществе качались на стуле или подпирали щеки обоими кулаками, а локти клали на стол, что теперь имело очень привлекательный вид. Напрасно их матери и друзья говорили им, как всё это глупо, как неприлично — они ссылались на блестящий пример племянника. Напрасно им доказывали, что племяннику, как молодому англичанину, простительна некоторая национальная грубость. Молодые грюнвизельцы утверждали, что они точно так же, как самый лучший англичанин, имеют право быть остроумно невоспитанными. Словом, жалко было видеть, как в Грюнвизеле благодаря дурному примеру племянника совершенно погибали нравы и хорошие обычаи.

Но радость молодых людей по поводу их грубой, распущенной жизни продолжалась недолго, потому что следующий случай сразу переменил всё явление. Зимние удовольствия должны были закончиться большим концертом, который хотели исполнить частью городские музыканты, частью искусные любители музыки в Грюнвизеле. Бургомистр играл на виолончели, доктор превосходно играл на фаготе, аптекарь, хотя у него не было настоящего дарования, играл на флейте, а несколько барышень из Грюнвизеля разучили арии, и всё было отлично приготовлено. Тогда старый иностранец заявил, что хотя таким образом концерт будет превосходным, но, очевидно, не хватает дуэта, а во всяком порядочном концерте необходимо должен быть дуэт. Этим заявлением были немного смущены; правда, дочь бургомистра пела как соловей, но где взять кавалера, который мог бы спеть с нею дуэт? Наконец вспомнили было о старом органисте, который когда-то пел превосходным басом, но иностранец стал уверять, что всё это не нужно, так как его племянник отлично поёт. Этому новому превосходному таланту молодого человека немало изумились. Он должен был спеть что-нибудь на пробу, и за исключением некоторых странных манер, которые сочли английскими, он пел как ангел. Итак, поспешно разучили дуэт, и наконец наступил вечер, когда концерт должен был усладить слух грюнвизельцев.

К сожалению, старый иностранец не смог присутствовать при триумфе своего племянника, потому что был болен, но бургомистру, посетившему его еще за час до концерта, он дал несколько наставлений относительно своего племянника.

— Мой племянник — добрая душа, — сказал он, — но иногда у него являются разные странные мысли и тогда он начинает дурить; поэтому-то мне и жаль, что я не могу быть на концерте, так как при мне он очень осторожен, он уж знает почему! Впрочем, к его чести я должен сказать, что это не нравственная распущенность, а физическая. Это зависит от всей его натуры. Господин бургомистр, когда у него явятся, может быть, такие мысли, что он вскочит на пюпитр или вовсе вздумает заиграть на контрабасе или тому подобное, если вы тогда только немного ослабите ему высокий галстук, или, если и тогда ему не станет лучше, совсем снимите его, то увидите, каким он тогда станет послушным и вежливым.

Бургомистр поблагодарил больного за доверие и пообещал сделать в случае нужды так, как он посоветовал ему.

Концертный зал был битком набит, так как явились весь Грюнвизель и все окрестности. Чтобы разделить с грюнвизельцами редкое наслаждение, из округи на расстоянии трёх часов пути собрались с многочисленными семействами все охотники, священники, управляющие, сельские хозяева и тому подобное. Городские музыканты отличились; за ними выступил бургомистр, сыгравший на виолончели под аккомпанемент аптекаря, игравшего на флейте; после него органист, при всеобщем одобрении, пропел басовую арию, да и доктору немало похлопали, когда он сыграл на фаготе.

Первое отделение концерта кончилось, и все с нетерпением ждали второго, когда молодой иностранец должен был петь с дочерью бургомистра дуэт. Племянник явился в великолепном костюме и уже давно обращал на себя внимание всех присутствовавших. Недолго рассуждая он лёг на великолепное кресло, поставленное для одной графини, жившей по соседству; он вытянул ноги, смотрел на всех в огромный бинокль, который был у него кроме больших очков и играл с большой меделянской собакой, приведённой им в собрание, несмотря на запрещение брать собак. Графиня, для которой было приготовлено кресло, явилась, но племянник и не подумал встать и уступить ей место; наоборот — он уселся ещё удобнее, и никто не посмел сказать что-нибудь об этом молодому человеку, а знатная дама должна была сидеть на совершенно простом соломенном стуле, среди остальных городских дам, и, говорят, немало сердилась.

Во время чудной игры бургомистра, во время превосходной басовой арии органиста, даже когда доктор фантазировал на фаготе, и все затаили дыхание и слушали, племянник заставлял собаку приносить носовой платок или очень громко болтал с соседями, так что все, кто не знал его, удивлялись странным манерам молодого человека.

Поэтому неудивительно, что всем было очень любопытно, как он споёт свой дуэт. Началось второе отделение. Городские музыканты что-то немного сыграли, и вот бургомистр подошёл с дочерью к молодому человеку, подал ему лист с нотами и сказал:

— Месье! Не угодно ли вам теперь петь дуэт?

Молодой человек засмеялся, оскалил зубы и вскочил. Бургомистр с дочерью последовали за ним к пюпитру, а всё общество было исполнено ожидания. Органист стал отбивать такт и дал племяннику знак начинать. Племянник посмотрел в свои большие стекла очков на ноты и стал издавать ужасные, жалобные звуки. Органист закричал ему:

— Двумя тонами ниже, почтеннейший! Вы должны петь до!

Но вместо того чтобы петь до, племянник снял один из своих изящных башмаков и бросил его в голову органиста, так что пудра разлетелась во все стороны. Увидев это, бургомистр подумал: «А, теперь у него опять телесные припадки», подскочил, схватил племянника за шею и послабее завязал ему галстук, но от этого молодому человеку стало только хуже. Он говорил уже не по-немецки, а на каком-то очень странном языке, которого никто не понимал, и делал большие прыжки. Бургомистр был в отчаянии от этого неприятного перерыва, поэтому он решил совсем развязать галстук у молодого человека, с которым произошло, должно быть, что-то совершенно особенное. Но едва он сделал это, как остановился, остолбенев от ужаса. Вместо кожи человеческого цвета, шею молодого человека покрывала темно-бурая шерсть, и он тотчас же стал прыгать ещё выше и страннее, схватился лайковыми перчатками за волосы, сдёрнул их и — о диво! Эти прекрасные волосы были париком, который он бросил бургомистру в лицо, а голова оказалась обросшей той же бурой шерстью.

Он скакал по столам и скамейкам, опрокидывал пюпитры, топтал скрипки и кларнет и казался бешеным.

— Ловите его, ловите его! — закричал бургомистр совершенно вне себя. — Он с ума сошёл, ловите его!

Но это было трудно, потому что племянник сдёрнул перчатки и показал на руках когти, которыми вцеплялся людям в лица и жестоко царапал их. Наконец одному смелому охотнику удалось схватить его. Он сжал ему длинные руки, так что он бился только ногами и хриплым голосом хохотал и кричал. Кругом собралась публика и стала рассматривать странного молодого господина, который теперь уже совсем не был похож на человека. А один учёный господин, живший по соседству и имевший большой кабинет редкостей природы и чучела разных животных, подошёл ближе, тщательно осмотрел его и потом с удивлением воскликнул:

— Боже мой! Почтенные господа и дамы, как только вы допускаете это животное в порядочное общество? Ведь это обезьяна, Homo Troglodytes Linnaei![44] Я сейчас же дам за неё шесть талеров, если вы уступите её мне, и сделаю из неё чучело для своего кабинета.

Кто опишет изумление грюнвизельцев, когда они услыхали это! «Что! Обезьяна, орангутанг в нашем обществе? Молодой иностранец — обыкновенная обезьяна?» — восклицали они и, совершенно одурев от удивления, смотрели друг на друга. Они не хотели верить, не доверяли своим ушам, и мужчины стали осматривать животное тщательнее, но оно было и оставалось самой обыкновенной обезьяной.

— Но как это возможно! — воскликнула жена бургомистра. — Разве он часто не читал мне своих стихов? Разве он не обедал у меня, как и всякий другой человек?

— Что? — горячилась жена доктора. — Как? Разве он часто и много не пил у меня кофе, не вёл с моим мужем учёного разговора и не курил?

— Как! Возможно ли это! — воскликнули мужчины. — Разве он не играл с нами в кегли в ресторане на скале и не спорил о политике, как всякий из нас?

— И как? — жаловались все они. — Разве он даже не танцевал в первой паре на наших балах? Обезьяна! Обезьяна! Это чудо, это колдовство!

— Да, это колдовство и дьявольская штука, — сказал бургомистр, принося галстук племянника, или обезьяны. — Смотрите, в этом платке заключалось всё колдовство, делавшее его в наших глазах достойным любви. Вот широкая полоса эластичного пергамента, исписанная разными странными знаками. Мне даже кажется, что это по-латыни. Никто не может прочесть это?

Главный священник, человек учёный, часто проигрывавший племяннику партию в шахматы, подошёл, посмотрел на пергамент и сказал:

— Вовсе нет! Это только латинские буквы, это значит следующее:

И обезьяна ведь забавною бывает,

Когда она от яблока вкушает!

Да, да, это адский обман, вроде колдовства, — продолжал он, — и это нужно примерно наказать!

Бургомистр был того же мнения и тотчас отправился к иностранцу, который, должно быть, был колдуном, а шесть городских солдат несли обезьяну, потому что иностранец должен был тотчас же подвергнуться допросу.

Окружённые громадной толпой народа, так как всем хотелось увидеть, как дело пойдёт дальше, они подошли к пустому дому. Стали стучать в дом, звонить, но напрасно, никто не показывался. Тогда взбешённый бургомистр велел выломать дверь и потом пошёл в комнаты иностранца. Но там ничего не было видно, кроме разной старой домашней утвари. Иностранца не могли найти. Но на его рабочем столе лежало большое запечатанное письмо, адресованное бургомистру, которое он тотчас же вскрыл и прочёл:

«Любезные грюнвизельцы!

Когда вы читаете это, меня уже нет в вашем городке, и теперь вы, вероятно, давно узнали, какого происхождения и откуда мой милый племянник. Примите шутку, которую я позволил себе с вами, как хороший урок не приглашать насильно в своё общество иностранца, желающего жить по-своему. Сам я ставил себя слишком высоко, чтобы разделять ваши вечные сплетни, ваши дурные нравы и ваш смешной образ жизни. Поэтому я воспитал молодого орангутанга, которого вы так полюбили, как моего заместителя. Прощайте и по мере сил воспользуйтесь этим уроком».

Грюнвизельцы немало стыдились перед всей страной. Их утешением было то, что всё это произошло неестественно. Но больше всего стыдились молодые люди в Грюнвизеле, потому что они подражали дурным привычкам и манерам обезьяны. С этих пор они уж не облокачивались, не качались вместе со стулом, молчали, пока их не спросят, сняли очки и были вежливы и учтивы, как прежде; а если кто когда-нибудь опять усваивал такие дурные и смешные манеры, то грюнвизельцы говорили: «Это обезьяна». А обезьяна, которая так долго играла роль молодого господина, была отдана учёному, имевшему кабинет редкостей природы. Он пускает её ходить по двору, кормит и, как редкость, показывает её всякому иностранцу; там её можно видеть ещё и теперь.

* * *

Когда раб окончил, в зале поднялся смех, и молодые люди тоже засмеялись.

— Однако среди этих франков есть, должно быть, странные люди! Право, мне приятнее быть у шейха и муфтия в Александрии, чем в обществе главного священника, бургомистра и их глупых жён в Грюнвизеле! — заметил один из них.

— Ты, конечно, сказал верно, — отвечал молодой купец. — Мне не хотелось бы умереть в Франкистане. Франки грубый, дикий, варварский народ, и для образованного турка или перса, должно быть, ужасно жить там.

— Вы скоро услышите это, — пообещал старик. — Как мне говорил надсмотрщик рабов, о Франкистане много расскажет тот красивый молодой человек, потому что он долго пробыл, там, хотя по своему происхождению он мусульманин.

— Как? Тот, который в ряду сидит последним? Право, грех, что шейх отпускает его! Это самый красивый раб во всей стране. Взгляните только на это мужественное лицо, на этот смелый взгляд и красивую фигуру. Ведь шейх может дать ему лёгкие занятия. Он может назначить его отгонять мух или приносить трубку. Исполнять такую обязанность — пустяки, а право, такой раб — украшение всего дома. Он у него только три дня, и шейх отпускает его? Это глупость, это грех!

— Не порицайте же того, кто мудрее всего Египта! — сказал старик с ударением. — Разве я вам уже не говорил, что шейх отпускает его, думая заслужить этим благословение Аллаха! Вы говорите, что он красив и хорошо сложен, и говорите правду! Но сын шейха — да возвратит его скорее Пророк в отцовский дом! — сын шейха был красивым мальчиком и теперь должен быть тоже большим и хорошо сложенным. Так шейх должен беречь золото и отпускать дешёвого, уродливого раба, в надежде получить за него своего сына? Если кто на свете хочет что-либо сделать — тот лучше совсем не делай или делай хорошенько!

— Но посмотрите, взоры шейха всё время устремлены на этого раба. Я замечал это уже весь вечер. Во время рассказов его взор часто устремлялся туда и останавливался на благородных чертах отпускаемого на волю раба. Всё-таки ему, должно быть, немного жаль отпускать его!

— Не думай так об этом человеке! Ты думаешь, что тысячи туманов[45] жаль тому, кто каждый день получает втрое больше? — сказал старик. — А если его взор с грустью останавливается на этом юноше, то он, вероятно, думает о своём сыне, который томится на чужбине. Он, вероятно, думает, нет ли там, может быть, сострадательного человека, который выкупил бы его и отослал к отцу.

— Вы, пожалуй, правы, — отвечал молодой купец, — и мне стыдно, что я думаю о людях всегда только дурное и неблагородное, тогда как вы скорее допускаете хорошее мнение. А всё-таки люди обыкновенно бывают дурны! Разве вы тоже не нашли этого, старик?

— Именно потому, что я не нашёл этого, я охотно думаю о людях хорошее, — отвечал старик. — Со мной было то же, что с вами. Я жил так изо дня в день, слышал о людях много нехорошего, должен был сам на себе испытать много дурного и стал считать всех людей злыми созданиями. Но вот мне пришло в голову, что Аллах, который столь же справедлив, как и мудр, не мог бы допустить, чтобы на этой прекрасной земле жил такой отверженный род. Я стал размышлять о том, что видел, что пережил, и что же — я замечал только зло и забывал добро. Я не обращал внимания, когда кто-нибудь совершал милосердный поступок, я находил естественным, если целые семьи жили добродетельно и были праведны. Но всякий раз, когда я слышал злое, дурное, я хорошо сохранял это в своей памяти. Тогда я стал смотреть вокруг себя совсем другими глазами. Я радовался видя, что добро встречается не так редко, как я думал сначала, я замечал зло меньше или оно не так бросалось мне в глаза, и таким образом я научился любить людей, научился думать о них хорошее, и в течение долгих лет ошибался реже, когда о ком-нибудь говорил хорошее, чем тогда, когда считал его скаредным, подлым или безбожным.

При этих словах старика прервал надсмотрщик рабов, который подошёл к нему и сказал:

— Господин, александрийский шейх Али Бану с удовольствием заметил вас в своей зале и приглашает вас подойти к нему и сесть около него.

Молодые люди были немало изумлены честью, предстоявшей старику, которого они сочли за нищего. Когда он пошёл, чтобы сесть к шейху, они остановили надсмотрщика рабов, и писатель спросил его:

— Заклинаю тебя бородой Пророка, скажи нам, кто этот старик, с которым мы говорили и которого шейх так уважает.

— Как! — воскликнул надсмотрщик рабов и от удивления всплеснул руками. — Вы не знаете этого человека?

— Нет, мы не знаем, кто он.

— Но я уже несколько раз видел, как вы разговаривали с ним на улице, и мой господин, шейх, тоже заметил это и только на днях говорил: «Это, должно быть, славные молодые люди, которых этот человек удостаивает разговора».

— Ну так скажи же нам, кто это! — воскликнул молодой купец в сильном нетерпении.

— Ступайте, вы хотите только одурачить меня, — отвечал надсмотрщик рабов. — В эту залу обыкновенно никто не входит, кто не приглашён особо, а сегодня старик велел сказать шейху, что приведёт с собой в его залу нескольких молодых людей, если это удобно шейху, и Али Бану велел сказать ему, что он может распоряжаться его домом!

— Не оставляй нас дольше в неведении. Клянусь жизнью, я не знаю, кто этот человек! Мы случайно познакомились с ним и стали разговаривать.

— Ну, тогда вы должны считать себя счастливыми! Ведь вы говорили с учёным, знаменитым человеком, и поэтому все присутствующие оказывают вам уважение и удивляются. Это не кто иной, как учёный дервиш Мустафа!

— Мустафа! Мудрый Мустафа, который воспитал сына шейха, который написал много учёных книг и совершил большие путешествия во все части света? Мы говорили с Мустафой? И говорили так, как будто он один из нас, даже совсем без всякого почтения!

Молодые люди продолжали разговор о сказках и о старике дервише Мустафе. Они чувствовали себя немало польщёнными, что такой старый и знаменитый человек удостоил их своим вниманием и даже часто говорил и спорил с ними. Вдруг к ним подошёл надсмотрщик рабов и пригласил их последовать за ним к шейху, который желает говорить с ними. У юношей забилось сердце. Они никогда ещё не говорили с таким знатным человеком, даже и наедине, ещё меньше в таком большом обществе. Однако они собрались с духом, чтобы не показаться глупцами, и последовали за надсмотрщиком рабов к шейху. Али Бану сидел на богатой подушке и пил шербет. Направо от него сидел старик. Его убогая одежда лежала на великолепных подушках, а свои жалкие сандалии он поставил на богатый ковёр персидской работы, но его прекрасная голова, его взор, исполненный достоинства и мудрости, показывали, что он достоин сидеть около такого человека, как шейх.

Шейх был очень угрюм, и старик, по-видимому, утешал и ободрял его. Юношам показалось даже, что в их приглашении к шейху заметна хитрость старика, который хотел, вероятно, развлечь печального отца разговором с ними.

— Милости просим, молодые люди, — сказал шейх. — Пожалуйте в дом Али Бану. Вот мой старый друг заслужил мою благодарность, приведя вас сюда. Но я немного сердит на него за то, что он не познакомил меня с вами раньше. Кто же из вас молодой писатель?

— Я, господин, и я к вашим услугам! — сказал молодой писатель, скрестив на груди руки и низко поклонившись.

— Так это вы очень любите слушать повести и читать книги с прекрасными стихами и изречениями?

Молодой человек испугался и покраснел, потому что ему пришло в голову, как он тогда при старике порицал шейха и говорил, что на его месте велел бы рассказывать себе или читать вслух из книг. В эту минуту он очень рассердился на болтливого старика, который, наверно, всё передал шейху, бросил на него злой взгляд и затем сказал:

— Господин! Правда, что касается меня, я не знаю более приятного занятия, как проводить день таким образом. Это образует ум и занимает время. Но каждый на свой образец, и поэтому я, конечно, никого не порицаю, кто не…

— Хорошо, хорошо! — смеясь прервал его шейх и кивнул подойти второму юноше. — Кто же ты? — спросил он его.

— Господин, по своему занятию я помощник врача и уже сам вылечил нескольких больных.

— Так, — проговорил шейх, — и вы также тот, который любит весёлую жизнь! Вам иногда очень хотелось бы пообедать с добрыми друзьями и повеселиться! Не правда ли, я угадал это?

Молодой человек был сконфужен. Он почувствовал, что его выдали и что, должно быть, старик рассказал шейху и про него. Однако он собрался с духом и отвечал:

— О да, господин, возможность повеселиться иногда с добрыми друзьями я причисляю к блаженствам жизни. Хотя теперь моего кошелька хватает не больше, как на угощение друзей арбузами или подобными же дешёвыми вещами, но мы рады и этому, и можно думать, что нам было бы ещё значительно веселее, если бы у меня было больше денег.

Шейху понравился этот смелый ответ, и он не смог удержаться от смеха над ним.

— Который же молодой купец? — спросил он дальше.

Молодой купец непринуждённо поклонился шейху, потому что был человеком хорошего воспитания.

Шейх же сказал:

— А вы? У вас любовь к музыке и танцам? Вы любите слушать, когда хорошие артисты играют и поют что-нибудь, и любите смотреть, как танцоры исполняют искусные танцы?

Молодой купец отвечал:

— Я хорошо вижу, господин, что тот старец, чтобы позабавить вас, передал все наши глупости. Если этим ему удалось развеселить вас, то мне было приятно служить для вашей забавы. Что же касается музыки и танцев, то я признаюсь, что нет почти ничего, что так услаждало бы моё сердце. Но не думайте, что поэтому я порицаю вас, господин, если вы не точно так же…

— Довольно, не надо дальше! — воскликнул шейх, с улыбкой отмахиваясь рукой. — Вы хотите сказать, что каждый на свой образец. Но там стоит ведь ещё один; это, вероятно, тот, который так хотел бы путешествовать. Кто же вы, молодой человек?

— Я живописец, господин, — отвечал молодой человек. — Я пишу виды природы отчасти на стенах зал, отчасти на полотне. Видеть чужие края составляет, конечно, моё желание. Ведь там видишь разные красивые местности, которые можно нарисовать, а что видишь и срисовываешь, то обыкновенно ведь всегда лучше того, что только сам выдумываешь.

В эту минуту шейх посмотрел на прекрасных молодых людей, и его взор сделался угрюм и мрачен.

— Когда-то у меня был тоже милый сын, — сказал он, — и теперь он должен бы быть таким же взрослым, как вы. Тогда вы были бы его товарищами и спутниками, и каждое из ваших желаний удовлетворилось бы само собой. С тем он читал бы, с этим слушал бы музыку, с другим приглашал бы добрых друзей, радовался бы и веселился, а с живописцем я отпускал бы его уезжать в красивые местности и тогда был бы уверен, что он всегда опять вернётся ко мне. Но Аллах не захотел так, и я без ропота покоряюсь его воле. Однако в моей власти исполнить, несмотря на это, ваши желания, и вы должны идти от Али Бану с радостным сердцем.

Вы, мой учёный друг, — продолжал он, обращаясь к писателю, — живите с этих пор в моем доме и заведуйте моими книгами. Вы можете ещё приобретать к ним, что пожелаете и найдёте хорошим, и пусть вашей единственной обязанностью будет рассказывать мне, если вы прочтёте что-нибудь действительно прекрасное.

Вы любите хороший обед среди друзей — вы будете распорядителем моих увеселений. Хотя сам я живу одиноко и без радостей, но я обязан приглашать иногда много гостей, так как этого требует моё положение. Тогда вы вместо меня будете всё устраивать и можете приглашать из своих друзей, кого только пожелаете; приглашать, разумеется, на что-нибудь лучшее арбузов.

Того молодого купца я, конечно, не могу отвлекать от его дела, которое приносит ему деньги и честь. Но каждый вечер к вашим услугам, мой молодой друг, танцоры, певцы и музыканты сколько вы пожелаете. Играйте и танцуйте сколько душе угодно.

А вы, — сказал он живописцу, — вы увидите чужие края и опытом разовьёте свой глаз. Для первого путешествия, которое вы можете предпринять завтра, мой казначей вручит вам тысячу золотых вместе с двумя лошадьми и рабом. Отправляйтесь, куда вас влечёт сердце, и если увидите что-нибудь прекрасное, то нарисуйте для меня.

Молодые люди были вне себя от изумления и онемели от переполнявшей их радости и благодарности. Они хотели было целовать пол у ног доброго человека, но он не допустил этого.

— Если кого вы должны благодарить, — сказал он, — так вот этого мудрого человека, который рассказал мне о вас. Этим он и мне доставил удовольствие познакомиться с четырьмя такими весёлыми молодыми людьми из вашей братии.

Но дервиш Мустафа тоже отклонил благодарность юношей.

— Видите, — сказал он, — как никогда не следует судить очень поспешно! Разве я слишком много сказал вам об этом благородном человеке?

— Теперь давайте слушать рассказ ещё последнего из моих рабов, которые сегодня будут свободны, — прервал его Али Бану, и юноши отправились на свои прежние места.

Тогда встал тот молодой раб, который своим ростом, красотой и смелым взглядом так сильно привлёк к себе внимание всех, поклонился шейху и благозвучным голосом начал говорить так…

Итак, молодого Альмансора увели во франкский лагерь. Там ему жилось вообще хорошо, потому что один из полководцев призывал его в свою палатку и забавлялся ответами мальчика, которые ему должен был переводить драгоман. Полководец заботился о нем, чтобы он не нуждался в пище и одежде, но всё-таки тоска по отцу и матери делала мальчика в высшей степени несчастным. Он в продолжение многих дней плакал, но его слезы не трогали этих людей. Вскоре лагерь был снят, и Альмансор думал, что теперь он сможет опять вернуться, но было не так. Войско ходило туда и сюда, вело войну с мамелюками, и они всё время таскали за собой молодого Альмансора. Когда он потом стал умолять начальников и полководцев позволить ему всё-таки опять вернуться домой, они отказали в этом и говорили, что он должен быть залогом верности своего отца. Так он в продолжение многих дней был в походе.

Но вдруг в войске началось движение, которое не укрылось от мальчика. Стали говорить об укладывании вещей, об отступлении, о посадке на корабли, и Альмансор был вне себя от радости, потому что теперь, когда франки возвращались в свою страну, теперь ведь его должны были освободить. Они потянулись с лошадьми и повозками назад к морскому берегу и наконец были так далеко, что стали видны стоящие на якоре суда. Солдаты стали садиться на корабли, но наступила ночь, пока села только небольшая часть. Как охотно Альмансор ни бодрствовал бы, так как каждый час думал, что будет отпущен на свободу, но наконец всё-таки впал в глубокий сон. Ему показалось, что франки примешали ему чего-нибудь в воду, чтобы усыпить его, потому что когда он проснулся, в маленькую комнату, в которой он не был, когда засыпал, светило солнце. Он вскочил с постели, но, ступив на пол, упал, так как пол качался туда и сюда и всё, казалось, двигалось и танцевало вокруг него. Он опять вскочил и стал держаться за стены, чтобы выйти из комнаты, в которой он находился.

Вокруг него был странный шум и шипение. Он не знал, видит ли он сон или не спит, потому что никогда ничего подобного не слыхал и не видал. Наконец он достиг маленькой лестницы и с трудом поднялся наверх. Какой ужас объял его! Вокруг ничего не было, кроме неба и моря! Он находился на корабле. Тогда он жалобно заплакал. Он хотел вернуться назад, хотел броситься в море и доплыть до своей родины, но франки удержали его, а один из начальников позвал его к себе, обещал ему, что скоро он попадёт опять на родину, если будет послушен, и доказывал, что уже невозможно везти его от берега домой, а там ему пришлось бы жалким образом погибнуть, если бы его отпустили.

Но франки не сдержали своего слова, потому что в продолжение многих дней корабль шёл дальше. Когда наконец он пристал к берегу, они были не на берегу Египта, а во Франкистане. Во время длинного пути и уже в лагере Альмансор научился понимать кое-что из языка франков и говорить, что ему очень пригодилось в этой стране, где никто не знал его языка. В продолжение многих дней его везли по стране во внутреннюю часть, и везде стекался народ, чтобы посмотреть его, так как его спутники заявляли, что это сын египетского царя, который посылает его во Франкистан для образования.

Но эти солдаты говорили так только для того, чтобы уверить народ, что они победили Египет и находятся с этой страной в глубоком мире. После нескольких дней путешествия сухим путём они прибыли в большой город, цель своего путешествия. Там Альмансора отдали одному врачу, который принял его в свой дом и стал обучать всем нравам и обычаям Франкистана.

Прежде всего Альмансор должен был надеть франкское платье, очень узкое и тесное и далеко не такое красивое, как его египетское. Потом он уже не мог кланяться, скрестив руки, а если кому-нибудь хотел выразить своё почтение, то одной рукой должен был срывать с головы огромную шапку из чёрного войлока, которую носили все мужчины и которую надели и ему, а другой рукой должен был делать движение в сторону и шаркать правой ногой. Он уже не мог также сидеть с поджатыми ногами по принятому обычаю на Востоке, а должен был садиться на высокие стулья и опускать ноги на пол. Еда доставляла ему тоже значительные затруднения, потому что всё, что он хотел поднести ко рту, он должен был подцепить прежде железной вилкой.

А доктор был строгим, злым человеком и мучил мальчика. Если последний иногда забывался и говорил гостям «селям-алейкум», доктор бил его палкой, потому что он должен был говорить: «Votre servi teur[46]!» Альмансор уже не мог также думать и говорить или писать на своём языке, разве только мог мечтать на нем. Он, может быть, совсем разучился бы своему языку, если бы в том городе не жил один человек, который ему был очень полезен.

Это был старый, но очень учёный человек, знавший много восточных языков: арабский, персидский, коптский, даже китайский, понемногу из каждого. Его в той стране считали чудом учёности и давали ему много денег, чтобы он учил этим языкам других. Этот человек несколько раз в неделю призывал к себе молодого Альмансора, угощал его редкими плодами и тому подобным, и тогда юноше казалось, что он находится дома. Действительно, этот старый господин был очень странным человеком. Он сделал Альмансору одежду, какую в Египте носят знатные люди. Эту одежду он хранил в своём доме, в особой комнате. Когда Альмансор приходил, он посылал его со слугой в эту комнату и приказывал одевать его вполне по обычаю его страны. Оттуда они шли в Малую Аравию — так называлась одна зала в доме учёного.

Эта зала была украшена разными искусственно выращенными деревьями: пальмами, бамбуками, молодыми кедрами, а также цветами, растущими только на Востоке. На полу лежали персидские ковры, а у стен были подушки, но нигде не было ни франкского стула, ни стола. На одной из этих подушек сидел старый профессор, но он имел совсем другой вид, нежели обыкновенно. Вокруг головы он обвивал, как тюрбан, тонкую турецкую шаль и подвязывал седую бороду, которая у него доходила до пояса и казалась естественной, почтенной бородой важного человека. К тому же на нем была мантия, сделанная им из парчового халата, широкие турецкие шаровары и жёлтые туфли. Такой мирный прежде, он в эти дни надевал турецкую саблю, а за поясом у него торчал кинжал, оправленный поддельными камнями. При этом он курил из трубки длиной в два локтя, и ему прислуживали его люди, одетые тоже по-персидски, а половина их красила лица и руки в чёрный цвет.

Сначала, по-видимому, всё это казалось молодому Альмансору очень удивительным, но скоро он понял, что такие часы, когда он подчинялся мыслям старика, очень полезны. Если у доктора он не мог сказать ни одного египетского слова, то здесь франкский язык был строго воспрещён. При входе Альмансор должен был говорить приветствие мира, на которое старый перс отвечал очень торжественно. Потом он делал юноше знак сесть около него, начинал говорить попеременно на персидском, арабском, коптском и других языках и называл это учёной восточной беседой. Около него стоял слуга, или, что он представлял в этот день, раб, державший большую книгу, а эта книга была словарём. Когда старик забывал слова, то делал рабу знак, быстро отыскивал, что хотел сказать, а потом снова продолжал говорить.

А рабы приносили в турецкой посуде шербет и прочее, и если Альмансор хотел доставить старику большое удовольствие, то должен был сказать, что у него всё устроено так, как на Востоке. Альмансор очень хорошо читал по-персидски, и это было для старика главной выгодой. У него было много персидских рукописей. Он велел юноше читать их ему вслух, внимательно перечитывал и таким образом подмечал правильное произношение.

Для бедного Альмансора это были радостные дни, потому что старый профессор никогда не отпускал его без подарка, и часто он приносил даже дорогие подарки деньгами, полотном или другими необходимыми вещами из тех, которые ему не хотел давать доктор. Так Альмансор прожил несколько лет в столице франкской страны, но его тоска по родине никогда не уменьшалась. Когда же ему было около пятнадцати лет, произошёл случай, имевший большое влияние на его судьбу.

Франки выбрали королём и повелителем своего первого полководца, того самого, с которым в Египте Альмансор так часто говорил. Хотя это было известно Альмансору и он по большим празднествам на улицах узнал, что нечто подобное происходит в этом большом городе, однако не мог представить себе, чтобы королём был тот самый, которого он видел в Египте, потому что тот полководец был ещё очень молодым человеком.

Но однажды Альмансор шёл по одному из тех мостов, которые ведут через широкую реку, протекающую по городу. Там он заметил человека в простом солдатском платье, прислонившегося к перилам моста и смотревшего на волны. Черты этого человека бросились ему в глаза, и он вспомнил, что уже видел его. Поэтому он быстро порылся в своих воспоминаниях, и когда вспомнил о событиях в Египте, ему вдруг стало ясно, что этот человек — тот полководец франков, с которым он в лагере часто говорил и который всегда милостиво заботился о нем. Альмансор точно не знал его настоящего имени, поэтому он собрался с духом, подошёл к нему, назвал его так, как его называли между собой солдаты, и сказал, скрестив по обычаю своей страны руки на груди:

— Селям-алейкум, Маленький Капрал![47]

Этот человек изумлённо оглянулся, посмотрел на юношу проницательными глазами, подумал о нем и потом сказал:

— Боже, возможно ли это! Ты здесь, Альмансор? Что делает твой отец? Как дела в Египте? Что привело тебя сюда к нам?

Тогда Альмансор не смог дольше удерживаться. Он горько заплакал и сказал ему:

— Так ты, стало быть, не знаешь, Маленький Капрал, что сделали со мной эти собаки, твои соотечественники? Ты не знаешь, что я уже много лет не видал страны своих отцов?

— Надеюсь, — сказал тот, и его лоб нахмурился, — надеюсь, что они не утащили тебя с собой?

— Ах, конечно! — отвечал Альмансор. — В тот день, когда ваши солдаты садились на корабли, я видел своё отечество в последний раз. Они взяли меня с собой, и начальник, которого тронуло моё горе, платит за моё содержание одному проклятому доктору, который меня бьёт и чуть не морит голодом. Но послушай, Маленький Капрал, — продолжал он совершенно чистосердечно, — хорошо, что я тебя встретил здесь, ты должен помочь мне.

Человек, которому он говорил это, улыбнулся и спросил, каким же образом он должен помочь.

— Вот как, — сказал Альмансор. — Было бы несправедливо, если бы я захотел чего-нибудь от тебя. Ты всегда был так добр ко мне, но я знаю, что ты тоже бедный человек. Даже когда ты был полководцем, ты никогда не одевался так хорошо, как другие; да и теперь судя по твоему сюртуку и шляпе ты, должно быть, не в лучшем положении. Но ведь франки недавно выбрали султана, и ты, без сомнения, знаешь людей, которые могут приближаться к нему, например, агу его янычар, или рейс-эфенди, или его капудан-пашу. Знаешь?

— Ну да, — отвечал тот, — но что дальше?

— Ты мог бы у них замолвить за меня словечко, Маленький Капрал, чтобы они попросили султана франков освободить меня. Потом, мне нужно также немного денег для переезда по морю, но прежде всего ты должен обещать мне ничего не говорить об этом ни доктору, ни арабскому профессору.

— Кто же этот арабский профессор? — спросил тот.

— Ах, это странный человек, но о нем я расскажу тебе в другой раз. Если бы оба они услыхали это, то я уже не мог бы уехать из Франкистана. Но поговоришь ли ты за меня с агой? Скажи мне это откровенно!

— Пойдём со мной, — сказал Маленький Капрал. — Может быть, я теперь же смогу быть полезным тебе.

— Теперь? — испуганно воскликнул юноша. — Теперь ни за что, ведь доктор прибьёт меня! Мне надо спешить прийти домой!

— Что же ты несёшь в этой корзине? — спросил Маленький Капрал, удерживая его.

Альмансор покраснел и сначала не хотел показывать, но наконец сказал:

— Посмотри, Маленький Капрал, я здесь должен служить, как самый последний раб моего любимого отца. Доктор — скупой человек и каждый день посылает меня на рынок, куда от нашего дома час ходьбы. Я должен покупать у грязных торговок, потому что там на несколько медных монет дешевле, чем в нашей части города. Посмотри, из-за этой дрянной селёдки, из-за этой горсти салата, из-за этого кусочка масла я каждый день должен ходить два часа. Ах, если бы это знал мой отец!

Человек, которому Альмансор говорил это, был тронут горем мальчика и отвечал:

— Пойдём только со мной и не бойся. Доктор тебе ничего не сможет сделать, если даже не поест сегодня ни селёдки, ни салата. Успокойся и пойдём!

При этих словах он взял Альмансора за руку и повёл его с собой. Хотя при мысли о докторе у Альмансора билось сердце, но в словах и выражении лица этого человека было столько уверенности, что он решился последовать за ним. Итак, с корзиной в руке, он пошёл вместе с этим солдатом по многим улицам и ему, по-видимому, казалось странным, что перед ними все снимали шляпы, останавливались и смотрели им вслед. Он выразил это удивление своему спутнику, но тот засмеялся и ничего не сказал на это.

Наконец они пришли к великолепному замку, к которому Маленький Капрал и подошёл.

— Ты здесь живёшь, Маленький Капрал? — спросил Альмансор.

— Моя квартира здесь, — отвечал тот, — и я хочу отвести тебя к моей жене.

— Э, ты живёшь прекрасно! — продолжал Альмансор. — Наверно, сам султан дал тебе здесь готовую квартиру?

— Ты прав, эта квартира у меня от императора, — отвечал его спутник и повёл его в замок.

Там они поднялись по широкой лестнице, и в одной красивой зале он велел Альмансору поставить корзину, а потом вошёл с ним в великолепную комнату, где на диване сидела женщина. Он поговорил с ней на незнакомом языке, после чего оба они немало смеялись, а потом женщина на франкском языке много спрашивала Альмансора о Египте.

Наконец Маленький Капрал сказал юноше:

— Знаешь, что самое лучшее? Я хочу сейчас сам отвести тебя прямо к императору и поговорить с ним о тебе.

Альмансор очень испугался, но вспомнил о своём горе и о своей родине.

— Несчастному, — сказал он им обоим, — несчастному Аллах в минуту бедствия дарует большое мужество. Он не оставит и меня, бедного мальчика. Я сделаю это, я пойду к императору. Но скажи, Капрал, я должен упасть перед ним ниц, должен лбом коснуться пола, что я должен сделать?

Оба снова засмеялись и стали уверять, что ничего этого не нужно.

— У него страшный и величественный вид, у султана? — спрашивал он дальше. — У него длинная борода? Сверкающие глаза? Скажи, какой у него вид!

Его спутник снова засмеялся и потом сказал:

— Я тебе лучше совсем не стану описывать его, Альмансор. Ты сам догадаешься, кто он. Только вот что я скажу тебе, как примету: в зале императора, если он там, все почтительно снимут шляпы. Кто оставит шляпу на голове — тот и есть император.

При этих словах он взял его за руку и пошёл с ним в залу императора. Чем ближе Альмансор подходил, тем сильнее билось у него сердце, а когда они приблизились к двери, у него задрожали колени. Слуга открыл дверь, и там полукругом стояли по крайней мере тридцать человек, все великолепно одетые и увешанные золотом и звёздами, как это в стране франков в обычае у знатнейших эмиров и королевских пашей. Альмансор подумал, что его спутник, так невзрачно одетый, среди них, должно быть, один из самых последних. Все они обнажили головы, и Альмансор стал отыскивать того, у кого на голове была бы шляпа — ведь тот должен быть императором! Но его поиски были напрасны. Шляпы у всех были в руках и, следовательно, среди них, должно быть, не было императора. Тогда его взгляд случайно упал на его спутника, и что же — у него шляпа была на голове!

Юноша был изумлён и поражён. Он долго смотрел на своего спутника, а затем, сам снимая шляпу, сказал:

— Селям-алейкум, Маленький Капрал! Насколько я знаю, сам я не султан франков, поэтому мне не подобает покрывать голову, а на тебе шляпа. Маленький Капрал, ведь это ты император?

— Ты угадал, — отвечал тот, — и я твой друг. Припиши своё несчастье не мне, а злополучному стечению обстоятельств, и будь уверен, что с первым кораблём ты возвратишься в своё отечество. Теперь опять ступай к моей жене, расскажи ей об арабском профессоре и то, что знаешь. Сельди и салат я отошлю доктору, а ты на время своего пребывания здесь останешься гостем в моем дворце.

Так говорил человек, который был императором, а Альмансор упал перед ним ниц, целовал его руку и просил у него прощения в том, что не узнал его. Он, конечно, по виду его не ожидал, что он император.

— Ты прав! — смеясь отвечал тот. — Если кто императором только несколько дней, то это не написано у него на лбу!

Сказав так, он сделал Альмансору знак удалиться.

С этого дня Альмансор стал жить счастливо и весело. Арабского профессора, о котором он рассказал императору, он смог посетить ещё несколько раз, но доктора уже не видал. Спустя несколько недель император велел позвать его к себе и объявил ему, что корабль, с которым он хочет отправить его в Египет, стоит на якоре. Альмансор был вне себя от радости. Достаточно было немного дней, чтобы снарядить его, и с сердцем, исполненным благодарности, щедро осыпанный сокровищами и подарками, он уехал от императора к морю и сел на корабль.

Но Аллаху было угодно ещё дольше испытывать его, ещё дольше закалять в несчастье его мужество, и Он ещё не дал Альмансору увидеть берег своей родины. Другой франкский народ, англичане, вёл тогда на море войну с императором. Они нападали на все его корабли, которые могли победить, и таким образом случилось, что на шестой день пути корабль, на котором находился Альмансор, окружили и стали обстреливать английские корабли. Он должен был сдаться, и весь экипаж был перевёден на меньший корабль, который вместе с другими поплыл дальше. Но на море не менее опасно, чем в пустыне, где разбойники неожиданно нападают на караваны, убивают и грабят. Тунисский капер напал на маленький корабль, который буря отделила от больших кораблей. Он был захвачен, а весь экипаж привезён в Алжир и продан.

Хотя Альмансор попал не в такое тяжёлое рабство, как христиане, потому что был правоверным мусульманином, но всё-таки теперь опять исчезла всякая надежда снова увидать родину и отца. Он прожил там пять лет у одного богатого человека и должен был поливать цветы и возделывать сад. Этот богатый человек умер без близких наследников, его владения раздробили, рабов разделили, и Альмансор попал в руки торговца рабами. Последний в это время снаряжал корабль, чтобы где-нибудь в другом месте продать своих рабов дороже. Случайно я сам был рабом этого торговца и попал на тот же самый корабль, где находился и Альмансор. Там мы познакомились, и там он рассказал мне свои удивительные приключения. Когда же мы вышли на берег, я был свидетелем чудеснейшего предопределения Аллаха: берег, на который мы вышли из лодки, был берегом его отечества; рынок, где нас выставили на продажу, был рынком его родного города, и, господин, — коротко говоря, его купил его собственный, его дорогой отец!

* * *

От этого рассказа шейх Али Бану погрузился в глубокое раздумье. Рассказ невольно увлёк его. Грудь шейха вздымалась, глаза сверкали, и он часто готов был перебить своего молодого раба. Но конец рассказа, по-видимому, не удовлетворил его.

— Ты говоришь, что теперь ему был бы двадцать один год? — начал он спрашивать.

— Господин, он моих лет, от двадцати одного до двадцати двух лет.

— А какой город он называл своим родным городом? Этого ты нам ещё не сказал.

— Если я не ошибаюсь, — отвечал тот, — это была Александрия!

— Александрия! — воскликнул шейх. — Это мой сын! Где он, где он остался? Ты не говорил, что его звали Кайрамом? У него были тёмные глаза и каштановые волосы?

— Это так, в минуту искренности он называл себя Кайрамом, а не Альмансором.

— Но, Аллах! Аллах! скажи же мне: ты говоришь, что его отец купил его на твоих глазах? Он говорил, что это его отец? Так он всё-таки не мой сын!

Раб отвечал:

— Он сказал мне: «Хвала Аллаху после такого долгого несчастья! Это рынок моего родного города!» А спустя несколько времени из-за угла вышел какой-то знатный человек, и тогда он воскликнул: «О, какой дорогой дар неба — глаза! Я ещё раз вижу своего почтенного отца!» А тот человек подошёл к нам, посмотрел на одного, на другого и наконец купил того, с кем всё это случилось. Тогда Альмансор воззвал к Аллаху, произнёс горячую благодарственную молитву и прошептал мне: «Теперь я опять вступаю в чертоги своего счастья! Меня купил мой собственный отец!»

— Так это всё-таки не мой сын, не мой Кайрам! — сказал шейх, удручённый горем.

И юноша уже не мог удержаться. Из его глаз потекли слезы радости, он бросился перед шейхом на колени и воскликнул:

— А всё-таки это ваш сын, Кайрам Альмансор! Ведь вы купили его!

— Аллах, Аллах! Чудо, великое чудо! — воскликнули присутствовавшие и пододвинулись ближе, а шейх стоял безмолвно и изумлённо смотрел на юношу, который поднял к нему своё прекрасное лицо.

— Друг Мустафа! — сказал он старому дервишу. — На моих глазах от слез висит завеса, так что я не могу видеть, запечатлены ли на его лице черты его матери, которые были у моего Кайрама. Подойди сюда и посмотри на него!

Старик подошёл, долго смотрел на молодого человека, потом положил руку на его лоб и сказал:

— Кайрам! Что гласит изречение, которым я в день несчастья напутствовал тебя в лагерь франков?

— Дорогой учитель! — отвечал юноша, привлекая руку старика к губам. — Оно гласит: «Кто любит Аллаха и имеет чистую совесть, тот и в пустыне горя не одинок; ведь у него два товарища, которые утешая идут рядом с ним».

Тогда старик с благодарностью возвёл глаза к небу, привлёк юношу на грудь, передал его шейху и сказал:

— Прими его! Как верно то, что ты десять лет скорбел о нем, так верно и то, что это твой сын Кайрам!

Шейх был вне себя от радости и восторга. Он всё время снова всматривался в черты найденного сына и снова, несомненно, находил образ своего сына, каким потерял его. И все присутствовавшие разделяли его радость, ведь они любили шейха, и каждому из них казалось, что сегодня ему дарован сын.

Теперь опять пение и ликование наполнили эту залу, как в дни счастья и радости. Юноша должен был ещё раз и ещё подробнее рассказать свою историю, и все хвалили арабского профессора, императора и всякого, кто покровительствовал Кайраму. Все пробыли вместе до ночи, а когда стали расходиться, шейх щедро одарил каждого из своих друзей, чтобы они всегда помнили этот радостный день.

А четырёх молодых людей он представил своему сыну и пригласил их всегда посещать его. Было решено, что с писателем Кайрам будет читать, с живописцем — совершать небольшие поездки, что купец разделит с ним пение и танцы, а другой будет приготовлять для них всё удовольствия. Они тоже были щедро одарены и весело вышли из дома шейха.

— Кому мы обязаны всем этим, — говорили они между собой, — кому другому, как не старику? Кто подумал бы это тогда, когда мы стояли перед этим домом и бранили шейха?

— И как легко нам могло бы прийти в голову не послушать наставлений старика, — сказал другой, — или вовсе осмеять его! Ведь он имел довольно оборванный и бедный вид, и кто мог подумать, что это мудрый Мустафа!

— Удивительно! Не здесь ли мы громко выражали свои желания? — сказал писатель. — Один хотел тогда путешествовать, другой — петь и танцевать, третий — быть в хорошем обществе, а я — читать и слушать рассказы, и разве не все наши желания исполнились? Разве я не могу читать все книги шейха и покупать что хочу?

— А разве я не могу приготовлять его обеды, устраивать его прекраснейшие удовольствия и сам участвовать в них? — сказал другой.

— А я? Всякий раз, как моё сердце пожелает слушать пение и струнную музыку или смотреть танец, разве я не могу пойти и попросить себе его рабов?

— А я! — воскликнул живописец. — До этого дня я был беден и не мог шагу ступить из этого города, а теперь могу ехать куда хочу!

— Да, — сказали все они, — однако хорошо, что мы послушались старика. Кто знает, что из нас вышло бы?

Так говорили александрийские юноши и весёлые и счастливые шли домой.

Извозчик же, который несколько раз задумчиво отмахивал от себя дым своей трубки, тихо произнёс:

— Господа, по крайней мере они не должны напасть на нас во время сна. Я со своей стороны намерен, если только кто-нибудь присоединится ко мне, бодрствовать всю ночь.

— Я тоже хочу… я тоже! — воскликнули трое остальных.

— Спать я всё равно не смог бы, — прибавил молодой господин.

— Ну, чтобы быть бодрыми, нам нужно чем-нибудь заняться, — сказал извозчик. — Так как нас как раз четверо, то я думаю, что можно было бы сыграть в карты. Это поддержит нашу бодрость и займёт время.

— Я никогда не играю в карты, — возразил молодой человек, — поэтому меньше всех могу поддержать вашу компанию.

— И я совсем не умею играть, — прибавил мастер Феликс.

— Однако что же мы можем предпринять, если не станем играть? — сказал механик. — Петь? Но это не пойдёт, и к тому же привлекло бы только сюда этот сброд. Разве задавать друг другу шарады и загадки? Это продлится недолго… Знаете что? А что, если нам рассказывать что-нибудь? Будет ли это весело или серьёзно, истинно или выдумано, всё-таки это поддержит нашу бодрость и займёт время так же хорошо, как карточная игра.

— Я согласен, если начнёте вы, — сказал молодой человек улыбаясь. — Вы, господа ремесленники, ходите по всем землям и уже поэтому можете кое-что рассказать. Ведь у каждого города есть свои собственные истории и предания.

— Так-то он так, слышишь много, — возразил механик, — зато господа, как вы, старательно изучаете это по книгам, где описаны удивительные дела. Вот вы и можете рассказать и умнее, и лучше, чем простой ремесленник, как я. Ведь вы, если я не ошибаюсь, студент, учёный?

— Учёный — нет, — улыбнулся молодой человек, — а что студент — это верно, и еду я домой на каникулы. Но что написано в наших книгах, для рассказа годится меньше, чем то, что вы слышите в разных местах. Поэтому начинайте-ка что-нибудь, если остальные хотят слушать.

— Это ещё лучше карт, — проговорил извозчик, — если кто-нибудь рассказывает славную историю. Я часто охотно езжу по деревенским дорогам самым тихим шагом и слушаю, когда кто-нибудь идёт рядом и рассказывает что-нибудь хорошее. А в дурную погоду я многих брал к себе на телегу, с условием чтобы они рассказывали что-нибудь. Ещё был у меня один приятель, которого я, по всей вероятности, только потому и любил так сильно, что он знал истории, которые продолжались по семи и больше часов.

— И я тоже, — прибавил юный золотых дел мастер, — очень люблю слушать рассказы, и мой хозяин в Вюрцбурге должен был решительно запретить мне книги, чтобы я не слишком много читал разных историй и не запускал из-за этого работы. Так вот, механик, отличись-ка чем-нибудь хорошеньким. Я знаю, ты мог бы рассказывать с этой минуты до наступления дня, пока истощится твой запас.

Механик выпил, чтобы подкрепиться для рассказа, а затем начал так…

— Знаю уж! — с гневом воскликнул граф фон Цоллерн. — Теперь давай его сюда! Ведь я не могу сойти — конь дикий и может убить его.

— Пожалуйте мне гульден, — смиренно попросила женщина.

— Вздор! — крикнул граф и бросил под дерево несколько пфеннигов.

— Нет, мне нужен гульден! — продолжала она.

— Как «гульден»! Ты сама не стоишь гульдена! — рассердился граф. — Скорей давай сюда ребёнка или я натравлю на тебя собак!

— Вот как? Я не стою и гульдена? — отвечала она с язвительной улыбкой. — Ну, мы ещё увидим, что из вашего наследства будет стоить гульден. А пфенниги ваши держите при себе.

С этими словами она бросила графу три мелкие медные монеты, и сумела бросить так ловко, что все три попали как раз в маленький кожаный мешочек, который граф ещё держал в руке.

Несколько минут граф не мог вымолвить ни слова от изумления, вызванного этим странным происшествием, но наконец его изумление перешло в ярость. Он схватил ружье, взвёл курок и прицелился в старуху. А та совершенно спокойно ласкала и целовала маленького графа, держа его при этом перед собой, так что пуля сперва должна была попасть в него.

— Ты добрый, скромный мальчик, — ласково говорила она, — останься только таким же, и тебе будет хорошо.

Затем она отпустила его и строго погрозила графу пальцем.

— Цоллерн, Цоллерн, вы остались ещё должны мне гульден! — крикнула она и поплелась в лес, не обращая внимания на брань графа и опираясь на буковую палочку.

Оруженосец Конрад дрожа сошёл с коня, поднял барчука на седло, вскочил сзади сам и поехал за своим повелителем на гору в замок.

Гроза фон Цоллерн брал с собой сына на верховую прогулку в первый и последний раз. Так как мальчик заплакал и стал кричать, когда лошади пошли рысью, то он решил, что его сын изнеженный мальчик, из которого не выйдет ничего доброго, смотрел на него с неудовольствием, и всякий раз, когда мальчик, сердечно любивший отца, приветливо и с лаской подходил к его коленям, он жестом прогонял его и кричал: «Знаю уж! Вздор!» Гедвига терпеливо переносила все злые выходки своего мужа, но такое враждебное обращение с невинным ребёнком глубоко огорчало её. Она много раз болела от ужаса, когда суровый граф жестоко наказывал ребёнка за какой-нибудь ничтожный проступок, и наконец умерла в лучших годах, оплакиваемая челядью, всем округом, но особенно горько своим сыном.

С этих пор мысли графа только ещё больше отвернулись от сына. Он отдал его на воспитание кормилице и священнику при замке и совсем не обращал на него внимания, особенно после того как вскоре вторично женился на одной богатой девушке, которая через год подарила ему близнецов, двух юных графчиков.

Самой любимой прогулкой Куно была прогулка к старухе, некогда спасшей ему жизнь. Она всегда много рассказывала о его умершей матери и о том, сколько добра та сделала для неё. Слуги и служанки часто предостерегали его, что не следует часто ходить к госпоже Фельдгеймер — так звали старуху, — потому что она ни больше ни меньше как ведьма; но мальчик не боялся, так как священник при замке внушил ему, что нет никаких ведьм и что всё это сказки и выдумки, будто некоторые женщины могут колдовать и летать по воздуху верхом на ухвате и на черепках. Правда, он видел у госпожи Фельдгеймер разные вещи, назначение которых не мог понять. Ловкую штуку с тремя пфеннигами, которые она так искусно бросила в отцовский кошелёк, он помнил совершенно ясно. Кроме того, она умела приготовлять всевозможные искусственные мази и питье, которыми лечила людей и скот, но на неё наговаривали и это была неправда, что у неё есть сковорода непогоды, и когда она держит её над огнём, тотчас поднимается ужаснейшая буря. Она научила маленького графа многому, что ему было полезно, например, всевозможным средствам против болезней лошадей, приготовлению питья против бешенства, приманки для рыб и многим другим полезным вещам. Вскоре госпожа Фельдгеймер сделалась его единственным обществом, потому что его кормилица умерла, а мачеха о нем совсем не заботилась.

Жизнь Куно сделалась ещё печальнее, чем прежде, когда мало-помалу стали подрастать его братья. Им посчастливилось при первой поездке не свалиться с лошади, и поэтому Гроза фон Цоллерн решил, что они разумные и способные ребята. Он сильно полюбил их, ездил с ними по целым дням и учил их всему, что знал сам. Но не очень многому хорошему научились они таким образом. Читать и писать он сам не умел, и оба его достойных сына тоже не теряли на это времени. Но зато уже на десятом году они умели браниться так же отвратительно, как их отец, с каждым заводили ссоры, между собой жили как кошка с собакой, и только когда хотели учинить над Куно какую-нибудь штуку, соединялись и делались друзьями.

Это нисколько не огорчало их матери, которая считала, что драка для мальчиков здорова и укрепляет их. Однажды об этом сказал старому графу один слуга, и хотя тот ответил: «Знаю уж, вздор», однако тотчас же стал придумывать средство на будущее время, опасаясь, что они убьют один другого. Угроза госпожи Фельдгеймер, которую он в душе считал отъявленной ведьмой — «Ну, ещё посмотрим, что из вашего наследства будет стоить гульден!» — всё ещё была в его мыслях.

Однажды, когда он охотился в окрестностях своего замка, ему бросились в глаза две горы, которые по своей форме, казалось, были созданы для замков, и он тотчас же решил построить там замки. На одной он построил Замок Хитреца, назвав его так в честь младшего из близнецов, который за разные проделки давно получил от графа прозванье Маленького Плута. Другой построенный им замок он сначала хотел назвать Замком Гульдена, в насмешку над колдуньей, потому что она считала его наследство не стоящим даже гульдена, но ограничился более простым названием Оленьей Горы. Так обе горы называются и до сих пор, и кто посещает Альпы, может видеть их.

Гроза фон Цоллерн предполагал сначала отказать по завещанию старшему сыну Цоллерн, Маленькому Плуту — Замок Хитреца, а третьему — Оленью Гору. Но его жена не успокоилась до тех пор, пока он не изменил завещания. «Глупый Куно, — так называла она бедного мальчика за то, что он не был таким резвым и буйным, как её сыновья, — глупый Куно и без того достаточно богат как наследник своей матери. К чему же ему ещё богатый и прекрасный Цоллерн? А моим сыновьям ничего не достанется, кроме замков, у которых только всего и есть, что леса?»

Граф напрасно доказывал ей, что по закону нельзя отнимать у Куно право первородства. Она продолжала настаивать на своём, покуда Гроза фон Цоллерн, который прежде никому не покорялся, не уступил ей ради спокойствия и не переписал в завещании Маленькому Плуту Замок Хитреца, старшему близнецу Вольфу — Цоллерн, а Куно — Оленью Гору с городком Балингеном. Вскоре после того как он так уступил, он тяжко заболел. Врачу, который сказал ему, что он должен умереть, он сказал: «Знаю уж», а священнику, который увещевал его набожно приготовиться к концу, он отвечал: «Вздор», с бранью прогнал его и умер как жил, грубым и великим грешником.

Ещё не было погребено его тело, как графиня уже пришла к Куно с завещанием и насмешливо сказала своему пасынку, что теперь он может доказать свою учёность, прочитав лично, что стоит в завещании, а именно, что в Цоллерне ему уже нечего делать. Она радовалась вместе со своими сыновьями, глядя на прекрасное имение и оба замка, которые были отняты у первенца.

Куно безропотно уступил воле умершего. Он со слезами попрощался с замком, где он родился, где была погребена его добрая мать и где жил добрый священник, а поблизости — госпожа Фельдгеймер, его единственный старый друг. Хотя замок Оленья Гора был прекрасным, великолепным зданием, но он был слишком уединён и пустынен, так что Куно скоро заболел с тоски по Гогенцоллерну.

Однажды вечером графиня и близнецы, которым теперь было по восемнадцать лет, сидели на балконе замка и смотрели вниз. Вдруг они увидали статного рыцаря, ехавшего верхом. За ним следовали великолепные носилки, которые везли два мула, и несколько слуг. Они долго размышляли, кто бы это мог быть. Наконец Маленький Плут воскликнул:

— Э, ведь это не кто иной, как наш братец с Оленьей Горы!

— Глупый Куно? — удивилась графиня. — О, да это он хочет сделать нам честь и пригласить нас к себе, а прекрасные носилки он взял с собой для меня, чтобы отнести меня на Оленью Гору. Нет, я не ожидала от своего сынка, глупого Куно, такой любезности и такого поведения! Одна любезность заслуживает другой. Сойдёмте к замковым воротам, чтобы встретить его. Сделайтесь приветливыми. Может быть, на Оленьей Горе он подарит нам что-нибудь, тебе — лошадь, тебе — панцирь, а мне давно уже хотелось бы иметь ожерелье его матери.

— Я не хочу никаких подарков от глупого Куно, — отвечал Вольф, — и добрым я тоже для него не сделаюсь. А вот, по-моему, если бы он поскорее последовал за нашим покойным отцом, тогда мы получили бы в наследство Оленью Гору и всё остальное, а вам, матушка, мы уступили бы ожерелье по дешёвой цене.

— Вот как, негодяй! — рассердилась мать. — Я должна покупать у вас ожерелье? Это в благодарность за то, что я доставила вам Цоллерн? Не правда ли, Маленький Плут, я должна иметь ожерелье даром?

— Даром бывает только смерть, матушка, — отвечал сын смеясь, — и если правда, что это ожерелье стоит любого замка, то мы не будем такими дураками, чтобы повесить его вам на шею. Как только Куно закроет глаза, мы поедем туда, всё разделим и свою часть ожерелья я продам. Если вы тогда, матушка, дадите больше жида, то оно будет у вас.

Среди этого разговора они подошли к воротам замка. Графиня с трудом заставила себя преодолеть гнев по поводу ожерелья, потому что граф Куно только что въехал на подъёмный мост. Увидав мачеху и братьев, он остановил лошадь и, соскочив, вежливо поклонился. Хотя они причинили ему много горя, но он всё-таки помнил, что они его братья и что эту злую женщину любил его отец.

— Вот как это мило, что сынок навещает нас, — сказала графиня сладким голосом и с благосклонной улыбкой. — Как дела на Оленьей Горе? Можно ли там привыкнуть? Вы даже запаслись носилками! О, да какими великолепными! Сама императрица не постыдилась бы их. Теперь уже недолго ждать и хозяйки, чтобы она разъезжала в них по стране.

— До сих пор я ещё не думал об этом, любезная матушка, — отвечал Куно. — Мне хочется взять в дом другое общество, поэтому-то я и приехал сюда с носилками.

— Вы очень любезны и заботливы, — перебила его графиня кланяясь и улыбаясь.

— Ведь он уже не хорошо ездит верхом, — продолжал Куно совершенно спокойно, — то есть отец Иосиф, священник при замке. Я хочу взять его к себе. Он мой старый учитель. К тому же мы с ним так условились, когда я покидал Цоллерн. Хочу тоже взять старую госпожу Фельдгеймер, что живёт у подошвы горы. Боже мой, теперь она очень стара, а некогда она спасла мне жизнь, когда я в первый раз выехал верхом с моим покойным отцом! Ведь у меня на Оленьей Горе достаточно комнат, и пусть она умрёт там.

Сказав это, он пошёл через двор за отцом священником.

Молодой Вольф от злости закусил губы, графиня от досады пожелтела, а Маленький Плут громко расхохотался.

— Сколько вы даёте мне за коня, которого я получил от него в подарок? — сказал он. — Брат Вольф, давай мне за него панцирь, который он тебе дал. Ха-ха-ха! Он хочет взять к себе священника и старую ведьму? Это прекрасная парочка… Теперь до обеда он может учиться у священника греческому языку, а после обеда брать уроки по колдовству у госпожи Фельдгеймер. Вот так штуку сотворил глупец Куно!

— Он какой-то пошляк! — возразила графиня. — И тебе нечего смеяться над этим, Маленький Плут. Это позор для всей семьи. Ведь придётся стыдиться перед всей окрестностью, когда скажут, что граф фон Цоллерн увёз в великолепных носилках и притом на мулах старую ведьму Фельдгеймер и оставляет её жить у себя. Это у него от матери, которая постоянно возилась с больными и со всяким сбродом. Ах, его отец перевернулся бы в гробу, если бы узнал это!

— Да, — прибавил Маленький Плут, — отец и в могиле сказал бы: «Знаю уж, вздор!»

— В самом деле, вот он идёт со стариком и не стыдится сам вести его под руку! — с ужасом воскликнула графиня. — Пойдёмте, я не хочу больше встречаться с ним.

Они удалились, а Куно проводил своего старого учителя до моста и сам помог ему сесть на носилки. У подошвы горы он остановился перед хижиной госпожи Фельдгеймер и застал её уже готовой садиться на носилки, с узлом, наполненным склянками, горшочками, питьём и другими принадлежностями, и с её буковой палочкой.

Впрочем, было не так, как предвидела в своих злых мыслях графиня фон Цоллерн. Во всей окрестности нисколько не удивлялись рыцарю Куно. Находили прекрасным и похвальным, что он захотел скрасить последние дни старой госпожи Фельдгеймер, а за то, что он взял в свой замок старого отца Иосифа, его стали считать человеком благочестивым. Единственно, кто ненавидел и стыдился его, это братья и графиня. Но этим они вредили только самим себе, потому что все стали досадовать на таких неестественных братьев, и как бы в возмездие им прошла молва, что они дурно и в постоянной вражде живут с матерью, да и друг другу делают всевозможные неприятности. Граф Куно фон Цоллерн с Оленьей Горы делал несколько попыток помириться с братьями, потому что ему было невыносимо, что они, часто проезжая мимо его укрепления, никогда не навещали его или, встречаясь с ним в лесу и в поле, кланялись с ним холоднее, чем с чужестранцем. Но его попытки большей частью пропадали даром, и, кроме того, братья стали ещё издеваться над ним.

Однажды ему пришло в голову ещё одно средство, чтобы расположить их сердца, так как он знал, что они скупы и жадны. Между тремя замками, почти посредине, лежал пруд, но так, что принадлежал к владениям Куно. В этом пруду водились самые лучшие во всей окрестности щуки и карпы, и братья, любившие ловить рыбу, немало досадовали, что отец позабыл отписать пруд на их долю. Они были слишком горды, чтобы удить там рыбу без ведома брата, и всё-таки не хотели сказать ему доброго слова, чтобы он позволил им это. Он знал, что пруд очень по сердцу его братьям, и поэтому однажды пригласил их встретиться с ним там.

Было прекрасное весеннее утро, когда все три брата из трёх замков почти в одну и ту же минуту сошлись у пруда.

— Смотри, — воскликнул Маленький Плут, — как аккуратно вышло! Я выехал, когда в замке било семь часов.

— И я тоже, — отвечали братья с Оленьей Горы и из Цоллерна.

— Ну, тогда пруд лежит, должно быть, как раз посредине, — продолжал Плут. — Прекрасная вода!

— Да, именно поэтому я и призвал вас сюда. Я знаю, что вы оба большие охотники до рыбной ловли, и хотя я тоже иногда охотно закидываю удочку, но в пруду рыбы достаточно для трёх замков, а на его берегах довольно места для нас троих, если бы даже мы пришли удить все сразу. Поэтому с сегодняшнего дня я хочу, чтобы эти воды были для нас общим достоянием и чтобы каждый из вас имел на них такие же права, как я.

— Э, ведь наш братец очень милостиво настроен, — сказал Маленький Плут с язвительной улыбкой. — Он в самом деле даёт нам шесть моргенов воды и несколько сотен рыбок! Но что же мы должны дать взамен? Даром ведь бывает одна смерть!

— Вы получите его даром, — сказал тронутый Куно. — Ах, ведь я хотел бы только видеть вас иногда у этого пруда и говорить. Ведь мы сыновья одного отца!

— Нет! — возразил Маленький Плут. — Этого уж не будет, потому что нет ничего глупее ловли рыбы в обществе: один всегда отгоняет рыбу у другого. Давайте распределим дни: например, понедельник и четверг твои, Куно, вторник и пятница — Вольфа, среда и суббота — мои. По-моему, так совершенно правильно.

— А по-моему — нет! — воскликнул мрачный Вольф. — Я ничего не хочу в подарок и не хочу также ни с кем делиться. Ты, Куно, прав, предлагая нам пруд, потому что, собственно, мы все трое имеем одинаковые права на него, но давайте поэтому сыграем в кости, кому владеть им в будущем. Если я буду счастливее вас, то вы всегда можете спрашивать у меня, можно ли вам ловить рыбу.

— Я никогда не играю в кости, — отвечал Куно, опечаленный ожесточением братьев.

— Ну конечно! — язвительно засмеялся Маленький Плут. — Ведь братец очень благочестив и игру в кости считает смертным грехом. Но я предложил бы вам кое-что другое, чего не постыдится самый благочестивый отшельник. Давайте принесём лески и крючки: кто в это утро, до тех пор пока колокол в Цоллерне не пробьёт двенадцать часов, наудит рыбы больше всех, тот и получит пруд в собственность.

— Я был бы совершенным дураком, — сказал Куно, — если бы стал состязаться из-за того, что принадлежит мне по праву как наследство. Но чтобы вы видели, что я не шутил с дележом, я принесу свои рыболовные принадлежности.

Они поехали домой, каждый в свой замок. Близнецы поспешно разослали своих слуг и заставляли поднимать все старые камни, чтобы найти червей на приманку для рыбы в пруду, а Куно взял свою обыкновенную удочку и корм, приготовлению которого его научила однажды госпожа Фельдгеймер, и первым явился опять на место. Когда явились оба близнеца, он дал им выбрать самые лучшие и удобные места, а потом и сам закинул удочку. И рыбы словно почуяли в нем своего хозяина. Целые вереницы карпов и щук кишели около его крючка. Самые старые и большие оттесняли прочь маленьких, и каждое мгновение он вытаскивал по одной. Когда же он снова бросал удочку в воду, уже двадцать-тридцать ртов спешили схватить острый крючок.

Не прошло ещё и двух часов, а уж земля около него была покрыта прекраснейшей рыбой. Тогда он бросил удить и пошёл к своим братьям посмотреть, как у них дела. Плут поймал маленького карпа и двух жалких ельцов, а Вольф — трёх чебаков и двух маленьких пескарей. Оба мрачно смотрели в пруд, потому что со своих мест уже могли заметить огромное множество рыбы, наловленной Куно. Когда Куно подошёл к Вольфу, тот почти в ярости вскочил и, разорвав леску и разломав удилище в куски, побросал всё в пруд.

— Я бы хотел иметь тысячу крючков вместо одного, и чтобы на каждом барахталось по одной из этих тварей! — воскликнул он. — Но здесь дело нечисто, это какая-то дьявольская штука, если ты, глупец Куно, в один час наловил рыбы больше, чем я в год!

— Да-да, теперь я припоминаю, — вмешался Маленький Плут. — Он научился ловить рыбу у Фельдгеймерши, презренной колдуньи, и мы были дураками, что ловили с ним! Ведь он сам скоро будет колдуном.

— Вы — негодные люди, — возразил раздражённый Куно. — В это утро я имел достаточно времени познакомиться с вашей алчностью, бесстыдством и невежеством. Теперь ступайте и никогда не возвращайтесь сюда, и поверьте мне, что для ваших душ было бы лучше, если бы вы были только наполовину так благочестивы и добры, как та женщина, которую вы браните колдуньей.

— Нет, она не настоящая колдунья! — сказал с язвительной усмешкой Маленький Плут. — Такие женщины могут предсказывать, а Фельдгеймерша столь же мало предсказательница, сколько гусыня может сделаться лебедем. Она сказала ещё отцу, что из его наследства добрую половину можно будет купить за один гульден, то есть что он совершенно разорится, а при его смерти ему принадлежало всё то, что только можно было обозреть с вершины Цоллерна. Нет, Фельдгеймерша не что иное, как безумная старая баба, а вот ты, Куно, ты — глупец!

После этих слов Маленький Плут поспешно удалился, опасаясь тяжёлой руки брата, а за ним последовал и Вольф, предварительно выпустив все ругательства, которым он научился у своего отца.

Куно пошёл домой огорчённый до глубины души, так как теперь он ясно понял, что его братья никогда не захотят поладить с ним. Он принял так близко к сердцу их чёрствые слова, что на другой день сильно захворал, и только утешения почтенного отца Иосифа и укрепляющее питье госпожи Фельдгеймер спасли его от смерти.

Как только братья узнали, что Куно тяжко занемог, они задали весёлый банкет и во хмелю дали друг другу обещание, состоявшее в том, что в случае смерти глупого Куно узнавший об этом раньше должен палить из всех пушек, и кто первый выпалит, тот может взять бочонок лучшего вина из погреба Куно. С этого времени Вольф велел своему слуге постоянно быть на карауле поблизости от Оленьей Горы, а Маленький Плут даже подкупил за большую сумму денег слугу Куно, с тем чтобы тот немедленно уведомил его, когда господин будет при последнем издыхании. Но этот слуга был более предан своему кроткому и благочестивому господину, чем злому графу из Замка Хитреца. Однажды вечером он участливо спросил госпожу Фельдгеймер о здоровье своего господина, и когда та сказала, что оно совсем хорошо, он рассказал ей о намерении обоих братьев и о том, что смерть графа Куно они хотят ознаменовать салютом. Это сильно раздосадовало старуху. Она тотчас же всё рассказала графу, и так как тот не хотел верить в такое сильное жестокосердие братьев, то она предложила ему сделать испытание, распустив слух, что он умер; тогда уж будет слышно — палят они из пушек или нет. Граф велел прийти к нему слуге, которого подкупил его брат, переспросил его ещё раз и тогда приказал ехать в Замок Хитреца и возвестить о его близком конце.

Но когда посланный поспешно спускался с Оленьей Горы, его увидал слуга графа Вольфа фон Цоллерна, остановил его и спросил, куда он так торопится ехать.

— Ах, — сказал слуга Куно, — мой бедный господин не переживёт этого вечера, все уже потеряли всякую надежду!

— Ну? И это случится в скором времени? — воскликнул тот и побежал к своей лошади.

Вскочив на неё, он пустился к Цоллерну с такой быстротой, что лошадь его в воротах пала, а сам он только успел крикнуть: «Граф Куно умирает!» — и лишился чувств. Тогда с высоты Гогенцоллерна загремели пушки — граф Вольф со своей матерью ликовал по поводу бочонка доброго вина, наследства, пруда, ожерелья и громкого эхо, которое давали его пушки. Но то, что они приняли за эхо, были пушечные выстрелы в Замке Хитреца.

Вольф улыбаясь сказал своей матери:

— Значит, у Маленького Плута тоже был свой шпион, и мы сейчас же поделим вино и всё остальное наследство.

Он тут же сел на лошадь, подозревая, что Плут может приехать раньше его и, пожалуй, до его прихода заберёт некоторые драгоценности умершего. У пруда оба брата встретились, и каждый из них покраснел при виде другого, так как и тот и другой хотели приехать на Оленью Гору раньше. О Куно они не сказали ни слова, продолжая свой путь вместе, хотя по-братски совещались о том, что желательно удержать в будущем и кому должна достаться Оленья Гора. В то время как они ехали через мост во двор замка, брат их, здоровый и невредимый, смотрел на них в окно. Гнев и негодование сверкали в его глазах. Увидав его, близнецы страшно перепугались, приняв его сначала за привидение и осеняя себя крестом. Но когда они разглядели, что у него есть плоть и кровь, Вольф воскликнул:

— Ах, чтоб тебя!.. Что за вздор, я думал — ты умер!..

— Ну, что отложено, то не потеряно, — сказал младший, язвительно глядя на брата.

Тогда тот сказал громовым голосом:

— С этого часа всякие узы родства между нами да будут порваны и расторгнуты! Я отлично понял ваш салют. Но заметьте себе: здесь, на дворе, у меня стоят пять пушек, и я в честь вас велел зарядить их. Постарайтесь уйти из-под выстрела или вам придётся узнать, как стреляют на Оленьей Горе!

Они не заставили его повторять это, видя его серьёзность. Дав шпоры лошадям, они пустились с горы во всю прыть, а брат их выпалил им вдогонку пушечным ядром, которое просвистело над их головами, так что оба разом сделали глубокие и вежливые поклоны. Но он хотел их не ранить, а только попугать.

— Зачем же ты стрелял, дурак? — раздражённо спросил Маленький Плут. — Я выстрелил потому, что услышал тебя.

— Напротив, спроси хоть у матери! — возразил Вольф. — Это ты стрелял первым и навлёк на нас этот позор, барсучишка!

Младший не пропустил ни одного унизительного прозвища по адресу брата, и когда они подъехали к пруду, то успели надавать друг другу самых отборных ругательств, которые унаследовали от старого Грозы фон Цоллерна, и разлучились с ненавистью.

Спустя день Куно сделал завещание, и госпожа Фельдгеймер сказала священнику:

— Я готова биться об заклад, что для стрелков он не написал ничего хорошего!

Но как она ни была любопытна и как ни приставала к своему любимцу, он не сказал, что стоит в завещании, и она так и не узнала этого вовсе, потому что через год добрая женщина скончалась, и ей не помогли её мази и питье. Она умерла не от какой-нибудь болезни, но оттого, что ей было девяносто восемь лет, возраст, который и вполне здорового человека может свести в могилу. Граф Куно велел похоронить её не как бедную женщину, но словно бы она была его матерью, и после этого сделался ещё более одинок в своём замке, особенно когда вскоре за госпожой Фельдгеймер последовал и отец Иосиф.

Но ему не очень долго пришлось ощущать это одиночество. Уже на двадцать восьмом году добрый Куно умер, и злые люди уверяли, что умер он от яда, который подложил ему Маленький Плут.

Так ли это было или нет, но через несколько часов после его смерти снова послышался гром пушек: и в Цоллерне, и в Замке Хитреца были произведены 25 выстрелов.

— На этот раз уж можно думать, что он умер, — сказал Маленький Плут, когда братья съехались на дороге.

— Да, — отвечал Вольф, — если он и на этот раз воскреснет и будет браниться у окна, как тогда, то у меня с собой ружье, которое заставит его замолчать и быть вежливым.

Когда они въезжали на Оленью Гору, к ним присоединился какой-то рыцарь со свитой, которого они не знали. Они решили, что это, вероятно, друг их брата, приехавший помочь похоронить его. Тогда они приняли опечаленный вид, превозносили перед рыцарем умершего, оплакивали его раннюю кончину, а Маленький Плут выжал даже несколько крокодиловых слезинок. Но рыцарь тихо и молча ехал к Оленьей Горе не отвечая им ничего.

— Ну, теперь мы можем и отдохнуть. Вина сюда, погребщик, да самого лучшего! — крикнул слезая Вольф.

Они пошли по витой лестнице наверх в зал, туда же последовал за ними молчаливый рыцарь. Когда близнецы расселись за столом, он вынул из кармана серебряную монету и бросил её на стол с аспидной доской. Она покатилась и зазвенела, а рыцарь сказал:

— Вот ваше наследство, гульден. И это вполне справедливо!

Братья изумлённо переглянулись и рассмеявшись спросили, что он хочет сказать этим.

Тогда рыцарь достал пергамент с нужным количеством печатей. В нем глупый Куно описал всю неприязнь, которую проявляли к нему братья во время его жизни, а в конце ясно и определённо указал, что всё своё наследство, движимое и недвижимое, кроме ожерелья матери, по смерти его должно быть продано Вюртембергу всего за один гульден. На ожерелье же должен быть выстроен в Балингене приют для бедных.

Братья ещё раз изумлённо переглянулись, но уже без смеха, а стиснув зубы, потому что против Вюртемберга они не могли ничего сделать. Таким образом они потеряли прекрасное имение, леса, поля, город Балинген, даже пруд, и ничего не унаследовали, кроме одного жалкого гульдена. Вольф упрямо сунул его в карман и не говоря ни слова надвинул свой берет на голову. Не кланяясь вюртембергскому комиссару, он вскочил на своего коня и поехал в Цоллерн.

Но когда на другое утро мать стала мучить его укорами, что они упустили наследство и ожерелье, он поехал к Маленькому Плуту в Замок Хитреца.

— Что же, проиграть нам или пропить наше наследство? — спросил он.

— Лучше пропить, — сказал Маленький Плут. — Мы ведь оба приобрели его. Поедем в Балинген и назло людям покажем, что мы нисколько не горюем, потеряв этот городишко!

— А какое красное подают в трактире «Ягнёнок»! Император не пьёт лучшего, — прибавил Вольф.

Они вместе поехали в Балинген, в трактир «Ягнёнок». Спросив, сколько стоит кружка красного, они стали пить, пока не выпили на полный гульден. Тогда Вольф встал, вынул из кармана серебряную монету со скачущим оленем, бросил её на стол и произнёс:

— Вот вам гульден, это как раз точно!

Хозяин взял гульден, осмотрел его с той и другой стороны и улыбаясь сказал:

— Да, если бы это был не гульден с оленем. Вчера ночью из Штутгарта прибыл посланный, а сегодня утром с барабаном объявляли от имени герцога вюртембергского, которому теперь принадлежит городок, что эти деньги обесценены, и вы мне дайте другие.

Братья бледнея взглянули друг на друга.

— Плати, — сказал один.

— А у тебя нет ни монеты? — спросил другой. Одним словом, они остались должны в «Ягненке» в Балингене гульден.

Молча и задумчиво пустились они в путь. Когда доехали до перекрёстка, откуда направо шла дорога в Цоллерн, а налево — на Оленью Гору, Хитрец сказал:

— Как же это так? Значит, теперь мы получили в наследство меньше, чем ничего, да к тому же вино было скверное.

— Да, — согласился брат, — то, что сказала Фельдгеймерша, исполнилось: «Мы ещё увидим, что из вашего наследства будет стоить гульден». Теперь мы не можем купить на него и кружки вина.

— Знаю уж, — отвечал Маленький Плут.

— Вздор! — сказал Цоллерн и поехал в замок, недовольный ни собой, ни светом.

— Таково предание о гульдене, — закончил механик, — и оно истинно. Хозяин харчевни в Дюрвангене, что недалеко от трёх замков, рассказывал это моему хорошему другу, который часто — он проводник — проходил через Швабские Альпы и постоянно останавливался в Дюрвангене.

* * *

Посетители харчевни похвалили механика.

— Чего только не услышишь на белом свете! — воскликнул извозчик. — Право, теперь меня даже радует, что мы не теряем времени за игрой в карты. Это, действительно, лучше. Я хорошо запомнил эту историю, утром буду рассказывать её своим товарищам и не упущу ни единого слова.

— В то время вашего рассказа, мне тоже кое-что пришло в голову, — сказал студент.

— Что именно, расскажите! — стали упрашивать его механик и Феликс.

— Хорошо, — сказал тот, — ведь всё равно, теперь ли моя очередь или она будет позднее. Разумеется, я буду рассказывать то, что слышал. И то, о чём я хочу рассказать, однажды произошло на самом деле.

Он сел поудобнее и только приготовился начать рассказ, как хозяйка положила прялку в сторону и подошла к гостям.

— Теперь, господа, время идти спать, — сказала она. — Уже пробило девять часов, а завтра опять будет день.

— Ну так и иди себе спать! — воскликнул студент. — Поставь нам сюда ещё бутылку вина, и затем мы не станем тебя больше задерживать.

— Никак нельзя, — возразила она угрюмо. — До тех пор пока гости ещё сидят в комнате, хозяйка и прислуга не должны уходить. Коротко и ясно, господа, пожалуйте-ка в свои комнаты. Позже девяти часов я в своём доме не позволю бражничать.

— Что вам пришло в голову? — с удивлением сказал механик. — Что вам мешает, сидим ли мы здесь или нет, если вы давно уже спите? Мы честные люди, у вас ничего не утащим и не расплатившись не уйдём. Ни в одной ещё харчевне я не позволял так обращаться со мной.

Женщина гневно вскинула на него глазами.

— Не думаете ли вы, что из-за всякого сброда из мастеровщины, из-за всякого бродяги, который даёт мне заработать двенадцать крейцеров, я буду изменять свой домашний распорядок? Говорю вам теперь в последний раз, что я не потерплю беспорядка!

Механик хотел что-то ещё возразить, но студент выразительно посмотрел на него, а остальным сделал знак глазами.

— Хорошо, — сказал он, — если уж хозяйка не хочет оставить нас здесь, тогда проведите нас в наши комнаты. Однако нам нужно достаточно света, чтобы найти дорогу.

— Этим я не могу вам услужить, — возразила она угрюмо. — Остальные найдут дорогу и в потёмках, а с вас довольно и этого ночника. Больше у меня в доме нет огня.

Молодой человек молча взял огонь и встал. Остальные последовали за ним. Ремесленники взяли свои узлы, чтобы положить их в комнате около себя. Они шли за студентом, который освещал лестницу.

Когда они пришли наверх, студент попросил их идти потише, затем отворил дверь и дал им знак войти в комнату.

— Теперь уже нет сомнения, — сказал он, — что она намерена предать нас. Заметили ли вы, как настойчиво она старалась уложить нас спать, как устраняла все средства, чтобы не дать нам бодрствовать и быть вместе? Весьма вероятно, она думает, что теперь мы ляжем, и тогда поведёт игру гораздо легче.

— Но как вы думаете, можем ли мы ещё уйти? — спросил Феликс. — В лесу всё-таки скорее можно рассчитывать на спасение, чем здесь в комнате.

— Окна и здесь с решётками! — воскликнул студент, в то же время напрасно стараясь вытащить из решётки железный прут. — Остаётся только один выход, если мы захотим бежать, — через дверь, но я не думаю, что они нас выпустят.

— Надо сделать попытку, — сказал извозчик. — Попробую-ка я дойти до двора. Если это возможно, я вернусь назад за вами.

Остальные одобрили это предложение, и извозчик, сняв сапоги, на цыпочках пошёл по лестнице, в то время как наверху его товарищи внимательно прислушивались. Он уже прошёл половину лестницы вполне благополучно и никем не замеченный; но когда тут он прислонился к столбу, вдруг перед ним выскочила огромная собака. Она упёрлась лапами о его плечи, обнажив как раз против его лица два ряда длинных, острых зубов. Он не смел двинуться ни вперёд ни назад, потому что при малейшем движении ужасный пёс схватил бы его за горло На лай и рычание собаки вскоре показались слуга и женщина со свечами.

— Куда? Что вам надо? — крикнула женщина.

— Мне надо кое-что принести из телеги, — отвечал извозчик дрожа всем телом, потому что, когда отворилась дверь, он заметил много темных и подозрительных личностей с ружьями в руках.

— Не могли вы раньше-то всё покончить? — ворчливо произнесла хозяйка. — Фазан, назад! Запри, Якоб, дворовую калитку и посвети у повозки этому человеку!

Пёс со страшной мордой снял свои лапы с плеч извозчика и снова улёгся поперёк лестницы, а слуга запер дворовую калитку и посветил извозчику. О бегстве нечего было и думать. Когда извозчик соображал, что же, собственно, нужно ему принести из телеги, то вспомнил о фунте восковых свечей, которые должен был привезти в ближайший город. «Ночник едва ли прогорит и четверть часа, — сказал он себе, — а огонь всё-таки нам будет нужен». И он взял из повозки две восковых свечи, спрятав их в рукав, а для вида понёс свой кафтан, которым, как он объяснил слуге, хотел укрыться в эту ночь.

Благополучно вернувшись в комнату, он рассказал про огромную собаку, которая караулит лестницу, о людях, которых он видел мельком, обо всех приготовлениях, которые делаются, чтобы захватить их, и заключил тем, что вздыхая произнёс:

— Эту ночь нам не пережить!

— Этого я не думаю, — возразил студент. — Я не считаю этих людей настолько глупыми, чтобы они из-за ничтожной выгоды, которую могут извлечь из нас, лишили бы нас четверых жизни. Обороняться же нам незачем. Я со своей стороны потеряю больше всех. Моя лошадь уже в их руках, а она четыре недели тому назад стоила мне пятьдесят дукатов. Кошелёк же и платье я отдам охотно, потому что ведь, в конце концов, жизнь для меня дороже всего этого.

— Вам хорошо говорить, — возразил извозчик. — Те вещи, какие вы можете потерять, вы легко приобретёте снова; а ведь я послан из Ашаффенбурга, и у меня в телеге много всякого добра, а в стойлах — пара отличных лошадей. Это моё единственное богатство.

— Я не считаю возможным думать, что они причинят вам зло, — заметил механик. — Ограбив посланного, можно вызвать в стране очень много крика и слез. А я думаю так же, как только что сказал господин студент. Я скорее отдам решительно всё, что имею, и дам клятву ничего не говорить об этом и никогда не жаловаться, чем из-за своего ничтожного имущества буду сопротивляться людям, у которых есть ружья и пистолеты.

Во время этого разговора извозчик вытащил свои восковые свечи, прилепил их к столу и зажёг.

— Так будем ждать, во имя Божие, что случится с нами, — сказал он. — Сядем опять вместе и разгоним сон разговорами.

— Идёт! — отвечал студент. — И так как очередь осталась за мной, то я расскажу вам что-нибудь.

— Нельзя отрицать, что подобные истории происходили, хотя я до сих пор не видел ни духов-карликов, ни духов-великанов, ни волшебников и фей.

Затем он начал рассказывать и рассказал юноше столько удивительных происшествий, что у того стала кружиться голова. Теперь Саид только и думал, что всё случившееся во время его рождения — изменение погоды, приятный аромат роз и гиацинтов, — всё это есть предзнаменование более великого и более счастливого, что сам он находится под особым покровительством могущественной и доброй феи, что свисток подарен ему не для каких-нибудь пустяков, но чтобы в случае несчастья подать знак фее. Всю ночь ему грезились замки, волшебные копи, духи и тому подобное, и он жил в настоящем царстве фей.

Но, к несчастью, уже на следующий день ему пришлось убедиться на опыте, как обманчивы были его грёзы во сне и наяву. Караван уже большую часть дня шёл вперёд ровным шагом, и Саид всё время держался около своего старика, когда в самом дальнем конце пустыни заметили тёмные тени. Одни считали их за холмы, другие — облаками, а третьи — новым караваном. Но старик, который совершил уже много путешествий, крикнул громким голосом, чтобы остерегались, потому что это приближается шайка разбойников арабов. Мужчины бросились к оружию, женщины и товары были помещены в середину, и все приготовились к нападению.

Тёмная масса медленно подвигалась по равнине. Она имела вид стаи аистов, когда они отправляются в далёкие страны. Они быстро подходили ближе и ближе, и лишь только стало возможно различать людей и копья, как они, подбежав с быстротой ветра, напали на караван.

Мужчины храбро защищались, но разбойников было более четырёхсот человек. Они окружили караван со всех сторон и, убив многих издали, сделали затем натиск копьями. В это страшное мгновение Саиду, который всё время отважно сражался в первых рядах, пришла в голову мысль о свистке. Быстро вынув его, он взял его в рот, дунул, — но с досадой сунул его обратно, потому что он не издал никакого звука. В ярости от этого ужасного разочарования он метнул копье в грудь одному арабу, который выделялся своим великолепным одеянием. Тот пошатнулся и упал с лошади.

— Аллах! Что вы наделали, молодой человек! — воскликнул старик, находившийся рядом с ним. — Теперь мы все погибли!

Так и случилось. Когда разбойники увидели, что этот человек свалился, они подняли страшный вопль и напали с такой яростью, что немногие ещё не израненные мужчины были скоро подавлены. В одно мгновение Саид увидел себя окружённым пятью или шестью. Но он так ловко владел копьём, что никто из них не решался приблизиться к нему. Наконец один приостановился, положил стрелу на тетиву, прицелился и хотел уже спустить её, как другой сделал ему знак. Молодой человек приготовился встретить новое нападение, но прежде чем успел опомниться, араб накинул ему на шею аркан, и как он ни старался разорвать верёвку, всё было напрасно: петля затягивалась всё крепче и крепче. Саид был схвачен.

В конце концов, все путники были частью истреблены, частью захвачены в плен. Арабы, принадлежавшие не к одному племени, занялись дележом пленных и остальной добычи. Затем они двинулись в путь, одна часть на юг, другая — на восток. Возле Саида ехали четверо вооружённых людей. Они с непримиримой злобой то и дело посматривали на него, осыпая его проклятьями. Саид сообразил, что убитый им человек был важным лицом, быть может князем. Рабство, ожидавшее Саида, было ещё ужаснее смерти. Поэтому он считал для себя счастьем, что навлёк на себя злобу всей шайки, предполагая, что по прибытии в их стан он будет убит. Воины следили за всеми его движениями, и как только он оглядывался, грозили ему копьями. Но однажды, когда лошадь одного из них споткнулась, он быстро обернул голову и, к своей радости, увидел старика, своего товарища по путешествию, которого он считал убитым.

Наконец вдали показались деревья и палатки. Когда подошли ближе, навстречу им устремилась целая толпа детей и женщин. Обменявшись с разбойниками несколькими словами, они стали издавать страшные вопли и все смотрели на Саида, грозя ему жестами и осыпая его проклятьями.

— Это тот, — кричали они, — кто сразил великого Альмансора, самого храброго из мужей! Пусть он умрёт, его тело мы отдадим на растерзание шакалам пустыни!

И они с кусками дерева и комьями земли, со всем, что попалось под руки, так свирепо накинулись на Саида, что должны были вмешаться разбойники.

— Прочь, молокососы, прочь, вы, женщины! — кричали они, копьями разгоняя скопище. — Он сразил великого Альмансора в бою и за это он умрёт, но не от руки женщины, а от меча храброго!

Пробравшись между палатками на свободное место, они сделали остановку. Пленные были связаны попарно, а добыча отнесена в палатки. Саида же связали отдельно и отвели в большую палатку. Там в великолепной одежде сидел старик, серьёзный и гордый вид которого изобличал в нем главу этой шайки. Люди, которые ввели Саида, стояли перед ним, печально поникнув головами.

— Вопль женщин говорит мне, что произошло, — сказал величественный человек, взглянув на ряды разбойников, — а ваши лица подтверждают это. Альмансор пал?

— Альмансор пал, — отвечали люди, — но, Селим, повелитель пустыни, вот его убийца. Мы привели его, чтобы ты свершил над ним свой суд. Какой смертью ему умереть? Расстрелять ли его издали стрелами, или прогнать сквозь строй копий, или тебе угодно, чтобы он был вздёрнут на верёвке или растерзан лошадьми?

— Кто ты? — спросил Селим, угрюмо смотря на пленного, который был готов умереть, но стоял смело перед ним.

Саид отвечал на его вопрос кратко и откровенно.

— Не при помощи ли какого-либо коварства ты убил моего сына? Не сзади ли ты пронзил его стрелой или копьём?

— Нет, государь! — отвечал Саид. — Я убил его в открытом бою, при нападении на наши ряды, лицом к лицу, за то что он на моих глазах убил уже восемь моих товарищей.

— Так ли он говорит? — спросил Селим людей, схвативших Саида.

— Да, он убил Альмансора в открытом бою, — сказал один из спрошенных.

— В таком случае он поступил только так, как сделали бы мы сами, — сказал Селим. — Он сразился и убил своего врага, который хотел похитить у него свободу или жизнь, поэтому скорей развяжите его!

Разбойники с изумлением посмотрели на него и медленно, против собственной воли стали исполнять приказание.

— Так убийца твоего великого сына, бесстрашного Альмансора, не умрёт? — спросил один, бросая на Саида яростные взгляды. — Лучше бы мы убили его тотчас же!

— Он не умрёт! — воскликнул Селим. — Я беру его в свою собственную палатку, я беру его как принадлежащую мне по праву часть добычи. Этот человек будет моим слугой.

Саид не находил слов как благодарить старика. Мужчины с глухим ропотом оставили палатку. Когда они сообщили приговор старого Селима женщинам и детям, собравшимся снаружи в ожидании казни Саида, поднялся страшный вой и крик. Они вопили, что отомстят убийце за смерть Альмансора, если его собственный отец отказывается от кровавой мести.

Остальные пленные были поделены между членами шайки. Некоторые были отпущены с поручением собрать выкуп для более богатых, другие были приставлены к стадам пастухами, иные же, которые прежде имели для услуг по десятку рабов, должны были теперь исполнять в стане самые унизительные работы. Не то было с Саидом. Смелый ли и бесстрашный вид его или таинственные чары доброй феи, словом, что-то расположило старика в пользу юноши. Действительно, Саид жил в его палатке скорее как сын, нежели слуга. Но непостижимое расположение старика возбудило против Саида ненависть остальных слуг. Он повсюду встречал только враждебные взгляды, и если шёл один по стану, то кругом него слышалась брань и проклятия. Несколько раз даже пролетали мимо его груди стрелы, которые, очевидно, предназначались для него, и если они не попадали, то это он приписывал исключительно свистку, который он постоянно носил на груди. Он часто жаловался Селиму на эти покушения на его жизнь, но последний напрасно старался обнаружить покушавшихся, так как, по-видимому, вся шайка вступила в соглашение относительно обласканного чужестранца.

И вот однажды Селим сказал ему:

— Я надеялся, что ты будешь мне вместо сына, убитого твоей рукой. Но ни ты, ни я не виноваты, что это не смогло осуществиться. Все возбуждены против тебя, и сам я уже не могу оберегать тебя в будущем, так как, в случае если тебя убьют здесь, что пользы тебе или мне, когда я привлеку виновного к ответственности? Поэтому, когда люди вернутся с набега, я скажу, что твой отец прислал мне выкуп, и прикажу нескольким верным людям проводить тебя через пустыню.

— Но разве могу я довериться кому-нибудь, кроме тебя? — сказал в смущении Саид. — Разве они не убьют меня по дороге?

— От этого тебя охранит клятва, которую они дадут мне и которой у нас ещё никто не нарушал, — возразил совершенно спокойно Селим.

Через несколько дней люди вернулись, и Селим сдержал своё обещание. Подарив юноше оружие, одежду и лошадь, он собрал воинов, выбрал из них пятерых для сопровождения Саида и, заставив их дать страшную клятву, что они не убьют его, со слезами на глазах отпустил Саида.

Безмолвно и мрачно ехали по пустыне пять всадников и Саид. Юноша видел, как неохотно исполняют они поручение, и ему причиняло немало беспокойства то обстоятельство, что двое из них участвовали в том сражении, в котором он убил Альмансора. Когда проехали уже около восьми часов, Саид услыхал, что они шепчутся между собой, и их лица сделались ещё сумрачнее, чем раньше. Он насторожился, стал прислушиваться и услыхал, что они говорят на языке, употребляемом только этой шайкой, и то лишь в самых тайных и опасных предприятиях. Селим, предполагавший сначала оставить у себя молодого человека навсегда, посвятил много времени, чтобы научить его этому таинственному языку. Но в том, что Саид услыхал теперь, не было ничего утешительного.

— Вот это место, — говорил один, — здесь мы напали на караван, здесь храбрейший муж пал от руки мальчика.

— Ветер развеял следы его коня, — продолжал другой, — но я не забыл их.

— И, к нашему позору, тот, кто поднял на него руку, должен жить и быть свободным! Где это слыхано, чтобы отец не отомстил за смерть своего единственного сына! Но Селим стал очень стар и впал в детство.

— А если отец отказался, — сказал четвёртый, — то долг воина отомстить за павшего друга. На этом самом месте мы должны убить его. Таковы право и обычай с древнейших времён.

— Но мы дали старику клятву! — воскликнул пятый. — Мы не должны убивать его, наша клятва не может быть нарушена.

— Да, это правда, — сказали другие, — мы поклялись, и убийца должен уйти из рук своих врагов.

— Стойте! — воскликнул один, самый угрюмый из них. — Конечно, старый Селим — умная голова, однако уж не так умён, как думают. Разве мы клялись ему доставить этого молодца в то или другое место? Нет, он взял с нас клятву только относительно его жизни, и мы пощадим её. Но наше мщение возьмёт на себя палящее солнце и острые зубы шакалов. Давайте свяжем его и положим на этом самом месте.

Так говорил разбойник, но уже несколькими минутами раньше Саид решился на последнее средство.

Ещё не успел тот сказать последних слов, как он повернул лошадь в сторону, сильно ударил по ней и как птица полетел по равнине. На мгновение все пятеро изумлённо остановились, но потом, как хорошо знакомые с такими преследованиями, разделились: одни пустились направо, другие — налево. Так как они знали лучше все правила искусства езды в пустыне, то двое из них скоро обогнали беглеца и повернули к нему навстречу. А когда он хотел ускользнуть в сторону, то встретил тут ещё двух, а пятый был сзади. Клятва — не убивать его — удержала их пустить в ход оружие. Они снова накинули ему на шею аркан, стащили его с лошади и, немилосердно избив, связали по рукам и ногам и положили на раскалённом песке пустыни.

Саид умолял их о милосердии, кричал, обещая богатый выкуп, но они со смехом вскочили на коней и ускакали. Ещё несколько мгновений он прислушивался к лёгкому бегу их коней, но потом решил, что погиб. Ему пришли в голову его отец и грусть старика, если сын уже не возвратится; он стал думать о своём собственном несчастье, что так рано должен умереть. Для него было совершенно ясно, что он должен умереть мучительной смертью, изнемогая от зноя на горячем песке, или его растерзают шакалы. Солнце поднималось всё выше и палящим зноем жгло ему лоб. С бесконечными усилиями ему удалось повернуться, но это принесло ему мало облегчения. Вследствие этого напряжения свисток, висевший на цепочке, выпал из одежды. Тогда Саид начал делать продолжительные усилия, чтобы схватить его ртом. Наконец его губы дотронулись до свистка и он попробовал свистнуть, но и в этом ужасном положении свисток не сослужил своей службы. В отчаянии Саид опустил голову, и наконец палящее солнце совсем лишило его сознания. Он впал в глубокий обморок.

Через несколько часов он проснулся от шума вблизи него и в то же время почувствовал, что его дёргают за плечи. Он испустил крик ужаса, думая, что это подошёл шакал и сейчас начнёт терзать его. Потом его кто-то схватил уже за ноги, но он почувствовал, что это хватают его не когти хищника, а руки человека, осторожно обращающегося с ним и говорящего с двумя или тремя другими.

— Он жив, — говорили они шёпотом, — но принимает нас за врагов.

Наконец Саид открыл глаза и увидел над собой толстого человека небольшого роста, с маленькими глазами и длинной бородой. Он дружелюбно обратился к Саиду, помог ему подняться и предложил ему пищу и питье. Когда Саид подкреплялся, он рассказал, что он купец из Багдада по имени Калум-бек и ведёт торговлю шалями и тонкими покрывалами для женщин. Он путешествовал по торговым делам, а теперь возвращался домой и увидел его, несчастного и полуживого, лежащего на песке. Его внимание было привлечено великолепной одеждой и блестящими камнями на кинжале. После всевозможных усилий оживить его это ему удалось. Юноша поблагодарил его за спасение жизни, хорошо понимая, что без помощи этого человека он должен был бы погибнуть жалким образом. Так как у Саида не было возможности помочь себе и он не хотел один блуждать пешком по пустыне, то он с благодарностью принял предложение купца занять место на тяжело нагруженном верблюде и решил на первый раз ехать с ним в Багдад, где, быть может, найдётся возможность примкнуть к какой-нибудь компании, отправляющейся в Бальсору.

Дорогой купец очень много рассказывал своему спутнику о знаменитом повелителе правоверных Гаруне аль-Рашиде. Он говорил о его справедливости и остроумии, с каким калиф умеет решать самые неясные дела простым и достойным удивления способом. Между прочим он привёл историю о канатном мастере и историю о горшке с оливками, которые знает каждый ребёнок, но которым Саид очень удивлялся.

— Наш государь, повелитель правоверных, — продолжал купец, — замечательный человек. Если вы полагаете, что он спит, как обыкновенные люди, вы очень ошибаетесь. Два-три часа на рассвете — это всё. Я это хорошо знаю, потому что мой двоюродный брат Месрур его первый камердинер, и хотя относительно того, что составляет тайну его господина, он молчалив как могила, но всё-таки для добрых родственников делает некоторые намёки, если заметит, что кто-нибудь от любопытства чуть не сходит с ума. Вместо того чтобы спать, подобно другим людям, калиф ночью бродит по улицам Багдада, и редко проходит неделя, чтобы он не натолкнулся на какое-нибудь интересное приключение. Нужно вам знать — как, впрочем, ясно уже из истории о горшке с оливками, которая так же истинна, как слова Пророка, — что калиф делает свой обход не со стражей или на коне, в полном вооружении и с сотней факельщиков, как он, конечно, мог бы сделать, если бы захотел, но одетый в платье то купца, то матроса, то солдата, то муфтия он ходит повсюду и наблюдает, всё ли в порядке в городе.

Поэтому и происходит, что ночью ни в одном городе не обойдутся так вежливо с каким-нибудь дураком, попавшимся навстречу, как в Багдаде, потому что он всегда может оказаться калифом под видом грязного араба из пустыни, а у нас хватит леса, чтобы хорошенько вздуть палками всех обывателей Багдада и окрестностей.

Так говорил купец, и Саид, хотя его то и дело охватывала сильная тоска по отцу, тем не менее был рад, что увидит Багдад и знаменитого Гаруна аль-Рашида.

Через десять дней они прибыли в Багдад, и Саид был удивлён и поражён великолепием этого города, который в то время был как раз в самом расцвете. Купец предложил Саиду отправиться к нему, и тот охотно принял приглашение, тем более что теперь, среди людской толкотни, ему впервые пришло в голову, что здесь, вероятно, ничего нельзя получить даром, кроме воздуха, воды из Тигра да ночлега на ступенях мечети.

Через день после приезда Саида, когда он только что переоделся и подумал, что в своём великолепном воинском наряде он вполне может показаться в Багдаде и, пожалуй, даже привлечь некоторое внимание, в комнату вошёл купец. Он с плутоватой усмешкой оглядел красивого юношу, погладил бороду и сказал:

— Всё это прекрасно, молодой человек! Но что же вы теперь будете делать с собой? Вы, как мне кажется, большой мечтатель и совсем не думаете о завтрашнем дне. Быть может, впрочем, у вас так много денег, что вы можете жить соответственно платью, которое носите?

— Любезный Калум-бек! — сказал смущённый и покрасневший юноша. — Денег у меня, положим, нет, но, может быть, вы одолжите мне немного, чтобы мне можно было пуститься в обратный путь. Мой отец, разумеется, возвратит вам их сполна.

— Твой отец? — воскликнул с громким смехом купец. — Я думаю, молодчик, солнце высушило у тебя мозги. Ты полагаешь, я поверил тебе так, на слово, во всей этой сказке, которую ты рассказал мне в пустыне, что твой отец — богатый человек в Бальсоре, а ты его единственный сын, и о нападении арабов, и о твоей жизни в их шайке, и о том и о другом! Я уже тогда возмущался твоей нахальной ложью и бесстыдством. Я знаю, что в Бальсоре все богатые люди купцы, со всеми ними я имел дела и мог бы слышать о Бенезаре, хотя бы у него состояния было всего на шесть тысяч туманов. Так или ты солгал, что из Бальсоры, или твой отец бродяга и его сбежавшему сыну я не поверю ни на медную монету. А нападение в пустыне! С тех пор как мудрый калиф Гарун обезопасил торговую дорогу через пустыню, где же это слыхано, чтобы разбойники осмелились грабить караван и ещё уводить в плен людей? Уж это непременно сделалось бы известным, но в продолжение всего моего пути и здесь, в Багдаде, куда стекаются люди из всех стран света, никто об этом ничего не говорил. Это вторая ложь, бессовестный молодой человек!

Побледнев от гнева и негодования, Саид хотел возражать этому маленькому злому человеку, но тот стал кричать громче, чем он, размахивая при этом руками.

— А третья твоя ложь, нахальный лжец, это история в лагере Селима! Имя Селима всякому очень хорошо известно, кто хоть раз в жизни видел араба, но Селим известен как самый страшный и свирепый разбойник, а ты смеешь рассказывать, будто бы убил его сына и не был тотчас же изрублен на куски. Да, ты так далеко зашёл в своём бесстыдстве, что говоришь прямо невероятное, будто Селим защищал тебя от всей шайки, взял в собственную палатку и отпустил без всякого выкупа, вместо того чтобы повесить на ближайшем дереве. Это Селим, который часто вешает путешественников только затем, чтобы посмотреть, какие они делают рожи, когда их вздёрнут! О, ты гнусный лжец!

— Я ничего больше не могу сказать, — воскликнул юноша, — кроме того, что всё это правда, клянусь своей душой и бородой Пророка!

— Как! Ты клянёшься своей душой? — кричал купец. — Своей грязной и лживой душой? Кто ж этому поверит? И ты ещё клянёшься бородой Пророка, когда у тебя самого ещё нет бороды? Кто ж поверит тебе?

— Разумеется, свидетелей у меня нет! — возразил Саид. — Но разве вы не нашли меня связанным и страдающим?

— Для меня это совершенно ничего не значит, — сказал тот, — ты был одет, как богатый разбойник, и легко могло случиться, что ты напал на другого, который, будучи сильнее, одолел тебя и связал.

— Желал бы я увидеть одного такого или двух, — возразил Саид, — которые могли бы свалить меня и связать, не накидывая сзади на шею аркана! На вашем базаре вы, конечно, не имеете понятия, что может сделать один человек, если он хорошо владеет оружием. Вы спасли мне жизнь, за что я и благодарю вас. Но что же вы теперь хотите делать со мной? Если вы не поддержите меня, я должен буду просить милостыню. Но я не в состоянии просить у равных себе и поэтому обращусь к калифу.

— Вот даже как? — произнёс купец, язвительно улыбаясь. — Вы ни к кому другому не хотите обращаться, кроме нашего всемилостивейшего государя? Вот это знатное нищенство! Только запомните, молодой и знатный господин, что дорога к калифу лежит через моего двоюродного брата Месрура, и стоит мне сказать слово, чтобы обер-камердинер убедился в том, как великолепно вы умеете лгать. Но мне жаль твою молодость, Саид. Ты можешь исправиться, из тебя ещё может выйти что-нибудь. Я думаю взять тебя на базар, в свою лавку. Там ты прослужишь год, а когда он пройдёт и ты не пожелаешь больше служить у меня, я выдам тебе твоё жалованье и отпущу тебя путешествовать куда тебе угодно, в Алеппо или Медину, Стамбул или Бальсору, пожалуй, даже к неверным. Даю тебе до полудня время на размышление. Согласишься — хорошо, а не согласишься — я сосчитаю по сходной цене путевые издержки, которые ты мне причинил, а также и место на верблюде, возьму в уплату твою одежду и всё твоё имущество, а тебя выкину на улицу. Тогда ты можешь идти просить милостыню к калифу или к муфтию у мечети, а то и на базар.

С этими словами злой человек оставил несчастного юношу. Саид бросил на него взгляд, полный презрения. Он был страшно возмущён испорченностью этого человека, который умышленно взял его с собой и заманил в свой дом, чтобы прибрать его в свои руки. Он попытался бежать, но безуспешно, потому что комната была с решётками, а дверь на запоре. Наконец, после долгой борьбы мыслей, он решил на первое время принять предложение купца и служить у него в лавке. Он видел, что лучшего ему ничего не остаётся, потому что, если бы он даже и бежал, всё равно без денег он не мог добраться до Бальсоры.

Однако он предполагал при первой возможности искать защиты у калифа.

На следующий день Калум-бек повёл своего нового слугу на базар в лавку. Он показал Саиду все шали, покрывала и прочий товар, которым он торговал, и объяснил ему его своеобразную службу. Она состояла в том, что Саид, в одежде купеческого приказчика, а уже не в воинском наряде, должен был стоять перед дверью лавки, с шалью в одной руке и великолепным покрывалом в другой, и зазывать проходящих мимо мужчин и женщин, показывать товары, говорить их цену и предлагать купить. Теперь Саид мог уяснить себе, почему Калум-бек назначил его на это дело. Он был маленьким, отвратительным стариком и когда сам стоял перед лавкой и зазывал, то соседи или кто-нибудь из прохожих отпускали на его счёт ядовитые слова, мальчишки осыпали его насмешками, а женщины называли пугалом. Но на молодого, стройного Саида, с достоинством зазывавшего покупателей и умевшего ловко и изящно показать шали и покрывала, всякий смотрел с удовольствием.

Заметив, что с тех пор как Саид стоит у дверей, лавка начала приобретать известность, Калум-бек стал относиться к молодому человеку дружелюбнее, кормил его лучше, чем прежде, и заботился, чтобы его одежда была всегда хороша и изящна. Но Саид был мало признателен за подобные доказательства хозяйской нежности. Он целый день и даже во сне придумывал удобный способ, чтобы вернуться в родной город.

Однажды в лавке шла очень бойкая торговля. Все носильщики, разносившие товар по домам, были разосланы. В это время вошла одна женщина и стала покупать некоторые товары. Она очень скоро выбрала и пожелала, чтобы кто-нибудь отнёс покупки домой, за что получит на чай.

— Я вам пришлю всё через полчаса, — отвечал Калум-бек. — Вам придётся столько времени подождать или взять какого-нибудь другого носильщика.

— Вы сами купец, а свой товар хотите отдать с чужим носильщиком! — воскликнула женщина. — Разве такой молодец не может в толпе убежать с моей покупкой? К кому же мне тогда обратиться? Нет, ваша обязанность как торговца отослать мои покупки ко мне на дом, и я только к вам и обращусь за этим!

— Подождите всего лишь полчаса, уважаемая госпожа, — сказал купец, всё время беспокойно оборачиваясь. — Все мои носильщики разосланы.

— Плохая же эта лавка, если в ней нет лишнего слуги, — возразила сердитая женщина. — А что же вон там стоит лентяй! Поди сюда, молодец, возьми мой свёрток и неси за мной!

— Постойте! — закричал Калум-бек. — Это у меня вывеска, он зазывает, он мой магнит! Ему нельзя оставлять порога лавки!

— Вот как! — возразила старуха и без дальнейших слов сунула в руки Саиду свёрток. — Плохой же торговец и плохие у него товары, если они не могут сами постоять за себя, а ещё нуждаются в вывеске в виде праздного олуха. Иди, иди, парень, ты сегодня получишь на чай.

— Так беги, чтоб тебя побрал Ариан и все злые духи! — проворчал Калум-бек своему магниту. — Смотри, возвращайся скорее. Старая ведьма того и гляди разнесёт меня своими криками на весь базар, если я буду ещё отказывать.

Саид последовал за женщиной, которая пошла по площади и улицам легче, чем можно было ожидать при её возрасте. Наконец она остановилась перед великолепным домом и постучала. Створчатые двери распахнулись, и, сделав знак Саиду следовать за ней, она стала подниматься по мраморной лестнице. Наконец они очутились в большой зале, в которой было роскоши и великолепия больше, чем Саид когда-либо видел. Тут старуха в изнеможении села на диван, сделала ему знак положить свёрток и, дав ему мелкую серебряную монету, велела уходить. Он был уже в дверях, как вдруг чей-то ясный, нежный голос позвал его: «Саид!» Изумлённый тем, что его здесь знают, он обернулся. Вместо старухи на диване сидела прекрасная женщина, окружённая множеством невольников и служанок. Саид окончательно онемел от изумления, скрестил на груди руки и сделал глубокий поклон.

— Дорогой мой Саид, — проговорила женщина, — я очень сожалею о тех несчастьях, которые привели тебя в Багдад, но это единственное предопределённое судьбою место, где твоя участь должна улучшиться, если ты до двадцатилетнего возраста покинул отцовский дом. А есть ли у тебя ещё свисток, Саид?

— Конечно, есть! — радостно воскликнул Саид. — А вы, вероятно, та добрая фея, которая при моем рождении дала мне этот подарок?

— Я была подругой твоей матери, — отвечала фея, — буду также и твоим другом, если ты останешься хорошим человеком. Ах! Если бы твой отец — легкомысленный он человек! — последовал моему совету, ты избежал бы многих страданий!

— Ну, вероятно, это было необходимо! — возразил Саид. — Но милостивая фея, не соблаговолите ли вы запрячь в вашу заоблачную колесницу какой-нибудь сильный северо-восточный ветер, взять меня с собой и в несколько минут отвезти к моему отцу, в Бальсору. Там я терпеливо прожду те шесть месяцев, которые остались мне до двадцати лет.

Фея усмехнулась.

— У тебя очень хорошая манера говорить, — отвечала она, — только, бедный Саид, это невозможно. Теперь, когда ты находишься вне отцовского дома, я не могу сделать для тебя ничего чудесного Я даже не могу освободить тебя из-под власти этого злого Калум-бека! Он состоит под покровительством твоей могущественной неприятельницы.

— Стало быть, у меня есть не одна только милостивая доброжелательница, — спросил Саид, — но ещё и неприятельница? Ну, кажется, её влияние мне приходилось испытывать чаще. Но в таком случае не окажете ли вы мне поддержку хоть советом. Скажите: идти ли мне к калифу и просить у него защиты? Он мудрый человек, он защитит меня от Калум-бека!

— Да, калиф мудр! — отвечала фея. — Но, к сожалению, он всё-таки человек. Он верит своему первому камердинеру Месруру так же, как себе, и прав в этом, потому что испытал Месрура и нашёл его верным. Но Месрур верит твоему врагу, Калум-беку, как самому себе, и в этом он неправ, так как Калум — негодный человек, хотя и родственник Месрура. К тому же Калум — хитрая голова. Только что прибыв сюда, он сочинил относительно тебя целую басню и рассказал её своему двоюродному брату. Тот, в свою очередь, рассказал её калифу. Таким образом, если бы ты в настоящее время пришёл во дворец Гаруна, то был бы принят не очень хорошо, потому что калиф не поверил бы тебе. Но существуют и другие средства и пути, чтобы приблизиться к нему, да и по звёздам видно, что ты заслужишь его благоволение.

— Да, конечно, это скверно, — грустно проговорил Саид, — значит, мне надо пробыть ещё некоторое время приказчиком у негодяя Калум-бека. Но вы можете, почтенная женщина, оказать мне некоторую милость. Я обучен военному делу, и военные игры составляют для меня величайшее наслаждение. В них можно отличиться в борьбе копьями, луками, тупыми мечами. Здесь каждую неделю благороднейшие юноши устраивают такие игры. Но въезжать в огороженное для этого место имеют право только люди в полном вооружении и, кроме того, исключительно свободные, а никак не служащие с базара. Вот если бы вы могли устроить, чтобы у меня каждую неделю был конь, одежда, вооружение и чтобы моё лицо не очень легко можно было узнать…

— Это желание достойно благородного молодого человека, — сказала фея. — Отец твоей матери был самым отважным человеком в Сирии, и ты, по-видимому, наследовал его дух. Запомни этот дом. Каждую неделю ты найдёшь здесь коня, двух верховых оруженосцев, оружие, костюм, а также умывание для лица, которое сделает тебя неузнаваемым для всех. А теперь, Саид, прощай! Выдержи всё до конца, будь рассудителен и добродетелен! Через шесть месяцев твой свисток засвистит, и ухо Зулеймы будет открыто для его звуков!

Юноша расстался со своей чудесной покровительницей с чувством благодарности и почтения. Запомнив дом и улицу, он пошёл обратно на базар.

Вернувшись на базар, он пришёл как раз вовремя, чтобы защитить и выручить своего хозяина Калум-бека. Перед лавкой была страшная давка. Мальчишки плясали вокруг купца и издевались над ним, а старики хохотали. Сам он дрожа от ярости и в большом смущении стоял перед лавкой, с шалью в одной руке и женским покрывалом в другой. Эта странная сцена произошла вследствие одного обстоятельства, случившегося в отсутствие Саида. Калум встал перед дверьми лавки вместо своего красивого слуги и начал зазывать покупателей, но никто не хотел покупать у отвратительного старика. В это время по базару проходили двое мужчин с намерением приобрести подарки своим жёнам. Что-то отыскивая, они уже несколько раз прошли мимо лавки и теперь шли назад, оглядываясь по сторонам.

Заметив это, Калум-бек, думая извлечь какую-нибудь пользу, закричал:

— Сюда, господа, сюда! Что вам угодно? Вот прекрасные покрывала, великолепный товар!

— Добрый старичок, — заметил один, — может быть, твои товары и хороши, но жены у нас с причудами; к тому же в городе вошло в обычай ни у кого не покупать покрывала, кроме как у красивого приказчика Саида. Мы уже с полчаса ходим повсюду, разыскиваем его и не находим. Не можешь ли сообщить нам, где его найти? В другой раз мы что-нибудь купим и у тебя.

— Слава Аллаху! — воскликнул Калум-бек скаля зубы. — Сам Пророк привёл вас к настоящим дверям. Вы хотите купить покрывала у красавца Саида? Ну и пожалуйте сюда, это его лавка!

Один из мужчин рассмеялся над маленькой и безобразной фигурой Калума и над его уверением, что он и есть красивый приказчик. Другой же, полагая, что Калум хочет сыграть над ним шутку, не остался в долгу и крепко выругал его. Калум-бек вышел из себя. Он призывал в свидетели соседей, что именно его лавка называется «лавкой прекрасного приказчика». Но соседи, завидовавшие ему вследствие того, что с некоторого времени он приобрёл много покупателей, ничего не хотели знать. Тогда оба мужчины ожесточённо напали на старого обманщика, как они его назвали. Калум защищался больше криками и бранью, чем кулаками, и таким образом собрал у своей лавки толпу народа. Полгорода знало его за скупца и скрягу, и все окружающие были рады тумакам, которые он получал. Один мужчина уже поймал его за бороду, но его кто-то схватил за руку и одним пинком свалил на землю, так что его тюрбан упал, а туфли отлетели в сторону.

Толпа, которой, по-видимому, очень хотелось видеть, как будут колотить Калум-бека, стала громко негодовать, а товарищ поваленного оглянулся на того, кто осмелился свалить его друга. Но увидев перед собой высокого, сильного юношу, со сверкающими глазами, не решился напасть на него, так как, кроме того, Калум, которому его спасение казалось чуть ли не чудом, начал кричать, указывая пальцем на молодого человека:

— Ну, чего вам ещё нужно? Вот он, господа, перед вами! Вот Саид, красивый приказчик!

Кругом все громко смеялись, прекрасно понимая, что Калум-бек терпел напрасно. Свалившийся мужчина сконфуженно поднялся и прихрамывая пошёл со своим товарищем дальше, не купив ни шали, ни покрывала.

Калум-бек, введя в лавку своего слугу, воскликнул:

— О ты, звезда всех приказчиков, венец базара! Право, вот это я называю прийти вовремя и приложить руки к делу! Ведь малый очутился на земле, как будто он никогда не стоял на ногах, а я… я не нуждался бы больше в цирюльнике, чтобы причёсывать и помадить себе бороду, если бы ты пришёл двумя минутами позже. Чем я отплачу тебе за это?

То было только внезапное чувство сострадания, которое руководило мыслями и действиями Саида. Теперь, когда это чувство прошло, он почти раскаивался, что избавил злого человека от примерного наказания. Будь в его бороде дюжиной волосков меньше, думал Саид, он сделался бы на двенадцать дней кротким и сговорчивым. Однако Саид постарался воспользоваться благодушным настроением купца и выпросил у него, в благодарность за услугу, позволение пользоваться одним вечером в неделю для гулянья или для чего бы то ни было. Калум согласился, отлично зная, что его подневольный слуга слишком благоразумен, чтобы бежать без денег и хорошей одежды.

Вскоре Саид достиг желаемого. В ближайшую среду, день, когда молодые люди высших сословий собирались на общественной площади города для военных упражнений, он сказал Калуму, что хочет воспользоваться этим вечером для себя. Получив позволение, он тотчас отправился на ту улицу, где жила фея, и постучался в дверь. Дверь сейчас же распахнулась. Слуги, по-видимому, уже были уведомлены относительно его прихода, потому что, не спрашивая о его желании, повели его по лестнице в роскошную комнату. Там ему прежде всего подали умывание, которое должно было сделать его неузнаваемым. Смочив им лицо, он взглянул в металлическое зеркало и почти не мог узнать себя сам. Лицо его стало загорелым от солнца, появилась великолепная чёрная борода, и вообще у него был вид по крайней мере на десять лет старше, чем на самом деле.

Затем его повели в другую комнату, где он нашёл полное великолепное одеяние, которое не постыдился бы надеть сам калиф багдадский в тот день, когда в полном блеске своего великолепия он производит смотр войскам. Кроме тюрбана из тончайшей ткани с застёжкой из брильянтов и высоких перьев цапли, кроме одежды из тяжёлой красной шёлковой материи, затканной серебряными цветами, Саид нашёл там панцирь из серебряных колец, сделанный так искусно, что при каждом движении тела он сгибался, и в то же время настолько крепкий, что его не могли пробить ни копье, ни меч. Дамасский клинок в богато украшенных ножнах, с рукояткой, осыпанной камнями, которым, по мнению Саида, не было цены, дополнял его воинский наряд. Когда в полном вооружении Саид вышел за дверь, один из слуг подал ему шёлковый платок и сказал, что этот платок посылает ему хозяйка дома. Если Саид вытрет им лицо, то борода и смуглый цвет кожи тотчас же пропадут.

Во дворе дома стояли три прекрасных лошади. Саид вскочил на самую лучшую, двое слуг — на остальных, и он весело поехал к площади, где должны были происходить военные игры. Блеск его одежды и великолепное вооружение привлекали к нему взоры всех людей, а когда он въехал в круг, образованный толпой, то поднялся всеобщий шёпот изумления

Это было блестящее собрание храбрейших и благороднейших багдадских юношей. Даже братья калифа гарцевали на конях, покачивая своими копьями. Когда Саид въехал, никем, по-видимому, не узнанный, к нему подъехал с несколькими товарищами сын великого визиря и, почтительно поклонившись, пригласил принять участие в их играх и спросил о его имени и родине. Саид отвечал, что его зовут Альмансор и он приехал из Каира; теперь он путешествует и, наслышавшись так много о храбрости и ловкости багдадских юношей, не удержался, чтобы не посмотреть их и не поучиться у них искусству. Молодым людям понравились осанка и мужественный вид Саида-Альмансора. Приказав подать ему копье, они предложили ему выбрать партию, так как всё общество было разделено на две партии, чтобы вступать в борьбу как один на один, так и отрядами.

Но если уже внешность Саида привлекала к нему внимание, то теперь ещё более изумлялись его необыкновенной ловкости и проворству. Его лошадь была быстрее птицы, а меч ещё проворнее свистел по всем направлениям. Саид бросал копье так легко, на такое расстояние и так метко, словно это была стрела, пущенная из верного лука. Он побеждал самых храбрых из противной партии и по окончании игр был так единодушно провозглашён победителем, что один из братьев калифа и сын великого визиря, сражавшиеся на его стороне, стали упрашивать его сразиться также с ними. Брата калифа, Али, он победил, но сын великого визиря сопротивлялся ему так мужественно, что после продолжительной борьбы они сочли за лучшее отложить решение на следующий раз.

На другой день после этих игр весь Багдад только и говорил, что о прекрасном, богатом и храбром иностранце. Все видевшие его, даже побеждённые, были восхищены его благородным обращением, и Саид собственными ушами слышал, как об этом говорили в лавке Калум-бека и только выражали сожаление, что никто не знает, где он живёт. На следующий раз Саид нашёл в доме феи ещё более прекрасное платье и вооружение ещё драгоценнее. На этот раз столпилась половина Багдада, и сам калиф смотрел с балкона на это зрелище. Он тоже удивлялся чужестранцу Альмансору и по окончании игр повесил ему на шею большую золотую медаль на золотой цепи, чтобы выразить ему своё изумление. Эта вторая, ещё более блестящая победа сделала только то, что возбудила зависть среди молодых людей Багдада. «Возможно ли, — говорили они между собой, — чтобы иностранец, прибывший сюда, в Багдад, отнимал у нас славу, честь и победы! Неужели он будет хвастаться в других местах, что среди цвета багдадской молодёжи не нашлось ни одного, кто мог бы сравняться с ним и взять верх?» Так они говорили и решили в ближайшие военные игры напасть на него, как бы случайно, впятером или вшестером.

От проницательного взгляда Саида не ускользнули эти признаки недовольства. Он видел, как они шептались, стоя вместе в углу, и с злобным видом указывали на него. Он чувствовал, что, кроме брата калифа и сына великого визиря, к нему никто не относится дружелюбно; даже они надоедали ему своими расспросами о том, где они могут его найти, чем он занимается и что ему особенно понравилось в Багдаде.

По странному совпадению один из молодых людей, которого Саид заметил по неприязненным взглядам и который, по-видимому, был враждебно настроен против него, был не кто иной, как тот самый мужчина, которого Саид как-то свалил около лавки Калум-бека как раз в то время, когда тот собирался вырвать бороду злополучному купцу. Этот человек постоянно внимательно и с завистью наблюдал за ним. Хотя Саид уже несколько раз побеждал его, однако в этом не было основательной причины для такой враждебности, и Саид стал уже опасаться, что тот по росту или по голосу признал в нем приказчика Калум-бека. Такое открытие могло бы подвергнуть Саида насмешкам и мщению этих людей. Но план, придуманный его завистниками, разбился как благодаря предусмотрительности и смелости Саида, так и вследствие дружбы, возникшей между ним, братом калифа и сыном великого визиря. Заметив, что Саид окружён по меньшей мере шестерыми, которые стараются сбросить его с лошади или обезоружить, они поскакали туда, разогнали всю толпу и пригрозили молодым людям, совершившим такой вероломный поступок, прогнать их с поля состязания.

Более четырёх месяцев Саид проявлял таким образом свою храбрость на удивление всему Багдаду, когда однажды вечером, возвращаясь домой с поля состязания, услыхал несколько голосов, показавшихся ему знакомыми. Впереди его шли четверо мужчин, которые медленно шагая, по-видимому, совещались о чём-то. Подойдя тихонько ближе Саид услыхал, что они говорят на наречии степной шайки Селима, и догадался, что они собираются на какой-нибудь грабёж. Первым его чувством было уйти от этих четырёх человек. Но подумав, что он может помешать какому-нибудь злодеянию, он подкрался к ним ещё ближе, чтобы подслушать их разговор.

— Привратник прямо сказал, что улица направо от базара, — говорил один, — и сегодня ночью он непременно будет проходить там с великим визирем.

— Прекрасно, — отвечал другой, — великого визиря я не боюсь: он стар и не особенно храбр. Но калиф хорошо владеет мечом, и я не доверяю ему. Наверно, десять — двенадцать телохранителей крадутся за ним сзади.

— Ни единой души, — возразил ему третий. — Сколько раз его ни видали и ни узнавали ночью, он всегда бывал один с великим визирем или с обер-камердинером. Сегодня ночью он будет наш, но ему не надо причинять никакого вреда.

— Я полагаю, что лучше всего набросить ему на шею аркан, — сказал первый. — Убивать мы его не станем, потому что за его тело дадут ничтожный выкуп, да, кроме того, мы не уверены, получим ли мы его.

— Значит, за час до полуночи! — условились они и разошлись в разные стороны.

Саид был сильно испуган этим замыслом. Он решил тотчас же отправиться во дворец калифа и предупредить его об опасности, которая ему угрожает. Но когда он пробежал уже несколько улиц, ему вспомнились слова феи, сказавшей, на каком плохом счету он у калифа. Сообразив, что его рассказ может быть осмеян или сочтён за попытку подольститься к повелителю Багдада, он задержал шаги, считая за лучшее положиться на свой добрый меч и лично спасти калифа от рук разбойников.

Поэтому Саид не пошёл назад, в дом Калум-бека, а сел на ступенях какой-то мечети и ждал там, до тех пор пока не наступила ночь. Тогда он отправился мимо базара на ту улицу, на которую указывали разбойники, и спрятался за выступ какого-то дома. Простояв там приблизительно час, он услыхал, что два человека медленно идут по улице. Сначала он принял их за калифа и великого визиря, но один из них захлопал в ладоши, и тотчас же с другой стороны базара тихо подбежали двое других. Пошептавшись немного, они разделились: трое спрятались недалеко от Саида, а один стал ходить по улице взад и вперёд. Ночь была тёмная, но тихая, и Саид должен был положиться почти исключительно на свой тонкий слух.

Прошло ещё около получаса, когда со стороны базара послышались шаги. Разбойник, должно быть, тоже расслышал их и проскользнул мимо Саида к базару. Шаги всё приближались, и Саид мог уже разобрать несколько темных фигур, как вдруг разбойник ударил в ладоши, и в то же мгновение трое остальных выскочили из засады. Но подвергшиеся нападению были, должно быть, вооружены, так как Саид услыхал звук ударившихся друг о друга мечей. Он тотчас вынул свой дамасский клинок и с криком: «Долой врагов великого Гаруна!» бросился на разбойников. При первом же ударе он свалил одного на землю, а потом напал на двух других, которые намеревались обезоружить человека, накинув ему на шею петлю. Саид сгоряча ударил по верёвке, чтобы разрубить её, но вместе с тем так сильно хватил по руке разбойника, что отрубил её. Разбойник со страшным криком упал на колени. В это время четвёртый, сражавшийся с другим, обернулся к Саиду, который ещё боролся с третьим, но человек, которому накинули петлю, видя себя освобождённым, выхватил кинжал и вонзил его сбоку в грудь нападающему. Увидев это, оставшийся ещё в живых разбойник бросил свою саблю и убежал.

Саид недолго оставался в неизвестности, кого он спас. Более высокий из двух мужчин подошёл к нему и сказал:

— Всё это очень странно, как покушение на мою жизнь и свободу, так и непонятная помощь и спасение. Как вы узнали, кто я? Разве вам было известно намерение этих людей?

— Повелитель правоверных, ведь я не сомневаюсь, что это ты! — отвечал Саид. — Сегодня вечером я шёл по улице позади нескольких человек, иноземный и таинственный язык которых я некогда изучал. Они совещались о том, чтобы взять тебя в плен, а этого почтенного человека, твоего визиря, убить. Так как было уже поздно предупреждать тебя, то я решил отправиться на то место, где они хотели подстеречь тебя, чтобы помочь тебе.

— Благодарю тебя, — сказал Гарун. — Однако на этом месте нам не следует оставаться. Возьми это кольцо и приходи с ним завтра во дворец; тогда мы поговорим побольше о тебе и о твоей помощи и посмотрим, как лучше всего я могу наградить тебя. Пойдём, визирь, здесь не стоит оставаться, так как они могут вернуться.

Надев с этими словами на палец юноши кольцо, он хотел увести великого визиря, но тот попросил его немного подождать, обернулся и подал оторопевшему юноше тяжёлый кошелёк.

— Молодой человек, — сказал он, — мой государь, калиф, может сделать тебя всем, чем захочет, даже моим преемником, я же могу сделать немного, и то, что могу сделать, пусть будет сделано лучше сегодня, чем завтра. Так возьми этот кошелёк. Но этим я вовсе не хочу откупиться от благодарности. Лишь только ты пожелаешь чего-нибудь, смело приходи ко мне.

Совершенно опьянённый счастьем Саид поспешил домой. Но здесь он попал в неприятное положение. Калум-бек сначала был очень недоволен его долгим отсутствием, а потом стал беспокоиться, предполагая, что может лишиться такой прекрасной вывески для своей лавки. Он встретил Саида бранью и стал шуметь и неистовствовать как сумасшедший. Но Саид, заглянувший в кошелёк и увидевший, что он наполнен одними золотыми монетами, сообразил, что теперь ему можно вернуться на родину и без милостей калифа, которые, наверно, были бы не меньше благодарности его визиря. Поэтому он не спустил купцу ни одного слова, но объявил ему коротко и ясно, что больше не останется у него ни одного часа.

Сначала Калум-бек очень испугался, но потом язвительно рассмеялся и сказал:

— Ты — нищий и бродяга, ты — несчастный бедняк! Где же ты найдёшь себе защиту, если я лишу тебя своего покровительства? Где же ты найдёшь себе пищу и ночлег?

— Об этом не беспокойтесь, господин Калум-бек, — отвечал Саид вызывающе. — Прощайте, вы меня больше не увидите!

С этими словами он выбежал в дверь, а Калум-бек глядел ему вслед, онемев от изумления. Но на другое утро, подумав хорошенько о происшедшем, он повсюду разослал своих носильщиков с приказанием отыскать беглеца. Они долго искали понапрасну, но наконец один пришёл назад и сказал, что видел, как приказчик Саид выходил из мечети и шёл к караван-сараю. Однако он совершенно изменился, был одет в прекрасное платье и имел саблю, кинжал и великолепный тюрбан.

Услыхав это, Калум-бек стал клясться и кричать:

— Он обокрал меня и на это оделся! О, я несчастный человек! — Затем он побежал к начальнику полиции, и так как там знали, что он родственник Месрура, обер-камердинера калифа, то ему было нетрудно получить нескольких полицейских служителей, чтобы арестовать Саида.

Саид в это время сидел около караван-сарая и совершенно спокойно разговаривал с каким-то встретившимся ему там купцом относительно путешествия в Бальсору, его родной город. Вдруг на него напали несколько человек и, несмотря на его сопротивление, связали ему руки за спину. Когда он спросил, что уполномочивает их на этот насильственный поступок, они отвечали, что это совершается от имени полиции и его законного хозяина, Калум-бека. В то же время подошёл этот маленький, безобразный человек и стал издеваться над Саидом и осыпать его насмешками, а потом полез к нему в карман и к удивлению окружавших с торжествующим криком вытащил большой кошелёк, наполненный золотом.

— Смотрите! Всё это негодяй наворовал у меня! — кричал он, а люди с отвращением смотрели на пойманного и кричали:

— Как! Такой молодой, красивый и уже так испорчен! На суд его, на суд! Пусть он получит палок!

Его потащили. К ним присоединилась огромная вереница всякого рода людей, кричавшая: «Глядите, вот красивый приказчик с базара! Он обокрал своего хозяина и убежал! Он украл двести золотых!»

Начальник полиции принял пойманного с суровым видом. Саид хотел было говорить, но чиновник приказал ему молчать и выслушал только купца. Показав кошелёк, он спросил Калум-бека, эти ли деньги украдены у него. Калум-бек дал клятву. Но его ложная клятва доставила ему только деньги, а не красивого приказчика, которого он ценил в тысячу золотых, потому что судья сказал:

— Согласно закону, только что на этих днях изданному моим всемогущественным государем, калифом, каждая кража, превышающая сто золотых, если она совершена на базаре, наказывается вечной ссылкой на пустынный остров. Этот вор попался как раз вовремя: он пополнит число таких молодцов до двадцати. Завтра они будут помещены на барку и отправлены в море.

Саид был в отчаянии. Он заклинал чиновника выслушать его, позволить ему сказать калифу одно только слово, но не получил милости. Калум-бек, который теперь уже раскаивался в своей клятве, в свою очередь стал просить за Саида, но судья ему отвечал:

— Ты получил свои деньги и будь доволен. Ступай домой и успокойся, а то за каждое противоречие я буду штрафовать тебя на десять золотых.

Калум смущённо замолчал, а судья сделал знак, и несчастного Саида увели.

Его отвели в тёмную и сырую тюрьму. Там девятнадцать жалких людей, лежавших на соломе, приняли его как товарища по несчастью, с грубым смехом и проклятиями по адресу судьи и калифа. Хотя его ожидала страшная участь, хотя мысль о ссылке на пустынный остров ужасала его, всё же он находил некоторое утешение в том, что на следующий день избавится от этой отвратительной тюрьмы. Но он очень ошибался, предполагая, что его положение на корабле улучшится. Всех преступников бросили в самое нижнее помещение, где нельзя было стоять во весь рост, и они там стали толкать и колотить друг друга из-за лучших мест.

Якоря были подняты, и Саид заплакал горькими слезами, когда корабль, который должен был увезти его от отечества, начал двигаться. Только раз в день им давали немного хлеба и плодов и глоток пресной воды. В трюме было так темно, что во время, еды арестантам всегда приносили огонь. Каждые два-три дня кого-нибудь из них находили мёртвым — настолько нездоров был воздух в этой водной тюрьме, — и Саид выдержал только благодаря своей молодости и крепкому здоровью.

Уже две недели они были на воде, когда однажды волны разбушевались сильнее и на корабле поднялась необычайная беготня и суета. Саид понял, что приближается буря. Это было ему даже приятно, так как теперь он надеялся умереть.

Корабль стало бросать во все стороны сильнее, и наконец он со страшным треском крепко засел на одном месте. С палубы раздались крики и вопли, смешивавшиеся с рёвом бури. Наконец всё стихло, но в то же время один из арестантов заметил, что в корабль проникает вода. Они стали стучать в подъёмную дверь, но им никто не отвечал. Когда же вода стала проникать всё больше, они соединёнными силами налегли на дверь и вышибли её.

Они поднялись вверх по лестнице, но там не оказалось ни одного человека. Весь экипаж корабля спасся на лодках. Тогда большая часть арестантов впала в отчаяние, так как буря бушевала всё сильнее и корабль трещал и погружался. Они просидели на палубе ещё несколько часов, устроив себе в последний раз обед из тех запасов, которые нашлись на корабле. Затем буря возобновилась ещё раз, корабль сорвался с подводного камня, на котором засел, и весь разбился.

Саид уцепился за мачту и, когда корабль разбился, прижался к ней ещё крепче. Он проплавал так полчаса, всё время подвергаясь неминуемой смертельной опасности; вдруг свисток на цепочке выскользнул из его платья, и Саиду снова пришла в голову мысль испытать, не зазвучит ли он. Ухватившись покрепче одной рукой, он другой поднёс ко рту свисток, дунул, и вдруг раздался чистый и ясный звук. В одно мгновение буря улеглась, и волны сгладились, точно политые маслом. Едва Саид успел перевести дух и оглядеться, нет ли где-нибудь поблизости земли, как мачта под ним стала вытягиваться каким-то странным образом, начала двигаться, и он, к немалому своему ужасу, заметил, что плывёт уже не на обломке дерева, а на огромном дельфине. Однако через некоторое время он овладел собою и, увидав, что дельфин плывёт хотя и быстро, но вполне спокойно, приписал своё чудесное спасение серебряному свистку и благосклонной фее. Крик его горячей благодарности огласил воздух.

Чудесный конь с быстротой стрелы нёс его по волнам, и ещё до наступления вечера Саид увидел землю и различил широкую реку, в которую дельфин и повернул. Против течения он поплыл медленнее. Вспомнив из старых волшебных сказок, как надо колдовать, чтобы избавиться от голода, Саид достал свисток, громко свистнул и от всего сердца пожелал себе хорошего ужина. Рыба тотчас же остановилась, а из воды вынырнул совершенно сухой стол, точно он неделю стоял на солнце, при этом обильно уставленный великолепными кушаньями. Саид жадно принялся за них, так как во время заключения продовольствие было очень скудно. Когда он основательно насытился, то возблагодарил Аллаха. Стол нырнул в воду, а дельфин, получив от Саида толчок в бок, поплыл дальше вверх по реке.

Солнце начинало уже закатываться, когда Саид заметил в темной дали какой-то большой город, минареты которого как будто походили на багдадские. Мысль о Багдаде была Саиду не особенно приятна, но доверие к благосклонной фее было так велико, что он был твёрдо уверен — она не даст ему снова попасть в руки отвратительного Калум-бека. На берегу, приблизительно в одной миле от города, у самой реки, он увидел великолепный загородный дом, и дельфин, к его величайшему изумлению, направился к этому дому.

На крыше дома стояли несколько прекрасно одетых мужчин, а на берегу Саид увидел большую толпу слуг; все смотрели на него, всплескивая от удивления руками. У мраморной лестницы, поднимавшейся от воды к увеселительному замку, дельфин остановился, и только Саид ступил ногой на лестницу, как он уж бесследно исчез. В то же время по лестнице сбежали несколько слуг, прося Саида именем своего господина взойти наверх и предлагая ему сухую одежду. Быстро переодевшись, он последовал за слугами на крышу, где нашёл троих мужчин. Самый высокий и красивый из них встретил его очень приветливо и ласково.

— Кто ты, чудесный чужестранец? — сказал он. — Ты приручаешь морских рыб и управляешь ими как угодно, словно искусный наездник своим боевым конём! Волшебник ли ты или такой же человек, как и все мы?

— Господин, — отвечал Саид, — со мной за последние недели случилось много неприятного, но если вам доставит удовольствие, я всё расскажу вам.

И он стал рассказывать этим трём мужчинам свою историю с того момента, как покинул отцовский дом, вплоть до своего чудесного спасения. Его часто прерывали выражениями крайнего изумления. Когда же он окончил, хозяин дома, принявший его так радушно, сказал:

— Я верю твоим словам, Саид! Но ты рассказывал нам, что в одном состязании получил цепь и что калиф подарил тебе кольцо. Можешь ли ты показать нам их?

— Я хранил их здесь, на своей груди, — сказал юноша, — и расстанусь с этими дорогими мне подарками только вместе со своей жизнью, так как считаю славным и прекрасным делом, что освободил калифа из рук разбойников.

Достав с этими словами цепь и кольцо, он передал обе вещи мужчинам.

— Клянусь бородой Пророка, это оно, это моё кольцо! — воскликнул высокий, красивый мужчина. — Великий визирь, обнимем его! Ведь здесь стоит наш спаситель!

Саид был как во сне, когда они стали обнимать его, потом бросился на колени и сказал:

— Прости, повелитель правоверных, что я так смело говорил с тобой, так как ты ведь не кто иной, как Гарун аль-Рашид, великий калиф багдадский!

— Да, это я и я твой друг! — отвечал Гарун. — С этого часа все твои печальные приключения должны перемениться. Следуй за мной в Багдад, оставайся в моей свите. Ты будешь одним из моих самых доверенных чиновников, потому что в ту ночь ты действительно доказал, что для тебя небезразлична жизнь Гаруна, и не каждого из своих преданнейших слуг я мог бы подвергнуть подобному испытанию.

Саид поблагодарил калифа и обещал навсегда остаться у него, после того как сперва съездит к отцу, который должен сильно беспокоиться о нем. Калиф нашёл это естественным и законным. Скоро они сели на лошадей и ещё до захода солнца прибыли в Багдад. Калиф предоставил Саиду в своём дворце целый ряд великолепно обставленных комнат и обещал, кроме того, выстроить для него особый дом.

При первом известии об этом событии к Саиду поспешили явиться его собратья по оружию, брат калифа и сын великого визиря. Обняв его, как спасителя дорогих им людей, они просили его быть им другом. Но когда он сказал: «Я давно ваш друг» и при этом достал цепь, полученную им в награду за состязание, и стал напоминать подробности, они онемели от изумления. Раньше они видели его всегда смуглым и с длинной бородой, и только когда он рассказал, как и почему он изменял наружность, и для подтверждения своих слов велел принести тупое оружие, сразился с ними и доказал, что он храбрый Альмансор, — лишь тогда они в восторге снова стали обнимать его, считая за счастье иметь такого друга.

На следующий день, когда Саид и великий визирь сидели у калифа, вошёл обер-камердинер Месрур и сказал:

— Повелитель правоверных, позволь мне просить тебя об одной милости.

— Сперва я хочу выслушать, — отвечал Гарун.

— На улице стоит мой дорогой, кровный двоюродный брат Калум-бек, известный купец на базаре, у которого странная тяжба с одним человеком из Бальсоры. Его сын служил у Калум-бека, потом обокрал его и убежал неизвестно куда. Теперь отец требует у Калума своего сына, а у того его совсем нет. Поэтому Калум-бек добивается милости, чтобы ты своей большой просвещённостью и мудростью рассудил его с этим человеком из Бальсоры.

— Хорошо, я рассужу, — сказал калиф. — Через полчаса пусть твой двоюродный брат явится со своим противником в зал суда.

Когда Месрур поблагодарив вышел, калиф сказал:

— Это не кто иной, как твой отец, Саид, и так как теперь, к счастью, я знаю все как было, то и рассужу, как Сулейман. Ты, Саид, спрячешься за занавес моего трона и останешься там, пока я не позову тебя, а ты, великий визирь, распорядись тотчас же прислать ко мне этого нерадивого и опрометчивого полицейского судью: он будет нужен мне на допросе.

Оба сделали так, как им было приказано. Сердце Саида забилось сильнее, когда он увидал своего отца, бледного и изнурённого, вошедшего в зал суда нетвёрдой походкой, а Калум-бек своей хитрой и самоуверенной усмешкой, с которой он шептался со своим двоюродным братом, до того раздражил Саида, что он чуть было не бросился на него из-за занавеса. Ведь по милости этого злого человека он вытерпел столько страданий и огорчений.

В зале было много народу, желавшего послушать, как будет творить суд калиф. После того как властитель Багдада занял на троне место, великий визирь приказал молчать и спросил, кто здесь является перед государем истцом.

Калум-бек с нахальным видом выступил вперёд и сказал:

— На этих днях я стоял перед дверьми своей лавки на базаре, когда глашатай, с кошельком в руке и вместе с этим человеком, стал кричать по лавкам: «Кошелёк золота тому, кто может дать сведения о Саиде из Бальсоры!» Этот Саид был у меня в услужении и поэтому я закричал: «Сюда, приятель, я заслужу этот кошелёк!» Человек, который теперь относится ко мне так враждебно, приветливо подошёл ко мне и спросил, что известно мне. Я отвечал: «Вы, вероятно, его отец Бенезар?» Когда он с радостью подтвердил это, я сообщил ему, как нашёл молодого человека в пустыне, как спас его, заботился о нем и доставил его в Багдад. Он в сердечной радости подарил мне кошелёк. Но послушайте теперь этого безумного человека! Когда я затем стал рассказывать ему, что его сын служил у меня, потом выкинул скверную штуку — обокрал и скрылся, он не хотел мне верить. И вот уже несколько дней он вызывает меня на ссору, требуя обратно сына и кошелёк. Но ни того ни другого я не могу отдать ему, потому что деньги следуют мне за сообщённое известие, а его испорченного сына я не могу доставить.

Затем заговорил и Бенезар. Он изображал своего сына благородным и добродетельным, который никогда не мог бы сделаться таким испорченным, чтобы украсть, и настаивал, чтобы калиф произвёл строгое расследование.

— Надеюсь, Калум-бек, — сказал Гарун, — что ты, как полагается, заявил о воровстве?

— Разумеется! — воскликнул тот с улыбкой. — Я его отвёл к полицейскому судье.

— Пусть приведут полицейского судью! — приказал калиф.

К всеобщему удивлению судья тотчас явился словно по волшебству. Калиф спросил его, помнит ли он это дело. Он отвечал утвердительно.

— Допрашивал ли ты молодого человека и признался ли он в воровстве? — спросил Гарун.

— Нет, это был настолько закоснелый человек, что никому, кроме вас, не хотел признаться! — отвечал калифу судья.

— Но я что-то не помню, чтобы видел его, — сказал калиф.

— Ещё бы! В таком случае мне пришлось бы ежедневно отсылать к вам целую кучу этого сброда, который желает говорить с вами.

— Ты знаешь, что мои уши открыты для всех, — отвечал Гарун. — Но, вероятно, улики его воровства были так очевидны, что не представлялось необходимым приводить молодого человека ко мне. У тебя, конечно, были свидетели, Калум, что украденные деньги принадлежат тебе?

— Свидетели? — переспросил тот бледнея. — Нет, у меня не было свидетелей. Но ведь вам известно, повелитель правоверных, что одна монета похожа на другую. Откуда же я мог бы достать свидетелей, что в моей кассе недостаёт именно этих ста монет?

— Почему же ты узнал, что эта сумма принадлежит именно тебе? — спросил калиф.

Калум отвечал:

— По кошельку, в котором она находилась.

— У тебя с собой кошелёк? — продолжал калиф.

— Да, здесь, — сказал купец, вынимая кошелёк и подавая его великому визирю, чтобы тот передал его калифу.

Вдруг визирь с притворным изумлением громко воскликнул:

— Клянусь бородой Пророка! Это твой кошелёк, собака? Этот кошелёк принадлежит мне, и я дал его со ста золотыми одному храброму молодому человеку, который спас меня от большой опасности.

— Можешь ли ты поклясться в этом? — спросил калиф.

— Это так же верно, как то, что я хочу со временем попасть в рай, — отвечал визирь. — Ведь моя дочь сама вышила его.

— Вот как! — воскликнул Гарун. — Значит, тебе сообщили неправду, полицейский судья? Но почему же ты поверил, что кошелёк принадлежит этому купцу?

— Он дал клятву, — испуганно отвечал судья.

— Так ты дал ложную клятву? — загремел калиф на купца, который стоял перед ним бледный и дрожал от страха.

— Аллах, Аллах! — восклицал купец. — Конечно, я ничего не могу сказать против великого визиря — он человек, заслуживающий доверия. Но, увы, кошелёк принадлежал мне, и его украл беспутный Саид. Я дал бы тысячу туманов, если бы Саид был здесь!

— Как ты поступил с этим Саидом? — обратился калиф к судье. — Скажи, куда надо послать, чтобы он признался при мне!

— Я сослал его на пустынный остров, — сказал полицейский судья.

— О Саид! О сын мой! — воскликнул несчастный отец и заплакал.

— Стало быть, он сознался в преступлении? — спросил Гарун.

Полицейский судья побледнел. Он поворачивал глаза во все стороны и наконец произнёс:

— Насколько я могу припомнить — да!

— Так ты не знаешь этого наверно? — продолжал калиф страшным голосом. — Тогда мы спросим его самого. Саид, выходи, а ты, Калум-бек, прежде всего заплати тысячу золотых, потому что теперь он здесь!

Калуму и полицейскому судье показалось, что они видят привидение. Они пали ниц и воскликнули:

— Милосердия, милосердия!

Бенезар, почти обессилев от радости, бросился в объятия своего пропавшего сына. Тогда калиф с суровым видом спросил:

— Судья, здесь стоит Саид. Сознался ли он?

— Нет, нет! — завопил судья. — Я выслушал только показания Калума, потому что он очень почтенный человек!

— Разве затем я назначил тебя судьёй над всеми, чтобы ты слушал только знатных? — воскликнул в благородном гневе Гарун аль-Рашид. — За это я ссылаю тебя на десять лет на пустынный остров, лежащий среди моря. Там ты можешь размышлять о правосудии. А ты, негодный человек, ты оживляешь умирающих не для их спасения, а для того чтобы сделать их своими рабами! Ты заплатишь, как уже сказано, тысячу туманов, обещанных тобою, если Саид явится свидетельствовать в твою пользу.

Калум обрадовался, что так дёшево выпутался из этого опасного дела, и хотел уже благодарить милостивого калифа, но тот продолжал:

— За ложную присягу ради ста золотых ты получишь сто ударов по подошвам. Затем Саид может выбирать, желает ли он взять всю твою лавку и тебя, как носильщика, или же удовольствуется десятью золотыми за каждый день, который он прослужил у тебя.

— Позвольте, калиф, этому низкому человеку уйти. Я ничего не хочу из того, что принадлежит ему! — воскликнул юноша.

— Нет, — отвечал Гарун, — я хочу, чтобы ты был вознаграждён. Вместо тебя я выбираю десять золотых за каждый день, а ты должен сосчитать, сколько дней ты был в его когтях. А теперь уведите прочь этих негодяев!

Калиф пригласил Бенезара жить вместе с Саидом в Багдаде. Тот согласился и только ещё раз отправился домой, чтобы перевести своё большое имущество. Саид же, словно князь, поселился во дворце, который ему выстроил благодарный калиф. Брат калифа и сын великого визиря были его друзьями, и в Багдаде вошло даже в поговорку: «Я хотел бы быть таким же добрым и счастливым, как Саид, сын Бенезара».

Их увели, а калиф повёл Бенезара и Саида в другую комнату, стал там рассказывать первому о своём чудесном спасении благодаря помощи Саида, и только время от времени его прерывали вопли Калум-бека, которому в это время на дворе отсчитывали по подошвам сотню полновесных золотых монет.

* * *

— При такой беседе никакой сон не пойдёт на ум, хотя бы пришлось не спать две, три и даже больше ночей, — сказал механик, когда слуга окончил рассказ. — И я уже часто находил, что это испытанное средство. Раньше я служил подмастерьем у одного литейщика колоколов. Мой хозяин был богатый человек и не скряга. Вот поэтому-то мы были немало удивлены, когда он во время одной большой работы показался нам таким скупым, как только возможно. Мы отливали тогда колокол для новой церкви, и всем нам, ученикам и подмастерьям, пришлось всю ночь сидеть перед горном и поддерживать огонь. Мы было думали, что хозяин почнёт свой любимый бочонок и предложит нам самого лучшего вина. Но не тут-то было. Каждый час он позволял нам только по одному глотку, а сам начал рассказывать о своих странствованиях и всевозможные происшествия из своей жизни. Потом стал рассказывать старший подмастерье, потом — другие, по порядку, и никто из нас не хотел спать, потому что все слушали с жадностью. Мы опомнились, когда уже наступил день. Тогда мы поняли хитрость хозяина, состоявшую в том, что он рассказами хотел поддержать в нас бодрость. А когда колокол был отлит, он не пожалел вина и наверстал то, чего так разумно не сделал в ту ночь.

— Да, это был разумный человек, — сказал студент. — Против сна, как известно, ничто так не помогает, как разговоры. Поэтому я не хотел бы эту ночь оставаться один, так как около одиннадцати часов я не могу удержаться от сна.

— Это приняли во внимание и крестьяне, — сказал слуга. — Когда женщины и девушки в длинные зимние вечера прядут при огне, они никогда не остаются дома одни, боясь заснуть среди работы. Они собираются вместе в так называемые светлые дома, садятся за работу большим обществом и начинают рассказывать.

— Да, — прибавил извозчик, — там постоянно ведут речи о чём-нибудь страшном, так что можно порядком перепугаться. Рассказывают об огненных духах, блуждающих по лугу, или о домовых, которые стучат по ночам в комнатах, и о привидениях, пугающих людей и скот.

— Действительно, это у них не особенно хороший разговор, — заметил студент. — Признаться, ничто мне не претит так, как рассказы о привидениях.

— А я совсем наоборот! — воскликнул механик. — Мне очень приятно прослушать хорошую историю со страхами. Это совершенно то же, что спать в дождливую погоду под крышей. Хоть и слышно, как падают на черепицы дождевые капли: тик-так, тик-так, а в то же время чувствуешь себя в сухом месте очень тепло. Точно так же, если слушаешь о привидениях при свете и в обществе, то чувствуешь себя приятно и безопасно.

— Ну а потом? — сказал студент. — Если слушал человек, имеющий наивную веру в привидения, то разве он не будет бояться, когда останется один впотьмах? Разве ему не придут в голову все те ужасы, которых он наслушался? Ещё и теперь мне делается досадно за эти рассказы о привидениях, когда я подумаю о своём детстве. Я был живым и бойким мальчиком, может быть, немного более беспокойным, чем хотелось бы моей няньке. И вот, чтобы заставить меня молчать, она не придумала ничего другого, как напугать меня. Она рассказывала мне всевозможные ужасные истории о ведьмах и злых духах, которые водятся в домах. Если, например, на чердаке завозится кошка, она говорила мне испуганным шёпотом: «Слышишь, сынок? Теперь ходит взад и вперёд по лестнице покойник. Голова у него под мышкой, но глаза блестят как фонари. Вместо пальцев у него когти, и если он в темноте подцепит кого-нибудь, то свернёт ему шею».

Мужчины засмеялись над этим рассказом, но студент продолжал:

— Тогда я был слишком молод и не мог сообразить, что всё это выдумки и небылицы. Я не боялся огромной охотничьей собаки и мог повалить любого из своих товарищей, но когда я шёл в тёмную комнату, то от страха закрывал глаза, думая, что теперь подкрадывается покойник. И дошло до того, что я не хотел даже без огня выйти за двери, если было темно. И сколько раз мне доставалось за это от отца, когда он замечал эту дурную привычку! Но я долгое время не мог освободиться от этих детских страхов, а во всём этом была виновата моя глупая нянька.

— Да, это большая ошибка, — заметил слуга, — когда детские мысли наполняют подобным вздором. Могу вас уверить, я знавал смелых и решительных людей, охотников, которые не испугались бы и трёх врагов, но если им приходилось ночью подкарауливать дичь или воров, мужество часто совершенно покидало их: дерево они принимали за ужасный призрак, куст — за ведьму, светляков — за глаза чудовища, подстерегающего их в ночной темноте.

— И не только для детей, — возразил студент. — Я считаю разговоры такого рода глупыми и вредными для всех. Ну, какой здравомыслящий человек будет толковать о явлениях и свойствах вещей, которые на самом деле существуют только в уме глупца. Там они водятся, а больше нигде. Но вреднее всего эти рассказы для крестьян. Они твёрдо и непоколебимо верят в подобные глупости, и эта вера поддерживается в прядильнях и кабаках, где, собравшись в тесный круг, боязливым голосом рассказывают о всевозможных ужасных историях.

— Да, господин, — произнёс извозчик, — вы совершенно правы. Много несчастий произошло от этих историй, и даже моя собственная сестра очень печально кончила свою жизнь вследствие этого.

— Как это так? От подобных историй? — воскликнули с изумлением мужчины.

— Да, от подобных историй, — продолжал он. — В деревне, где жил наш отец, тоже существует обычай, что в зимние вечера женщины и девушки собираются вместе прясть. Приходят туда и парни и рассказывают разные вещи. Однажды вечером стали говорить о привидениях. Парни рассказывали об одном старом торговце, который умер лет десять тому назад, но не находил покоя в могиле. Каждую ночь он сбрасывал с себя землю, вставал из могилы и покашливая медленно плёлся, как это он делал при жизни, в свою лавку. Там он начинал развешивать сахар и кофе, в то же время бормоча про себя:

Ты взвесишь полфунта в двенадцать часов,

А днём целый фунт будет в чашке весов.

Многие уверяли, что видели его, и девушки и женщины стали бояться. А моя сестра, шестнадцатилетняя девушка, хотела быть умней других и сказала:

«Этому я не поверю! Кто умер, тот уже не встанет!» Но, к несчастью, она сказала это неосторожно, так как была уже не раз напугана. Тогда один из молодых людей предложил: «Если ты в этом уверена, то, наверно, не побоишься и его. Его могила только в двух шагах от могилы Кетхен, которая недавно умерла. Попробуй-ка, пойди на кладбище, сорви цветок с могилы Кетхен и принеси нам — тогда мы поверим, что ты не боишься торговца!»

Сестра постыдилась, что другие поднимут её на смех, и поэтому сказала: «Ну, для меня это пустяки! Какой же вы хотите цветок?»

«Во всей деревне не цветёт таких роз, как там; вот и принеси нам букет из них», — отвечала одна из подруг.

Она встала и пошла. Все мужчины стали хвалить её мужество, а женщины только качали головой, приговаривая: «Лишь бы это хорошо кончилось!» Сестра шла к кладбищу. Месяц светил ярко, и она начала дрожать, когда пробило двенадцать часов и она отворила кладбищенские ворота.

Она перешла через несколько известных ей могильных холмов, но чем ближе стала подходить к белым розам на могиле Кетхен и к могиле страшного торговца, тем ей делалось всё страшнее и страшнее. Наконец она была там. Дрожа она опустилась на колени и начала рвать розы. Вдруг ей показалось, что совсем близко она слышит какой-то шорох. Она оглянулась: в двух шагах от неё из одной могилы вылетала земля и оттуда медленно поднималась какая-то фигура. Это был старый бледный человек. Сестра перепугалась. Она взглянула ещё раз, чтобы убедиться, действительно ли она видит это. Когда же стоявший в могиле гнусавым голосом проговорил: «Добрый вечер, девушка! Откуда ты так поздно?», её охватил смертельный ужас. Она вскочила и бросилась бежать по могилам домой. Еле дыша она рассказала виденное и так ослабела, что домой её пришлось переносить. Что было для нас пользы в том, когда на другой день мы узнали, что это был могильщик, который рыл там могилу и обратился к моей сестре? Прежде чем она могла узнать об этом, её охватила горячка, от которой она через три дня умерла. Да, роз на свой погребальный венок она нарвала сама.

Извозчик замолк, и на его глазах повисли слезы. Остальные с участием глядели на него.

— Да, бедная девушка умерла от слепого суеверия, — сказал юный золотых дел мастер. — Мне пришло в голову одно предание, которое мне хотелось бы рассказать вам, так как, к несчастью, оно имеет связь с таким же печальным происшествием.

— Где я? — после глубокого вздоха спросил он по-голландски у Фальке, который от голландских рыболовов сельдей немного научился их языку.

Вильгельм назвал ему имя острова и спросил, кто же он и что привело его сюда.

— Я еду посмотреть на Кармильхан.

— Кармильхан! Ради Бога! Что это такое? — воскликнул жадный рыбак.

— Я не даю никакого ответа на вопросы, которые мне предлагают таким образом, — возразил человечек с видимым страхом.

— Ну, — закричал Фальке, — что же такое Кармильхан!

— «Кармильхан» теперь ничто, но некогда это был прекрасный корабль, нагруженный золотом больше, чем какой-либо другой корабль.

— Где он пошёл ко дну и когда?

— Это было сто лет тому назад, а где — я не знаю точно. Я еду, чтобы отыскать это место и выловить погибшее золото. Если будешь помогать мне, то мы поделим находку.

— От всего сердца! Скажи мне только, что я должен делать!

— То, что ты должен делать, требует мужества. Ты должен как раз в полночь отправиться в самое дикое и пустынное место на острове, взяв с собой корову, которую ты там должен зарезать и дать кому-нибудь завернуть себя в её свежую кожу. Твой спутник должен затем положить тебя на землю и оставить одного. Прежде чем пробьёт час, ты узнаешь, где лежат сокровища «Кармильхана».

— Так именно погиб телом и душой сын старого Энгроля! — с ужасом воскликнул Вильгельм. — Ты злой дух, — продолжал он, поспешно гребя прочь, — ступай в ад! Я не могу иметь с тобой никакого дела!

Человечек заскрежетал зубами, забранился и послал вслед ему проклятие, но рыбак, взявшийся за оба весла, скоро был от него на расстоянии голоса, а обогнув скалу, исчез и из вида.

Открытие, что злой дух старался сделать его алчность полезной для себя и золотом заманить его в свои сети, не исцелило ослеплённого рыбака. Напротив, он стал думать, что можно воспользоваться содействием жёлтого человека, не предавая себя дьяволу. Продолжая удить у пустынного берега золото, он пренебрегал благосостоянием, которое представляли для него богатые уловы рыбы в других местах моря, равно как всеми другими средствами, на которые прежде он обращал своё внимание. Изо дня в день всё глубже погружался он вместе с товарищем в бедность, пока наконец не стал часто являться недостаток в самых необходимых жизненных потребностях. Но хотя это разорение нужно было приписать целиком упрямству Фальке и его ложной страсти, и пропитание обоих досталось теперь на долю одного Каспара Штрумпфа, однако последний никогда не делал Фальке ни малейшего упрёка, он даже всё ещё оказывал ему ту же покорность, то же доверие к его превосходному уму, как в то время, когда его предприятия всегда удавались. Это обстоятельство значительно увеличивало страдания Фальке, но ещё больше заставляло его искать золото, потому что он надеялся вознаградить им и своего друга за его теперешние лишения. При этом его во сне всё ещё преследовал дьявольский шёпот слова Кармильхан. Нужда, обманчивое ожидание и алчность довели его наконец до какого-то безумия, так что он действительно решил сделать то, что советовал ему человечек, хотя по старому преданию хорошо знал, что этим он предавал себя темным силам.

Все возражения Каспара были напрасны. Фальке становился только горячее, чем больше Каспар умолял его отказаться от своего отчаянного предприятия. И добрый, слабый человек согласился наконец сопровождать Фальке и помочь ему исполнить свой план. Сердца обоих болезненно сжались, когда они обвязывали верёвку вокруг рогов прекрасной коровы, их единственного имущества, которую они вырастили из телёнка и которую всегда отказывались продать, потому что не могли решиться видеть её в чужих руках. Но злой дух, овладевший Вильгельмом, подавлял теперь в нем все лучшие чувства, а Каспар ни в чём не мог противиться ему.

Это было в сентябре, и длинные ночи долгой шотландской зимы уже начались. Ночные облака тяжело катились от сурового вечернего ветра и нагромождались, как ледяные горы в Мальстреме, глубокий мрак наполнял ущелья между горами и сырыми торфяными болотами и мрачные русла потоков смотрели черно и страшно, как адские пасти. Фальке шёл впереди, а Штрумпф следовал за ним, дрожа от своей смелости, и слезы наполняли его грустный взор всякий раз, как он смотрел на бедное животное, которое с таким полным доверием и бессознательно шло навстречу своей скорой смерти; она должна была достаться ему от руки, доставлявшей ему до сих пор пропитание. С трудом вошли они в узкую, болотистую горную долину, местами поросшую мхом и вереском, усеянную большими камнями и окружённую дикой горной цепью, которая терялась в седом тумане и куда редко поднималась человеческая нога. По зыбкой почве они приблизились к большому камню, который стоял посредине и с которого с криком полетел в вышину испуганный орёл. Бедная корова глухо заревела, как будто сознавая ужас этого места и предстоявшую ей участь. Каспар отвернулся, чтобы вытереть у себя быстро потёкшие слезы. Он взглянул вниз на отверстие в скале, через которое они взошли и откуда слышен был отдалённый шум прибоя, а затем они поднялись на вершины гор, окружённые черным как уголь облаком, из которого время от времени слышно было глухое рокотание. Когда Каспар опять оглянулся на Вильгельма, последний уже привязал бедную корову к камню и стоял с поднятым вверх топором, собираясь убить доброе животное.

Этого было слишком много для решения Каспара покориться воле своего друга. Ломая руки, он бросился на колени.

— Ради Бога, Вильгельм Фальке, — закричал он отчаянным голосом, — пощади себя, пощади корову! Пощади себя и меня! Пощади свою душу! Пощади свою жизнь, а если тебе нужно искушать так Господа, то подожди до завтра и принеси в жертву лучше другое животное, а не нашу милую корову!

— Каспар, с ума ты сходишь? — закричал Вильгельм как помешанный, всё ещё размахивая в воздухе топором. — Я должен пощадить корову и умереть с голода?

— Тебе не придётся умереть с голода, — отвечал Каспар решительно. — Пока у меня есть руки, ты не умрёшь с голода. Я буду работать для тебя с утра до ночи. Только не лишай себя спасения своей души и оставь жить бедное животное!

— Тогда возьми топор и разбей мне голову! — закричал Фальке отчаянным голосом. — Я не уйду с этого места, пока у меня не будет того, что я желаю! Можешь ли ты достать мне сокровища «Кармильхана»? Могут ли твои руки заработать больше, чем на самые жалкие жизненные потребности? Но они могут прекратить моё горе — иди и принеси меня в жертву!

— Вильгельм, убей корову, убей меня! Мне всё равно, ведь я забочусь только о твоём спасении. Ведь это алтарь пиктов, и жертва, которую ты хочешь принести, принадлежит мраку!

— Я ничего подобного не знаю! — воскликнул Фальке, дико смеясь, как человек, решившийся не знать ничего, что могло бы отклонить его от его намерения. — Каспар, ты сходишь с ума и сводишь меня, но тогда, — продолжал он, отбросив от себя топор и взяв с камня нож, как будто хотел пронзить себя, — тогда оставь корову вместо меня!

В одно мгновение Каспар был около него, вырвал у него из руки смертоносное оружие, схватил топор, высоко размахнулся им в воздухе и с такой силой опустил его на голову возлюбленного животного, что оно без содроганий упало мёртвым к ногам своего хозяина.

За этим быстрым поступком последовала молния, сопровождаемая ударом грома, а Фальке пристально посмотрел на своего друга глазами, какими взрослый с удивлением посмотрел бы на ребёнка, решившегося сделать то, на что сам он не осмелился. Но Штрумпф, казалось, не был ни испуган громом, ни смущён неподвижным изумлением своего товарища. Не говоря ни слова, он набросился на корову и начал снимать с неё кожу. Когда Вильгельм немного опомнился, он стал помогать ему в этом занятии, но с таким же видимым отвращением, как прежде страстно желал совершения жертвы. Во время этой работы собралась гроза, в горах загремел сильный гром, и страшная молния стала извиваться вокруг камня и по мху ущелья, в то время как ветер, который ещё не достиг этой высоты, наполнял диким завыванием нижние долины и берег. Когда кожа наконец была снята, оба рыбака уже промокли до костей. Они расстелили её на земле, и Каспар завернул и крепко завязал в неё Фальке, как последний приказывал ему. Только после этого бедняга нарушил продолжительное молчание и с состраданием глядя на своего ослеплённого друга спросил дрожащим голосом:

— Могу ли я ещё хоть что-нибудь сделать для тебя, Вильгельм?

— Ничего больше, — отвечал тот. — Прощай!

— Прощай! — отвечал Каспар. — Да будет с тобой Господь и да простит Он тебе, как это делаю я.

Это были последние слова, которые Вильгельм слышал от него, потому что в следующую минуту Каспар исчез в увеличивавшейся всё время темноте. И в то же мгновение разразилась одна из самых страшных грозовых бурь, какую только Вильгельм когда-либо слышал. Она началась молнией, показавшей Фальке не только горы и скалы в непосредственной близости к нему, но и долину под ним, вместе с пенящимся морем и рассеянными в заливе скалистыми островами, между которыми он как будто заметил появление большого странного корабля без мачт, мгновенно исчезнувшего в чёрной мгле. Удары грома сделались оглушительными. Масса обломков скалы скатывалась с гор и грозила убить Вильгельма. Дождь полил в таком количестве, что узкая болотистая долина в одно мгновение наводнилась глубоким потоком, который скоро стал доходить до плеч Вильгельма. К счастью, Каспар положил его верхней частью тела на возвышение, а то ему пришлось бы сразу захлебнуться. Вода поднималась всё выше, и чем больше Вильгельм напрягал силы, чтобы освободиться из своего опасного положения, тем крепче облегала его кожа. Он напрасно кричал вслед Каспару. Каспар ушёл далеко. Призывать в своей беде Бога Вильгельм не осмеливался, и его охватил ужас, когда он захотел умолять те силы, во власть которых он отдавался.

Вода уже проникала ему в уши, уже касалась края губ. «Боже! Я погиб!» — закричал он, почувствовав, что поток заливает его лицо, но в то же мгновение до его слуха слабо дошёл звук как бы от близкого водопада, и тотчас его рот опять был открыт. Поток пробил себе дорогу через камни. Так как в то же время дождь немного уменьшился и глубокая мгла неба немного рассеялась, то уменьшилось и его отчаяние. Казалось, к нему вернулся луч надежды. Но хотя он чувствовал себя истощённым словно смертельной борьбой и страстно желал избавления от своего плена, однако цель его отчаянного стремления ещё не была достигнута, и вместе с исчезнувшей непосредственной опасностью жизни в его грудь возвратилась и жадность со всеми её фуриями. Убеждённый, что он должен терпеть своё положение до конца, чтобы достигнуть цели, он притих и от холода и утомления впал в крепкий сон.

Он проспал, вероятно, около двух часов, когда холодный ветер, пробежавший по его лицу, и шум как бы от приближавшихся морских волн пробудили его от счастливого самозабвения. Небо снова омрачилось. Молния, как та, которая сопровождала первую бурю, ещё раз осветила местность вокруг, и ему опять представилось, что он заметил странный корабль, который, казалось, висел теперь на высокой волне, близко от утёса Штинфолля, а потом внезапно устремился в пропасть. Он всё ещё пристально смотрел за призраком, потому что беспрерывное сверкание молнии освещало теперь море, как вдруг из долины поднялся водяной столб вышиной с гору и с такой силой бросил Вильгельма о скалу, что он потерял сознание.

Когда он опять пришёл в себя, непогода утихла, небо было ясно, но зарница всё ещё продолжалась. Он лежал близко от подошвы горы, которая окружала эту долину, и чувствовал себя настолько разбитым, что едва мог пошевелиться. Он услыхал более тихий шум прибоя и среди него торжественную музыку, как бы церковное пение. Сначала эти звуки были так слабы, что он счёл их за обман. Но они стали раздаваться снова и каждый раз яснее и ближе. Наконец Вильгельму показалось, что он как будто может различить в них мелодию псалма, которую прошлым летом слышал на одном голландском рыболовном судне.

Он стал различать и голоса. Ему казалось, что он слышит даже слова этой песни. Голоса были теперь в долине, и когда он с трудом придвинулся к камню и положил на него голову, он действительно заметил шествие человеческих фигур, от которых шла эта музыка и которые двигались прямо на него. Печаль и страх лежали на лицах этих людей, и с их одежды капала, по-видимому, вода. Теперь они были близко от него, и их пение смолкло. Во главе было несколько музыкантов, затем несколько моряков, а сзади шёл большой, сильный человек в старомодной, богато украшенной золотом одежде, с мечом сбоку и длинной, толстой, с золотым набалдашником, испанской камышовой тростью в руке. Слева от него шёл негритёнок, время от времени подававший своему господину длинную трубку, из которой тот делал несколько торжественных затяжек, а затем шёл дальше. Он остановился как раз перед Вильгельмом, и по обе стороны от него стали другие, менее великолепно одетые люди; все они имели в руках трубки, но последние казались не такими драгоценными, как та, которую несли вслед за толстым человеком. Сзади них выступили другие лица, среди которых было несколько женщин; некоторые из последних имели на руках или вели за руку детей. Все были в драгоценной, но странной одежде. Толпа голландских матросов замыкала шествие. У каждого из них рот был наполнен табаком, а в зубах была коричневая трубочка, которую они курили в угрюмом молчании.

Рыбак с ужасом смотрел на это странное собрание, но ожидание того, что наступит после, поддерживало его мужество. Они долго стояли так вокруг него, и дым их трубок поднимался над ними как облако, сквозь которое просвечивали звезды. Круг сжимался около Вильгельма всё уже, дым становился всё гуще, и гуще становилось облако, поднимавшееся изо ртов и трубок. Фальке был смелым, отважным человеком. Он приготовился ко всему неожиданному, но когда он увидел, что эта загадочная толпа всё ближе устремляется на него, как будто хочет задавить его своей массой, мужество покинуло его и на лбу выступил крупный пот.

Ему показалось, что от страха придётся умереть. Но представьте себе его ужас, когда он нечаянно повернул глаза и близко от своей головы увидел жёлтого человечка, сидевшего неподвижно и прямо, как Вильгельм увидел его в первый раз. Только теперь, как бы в насмешку над всем собранием, у него тоже была во рту трубка. В смертельном страхе, который теперь охватил его, Фальке, обратившись к главному лицу, воскликнул:

— Во имя того, кому вы служите, кто вы? И чего вы требуете от меня?

Высокий человек три раза затянулся торжественнее, чем всегда, затем отдал трубку своему слуге и отвечал со страшной холодностью:

— Я Альфред Франц ван дер Свельдер, капитан корабля «Кармильхан» из Амстердама, который на обратном пути из Батавии со всем экипажем пошёл ко дну у этого скалистого берега. Это — мои офицеры, это — мои пассажиры, а то — мои храбрые моряки, которые всё утонули вместе со мной. Зачем ты вызвал нас из наших глубоких жилищ в море? Зачем ты нарушил наш покой?

— Я хотел бы знать, где лежат несметные сокровища «Кармильхана».

— На дне моря.

— Где?

— В пещере Штинфолля.

— Как мне добыть их?

— Гусь за сельдью ныряет в бездну; разве не так же ценны сокровища «Кармильхана»?

— Сколько из них я получу?

— Больше, чем когда-нибудь сможешь истратить!

Жёлтый человечек засмеялся, и всё собрание громко захохотало.

— Ты кончил? — спросил предводитель дальше.

— Кончил. Прощай!

— Будь здоров, до свидания! — отвечал голландец и повернулся, чтобы уйти. Музыканты снова пошли во главе, и всё шествие удалилось в том же порядке, в каком пришло, и с тем же торжественным пением, которое с их удалением становилось всё тише и более неясно, пока спустя некоторое время совершенно не затерялось в шуме прибоя.

Теперь Вильгельм напряг последние силы, чтобы освободиться из своих оков. Наконец ему удалось выдернуть одну руку, которой он развязал обвивавшие его верёвки, и он совершенно вывернулся из кожи. Не оглядываясь он поспешил в свою хижину и нашёл бедного Каспара Штрумпфа в бессознательном состоянии и неподвижно лежащим на полу. С трудом он привёл его в себя, и добрый человек плакал от радости, опять увидев перед собой друга юности, которого он считал погибшим. Но этот радостный луч скоро исчез, когда он услыхал о том, какое отчаянное предприятие замышляет теперь Вильгельм.

— Я предпочёл бы броситься в пещеру, чем дольше смотреть на эти голые стены и на это бедствие. Следуй за мной или нет, я иду!

С этими словами Вильгельм схватил факел, огниво и верёвку и поспешно ушёл. Каспар последовал за ним возможно скорее и нашёл его стоящим уже на обломке скалы, на котором прежде он находил защиту от бури, и уже спускающимся по верёвке в шумящую чёрную бездну. Увидев, что все его убеждения не имеют никакого влияния на этого безумного человека, Каспар приготовился спускаться вслед за ним, но Фальке велел ему оставаться и держать верёвку. Со страшным напряжением, для которого могла дать отвагу и силу только самая слепая алчность, слезал Фальке в пещеру и встал наконец на выдававшийся обломок скалы, под которым с шумом носились черные волны, покрытые белой пеной. Он с жадностью стал смотреть вокруг и наконец увидел, что прямо под ним что-то блестит в воде. Он положил на землю факел, спустился вниз, схватил и поднял что-то тяжёлое. Это был железный ящичек, наполненный золотыми монетами. Фальке объявил своему товарищу о том, что он нашёл, но совсем не хотел внять его мольбе удовольствоваться этим и снова подняться наверх. Он думал, что это только первый плод его долгих усилий. Он спустился ещё раз — из моря раздался громкий смех, и Вильгельма Фальке никогда уже не видали. Каспар один пошёл домой, но другим человеком. Страшные потрясения, которые перенесла его слабая голова и его впечатлительное сердце, расстроили его ум. Он привёл в упадок всё вокруг себя и бессмысленно бродил день и ночь, пристально смотря перед собой; все его прежние знакомые жалели его и избегали. Говорят, что один рыбак в бурную ночь узнал на берегу, среди команды «Кармильхана», Вильгельма Фальке, и в ту же ночь исчез и Каспар Штрумпф.

Его везде искали, но нигде не могли найти и следа от него. Сказание говорит, что его часто видели вместе с Фальке среди команды волшебного корабля, который с тех пор появляется через известные промежутки времени у пещеры Штинфолля.

* * *

— Полночь уже давно прошла, — сказал студент, когда золотых дел мастер кончил свой рассказ, — и теперь уже нет никакой опасности. Что касается меня, я совсем сплю и советовал бы всем лечь и безбоязненно заснуть.

— Раньше двух часов пополуночи я не решился бы, — возразил слуга. — Пословица говорит: «От одиннадцати до двух — воровское время».

— Я тоже так думаю, — заметил механик. — Если с нами хотят что-нибудь сделать, то после полуночи — самое удобное время. Поэтому я думаю, что господин студент мог бы продолжить свой рассказ, который он ещё не совсем кончил.

— Я бы ничего не имел против, — сказал тот, — но только мой сосед, слуга графини, не слыхал начала истории.

— Я его сам придумаю, начинайте только! — воскликнул слуга.

— Так вот… — начал было студент, но остановился, прерванный рычанием собаки.

Затаив дыхание, все стали прислушиваться. В то же время из комнаты графини выскочил один из слуг и объявил, что к харчевне идут 10–12 вооружённых человек.

Слуга схватился за своё ружье, студент — за пистолет, ремесленники взялись за палки, а извозчик вынул из кармана длинный нож. Все стояли, растерянно глядя друг на друга.

— Нам надо идти к лестнице! — воскликнул студент. — Пусть два-три из этих мошенников простятся с жизнью, прежде чем одолеют нас!

Дав механику другой свой пистолет, он предложил стрелять по очереди. Они стали у лестницы. Студент и слуга заняли как раз всё пространство впереди; сбоку, опершись на перила, встал смелый механик и навёл дуло своего пистолета на самую середину лестницы. Сзади встали золотых дел мастер и извозчик, готовые сделать своё дело, когда дойдёт до рукопашной. Несколько минут они простояли в безмолвном ожидании, но наконец услыхали, как отворилась наружная дверь и вслед затем послышался шепот нескольких голосов.

Вот раздались шаги многих людей, приближавшихся к лестнице, вот они стали подниматься по лестнице, и вдруг в начале её показались трое мужчин. Они, по-видимому, не ожидали приёма, который был приготовлен для них.

Как только они показались из-за косяка лестницы, слуга закричал что есть силы:

— Стой! Ещё один шаг, и вы будете убиты. Взводите, друзья, курки и хорошенько цельтесь!

Разбойники струсили, проворно спустились назад и стали советоваться с остальными. Через некоторое время один из них вернулся и сказал:

— Господа! С вашей стороны было бы безрассудством понапрасну жертвовать своей жизнью, потому что нас достаточно, чтобы перебить вас всех. Вернитесь лучше назад! Никому из вас не будет причинено ни малейшего вреда, мы не возьмём у вас ни одного гроша.

— Чего же вы хотите? — крикнул студент. — Неужели вы думаете, что мы поверим такому сброду? Никогда! Если вы хотите поживиться — с богом! Подходите, но первому, кто высунется из-за угла, я размозжу лоб, так что он навсегда избавится от головных болей!

— Отдайте нам даму добровольно, — отвечал разбойник, — с ней ничего не случится. Мы отвезём её в безопасное и спокойное место, а её люди могут ехать обратно и сообщить графу, что он может выкупить её за двадцать тысяч гульденов.

— Да разве мы позволим делать нам такие предложения? — возразил слуга, скрежеща от ярости зубами и взводя курок. — Я сосчитаю до трёх, и если ты не уйдёшь вниз, я спущу курок! Раз… два…

— Стой! — крикнул разбойник громовым голосом. — Разве есть обычай стрелять в невооружённого человека, который ведёт переговоры с добрыми намерениями? Дурак! Ты можешь меня застрелить, но это вовсе не будет великим подвигом. Здесь стоят двадцать моих товарищей, которые отомстят за меня. Но какая будет польза твоей графине, если вы будете убитыми или изувеченными лежать на полу? Поверь мне, если она пойдёт добровольно, то с ней будут обращаться с уважением, а если ты, когда я сосчитаю до трёх, не опустишь курок — ей придётся плохо. Раз… два… три!

— С этими собаками шутки плохи, — прошептал слуга, исполняя приказание разбойника. — В самом деле, жизнь мне не слишком дорога, но если я уложу одного, они тем суровее обойдутся с моей госпожой. Я спрошу совета у графини. Дайте нам, — продолжал он громко, — дайте нам полчаса для перемирия, чтобы приготовить графиню, потому что если она внезапно узнает об этом, то, пожалуй, умрёт!

— Согласны! — отвечал разбойник и в то же время велел шестерым своим людям занять выход с лестницы.

Испуганные и смущённые, несчастные путешественники последовали за слугой в комнату графини. Но ее комната была так близко и разговор вёлся так громко, что она не пропустила ни одного слова. Она была бледна и сильно дрожала, но тем не менее, по-видимому, твёрдо решилась покориться своей участи.

— Зачем мне без пользы подвергать риску жизнь стольких смелых людей? — сказала она. — Зачем мне призывать вас для напрасной защиты, когда вы меня даже совсем не знаете? Нет, я вижу, что нет другого спасения, как только последовать за этими негодяями!

Все были тронуты несчастьем графини и её мужеством. Слуга заплакал и стал клясться, что не переживёт этого позора, а студент стал бранить себя и свой шестифутовый рост.

— Если бы я был хоть на полголовы ниже, — воскликнул он, — и если бы у меня не было бороды, я хорошо знал бы, что надо делать! Да, я попросил бы графиню дать мне свои платья, и тогда эти негодяи слишком поздно узнали бы, как они ошиблись!

На Феликса несчастье этой женщины тоже произвело сильное впечатление. Вся она была так трогательна и как будто даже знакома ему. Ему казалось, что это его рано умершая мать попала в такое ужасное положение. Он чувствовал в себе столько отваги и мужества, что охотно отдал бы за неё свою жизнь. Как только студент произнёс последние слова, в его голове мелькнула одна мысль. Он забыл всякую опасность и осторожность и думал только о спасении этой женщины.

— Если для спасения графини, — сказал он робко и краснея выступил вперёд, — требуется всего лишь небольшой рост, безбородое лицо да ещё мужественное сердце, то, пожалуй, я окажусь вполне подходящим для этого. Надевайте мой сюртук, надевайте шляпу на ваши прекрасные волосы, берите на спину мой узелок и ступайте к себе под видом золотых дел мастера Феликса.

Смелость юноши изумила всех. Слуга от радости бросился ему на шею.

— Неужели ты в самом деле намерен сделать это, дорогой мой? — воскликнул он. — Неужели ты намерен одеться в платье графини, чтобы спасти её? Сам Бог подал тебе эту мысль! Но ты пойдёшь не один: я сдамся в плен вместе с тобой, останусь при тебе, как лучший друг, и пока я жив, они не посмеют сделать тебе ничего дурного!

— И я отправлюсь с тобой, честное слово! — воскликнул студент.

Пришлось потратить много времени, чтобы убедить графиню принять это предложение. Она не могла примириться с мыслью, что ради неё должен жертвовать собой посторонний человек. Она понимала, что позже, в случае открытия хитрости, месть разбойников, которая падёт на несчастного, будет ужасна. Наконец частью просьбы молодого человека, частью уверенность в том, что в случае своего спасения она может приложить все старания и освободить своего спасителя, убедили её, и она дала своё согласие. Слуга и остальные последовали за Феликсом в комнату студента, где золотых дел мастер быстро переоделся в платье графини. Когда слуга, в довершение всего, приколол ему несколько фальшивых локонов камеристки и надел дамскую шляпу, все были уверены, что его никто не узнает. Механик побожился даже, что если бы он встретил Феликса на улице, то поспешил бы снять шляпу, не подозревая, что раскланивается со своим смелым приятелем.

В это время графиня, при помощи своей камеристки, одевалась в платье юного золотых дел мастера.

Шляпа, глубоко надвинутая на лоб, дорожная палка в руке и немного облегчённый узел на спине сделали её совершенно неузнаваемой, и в другое время путешественники немало посмеялись бы над этим комичным маскарадом. Новый подмастерье со слезами благодарил Феликса, обещая ему самую скорую помощь.

— У меня к вам только одна просьба, — сказал в ответ Феликс. — В этом ранце, который у вас за плечами, находится коробка. Поберегите её, а то, если она как-нибудь потеряется, я навеки останусь несчастным. Я должен отнести её своей крестной матери.

— Слуга Готфрид знает мой замок, — отвечала она. — Там все будет возвращено вам в целости. Ведь я надеюсь, благородный молодой человек, что вы сами придёте туда, чтобы принять благодарность моего мужа и мою.

Как только Феликс ответил на это, на лестнице раздались грубые возгласы разбойников. Они кричали, что срок уже прошёл и что для отъезда графини всё готово. Слуга вышел к ним и заявил, что он не оставит даму и скорее пойдёт за ней куда угодно, чем явится к графу без своей госпожи. Студент тоже объявил, что последует за дамой.

Разбойники посоветовались насчёт этого и наконец согласились, с условием чтобы слуга сейчас же выдал своё оружие. Кроме того, они приказали прочим путникам оставаться на месте, пока графиня не будет увезена.

Феликс опустил вуаль, которая покрывала его шляпу, сел в угол, уронил с видом глубокого горя голову на руки и стал дожидаться разбойников. Путники ушли в другую комнату и поместились там, так чтобы видеть всё происходившее. Слуга, сделав огорчённый вид, сел в другом углу комнаты графини, в то же время следя за всем. Через несколько минут дверь отворилась и в комнату вошёл красивый мужчина лет тридцати шести. Он был в военной форме, с орденом на груди и длинной саблей сбоку, а в руке держал шляпу с развевавшимися великолепными перьями. При его появлении два разбойника тотчас стали у двери.

Он с глубоким поклоном подошёл к Феликсу. По-видимому, он чувствовал большое смущение перед такой высокопоставленной женщиной и несколько раз начинал говорить, прежде чем ему удалось говорить толково.

— Милостивая государыня, — сказал он, — бывают такие случаи, когда надо запастись терпением. Таково ваше положение. Не думайте, чтобы я хотя на мгновение забыл почтительность к такой высокопоставленной даме. Вы будете иметь все удобства. Вам не на что будет жаловаться, кроме разве того страха, который вы испытали в этот вечер.

Здесь он остановился, как бы ожидая ответа, но так как Феликс упорно молчал, то он продолжал:

— Не смотрите на меня как на обыкновенного вора и головореза. Я несчастный человек, которого к такой жизни принудили отвратительные обстоятельства. Теперь мы хотим навсегда удалиться из этой страны, но на дорогу нам нужны деньги. Всего легче было бы напасть на купцов или почту, но тогда мы, пожалуй, многих подвергли бы вечному несчастью. Ваш супруг, господин граф, шесть недель тому назад получил в наследство пятьсот тысяч талеров. Мы требуем из этого количества двадцать тысяч гульденов — требование, как видите, справедливое и скромное. Поэтому будьте любезны сейчас же написать своему супругу открытое письмо. В нем вы уведомите графа, что мы задержали вас и чтобы он как можно скорее представил выкуп. В противном случае — вы меня поймёте — мы будем вынуждены отнестись к вам несколько строже. Деньги будут приняты только в том случае, если будут доставлены сюда одним лишь человеком и с соблюдением строжайшего молчания.

Все посетители лесной харчевни, особенно графиня, с напряжённым вниманием наблюдали эту сцену. Графиня каждую минуту думала, что самоотверженный юноша может выдать себя. Она твёрдо решила выкупить его за большую сумму, но с другой стороны, она так же твёрдо решила ни за что на свете не делать ни шага за разбойниками. В кармане куртки золотых дел мастера она нашла нож, и теперь, судорожно сжимая его в руке, она готова была скорее умереть, чем перенести такой позор. Не меньше её боялся и сам Феликс. Хотя его подкрепляла и утешала мысль, что помочь угнетённой и беспомощной женщине — поступок очень благородный, но он боялся выдать себя голосом или каждым своим движением. И эта боязнь весьма усилилась, когда разбойник заговорил о письме, которое Феликс должен был написать.

Как он будет писать? Как ему назвать графа, какую придать письму форму, не выдавая себя?

Его страх достиг высшей степени, когда предводитель разбойников положил перед ним бумагу и перо, прося откинуть вуаль и писать.

Феликс и не подозревал, как идёт ему костюм, в который он был одет. Если бы он знал это, то нисколько не опасался бы открытия обмана. Когда наконец он был вынужден откинуть вуаль, человек в мундире, казалось, был поражён красотой дамы и её смелым, несколько мужским обращением. Он стал относиться к Феликсу только ещё более почтительно. Это не ускользнуло от взора юноши. Ободрённый, что по крайней мере в эту опасную минуту нечего бояться быть открытым, он схватил перо и стал писать своему мнимому супругу, по образцу тех писем, которые он некогда читал в старинных книгах. Он писал:

«Мой повелитель и супруг!

Я, несчастная женщина, во время своего пути была внезапно задержана среди ночи людьми, в добрые намерения которых я никак не могу поверить. Они будут держать меня до тех пор, пока вы, граф, не доставите им за меня двадцать тысяч гульденов.

При этом они ставят условием, чтобы вы ни в каком случае не обращались с жалобой к властям и не искали у них помощи, но через какого-нибудь одного человека прислали деньги в шпессартскую харчевню. В противном случае они угрожают мне более продолжительным и тяжким пленом. Умоляю вас о скорейшей помощи.

Ваша несчастная супруга».

Он подал это замечательное письмо предводителю разбойников, который прочитал его и одобрил.

— Теперь вполне зависит от вас, — продолжал он, — выбрать себе в провожатые камеристку или слугу. Кого-нибудь из них я отошлю с письмом к вашему супругу.

— Меня будут сопровождать слуга и этот господин, — отвечал Феликс.

— Хорошо, — сказал разбойник и пошёл к двери, чтобы позвать камеристку. — Научите эту женщину, что ей надо делать.

Камеристка явилась со страхом и трепетом. И Феликс, при мысли, как легко он может теперь выдать себя, побледнел. Но необыкновенное мужество, которое подкрепляло его в опасные минуты, и на этот раз возвратило ему способность говорить.

— Я тебе ничего больше не поручу, — сказал он, — кроме того, чтобы ты попросила графа как можно скорее вырвать меня из этого отчаянного положения.

— А также, — добавил разбойник, — попросите графа, чтобы он всё это сохранил втайне и ничего не предпринимал против нас, пока его супруга находится в наших руках. Наши разведчики тотчас же известят нас обо всём, и тогда я ни за что не ручаюсь.

Дрожащая камеристка обещала всё сделать. Затем ей было приказано завязать для графини в узел несколько платьев и немного белья, так как разбойники не могли обременять себя большой поклажей. Когда это было исполнено, предводитель разбойников с поклоном пригласил даму следовать за ним. Феликс встал, за ним последовали слуга и студент. Все трое в сопровождении предводителя разбойников стали спускаться по лестнице.

Перед харчевней стояло много лошадей. Одна предназначалась для слуги, другая — прекрасное, небольшое животное под дамским седлом — была приготовлена для графини, третью предложили студенту. Разбойник подсадил золотых дел мастера на седло, подтянул ремень и затем вскочил на своего коня. Он поместился с правой стороны от дамы, а слева ехал другой разбойник. Точно так же были окружены слуга и студент. Когда вся остальная шайка тоже села на лошадей, предводитель резким свистом подал сигнал к отъезду, и весь отряд быстро исчез в лесу.

Общество, собравшееся в верхних комнатах, после этого отъезда мало-помалу успокоилось. Как это обыкновенно бывает после большого несчастья или внезапной опасности, они готовы были развеселиться, если бы их не занимала мысль об участи трёх товарищей, которых увезли на их глазах. Они изумлялись юному золотых дел мастеру, а графиня плакала от умиления при мысли, что она бесконечно многим обязана человеку, которому прежде она никогда не сделала никакого добра и которого даже не знала.

Единственным утешением для всех было то, что Феликса сопровождали отважные и смелые люди, слуга и студент, которые могли его успокоить, если бы молодой человек почувствовал себя несчастным. К тому же представлялась возможной мысль, что изобретательный слуга найдёт, пожалуй, много средств устроить побег. Затем они начали совещаться, что им делать. Графиня, как не связанная с разбойниками никакими обещаниями, решила тотчас же ехать к мужу и настаивать, чтобы местопребывание пленников было открыто, и чтобы они были освобождены. Извозчик обещал ехать в Ашаффенбург и вызвать властей для преследования разбойников, а механик хотел продолжать свой путь.

В эту ночь путешественников больше не беспокоили. В харчевне, которая недавно была местом такого ужасного происшествия, царствовала мёртвая тишина. Когда утром слуги графини спустились вниз, к хозяевам, то сейчас же вернулись назад и сообщили, что нашли хозяйку и её прислугу в самом жалком положении. Они лежали связанными и умоляли о помощи.

При этом известии путешественники изумлённо переглянулись.

— Как! — воскликнул механик. — Значит, эти люди не виноваты? Значит, мы несправедливо осудили их, и они не были в соглашении с разбойниками?

— Я позволю повесить себя вместо них, — возразил извозчик, — если мы поступили тогда несправедливо! Всё это только обман, чтобы избежать подозрения. Разве вы забыли подозрительное поведение хозяйки? Разве забыли, как эта дрессированная собака не пускала меня, когда я хотел сойти вниз? Как тотчас явилась хозяйка с работником и ворчливо спросила, что я тут делаю? Но всё это было для нас счастьем, а особенно для графини. Если бы в харчевне было менее подозрительно, если бы хозяйка не приняла нас с такой неохотой, то мы не собрались бы все вместе и не остались бы бодрствовать. Разбойники напали бы на нас во время сна, по крайней мере стали бы охранять наши двери, и тогда переодевание храброго малого было бы совсем невозможно.

Все согласились с мнением извозчика и решили донести властям на хозяйку и её прислугу. Но чтобы не дать им скрыться, решили не показывать теперь своих подозрений. Слуги и извозчик сошли вниз в харчевню, развязали верёвки и выказали всевозможное сочувствие и внимательность. Хозяйка, чтобы ещё больше отвести глаза, представила всем маленький счёт и приглашала поскорее заезжать опять.

Извозчик заплатил по своему счету, попрощался с товарищами по несчастью и отправился своей дорогой. После него отправились оба ремесленника.

Хотя узел золотых дел мастера был очень лёгок, однако он немало отягощал нежную даму. Но ей стало ещё тяжелей на сердце, когда хозяйка на прощание протянула ей в дверях свою преступную руку.

— Э, да вы совсем ещё юнец! — воскликнула она, глядя на нежное лицо юноши. — Так молоды, а уже пускаетесь по свету? Наверно, вы никуда не годны и хозяин прогнал вас с работы. Ну да какое мне до вас дело! На обратном пути окажите мне честь, заходите! Счастливого пути!

От страха графиня не осмелилась отвечать, опасаясь выдать себя своим нежным голосом. Заметив это, механик взял своего товарища под руку и, сказав хозяйке «до свидания», затянул весёлую песнь и зашагал к лесу.

— Теперь я в безопасности! — воскликнула графиня, когда они прошли шагов сто. — Всё время я думала, что хозяйка меня узнает и велит работникам задержать нас силой. Как я всем вам благодарна! Приходите и вы в мой замок, вы встретите там своего товарища.

Механик согласился. Во время этого разговора их догнала карета графини. Дверца быстро отворилась, дама вскочила, ещё раз поклонилась ремесленнику, и карета покатила дальше.

В это самое время разбойники со своими пленными достигли стана шайки. Они ехали по заброшенной лесной дороге самой быстрой рысью. С пленными они не обменялись ни единым словом, а между собой говорили только шёпотом, и то лишь тогда, когда изменялось направление дороги. Наконец они сделали остановку у глубокого лесного оврага и слезли с лошадей. Предводитель помог золотых дел мастеру сойти с лошади, извиняясь в то же время за поспешную и утомительную езду и спрашивая, не слишком ли сильно устала уважаемая дама.

Феликс отвечал ему, насколько можно мягче, что нуждается в покое, и тогда начальник предложил ему руку, чтобы свести его в овраг. Это был крутой обрыв: тропинка, пролегавшая по нему, была так узка и отвесна, что разбойник часто должен был поддерживать свою даму, чтобы предохранить её от опасности сорваться вниз. Наконец они дошли до низу. При слабом свете наступавшего утра Феликс увидел перед собой небольшую узкую поляну, не больше ста шагов в окружности, лежавшую в глубине котловины, образованной высокими, отвесными скалами. В овраге было шесть — восемь небольших хижин, построенных из досок и брёвен. Несколько грязных женщин с любопытством выглядывали из этих нор, и целая стая в двенадцать огромных псов и их бесчисленных щенят с лаем и воем прыгала вокруг прибывших. Предводитель ввёл мнимую графиню в самую лучшую хижину, заявив, что она предназначается исключительно для её помещения, и дал согласие на желание Феликса, чтобы слуга и студент были оставлены с ним.

Хижина была выложена кожами косулей и циновками, служившими в одно и то же время полом и сиденьем. Несколько кружек и тарелок, сделанных из дерева, старое охотничье ружье, а в заднем углу сколоченное из нескольких досок и покрытое шерстяным одеялом ложе, которое никак нельзя было назвать постелью, составляли единственное убранство этого графского дворца. Только теперь, оставшись одни в этой жалкой хижине, трое пленников имели время подумать о своём странном положении.

Феликс, ни минуту не раскаивавшийся в своём благородном поступке, но всё же боявшийся за своё будущее в случае открытия обмана, хотел было найти облегчение в громких жалобах. Но слуга быстро пододвинулся к нему и прошептал:

— Ради Бога, помолчи, милый юноша! Разве ты не думаешь, что нас подслушивают?

— Каждое твоё слово, каждый звук твоей речи может возбудить в них подозрение, — прибавил студент.

Бедному Феликсу ничего больше не оставалось, как плакать потихоньку.

— Поверьте мне, — сказал он, — я плачу не от страха перед разбойниками или из отвращения к этой скверной хижине, нет, меня гнетёт совсем другое горе! Как легко графиня может забыть, что я сказал ей, а ведь тогда меня сочтут вором и я буду несчастным навсегда!

— Но что же это такое, из-за чего ты так беспокоишься? — спросил слуга, удивлённый поведением молодого человека, бывшего до сих пор таким мужественным и стойким.

— Выслушайте меня, и вы согласитесь со мной, — отвечал Феликс. — Мой отец был искусным золотых дел мастером в Нюрнберге, а мать служила раньше камеристкой у одной знатной дамы. Когда она выходила замуж за моего отца, графиня, у которой она была в услужении, сделала ей прекрасное приданое и всегда оставалась благосклонной к моим родителям. Когда я появился на свет, она согласилась быть моей крестной матерью и щедро одарила меня. Вскоре мои родители умерли от заразной болезни, я остался совершенно один на свете и меня должны были отдать в воспитательный дом. Тогда крестная, услыхав о нашем горе, приняла во мне участие и поместила меня в детский приют. Когда же я вырос, она написала мне, не хочу ли я обучаться отцовскому ремеслу. Я с радостью согласился, и она отдала меня в учение к моему теперешнему хозяину, в Вюрцбург. Я оказался способным к работе. В скором времени я выучился всему, так что мне был выдан аттестат, и я имел возможность отправиться странствовать. Я написал об этом крестной, и она сейчас же ответила, что даст на дорогу денег. Вместе с письмом она прислала превосходные камни, желая, чтобы я вправил их в красивый убор и принёс его сам как пробу своего искусства, а затем получил бы и деньги на путешествие. Крестную мать я ещё не видал ни разу в жизни, и вы поймёте, как я был рад. Я работал над убором день и ночь, и он был сделан так хорошо и изящно, что даже сам хозяин удивился. Покончив с работой, я тщательно уложил убор на дно своего ранца, попрощался с хозяином и пустился в замок крестной. А тут, — продолжал он, заливаясь слезами, — явились эти подлые люди и разбили все мои надежды. Если ваша госпожа, графиня, потеряет убор или забудет мои слова и выбросит мой плохонький ранец, с чем же я тогда явлюсь к своей почтенной крестной матери? Чем мне тогда оправдаться? Откуда я достану денег, чтобы заплатить за камни? Мои деньги на дорогу будут потеряны, а в её глазах я окажусь человеком неблагодарным, так легкомысленно отдавшим доверенное мне добро. И, наконец, поверят ли моему рассказу об этом удивительном приключении?

— Об этом не беспокойтесь! — возразил слуга. — Я не думаю, чтобы ваш убор мог пропасть у графини, а если даже и допустить это, то она во всяком случае вознаградит за него своего спасителя и засвидетельствует это происшествие. Ну а теперь мы на несколько часов оставим вас, потому что, по правде сказать, надо заснуть, а вам это после треволнений нынешней ночи ещё необходимее. Потом мы постараемся за разговором хоть на минуту забыть наше несчастье или, ещё лучше, подумать о бегстве.

Они пошли, а Феликс, оставшись один, постарался последовать совету слуги.

Вернувшись через несколько часов, слуга и студент нашли своего юного друга гораздо крепче и бодрее, чем накануне. Слуга рассказал золотых дел мастеру, что предводитель разбойников рекомендовал ему быть как можно заботливее по отношению к даме, и что через несколько времени одна из женщин, которых они видели перед хижинами, принесёт почтенной графине кофе и будет прислуживать ей. Чтобы быть спокойнее, они решили отклонить эту любезность.

Поэтому когда явилась с завтраком старая безобразная цыганка и скаля зубы любезно спросила, не потребуется ли чего-нибудь ещё, Феликс указал ей на выход, но так как она медлила, то слуга пугнул её из хижины. Потом студент начал рассказывать свои наблюдения за разбойничьим станом.

— Хижина, в которой вы обитаете, прекрасная графиня, — сказал он, — сперва предназначалась для предводителя. Она не очень просторна, но зато лучше остальных. Кроме неё здесь ещё шесть других, в которых живут женщины и дети, потому что из разбойников редко остаётся дома более шести человек. Один стоит на карауле недалеко от этой хижины, другой — на дороге в гору, а третий сторожит наверху, при спуске в овраг. Каждые два часа они сменяются. Кроме того, у каждого из них две больших собаки, и они так чутки, что нельзя сделать из хижины ни одного шага, чтобы они не подняли лая. Я не надеюсь, что мы отсюда выберемся.

— Не огорчайте меня! После сна я стал бодрее, — возразил Феликс. — Если вы не можете подать никакой надежды или боитесь предательства, то давайте лучше говорить о чём-нибудь другом, а не огорчаться заранее. Господин студент, в харчевне вы начали было кое-что рассказывать, продолжайте-ка теперь. Ведь у нас есть время на болтовню.

— Я никак не могу припомнить, что это было, — отвечал молодой человек.

— Вы рассказывали сказку о холодном сердце и остановились на том, как хозяин и другой игрок выбросили Петера за дверь.

— Так-так, теперь я вспоминаю, — проговорил студент, — ну, тогда я буду продолжать, если вам угодно слушать дальше.