Не знаю, сколько раз я видела его. Наверное, раз сто за последние девять месяцев или около того. Это был обычный мальчик — намного младше меня, я бы дала ему лет девять. Впрочем, он вполне мог быть старше, насколько он был истощен.

Я не знала, как его зовут, и никогда не спрашивала. С того самого мига, как я его увидела, я была уверена, что он мне знаком. Вряд ли это могло быть правдой, мы принадлежали к слишком разным кругам. Как бы то ни было, для меня он всегда был просто «мальчик». Тощий, изможденный. Недоросток. Его волосы выглядели так, будто их не мыли несколько месяцев. Да так и было, наверное. Может, даже несколько лет. И еще от него пахло. Точнее, даже воняло… Но все же в этом не было его вины, и я делала для него все, что могла.

Впервые я увидела его в марте. Я задолжала своей подруге денег за посиделки в баре во время весенних каникул. Должна заметить, в ту ночь счет полностью вышел из-под контроля. Мы на неделю поехали в Майами — Аманда, трое наших друзей и я. В ту ночь я пила, но я не заказывала напитки. Я их даже не хотела. Просто пила из вежливости. В конце концов я уехала домой одна, потому что они отказались уходить. Я не хотела пить, но Аманда все равно решила, что платить должна я. Это ее кредитку мы оставили за стойкой бара в ту ночь.

К счастью, у нее не было моего расписания на этот семестр, так что она не могла подкараулить меня в кампусе. Однако она знала, где я живу, и время от времени поджидала в вестибюле, чтобы перехватить меня и потребовать назад свои 230 долларов. Я говорила ей, что даже не хотела пить и что я уехала раньше остальных. Но она все равно требовала деньги. Я оставила их в баре без машины. Она была зла. Я говорила, что была пьяна и очень устала, а они не хотели уходить. Она ответила, что это не оправдание. Так что я должна ей денег.

Семья Аманды богаче моей, я не понимаю, почему она так хотела получить с меня эти 230 долларов. Но она хотела.

Из-за этого, и только из-за этого, я стала заходить в здание с черного хода. Мне не хотелось, чтоб Аманда снова подкараулила меня. Мне было неловко! К задней двери можно было пройти только по грязному переулку позади здания, но я совсем отчаялась.

Я увидела его в тот же день, когда впервые воспользовалась черным ходом. Прислонившись спиной к стене, одетый в тряпье, он сидел и смотрел на свои руки. И у него был стаканчик, вроде тех, что вы можете увидеть в казино или в залах с игровыми автоматами. На этом была темно-синяя надпись «Пальм кост геймс». Такой маленький стаканчик. И такой пустой.

Не знаю, почему мальчик не сидел на главной улице, где люди могли бы увидеть его и бросить денег в чашку для подаяний. Может, прятался от кого-то. А может, просто хотел передохнуть от порывистого весеннего ветра, который сновал по городу и выхватывал билетики и кофейные стаканчики из озябших пальцев.

Как бы то ни было, он был тут — у стены в моем грязном переулке, скрытом от всех, включая Аманду. От всех, кроме меня. Итак, нас было двое. Изгои реальности, спрятавшиеся в грязи.

Поначалу я попыталась пройти мимо, не глядя, но не сдержалась. Он был похож на маленького, оголодавшего зверька. Мальчик поймал мой взгляд, и вы, наверное, знаете, как после этого становится трудно просто пройти мимо.

В общем, он застал меня врасплох, установил зрительный контакт и потом смотрел, как я роюсь в сумочке и достаю те несколько долларовых бумажек, что у меня были. Я не так уж часто ношу с собой наличку, ведь наличные деньги грязные. Люди моют руки или одежду гораздо реже, чем надо бы, банкноты просто кишат микробами, понимаете? Такова природа бумажных денег. Откровенно говоря, я предпочитаю пластик, так что у меня редко есть наличка.

Видите? Я не врала Аманде насчет этого. Я не люблю наличку. У меня просто не было ее, когда она приходила. Черт, мне едва хватило, чтоб заплатить парковщику за машину в ту ночь.

Я бросила пару долларовых банкнот в его стаканчик. Он ничего не сказал, так что я тоже промолчала. Пошла дальше, поднялась по лестнице. В ту ночь мне хорошо спалось. Приятно делать что-то для других.

Следующим утром я снова вышла через заднюю дверь. Мальчик все еще был там, но деньги из его чашки для подаяний пропали. Мы не встретились глазами, так что я просто прошла мимо.

Мальчик не сидел там постоянно, но я всегда старалась иметь в сумочке несколько монет, чтоб бросить ему. Просто на случай, если он случайно поймает мой взгляд. Порой мне казалось, что он даже не хотел этого. Потому что он не всегда поднимал взгляд.

Иногда он просто смотрел на свои грязную, разномастную обувь или на испачканные руки. Он пытался спрятать их от меня, но я все видела. Я знала, что ему неловко. И с течением времени я поняла, что он ловит мой взгляд только тогда, когда выглядит совсем отчаявшимся.

Это расстраивало меня. Когда я была расстроена, я бросала ему в чашку больше денег. И нам обоим становилось лучше. Это объединяло нас.

Наступило лето, стало жарко, и мальчик стал надевать меньше одежды. Я продолжала давать ему мелочь, когда мы встречались глазами. Лето было знойным, так что я даже стала отдавать ему полупустые бутылки с водой, которые всегда возила в машине летом. Думаю, он ценил это, и я была этому рада. Однажды я даже принесла ему одну из своей квартиры.

— Похоже, сегодня перевалит за 30, так что вот, возьми. Я не открывала ее. Холодная, прямо из холодильника.

— Спасибо.

Первые слова, которые мы сказали друг другу. Я опять почувствовала, как усиливается связь между нами. Как крепнут узы. Думаю, он тоже это чувствовал.

Но, несмотря на эту нить, связавшую нас, несмотря на ощущение близости, он больше никогда не заговаривал со мной. Никогда не протягивал руки. Никогда даже не смотрел на меня дольше нескольких секунд. И я редко видела, чтоб он пытался поймать взгляд кого-то еще. Думаю, он был там только для меня. Безумная мысль, но так я думала. Это был мой мальчик.

Но на самом деле я знала, что он не был моим. Знала потому, что он не сидел в переулке постоянно. И если его не было, я начинала волноваться. Он оставил меня. Куда он пошел? Где его семья? Он попрошайничал для них? Или он и правда был бездомным?

Вы, наверное, думаете, что я должна была позвонить кому-то или сама о нем позаботиться? Ну, во-первых, я звонила кому-то. Они его так и не нашли. Мне сказали, что он избегает представителей официальных служб. Он прячется. Не хочет отправляться домой или в приемную семью. Что бы ни ожидало его в результате всех положенных процедур — он этого не хочет. Он был умен и поэтому прятался.

Во-вторых, я не могла взять его к себе. У меня была квартира с одной спальней, и мои друзья часто ночевали на диване. Это было неподходящее место для ребенка.

И в конце концов, вы, наверное, думаете, что я должна была давать ему больше денег? Поверьте, я хотела бы этого. Но у меня их не было. Как вы думаете, почему я не могла заплатить Аманде за ту ночь в баре в Майами? У меня хватало денег на жизнь, на одежду, еду, спортзал, бензин и кредит за машину. Это все, что мои родители согласились оплачивать. Если б у меня были деньги на непредвиденные расходы, как у Аманды, я бы дала ему больше. Я бы дала. Но я была на мели. Так что я могла сделать?

В сентябре начались занятия, и погода опять стала портиться. Мой мальчик провел в переулке уже полгода. За пару недель до этого я наконец-то отдала деньги Аманде. Мне больше не нужно было ходить через переулок, но я все равно ходила. Потому что это объединяло нас. И кто-то должен был бросать монетки в его чашку.

Осенние дни становились все холоднее и холоднее. Ветер сквозил в проемах меж домов и мусорных баков, набрасывался на моего мальчика, попытаться унести его от меня, как те билетики в марте. Это заставляло его ежиться и дрожать. Потом разразилась гроза. Она продолжалась два дня, и все это время мальчика в переулке не было. Не знаю, куда он уходил. После бури похолодало еще сильнее.

Примерно в это время мы с моим мальчиком стали чаще встречаться глазами и дольше смотрели друг на друга. Мы начали обмениваться понимающими взглядами. Его одежда была изношена. Остатки его одеяла годились только в мусор. Мы смотрели друг на друга с грустью. Мы оба знали, к чему все идет. Он не переживет зиму. И когда наши глаза встречались, мы оба молчаливо признавали это.

Я принесла ему одеяла. Конечно, принесла. Я даже три дня не пила кофе, чтобы купить ему горячего какао. Он грел об него руки, но не сделал ни глотка. Тогда я начала приносить ему горячую воду. И круассаны. А иногда те маленькие пирожные на палочках. Он ни разу не прикоснулся к ним, но мне было легче от того, что они у него были.

Я стала оставлять заднюю дверь чуть-чуть приоткрытой просто на случай, если он захочет войти и согреться. Когда я сделала это в первый раз, он посмотрел на меня.

— Можешь войти, когда захочешь. Посидишь на лестнице. Тут теплее.

Он смотрел на меня, но не сказал ни слова. Нас объединяла глубокая связь, внутреннее понимание. Мы говорили друг с другом глазами. Пока не перестали.

Не думаю, что он хоть раз зашел погреться.

В начале ноября мой мальчик совсем перестал ловить мой взгляд. Это разбило мне сердце. Я все еще бросала четвертаки в его чашку, но он больше не отводил глаз от своей разномастной обуви. Не заговаривал со мной, вообще не подавал виду, что узнает меня.

Он стал много спать. Я видела его день за днем, и монеты со вчерашнего дня все еще лежали в его чашке на следующий. А потом он совсем перестал уходить из переулка. Когда бы я не выходила к нему, он был там, даже ночью. Может, он слишком замерз, чтобы ходить, а может, ему было некуда идти. Или он просто хотел быть рядом со мной.

Так что я дала ему еще одеял. Толстых.

Потом пошел снег. И опять. И снова. Температура опустилась еще ниже. Но он все еще был там. Закутанный в мои одеяла. Не смотрел в глаза, не тратил деньги, которые я ему давала. Может, он понимал, что это бесполезно. Может, он знал, что где-то на небесном календаре была обведена кружком дата с пометкой «сегодня мальчик замерз насмерть». Мы оба знали, что она приближается.

Я снова начала приносить ему горячее какао. Но он больше не прикасался к нему.

Оказалось, что кружком был обведен четверг, 11 декабря. Перед тем, как пойти на занятия, я проверила, как он. Принесла горячего какао и поплотнее запахнула одеяло у него на плечах. Он не дрожал, несмотря на мороз. Я подумала, что это хороший знак. Уходя на занятия по кинематографии, я улыбнулась ему, но он смотрел в сторону. Наша связь разрывалась?

День был ясный и солнечный для декабря. Без снега. Я не беспокоилась за него. День был прекрасный, так что я согласилась пойти выпить с друзьями. Аманда была с нами, она простила мне задержку с возвратом долга и то, что я повредила арендованный в том путешествии автомобиль.

Мы забыли это, накрепко. На мне была юбка в зеленую и белую полоску и красный свитер. Мне было весело и по-новогоднему хорошо. Вообще-то я была слишком легко одета для этого времени года, но я была за рулем, так что не было нужды идти домой по морозу. К тому же я выглядела чертовски привлекательно. Мне почти не пришлось платить за выпивку в ту ночь.

Среди напитков, танцев и горячих тел мне было тепло. Даже жарко. Я кружилась, я вертелась, я флиртовала, и, когда стало слишком жарко, я на пару минут вынырнула наружу, чтоб покурить с Амандой и каким-то парнем.

На улице стоял мороз. Меня сразу пробрало до костей. Солнечный день превратился в обжигающе холодную ночь. Пока я тряслась от холода возле бара и докуривала сигарету — ментоловую, терпеть их не могу, — я вспомнила о своем мальчике. И начала беспокоиться.

Я придумала для Аманды и остальных ребят какую-то идиотскую причину, чтобы уйти. Мне нужно было посмотреть, как он там. Она опять начала насмехаться надо мной, как тогда, в Майами, и я показала ей средний палец. В этот раз я не могла себе позволить быть вежливой и пить то, чего пить не хочу. Мне необходимо было увидеть его. Убедиться, что он в порядке.

Я забрала машину у парковщика, не дав ему чаевых. Эти драгоценные доллары в сумочке были для моего мальчика. Я легко нашла, куда приткнуть машину. Было довольно рано, и места еще были. Я стукнула мусорный бак, когда парковалась, но в этот раз машина была не из проката, так что некому было впадать в ярость.

Я не сразу поняла, когда зашла в наш переулок. Да, теперь он был наш. Мой и мальчика. Это был наш переулок, но я не заметила, что одна в нем.

Поначалу не заметила.

Как и всегда, он съежился грудой тряпья, но теперь что-то в нем было не так. Он не прятал лица в одежде. Оно было обращено к задней двери здания, той, в которую я входила. Той, которую я обычно оставляла приоткрытой для него. Но не в эту ночь. Я была слишком возбуждена, предвкушая веселье.

Я опустилась перед ним на колени, зашипев, когда голые ноги коснулись льда.

Я смотрела на моего мальчика и, впервые с тех пор, как я увидела его много месяцев назад, я подумала, что он красив. Просто прекрасен, на самом деле. Его сальные волосы теперь были чисты — очищены сильнейшим морозом, накрывшим город. И от него не пахло, совсем. Ледяной воздух был слишком разреженным, чтоб удерживать тяжелую вонь, что витала вокруг него летом и осенью.

Я протянула руку и коснулась его. Кожа была мягкой на ощупь. Такой мягкой, что я села рядом со своим мальчиком, чтобы мне было удобнее прикасаться к нему. Я прислонилась к стене и провела пальцами по его щеке. Она была твердой. Как мрамор. Будто его алебастровое лицо было с любовью высечено из единого куска бесценного камня. Вырезано мастером.

Да, он был прекрасен, но я не могла отвести взгляда от его глаз. Он смотрел вверх, на дверь черного хода, открыто и смело. Будто знал, что сегодня был его последний день, и он встречал конец с гордо поднятой головой. Или, может быть, он просто ждал, что я выйду к нему через эту дверь. А я так и не вышла.

Мой ледяной мальчик был мертв. И не было ни крови, ни сломанных костей. Лицо его не искажала агония.

Морозный воздух замер вокруг нас, храня и оберегая его прекрасный конец. И он был прекрасным. И трагическим. Мне кажется, не бывает красоты без трагедии. Любой истории нужно и то, и другое. И это была наша история, его и моя. Но я не чувствовала грусти. Я всегда чувствовала, что знаю его. Мы были связаны. Всегда.

Я отняла руку от лица моего замерзшего мальчика и положила голову ему на плечо, прижимаясь к окоченевшему телу. И посмотрела на дверь, как и он. Прижиматься к его одежде было не очень удобно. Она была твердой. Хрустящей.

Мы были с ним там, в переулке, только мой замерзший мальчик и я. Его тело все больше коченело, и по моим щекам потекли слезы, я оплакивала этот день, обведенный кружком в небесном календаре. Сожалела, что это произошло именно сегодня. Мой мальчик не смог избежать такого конца. И я тоже не смогла спасти его.

Чем дольше мы сидели, тем тверже становилось его тело, и тем теплее становилось мне. В конце концов, к моему облегчению, я перестала дрожать. Прижалась теснее к нему. А потом я почувствовала приятное тепло, как бывает, когда вас укутали в теплое одеяло, только что с горячей батареи. Это расслабляло.

Однако воздух вокруг нас постепенно становился все горячее. Поначалу это было приятное тепло… а потом жжение. Было так горячо, что я содрала с себя курточку и снова прижалась к моему мальчику. Его тело все еще было твердым.

Когда сквозь рваные серые облака над нами наконец-то начал просачиваться свет, воздух стал обжигающим. Таким жгучим, что мне хотелось снять одежду и почувствовать кожей прохладный ветер. Но я не желала оставлять моего мальчика, ни на секунду, даже для этого. И в любом случае руки и ноги не слушались меня. Так что я не пошевелилась. Я прижалась теснее. Я не оставлю его. Мы связаны. Мой мальчик и я. Навсегда.

Он продолжал смотреть на мою дверь, а я все больше цепенела. Я тоже смотрела на нее, правда, я вдруг забыла, почему мы смотрим на дверь или кто должен из нее выйти. Я не могла вспомнить, почему мне так жарко. Не могла вспомнить, почему мне так холодно. Не могла вспомнить, где я, знала только, что место мне знакомо. Я знала, что мне нужно было сидеть тут, с моим мальчиком. Что мы были тут вместе, он и я. Просто я забыла почему.

В конце концов я вспомнила одну вещь: откуда я его знаю. Этот мальчик — мне всегда казалось, что я знаю его. Он был там, в ту ночь, в Майами. Я улизнула из бара. Потребовала машину у служащего. Я поехала домой уставшая. И пьяная. Я сбила мальчика на пустынной улице и не остановилась. Он был мертв. Я знала, что он мертв, я испугалась. Так что я поехала дальше. Но я видела его. Это был он, мертвый мальчик, что сидел рядом со мной.

Только его тут не было. Никто не сидел со мной рядом. Я была одна в переулке, на морозе.

Всегда была одна.

Паника охватила мой мозг, но даже тогда я не могла вспомнить, что так напугало меня. Из памяти стерлось все, кроме двери. И когда свет далекого и холодного солнца наконец-то достиг темных глубин нашей грязной аллеи… я тоже была ледяной и прекрасной.