Была среда.

Было скучное осеннее утро, когда на пару с охранником Олегом я торчал в своей галерее, или, попросту говоря, антикварной лавке.

К тому же за окном беспросветно дождило. В такие дни и погоды нашествие клиентов не предполагается, и в зале напрасно пылится красная мебель, тускнеет бронза и отбивают жизнь напольные часы. В такие дни хочется покоя и размышления. Мой Олег, не дорешив кроссворда, задремал с пистолетом на боку, я же наполнил коньяком любимый рёмер, намереваясь неторопливо испить из старого зеленого стекла и подумать о вечном.

Как вдруг к галерее подъехал классный белый «мерседес».

То, что он классный, я углядел даже сквозь мокрую пелену. Пятисотый или что-то в этом роде.

Ну, «мерс» и «мерс», кого им, на фиг, удивишь. Но то, что вышло, вернее, выкатилось из него, лично меня удивило сильно. Мужчина-шар, одинаковый во всех измерениях, что снизу вверх, что по горизонтали. Не в смысле широкоплечести, а в смысле ширины в животе.

Сразу было видно, что у человека есть деньги.

Он не шел – он плыл к галерее, полный уважения к себе как к хозяину жизни.

Я задвинул в ящик стола невыпитую рюмку, кашлянул для побудки Олегу и встретил клиента на пороге с заинтересованностью на лице.

– Здорово, дядя, – гастрономно выдохнул мне в лицо мужчина-шар. – Жене моей презент нужен. Цена не волнует.

Я задал ему несколько вежливых вопросов, из которых уяснил, что ни живопись, ни фарфор его не интересовали. Предмет ему нужен был мебельный, для загородного дома, и, подмигнув Олегу, я повел его в зал, где выставлял мебель.

Чтобы разжечь в клиенте покупательский азарт, я, как водится, стал рассказывать байки о временах и стилях и о разных дворянских слабостях-предпочтениях, но по лицу его видел, что слушал он меня вполне пренебрежительно. Ничто из моей мебели ему не нравилось.

Вдруг, совершенно непонятно почему, он сам тормознул возле двух консолей карельской березы.

Господи, почему именно возле них? Не знаю. Но знаю, что тайная власть старинных вещей над нами существует. Поколения людей, которые столетиями жили среди них, заряжают их особой энергией. Хорошо, если доброй.

– То что надо, – сказал клиент. – Почем?

Смиренно, как кролик, я посмотрел ему в глаза и назвал сумасшедшую, с расчетом на торговлю, цену: десять тысяч долларов. Но торговли, на мою удачу, не случилось.

– Нормально, – сказал он. – Одну беру, нет вопросов.

Я извинился и объяснил, что вещи эти парные и что одна консоль не продается. Мужчина-шар подмигнул.

– А за сколько она у тебя не продается? – спросил он.

Я вежливо добавил, что вещи эти редкие, русской дворцовой работы конца восемнадцатого века и разбивать их поодиночке грешно и почти преступно.

– А ты разбей, – сказал он. – Подумаешь, делов-то. Тумбы, блин.

Он нравился мне, этот мужчина-шар, он был мне даже чем-то симпатичен. Он или его деньги? Теперь уже это не имеет значения. А тогда со всем пылом я принялся его убеждать приобрести обе консоли сразу и даже обещал скидку. Но чем больше я убеждал, тем неприступнее он стоял на своем.

– Нет. Жене не понравится. На одну-то я башку лосевую поставлю, которую сам на охоте добыл. А вторая мне на что?

Мы оба перешли почти на крик. Мы спорили так громко, что Олег как бы ненароком расстегнул кобуру, а заглянувший в галерею случайный человек тотчас в испуге растворился за дверью.

– Я все равно тебя сломаю, – сказал Шар. – Почем, говоришь, у тебя пара? Десять штук? Я беру одну. Но за восемь.

Это был сильный ход. Я, конечно, сообразил, что если отдать ему одну за восемь, то уж вторую-то я худо-бедно за четыре продам. Тогда в сумме получится двенадцать, на две тысячи больше, чем я запрашивал. Похоже, он действительно меня сломал. Или я его?

Как бы там ни было, я согласился, и мы ударили по рукам. Мужчина-шар выложил деньги, новенькие, в банковской упаковке, что я почему-то особенно в клиенте уважаю. Олег помог ему загрузить консоль в «мерседес». Прощальный взмах руки сквозь пелену дождя, и счастливый обладатель консоли исчез вместе с «мерседесом».

В приподнятом настроении я вернулся к столу, в ящике которого томился наполненный коньяком рёмер. День начинался удачно.

Я расковырял на шоколаде хрустящую фольгу и нарезал дольками зеленое яблоко. Я поднес к губам рёмер и сделал медленный первый глоток. Коньяк вспыхнул во мне изумительным огнем, организм потребовал продолжения, но его не последовало.

Потому что в галерею влетел красный плащ и в нем – Лизка.

Лизавета – моя подруга. Ослепительно красивая, легкая и стремительная, как набегающая волна. Не подумайте лишнего – подруга, безо всяких там мыслей. Хотя, если честно, мысли такие были. Не могли не быть.

– Пьешь? – с ходу спросила Лизка, умевшая смотреть в корень.

– Будешь? – спросил я, нуждавшийся в компании.

– Спешу, – как обычно ответила она. – Послушай, у тебя вроде бы две консоли были. Где вторая?

Я рассказал ей завершившуюся четверть часа назад эпопею, и она чертыхнулась. Лиза была дизайнером по интерьеру, обставляла квартиры и особняки богачей.

– Черт! – в сердцах повторила она. – Мне обе были нужны. Ладно, возьму хоть одну. Сколько?

Я, как задумывал, назвал ей цену: четыре тысячи.

– По-моему, ты понервничал, – сказала умевшая смотреть в корень Лизка. – Успокойся и еще раз: сколько?

– Три, – сказал я.

– Ты настоящий товарищ, – сказала она. – За две я беру.

Я не успел открыть рот, как она изящным движением поднесла к моим глазам пачку денег. Глаза, которые видят так близко деньги, это уже совсем другие глаза. Сражаться с Лизкой бессмысленно, понял я, и сдался.

Все остальное произошло стремительно, в ее, Лизаветином, духе. И через минуту мой верный Олег с консолью на плече, сопровождаемый ее новой хозяйкой, покинул галерею. Волна нахлынула и волна отхлынула, оставив на песке, то есть в моем кармане, две тысячи долларов.

Что вовсе было неплохо, подумал я, возвращаясь к рёмеру и размышляя о роли везения в жизни человека. Худо-бедно, в неторговый день я в два касания получил десять тысяч долларов за предметы, которые на самом деле с трудом стоили половину. «За везение», провозгласил я про себя тост и пригубил заветный рёмер.

Однако, как выяснилось, насчет везения я несколько погорячился. Не прошло и пятнадцати минут, как к галерее снова причалил белый «мерседес», и тупая игла недоброго предчувствия кольнула меня в разогретое коньяком сердце.

Мужчина-шар, утратив прежнее к себе уважение, уже не плыл, он двигался под дождем вполне обреченно. «Как побитая собака», пришло мне в голову и, пожалуй, такое сравнение подходило к нему сейчас как нельзя лучше. Хозяин же этой «собаки», направляясь к моей двери, вышагивал твердо, без малейшего желания сбавить ход или оглянуться. Это была женщина. Вероятнее всего, та самая жена, которой был нужен презент. Консоль ей не понравилась, кисло подумал я, предмет будут возвращать и требовать назад деньги.

Ворвавшись в лавку как тайфун, женщина бросила на пол зонт, с которого побежали струйки воды, и закричала:

– Этот идиот, как всегда, свалял дурака, когда купил у вас тумбу.

«Начинается», – подумал я.

– Я сглупил, Лора – покорно признал муж. – Бывает.

– Молчи, недоумок! – Лора снова обернулась ко мне. – Он купил одну тумбу, в то время как каждый нормальный купил бы две.

Вот это поворот, сообразил я. Неизвестно, что хуже.

– Я немедленно беру вторую, – сказала Лора. – Где она?

– Видите ли, дело в том, – как можно дружелюбней сказал я, – что ее уже нет.

– Дед, – обалдел муж, – ты чего?

– Так, – сказала мне Лора. – Если будешь набивать цену, сильно пострадаешь. Я знаю, он заплатил за тумбу пятерку. Больше не дам ни копейки.

Муж-шар отчаянно мне подмигивал, в то время как я отчаянно соображал. С одной стороны, муж обманул жену – это понятно, и я его не выдам, поскольку есть промеж мужчин вещи святые, договоренности не требующие, с другой стороны, получить за консоль пять тысяч было бы несколько приятней, чем две, но с третьей стороны, консоль-то уже продана и находится в надежных Лизкиных руках.

– Видите ли, – как можно мягче снова начал я, – я бы рад вам помочь, но консоль действительно продана четверть часа назад. Так что сделать я ничего уже не могу.

Тут начался такой крик, такие сперва посулы, а потом такие угрозы, что Олегу снова, как бы ненароком, пришлось расстегнуть кобуру.

Тишина, столь необходимая антикварному делу, восстановилась только тогда, когда я согласился набрать Лизаветин номер и передал трубку Лоре.

Лориной вежливости хватило секунд на пятнадцать, дальше началось бесконтрольное словоизвержение. Потому что моя Елизавета, как я и предполагал, с хода отвергла предложение расстаться с консолью. Даже за сумму большую, чем она мне заплатила. Мало того, она привела меня в восторг, который, признаться, я с трудом скрыл, когда предложила откупить консоль у Лоры.

Понятно, что женские переговоры закончились так, как и должны были закончиться; трубка была с негодованием отброшена, и в галерее установилось напряжение в тысячу вольт, опасное для жизни.

Ей-богу, мне стало их даже жалко. Шар сдулся, тайфун стих, и смотреть на них без сочувствия было невозможно. Лора курила одну за другой тонкие дамские сигареты и с хрустом ломала розовые накладные ногти, муж то и дело подтягивал на кадыке узел шелкового галстука, который вдруг напомнил мне роковую удавку суицидника.

Я, как мог, пытался их утешить. Я сказал, что первые же подобные консоли продам только им, я предложил приобрести что-нибудь другое, я даже предложил им выпить со мной коньяка – всё было напрасно.

Наконец прозвучал приговор, который огласила Лора.

– Сам вляпался, – хладнокровно сказала она мужу, – сам и отмывайся. Делай с этой Лизкой что хочешь, но обе консоли должны быть у меня…

С этими словами она взяла зонтик и ступила под дождь. Пожав мне руку, – вы, конечно, помните за что, – за ней поспешил бывший шар. Фигуры размазались дождем. Несколько мгновений – и белый «мерседес» уплыл по асфальтовой реке.

Я наполнил коньяком рёмер и рюмку для Олега. Мы покачали головами, посмеялись и выпили. Закурили, я – сигару, Олег – сигарету, и быстро успокоились. Дело было сделано, деньги лежали в сейфе. Всё обошлось и забудется, подумали мы. Обычная антикварная история.

Как вскоре выяснилось, на этот раз мы ошиблись оба…

Однако мой зеленый рёмер снова полон. Я прикладываюсь к стеклу и, прежде чем проглотить, долго смакую на языке пятнышко тепла.

Что же было дальше?

Шар позвонил по поводу консолей Лизавете и сделал ей такое предложение, от которого она не смогла отказаться. Они встретились и провели переговоры.

Всю последующую историю я знаю со слов Лизки и Лоры. Полярные точки зрения дали мне возможность выявить правду. Ее нельзя научно подтвердить или опровергнуть, в нее, как в Бога, приходится лишь верить.

Кого-то эта история озадачит, кого-то ужаснет, кого-то, как меня, убедит в том, что он ни черта не смыслит в женщинах.

Следите за фактами, господа.

Факт, что переговоры между Шаром и Лизой становились все интенсивнее.

Факт, что через некоторое время стороны продолжили обмен мнениями на Канарских островах, о чем Лора поначалу и понятия не имела.

Кто знает, когда хватает за сердце любовь? С какого проблеска в глазах начинается она, с какого мгновенного, как укол шипучки, толчка в голову?

Шар и Лиза – это тоже факт. Я знал, что ей тридцать, знал, что не замужем. Предложений на этот счет у нее было предостаточно, но Лизавета всегда искала идеал, что редкость в наше время и что вызывало у меня восхищение. Оказалось, ее идеалом был Шар.

В день их возвращения с Канар в галерею ворвалась Лора, и мы с Олегом снова оказались в эпицентре тайфуна. Лора потребовала от меня на выбор: либо я дам ей телефон «этой мерзавки», либо она разнесет галерею на антикварные кусочки. Не могу не отметить, что угрозы ее были столь реальны, что Олегу снова пришлось ненароком расстегнуть кобуру.

Мне понадобилась добрая порция коньяка и все мое лукавое искусство уговаривать клиента, чтобы как-то ее утихомирить. Тайфун Лора сник, пролился дождем, то есть слезами, и, мрачно усмехнувшись, исчез. Усмешка мне почему-то не понравилась.

Я тотчас позвонил Лизавете; образумить ее, предупредить об опасности – вот чего я добивался. Но Лизкин телефон молчал.

А через некоторое время я узнал, что мужчина-шар найден возле Лизиного дома с двумя дырками в голове.

А еще через некоторое время Лора вновь появилась в галерее. Она была суха и деловита, глаза прикрывали темные очки. Двое сопровождавших ее неприметных мужчин внесли и поставили на прежнее место ту самую консоль. Я молча вернул ей деньги, ни о чем расспрашивать не стал. Она молча деньги приняла, кивнула и исчезла.

Неделю спустя привезли консоль от Лизы. Потом она позвонила сама, поблагодарила за всё и сказала, что уезжает далеко и надолго. Звонки мои она видела на дисплее мобильника, но говорить тогда ни с кем не хотела, «потому что рядом был Алеша, а когда рядом со мной был Алеша…» – моя Елизавета не смогла договорить…

Так я впервые узнал его имя. Оказывается, Шар для кого-то был Алешей…

Консоли парные, карельской березы снова в продаже, стоят на своем привычном месте, словно ничего и не произошло. Только цена на них другая, много меньше. Хочу продать и избавиться. Но пока никто не берет.

Я снова наполняю зеленый рёмер и думаю о тайной власти над нами старинных вещей. Я думаю о том, что мы не исчезаем; мы остаемся в детях и делах, а также в вещах, добавил бы я. Мы уходим, а они живут дальше, и к ним в гости, на временную побывку приходят другие люди. Которые передают им свое добро. Или свое зло.

Я делаю хороший глоток. Из старого стекла коньяк во сто крат вкуснее, чем из обычной рюмки. Уж в этом-то я смыслю.

«Стрела» не опоздала.

Он ступил на знакомый холодный перрон, услышал гимн города, сопровождавший приход ночного экспресса, и заметно воодушевился. Он снова был в Питере, и пока все шло хорошо.

Была только половина девятого утра. Бумажка с номером телефона жгла ему руки, но звонить в интеллигентный дом, да еще в воскресенье было рановато; и звонить он не стал, поскольку был человеком воспитанным.

Убивая время, он двинулся пешком от Московского вокзала по Невскому, с удовольствием наблюдая жизнь просыпающегося города.

Для питерской осени он был одет довольно легко. Кроссовки, потертые джинсы, куртка-ветровка и бейсболка на седеющей голове – вот и вся одежда. Ничто не мешало беззаботной утренней прогулке. Разве что старенький, непривлекательный кейс в руке, в котором лежало сто пятьдесят тысяч долларов, пятнадцать аккуратных пачек по десять тысяч в каждой.

Он любил этот мрачноватый, умирающий город. Любил его дворцы и сокровища, но больше – его неяркое матовое солнце, серенькое небо и долгие дожди, его сырой, пахнущий морем воздух, всю его загадочную ауру, столь благодатную для романтиков и психопатов.

Он вдруг поймал себя на мысли, что люди, населяющие ныне этот город, совершенно городу не соответствуют, ни архитектуре его, ни духу. Гордые и вельможные петербуржцы, для которых он строился, давным-давно покинули его, ушли в небытие, все, до единого, город же захватили совсем другие существа, черненькие, серенькие, суетливые, снующие теперь по чуждым им великим улицам и проспектам.

Себя, однако, он к таковым не относил.

Мысль о городе тотчас перебилась другой, главной мыслью: он приехал сюда с глобальной целью, и если все выйдет, как он задумал, если получится… о, боясь сглазить, он запрещал себе даже думать об этом, но мысли, которые он гнал, все равно возникали в его голове вороватыми проблесками.

Если все выйдет, он наконец-то купит дом под Москвой. Трехэтажный, с бассейном и охраной. И дорогую новую машину. Обязательно новую, ездить на подержанных, пахнущих чужими духами пятилетках было уже невмоготу. Не хватит на дом и машину сразу – хотя бы дом и что-нибудь по-настоящему дорогое Рите. Благодаря Рите он получил этот телефон, и надо уметь быть благодарным. Дальше фантазия не работала, что несколько расстроило его. Дом, машина, девушки, может быть, путешествия – и это все? Ограничен, подумал он. Такой же, как все, только делаю вид.

Дойдя до Аничкова моста, он минут пять в упоительном восхищении простоял у клодтовских коней, после чего свернул на набережную и аппетитно позавтракал в блинной. И блины с вареньем были неплохи, и аромат кофе, и стук ложечек, и негромкий голос сероглазой официантки, и чайки на воде за окном – все ему нравилось. И всё, казалось, предвещало удачу.

Он взглянул на часы и понял: можно звонить.

Ему ответил слабый, надтреснутый женский голос.

– Александра Ипполитовна, здравствуйте, – сказал он как можно более теплым и располагающим тоном. – Я от Маргариты Семеновны. По поводу вашей просьбы. Я приехал.

– Не понимаю, – раздраженно ответил голос. – Какая еще Маргарита Семеновна?.. Варя!

В трубке зазвучал другой голос – несильный, но внятный.

Варя оказалась дочерью Александры Ипполитовны, то есть правнучкой того самого профессора, о котором рассказывала Рита. Рита не подвела, подумал он. Ему удалось толково и быстро обо всем с Варей договориться. Главное, от чего по спине пробежали мурашки удовольствия, он получил, наконец, приглашение в дом.

Выйдя из блинной, он тотчас взял такси и назвал адрес. Поехали через Неву, мимо Петропавловки и «Ленфильма» в самый конец Каменного острова. По дороге тормознули у цветочного ларька, где он, на минуту задумавшись, купил ирисы. Расчет был точен и прост: розы – дороги и грубоваты, гладиолусы – пошлы, астры – безвкусны, ирисы же… нет такой интеллигентной дамы, которую бы не тронула изящная простота сине-фиолетовых цветов.

Это был обычный питерский «колодец», старый, шестиэтажный дом с замкнутым четырьмя стенами, лишенным зелени двором, в котором не хотелось жить.

Набрав код, он потянул дверь на себя, и она со скрипом поддалась. Из-под ноги шмыгнула кошка. Трехцветная, подумал он. К счастью.

Подъезд пованивал гнилыми овощами и старой пылью. Лифта не было. Лампочки горели через одну, едва высвечивая щербатые, протоптанные ступени. Кайф, подумал он. В этом подъезде остановилось время.

Вот и двустворчатая дверь с номером тридцать, крашенная-перекрашенная многолетними слоями коричневой половой краски. Вот и звонок, кнопка с двумя тонкими синими проводками наружу.

Ему открыла некрасивая женщина лет сорока с тихим, виноватым взглядом.

– Здравствуйте, – просто сказала она. – Я Варя. А это – мама.

– Константин, – скромно сказал он.

– Проходите, пожалуйста…

Александра Ипполитовна стояла чуть в глубине коридора, глаза ее, посверкивая в полутьме, сверлили его на всю возможную глубину. Похожа на сову, осенило его, стопроцентная сова. Он переступил порог и вручил Варе ирисы.

– Благодарю, – сказала она. – Наши с мамой любимые цветы…

Пока действую без ошибок, подумал он.

Коридор был огромен, пуст и уходил в темноту.

– Проходите, Константин, – дала добро Александра Ипполитовна. – Раздевайтесь.

Он аккуратно поставил на пол кейс с деньгами, сняв куртку и бейсболку, повесил их на крюк вешалки и успел оглядеться.

Вопиющая бедность окружала его. Покосившаяся вешалка-модерн из грушевого дерева с четырьмя оставшимися крюками вместо восьми, застиранная салфетка на тумбочке под телефоном, черный, давно забывший о своей янтарно-восковой изначальности дубовый паркет и обои со следами старых протечек с верхнего этажа.

Достоевская классика, подумал он. Зря приехал, зря деньгами в дороге рисковал. Ничего здесь быть не может, и Рита полная идиотка.

Взяв кейс, он безо всякого энтузиазма шагнул за Варей и Александрой Ипполитовной.

Переступил порог комнаты, поднял глаза и остолбенел.

На противоположной стене висело то, ради чего он поехал бы не только сюда – в любую сторону света. Нет, даже не то, а много лучше того, о чем он мечтал и о чем говорила Рита.

Он даже не приблизился к картине. Он все понял издалека.

Великолепный, изумительный морской пейзаж Боголюбова.

В его профессиональной голове автоматически врубился быстродействующий компьютер.

120 на 180 сантиметров. Холст. Масло. Море, гавань, десяток парусников под свежим ветром. Солнце сквозь серебряные тучи. Перламутровая вода. Тончайшие цветовые отношения. В правом нижнем углу подпись – Алексей Боголюбов, 1878. Сохранность – супер. Уровень? Третьяковка с Русским музеем передерутся из-за такого пейзажа. Цена? Плюс-минус миллион долларов. Ошибка. За такую вещь сколько ни проси, все мало. Шедевры цены не имеют. Ай да Рита, умница ты моя! Значит, не зря я собирал деньги, взял всё, что было своего, и назанимал, где только было можно. Господи, неужели, наконец, повезло? Неужели и мне выпало, Господи?

Стоп, приказал он себе и тотчас вырубил компьютер. Сейчас главное не выдать себя ни жестом, ни взглядом…

– Понятно, – равнодушно сказал он. – Вот эта, значит, картинка? Ничего, большая, и корабликов много. Я кораблики люблю.

– Это Боголюбов, – расценив его заявление как невежество, сказала Александра Ипполитовна. – Алексей Петрович Боголюбов. Вы знаете такого художника?

Знал ли он Боголюбова? Смешной вопрос. Любимый мастер. Знал все его вещи в музеях, узнавал с первого взгляда, ценил не ниже Айвазовского…

– Слыхал, – ответил он. – Вроде бы был такой.

– Имейте в виду, – сказала Александра Ипполитовна, – Боголюбов стоит очень дорого. У вас может денег не хватить. У вас есть деньги, Константин?

– Насчет этого – не волнуйтесь… – Он коротко и солидно кивнул, но внутри похолодел. Если старуха знает цены, ему конец. Миллиона у него нет.

– Да вы садитесь, Константин, – сказала Варя, предлагая ему потертый стул. – Чай уже готов.

Он сел. Успел заметить, что больше ничего стоящего в комнате не было. Да больше ничего и не нужно, подумал он. Одну бы эту вещь, одну – на всю жизнь! Но как, где взять деньги? Господи, помоги! Не спеши, тут же прервал он начавшуюся внутри панику, пей пока чай, жизнь покажет.

– Нам сказали, – продолжала старуха, – что вы человек порядочный, нас не обманете и заплатите настоящую цену. Это так?

– Естественно… – Он снова солидно кивнул и даже помог кивку руками, мол, само собой разумеется, но про себя матюгнулся и понял, что это полный облом, что дело не выгорит и что лучше б, блин, он вообще не приезжал и вообще не видел, потому что… как теперь с этим жить? Вернее, без этого…

Чай пили из потертых кузнецовских чашек, синий кобальт с золотом – по-видимому, предмет многолетней семейной гордости.

– Боголюбов – последнее, что осталось от коллекции моего деда, профессора Петербургской консерватории, – рассказывала Александра Ипполитовна. – Когда я родилась, он уже висел на этой стене. Он всегда висел на этом месте, даже во время войны…

Кое-какие утраты все же есть, думал он, разглядывая картину. Потертости, выпады красочного слоя, деформация холста…

– Я бы никогда с ним не рассталась, – продолжала Александра Ипполитовна. – Но я уже стара, а Варе все-таки пора замуж…

– Мама, я не хочу… – Варя залилась краской.

– Хочешь, – парировала Александра Ипполитовна.

Придется укрепить, промыть, протонировать, рассуждал он про себя. Но все это мелочи, мелочи… Интересно, сколько заломит эта старая сова?.

– Она выходит за индуса, – разъяснила Александра Ипполитовна. – Понятное дело, им нужны деньги. Чудный, кстати, индус, возможно, у них еще будут дети. Врачи говорят: пятьдесят на пятьдесят. Вы слушаете меня, Константин?

– Да-да, конечно, – механически ответил он и мельком подумал, что сочувствует тихой Варе. Но, снова взглянув на Варю, посочувствовал, пожалуй, индусу.

– У Вари замечательная, красивейшая душа, – словно прочитав его мысли, уточнила Александра Ипполитовна. – Впрочем, нашим мужчинам нужно совершенно другое. А вот индус оценил…

– Мама, прошу тебя, не трогай национальность, – сказала Варя.

– Кстати, насчет оценки, – удачно, как ему показалось, вклинился он, – сколько же стоит этот ваш Боголюбов?

Александра Ипполитовна вздохнула и задумалась.

– У Русского музея денег нет, – рассуждала она вслух. – С проходимцами всякими я общаться не желаю. Вы, Константин, другое дело, вы по рекомендации… – Она выдержала паузу и эффектно закончила: – Когда-то нам давали двести.

У него в душе запели трубы. Все состоится, сверкая медью, выводили они! Двести – это реально, это удобоваримо. Поторгуемся, подумал он, и сколько-нибудь она уступит. Сойдемся где-нибудь на ста семидесяти, а там… Расшибусь, а двадцатник еще достану. Спокойно, только спокойно. Начинать торги надо с суммы значительно меньшей, чтобы запас был. Например, со ста.

На мгновение ему влетела в голову мысль, что, зная настоящую цену картины и предлагая за нее заведомо меньше, он обкрадывает двух несчастных женщин, одной их которых светит последняя возможность выйти замуж и родить, другой – последняя возможность стать бабушкой. Нечто похожее на совесть шевельнулось в нем, но, впрочем, мгновенно исчезло. Они ведь сами назвали свою цену, успокоил он себя, значит, так тому и быть. Каждому – свое, как сказано в Священном Писании…

– Двести – это недешево, – мягко сказал он. – Я бы даже сказал дорого, для меня даже очень. Просто уж очень я кораблики люблю. Александра Ипполитовна, могу предложить вам сто, целых сто тысяч. Красивая цифра.

– Двести – красивее, – негромко сказала вдруг Варя.

Он удивился и снова посочувствовал индусу.

– Что ж, – сказал он, – предлагаю двигаться навстречу друг другу. Будем искать разумный компромисс.

– Сто девяносто девять, – сверкнув глазами, бросила Александра Ипполитовна.

– Сто одна, – в тон ей мгновенно среагировал Константин.

Развязка наступила часа через два после троекратного чаепития, сосисок с горошком, домашнего пирога с капустой, кучи аргументов и контраргументов, взаимных приколов и уступок.

На ста пятидесяти, на последнем его рубеже, сошлись и, что называется, ударили по рукам.

Всем стало легче и веселей. Раскрасневшаяся окончательно Варя позвонила на радостях какому-то мужчине, видимо, индусу. Александра Ипполитовна выставила на стол бутылку коньяка еще советского производства. Константин внутренне восхищался собственным мастерством торговаться, но выпивал сдержанно.

Ярче, чем когда-либо, он понял сейчас, что смысл антикварного дела для него заключен не только в купле-продаже, но и в том, чтобы найти свою, единственную, уникальную вещь для души и никогда с ней не расставаться. Так же, как в любви найти свою женщину, ликуя, подумал он и поклялся, что никогда с Боголюбовым не расстанется.

Потом обсудили технические вопросы. Как сдернуть картину с крюка на стене, как снять ее с подрамника, свернуть в рулон, упаковать и, наконец, вынести, и по всем вопросам достигли быстрого взаимного понимания.

И тогда Константин размашистым, купеческим жестом распахнул кейс и придвинул пачки новеньких долларов Александре Ипполитовне.

– Считайте! – торжественно объявил он. – Фирма гарантирует.

– Так вы – в долларах? – спросила вдруг Александра Ипполитовна.

– Предпочитаете – в евро?.. – Константин располагающе улыбнулся. – Не вопрос, поменяем.

И тут произошло нечто странное.

Наступила долгая тишина. Глаза Александры Ипполитовны были рядом, и он увидел в них ужас. Такой же ужас плюс обездвиживающий страх он увидел в глазах Вари, невесты индуса.

– Что-нибудь не так? – спросил он.

– Мы-то думали, вы цену… в рублях, – негромко сказала Александра Ипполитовна.

Константин похолодел, и сторонний наблюдатель мог бы увидеть теперь ужас в глазах у него. Он мгновенно понял весь кошмар случившегося недоразумения.

– Так я… пожалуйста, – начал он и осекся, сказать ему было решительно нечего…

Потому что, если перевести предложенные им доллары в рубли, получится что-то около четырех с половиной миллионов, то есть в тридцать раз больше, чем он должен был заплатить.

Женщины переглянулись и без слов сообразили самую страшную для Константина вещь. Если этот даривший ирисы и рассыпавшийся в комплиментах тип был готов выложить за Боголюбова в тридцать раз больше, чем они просили, значит, картина стоит еще дороже, много дороже, и, значит, этот тип проходимец.

Невеста индуса Варя на третьей минуте нарушила тишину и внятно, как приговор, произнесла: «Мама, не надо…»

– Мы не продаем картину, Константин, – сказала Александра Ипполитовна. – Спасибо за предложение. Мы передумали.

– То есть как?.. Почему?..

Это была катастрофа. В горьком отчаянии, пытаясь их переубедить, он пустил в ход все свое красноречие. Приводил аргумент за аргументом, даже пытался обратить недоразумение в свою пользу: ведь он, в конце концов, предложил им в тридцать раз больше того, что они просили! Все было напрасно, Боголюбов уплывал, как уплывали в ночное море написанные им парусники…

Ему была сухо предложена чашка чая, от которой он, все еще пытаясь склонить их на свою сторону, отказался. После чего ему было сказано, что час уже поздний и пора на покой. Он с тоской взглянул на Боголюбова и поднялся.

Александра Ипполитовна и невеста индуса проводили его до крашенных коричневой половой краской дверей.

Он пытался оставить им визитку с телефонами, они не взяли. Единственное, чего ему удалось добиться перед уходом, было ни к чему не обязывающее разрешение звонить и справляться о судьбе картины.

Оказавшись на улице под холодным питерским дождем со снегом, он крупно сплюнул и проклял себя за собственную глупость.

Нашел свою единственную и уникальную, с которой никогда не расстанусь. Сильно постарался. Так тебе и надо, кретин, подумал он и, не разбирая дороги, зашагал по лужам.

Через день он был уже в Москве. Навалились дела, но перед глазами по-прежнему стояло перламутровое море и парусники под серебряным небом.

Через неделю он позвонил. Варя говорила с ним формально и коротко. Сказала, что картина на месте, но они пока не думают ее продавать. Он просил передать наилучшие пожелания Александре Ипполитовне и неделю спустя позвонил снова.

И снова получил категоричный отказ.

Он завелся, он не мог успокоиться и смириться.

Он предложил Александре Ипполитовне сумму даже большую той, что вызвала у нее и Вари шок. Но чем настойчивей он добивался их согласия, тем упорнее они стояли на своем: картина не продается.

И вдруг через месяц Варин голос в трубке заметно потеплел. Она впервые была с ним приветлива, и, почувствовав это, он прямо спросил о Боголюбове. Всё может быть, ответила она. Когда, волновало его. Скоро, сказала она, звоните недели через две. Сбылось! Сбылось! – чуть не закричал он. Наверное, свадьба с индусом на мази и им нужны деньги!

Он с трудом выдержал дней десять.

В трубке ответил мужчина.

Индус, мелькнуло у него, но мужчина абсолютно чисто говорил по– русски. «Срочно приезжайте, Варя вас ждет, – сказал он, когда Константин рассказал ему о себе. – Она вышла в магазин, но вот-вот подойдет».

Он примчался на следующее утро и был захвачен в знакомой квартире милицией.

По делу Константин проходил как свидетель, хотя после его показаний следователю Рыжкову стало ясно, что именно этот интеллигентный антиквар с дрожащими коленями и есть косвенный виновник беды.

Женщины были убиты за день до последнего звонка Константина. Перевернутые его первым визитом, обезумевшие от невероятной предложенной им цены, они все это время пытались продать картину сами. Покупателя искали через своих знакомых и через знакомых своих знакомых. И вот нашли, и сами открыли ему дверь.

Константин окаменел от горя. Ему было жалко и Александру Ипполитовну, и Варю, и даже индуса, так и не успевшего овладеть русской девушкой. Но, честно сказать, о Боголюбове он жалел куда больше.

Шедевр исчез.

Парусники под ночным небом плывут теперь неведомо где, на чьей-то неведомой стене.

Рано или поздно они обязательно выплывут на всеобщее обозрение и снова станут лакомой приманкой для антикваров и бандитов.

Беда в том, что Константина к этому времени, скорее всего, уже не будет. Такие картины богатенькие владельцы намертво «привинчивают» к стенам и держат при себе всю жизнь, которой немолодому уже Константину может запросто не хватить.

Однажды легкой летней ночью сидели компанией у Сергея.

Выпито было изрядно. Над бутылками висел гвалт, разговор прыгал с темы на тему, перемежался анекдотами и хохотом.

К полуночи Серегины запасы кончились. Выпит был даже сокровенный двадцатилетний Блэкбуш, который почему-то гостей не удивил. Виски как виски, сказал Федя. Самогон.

Кое-кто ушел, но трое самых стойких, включая меня и Федю, остались. Сергей напрасно поглядывал на часы и вздыхал – Федя требовал продолжения, и все понимали, что Феде перечить нельзя.

Пришлось перейти на коньяк.

Федя недавно освободился из заключения и поэтому невольно вызывал уважение. Поэт и заключенный, собиравшийся теперь, после обретения свободы, стать антикваром – таков был путь этого удивительного человека, которого трижды осуждали за драки.

Он выпил коньяка и стал читать стихи. Не могу не отметить, что как автор-исполнитель Федя превосходил многих мэтров. Длинные руки взлетали, как у Спивакова, глаза обуживались в щелки, рот презрительно кривился в сторону слушателя. Оторваться от этого зрелища было трудно.

Все в компании знали об огромном поэтическом темпераменте Феди, а также о том, что задевать Федю или, не дай бог, с Федей спорить было нельзя. Федя заводился с полоборота, как хороший японский мотоцикл. Но в отличие от японского мотоцикла выключить Федю было трудно, особенно тогда, когда что-то казалось ему несправедливым.

Однажды в метро интеллигентный мужчина бросил мимо урны пустую сигаретную пачку и вскочил в вагон. Другой бы плюнул и внимания не обратил, но Федя был не таков. Он догнал интеллигента и уговорил его вернуться. При этом Федя был так убедителен и прост, что интеллигент без колебаний пачку подобрал и долго, в знак благодарности, Феде кланялся.

Если же Федя давал слово… О, легко живется тем, кто дает слово и не держит его. Федя так не мог. Давая слово, он вставал во весь свой могучий духовный рост и шел до конца, пока не выполнял взятых на себя обязательств. Иногда ему немного не везло и приходилось садиться. Но благополучных исходов было гораздо больше, и каждый из них укреплял Федю в его правоте.

В ту роковую ночь Сергей об этом нюансе общения с другом совершенно забыл. Вероятно, напрасно перешел на коньяк.

Уже под утро, когда за окном заблестела Яуза, Сергей рассказал о чертовом голландском шкафе семнадцатого века, инкрустированном красной черепахой. Предметом, якобы уникальным, владел некий верченый тип, вот уже третий год морочивший Сергею голову. Он то продавал шкаф, то в последний момент передумывал, повышал цену и снова предлагал Сергею ждать. Шкаф, возможно, принадлежавший когда-то Петру, был в аховом состоянии, требовал реставрации, но вырвать его из рук алчного владельца Сергею не удавалось.

– Несправедливо, – вдруг сказал долго молчавший Федя.

– Сто процентов, – сказал Сергей.

– Завтра к семи шкаф будет у тебя, – сказал Федя.

– Не берись, Федя, – сказал Сергей. – Хозяин – пассажир тяжелый. Гнилушка.

Что означало «гнилушка», Федя уточнять не стал, наверное, потому что уже завелся.

– Даю слово, – сказал он. – Спорим. На что?

И мы, дураки, расслабленные усталостью и алкоголем, не удержали их от спора.

Условия они заключили зверские. Что, вероятно, тоже было обусловлено коньяком.

Если до семи вечера шкаф оказывался у Сергея, он выплачивал Феде двадцать тысяч долларов премиальных. Если же Федя не укладывался к шести, то за каждый час простоя Федя штрафовался на десять.

– Не берись, – еще раз нетвердо сказал Сергей. – Раздену.

– Бабульки готовь, – мотнул головой Федя. – Я гнилушку уболтаю.

Мы тогда подумали, что спор по пьянке – не спор, что как-нибудь все обойдется и станет причиной веселых наших застольных шуток. Мы забыли, что Федино слово – железо.

Опохмелившись с утра, он привел себя в цветочную свежесть, созвонился с хозяином шкафа и, представившись компаньоном Сергея, напросился на визит.

В два часа дня Федя в полном боевом настрое уже сидел в уютном просиженном кресле и потягивал из вызолоченной чашечки чуть пощипывающий язык кофе. Федя не любил кофе, особенно черный, но от предложения хозяина не отказался, потому что надо было работать на контакт.

Хозяин оказался небольшого роста стариканом с крашенными в охру волосами, спортивной выправкой и лукавыми шныряющими глазами. Он сидел напротив, окруженный живописью, красной мебелью и фарфором. Голландский шкаф убого стоял у стены, вернее, опирался о стену, чтобы не развалиться. Хлам, обрадовался Федя. Тут и убалтывать не придется, сам отдаст.

– Красивый у вас дом, – по-доброму сказал Федя. – Душевный.

– Мой дом – могила, юноша, – сказал старикан и хихикнул.

– Не понял, – сказал Федя. – В каком смысле?

– В таком же, юноша, что у всех, – снова хихикнул старикан. – Тут-то мы все временные…

«Гнилушка, – бодро подумал Федя, – правильно Серега наводил. Гнилушка крашеная. Молоденьких любит, сто процентов».

После двух чашек кофе Федя решил, что пора действовать.

– Шкафок вот этот могу у вас прикупить, – честно и в лоб заявил он. – Скоро совсем развалится. Жаль, когда старинную вещь выносят на помойку.

– Пусть разваливается, – сказал гнилушка. – В собственном доме, юноша, помереть – не стыд.

«Хитер, – подумал Федя, – смертью аргументирует. Где смерть, там крыть нечем. Нет, сам не отдаст, придется убалтывать».

Два последующих часа Федя проявлял чудеса красноречия.

Он был убедителен и яростен в своем напоре. Он перепробовал все возможные аргументы – ни один не принес результата. Гнилушка вилял.

– Юноша, – говорил он Феде, – купите что-нибудь другое. Вот сундук, отличный сундук, тульский, кованый. Дамочки об него чулки рвут, купите.

Когда же речь заходила о шкафе, он даже цену называть не желал, объясняя это тем, что шкаф бесценен как память о промелькнувшей молодости, где он любил и иногда бывал счастлив.

Время летело удивительно быстро. В три часа дня позвонил по мобильнику Сергей и со скрытой ехидцей поинтересовался, как идут дела. Нормально, ответил Федя, хотя ничем нормальным и не пахло.

В половине четвертого Гнилушка предложил Феде отобедать, и Федя был вынужден есть безвкусные паровые овощи без соли. «Здоровье бережет, – подумал Федя. – Точно молоденьких любит».

В половине пятого Федя кожей почувствовал, что может Сергею проиграть и что надо системно менять подход.

Тут кто-то свыше напомнил ему, что он поэт, и Федя, как к спасению, прибегнул к собственным стихам. Начал о ромашках и космических далях, закончил поэмой о пигмеях и колоссах человеческого духа. Гнилушка посерьезнел. Лукавая улыбка, державшаяся на его лице, исчезла. Федя подумал, что впервые его достал, и в глубине души подивился силе своего поэтического слова.

Развивая успех, Федя призвал на помощь Библию и близко к тексту процитировал из Экклезиаста, что, мол, человеку на земле не стоит держаться за материальное и накапливать. Гнилушка задумался, а потом сказал, что, пожалуй, Федя прав.

Но стоило Феде вернуться к теме шкафа, как Гнилушка посуровел и его замкнуло, словно на засов.

В половине шестого снова позвонил Сергей и мягко напомнил, что время кончается и овертайма не будет.

Федя понял, у него остался единственный и последний шанс. Он открыл гнилушке карты, рассказал о споре и о том, в каком отчаянном положении оказался. Драматичный Федин рассказ не мог ни произвести впечатление на хозяина шкафа.

– Юноша, поверьте, я с вами, всем сердцем, – сказал он. – Но это ваша проблема. У меня хватает своих.

Федя взглянул на Гнилушку и мгновенно и слепо возненавидел его – за нежелание входить в чужие обстоятельства и проявлять так свойственное человеку сочувствие. Но, главное, за то, что недооценил Гнилушку. Сидевший перед ним пожилой господин оказался умнее его.

Но и Гнилушка недооценил Федю, потому что подумал, что Федя совсем дурак. Федя привык прощать людям многое, но только не это, потому что, как и у многих людей, это было самой страшной его тайной.

Ровно в семь у Сергея зазвонил телефон.

– Состоялось, – сказал Федя.

В восемь часов вечера Федя доставил шкаф в галерею и получил законные свои деньги. Сергей был в шоке, он не мог понять, как это Феде удалось. На вопросы Федя не отвечал.

На следующий день он был арестован в высшем разряде Сандуновских бань по подозрению в нанесении телесных повреждений Коркину Глебу Мухтаровичу. Молоденькая девушка нашла его накануне вечером в его собственной квартире с проломленной, крашенной в охру головой. У девушки был ключ, она пришла к крашеному точно по расписанию – в двадцать часов тридцать минут, чтобы подзаработать немного денег за безопасные секс-услуги. И вот такое невезение. Ни секс-услуг, ни, главное, денег Крашеный под воздействием телесных повреждений Феди лежал на полу, и из-под него вытекала кровь. Девушка завизжала, до чертиков напугала соседку-пенсионерку, бывшую учительницу пения, которая вызвала сперва ментов, потом «скорую».

Страшная мысль приходит иногда в голову: а что если Сергей нарочно затеял этот спор, чтобы заранее отделаться от опасного конкурента Феди, собиравшегося стать антикваром? Нет, конечно, нет, гоню я от себя эту мысль. Но подлая мыслишка снова прошмыгивает в мозги. А вдруг?..

Слава богу, Гнилушка не умер, поедает, как прежде, паровые овощи и по графику удовлетворяется за те же деньги той же самой девушкой. Но каково наше правосудие? Федя был признан опасным рецидивистом и получил восемь лет. Спрашивается, за что? Отдай ему Гнилушка шкаф полюбовно, не было бы пробитой головы, кровотечения, испуга секс-девушки и соседки-пенсионерки, в прошлом учительницы пения, не было бы процесса и восьми лет отсидки. Но ведь не отдал и поставил Федю в безвыходное положение. Что было Феде делать, ведь он дал слово?! Судья на процессе не сумел ответить на этот вопрос и ограничился самым легким: впаял Феде срок.

Однако в записке, переданной Сергею из КПЗ, Федя сообщил, что после освобождения окончательно решил стать антикваром. Если раньше только собирался, то теперь решил твердо, потому что занятие это ему понравилось.

Что касается голландского шкафа семнадцатого века, инкрустированного красной черепахой, то Сергею пришлось его вернуть. При перевозке он благополучно развалился и перестал существовать.

Так никто и никогда не узнал, что драгоценный голландский шкаф семнадцатого века, из-за которого снова отдыхал Федя, был на самом деле творением безвестного питерского краснодеревщика конца девятнадцатого века. Гнилушка Глеб Мухтарович знал об этом, но тайну хранил свято и на факт окончательной гибели шкафа никак душевно не среагировал.

Сначала Андрею действительно везло.

Он возвращался на джипе из Нижнего, и кто-то словно шепнул ему пристать к этому селу. К тому же на дорогу быстро падала тьма, а ездить ночью он не любил, боялся света встречных фар; его поневоле тянуло в их сторону, в последний миг он отворачивал, вилял и, теряя дорогу, крепко ругался.

Он выбрал для ночлега приманчивый деревянный дом с рябиной и голубыми наличниками и не ошибся. Хозяин и хозяйка, похожие друг на друга как близнецы, приняли его с улыбкой, как будто рады были, что своим появлением он разбавил их однообразную межсезонную жизнь, когда работы на земле уже отошли, зима еще не ударила и кроме ящика с сериалами отдохнуть душевно не на чем.

Андрей выставил на стол сверкающую в электричестве бутылку, выпили, закусили и, под чай с хозяйской мятой, начали говорить. Про Москву, про политику, местную рыбалку и грибы, которых нынче было море. Он расслабился и, не стесняясь, рассказал, что ездил в Нижний за старинной мебелью, да так ничего стоящего не нашел. С этого момента, он прекрасно это помнил, и началось везение.

– А чего зря ездить-то, – вдруг сказал хозяин. – У меня в сарае лет десять старинный диван гниет. Все выбросить собираюсь, руки не доходят.

– Какой диван? – профессионально насторожился Андрей.

– А большой такой, с мордами на концах. То ли лев, то ли птица какая, в общем, зверь с золотой мордой. Хотели мы с тестем золото на тарелку соскоблить – не скоблится, сволочь, зря только морду бритвой порезали. Завтра покажу.

Ночевал Андрей на теплой веранде, в окна которой, словно предупреждая о неровностях жизни, стучали ветки деревьев. Упав на перину, он сквозь водочный туман представил себе сказочной красоты диван с золотыми львами и, улыбнувшись, провалился в сон.

Утром, еще до завтрака, хозяин повел его в сарай, деревянную развалюху, с трудом цеплявшуюся за край замусоренного оврага, и открыл перекошенную дверь.

Зажег свет и поманил его в дальний угол.

И Андрей увидел такое, что разом превзошло его ночные фантазии.

Даже в изувеченном человеческим невежеством виде, отсыревший и разбухший от влаги диван являл собой чистой воды шедевр. У него была сломана задняя поперечина и облуплена фанеровка, у правого льва отсутствовали крылья, пружины матраса торчали, как ребра скелета – все равно диван был грандиозен.

Нет, это даже не диван, замирая сердцем, подумал Андрей, это черт знает что. Капитальное, двух с половиной метровое, архитектурное строение из красного дерева с высокой полумягкой спинкой, обрамленной с двух сторон колоннами, из которых вырастали два золоченых крылатых льва.

Это лодка какая-то, ковчег, да это же целый дом – пришло ему в голову. Человек десять можно, пожалуй, разместить. Но дело, конечно, не в размере, а в том, что бывают гениальные стихи, а бывают гениальные произведения мебели. Вот одно из них, и нашел его я и, главное, где нашел, у кого!..

Хозяин, словно подслушав его эти самые мысли, вдруг очень просто сказал:

– Нравится – забирай.

Договорились на удивление быстро и задешево.

Слава богу, он был на джипе. В разобранном виде диван поместился полностью, частью внутри огромной машины, частью сверху, на багажнике.

Андрей жутко торопился, боялся, что странно похожие друг на друга супруги передумают.

Наскоро попрощавшись, вскочил в машину и рванул по утреннему туману на Москву.

Он отдал диван в работу лучшему своему реставратору. И заедаемый текучкой и судьбой других предметов, картин и фарфора на время о нем почти забыл.

Ровно через девять месяцев у него зазвонил телефон.

Мастер сообщил, что диван готов. Срок в девять месяцев слегка позабавил Андрея. Он и реставратор хохотнули по этому поводу и только.

И вот, вот он увидел предмет в конечном его блеске и понял, что в деревне под Нижним не ошибся. Доведенный до совершенства шедевр притягивал к себе глаза, и разглядывать его хотелось часами.

Но самое невероятное произошло тогда, когда он присел на край дивана. Плечи вдруг сами собой развернулись, грудь выкатилась вперед, глаза взглянули окрест с пристрастием и зорко. Он почувствовал себя монархом или, по крайней мере, особой царской крови. Мысль о высоком своем происхождении, которую он сокровенно лелеял с детства, не показалась ему сейчас такой уж невероятной. Именно тогда он решил, что никогда не расстанется с диваном.

На осеннем антикварном салоне, в котором галерея Андрея участвовала из года в год, он воздвиг диванное сооружение на самое видное место. И сам, поигрывая тростью с серебряным набалдашником, уселся на него с единственной целью: привлечь к своей галерее публику. И публика не заставила себя ждать.

К дивану, словно стая хищников, сбежались разнообразные любопытные, и мало кому из них хватило выдержки остаться на расстоянии. Хищники тянули к дивану руки. Стоило кому-нибудь к дивану прикоснуться, как у него тотчас открывался рот для единственного вопроса: сколько стоит? Покупатели, казалось, были готовы на все. Остальной салон и другие галереи были забыты. Ответы Андрея, что диван не продается, только разогревали аппетит толпы. Андрей ликовал, это был фантастический успех. Цены выкрикивались все более соблазнительные, ажиотаж раскручивался, как симфония к финалу, и Андрей, дабы разом ото всех отбиться, написал и выставил на спинке дивана табличку с убийственной, запретительной ценой – 200 тысяч долларов.

Диван за 200 тысяч? Это было слишком, за гранью принятых приличий. Тут и там раздались возмущенные голоса, нашествие понемногу растворилось, и пространство расчистилось. Остались лишь самые настойчивые, уповавшие на то, что Андрея удастся уговорить уступить диван за нормальную человеческую цену.

И тут он впервые почувствовал на себе чей-то взгляд.

Андрей обернулся.

Сзади, из-за высоких спин, не мигая, смотрели на него большие серые глаза.

Гладкой прической и трепетной шеей она была похожа на стремительную птицу. Тонкое лицо ее было абсолютно неподвижно, во взгляде же, привязанном к Андрею, читались одновременно покорность и мольба. «Печаль моя светла» – почему-то вдруг мелькнуло у него. В следующую секунду его окликнул очередной диванный воздыхатель, он отвлекся и занялся разговором.

Но ощущение взгляда в спину не проходило. Андрей снова обернулся.

Женщина-птица все так же стояла на прежнем месте и все так же покорно о чем-то умоляла его взглядом.

Андрей был человеком обаятельным и легким. Девушек любил широко, без предрассудков и ограничений и считал себя знатоком женских душ. То, что происходило сейчас, он понять не мог, но, на всякий случай, действуя в привычной для себя, интригующей манере общения, слегка улыбнулся даме.

Тут его снова кто-то отвлек; лысый толстяк в шейном платке сунул ему в руки какую-то картинку и, жарко дыша в лицо чесночной приправой, потребовал, чтобы Андрей непременно ее приобрел. Андрей отнекивался, сперва вяло, потом все более решительно, лысый настаивал, спор грозил вылиться в нервотрепку и скандал, когда Андрей снова обернулся.

Ее глаза теперь были совсем близко и казались огромными.

– Пожалуйста, – тихо, но очень внятно сказала она, – отдайте мне этот диван. Пожалуйста.

Спор разом оборвался. Лысый и Андрей смотрели на женщину-птицу с любопытством и непониманием. Андрей улыбнулся.

– С удовольствием, – сказал он. – Если вы дадите мне взамен двести тысяч долларов.

– Денег у меня нет, – сказала сероглазая женщина. – Но диван этот – мой.

– Интересно, – мягко сказал Андрей.

Он спрятался за этим, ничего не значащим словом, но глазом своим и чутьем сразу понял: предстоит ситуация неприятная.

Взмахом руки он пригласил даму в свой крохотный кабинет-выгородку, что был устроен в глубине стенда, за трехстворчатым французским книжным шкафом с бронзовой фигурой Наполеона на вершине.

Андрей успел заметить, как, проходя мимо дивана, она мимолетно коснулась льва и тотчас в радостном испуге отдернула руку.

Он предложил ей кресло, минеральной воды и конфеты в хрустальной вазочке. Сделав лишь несколько глотков воды, она достала из сумочки пачку «Вог» и вопросительно взглянула на него; Андрей, с трудом переносивший курящих и курение вообще, пододвинул к ней пепельницу.

– Слушаю вас, – с нетерпением сказал он.

– Меня зовут Нина, – сказала молодая женщина. – Я могу быть вашим помощником, вашим другом, наконец. Но прошу вас, верните мне диван.

Странно, подумал Андрей, на сумасшедшую вроде бы непохожа. Мошенница?

– Послушайте, – стараясь сохранять шутливый тон, сказал он. – Это все равно, что прийти в чужой дом и заполучить чужую вещь. Есть, конечно, таланты, которым такое удается. Вы из таких?

– Я прошу не чужое – свое.

– Почему вы решили, что этот предмет ваш?

– Диван принадлежал моему прапрадеду, обер-шталмейстеру Зимнего дворца Крахмалову Федору Глебычу. Он был жалован ему лично Александром Третьим.

– Крахмалов Федор Глебыч, – повторил Андрей. – Шталмейстер. Это который вроде как дирижер? Интересно.

Он снова спрятался за слова. Мошенница, решил он. Любопытно, куда зайдет дело.

– Четыре поколения моих предков, – продолжала женщина, – спасали диван от революционных дураков и безумных времен. Четыре поколения – начало вечности. Ни вы, ни я, никто не может противиться вечности.

Он взглянул на нее еще раз, и взгляд его, словно сам по себе, отвернул в сторону. Не похожа на мошенницу. Совсем другие глаза.

– Послушайте, – сказал он. – А почему, собственно, я должен вам верить?

– Я была зачата и рождена на этом диване, он стал моей колыбелью… Я знаю все его царапины, шрамы и трещины. Я прыгала на его пружинах, я училась ходить на этом диване. Ночами его золотые львы уносили меня в путешествия и открывали мне мир. Поэтому я звала его Кук, так называлась турфирма у Маршака… Можете мне не верить.

– Но, возможно, был еще один такой же диван? Может, не один, несколько!!

– Второго такого нет. Чертежи по приказу императора были сожжены. Крахмалов у меня единственный, сказал Александр, и диван у него должен быть в исключительном роде один.

– Откуда вы это знаете?

– Мама говорила.

Легко поднявшись, словно взлетев, женщина-птица поманила его за собой.

Они снова вышли в жужжащий зал салона, и Нина приблизилась к дивану. «Здравствуй, Кук», – сказала она. И присела на новенький, синий в полоску шелк сиденья и положила ладонь на золоченую львиную голову.

Вдруг, сдернув свою ладонь с головы льва, заменила ее ладонью Андрея. Андрей вздрогнул: золоченое дерево ожгло руку.

– Кук узнал меня! – торжествовала Нина. – Реставрация не отбила у него память! Вы убедились?

Андрей еще раз приложил к львиной макушке ладонь, но она осталась холодной. Чушь, мистика, морок, подумал он. Показалось.

– Можете не верить, – сказала Нина. – Это ничего не изменит.

– Простите, ничем не могу помочь, – сказал он. – Я приобрел эту вещь честно, и даже если вы…

– Я знаю, у кого вы ее приобрели. Выбор пал на вас, вы исправили ошибку, спасибо… Все худшее, слава богу, в прошлом, я прошу вас вернуть мне моего Кука. Справедливость может быть попрана, но она обязательно распрямится и отомстит.

Черт возьми, мрачнея, соображал он, почему я, порядочный антиквар, черт-те где раскопавший приличный предмет, вложивший деньги и время в реставрацию, теперь, когда выяснилось, что вещь уникальна, должен незаслуженно страдать, подчиняясь ностальгическим заклинаниям этой странной, словно слетевшей с лесной ветки, женщины? Где была раньше эта птица, почему взмахнула крыльями именно сейчас? Почему сама не вынесла своего Кука из той черной дыры под Нижним? И почему я должен предмет возвращать? Только потому, что когда-то, гипотетически он принадлежал ее семье? Да мало ли что, когда и кому принадлежало? Людям ведь только кажется, что они владеют вещами. Люди лишь гостят у вещей; люди уходят, а вещи живут дальше, и у них гостят другие люди… Нет, не верну, какого дьявола я должен возвращать?..

– Можете сразу не возвращать, – сказала вдруг она. – Я понимаю, вам нужно время. Подумайте хорошенько, я подожду.

И, вручив ему визитку, Нина исчезла.

«Нина» было написано на визитке, номер телефона и больше ничего. Андрей сунул визитку в бумажник; его окликнул посетитель, интересовавшийся акварелью Гау, и Андрей занялся прямым своим делом: торговлей антиквариатом.

Жизнь пошла прежним порядком.

Салон принес неплохую прибыль, диван переехал к Андрею в дом и своею красотой веселил жизнь. Любимый королевский пудель облюбовал себе место в мягком уютном его углу, рядом с золоченым львом. Каждый вечер, направляясь к дому, Андрей заранее млел от предстоящего удовольствия. Расстилаясь в воздухе, пудель подлетал к хозяину и, сдернув с хозяйской головы то, что на ней было, тащил добычу обратно на диван и забавно старался спрятать, раскапывая лапами диванный шелк.

Он не забыл о Нине, но воспринимал теперь ее визит как курьез и даже не стеснялся рассказывать о нем в антикварной компании. Рассказ не вызывал большого интереса, у каждого приличного антиквара подобных рассказов было порядком.

Она лишь однажды напомнила о себе. Он услышал в трубке женский голос, но узнал его только тогда, когда она сказала, что все еще ждет от него благородного решения. «Я жду, – повторила она, – но терпение мое не безгранично…»

Между тем поклонники дивана не унимались. Предложения сыпались с аукционной спешкой, цены поднимались, как ртуть в градуснике. Вершина в двести тысяч долларов уже не казалось недосягаемой, но, поскольку Андрей не собирался с диваном расставаться, он был готов с легкостью перескочить с прежней вершины на любой новый Эверест; никакого морального неудобства он при этом не испытывал.

Диван как волшебная палочка переменил жизнь.

Андрей стал персоной общественно важной, можно даже сказать, выпуклой. Его приправленный фантазией рассказ о находке великого дивана в лесной непроходимости, среди болот и человеческого забвения обогатил многие журналы мира. Страждущих снимать диван мастеров фотографии и кино он выстроил в очередь, музейным работникам великодушно разрешил сочинить о его диване монографию. Скромный антиквар стал гостем самых модных сборищ, посольств и богатых домов. Его юные девушки-подружки с удовольствием и без всяких уговоров запрыгивали на диван, потому что резвиться с Андреем на этом диване было очень даже престижно.

Жизнь вокруг завертелась и заплясала, как бразильский карнавал.

Немного огорчало Андрея лишь одно: состояние самого дивана. На нем полопалась фанеровка, а на полировке, на самых видных местах вдруг расплылись противные белесые пятна, похожие на насморк.

Андрей устроил лучшему реставратору разнос.

Реставратор в ответ на выволочку старательно залатал фанеровку и убрал пятна, но стоило ему привести в порядок спинку, как подлое пятно вылезло на колонне. Вдобавок ко всему, с золоченых львов стало осыпаться золото, львиные макушки стремительно и очень по-мужски лысели.

Как на причину всех бед, мастера-реставраторы указали пальцем на пуделя, мол, собака скребет и корябает. Скрепя сердце, Андрей, лишил любимого пса законного диванного места и этим очень его обидел. Однако явления насморочных пятен продолжались. Подумав, мастера сообразили, что виной всему – неподходящий для дивана климат.

Андрей не по жадности купил недешевый увлажнитель; двадцать четыре часа в сутки заокеанская машина, надрываясь, прогоняла через себя и, в соответствии с взглядами передовой науки, обогащала воздух всякими ионами и прочими витаминами. Но пятна на полировке и явления мужского облысения львов не проходили, и реставратору приходилось непрерывно трудиться.

Однажды у Андрея заболела нога. Ныло и мозжило под левой коленкой, вся голень до ступни. Днем болело меньше, ночью – больше, въедливо и нудно, выворачивая мозги. Андрей стал плохо спать, раздражаться и даже похудел. Врач, крупный лысый человек с мохнатыми ушами, сразу распознал, что причина недуга есть типичная болезнь интеллигентов: плоскостопие. Он посоветовал Андрею сменить обувь, что Андрей и сделал незамедлительно. И действительно, слава врачу, нога прошла.

Зато на руках, на шее и, самое неприятное, под коленями высыпали какие-то корки и пятна. Их главная неприятность заключалась в том, что они не вовремя чесались. И чесались так, что их никак нельзя было не почесать. Однажды на приеме Андрей попал в интересную ситуацию, когда, пожимая правой рукой кукольную ручку супруги французского посла, левой рукой он был вынужден почесать себя под коленкой. Но еще ужаснее оказался диагноз-приговор врача-кожника, тоже большого и тоже с мохнатыми ушами человека. «Псориаз, – молниеносно определил он. – Болезнь, которая не излечивается. Над ее секретом бьются лучшие умы». – «Плохо бьются», – попытался пошутить Андрей, но в этот момент у него ужасно зачесалась шея, и он, чтоб почесать ее о воротник, стал совершать головой колебательные, нахальные движения. Кожник, мрачно поглядев на острослова, ничего не сказал, а только выписал ему множество лекарств, главными из которых были мази.

И началась у Андрея новая, прекрасная жизнь – на мазях.

Их было несколько, от сильно пахучих, до невероятно жирных. И те, и другие были ему ненавистны, но необходимы, потому что, хоть и пачкались, и, отпугивая клиентов, гадко пахли, но на время облегчали зуд.

Хуже было с бизнесом. Пережив страсти по дивану, публика понемногу охладела к Андрею и к его галерее. Клиентов становилось все меньше, и причину такого малолюдья Андрей понять не мог. Может, и вправду их отпугивал запах мази? Андрей принимал все возможные меры, чтобы возвратить клиентуру, он устраивал презентации, тратился на рекламу и даже благотворительность – все было напрасно. Ручей доходов мелел и грозил вовсе пересохнуть.

А тут еще в одночасье захворал любимый пудель, что было совсем уж дико. «Его-то за что?» – возмутился Андрей. Пес был юн, переполнен энергией и вкусом к жизни, и на тебе: собака отказалась от еды, от самых лакомых кусков, даже от парного цыпленка. Врачи, которых во множестве приглашал Андрей, мололи чепуху и выписывали дорогущие лекарства, только самые честные разводили руками и признавались в непонимании собачьего страдания.

Андрей отменил для пса любые запреты. Дорога на диван была открыта, но, странное дело, пудель на диван не шел. Однажды Андрей принес его на руках и, поглаживая, уложил в любимый уютный угол. Но пуделя вдруг затрясло, на дрожащих лапах он сполз с полосатого шелка и полез под обычную кровать.

И тут Андрея будто стукнуло током. Он прозрел, он вспомнил Нину. Схватил бумажник, где хранились визитки, и набрал ее номер. Трубку никто не взял.

В тот день он звонил ей несколько раз, отвечали длинные гудки.

Справочная по номеру телефона выдала адрес, и он немедленно туда отправился.

Она, конечно, ее рук дело, кипел он в дороге. Сглазила, нагнала порчу, отомстила за диван мелко и гадко. Праправнучка шталмейстера, высоконравственная дворянская кровь. Тьфу.

Оказалось, что она жила в коммуналке. Андрей долго жал на звонок под белой биркой «к Нине П.», пока дверь не приоткрыла худощавая старуха с жесткими глазами.

– Как зовут? – опередила она вопросом Андрея.

– Простите, я, собственно, не к вам… – начал было мямлить Андрей.

– Андрей? – жестко вперилась в него старуха.

Андрей кивнул.

Распахнув дверь, она поманила его за собой.

Они двинулись по доисторическому коммунальному коридору, каких, в представлении Андрея, давным-давно быть не было.

Вошли в бедно обставленную комнату, где старуха указала ему на стул. Андрей без звука подчинился.

– Знала она, что ты придешь. И меня предупредила. А сама не дождалась. Вот тебе тут, просила передать.

Конверт был тоже белый и тонкий. Письмо в нем – всего несколько строк.

«Вы были последней моей надеждой… Я ухожу не от старости или болезни. Не могу жить среди людей, забывших, что такое благородство. Не понимающих, что такое бесчестие, и не боящихся лжи…

Не принимайте всю вину на себя, таких, как вы, живущих только ради денег, – тысячи. Прощайте».

Андрея бросило в жар. Разом, как волной, накрыло стыдом, острым и сильным, как в детстве. И виной. Перед женщиной, в которой он, равнодушный и неумный, совершенно ничего не понял.

Из квартиры он вышел поспешно, почти сбежал.

На улице пахло морозом, кружился снег. Он отпустил шофера, хотелось идти пешком и чувствовать под ногами землю.

Он ступал по нетронутому белому тротуару, и ему казалось, что еще немного, и он додумает то, что раньше не понял в истории с Ниной. И тогда ему откроется что-то очень важное, без чего вся предыдущая жизнь, несмотря на успех и деньги, была неполноценной, и что теперь, с помощью Нины, он сможет переменить. Но вместо откровения, повторяясь вновь и вновь, в голове крутились только три слова: «Печаль моя светла…»

И вдруг – он даже остановился от неожиданности, кусочки мыслей сложились в одну ясную и простую картину. Он понял, что его болячки, и его проблемы в бизнесе, и даже недомогание любимой собаки совершенно с Ниной не связаны. Не она наслала на него напасти. Проблемы и болячки были результатом его собственной неправильной жизни, его нездоровых привычек, порочных взглядов и способов жить. С Ниной же его связывало теперь нечто гораздо большее: те несколько строчек записки, из которых он вытащил для себя новый и бесценный смысл.

На другой же день он разобрал и погрузил Кука на джип.

Дорога предстояла неблизкая, но жене он сказал, что отвозит диван в реставрацию.

Он гнал машину к Нижнему, и с каждым километром на душе у него становилось спокойнее, он был уверен, что поступает правильно.

Он нашел то село и приманчивый дом с рябиной и голубыми наличниками, который, впрочем, не показался ему сейчас приманчивым. Окна и двери дома были заколочены, и следов супругов, похожих друг на друга как близнецы, он не обнаружил. И соседи ничего не знали. Пожимали плечами, закрывались воротниками и отводили глаза.

Зато был цел и распахнут ветрам сарай на краю оврага.

Туда, на прежнее место, и перетащил Андрей Кука.

Когда уходил, услышал тугой высокий звук и обернулся.

Пружина дивана, пробив синий в полоску шелк, вырвалась на волю и застыла как ребро скелета. Вслед за ней то же самое проделала вторая пружина. И третья. Андрей прикрыл скрипучую дверь и поспешил к машине.

Любимый пудель быстро поправился. Псориаз же еще долго мучил Андрея и заставлял себя чесать в самые деликатные моменты.

Вы, конечно, знаете Чернова, все его знают.

Так вот, Чернов – мой приятель. У него богатенький магазин на Арбате, куда я в тот день и заглянул. Просто так, без всяких мыслей. Ни сном, ни духом не ведая, что с этого момента в моей и в черновской жизни произойдут события столь увесистые и, прямо признаемся, преступные.

Место под солнцем он выбрал ничего себе, вполне блатное, чувствуется, дал, кому надо, денег. Потому что Чернов далеко не дурак. Он знает, что в антикварном деле главное для снимания пенок с клиента не в том, чем магазин торгует – все торгуют одним и тем же, а в том, какое у тебя место.

Его магазин устроился удобно, на углу переулка, который день и ночь обтекается людьми, как рекой. Витрина, набитая хрусталем и фарфором, бронзой и приманчивой живописью с оголенными девушками, метра на полтора выступает над фасадом и словно трал захватывает эту реку так, что ее ручейки заворачивают в магазинную дверь. Пройти и не заглянуть – трудно и требует нервных затрат.

Я и заглянул, черт меня дернул. Заглянул просто так, не собираясь ничего покупать или наоборот. Можно сказать, заглянул как зевака, как любитель поглазеть на красивое, но кусачее по ценам. Знал бы заранее, что дальше произойдет, обошел бы Чернова за километр.

Не прав тот хозяин, что не любит в магазине зевак. Зевака тоже человек и имеет право, потому что сегодня он зевака, а завтра клиент, а главное, зеваки создают в магазине впечатление заинтересованного многолюдья и столь желанного ажиотажа. Это когда предметы отрывают с руками, чего в нашем деле практически не бывает, а хотелось бы, чтоб было и часто. Впрочем, моему Чернову хватало и зевак, и клиентов, уж больно классно поставил он свою лавку.

Он и сам был всегда необыкновенно хорош собой.

Никогда я не видел его в свитере и джинсах или, скажем, в куртке и топорных башмаках. Чернов – это раскрученная марка элегантности, это всегда изящный, чистой шерсти костюм, шелковый галстук, тонкая сорочка и благоухающий парфюм. Это стройная худощавость, чуть припудренные сединой волосы и раскосые зеленые глаза, от которых балдели дамы разных возрастных и социальных групп.

Чернов, как дорогой предмет, украшал собою магазин. Он был талантлив и обаятелен, богат и щедр, доброжелателен и умен, он любил дорогие напитки и юмор и заливисто смеялся над добрым анекдотом про женщину, застигнутую мужем с другим, он был хорош во всех отношениях, кроме одного, в котором он был абсолютным негодяем.

Он был невероятно, чудовищно, по-звериному ревнив. Знал об этом своем грехе, но ничего не мог с собой поделать. Он ревновал не к женщинам, нет, и не к, боже упаси, мужчинам. Негодяй Чернов ревновал к чужому успеху, до колик, до рези в глазах он завидовал тому, кто понимал в вещах лучше него, быстрее соображал и больше зарабатывал на тех предметах, что Чернов, при всем своем уме и интеллигентности, оставлял без внимания.

Одним из объектов такой ревнивой зависти был, к сожалению, я.

Болячка возникла и развилась давно, приняв хроническую форму.

Несколько раз мне везло, у него из-под руки, в его собственном магазине я выхватывал вещи, что после атрибуции и реставрации оказывались шедеврами и стоили денег.

Теперь, когда я появлялся в магазине, милейший Чернов оставлял дела и, как Бонд, брал меня на прицел. За рукопожатиями и шутками про какой-нибудь обыденный геморрой пряталось его обостренное внимание разведчика к каждому моему движению и даже взгляду. Взгляд перехватывался, движение опережалось, и, когда я клал глаз, скажем, на картину и мягко спрашивал: почем, цена для меня, на всякий случай, по-товарищески утраивалась, а то и удесятерялась.

Так случилось и на этот раз.

Ах, людям давно известно, что причина многих бед заключена в них самих. Каждому человеку на вечное хранение сданы два сейфа – один с хорошими чертами и поступками, другой с поступками совершенно противоположного свойства, и человек от человека отличается только соотношением размеров этих сейфов, все остальное одинаково. В состоянии спокойном, за чашкой чая или беседой у камина под перезвон ледышек в увесистом стакане с виски люди милы, рассудительны, местами даже интеллигентны и, как правило, качая головами, осуждают того, кто поступает гадко и назло. Но стоит милому собеседнику или собеседнице оказаться в пиковой ситуации, как очень у многих открывается крышка второго сейфа, а вместе с ней открываются рты, и все летит к черту и даже дальше.

Озарение со мной случилось тогда невероятное. Давно уже ничто не удивляло, и вот, пожалуйста, произошло и оставило след. Едва нога моя переступила магазинный порог, как я углядел свою, единственную вещь и тотчас захотел ее во что бы то ни стало.

Довольно большая, французская, бронзовая скульптура, на постаменте подписанная «Пуатье».

Балерина на пуантах. Модерн.

Мягкая, благородная патина, легкий газ платья, скрывающего грудь и лоно, утонченность струящихся линий, ощущение свободы и полета.

Но главное было вовсе не в изяществе, чистоте пропорций или качестве литья.

Я тотчас заметил в ней другое, чрезвычайно редкое и дорогое свойство.

Скульптура дышала, она была живой.

Не знаю, кто такой Пуатье, подумал я, но то, что он гений, совершенно очевидно.

Я смотрел на девушку, и мне казалось, что свои невесомые руки она протягивает именно ко мне, что еще немного, и с ее губ слетит ко мне вопрос, на который я должен буду ответить судьбой.

Я влюбился в девушку с первого взгляда, я понял, что без нее не уйду.

К счастью, Чернов был плотно занят настырным восточным клиентом, задававшим ему много лишних вопросов, и у меня образовалось несколько свободных минут, чтобы обратиться к Арине, старшему продавцу.

– Почем? – спросил я, стараясь оставаться равнодушным.

– Нравится? – переспросила Арина, которую невозможно было провести, потому что она любого клиента видела насквозь, а меня, можно сказать, даже глубже.

Я знал ее давно, еще с тех пор, когда она работала не у Чернова, а в другом, приличном, но давно сгинувшем месте. Взаимные симпатии наши давно переросли в дружбу и, было время, даже колебались на грани между дружбой и романом. Однако перевеса в сторону романа не произошло, и слава богу.

Романы имеют свойство оставлять на донышке расставания горечь, а дружба – это компот, которого хочется всегда.

Чернов о богатстве наших отношений, конечно, не знал. Возможно, кое о чем догадывался, но, как говорят профессионалы сыска, догадки к делу не пришьешь. Так или иначе, Арина в стане Чернова была моим агентом влияния, мы понимали друг друга без слов и на расстоянии.

– Так почем? – спросил я ее глазами.

– Две с половиной, – шепнула она и едва заметно, предупредительно кивнула в сторону Чернова.

Я понял, что предмет следует оплатить и забрать немедленно, пока Чернов занят, иначе, заметив меня, он прибегнет к обычному своему фокусу и назначит мне совсем другую, запретительную цену, а узрев на моем лице огорчение от такого негодяйства, испытает ощущение, родственное сладострастию.

Я тотчас извлек из своих хранилищ трудовые зеленые бумажки и, стараясь держаться к Чернову серой маскировочной спинкой своей куртки, протянул их Арине.

Умница Арина уже упаковывала мою любимую девушку, когда восточный клиент, черт бы его побрал, внезапно вырвался из-под Чернова и, так ничего и не купив, дал ходу. Чернов в черном расстройстве обернулся, но увидел меня и, забыв о несостоятельном Востоке, улыбнулся. Улыбнулся обаятельно и тепло, как умел улыбаться только он.

Последовали приветствия и традиционные милые шутки по геморройно-простатитной тематике, в смысле, у кого это самое уже есть, а у кого еще только обязательно будет. Я громко смеялся, я пытался, как мог, отвлечь его простатитом от упаковочных работ, но, когда дело касается бизнеса, Чернова не волнует даже простатит.

– Это что? – спросил он у Арины, еще продолжая улыбаться, но уже учуяв шанс исковеркать мне жизнь.

– Вот, – скромно сказала Арина, – человек купил.

– За сколько? – уже ликуя, спросил Чернов.

– За две с половиной, как в ценнике, – наивно ответила Арина, заранее отметая от себя обвинения в пособничестве врагу, то есть мне.

И тут Чернов с присущим ему артистизмом исполнил демонстрационный, словно заранее записанный на цифру, скандал.

Магазин на несколько мгновений превратился в театральные подмостки, посетители – в зрителей.

Он вскричал, что хозяин здесь он и ценами распоряжается тоже он. Что Арина выжила из ума и совсем ослепла, потому что в ценнике, перед цифрой два, обязана была увидеть единицу, и что, таким образом, любимая моя балерина стоит двенадцать с половиной тысяч и никак не меньше.

Исполнение скандала сопровождалось топаньем ног, ораторским выбрасыванием рук, покраснением щек и, конечно, общим раздуванием личности.

Роль прозвучала так профессионально и, главное, так ново для меня, что мне, как обычно, не оставалось ничего другого, кроме как приветствовать талантливого Чернова аплодисментами. Искры благородной ненависти просыпались на меня из глаз артиста, он шагнул к хозяйской конуре, устроенной на задах торгового зала, и хлопнул дверью.

– Сумасшедший, – негромко подвела итог Арина. – И ведь только с вами он так. Наверное, любит.

– Я его тоже люблю, – сказал я. – Сильно.

Арина распаковала мою живую бронзовую любовь и выставила ее на прежнее место.

Девушка смотрела на меня со слезами отчаяния в глазах. Она, как и я, страдала. Мы не могли, не имели права расставаться.

Мы не расстанемся, дорогая, поклялся я. Потерпи, любимая. Мы обязательно будем вместе. А негодяю Чернову я отомщу.

С этой категоричной, согревшей мне душу мыслью я, кивнув Арине, покинул противный магазин.

Летели дни, но мечты о прекрасной балерине не оставляли меня. Дома я приготовил ей уютное место напротив телевизора, и в проекциях на будущее осязаемо представлял себе нашу долгую счастливую жизнь. Но как отомстить Чернову и как завладеть любимой за справедливую цену? Я выкручивал мозги во всех направлениях, но ничего не мог сообразить.

Месть жила и ворочалась во мне словно гадкое, склизкое животное. Месть искала шанса. О, как смекалист я был тогда, как хитер и как изворотлив! Мой второй сейф оказался поистине бездонным, масса собственных низких качеств, открывшихся во мне, меня восхищала.

Однажды ночью, вернее, коротким летним рассветом, когда тень оконного перекрестия уже отпечаталась солнцем на потолке, меня осенило. Мысль была такой простой и такой гениальной, что на какое-то, впрочем, недолгое время я почувствовал себя титаном и не усмотрел в этом ничего для себя невозможного.

Скромно, с потупленным взором я явился в черновский магазин. Бумажка к бумажке я выложил за возлюбленную двенадцать с половиной тысяч и попросил упаковать.

Арина была потрясена.

Чернов изо всех сил старался смотреть на меня с сочувствием и даже жалостью по случаю моего разорения. Но я заметил, как плескалась затаенная радость в его зеленых глазах, как на губах и щеках проступала довольная улыбка.

Бедный, бедный Чернов, ядовито думал я, как дорого ты заплатишь мне за эту улыбку!

Не поднимая глаз, я пожал ему руку и сказал «спасибо», я даже подмигнул Арине, чего она совсем уж не поняла, и, обняв дорогой предмет, удалился.

Месть повернулась во мне и, умиротворенная, улеглась на бок. Первая часть дьявольского плана была осуществлена.

Дома я поставил балерину на предназначенное место и объяснился ей в любви. Мне кажется, она ответила мне тем же. Мы оба были абсолютно счастливы и, помнится, вместе смотрели телевизор.

На другой же день, засунув любимую в большую спортивную сумку «Адидас», я отправился в музей, к Мише-штуке.

Немногословный, можно сказать, угрюмый Миша, внешностью образцовый бандит, был потрясающим литейщиком бронзы и многие годы трудился в музее. Нужда в нем возникала у меня редко, но уж если возникала, и если Мастер брался, он всегда выдавал качество. Штукой же его прозвали за то, что он всегда брал за работу тысячу, даже если работа стоила семьсот или, наоборот, тысячу триста долларов. Проблема заключалась не в оплате, а в том, что, обращаясь к Мише, вы никогда заранее не знали, возьмет он вещь или откажет. Миша, как американское посольство, мог отказать без объяснения причин.

Замирая, я выставил перед ним девушку.

Миша хмыкнул, покурил «Приму», бесстыдно разглядывая ее наготу, и, наконец, кивнул, что было уже небезнадежно.

Я говорил много, возбужденно и часто лишнее – Миша не мигая смотрел на меня стоячими своими глазами и ждал, когда я иссякну. Суть моего выступления он словил верно. Я заказывал Мастеру отлить копию возлюбленной, которую бы никто, слышите, никто! не смог бы отличить от оригинала. Причем отлить срочно, быстрота, как когда-то кадры, решала сейчас всё!

Миша мрачно повертел в руках окурок и произнес одно-единственное, сделавшее меня счастливым, слово: «Штука».

Мы ударили по рукам, и моя балерина, взглянув на меня с осуждением, отправилась на клонирование.

Животное мести самодовольно почесало себя под мышкой. Вторая часть плана завершилась не менее успешно, чем первая.

В нетерпеливом ожидании прошла неделя.

В счастливый день Миша выставил передо мной две скульптуры и, закурив «Приму», отошел в сторону.

Я знал, что Миша большой мастер, знал, что способен он на многое и большое, но чтобы так!.. Я был потрясен. Чтобы сбить наваждение я, как бык, мотнул головой, но даже это не помогло.

Бронза, патина, прочеканка, росчерк гения на постаменте – «Пуатье», все было совершенно одинаковым. Но это бы еще полбеды. Они обе были живые, обе! Обе протягивали ко мне невесомые руки, обе задавали вопрос, на который я должен был ответить судьбой.

Ха-ха, почему-то вдруг пришло мне в голову, вот и верь после этого женщинам, что каждая из них единственна и неповторима. Повторение всегда возможно, господа! Руки, ноги, глаза, губы – всё прекраснейшим образом идет под копирку, даже шарм и чары. Уж если Миша смог так, о возможностях Создателя и говорить не приходится.

Единственное, крохотное, можно сказать, микроскопическое различие, на которое указал мне Миша, заключалось в винтах, прикрепляющих внизу фигуру балерины к постаменту. Они, если внимательно, а лучше через лупу, на них посмотреть, были новыми. Впрочем, для этого надо было скульптуру перевернуть, взять лупу и вглядеться. Но кому это в голову придет и зачем, если внешние достоинства скульптуры выше всяких похвал и не вызывают никаких сомнений? Чернов с его обаятельной улыбкой замечательнейшим образом продаст эту девушку с новыми винтами, и все будут счастливы.

Я ликовал и успокаивал себя одновременно. Спокойно, спокойно, говорил я себе, Чернов далеко не дурак, и все еще может сорваться. Не сорвется, тотчас спорил я сам с собой. Все подготовлено прекрасно, осталось нанести последний удар.

Я знал, что иду на преступление и подлог, но меня вела святая жажда справедливости. Справедливая месть – не месть, господа, а высокое возмездие, что совсем не одно и то же.

Уложив копию балерины – магазинную упаковку я, естественно, сохранил – в ту же самую сумку «Адидас», я не следующий день явился к Чернову.

Великий актер, должно быть, умер во мне. Едва меня увидела Арина, а вслед за ней Чернов, как они тотчас предложили мне стул и послали кого-то в ближайшую аптеку за нитроглицерином.

На мне не было лица, его замещало одно большое и неподдельное горе.

Со слезами наготове я пожаловался Чернову и Арине, что, купив балерину по убийственной цене, попал в денежный цейтнот, а то и вообще в смертельный штопор, как из него выходить, не соображу и лечу в пропасть. И поэтому, добавил я, только поэтому я решил… – тут я сделал паузу, как бы для того, чтобы перевести дыхание, а на самом деле для того, чтобы дать Чернову возможность самому закончить столь приятную для него новость.

– Короче, ты хочешь девушку вернуть, – талантливо догадался он, и сам себя загнал в мышеловку.

Я судорожно кивнул, я добавил, что мне это очень неприятно, но жизнь не спрашивает, жизнь берет за горло. Умница Арина сказала, что понимает меня и сочувствует.

Надо отдать ему должное, Чернов держался мужественно, без истерик и криков, что обычно случается в ситуациях, когда люди – их, кстати, можно понять, не хотят возвращать деньги.

Размотав упаковку, я выставил копию девушки на прежнее ее магазинное место. Одного взгляда Чернову было довольно, чтобы убедиться, что все в порядке. Он дал добро.

– Нет проблем, – сухо сказал он. – У меня уже есть на нее покупатели.

Зеленые бумажки ложились одна на другую, готовясь вернуться в мой карман, и в этой ситуации главное было не выдать своего триумфа. Актерское дарование помогло мне и на этот раз. У меня хватило сил сыграть сочувствие Чернову, я пожал ему руку и сказал сердечное «прости». Я пожелал балерине быть как можно скорее проданной, подмигнул Арине, чего она совсем уж не поняла, и без спешки покинул магазин.

Для меня и моей возлюбленной, что ждала меня дома напротив телевизора, наступили дни счастья.

Я ласкал ее взглядом, я нежил ее, касаясь кончиками пальцев оголенной спины, которая, ей-богу, была теплой, я шептал ей на ухо бессмысленную и горячую чепуху, я читал ей великие стихи о любви.

В свете вечерних настольных ламп она была особенно хороша. Мягко рисовались плечи, мерцало лицо, и размыкались готовые мне ответить губы. Пуанты заострялись, тетивой натягивался подъем и вся ножка, и девичья фигурка, казалось, вот-вот спрыгнет с постамента в мои нетерпеливые объятия.

Я засыпал в восхищении. Нет, господа, думал я, что ни говорите, а копия скульптуры, что нынче стынет в магазине, отличается от моего оригинала не только новыми винтами. Но тем, чего не может увидеть глаз, зато могут почувствовать сердце и душа. Тем, чем большое ремесло отличается от великого искусства. Миша-штука, конечно, большой мастер, думал я, но гений Пуатье все равно выше.

Я был счастлив. В кармане хрустели зеленые деньги, на постаменте радовалась жизни моя любовь. Месть удалась, животное во мне затихло, и пусть тридцать раз простит меня дорогой Чернов, он виноват сам.

А потом… О, как бы мне хотелось обойтись без этого «потом» и закончить рассказ на счастливом и гордом клекоте. Но я знаю, закон суров. Не выговоришься, не доверишь бумаге правду, правда сама тебя съест.

Мое черное «потом» пришло, как оно обычно приходит, внезапно и незаслуженно и отравило жизнь навсегда.

Однажды домработница, с ее проклятой дотошностью, вытирала в квартире пыль. Она сняла балерину с тумбочки карельской березы и поставила на пол. Водружал ее на законное место случившийся, как нарочно, под рукой я. Я осторожно поднял свое бронзовое сокровище и…

Не могу даже выговорить сразу.

Попробую еще раз.

Я осторожно поднял казавшуюся мне пушинкой девушку и… ненароком взглянул на нее снизу.

Я сперва похолодел, а потом мне стало жарко.

Я схватил лупу и, уже через лупу, еще раз рассмотрел балеринину изнанку.

Я с ужасом увидел, что та, которой я отдал сердце, крепится к постаменту новыми винтами. Новыми!

Как же так? Что это значит?

Спокойно, спокойно, только спокойно, говорил я сам себе, но сердце запрыгало не в ритме, и мысли понеслись со скоростью света.

Значит, я ошибся? Желая обмануть Чернова, обманулся сам? Значит, подлинную скульптуру гениального Пуатье я лично вернул Чернову? А сам миловался с копией? Значит, я идиот и так мне и надо?

Всё верно, ответил я сам себе и спрятал лупу. У меня деньги и копия. Я идиот, и так мне и надо.

От любви до ненависти один шаг. Мгновенно, очень по-мужски я охладел к той, кого еще недавно считал идеалом. Я набросил платок на ее обманную красоту, которой недавно поклонялся, и понял, что идеала не было, он существовал лишь в моем воображении. Но как вернуть подлинник? Как вырвать его теперь из крепких черновских рук? Неужели еще раз повторять знакомый финт с покупкой и отливкой двойника у Миши-штуки?

Других идей не было, сна – тоже, я промучился всю ночь.

Назавтра, как легко понять, я оказался в знакомом магазине.

Ей-богу, в этот раз я не включал актерства, но, едва увидев меня, Арина и Чернов предложили мне стул и валокордин.

– Что, – проницательно спросил Чернов, кивнув на стынущую в витрине балерину, – страдаешь по девчонке?

Я кивнул.

Нетвердыми и, казалось, выдававшими зависть шагами я подошел к скульптуре Пуатье и сразу все понял.

Я понял и смирился с тем, что ни черта не смыслю в искусстве. Я понял, что именно эта, живая и теплая, танцующая передо мной в холодной черновской витрине, в мертвенном электрическом свете балерина и была оригинальным творением гения Пуатье.

Чтобы окончательно в этом убедиться, я поднял девушку и взглянул на нее снизу.

Лучше бы я этого не делал.

Я увидел такое, что едва не выронил тяжелый бронзовый предмет в заставленную фарфором витрину.

Я увидел новые винты. Новые! Точно такие же, что стояли на моей, оставленной дома и разлюбленной копии.

Я нашел в себе силы поставить девушку на место и тихо сел на стул.

– Вам плохо? – спросила чуткая Арина.

Я промычал что-то неопределенное, и она тотчас накапала мне валокордин.

– Не расстраивайся, старичок, – понимающе сказал Чернов. – Накопишь деньжат, она будет твоей.

Он усмехнулся и удалился в свой крохотный, за деревянной выгородкой кабинет. Его усмешка долго звучала в ушах и сводила меня с ума.

Почему он смеется? Спросить? Прямо в лоб? А о чем? Почему вместо оригинала ты торгуешь копией? Хороший вопрос, особенно от меня, который эту копию вернул. Да, но откуда взялась вторая копия? И где оригинал? Так он мне и скажет. Да, но где же он все-таки? И почему Чернов так подозрительно ехиден?..

Отдышавшись, я поднялся на мягких ногах и, обреченно подмигнув Арине, чего она совсем уж не ожидала, оставил поле боя.

С тех пор я лишился покоя.

Возмездие, к которому я так справедливо стремился, развернулось в полете, как бумеранг, и ударило по лбу меня. Я был одурачен, раздавлен, уничтожен.

Но кем, кем, вот в чем вопрос, выпавший тяжелым осадком на дно моей души? Кому хватило куража играть в такие игры со мной, тертым-перетертым хитрованом, которого остерегались по жизни десятки выдающихся проходимцев? Красавцу Чернову, опередившему меня с отливкой копии еще тогда, после самого первого, восторженного моего захлеба от увиденной балерины? Или Мише-штуке, припрятавшему оригинал себе взамен отданных мне двух копий?

А может, я сам себя обманул? Может, и не было никогда в России оригинала вовсе? Может, стоит себе спокойненько шедевр Пуатье где-нибудь в провинциальном шато, принадлежащем толстому виноделу, и понятия не имеет о том, что где-то в немаленькой России корежатся судьбы из-за его бронзовых повторений.

Истинная правда сокрыта коварством, временем и пространством.

Как говаривал плотник Леха в далеком моем детстве: в нашей солнечной стране возможно всё.

Утешает одно: я вновь полюбил свою непутевую девушку, что стоит напротив телевизора. Пусть она копия, но отсвет гения Пуатье все равно запечатлен в ней, и, если внимательно приглядеться, она все-таки живая.

И вот-вот с ее губ слетит ко мне вопрос, на который я должен буду ответить судьбой.

Я знаю, что Бога нет, но не хочу, чтоб об этом знали другие.

И к суевериям я отношусь совершенно спокойно, можно сказать, никак.

Ни баба с пустыми ведрами, ни в черная кошка, пересекающая перед носом мой жизненный путь, ни перевернутый белый батон на столе не производят на меня никакого морального впечатления. Я не верю ни в какое суеверие.

Кроме зеркального.

Я прихожу к такому нелегкому выводу, когда думаю о Васе, моем соседе по подъезду, и обо всем том, что с ним произошло.

Он рос любознательным мальчиком, и с детства ему везло.

Он понял, что такое в жизни пруха в одиннадцать лет, когда вместе с соседским дружком, сообразительным Аликом Болтуновым отсасывал шприцем через пробку бутылки дорогой отцовский коньяк и тем же шприцем, вместо коньяка, доливал в бутылку сладкий, совпадавший по цвету, чай.

Везение заключалось не только в том, что отец пил коньяк и ничего не замечал. И даже не в том, что он пил и нахваливал, что вот, мол, какой у них, у французов, тонкий вкус, а в том, что когда он все-таки заметил, то наказал не Васю, а старшего брата Витьку, которому было уже пятнадцать, который пил все подряд, но отцовского коньяка по глупости даже не пробовал.

В школе Вася перебивался с двоек на тройки и так лихо хулиганил, что родители таскались в школу как на работу. Многократно ставился вопрос о его окончательном исключении, и Васе грозила нецивилизованная, но праведная порка, но от родительского гнева его всегда спасал один чудесный талант.

Он то и дело находил деньги. Не воровал, не, боже упаси, печатал, а именно находил. То возле универмага, то возле пивной, то на стадионе. То рубль, то пятерку, а то и настоящую бумажную десятку. Никому из его дружков такое не удавалось, даже лучшему математику школы Борьке Киммельфельду, с трудом находившему на пиво мелочь возле метро.

Мысль о том, что сын постоянно находит деньги и несет их в дом, согревала отцовское сердце и откладывала расправу над неучем на новый срок. Откладывания сложились в года, и Вася получил аттестат.

Он мечтал поступить в иняз и овладеть английским, чтобы понимать тексты любимого рока.

Когда он вошел в аудиторию, где абитуриенты сдавали экзамены, строгая экзаменаторша сказала ему по-английски: «Здравствуйте. Пожалуйста, подойдите к столу и возьмите билет».

Вася кивнул, что всё понял, и бодро ответил: «Мое имя Василий. Мне семнадцать лет».

– Очень хорошо, – сказала экзаменаторша. – Пожалуйста, возьмите билет.

– Я живу в Москве, – снова отчеканил Вася. – Моя семья состоит из мамы, папы и брата.

Строгую экзаменаторшу тронули его здоровая невозмутимость и проявленные знания. Она поставила ему тройку.

В студенческие годы выяснилось, что обаятельный Вася массово любит девочек, а девочки – и тоже в серьезных количествах – любят обаятельного Васю.

И тут ему тоже повезло.

Из многих пассий в осадок Васиной постоянности, в конце концов, выпали две девочки, которые обе сходили по нему с ума.

Одна была умной, нежной, красивой и веселой, и звали ее Любой. Жизнь с ней была бы праздником, и Вася это понимал.

Вторая была не такой умной, не такой нежной, не очень красивой и совсем не веселой, и звали ее Ларисой. Жизнь с ней была бы скучной и будничной, и Вася тоже это понимал.

Он хорошо подумал и женился на Ларисе.

Потому что папа у нее был заместителем министра мясной и молочной промышленности, а Вася с детства любил молочные продукты и спокойные будни.

Жизнь ласкала Васю нежными, тонкими пальцами в бархатных перчатках.

Везение, как и жена, Лариса, никогда ему не изменяло.

К тридцати у него была неслабая фирма, торговавшая всем подряд, он богател, он фактически продолжал находить деньги. Только теперь не на улице, а в карманах других богатых людей, которые сами с готовностью отдавали эти деньги Васе.

Но однажды давний приятель Казбек зазвал его в гости. Без всякого повода, события или торжества, просто так. Вася приглашение принял, и с этого всё началось.

Бойтесь, бойтесь ничего не значащих приглашений, господа! Под ними, как рифы под водой, скрываются подвохи.

Казбек был мужчиной видным, как горы Кавказа. Он гордился своим рестораном грузинской кухни «Эльбрус», который называл элитным и где кормили очень задорого и очень невкусно. В ответ на претензии Казбек клялся мамой, что грузинские князья всегда так ели и он точно это знает, потому что сам он есть настоящий и прямой их потомок.

Казбеку нравилось, когда его величали князем, в доме его называли только так, и, соответственно, все у него было княжеским. Княжеская жена – толстая русская Маша, княжеские дочери Лена и Ира Артюховы – не давать же девочкам фамилию Казбека Целколоманидзе! – княжеская собака системы фокстерьер, больно щипавший гостей за лодыжки, княжеская одежда, посуда, мебель, картины, драгоценности и даже итальянские жалюзи на окнах туалета.

После грузинского с русским акцентом застолья гордый Казбек вдруг всплакнул и сообщил Васе, что «Эльбрус» на грани разорения.

– Только ты, Вася, можешь спасти честь грузинской нации, – сказал Казбек.

– Каким образом, князь? – не понял Вася.

– Ты должен что-нибудь у меня купить. На круглую сумму.

Какая она, эта круглая сумма, Казбек уточнять не стал, потому что знал, что имеет дело с умным человеком, и он был прав. Вася догадывался, о какой сумме идет речь, но, как умный человек, озвучивать ее не стал, а только пожалел, что пришел в гости.

– Вот! – обрадовался Казбек. – Купи у меня картину. Красивая картина, большая, старая, дорогая. Айвазовский. Любой армянин за Айвазовского миллион даст.

Картина действительно была очень хорошая, очень большая, старая и наверняка дорогая. Но совершенно не Айвазовский.

Вася вспомнил, как года три назад Казбек жаловался, что лихие продавцы вкрутили ему за круглую сумму Айвазовского, который на поверку оказался не Айвазовским, а каким-то Гусятниковым. Вася вспомнил о размерах той круглой суммы и тихо порадовался, что Гусятникова вкрутили не ему, а другу.

– Спасибо, князь, – сказал Вася. – У меня знакомых армян совсем нет.

– Найдем! – воодушевился Казбек. – Армянина на любом перекрестке найти можно.

– Нет уж, князь, спасибо, – сказал Вася. – Я Айвазовского не люблю.

– Как не любишь, дорогой? – закипятился Казбек. – Посмотри, какое море. В каждом доме Айвазовского на стенке иметь надо. Он народу нервы лечит!

– Слишком дорогое лечение, – мирно сказал Вася. – Не для меня.

– Черт с тобой, не хочешь Айвазовского, отдам волшебный перстень… – Казбек стянул кольцо с пальца. – Камень твой, изумруд, пять карат.

Вася не разбирался в камнях, но даже ему было понятно, что изумрудом здесь и не пахло. Стекло или, в лучшем случае, синтетика, подумал он, но, как умный человек, рассудил, что волшебная сила кольца может и не зависеть от камня.

– Что же в нем волшебного, князь? – спросил Вася.

– В любом деле всегда везение будет, – сказал Казбек. – Что ни пожелаешь, все исполнится. Любая женщина будет твоя, любые деньги, любое процветание. Удача никогда не покажет тебе свой зад, дорогой.

Вася не был большим мыслителем, но и он сообразил, что, поскольку «Эльбрус» находится на грани разорения, кольцо, несомненно, волшебное.

И еще Вася подумал о том, что везение и так никогда ему не изменяло, и решил не перегружать маленьким кольцом большой корабль своей замечательной судьбы.

– Дорогой, так нельзя! – возмутился Казбек. – Я у жены и детей последние деньги отнял, чтоб тебя в дом пригласить, а ты ничего не покупаешь.

– Извини, – сказал Вася. – Последние деньги могу вернуть.

Казбек мрачно прошелся по немаленькой комнате. Кожа на его лысой голове сбежалась в складки, что означало биение напряженной мысли, искавшей предмет для втюхивания дорогому другу.

– Вот!.. – Казбек вдохновенно ткнул пальцем в небо… – Нашел! Попробуй что-нибудь против сказать, убью.

Вася понимал, князь шутит, но что-то подсказывало ему, что лучше пока помолчать.

Казбек подвел его к огромному, в полтора Васиных роста, стариннейшему зеркалу-псише, закрепленному меж двух тумб красного дерева. И выбросил вперед руку с торчащим как дуло пистолета указательным пальцем.

– Молчи, – сказал Казбек. – Не надо говорить.

– Я молчу, – кивнул Вася, словно пистолет был нацелен на него.

– Вот, – сказал Казбек. – Твоя вещь. У тебя в доме две женщины.

– Три, – не согласился Вася. – Собаку Дусю забыл.

– Тем более, – сказал Казбек. – Женщины без зеркала жить не могут. Так же, как без мужчины.

– Князь, ты всегда прав, но меня пугает размер. Женщин придется сажать на лошадь. Собаку – на подъемный кран.

– Молчи. Не надо говорить. Предки не дураки были, когда любили большие зеркала. А тут вообще родное стекло – большая редкость, оно волшебные свойства имеет, сейчас увидишь…

Псише обладало возможностью двигаться: наклоняться вперед и отклоняться назад. Князь чуть тронул нижний край зеркала и наклонил его вперед. Пространство искривилось, и к Васе приблизилась огромная собственная голова с розовой плешкой и оттопыренными ушами. Казбек отклонил зеркало назад – Васина голова уехала вверх и сделалась махонькой, зато неимоверно удлинились ноги, руки и тулово.

– Ну, – спросил Казбек, – где твой большой живот и кривые ноги?

Возразить было нечего. Ни живота, ни кривых ног в зеркале у Васи не наблюдалось. Зеркальный Вася был элегантен, подтянут, строен, и это обстоятельство стало решающим.

Вася, в знак согласия, кивнул.

– От себя отрываю, – сказал Казбек. – Как другу даром отдаю. За круглую сумму.

Выяснилось, что под круглой суммой оба понимали совсем разные деньги. Борьба продолжалась до ночи, упорная и долгая, с перемирием на закуску и чай, но, в конце концов, все счастливо завершилось. Казбек побежал спасать «Эльбрус», а старинное псише с родным зеркалом переехало в Васину квартиру и стало в ней первым антикварным предметом. Оно просторно расположилось в холле, и его старинная, одухотворенная суть заставила на время притихнуть стеклянную, с искусственной кожей и тонкими ножками бездушную хайтековскую мебель.

Несогласие с покупкой робко высказала никогда не изменявшая жена Лариса.

– Немедленно выкинь эту гадость, – сказала она. – Вносить в дом чужие зеркала – очень плохая примета.

– Не будь дурой, Лариса, – мягко отчитал ее Вася. – Посмотри, какая ты в нем красивая. Как моя секретарша Лена.

В зеркале Лариса действительно была очень даже фотомодельна.

– Я на тебя теперь через зеркало смотреть буду, – обнадежил жену Вася. – Ты довольна, красавица?

Комплимент, отпущенный впервые за несколько лет, пусть и в такой романтической форме, не мог не тронуть женское сердце. Она тотчас начала стелить постель. Но все же добавила, что плохая примета обязательно проявится. Бабушка говорила, уточнила она, что по ночам в чужом зеркале будут появляться отражения чужих людей.

Вася вспомнил, что бабушка преподавала когда-то в вузе научный коммунизм, и не удивился такому ее предвидению.

Ночью он проснулся и, сонный, зашуршал к туалету.

В окрестностях зеркала что-то заставило его остановиться. Что-то или кто-то не подавал привычных признаков жизни, но Вася, как зверь, уловил едва заметные шорохи и тепловые токи. Он замер, перепоясанный страхом, и забыл про туалетную нужду. До белых искр в глазах вглядывался он в темное зеркальное стекло, но кроме пятнистых, камуфляжных разводов ничего не мог разобрать.

Минут через пять холодного оцепенения Вася вспомнил, зачем он встал с кровати, и вспомнил очень сильно. Он слегка кашлянул и напряженно выждал. Никто его ни за что не схватил и не треснул из темноты по лбу за такое нарушение тишины, и тогда Вася, жутко осмелев, зажег свет.

Перед зеркалом стояла жена Лариса.

– Ты чего? – спросил Вася, и в этом простом вопросе прозвучал такой напор разнообразных чувств к жене, что Лариса смутилась.

– Ничего, – сказала она. – Хотела проверить правильность бабушкиного тезиса.

– И чего? Увидела? Многих?

– Напрасно издеваешься. Я не дура.

Вася хотел оспорить последнее утверждение, но вовремя вспомнил, зачем встал с кровати, и, махнув рукой, удалился по назначению.

Утром, за крепким чаем, похрустывая тостами с красной икрой, супруги долго и добродушно смеялись над ночным происшествием, друг над другом и над покойной бабушкой, проповедовавшей коммунизм и милые человеческие предрассудки. Дружно и весело было решено с первобытными суевериями покончить и антикварным зеркалом-псише пользоваться по прямому его назначению. Вася чмокнул жену в макушку и уехал в офис на поиски денег в карманах богатых клиентов.

Утром жизнь всегда кажется простой и ясной.

Суеверия рождаются к вечеру и к ночи достигают совершеннолетия.

Вы не ошиблись, следующей же ночью все повторилось. На этот раз Вася увидел жену у зеркала со свечкой в крепко сжатом кулачке и неподвижным, уехавшим в зеркальную глубь взглядом.

– Ты чего? – снова напористо спросил Вася, потрясенный торжественной и жуткой картиной.

– Тсс, – зашептала Лариса и поманила его пальцем… – Смотри. Видишь?

Вася добросовестно переместил взгляд в зеркало. Он, можно сказать, глаза сломал, но ничего, кроме себя в трусах и Ларисы в ночной рубашке да плясавшего на них огня свечи не увидел.

– Боже, – задрожав, прошептала Лариса, – кажется, мужчина.

– Голый? – на автомате поинтересовался Вася.

– Уйди, мешаешь, – поморщилась Лариса… – Боже, я, кажется, его узнаю. – Она ахнула и, утратив речь, умолкла.

– Кто? – не терпелось Василию.

– Боже, он, кажется, меня зовет… – Лариса все больше воодушевлялась, потому что впервые в жизни почувствовала зов любви.

– Да кто это?! Я ему морду набью!

– Не посмеешь.

Василий шумно дунул на свечу и впервые задумался о том, что люди называют сложностями жизни. И еще он подумал о том, что ему в жизни снова повезло. Сошел с ума не он, а его жена Лариса.

В ту ночь Лариса уснуть так и не смогла. Сперва она истерически смеялась, потом плакала, потом, когда Вася решил ее успокоить известным всем супругам способом, она снова стала смеяться, потому что Вася впервые в своей богатой практике оказался неубедителен. Последняя, миленькая новость встревожила и напугала его больше, чем вся женина зеркальная придурь.

Уролог, к которому он бросился за надеждой, оказался неторопливым и опытным ветераном старого закала. К Васиному кошмару, к позору всему двадцать первому веку, он запросто вошел в него пальцем в резиновой перчатке и объявил, что положение серьезное. Ветеран подумал и добавил, что у Василия ни к черту нервы. Вася смолчал, но догадался, что он имеет в виду, и чуть не заплакал. Он знал, что нервы практически не лечатся. Тем более с такой женой, как Лариса.

Интересное зеркало, одеваясь, говорил себе Вася. Пятнадцать лет живу с Лариской и, если б не оно, никогда бы не узнал, что у меня такие плохие нервы.

Однако Вася был упорен и сдаваться обстоятельствам без боя не собирался.

Желая научно переубедить Ларису, он вместе с ней провел подробный и разоблачительный осмотр псише.

«Видишь, – как ребенку объяснял он ей, – это просто старое дерево и больше ничего». – «Вижу», – соглашалась Лариса. «А это просто старое зеркало с подтеками и трещинами амальгамы, – говорил он, постукивая пальцем по стеклу. – Ничего в нем мистического быть не может по определению, ты согласна?» – «Согласна, – отвечала Лариса, – ничего в нем не может быть по определению. Но ведь есть! И Генку Сарайкина со второго этажа я видела в нем лично». – «Генку? – потрясенно переспросил Вася. – Так это он был голый, сучок?» – «Он, – кивнула Лариса. – Голый и звал». – «Куда?» – спросил Василий, с ужасом предчувствуя ответ. «Куда-куда, – передразнила Лариса. – Маленький, сам не понимаешь?» – «Ладно, – сказал Василий, – фиг он больше тебя позовет».

Повторяя последнее, как заклинание, он достал с антресоли старое черное покрывало и набросил его на зеркало.

Лариса заревела и впервые за всю их совместную жизнь дала ему официальное и ко многому обязываюшее прозвище. Причем сделала это при малолетней, но уже сознательной дочери Тане. «Сними сейчас же покрывало, идиот, сказала Лариса. Зеркало занавешивают, когда в доме покойник!»

Идиот Вася покрывало, конечно, сдернул, потому что насчет покойника и сам слегка струхнул. Но зеркало развернул лицом к стене и лишил Ларису самого дорогого: нового ночного свидания с Генкой Сарайкиным. Лариса обиделась и сказала, что бабушкины приметы все равно одолеют насилие.

В воскресенье, как нарочно, Василий встретил Генку у подъезда. Генка, как обычно, копался в своих «Жигулях». Он не любил машины, на которых надо ездить, но обожал машины, которые надо постоянно чинить.

– Здорово, Василий, – приветствовал соседа Геннадий.

– Здорово, – ответил Вася и посмотрел на него как-то не так.

– Ты чего? – удивился Геннадий.

– А ты чего? – переспросил его Вася.

– Я – ничего, – сказал Геннадий.

– Ну-ну, – сказал Вася. – Поживем – увидим.

Оба обменялись настороженными взглядами и разошлись без всякой дружбы.

А Лариса изменилась. И раньше не отличавшаяся красноречием и открытым проявлением чувств, она окончательно, как на засов, замкнулась, превратившись в молчаливое, отрешенное существо с лицом выключенного телевизора. По причине плохих нервов Вася не делал новых попыток вернуть супругу к моральному равновесию, но как мужчина и человек понимал: надо предпринимать что-то решительное. И предпринял – посадил в самолет и отправил жену и дочь на двадцать четыре дня на Кипр.

Первой же своей одинокой ночью, он, заслуженный бизнесмен и везунчик по жизни, запалил свечу и стал в темноте перед зеркалом как в карауле. И собака пудель, заскулив, уселась у левой его ноги как служебная и сильно преданная.

Потрескивая, чудесно горела свеча, роняя на руку и на пса горячие капли.

Спроси сейчас Василия, зачем он это делает, он бы не смог ответить. Абсолютный материалист и прагматик, он знал, что ни автолюбителя Сарайкина, никого другого он не увидит. Но любопытство гнало его вперед. Любое предположение Василий привык проверять на практике, и, уж если взялся он до конца разоблачить Ларису, надо было сперва полной мерой испытать зеркальный бред на себе.

Плясал огонек, вихрились разводы, но, как и предполагал Василий, ни одно знакомое существо на встречу с ним являться не желало.

И вдруг, когда свеча оплыла и превратилась в огарок, когда глаза от напряжения застлало слезами, а собака пудель, устав быть верной, умотала на диван, Василий увидел.

Поначалу это было непонятное, бесцветное, как червь под камнем, существо о двух небольших головах и с хвостом. Не Сарайкин, подумал Вася. У того вроде бы хвоста нет. Инопланетянин? Но зачем он в зеркале? Что ему, на фиг, там нужно?

Ждать ответа пришлось довольно долго.

Существо то искривлялось, дрожало и дробилось в зеркале, то принимало вдруг соблазнительно-похабные позы и вроде как предлагало себя Васе. «Баба, – с облегчением установил Вася. – И неплохая, я бы с ней стал». И только он так подумал, как двухголовая тетка до бесконечности раздвинула пасть и, беззвучно заржав, явственно превратилась в любимую Ларискину бабушку, чтившую Маркса и темные народные суеверия одновременно. «Приглядись получше, Василий, – зашептала она, – разве я недостаточно хороша для тебя?»

Вася остолбенел.

Обжегши руку, догорела и погасла свеча.

Заплакал пудель.

В полной и неподвижной темноте Вася со всей категоричной очевидностью понял, что у него не только плохие нервы, но и не все в порядке с головой. Что процесс начался не сегодня, а тогда, когда он купил у Казбека это мерзкое антикварное зеркало, в котором у него, Васи, были стройные ноги, живот двадцатилетнего прыгуна с трамплина и, как выяснилось теперь, голова идиота.

В панике, со спазмами в желудке, он позвонил Казбеку и, сославшись на то, что зеркало оказалось слишком большим, предложил вернуть его назад и купить что-нибудь другое.

– Не надо говорить, – сказал Казбек. – У жизни назад нету. До свидания, дорогой. Приходи занедорого кушать.

Казбек был тверд, как гора Казбек, и надо было немедленно искать другой выход.

Он повез зеркало в комиссионку, но его не взяли, потому что, как почти хором сказали искусствоведы, старые зеркала-псише покупают плохо, а места они занимают много.

Но я-то его купил, хотел сказать Вася, но ничего не сказал, не хотел, чтоб еще и искусствоведы открыли в нем то, что сам он про себя уже давно понял.

Кончилось тем, что по его команде водитель и грузчик выставили громадину псише у помойки и уехали.

Вася вошел в свою квартиру и почувствовал, что в ней наконец-то восстановился здоровый хайтековский воздух и легкое беспроблемное дыхание.

Ночь наконец-то прошла без фантазий. Утром бодрый Василий выглянул в окно и увидел, что псише исчезло. Вася улыбнулся и порадовался за того, кому оно досталось.

Жизнь вскоре наладилась, но уже без прежнего блеска.

Везение, которое опекало его по жизни, после драмы с зеркалом начисто покинуло Васю. Почему? Не знаю. Везение – хитрая птица. Никто не знает, когда она сядет на ваше плечо, сколько на нем пробудет и когда, чем-то прогневанная, покинет вас, чтобы на новый срок найти другое плечо.

Улетело от Васи везение, и все тут, будто и не находил он в детстве бумажные десятки, не обманывал виртуозно родителя и не любили его пачками самые достойные девушки Замоскворечья. Оно исчезло, будто и не было его никогда. Вот и не верь после этого в кошмары старинных зеркал.

Деньги теперь не прыгали сами из богатых карманов в Васины руки, их приходилось выуживать. С трудом, помалу и не всегда.

Да, чуть не забыл. Избавление от зеркала и оздоровительная поездка на Кипр не вылечили Ларису. Она все-таки ушла к Сарайкину и всем сердцем полюбила автомашину «Жигули».

Он склонился надо мной, протянул фотографию предмета и белозубо, заискивающе улыбнулся.

Прекрасно помню, как что-то в этой улыбке заставило меня насторожиться, но что именно, я сразу сообразить не смог, и в этом вся беда.

Я принял фотографию и указал ему на стул по другую сторону стола.

Незнакомцу было лет сорок. Неброский серый пиджак, серые, с прицелом в собеседника глаза. Он спортивно сел, качнув чуть тронутой сединою головой, и, жестко закрепив спину, закинул ногу за ногу. Вид у него был такой, что сразу не расшифруешь.

Я невольно перевел свое внимание на его руки, отразившиеся в шоколадной полированной столешнице.

Всегда считал и считаю, что руки говорят о человеке больше, чем глаза. Глазам доступна хитрость, они способны прищуриться и обмануть, руки же всегда откровенны, на них, как на страницах мудрой книги, записана вся повесть нашей жизни.

Руки у него оказались замечательные, пальцы тонкие, мягкие и длинные, как у пианиста, ноготь левого мизинца, который он явно выставлял напоказ, был выхолен, любовно обточен пилочкой и заметно длиннее других.

Ноготь возбудил во мне любопытство.

Руки музыканта? Хирурга? Книголюба-картежника? Знал я одного такого, жил когда-то в детстве в нашем дворе. Проигравшись однажды вдрызг, он вынужден был расстаться с самыми любимыми своими книгами – собранием сочинений Сталина. Переживал ужасно. И, помню, какое-то время даже не играл. Потому что из-за Сталина смертельно пил.

– Видите ли, это называется пуфик, – с интеллигентной негромкостью вернул меня к действительности посетитель. – Пуфик, пуф, слышите, как мускулисто отлетает от губ «п»? Похожий звук производит сам предмет, когда вы на него садитесь, за что и был так забавно назван. Между прочим, Франция. Восемнадцатый век. Атрибут королевской спальни или будуара. Простите, мне сказали, что вы интересуетесь, и, собственно, поэтому я здесь…

Э-э, да он из Питера, определил я своим музыкальным ухом, словив чуть заметные нюансы в интонации и лексике. Приехал в столицу, чтобы взять подороже. И нервничает, вон как бьется под столом нога. Вероятно, бедняге очень нужны деньги. Вопрос: а кому они не нужны?

На фотографии действительно был изображен пуфик. Действительно Франция, действительно восемнадцатый век. Породистая вещь.

– Пуфик неплохой, – сказал я вслух, продолжая про себя размышлять о посетителе. – Простите, вы из Питера?

– Нет, – слегка испугавшись, ответил он. – А что? Пуфик совершенно уникален, он существует в единственном числе.

Привирает интеллигент. Вещь явно питерская. Ну, не хочет человек раскрываться, стесняется, бывает. Мало ли зачем ему нужны деньги? Жене на машину, любовнице на шубу или просто-напросто себе, на зубы. Я вспомнил собственные недавние зубные муки и проникся к нему сочувствием. Господи, куплю я этот пуфик, вернется он в свой Питер с деньгами, и никто не узнает, что он мотался в Москву. Но сколько он запросит?

– Везучий пуфик, – сказал я вслух. – Хотел бы я им быть, чтоб ежедневно ощущать на себе мягкие округлости самой Антуанетты, судя по картинкам, они у нее были очень даже ничего. Сколько же стоит этот королевский табурет?

Он усмехнулся и запнулся всего на мгновение, но этого мгновения было достаточно, чтобы понять: цен не знает, сочиняет на ходу. Плохо. С людьми несведущими всегда непросто иметь дело. У них что ни икона, то Рублев, что ни фарфор, то самого, конечно, Наполеона, а уж если у кого задержалась с древности шпага, то, будьте уверены, она принадлежала Суворову. Каждый неграмотный считает, что владеет раритетом и ломит мечтательные цены за самый обыкновенный хлам.

Но мой незнакомец, назвавшийся Сергеем Владимировичем, приятно обрадовал, потому что назвал весьма умеренную цену. Милый и не жадный человек. Сразу видно было, что интеллигент он настоящий, да еще питерского разлива, да еще, наверное, дворянских кровей. Купить хорошую вещь у такого хорошего человека да еще по такой хорошей цене было приятно втройне. И напрасно он сейчас нервничает, напрасно барабанной дробью стучит под столом его нога, я хороших людей не обижаю.

Я уже был готов сказать «да», как что– то меня остановило.

Я еще раз взглянул на фотографию. И вспомнил.

Ну конечно, видел я именно этот пуфик раньше. Где? В Питере, точно. У кого? В голове как карты, пущенные веером, замелькали имена и клички. Стоп! Ну да, у Вальки, с Обводного канала. Было это лет пять назад, и лупил он тогда за него сумасшедшую цену. Интересно, знает ли милейший Сергей Владимирович Вальку? Ах, да, ведь он не признался, что питерец…

Распахнув секретер, я мгновенно нырнул в свой архив, где хранил фотографии всех встречавшихся мне в практике предметов, и под рубрикой «пуфы и козетки» отыскал то, что предлагал мне пятилетие назад Валян. Сомнений не осталось, это был тот самый пуфик.

– Я вижу, вас что-то смущает, – сказал наблюдавший за мной Сергей Владимирович.

Я быстро отыскал в записной книжке и набрал Валькин питерский телефон.

– Здорово, Валян, – сказал я. – Узнаешь?

– Здорово, – ответил он мрачно. – Кто?

Где уж ему было узнать в таком-то состоянии. Я назвался, напомнил о себе и, кажется, сумел пробиться в еще соображающую часть его головы. Валян утвердительно замычал, что означало, что сознательный контакт установлен.

Я освежил ему память, когда спросил, за сколько же он, видимо недавно, продал тот самый пуфик, за который пять лет назад ломил с меня нечеловеческую цену.

– А не продал я его. И не думаю, – буркнул Валян. – Тогда-то я тебе даром его отдавал, теперь цена другая. Берешь?

Это был сюрприз, над которым я, как шахматист Каспаров, надолго задумался и почти попал в цейтнот. Задача решалась бы просто, если предположить, что пуфиков было два. Но я изначально отбросил такую идею за круг своих размышлений. Предмет был настолько редким, что существование парного к нему было бы совершенно нереальным фактом. Значит, логично подумал я, кто-то из них почему-то врет. Скорее всего, Валян, находящийся ныне во мраке. Или…

Я взглянул на своего гостя. Бедняга всеми силами старался скрыть нервозность, и это старание еще больше выдавало его беспокойство.

– Простите, – нервно спросил он. – Это вы сейчас кому?.. Обнаружился еще один пуфик?

Если Валян никому свой пуфик не продавал, молниеносно соображал я, то какой же пуфик предлагает сидящий передо мной интеллигент питерского разлива? И тут меня осенило. Ну, конечно! Мошенник Валян изготовил точную копию пуфика и загнал ее моему милому интеллигентному губошлепу. Черт, как я все-таки гениален. Шерлока Холмса, пожалуй, не заменю, но в качестве Штирлица вполне мог бы принести стране какую-то пользу.

– Ради бога, извините, Сергей Владимирович, – деликатно обратился я к нему, – но мне все-таки кажется, вы приобрели этот пуфик у Валентина с Обводного…

– Не знаю я никакого вашего Валентина, – достаточно едко ответил интеллигент. – Я, кажется, вам определенно сказал, я не питерец… Если вас что-то не устраивает, могу уйти…

Понятно, понятно, умрет, но не признается, что из Питера. Жены боится, точно. Или любовницы. Интересно, кого больше? А может, он не такой, как все? Может, у него ни жены, ни любовницы нет? Может, он вообще одинок, живет с любимой собакой или, того хуже, с кошкой и долгими питерскими вечерами, когда за окном туман и дождь, пишет длинную книгу воспоминаний о почтенных своих дворянских предках, сражавшихся, скажем, в Порт-Артуре? Или совсем наоборот: книгу-наставление для любителей играть и выигрывать в карточной игре? Или… Десятки великолепных идей, расталкивая друг друга, лезли мне в голову, ни на одной я не мог остановиться и, сочувствуя собственному бессилию, все отчетливее понимал, что ребус этот мне не по зубам. Господи, как часто мы кажемся себе Штирлицами, хотя и на Фандориных не тянем!..

И вдруг мне в голову счастливо пришла давно, казалось бы, просившаяся на свет мысль.

– Сергей Владимирович, – спросил я, – а где, собственно, ваш пуфик?

– Внизу. В машине, – ответил он и заметно воодушевился.

Вот и все, сейчас все простенько решится. Потому что существует только два варианта. Если пуфик подлинный, забулдыга Валян все-таки врет. Пуфик он загнал и теперь валяет дурака. Так оно, скорее всего, и есть, для пьяницы приврать одно удовольствие, все равно что рюмку крепкого в себя опрокинуть. Если же пуфик поддельный, то, кто бы и где бы его ни изготовил, он мне просто не интересен. Я постараюсь интеллигентно поблагодарить своего интеллигента и распрощаюсь с ним на долгие годы.

– Прекрасно, – сказал я. – Мои люди помогут занести его в галерею.

Когда пуфик во всей своей красе оказался, наконец, передо мной, я приступил к осмотру.

Хорошо помню, как напряженно и бдительно существовал эти минуты Сергей Владимирович. Он стоял рядом, перехватывал направление моих взглядов и непрерывно, буквально не закрывая рта, рассказывал мне о пуфике и его семейном происхождении, хотя я ни о чем таком его не просил. Оказывается, его геройский предок-гренадер, в память о войне с Наполеоном, вывез этот пуфик из Парижа аж в 1815 году. Славная история, не отрываясь от дела, кивал я. В тот момент я не заметил в поведении моего гостя ничего необычного, человек переживал за свой предмет и только.

Через десять минут я с точностью криминалиста установил, что Валян, конечно, лил мне пули и проходит первый вариант. Стиль, дерево, сохранившаяся кое-где обивка и даже торчащие, словно проросшие сорняки, пучки черно-серого конского волоса – все было родным, оригинальным. Пуфик был стопроцентно подлинным.

А дальше всё покатилось само собой, как по монорельсу.

Мы утрясли цену, и Сергей Владимирович, заметно расслабившись, попросил разрешения закурить. Я распорядился принести ему чашечку кофе, он улыбался, курил «Кент» и, вероятно, уже топорщил карман – дело шло к деньгам.

Теперь, отойдя в жизни на приличное расстояние от того кошмара, я понимаю, что все могло кончиться именно в тот самый момент. Заплати я сразу же деньги, пуфик бы остался у меня, а мой питерский дворянин покинул бы галерею и Москву в самом что ни на есть парящем духе.

По счастью, наличных в тот день у меня не оказалось.

Сергей Владимирович снисходительно вошел в положение, не выговорил мне и не расстроился. Мы дружески пожали друг другу руки и перенесли формальное завершение сделки на следующий день.

Он нравился мне, мой интеллигент, он был мне даже симпатичен, могу признать, что иметь с ним дело было чрезвычайно приятно. Он ушел как подлинно воспитанный человек, как дворянин и истинный представитель великого города. На полном доверии он оставил свой пуфик в абсолютное мое распоряжение.

И, конечно, совершил трагическую ошибку.

Наивный и милый интеллигент, подумал я. Он не знает, что такое антиквар, но, главное, не знает, что такое антикварное любопытство. В своем почти болезненном желании докопаться до истины антиквар, как одержимый ученый, идет до конца, даже если истина отвратительна и заставляет потом пожалеть, что ее раскопали.

Отпустив сотрудников, я остался с пуфиком один на один. Свет вечернего солнца, заходивший в окна, располагал к размышлению и фантазии. Я допил кофе, и вдруг невероятная мания овладела мною. Я подумал о том, сколько разнообразных, влиятельных и не очень задов соприкасалось с пуфиком за двести с лишним лет, и попытался хоть отчасти оживить их владельцев в своем воображении.

Первым наверняка был мастер, сварганивший пуф, какой-нибудь Жан в пропахших политурой и столярным клеем портах, аккуратно испытавший своим худосочным задом мебель, предназначенную дворцу.

Второй, скорее всего, была сама Антуанетта. Ее прелестная попка неоднократно опускалась на этот пуфик в то время, как ее хозяйка, расчесывая роскошные волосы, готовилась ко сну или любовной битве.

И далее, в исторической очередности, следовал нескончаемый сонм задов.

Я представлял себе и пухлые окорочка горничных, вскормленных на молоке и сметане, и мускулистые зады фаворитов королевы, что в порыве страсти, торопясь под балдахин, не долго задерживались на пуфике. Я видел крутые зады русских гренадеров, куривших на пуфике трубку, скромные зады российских барышень и нескромные – дородных и алчущих купеческих вдов, прыщавые задницы студентов-народовольцев, мастеривших на пуфике бомбу, и рыхлые зады совработников каких-нибудь фабричных яслей или домов культуры, и, наконец, простые, как большая буква «о», зады наших современников.

И странное, но приятное ощущение испытал я сам, когда, венчая список, лично возложил свой зад на горестно вздохнувший подо мной пуфик и в задумчивости выкурил сигарету.

Однако солнце окончательно зашло и напомнило мне, что пора действовать.

Я позвонил Валяну и, продравшись снова к его сознанию, сказал ему все, что думаю, о его моральном уровне и алкогольном синдроме. Смысл моего выступления сводился к тому, что если он толкнул пуфик, то мне плевать, кому и за сколько, но лечить меня и делать из меня шибко умного не надо. Однако Валян, отразив мой напор, ответил так, что я поневоле почувствовал себя тем самым, кем так не хотел быть.

– Никому я этот долбаный пуфик не продавал, – сказал он. – Вон он у меня, в ваннике, под тазом с бельем стоит.

Простой этот, можно сказать, прозаический ответ меня озадачил, но ненадолго.

– Он стоит передо мной, Валян, – снова закричал я. – Больше того, я на нем сижу. И смотрю на фотографию, что сделал пять лет назад в твоей квартире. Один в один, Валян, стопудово! Это твой пуфик, Валян, кончай пылить!

– Пошел ты, – благородно и просто сказал Валян. – Мой пуфик в ваннике.

– Значит, их было два!

– Один. Бабка, у которой я брал, клялась жизнью, один.

– Валян, не гони! Их было два!

– Один.

– Пуфики не клонируются, Валян! Чудес не бывает!

– Как сказать.

Я ничего не мог понять. Старинные вещи подкидывают иногда такие головоломки, что логика оказывается совершенно беспомощной.

В тот вечер, испытывая странную усталость, я рано покинул галерею и отправился домой.

Машина то и дело застревала в пробках. Сквозь лобовое стекло я отрешенно наблюдал за шумной и перенаселенной московской жизнью, в которой было ровно столько же смысла, сколько и бессмыслицы.

Черт с ним, с происхождением пуфика, думал я. Вещь подлинная, породистая, редкая, и я ее куплю, несмотря ни на что. Кого, в конце концов, волнует в этом мире судьба вельможной табуретки? Никого, абсолютно. Ни одного из тех тысяч двуногих существ, что суетятся за окнами машины в поисках пропитания и удовольствий. Разве что меня и моего симпатичного клиента. Интересно, чем он сейчас занят, о чем думает? Наверняка уже сообщил в Питер, что дело на мази, и ждет не дождется завтрашнего визита.

Почувствовав облегчение, я ночью быстро заснул и спал крепко.

Что, как выяснилось на следующий день, оказалось совсем нелишним. События, которые произошли, потребовали от меня изрядно поистратить запас своих физических и нравственных сил.

Не успел я явиться в галерею, как раздался звонок Сергея Владимировича. Вполне естественный, надо заметить, звонок. Человек волновался и спрашивал, когда он может прийти за деньгами. Я назвал ему час, он успокоился, и мы вежливо расстались до встречи.

Пуфик стоял на прежнем месте и с утра понравился мне даже больше, чем вчера. Я прикинул цвет обивки, которая бы ему подошла. Красный, синий, зеленый – не то. Вишневый! Конечно. Шелковый штоф цвета вишни. Цвет будуара, похоти, любви, жизни! Куплю, доведу предмет до совершенства и никогда не продам такую красоту! Черт с ними, с деньгами, всех не перелопатишь! Стоящие вещи с хорошей родословной встречаются все реже, лучшие из них давно проглочены богатеями и навечно привинчены толстыми болтами к полам и стенам их особняков. Нет же, не продам! Пусть и в моей квартире радует глаз и тешит округлости жены пуфик Антуанетты. Жена моя, хоть и жуткого характера, но я ее люблю. Не продам, решено. Настроение мое поднялось.

К полудню появились деньги. Привезли от благородного клиента, купившего у меня когда-то диван и не заплатившего ни копейки. Дело в том, что на следующий день после покупки его арестовали с конфискацией по обвинению в мошенничестве и дали семь полноценных лет. Я горевал о деньгах, но мошенник оказался порядочным человеком. Вышел на свободу, диван не нашел, но долг начал возвращать, а на мой вопрос, зачем он это делает, ответил, что есть такая примета: бесчестным мошенникам никогда не везет и что обманывать надо в честной манере.

Пересчитав зеленые банкноты, я перетянул образовавшуюся пачку резинкой и отложил на край полированного стола, для Сергея Владимировича.

Все было готово.

Я посмотрел на часы. До его прихода оставалось сорок пять минут.

Я выпил чашечку кофе и выкурил сигарету. Не знаю почему, но я тоже волновался.

Я переговорил с секретаршей Верой и в который раз подумал, что она, вероятно, очень не прочь перевести наши деловые отношения в несколько иное качество и что, надо признать, шансы у нее есть.

Я снова посмотрел на часы. Через двадцать минут появится Сергей Владимирович. Питерец не опоздает, придет чуть раньше времени, но интеллигентно дождется точно двух часов. Я уверен, он уже ходит взад-вперед по аллеям парка, что напротив моих окон, или мается на скамейке с газетой, прочитанной от названия до выходных данных и нервно свернутой в трубочку. Трогательные привычки добротного питерского воспитания.

Я шагнул было к окну, чтоб разглядеть среди зелени деревьев его суховатую, прямую фигуру, но меня остановил задрожавший на крышке стола мобильный телефон.

Валян был хладнокровен и убийственно краток.

В трех недлинных предложениях он сообщил мне такое, что меня словно подбросило, я словно сделал любимое заднее сальто, но так, что оказался потом не на свих двоих, а на голове и минуты на три потерял драгоценную способность соображать.

Я взглянул на часы, до двух оставалось десять минут.

Я повалил пуфик набок. Цепким, лихорадочным взглядом я впился в его барочные кривые ножки и в одной из них нашел то, о чем предупреждал меня Валян.

Это был тайник. Полость в ножке, предназначенная для хранения самого сокровенного и самого дорогого.

Всё сошлось. Я окаменел.

Но пепел Штирлица снова застучал в моем сердце, и, спасибо ему, он подсказал мне следующий, столь неожиданный и изящный ход, что поставил бы в безвыходное положение самого Мюллера.

Я схватил лист бумаги. Я нацарапал на ней несколько строк и, вложив записку в ножку, вернул почтенному пуфику его законное вертикальное положение на четырех ногах.

Я успел еще шепнуть несколько слов нашему сообразительному охраннику Грише, дежурившему за моей стеклянной дверью. Он успел мне понимающе кивнуть, и в это время в галерею вошел Сергей Владимирович.

Что ни говорите, он с утра был хорош. Свеж, подтянут, с веселыми чертиками в глазах, с улыбкой на тридцать два зуба. Он протянул мне крепкую свою руку, и я в полной мере ощутил, что такое дружеское мужское пожатие.

– Как дела? – спросил он.

– Нормально, – ответил я, стараясь не выдать волнения. – Вот ваши деньги… – я кивнул на перетянутую резинкой пачку долларов.

– Прекрасно, – сказал он. – Позвольте пересчитать?

– Конечно, – сказал я.

Он потянулся было к деньгам, но движение моей руки, накрывшей пачку, его остановило.

Сокровенным, секретным шепотом, как участнику общего нашего с ним заговора, я сообщил ему, что обнаружил в пуфике Антуанетты тайник.

Ну, естественно, он ничего об этом не знал, что и изобразил моментально, сложив домиком брови.

– Невероятно. Настоящий тайник?

– Самый что ни на есть. Маленький такой, уютный, аккуратный тайничок. Незаменим для хранения бриллиантов. Хотите посмотреть?

– Любопытно…

Я повалил пуфик набок и взялся за ножку, в которой был тайник.

Питерец ничем, ни единым движением мускулов на лице, себя не выдал. Может, действительно не знал?

Я открутил ножку, в которой хоронилась записка.

– О, да тут записка! – радостно вскричал я, словно это было полной для меня неожиданностью. – Позволите прочитать?

Питерец, не дрогнув, кивнул и даже, помнится, усмехнулся.

– Конечно. Даже очень интересно.

Переглянувшись с охранником Гришей, я развернул записку, поставил голос и как можно торжественней зачитал следующее:

«Данный пуфик, один из двух, был украден из квартиры моей матери Лобовой Екатерины пятнадцать лет назад в Петербурге. Воровал вор по имени Сергей, который знал про тайник, где мама хранила трехпроцентные облигации».

Не могу сказать, что в галерее установилась тишина. Ее не было, потому что Сергей Владимирович по прочтении записки так захохотал, будто прослушал смешной анекдот про мужа, не в срок вернувшегося из командировки. Впрочем, он быстренько взял себя в руки, сменил лицо и понизил голос.

– Господа, – сказал он, – да тут целый детектив. Надо выяснить, расследовать, заявить… – Он принял у меня из рук бумажку, пробежал ее глазами… – Сергей, Сергей, хм. Столько времени прошло. Интересно, что это был за Сергей?

Вопрос он поставил весьма кстати. И сам дал мне шанс.

– Я так предполагаю, Сергей Владимирович, – бесстрастно сказал я, – что это вы и были…

Он столкнулся со мной глазами и усмехнулся. Кинул взгляд на дверь, на Гришу, державшего руку на кобуре пистолета, и снова на меня. И спокойно опустился на стул.

– Смешно, – сказал он. – Если вы раздумали покупать, можно было выдумать более простую причину. Сергеев в России – пруд пруди! Я купил этот пуфик лет десять назад у какого-то мужика… возле мебельного на Марата! Я знать ничего не знаю.

– Улица Марата – известная улица в Петербурге. Вы лгали, когда утверждали, что не питерец.

– Да, питерец. Да, не хотел, чтоб вы это знали.

– Вы боялись, что вас вспомнит Валян. Он вспомнил.

– Ваш Валян давно мозги пропил. Это установит любая экспертиза.

– Вас опознает дочь Лобовой.

– Смешно. Она была несмышленым ребенком. Что дальше? У вас есть что-нибудь еще? Выкладывайте, смелее. Жажду задрожать, признаться и раскаяться.

Я растерялся и замолчал. Что, собственно, еще я мог добавить на весы справедливости?

Разве что то, что приобрел бесценный жизненный опыт. Сидевший передо мной интеллигентный человек с тонкими, длинными, мягкими, как у пианиста, пальцами, с остро заточенным, выхоленным ногтем на левом мизинце оказался бесстрашным и наглым питерским вором, с которым я ничего не мог поделать.

Он знал, что время и беспамятство наглухо защищают его от правосудия и, фактически даже признавшись, держался беспечно и даже вальяжно.

– Послушайте, – сказал он, – я предложил вам за недорого хороший предмет. Антиквар не может отвечать за то, что было с чужой вещью даже позавчера, а уж тем более пятнадцать лет назад, не ваше это дело. Купите его, играйтесь с ним, торгуйте, меняйтесь, публикуйте в журналах, но никогда не раскапывайте тайн его перемещений в пространстве и времени. Иначе рискуете нарваться на сюрприз… Я сейчас возьму эти деньги и тихо уйду, и, если вы умный человек, вы меня не остановите. Поверьте, пуфик абсолютно законно становится вашим…

Я знал, что в чем-то он прав.

Я знал, что во все времена антиквариат и криминал существовали бок о бок и часто дружески сотрудничали.

Знал, что почти за каждым антикварным предметом такая запутанная и длинная история, что воровство в ней не самый смертный грех.

И все-таки, когда его рука змеей поползла к пачке денег, я не выдержал.

– Вы предложили мне занедорого хороший предмет, – сказал я. – Но при внимательном рассмотрении он мне разонравился. Спасибо. Я вас больше не задерживаю.

Я встал, давая понять, что он должен уйти.

Иронично хмыкнув в адрес человеческой глупости, он с нарочитой неспешностью подхватил под мышку пуфик и застучал каблуками дорогих туфель вниз по лестнице.

Я видел сверху, с каким остервенелым раздражением он запихивал пуфик в салон своего «мерседеса», как крупно блестели капли пота на его редковолосой макушке. Я понял, что визит ко мне дорого дался его нервной системе, и этот его урон хоть как-то искупал мою беспомощность.

Проводив глазами «мерседес», я обзвонил пару галерей и предупредил знакомых антикваров. Я знал, как быстро работает антикварный телеграф, и потому был почти уверен, что в Москве Сергею Владимировичу пуфик не продать. Разве что он поставит его в государственную комиссионку за копейки, но он, конечно, так не сделает. Удовлетворенное чувство мести согрело мне душу, но мысль, пришедшая в голову, немного отрезвила. Господи, подумал я, я завариваю новую и, наверное, гадкую интригу с непредсказуемым концом!

А через месяц объявился Валян и сообщил, что Сергей Владимирович найден задушенным на Каменном острове в Петербурге.

Не думаю, что он погиб только из-за пуфика.

Смерть настигла его по совокупности грехов в нормальном, среднестатистическом для воров возрасте – сорок лет. Смерть, вероятно, была права.

Что касается моей вины, то уверяю вас, никто ничего не сможет доказать. Да, я ненавижу воров, но ни в чем большем я никогда не признаюсь.

Справедливость, в конце концов, должна торжествовать. Даже пятнадцать лет спустя, что, кстати, для нее не срок. Бывает и дольше.

Бывает так долго, что мы не доживаем, поэтому так хочется иногда госпожу справедливость поторопить.

Где ты, Борис?!

Я вспоминаю твою крепкую руку, твою улыбку на тридцать два зуба, твой непрошибаемый оптимизм, твою казавшуюся непобедимой жизненную силу.

И снова спрашиваю себя, почему все закончилось так бездарно и жутко? Не знаю. Не нахожу ответа. Я за собой вины не чувствую.

Если б вы знали, какие мы были с ним друзья!

Утром, проснувшись, я закуривал контрабандный «Винстон», хватал телефон и звонил другу, и, если его телефон оказывался занятым, это означало только одно: он звонит мне.

Когда я заболевал, он носился по городу в поисках лекарства, которое быстро ставило меня на ноги. И находил. К вечеру на тумбочке у моей кровати стояла бутылка «Перцовой».

Зато когда проблемы бывали у него, например с женой, и она звонила мне, чтоб узнать, где муж провел вчерашний вечер, я, конечно, отвечал ей чистую правду, что Борис был со мной; врать ради друга было мне в удовольствие.

Нам нравилась одна и та же музыка Битлз, одни и те же фильмы Феллини, мы гонялись за одними и теми же джинсами одних и тех же несоциалистических стран, и даже взгляды на достоинства девушек у нас совпадали. Мы расходились только в одном: в оценке антикварных предметов, но не придавали значения таким мелочам, потому что всегда могли договориться.

Мы были молоды, здоровы, и радость жизни постоянно преследовала нас. Обделывая дела, мы хохотали всегда и везде, вызывая недоумение и даже зависть людей. К вечеру кожа на физиономии, особливо вокруг глаз, морщила и болела, но смеяться мы не переставали. Однажды в ресторане к нам за столик попросилась тихая ленинградка с перламутровой камеей на блузке. «Пожалуйста, – сказали мы, – но почему? Кругом полно свободных мест». – «Веселья хочется, товарищи, – сказала женщина, – а вы так хорошо смеетесь…»

Только две занозы затрудняли нашу веселую жизнь: нехватка девушек и денег.

Девушек нам не хватало всегда, даже когда они были в достатке, всегда хотелось новых, и, как говорил Борис, «более лучших». Охота никогда не прекращалась.

Когда, по язвительности характера, я хотел уесть друга, я отлавливал глазами девчонку на другой стороне весенней, зеленой улицы, которая, задрав к солнцу носик, неприступно вышагивала по асфальту в каком-нибудь поплиновом, раздуваемом ветерком мини, и спорил, что на этот раз он не сможет. Борис, взяв цель, насупливал брови и переходил на другую сторону. Осада продолжалась не больше четверти часа, после чего Борис, победно вскинув свой немаленький профиль, представлял меня «лучшей девушке Москвы и Московской области». «Черт, как тебе это удается?» – спрашивал я. «Я красивый», – скромно отвечал он, вскидывая свой огромный нос, и, как великодушный лев, всегда первому предлагал добычу мне.

Зато когда я хотел подбодрить Бориса, я говорил о больших деньгах. У меня было много великих идей, и, разумеется, каждая заканчивалась скорым наполнением наших карманов. Идеи носили теоретический характер, но Борис слушал меня с тихим удовольствием и расцветал, как тюльпан под солнцем.

Он любил деньги, любил по-рыцарски, сильно и преданно, и деньги, отвечая ему взаимностью, всегда у него водились и, похоже, даже размножались в благоприятных условиях его кошелька. Я, признаюсь, тоже в жизненных своих движениях не был бескорыстным, и деньги иногда интимно подмигивали и мне, но они никогда не задерживались надолго в моих руках, потому что знали, в любую минуту я изменю им с девчонкой в мини или не обязательно в мини.

Деньги и девчонки – это был Борис, девчонки и деньги – это был я.

Тогда нам казалось, что разницы между нами нет. Нам казалось, мы поем одну песню жизни и просто классно, что так полноценно дополняем друг друга. Нам казалось, что вдвоем мы словно есть первичное армейское подразделение, которое уже нельзя разделить. Оказалось, что разница была. Она проходила по самому краю души и до поры была незаметна как паутинная трещина на мраморе, которая все-таки трещина и когда-нибудь станет отчетливым изломом.

Если б вы знали, как мы были с ним близки!

Мы виделись почти каждый день, и у нас всегда находилось премилое занятие для сердца и ума. Мы обожали спорить.

Я, тонкий и нервный лысеющий блондин, обычно орал, как глухой артиллерист, и размахивал руками. Он, черноволосый и обаятельный, с носом, загнутым на манер рыболовного крючка, был сдержан, терпелив, но в споре упорен, как японец в обороне. Поспорив с полчаса, мы чувствовали мощное наступление голода на наши молодые желудки и, снова споря, определяли место, где могли подкрепиться.

Костян по кликухе Понурый, что раньше держал антикварный магазин на Арбате, а ныне разорился и сошел с большого круга, но все еще временами высовывается, называл нас, в силу своих душевных возможностей, не очень талантливо: попугаи-неразлучники.

Зато девушка Наташа из Калуги и ее подружки, отдававшиеся по любви, плюс кружок полукопченой колбасы марки «Краковская», плюс банка растворимого кофе «Московский», называли нас куда человечней: Чук и Гек.

Калуга, золотые наши времена!

Мы отправлялись туда на скоростном автомобиле марки «Москвич-412» обычно поутру, в осенние, ясные субботы, когда на синем небе сияло солнце, в оконную щель врезался холодный ветерок, а в душе кипела и булькала жажда нового приключения.

К полудню мы достигали Калуги, которая открывалась из-за поворота на косогоре слева сразу вся, во всей своей старинной бело-голубо-золотой церковной изумительности, подпорченной, впрочем, крупной сыпью пятиэтажек социализма.

И все равно это был восторг!

Потому что над нами было синее небо, в душе круглосуточная песня гормонов, а в кармане кое-какие деньги.

Государство, как всегда на Руси, грозно воевало в те годы с народом, зорко следило за тем, чтоб никто, нигде и никогда лишнюю копейку не заработал, чтобы всё отходило только родному ему. А мы с Борисом ухитрялись ухватывать. Потому что много нам было не надо и потому что у нас была голова на плечах.

В пучине российской глубинки мы отыскивали древние раритеты: бронзу, живопись и фарфор, побитые временем и человеческим небрежением, и везли их в Москву. Мы предавали их чуду реставрации, и после восстановления лучшее оставляли в своих коллекциях, ненужное сдавали в комиссионку. На том, объегоривая, как принято у людей в России, государство, и жили.

Мы ездили в Калугу много раз и каждый раз возвращались счастливые и возбужденные добычей.

Но рано или поздно наступает последний день.

Я снова спрашиваю себя, почему так случилось и кто в этом виноват? Не знаю. Я за собой вины не чувствую.

Я перебираю в памяти события последнего калужского заезда, и мне кажется, что происходили они в странной последовательности и в такой железной сцепке, словно были заранее расписаны. Может, поэтому все и произошло?

Обычно мы, оголодавши в дороге, достигнув Калуги, подкреплялись в небольшом, но любимом ресторане «Ока», где над нами заботливой пчелой летала официантка Галя и где в то полуголодное время чудом водилась парная телятина. Но в этот раз ноги почему-то привели нас на рынок, называвшийся колхозным, хотя колхозами там давно не пахло. Горластые, частные продавцы зазывали и хвалились, возбуждая у нас слюну, квашеной капустой и огурцами, мясом и рыбой, под куполом рынка с криком расчерчивали пространство алчные воробьи.

Заправившись по полные баки деревенским, топленым, с коричневой пенкой молоком, купленным у бабки с лукавыми глазками, и заев это дело горячими пирожками с яйцом и рисом, продававшимися рядом и, думаю, по сговору торгующих бабок, мы почувствовали себя в этой жизни намного уверенней.

Мы пожали друг другу руки, огляделись и вдруг, в дальнем углу, у самого выхода, чтоб, в случае чего, было легче сваливать от ментов, углядели Витьку Зуба, местного нашего калужского партнера по антикварным интересам. Это тоже было странно и неожиданно, как взрыв. Витька никогда на рынке, называемом колхозным, антикварным хламом не торговал, мы сами собирались навестить его в его деревянном, с ушедшими по самую землю окнами домишке.

«На ловца и зверь», как сейчас помню, расценил ситуацию Борис, и мы сквозь жужжащие торговые ряды направились к Витьке.

Зубом Витьку прозвали потому, что во рту у него оставался и лез на глаза собеседнику только один натуральный зуб. Все остальные были золотыми. Когда он улыбался, золото слепило собеседника, как фары встречных машин на дороге и, так же как фары, невольно принуждало на себя смотреть. И опять странность – Зуб не удивился нашему внезапному появлению перед ним, даже не улыбнулся и не обнажил свою гордость – золото, но встретил нас так бездушно, будто мы расстались не четыре месяца назад, а вчерашним, поздним вечером.

И еще одна странность назойливо теребит мое воспоминание о том дне. На столике перед Витькой Зубом стоял в продаже почему-то один-единственный предмет: фарфоровый корпус от настольных часов.

Довольно большой, домиком, украшенным ядовитыми, красно-синими лепными лепесточками и розочками, русской провинциальной работы незабвенного девятнадцатого века, нашего с Борисом кормильца. Ни механизма, ни циферблата не было. На месте циферблата как выбитое окошко в доме зияла дыра.

– Что это у тебя, Витек? – спросил Борис.

– Вещь, вашу мать, – ответил Зуб и добавил еще несколько живописных междометий. По части междометий русского языка Виктор был мастером несравненным, порою он так наперчивал ими свою речь, что у слушателя натурально жгло уши. И, чтобы что-то понять, требовалось подняться на высокий Витькин уровень лексики.

– А механизм? – спросил я.

– Был бы механизм, была б цена лимон, – сказал Зуб.

– А так?

– А так – пол-лимона, вашу мать.

Шутка показалась ему удачной – он заржал, как конь, и обнажил золото. И мы загоготали, у нас по этой части не задерживалось. И, без сговора, предложили Зубу триста долларов, на которые он в момент согласился, потому что замерз и потому что фарфоровый корпус достался ему, видимо, даром от местной вымирающей бабушки.

И опять была странность: прикупив часы и разбежавшись с Витькой, мы навестили еще и других партнеров, кажется, четверых, но ни у кого ничего подходящего для нас не оказалось.

А все-таки дорога домой была радостной.

Машину вел я, рядом хрупал яблоком Борис, на заднем сиденье горел красно-синими лепестками изумительной красоты старинный фарфор.

Мы фантазировали, в фантазиях нам не было удержу.

– Механизм подберем, не вопрос, – говорил я.

– И насколько они потянут, с механизмом?

– Штуки три, – говорил я.

– Ты с ума сошел, – говорил сквозь яблоко Борис.

– Мало? Поставим за четыре. Пусть нас поправят.

Мы смеялись.

За лобовым стеклом перед нами открывались картины несравненной красоты. Холмы, поросшие елками и красно-желтыми осинами, разворачивались в зеленые еще поля, над ними с дурными криками носился вороний молодняк, с абсолютно чистого неба светило солнце, и от этой полноценности жизни нам, ей-богу, хотелось петь. Что мы и делали.

Мы отдали предмет в реставрацию и стали ждать.

Мы ели, спали, без энтузиазма общались с женами, работали на постылых наших официальных работах, но подсознательно каждый помнил: скоро затикают фарфоровые наши часики и принесут нам куш.

День настал. Часы предстали перед нами во всей своей красно-синей изначальности. Листочки и розы блестели как живые после дождя, стрелки двигались, как им предписано, по часовой, бой был несильным, но нежным и долгим.

Я, как увидел их в готовом виде, сразу понял, что на них написана трешка, то есть стоят они теперь три тысячи зеленых американских рублей.

Мы оба испытали близкий к оргазму восторг. Теперь-то я знаю, как опасны неумеренные восторги, они не что иное, как оборотная сторона провального разочарования. Тогда не знал. Был молод, стало быть, глуп.

– Куда? – спросил Борис, имея в виду, что я его понимаю.

– На Бронную, – понял я его. – К Славке. В «Три века».

– А может, на Арбат, к Костяну, в «Редкие вещи»?

– Костян – змей, много не поставит.

– На сколько рассчитываешь?

– Трешку, Боря, минимум. За такую-то красоту?

– По-моему, явный перебор. Поставить надо за полторы. Они быстрей уйдут, и деньги снова пустим в дело.

– Трешку, Боря. Пусть постоят, торопиться нам некуда. Антикварная вещь должна постоять. Если уходит сразу, значит, занижена была цена.

Мы любили спорить, мы обожали спорить, но, в конце концов, мы договаривались. Так было всегда, все десять лет дружбы и общих дел, но только почему-то не в этот раз – что тоже было странно. Мы оба уперлись, как упираются лбами бараны на горной тропе. Вернее, уперся Борис, намертво стоявший за полторы тысячи, я же аргументированно настаивал на трех. Поначалу это даже позабавило нас, мы, как обычно, похохотали, отобедали вместе и расстались до завтра, чтоб, переспав с проблемой, договориться на свежую голову.

Часы ночевали со мной, стояли рядом, на тумбочке под желтым светом настольной лампы. Я слушал их малиновый, долгий, услаждающий ухо звон, я разглядывал их манкую, рыночную красоту и никак не мог понять, почему такой редкий предмет, в который уже вложено столько денег и времени, должен стоить меньше трешки. Ночью мне приснился сон: бабка с топленым молоком тянула из Витькиных рук фарфоровые часики, Витька матерился во весь свой золоченый рот и кричал, что меньше чем за пол-лимона не отдаст.

Наутро я отправился на встречу с другом еще более уверенный в своей правоте, а также в том, что за ночь Борис приблизился ко мне.

Я ошибся. Мы снова схлестнулись в споре, но каждый еще тверже стоял на своем. Три и полторы не сдвинулись с места.

Я уважал, я любил Бориса, но сейчас я смотрел на него с сочувствием и даже сожалением, он зря тратил себя в споре.

Я знал, что в денежных вопросах должен поднимать перед ним руки, но язык мой упрямо поворачивал в сторону «нет». Да, я не так люблю деньги, как он, думал я, но в достоинствах вещи я разбираюсь не хуже – лучше Бориса и уверен, что эти часики должны стоить три тысячи! Ей-богу, я не требовал для себя никаких привилегий, я просто отстаивал справедливость к предмету и, конечно, я был прав.

Да, признаю, мой друг, как великодушный лев, был со мною терпелив. Он призвал себе в помощь весь свой гипнотический дар, все красноречие, весь душевный запас убеждения. Он долго упрашивал меня уступить, он был так убедителен, что на мгновение я засомневался – уступить ему, что ли? К счастью, я не девушка, я достаточно волевой человек и быстро преодолел слабость. При чем здесь дружба – резонно возразил я сам себе, когда есть просто здравый смысл, и он диктует.

Вероятно, я все-таки оказался сильнее. Он вдруг прервал свои уговоры и после паузы сухо сказал: «Хорошо, поставим за три».

Маленькая победа воодушевила меня.

Мы поставили часы за три тысячи в магазин на Бронной, к Славке, и стали ждать.

Мы ждали месяц, ждали два. Ничего не происходило. Борис, ни разу и ни в чем меня не упрекнув, молчал. Часы, как заговоренные, не хотели продаваться. Более того, если верить Славке, ими вообще никто не интересовался.

Я знал, что Борис нуждается в деньгах – жена его тяжко болела, лечение обходилось дорого, и продажа часов могла бы помочь. Я был благороден, я предложил ему взаймы, но он почему-то отказался. Однако через три месяца не выдержал и впервые заговорил о том, что часы следовало бы все-таки уценить.

Я не согласился, потому что он снова был не прав. Я объяснил ему, что дело не в неправильной цене, а в том, что у Славки плохой магазин. В той же цене я перенес часы в другой магазин, к Костяну, на Арбат.

Прошло еще три безнадежных месяца. Борис молчал.

Как прежде, мы встречались почти каждый день. Как прежде, хохотали, спорили и обедали вместе, но что-то понемногу менялось в наших отношениях. Лицо друга было для меня открытой книгой, и однажды я прочел в ней разочарование. Я все чаще ловил на себе его немигающий, нелегкий взгляд, и, когда, желая этот взгляд перебить, я спрашивал: «Ты чего?», он содержательно отвечал: «Ничего». Я впервые подумал тогда, что он может без всякой причины подпортить нашу дружбу, и это будет огромной его ошибкой.

Я уценил часы на пятьсот долларов. Не помогло. Даже через месяц они не продались.

Я уценил их еще на тысячу. Теперь они стоили так, как хотел Борис, полторы, но ими по-прежнему никто не интересовался.

– В чем дело? – спросил я у Костяна.

– Покупатель не любит уцененные вещи, – ответил Костян. – Вы изначально перемудрили с ценой и убили предмет.

– Что теперь делать?

– Ждать.

Я честно и со смехом рассказал обо всем Борису.

Я помню, что сидели мы тогда в любимом нашем итальянском кафе на Арбате, пили зеленый с жасмином чай, сквозь стеклянные стены смотрели на улицу, заполненную разноперой российско-иностранной толпой, в которой глаз автоматом застревал на приятных женских силуэтах.

Ответ Бориса меня удивил.

– Ты оставь эти часики себе, – спокойно сказал он. – Меня они больше не волнуют.

По инерции я хохотнул, но внутри такой ответ меня откровенно возмутил. Я ли не думал об общей нашей выгоде, я ли не старался срубить как можно больше денег? И вот, пожалуйста, так оценены мои труды!

В тот же вечер я срочно принял ответственное решение.

Я забрал часы у Костяна.

Часы теперь были у меня, но, желая обрадовать друга, я позвонил Борису и сказал, что они продались и что завтра же мы можем получить деньги.

– Замечательно, – сказал Борис. – Я тебя поздравляю, – добавил он.

И положил трубку.

Назавтра он мне не позвонил. И послезавтра не позвонил.

Я не обидчивый, я выдержанный человек, я позвонил сам.

«Он в командировке, сказала мне жена Лена. Когда вернется, не знаю».

Я позвонил через три дня, потом через неделю, я звонил ему несколько раз, пока не понял, что из этой командировки он ко мне никогда не вернется.

Глупость и почти что подлость с его стороны. Что, в конце концов, произошло? Ничего, я хотел как лучше. Три и полторы – не такая уж огромная разница. Если из-за каких-то небольших денег ты ломаешь многолетнюю дружбу, грош тебе цена как другу.

Прошло два года, мы больше не общались. Через общих знакомых я кое-что узнавал о его жизни, но, признаюсь, желание узнавать, потихоньку во мне усыхало.

Еще через год его не стало.

На похоронах на меня почему-то с ненавистью смотрела жена. Я приблизился, чтобы высказать положенные ей слова, но она вдруг отпрянула, заслонилась рукой и крикнула на всю церемонию, что это я укоротил его жизнь. Люди на меня соответственно посмотрели, согласитесь, это было малоприятно и совершенно незаслуженно. Что она знала о нашей дружбе, о ее тайных, жертвенных сторонах? Я был вынужден развернуться и, погрузившись в мысли о ничтожности бытия, уйти по засыпанной снегом дорожке, так и не дождавшись торжественного момента.

А еще через два года, после очередной уценки часы действительно продались за пятьсот долларов.

Я любил и люблю тебя, дорогой мой друг Борис, мне очень жалко порушенной нашей дружбы. Но я не знаю, кто в этой истории виноват. Не нахожу ответа.

Возможно, что пришел нашей дружбе срок, как приходит срок всему сущему на этом свете.

А возможно, кстати, что виноваты сами часики.

Ничего удивительного. Все знают: встречаются такие злокачественные предметы, которые годами не продаются. И, добавил бы я, насмерть сорят приличных людей.

В нашем деле никогда не знаешь, когда тебе улыбнется удача.

И уж тем более не знаешь, когда удача обернется бедой.

Тогда, три года назад, первой, кто забил тревогу, была молодая пенсионерка Людмила Петровна Бредихина. В свои неполные шестьдесят девять она была худа, поджара, бегала по набережной наравне с пойнтером Бобом, но главным ее достоинством было бдительное отношение к миру.

В то воскресенье, намереваясь, как обычно, размять ноги на свежем воздухе, она вышла с Бобом из квартиры и направилась к лифту.

И вот тут-то шестым своим чувством Людмила Петровна почувствовала неладное, правда, в чем оно заключалось, понять сразу не смогла. Светильники на стенах горели хоть и неярко, зато все, немытое лестничное окно было закрыто на шпингалет, подоконник привычно утыкан молодежными ночными окурками, и даже лифт работал и чуть слышно елозил в шахте. За тремя дверями выходивших на площадку квартир было тихо и сонно.

И все-таки что-то было не так.

Людмила Петровна продолжала изучать обстановку, когда вдруг Боб ткнул носом в кожаную дверь семьдесят пятой квартиры и душевно чихнул. И Людмила Петровна в момент все поняла: из семьдесят пятой чем-то назойливо пахло.

Она вытянула нос, она принюхалась. Пахло не газом, не химией, но чем-то приторным и мерзким. «Наверное, Юрий Иосифович на даче, сообразила Людмила Петровна, а холодильник у него разморозился, и любимая курятина стухла».

На всякий случай она позвонила в семьдесят пятую. Постучала и крикнула: «Юрий Иосифович! Это я, Люда! Вы дома?»

Ответа не последовало.

Она уже садилась в лифт, когда ее остановила другая интересная мысль. «А что, если Юрий Иосифович не на даче? – подумала она. – Что если его… того, и лежит он сейчас там, за дверью, и запах этот… от него?»

Любопытство так сильно захватило Людмилу Петровну, что она тотчас выхватила из-под куртки телефон.

Приехала милиция.

В синем спортивном костюме «Адидас» с тремя полосками вдоль штанин Юрий Иосифович Жгут, будто отдыхая на пляже, лежал на боку, на янтарном дубовом паркете и разлагался. Уже посиневшая рука его была подвернута под тулово, торчала из-за спины, на ней все еще тикали золотые антикварные часы, сработанные сто лет назад швейцарскими мастерами, а за окном сияло солнце, пели и летали птицы.

Юрий Иосифович, если б мог, должен был сказать спасибо Людмиле Петровне и пойнтеру Бобу за то, что они его хватились и не дали полностью разложиться. На работе в Министерстве энергетики не хватились, потому что он давно уже там не работал, друзья не обеспокоились, потому что таковых у Юрия Иосифовича не осталось, дальние родственники не возникли, потому что терпеть его не могли, не возникали годами и только ждали, сами понимаете чего.

Юрий Иосифович при жизни был богат, стало быть, очень одинок.

Милицейские пригласили понятых – одним из них, конечно, стала Людмила Петровна, и приступили к осмотру тела.

И сразу обнаружили многообещающий нюанс. Затвердевшим кулаком погибший сжимал кусок упаковочной бумаги крафт отечественного производства.

Было также установлено, что лиходей стукнул Юрия Иосифовича чем-то твердым в область мозжечка и так ловко, что и смерть наступила мгновенно, и крови практически не было.

Не мучился, с удовлетворением отметил про себя сыщик Сергей Столетов. Молодого Столетова за чутье и хватку перевели недавно из Вологды в Москву. Убийство гражданина Жгута стало его дебютом в столице, и он, конечно, взялся за дело с жаром, как вышедший на свою первую охоту борзый острозубый волк.

Однако предмета, так удачно прервавшего жизнь Юрия Иосифовича, не нашли, и Столетов сделал вывод, что преступник унес его с собой. Аккуратно, не оставив в подарок следопытам ни одного отпечатка пальцев, он захлопнул за собой дверь и прихватил орудие злодейства. Осмотр замка не выявил в нем никаких насильственных вмешательств, судя по всему, погибший сам отворил преступнику дверь. «Почему?» – тотчас спросил себя Столетов. Правильный ответ на этот вопрос, возможно, стал бы главным в расследовании, но пока что его не было.

Мысли Столетова интуитивно направились в сторону клочка бумаги крафт, единственного нетривиального и живого вещдока, из которого, он чувствовал, следствие могло бы много чего наскрести. «Упаковочная бумага отечественного производства. Зачем она здесь, в кулаке? Для чего? Думай, Серега, думай!» – подстегивал себя Столетов, и охотничий его азарт возрастал.

Отправив тело в морг, сыщик прошелся по пяти комнатам квартиры и почувствовал себя немного не в себе. Такого количества картин он не видел нигде, разве что в Третьяковской галерее. Следователь впервые посетил галерею три года назад, во время краткого наезда в столицу, но все помнил, потому что обладал профессиональной памятью.

Нормальной, по понятиям сыщика, мебели в квартире не было, ни стоящей тахты, ни кроватей человеческих, ни стенки, а все больше каких-то кривоногих креслиц, стульев и рахитичных диванчиков с узорами, на которых и расслабиться-то толком было нельзя.

Правда, в пятой полутемной комнате возле лампы под розовым абажуром гнездился скромный лежачок, но все остальное пространство квартиры было захвачено картинами. Большие и маленькие, с фигурами, природой или черт-те с какими крючками, кругами и стрелами, в золоченых рамах, в простых деревянных и без рам вообще, старинные, не очень и совсем современные – в этом-то Столетов мог разобраться, картины висели в три, а то и в четыре ряда друг над другом и так плотно, что обоев было не видно. Даже в ванной комнате, с джакузи на троих, под потолком висели картины, изображавшие голых женщин в бесстыжих объятиях мужчин.

Столетов бродил среди картин как в неведомом тропическом лесу, читал таблички и подписи, но они ему, жителю вологодской глубинки, мало что говорили. Подучиться бы надо, подчитать, повторял себе Столетов. Без знания искусства быть следователем в наше компьютерное время никак нельзя, думал он и, наверное, был прав.

Богатство красок и золота, валившееся со стен, ослепляло и даже оглоушивало его. Столетов, оперировавший в голове небольшой своей зарплатой, и приблизительно не мог себе представить, сколько все это богатство стоит. Понимал, что много, понимал, что не один миллион, но, сколько их, миллионов и зачем их так много одному человеку, не понимал.

Убийство с целью ограбления, определился с версией сыщик, к бабке не ходи. Жгут, как порядочный, сам открыл дверь своему палачу. Жертва и палач были знакомы, очень даже хорошо. А бумага крафт, при чем здесь она? В бумагу крафт что-то заворачивали, это ясно, она потому и называется упаковочной. Заворачивали, скорее всего, картину! Столкновение и убийство произошло из-за картины, это тоже ясно. Главное теперь установить, какую картину или картины украли, объявить их в розыск, задержать владельцев и…

«Неужели повезло?» – мелькнуло у Столетова. Сыщик от волнения даже слегка увлажнился; быстро раскрытое первое дело было как раз то, что так пригодилось бы начальственному глазу для продвижения Столетова по службе. Сергей не был холодным карьеристом, но здоровым честолюбием провинциала обладал вполне.

Столетов решил, что с экспертом-искусствоведом дело пойдет еще бойчее.

Эксперт был приглашен из Третьяковской галереи.

О, это был удивительный эксперт! Молоденькая, шустрая и незамужняя Лидия Павловна сразу очаровала милиционеров милой улыбкой и пушистой своей розовой кофточкой с двумя холмами под ней, на которых поневоле буксовали мужские глаза.

При ней был вскрыт красного дерева секретер Юрия Иосифовича, который поддался работникам правопорядка не сразу, со скрежетом и стоном, но в глубине которого среди бумажных завалов, к радости ахнувшей Лидии Павловны, был отрыт полный перечень картин и рядом – что было просто подарком! – отдельная стопка музейных подтверждений на каждую из них.

Лидия Павловна, восхищенная аккуратностью убитого, с жаром и даже напевая, принялась найденные документы изучать и сравнивать с тем, что висело на стенах. Она без устали трудилась два полных дня, питаясь только крепким кофе и французскими сигаретами «Житан» – Лидия Павловна обожала Францию!

Однако усердие очаровательной Лидии Павловны не было вознаграждено.

Осмотр картин не выявил никакой, ни единой кражи.

Все произведения были на своих местах, и каждому соответствовала собственная музейная атрибуция. Такой поворот очень и очень Столетова удивил и даже на некоторое время загнал его в тупик. Лидия Павловна, прощаясь со следователем, была расстроена, что не смогла помочь симпатичному и так похожему на француза молодому человеку, которому она хотела понравиться не только как эксперт. Лидия Павловна обожала Францию, искусствоведение и картинки, но и первое, и второе, и третье она охотно бы променяла на счастливое замужество и делание детей.

«Приходите в Третьяковку» – вот и все, что она, вскинув на сыщика зеленые завлекательные глаза, смогла сказать на прощание, надеясь, что сердце доскажет ему остальное; он кивнул ей, но вполне машинально, потому что к этому моменту уже вырулил из тупика и все его мозги и чувства был захвачены новой ситуацией.

Ему было ясно, что победоносный галоп пред начальственными очами не состоялся, потому что первая версия, очевидно, отпадала. Хотя поверить в это было трудно. Если не за картины, то за что еще было убивать интеллигентного шестидесятидвухлетнего коллекционера, которому, судя по обилию сердечных лекарств и пилюль в холодильнике «Симменс», и так оставалось жизни на донышке?

Столетов подумал еще и выдвинул новую версию: убийство на почве личной неприязни.

И, казалось, новая версия, двинула дело.

Быстренько призвали к ответу, просеяли сквозь сито дознания коллекционеров, владельцев галерей и реставраторов, общавшихся с погибшим Жгутом. Каких только типов не насмотрелся в этой публике Столетов!

Богатеньких ожиренышей, надувавшихся перед следователем в самодовольстве своем как пустые шары, и сговорчиво подлых, стремившихся всех быстрее оговорить, и алчных и востроглазых, даже в прокуратуре выискивающих прибыль, и глупых, не понимающих собственной глупости – всех насекомых качеств этих людей было не перечесть, но всех объединяло одно: трусили. За каждым водились грехи, понимал Столетов, каждого можно было бы брать и трясти, абсолютно каждого.

Но Столетову нужен был только Жгут.

К сожалению, ничего путного отловить не удалось. Да, общались, да, выпивали и закусывали и обменивались анекдотами и картинами, признавали дельцы от антиквариата, но больше ничего сообщить не можем. Рады бы донести, всей душой – нечего. «Может, брали у него в долг? Или давали сами?» – допытывал всех Столетов, желая ухватиться хоть за деньги как за главный мотив. Не брали, клялись допрашиваемые, потому что он никогда не давал, а сами не давали, потому что ему было не надо. И врагов у него никаких не было, человек был приятный и легкий, и единственное, что в жизни любил, были картины.

Как же так, думал Столетов? Человек любил картины, жил ради них, картины были смыслом его жизни, а убили не из-за картин. Несправедливо как-то, даже обидно за убитого. Тогда из-за чего убили?

Следствие топталось на месте, как слон на пятачке зоопарковой клетки. Начальство хмурило брови.

Свежую версию подкинули, спасибо им, соседи и самая неравнодушная среди них Людмила Петровна.

Девушки, единодушно подсказали они Столетову. Они, подлые. Таскались к Юрию Иосифовичу пачками, пили чай и коньяк, оставались на ночь и, конечно, цыганили деньги. Вот из-за денег они-то его и… Или сами, или ихние дружки.

Идея показалась Столетову богатой. Уж он-то знал проблемы женского коварства, сам недавно от него пострадал. Собиравшаяся выйти за него Элеонора объявила под самый Новый год – время выбрала удачно, – что предпочла его коммерсанту Азаряну. Дополнительно сообщила, что хоть и любит всем сердцем Сергея и будет крепко переживать, но он должен понять, что коммерсант Азарян как жених более перспективен, потому что отчисляет ей больше денег на косметику и прикид.

Вспомнив обо всем этом, Столетов дал добро, милиционеры сорвались в поиск и с помощью соседей и Людмилы Петровны стали отлавливать пташек, любивших общество Юрия Иосифовича, а, возможно, и его самого в последний, смертоносный год жизни.

Всего было найдено пять девушек. Не все, конечно, далеко не все, утверждала Людмила Петровна, но хоть что-то. Столетову надо было хоть кого-нибудь затралить.

Две подружки, обе Раи, Люба, Галя и худая брюнетка Тамара с большими, как блюдца, уставшими от жизни глазами, непрестанно дымившая пахучей длинной сигаретой.

Девушки до сих пор не знали о существовании друг друга. Талантливый Столетов их перезнакомил, надеясь, как учили ветераны советского сыска, сыграть на ревности, а еще лучше стравить, чтоб пташки зачирикали друг на друга.

Увы, из мощной ветеранской идеи ничего не вышло.

Девушки признались, что посещали Ю.И. как интересного, содержательного человека, и больше ничего, никаких денег они от него не брали, боже упаси! Да и не за что было! Убитый любил угощать их чаем, кофе, показывать картины, вести беседы о нелегкой девичьей доле и всё, более, дескать, ничего не происходило. И только одна, худая брюнетка Тамара открылась следствию, что да, состояла с убитым в отношениях, но нерегулярных и некачественных, и что качество этих отношений зависело от качества покупаемой Ю.И. в аптеке за углом виагры. Жаль, но ее мужественная честность мало продвинула следствие.

К каким только тонкостям не прибегал во время допроса Столетов! На совесть работал! И «на пушку» девушек брал, и ставил им ловушки, и запугивал в меру, и ловил на несоответствиях. И только напрасно тратил свой талант, ни в чем серьезном никто из девушек не признавался. К тому же у всех оказалось алиби. Подружки Раи были в тот день на симфоническом концерте, слушали Малера, сопереживали по возможности и даже сохранили билеты, Люба встречалась с бывшим поваром ресторана «Шарман», а ныне безработным Витей Шаховым, Галя – с будущим мужем колумбийцем Фернандо, а Тамара планово посещала гинеколога.

Все рушилось. Теперь уж было не до победного галопа, доползти бы хоть как-нибудь, хоть на брюхе до конца следствия – вот о чем приходилось мечтать. Карьера молодого волка грозила не состояться. «Черт меня дернул связаться с этим делом, – думал Столетов. – Не моя была очередь мчаться на квартиру Жгута, а Ковригина Александра Петровича, вот пусть бы Ковригин и ковырялся в этой куче, ему все равно через год на пенсию вылетать. Так нет ведь, на самом первом деле… сам напросился и въехал по уши!»

Правда, просветы были. Однажды, как рука благосклонной к Столетову судьбы, объявился жэковский сантехник Рогов и сказал, что в день убийства ставил у Жгута новый смеситель в ванной.

Сыщик оживился, разговорил Рогова и узнал много интересного.

Что смеситель был итальянский, дорогой, что хозяин угощал его коньяком «Арарат» и рассказами про Америку, где недавно побывал, про то, как кудряво и весело там они живут. А также про то, что Жгут просил его, Рогова, не курить, потому что ждал девушку, которую давно не видел, и очень по этому поводу волновался. И про то, что, проводив Рогова до дверей, он дал ему штуку русскими и еще раз налил коньяку на посошок, что хозяин был хоть и еврей, но хороший, и что жалко, что его так по-гадски кокнули.

– Какую девушку? – тотчас зацепил вопросом сантехника Столетов. – Как зовут, какие-нибудь приметы ее он назвал?

– Без проблем, – кивнул Рогов. – Сказал, старая знакомая. А что? Не примета?

– Когда это было? В котором часу?

– Скажу. В три. Или в пять. Черт знает, уже темно было. Выкатываю я из подъезда, а тут девка, нос к носу. Только она была не одна. С мужиком, который что-то плоское тащил. В бумаге, серой такой.

– Описать можете? Девушку или мужчину.

– Без проблем… Девка как девка. Лет двадцати, самое большее, тридцати. Ну, и мужик тоже, нормальный… Да они, может, и не в его квартиру топали. Дом-то немалый, Сталин еще строил.

– Что он, как вы говорите, тащил?

– Говорю, плоское, в бумаге. Может, стекло, может, зеркало. Разберетесь.

Столетов про сантехника Рогова всё понял, дал ему подписать бумагу и больше не задерживал. Но жильцов подъезда на предмет прихода к ним девушки и мужчины в тот памятный день опросил дотошно. Результат получился неутешительный. Три пары девушек и мужчин посетили в тот день и в тот приблизительно час другие квартиры подъезда. Все они были установлены и допрошены, но никто из них о существовании Юрия Иосифовича и драме, случившейся у них буквально за стеной, когда они пили водку или чай с бисквитным тортом или просто предавались любви на плюшевом диване, и понятия никакого не имел.

Несмотря не все усилия, таинственную девушку и ее спутника с чем-то плоским в бумаге найти не удалось.

«Скорее всего, они несли убитому картину, – размышлял Столетов. – Для продажи или, скажем, совета – приобретать ли самим? Допустим, ну и что? Дело для коллекционера обычное. Пришли, показали и ушли. Вместе с картиной. Или картину оставили, брали, скажем, у Жгута на время, на комиссию, хотели продать – не вышло. Ушли, и убитый сам повесил ее на прежнее место. Лишних-то картин Лидия Павловна в квартире не обнаружила. Все картины на месте. И при чем здесь убийство? При чем бумага крафт отечественного производства? Всё. Никаких зацепок. Опять тупик».

Столетов потускнел. Подъезжая к дому, он вытряхивал себя из «Жигулей» и, не замечая вокруг ни звонкоголосой ребятни, ни опекающих их мам и бабушек, ни гавкающую со скоростью автомата крохотную пекинесу Сюсю с толстенной своей хозяйкой Лалой, ни дворника Юнуса, сгребавшего листву и пустые бутылки, отрешенно двигался к подъезду.

«Не справился, не потянул, – свербило у него в мозгу. – Москва это тебе не Вологда. А Вологда – не Москва».

Он с грустью вспомнил свое вологодское детство, Волгу, пацанов, первых пойманных ершей, первые прочитанные книжки. Честертон, Юлиан Семенов и зачитанный у соседа-железнодорожника Эдгар По – это они, они пробудили в мальчишке фантазию и интерес к сыску, они закачали первый адреналин в его жилы. Тайна, поиск, приключение – вот, что крепче отцовского ремня тащило его по правильной жизненной колее, заставляя, стиснув зубы, корпеть над учебником даже тогда, когда за окном, на майской травке дружки голосисто гоняли мяч. Повзрослев, он понял, что не ошибся, что приключение – это единственная вещь, которая никогда человеку не надоедает, пошел учиться на следователя и проявил талант. Замечательно все начиналось, и вот на тебе, получи на орехи…

Дни летели как бешеные, следствие проворачивалось на месте и вот-вот должно было утратить энергию и остановиться.

А тут еще некстати позвонила Лидия Павловна и поинтересовалась, как идут дела. На деле интересовало ее другое, говорить об этом Лидия Павловна не решалась, но, боже ты мой, все ведь было слышно в ее голосе, теплом и нежном, а Столетов, даром что следователь, ничего не слышал, не чувствовал и обижал своим бесчувствием хорошую молодую женщину, почти девушку.

И случилось то, что должно было случиться: Столетова вызвало начальство.

– Ну и что, Сергей Николаевич? – строго спросило начальство в лице полковника Андреева, любителя рыбной ловли и мотоциклов «Хонда».

– Работаем, Илья Владимирович, – угрюмо ответил Столетов. – Вся бригада напрягается.

– Плохо напрягается, – заворчал Андреев. – Время, отведенное законом на следствие, кончается.

– Знаю, – мрачно кивнул Столетов.

– А если знаете, так напрягайтесь туже! – повысил голос Андреев. – Как будете напрягаться, так мы вас и оценим, товарищ Столетов.

Столетов совсем лишился энергии и сна.

Ночами, вяло глядя в потолок, он пытался ответить самому себе: почему не получилось? Почему все усилия его, весь его талант, чутье и хватка, которые отмечало в нем начальство, безрезультатно вылетели в трубу? Он чувствовал, что где-то в расследовании своем сбился с правильного хода, но где и когда никак не мог понять.

И Столетов решил пройти весь путь еще раз, с самого начала, внимательно, непредвзято и талантливо.

Он отправился в морг, где в холодильнике все еще ждал великой минуты расставания с поверхностью земли Юрий Иосифович Жгут.

И вместе с Сыркиным Давидом Авиэзеровичем, заслуженным патологоанатомом республики, еще раз осмотрел знакомое синее тело.

Первоначальный вывод вроде бы полностью подтвердился еще раз: бескровная смерть бедняги Жгута наступила в результате удара тупым предметом в область мозжечка.

Сногсшибательное открытие ожидало Столетова чуть позже, когда Давид Авиэзерович вымыл руки, а потом, не запивая водой, опрокинул в себя пятьдесят спирта и, затянувшись любимым «Кэмелом», неторопливо заговорил. Он сказал, что рана столь аккуратна, что если б не убийство, вполне можно было бы подумать, что Жгут погиб не от злодейской руки, а от самостоятельного падения и удара затылком об угол, скажем, умывальника или буфета…

Сыщик был потрясен такой простой и такой мудрой мыслью Сыркина. Он тоже плеснул себе пятьдесят и попросил заслуженного патологоанатома повторить сказанное.

– Допустим, Жгут на мгновение потерял сознание, что в его шестьдесят два вполне реально, упал и ударился при падении мозжечком об угол буфета, – повторил Сыркин. – Вполне могло такое быть. Вполне.

«Вот же оно, вот! – возликовал про себя Столетов. – Самоубийство по неосторожности. Конечно! Вот она, версия! Все совершенно меняется. Все встает на свои места, и пусть теперь начальство скажет, что я плохо напрягался».

– Одна маленькая проблема, – задумчиво прищурился Давид Авиэзерович. – Был ли там буфет?

«Не был, так будет», – чуть было не сорвалось у Столетова, но вслух он сказал другое: «Выясним. Спасибо».

Полчаса спустя он, снова воодушевившись, мчался в зловредную квартиру и молил по дороге Бога, чтобы в квартире был буфет или что-нибудь смертельно остроугольное.

Буфет действительно был! И буфет, и умывальник, и даже дубовые стулья с высокой спинкой, с помощью которых, по Сыркину, вполне можно было лишить себя драгоценного дара жизни. Всё было, слава богу, в наличии и даже на выбор, и всё с идеей Сыркина благополучно срасталось.

Следственная машина была запущена вновь, и дело быстро понеслось к долгожданному финалу.

Бумаги переписали, статью переделали на самоубийство по неосторожности, и бедняжку Жгута совсем не торжественно похоронили за казенный счет. Столетов возложил на гроб три гвоздики и задумался. «Вот она жизнь порядочного человека, – думал Столетов. – Картинки, девушки и печь. И зачем она была?.. Прощай, бедняга Жгут, и прости…»

Картины покойного, поскольку прямых наследников не было, с удовольствием растащили музеи. Право первой ночи предоставили, естественно, Третьяковке, и Лидия Павловна лично отобрала для родной галереи лучшие вещи и самые громкие имена.

В деле была поставлена толстая точка, благодаря которой следователь Столетов получил-таки поощрение начальства и вскорости очередное звание.

Столетов расправил широкие свои вологодские плечи, огляделся окрест и одарил, наконец, достойным вниманием розовую кофточку Лидии Павловны, которая все это время Сергея не забывала, но звонила ему исключительно по вопросам следствия. Они поженились, вскладчину купили квартиру в кредит и вскоре родили сына Володю Столетова.

Все были довольны.

Кроме, как ни странно, самого Сергея. Да, дело было сдано в архив, но победного послевкусия он не ощущал. Кто-то свыше или, возможно, изнутри спрашивал его иногда с ехидным прищуром: а что же бумага крафт, найденная в кулаке коллекционера? Какую роль она сыграла в его гибели? И почему, любопытно, следствие о ней забыло? Вопросы эти возникали как приступы и досаждали Сергею. «Ну, была бумажка, была, – признавался себе в такие минуты Столетов, – ну и что? Возможно, покойный собирался записать на ней телефон, тут его и стукнуло об угол, а бумажка осталась. Вот и все объяснение. Мелочь, которой можно пренебречь…» Сергей отгонял от себя вопросы, на время успокаивался, а все же, не совсем гнилой еще своей натурой, чувствовал: что-то здесь не так, не докопал он до самого дна…

Прошло три года, неудобные вопросы возникали все реже, а вскоре и вовсе забылись.

Столетов изменился. Забасовел голосом и сменил пиджак пятидесятого размера на пятьдесят второй.

Просыпаясь на рассвете, Столетов видел рядом тоненький профиль Лидии Павловны, чуть поодаль кроватку с моторным Вовкой и луч чистейшего утреннего солнца на немецких обоях. «Вот оно счастье», – думал Столетов и был абсолютно прав.

Но однажды Лидия Павловна вернулась домой в чрезвычайном возбуждении, непохожая сама на себя.

– Сережа… – эмоционально объявила она с порога мужу, – я… я попала в очень ужасную ситуацию…

Ее затрясло, из глаз выехали слезы, которые она, войдя в комнату, перехватила кончиком французского батистового платочка.

– Сережа, кошмар… – не могла успокоиться Лидия Павловна… – Мне сегодня принесли на подтверждение картину Аполлинария Васнецова. Пейзаж с рекой. Принесли, получили подтверждение и унесли. Скромная такая девица принесла, мышонок, при свете не заметишь.

– Ну и что? – недоумевал Столетов. – Фальшивая, что ли, картина?

– В том-то и ужас, что подлинная!

– Не понимаю.

– Точно такую же картину Васнецова, под таким же названием я описала три года назад в коллекции Жгута. Того самого, помнишь?

– Жгута помню. Картину – нет… Где она теперь, в Третьяковке?

– В этом весь кошмар! Я, я сама ее отобрала! Старший научный сотрудник! Эксперт! Дура! Гнать меня надо!

– Надо – выгонят. Успокойся… – Он дал ей рюмку коньяка… – Выпей, объясни толком.

Лидия Павловна глотнула коньяка, шумно выдохнула и сбавила голос почти до интимного шепота.

– Сережа, картина Васнецова, взятая у Жгута, которую я три года назад рекомендовала Третьяковской галерее, оказалась подделкой. А принесли мне сегодня на атрибуцию точно такую же картину Васнецова по размеру и сюжету. С одной маленькой разницей – она подлинная. Теперь понял?

– Почти… Постой, а ты уверена, что ваша третьяковская, то есть жгутовская картина, подделка? Может же так быть, что обе картины подлинные, что обе авторские повторения одного и того же сюжета?

– Милый, я тоже на это надеялась. Побежала в запасник, где хранятся жгутовские вещи, убедилась, лично! На ощупь и глазами!

– В чем?

– В том. Не будь дураком. Раздражать меня начинаешь… – выхватив у него бутылку, она снова налила себе коньяка и выпила… – Что мне теперь делать? Идти и каяться начальству? И как я могла пропустить? Как не врубилась тогда, не разглядела… копию?! Главное, документы на нее были в порядке, наши, третьяковские, как на оригинал!

– Неплохая, наверное, копия.

– Прекрасная копия. Один в один. Иначе бы я не попалась.

Паузы в разговоре стало достаточно, чтобы Сергея пронзила другая, простая догадка.

Дверь ванной захлопнулась. Вода с привычным шумом ударилась о фарфор умывальника, но он ничего не слышал. Догадка целиком захватила его воображение, зрение и слух.

«Вот он сложился, наконец, весь пазл, до последнего кусочка. Первая моя версия была верна: из-за картинки прибили тогда Жгута, из-за нее родимой. Оригинал подменили копией, с ней и пришли… то самое, “плоское, в бумаге…” Спешили. Документы не взяли. Зачем документы, когда в руках подлинник?! Несчастный Жгут сам открыл дверь, знал их наверняка. Когда картину сдернули со стены, пытался сопротивляться. Хватался за копию, завернутую в крафт, скулил. Точный удар, он – на полу, а в кулаке – обрывок бумаги. Дверь захлопнули и до свидания. Господи, примитивная, банальная подмена! “Кинуть сменку” – так это называется у антикваров. А я-то пыхтел, из кожи выскакивал, напрягался! Эх, Лидка, Лидка, если б ты тогда сразу врубилась! Жалко милого Жгута… Три года жирует, гуляет по свету преступная падаль и хихикает в кулачок. Денег не стало – решили картину толкнуть. Пришли в Третьяковку за новой атрибуцией, нарвались на Лидку – не знали, что она ментовская жена – на ней и засветились, но теперь уж от меня не спасутся – с потрохами съем!.. Засветились ли?»

Сергей рванул дверь ванной – Лидия Павловна во всей своей полногрудой красе стояла под душем.

– Данные оставила? Адрес, телефон? Ну, девушка, та, которой при свете не видно, мышонок?

– Оставила, – вздохнула Лидия Павловна. – Мне от этого не легче.

«Зато мне легче», – подумал Сергей.

Через три дня в субботу он, злой и решительный, сидел за узорчатым кованым столиком в кафе «Бельведер» в ожидании девушки-мышонка. Днем раньше, позвонив, он вкрадчиво сообщил ей, что хотел бы приобрести Васнецова и что телефон выдали ему третьяковские дамы, с которыми у него контакт. Для себя решил железно: он задержит мышонка, даже если тот окажется фигурой подставной или промежуточной. «Задержу, припугну и расколется, – накачивая себя, думал Столетов. – И, как стеклотару в ларек, сдаст мне всех своих дружков и подельников. А там… жизнь подскажет…»

Мышонок возник у столика так внезапно, что Столетов едва успел подумать, как права была Лида, когда говорила, что девушку «и при свете не видно».

Облик ее был тих, печален и светел и, на взгляд обывателя, никак не походил на преступный. Но Столетова ангельской внешностью было не охмурить, он, тертый уже сотрудник уголовки, знал: самые изящные преступления совершаются вот такими с виду ангелами. Да и пистолет, холодивший подмышку, не давал ему расслабляться.

Сергей заказал бутылку шампанского и фрукты.

Познакомились, заговорили, как водится, о погоде, о том о сем. Столетов улыбался, держался небрежно и вальяжно, как богатый, и первым, как бы проявляя нетерпение, завел речь о картине.

Нина, так звали мышонка, вручила ему фотографию пейзажа с рекой и со вздохом сообщила, что картину эту любит с детства, можно сказать, под ней появилась на свет, но жизнь заставляет ее продать, потому что нужны деньги на учебу дочери.

Вранье, отметил про себя Столетов и тотчас пришпорил беседу вопросом:

– Ваша, значит, картина?

– Моя, конечно.

Столетов кивнул. Она, она убивала, застучало у него в голове. Интересно как? Держала? Или сама врезала бедолаге Жгуту железякой по затылку? Может ли такая? Почему бы и нет? Каждый может, если захочет. Человек – система легкоубиваемая.

– Замечательно, – сказал он. – Значит, мы договоримся. Сколько вы за нее хотите?

– Шестьдесят тысяч долларов, – ответила Мышка. – Мне сказали, что это немного. Пусть. Очень деньги нужны.

Понятно, подумал он. Очень избавиться хочет. Чем скорее, тем лучше.

– Когда вы хотите картину посмотреть? – спросила она.

Пора врезать, подумал Столетов. Самое время.

– Скажите, Нина, – вдруг в лоб спросил он, – не знали ли вы случаем уважаемого коллекционера Жгута? Юрия Иосифовича Жгута?

Побледнела. Растерялась. Не знает, что ответить. Значит, попал…

– Знала, – призналась Нина. – Почему вы спросили?

– Потому что вы участвовали в его убийстве. Вы и ваш подельник. Кто он?

Ответит, кто подельник, – ей конец. Начнет возражать – ей тоже конец… Ей в любом случае конец.

– Я не убивала… Мы убежали.

– Но не забыли при этом стащить у нехорошего Жгута картину, которую теперь пытаетесь мне задвинуть… – Столетов выложил на стол пистолет и поднес к ее глазам свои корочки…

Мышонок опрокинула в себя полный фужер шампанского. Потом хрустнула яблоком, посмотрела на меня как смотрят учащиеся на завуча в школе и заговорила:

– Ваш Жгут, ваш Юрий Иосифович, был любовником моей бабушки, кстати, арфистки Большого симфонического оркестра. Бабушка обожала Юрочку, он был такой молодой инженер, такой пылкий… Он был начинающий коллекционер и так трепетно рассуждал о живописи, что бабушка балдела. У нее была единственная картина, оставшаяся от родителей, которую они купили у самого Васнецова. И вот однажды Юрочка предложил бабушке снести картину в Третьяковскую галерею, чтобы проверить подлинность, а бабушка, Господи, бабушка душу была готова ему отдать, не то что картину! Жгут отнес и вернул полотно дней через десять и сказал, что все в порядке, а вскоре незаметно из дома испарился, потому что за бабушкой стал ухаживать полярный летчик орденоносец Козлевский. Бабушка стала женой героя, а Васнецов висел над их кроватью, радуя супругов. Бабушка никогда бы не вспомнила о Юрочке Жгуте, если бы, через двадцать лет после гибели Козлевского над полярными льдами, нужда не заставила ее решиться на продажу картины. Вот тогда-то и выяснилось, что пейзаж не подлинный, а заготовленная Юрочкой копия. Чистая моя, святая моя бабушка, она простила Юрочку заочно и спустя несколько лет красиво ушла из жизни, завещав похоронить себя вместе с арфой. Но я этого Юрочку не простила. Над бабушкиным гробом и над арфой я дала себе клятву жулика отыскать и восстановить справедливость. Слово я сдержала, нашла Жгута и вместе с копией и другом своим, бухгалтером Алешей, который ее тащил, к нему заявилась. Он, конечно, был в шоке, ожидал ведь увидеть меня одну, конфетки приготовил, коньяк, а тут Алеша-амбал и копия. Коньяк мы пить не стали, противно было, потому что я сразу на стенке нашего с бабушкой Васнецова увидела и поняла, что не ошиблась: Жгут – подлец. А дальше Алеша стал картину со стены снимать, а Жгут стал канючить, протестовать, даже грозил. Я ему его же копию в руки впихивала, чтоб он Алеше не мешал, а он все отталкивал от себя и надрывался, а дальше вы все знаете. Мы, когда копию на место оригинала повесили, он шатнулся, упал и не двигается… и мы убежали – с Васнецовым. Вот и все…

Нина снова махнула шампанского и замолкла.

Странно: чем больше она говорила, тем все больше выдыхалась праведная столетовская ярость. Ее чистые синие глаза, ее румянец, затопивший щеки, ее тоненький голос – весь ее облик вызывал в нем все большее доверие. Сомнений не было: Мышонок говорила правду.

Что есть справедливость, подумал Столетов, существует ли она вообще, и, если существует, то кто, как и когда должен ее восстанавливать?

Он, сыщик Столетов, сделать этого не смог. Зло в лице Жгута было наказано, бабушка отомщена, справедливость восторжествовала, но самую важную часть работы проделал не он, профессионал, а эта маленькая, подменившая его женщина, сидевшая напротив. Столетов почувствовал разочарование и даже обиду.

Неторопливо, стараясь не суетиться, он спрятал пистолет.

– Мой вам совет: продайте Васнецова Третьяковской галерее, – сухо сказал он. – Обратитесь к Столетовой Лидии Павловне, она поможет.

Вечером, накачавшись некачественным армянским коньяком, он прижался в постели к душистому, намытому гелем Лидиному плечу, но о встрече в кафе «Бельведер» и о своем поражении ничего ей не сказал.

Еще двадцать с лишним лет отбарабанил Столетов в прокуратуре, стал заслуженным сыщиком, живым примером для молодых.

Но за антикварные дела он больше никогда не брался.

Случай, конечно, уж очень веселый, а расскажу – вообще обрыдаетесь.

Я еще вот почему его запомнил: январь тогда какой-то рваный был, в начале до пяти тепла, и все текло, и голуби даже ворковали, объегоренные погодой, а потом вдарило до двадцатки и так затрещало, что мы, ей-богу, в то воскресенье на вернисаже натурально околевали.

Вернисаж ведь это у нас что? Рынок, под небом, по субботам и воскресеньям, где мы, между прочим, тоже российские люди, торгуем остатками прежних великих времен: полусъеденными серебряными ложками, картинками, что, не дай бог, ночью приснятся, часами, которые лет сто не ходили и никогда не пойдут, прабабкиными кружевами или фарфоровыми финтифлюшками могучей советской эпохи. Дело веселое, живое, мощеное, где подсоврешь, где правду скажешь – неважно, рынок, как война, все спишет, важно в нашем деле одно: продать. У нас у каждого своя будка-подсобка, деревянная на манер собачьей – досточки и щели в палец, и прилавок на ветру и морозе, вот и торгуй, наваривай на безбедную жизнь, вороватый человек!

Хорошо хоть, что целый день на ногах. Стоишь, приплясываешь, на руки дуешь, с клиентами прохожими заговариваешь – все ж теплее. А уж если до торговли дело доходит, быстро согреваешься – кураж греет, горячка, чтобы хоть что-нибудь клиенту впендюрить.

Ну и водочка, конечно, без нее на вернисаже нельзя. Не только потому, что она, как уголь в топке, тепло в организме производит. А потому, что нервы развязывает и язык и хохмы производит в большом числе, а клиенты на хохмы ведутся, как карась на червя, и заворачивают к моей будке чаще, чем, например, к моей соседке, дородной, но уж больно серьезной для такого продувного дела Клаве Бочкиной из города Боровска.

Так вот в тот день, только я на «нивке» затемно еще, к семи прикандехал, только продышался на морозе и выложил на прилавок товар, как через полчаса подгребает ко мне Колян Ореховский. Вообще-то он вполне себе солидный господин Николай Иваныч, житель московского района Орехово-Борисово, но на вернисаже его Коляном зовут, а еще сучонком крашеным. Не только за то, что он последним своим перьям на голове с помощью немецкой женской краски цвет каштана придает, но и за то, что он жох и злобный спекуляша, каждую субботу первым все ларьки оббегает и вынюхивает, где бы на копейку пятаков накупить и кого-нибудь крупно обуть.

Подошел он ко мне, короче, навострил жало и разглядывает мой товар. А чего у меня разглядывать? Товар весь известный, все те же стекляшки да серебряшки, по полгода продаю – не уходят. Из нового разве что портрет старика. Так себе портрет, без подписи и примитивом попахивает, видно, любитель какой-то по заказу залудил. Да и дед намалеван противный, злющий, как гусак. Но все же старенький портрет, духовитый, потому что девятнашка, время в нем крепко настоялось, как квас на хрене. Я этот портрет у бабки Маруси в деревне под Калугой накопал и спросил: кто? И бабка призналась, что дед ее изображен, хозяйчик, мастерскую по ремонту швейных «Зингеров» в Наре держал и разорился – с того, наверное, и вышел на портрете с такой злющей рожей.

Короче, привез я произведение домой, бросил к стенке и за ненадобностью на время подзабыл.

И надо ж было так случиться, что попался портрет на глаза моему Сашке. Парень он неплохой, способный, я все ж таки его до шестого класса дотянул, но любит, паразит, пошутить и какую-нибудь сотворить пакость. И вот то ли с мяса, что на ночь с радости натрескался, то ли с колы, которую без продыху дует, то ли еще с какой фантазии, взял он, да и подписал портрет с оборота – Рубенс. Почему Рубенс, а не Рафаэль или, скажем, Репин? Черт его Сашкины мозги знает. Крупно так подписал, жирно, прямо по холсту, за версту понятно, что написано вчера и неправда, потому я стирать не стал. Так и привез злющего своего деда на вернисаж с «Рубенсом» на обороте. Прикол, конечно, не спорю, зато весело. Попробуйте-ка вы без приколов и водки целый день на морозе простоять? То-то.

Вот с этого прикола все и началось.

– Что за портрет? – спросил Колян Ореховский.

– Портрет классный, – на всякий случай сказал я. – Но недешевый.

– О, – сказал Колян, повертев портрет в руках. – Рубенс. Почем у тебя нынче такие Рубенсы?

– Пятьсот баксов, – сказал я.

– Ты чего? – удивился Колян. – За такое говно?

У него, у сучонка, обычно такой прием был: на любую цену удивляться как с мороза и товар до полного позора опускать. Опустит, устыдит, цену до земли утрамбует и берет за бесценок. Но я-то давно его примочки знаю и не ведусь.

– Это Рубенс, Коля, – сказал я. – Понимать надо. Кто понимает – купит. А ты, видно, не дорос. Иди.

Он фыркнул с полным пренебрежением и уплыл от меня, как корабль на рассвете.

«Плыви, сучонок, плыви, – сказал я себе. – Ты у меня еще попляшешь. Накажу, дай только шанс».

Только он удалился, как в поле моего кругового зрения обнаружился другой, зацепивший мое внимание клиент.

Глаза, вижу, умные, честные и наивные, как у ребенка. Неужели интеллигент? Курточка на нем серая, шапочка черная – самовяз, джинсики и ботиночки на пластике. Не богатый, не наглый – уже хорошо, из учителей, наверное, инженеров или что-нибудь в этом роде. В общем, очень мужик симпатичный, похоже, действительно – интеллигент.

Потому что не лезет, а стоит себе скромно в сторонке, слушает мои зазывалки и краем глаза то и дело по Рубенсу постреливает. Я паузу выдерживаю, не тороплю, знаю по опыту: если интеллигент клюнул, жди, точно намертво возьмет, не сорвется.

И точно. Через минуту-другую подходит и просит Рубенса в руки, близоруко поближе посмотреть.

«Пусть смотрит, – думаю. – Культурный вроде бы человек».

Посмотрел он моего старика, повертел так и эдак и спрашивает:

– Действительно Рубенс?

«Точно, – думаю, – интеллигент, на одной волне со мной шутит».

– Рубенс, – отвечаю я. – Стопудово.

– Простите, а сколько ваш Рубенс стоит?

И тут я впервые глаза его под вязаной шапочкой увидал. И понял, что жуть как человек подзаработать хочет: подешевле купить, подороже продать. Потому что когда интеллигент подзаработать хочет, у него желание такое всегда на лице проступает. В бледноту его кидает или в румянец. И в глазах что-то такое невнятное проявляется, смущение какое-то, стыд дурацкий. А чего, спрашивается, стыдиться? Кто в наше время деньги не любит? Вот именно. И нечего чистоплюйствовать, интеллигенция. Сколько вас осталось-то? Так и так ведь вымрете скоро, подумал я и ответил ему со всем искренним к такому исходу сочувствием:

– Для всех – пятьсот долларов. Для вас – четыреста.

У него и было-то всего долларов четыреста двадцать. Четыре сотенных и мелочь старыми бумажками. Разошлись мы с ним деньгами, он кивнул и снова спросил напоследок:

– Значит, Рубенс? Стопудово?

– Чистый Рубенс, – подтвердил я. – Не сомневайтесь.

И он улетел. Счастливый, как весенний мотылек.

Еще бы: Рубенса за четыреста баксов купил!

Вот что значит, интеллигент, восхищенно подумал я. В один юмор мы с ним сыграли и друг друга поняли, что называется, без слов. Я его, кстати, ничем не обманул, ни на единый грамм. Еще и заработать дал возможность. Потому что даже безымянный старенький портрет уж точно на больше пятисот тянет. И, слава богу, пусть заработает! Все хорошие люди должны друг на друге зарабатывать.

Выпил я водочки, чтоб положительный настрой в себе закрепить, захорошел и ободрился.

А через полчаса снова подкатывает ко мне Колян.

– Ну, – говорит, – отдашь Рубенса за двести – возьму.

«Вот, – думаю, – гнида, больше чем вполовину опустить хочет. Накажу, сам шанс дает. Полной мерой сучонка накажу».

– Рад бы, Колян, – вздохнул я вслух, – а не могу. Срубили моего Рубенса.

– Шутишь. Что за лох в лесу нашелся?

– Знающий нашелся человек. Посмотрел, сразу признал – Рубенс и уволок. Рта не раскрыл, чтоб торговаться. Не то что некоторые.

– Да какой это Рубенс – погань провинциальная! Кончай гнать!

– Вот. Темный ты, Колян. Сперва долго учиться надо, потом спекулировать. У тебя все наоборот.

– А то б ты Рубенса за пятисотку отдал! Понтярщик ты, не верю!

– Я сам не верил. А человек разобрался. После шапку снял и кланялся в пояс вот так – благодарил. И улетел с портретом как птица с веткой для гнезда. Рубенс не Рубенс, а что шедевр был – стопудово! Так что, иди с Богом, Колян. Фраернулся ты крупно, можно сказать, кинул сам себя.

Фыркнул он пуще прежнего на меня, на дородную Клаву Бочкину и на все близлежащие торговые ряды и захромал от меня с презрением, посмеиваясь и потряхивая крашеными своими перьями.

А мне что? Мне – ничего. Деньги в кармане – я в настроении.

Тем более что загнал я Коляну в голову гвоздь сомнения. Уверен был, что загнал, точно загнал, по самую шляпку, я Коляна как облупленного знаю. Пусть теперь с гвоздиком походит, подергается, что шедевр халявный упустил, пусть себя, дурака, поматерит с самого низу до самого верху.

Всю неделю я от этой мысли в приятном расположении пребывал, даже водочка не требовалась. Сашке своему, конечно, про удачу с Рубенсом рассказал, так он, паразит, одобрить-то одобрил, но потребовал с меня процент за свое творческое участие. Пришлось заплатить, законно.

Однако ж всё сладкое в рассказе на этом заканчивается. Дальше, как в плохом компоте, начинается мутная жижа на дне.

В субботу, как всегда, приезжаю на вернисаж к семи. Как всегда, еще в потемках, бреду на полусогнутых к своей присыпанной снежком собачьей будке.

И первый, кого я вижу в желтом пятне фонаря, оказывается кто?

Клава Бочкина? Нет. Сучонок Колян? Опять не угадали.

Первый, кого я вижу возле своей торговой точки, оказывается мой интеллигент в шапочке-самовязке и в ботиночках на пластике. Стоит себе, дрожит в ледяных сумерках, а под мышкой папочка.

Подхожу ближе. Губы у него прыгают, а в глазах вперемешку – то вина, то мольба. Ну, думаю, не иначе, как портрет будет возвращать. Ладно, решаю я, не убивайся, дорогой, приму я назад, все ж таки Рубенс.

Но тут мой интеллигент такое залепил, что даже я растерялся.

– Пожалуйста, извините, – сказал он, – но это все-таки работа не Рубенса. Я, знаете ли, всю неделю по разным музеям и экспертам ходил. Все, как один, сказали: не Рубенс. Поэтому прошу вас… примите портрет назад. Я готов нести потери в деньгах, но… пожалуйста, верните мне хоть триста долларов…

Вот те хрен – не болит, а красный! Выходит, он, блин, всерьез за четыреста баксов настоящего Рубенса покупал!

Я хотел загоготать, но что-то меня удержало.

В холодном рассвете я увидел перед собой несчастного и горестного человека.

Я вдруг увидел стоптанные, косые подошвы его недорогих ботинок, его застиранные трусы, заштопанные рубашки, плохую, невкусную еду, которую ему, против воли, каждый день приходится запихивать в себя. Я представил себе его жуткое, непреодолимой силы желание разбогатеть на Рубенсе, на шансе, который, как он думал, однажды в жизни выпадает каждому и который окончился таким крахом. И еще я почувствовал его кошмарный, удушающий страх, что последние, скопленные на счастливый случай деньги безвозвратно потеряны.

На меня смотрела бедность, которая съела в человеке интеллигента.

Бедный человек не может быть мыслителем, стало быть, не может быть интеллигентом, подумал я. Потому что сутки навылет, с коротким перерывом на бессонную ночь его мозги воспроизводят только одну мысль: где бы достать деньги? Мысль эта делается еще нестерпимей, она жжет как йод на свежей ране, если рядом спит любимая жена и беспомощный еще малец типа моего Сашки. Поэтому мы и крутимся, я мерзну и рву голос на вернисаже, он, где может, ищет своего Рубенса.

Я вернул ему деньги сполна и, как мог, успокоил, ничего, мол, с кем не бывает. Он пожал мне руку и быстро исчез в прибывающей к рынку в поисках удачи толпе людей. Таких же, как он, таких же, как я…

Я собрался заныкать Рубенса подальше, в самое нутро будки, но не успел. Как из-под земли возник, захихикал мне в лицо сучонок Колян.

– Возврат, возврат позорный, я видел! – визгливо возликовал он. – Чего шедевр хоронишь?! Покажи народу, порадуй! Рубенс у него, да, Клав? – Усраться можно! – задействовал он в своем триумфе мою спокойную соседку. – Это у него не Рубенс, Клав, – это целый Рубинштейн, рублей на триста тянет.

Народ вокруг светлел, подтрунивал, но как-то не шибко – вернисаж трудно чем-нибудь удивить. А я… ну, никак не мог я допустить, чтоб этот жох Ореховский надо мною верх взял. «Уделаю сучонка, все равно уделаю, – мелькало у меня, – но как?» И тут мне в голову пришла дорогая идея.

– Зря конферанс разводишь, Коля, – сказал я. – Ну, не Рубенс, признаю, тут я ошибся. Другой художник оказался. Тоже, кстати, не самый последний.

– Кто? – хохотал Колян. – Неужели Рембрандт?

– Если бы Рембрандт… Маковский, Колян. Владимир. Слышал такого?

– Ой!.. – закатился Колян. – Маковский, держите меня!.. Чего ж он тебе Маковского взад вернул?

– Мужик старых фламандцев собирает, Маковский ему совсем не в струю. Как порядочный человек, предложил назад мне – я выкупил.

– За сколько?

– А вот это уже не твое, Коляня, собачье дело.

– И атрибуция на Маковского есть?

– А то… – Я тотчас достал из кармана и, не выпуская из рук, продемонстрировал всем первую попавшуюся бумагу – сложенную вчетверо и вполне убедительно выглядевшую квитанцию комиссионки. – Эксперт Петров сказал да.

Колян хмыкнул и пожевал губами.

– Покажи-ка мне еще раз портрет.

– Теперь не продается.

– Ты чего?

– Наказал ты себя, Колян, две сотни баксов отжать хотел и фраернулся. Но не сильно, не бледней ты с лица-то. Рубенс бы несколько лимонов стоил, а Маковский, ну, всего-то штук, я думаю, сто зеленкой. Так что ты еще в порядке. Иди гульни по вернисажу, может, еще чего нароешь…

– Иди-иди, – пробасила вдруг обычно молчавшая Клава Бочкина. – Стоишь тут, как виселица, – клиентов пугаешь.

Фыркнул он на всех на нас с полным пренебрежением и уплыл выуживать у приезжих провинциалов выгодные для спекуляции предметы.

Рубенса-Маковского я потихоньку сплавил месяца через два за триста долларов. Ушел он с концами какой-то даме из Питера, углядевшей вдруг в портрете сходство со своим дедом. Слава богу!

А сучонок Колян до сих пор живет с гвоздем сомнения в мягком своем темечке. Подойдет, уставится в упор, покачает как маятником сухой своей головой. Верит – не верит, а мучается. И спрашивает иногда: не продам ли я Маковского?

Самому нужен, отвечаю я чистую правду. Потому что действительно с удовольствием приобрел бы Маковского. Занедорого, конечно, если его у какой-нибудь бабушки на чердаке нашарить. Вот так.

Жизнь прекрасна, потому что в ней можно иногда проучить негодяя. И подмогнуть неудачнику.

Жизнь прекрасна, потому что антиквариат – это моей диагноз, и, согласитесь, что здорово, когда человек имеет возможность болеть своей любимой болезнью!

Жаль, немного ее, жизни, осталось. Всего-то каких-нибудь лет двадцать. Двадцать зимних сезонов на вернисаже, и до свидания.

В 75-м мне исполнилось тринадцать, и я прекрасно помню, с чего начался весь этот дурдом.

В школе были каникулы, я в то утро торчал дома, перебирая немалую уже коллекцию своих монет, а отец… помню, как он нервничал перед зеркалом, сперва надев, а потом, в раздражении, скинув единственный свой парадный венгерский пиджак – его не устроила мятая, белая югославская рубашка под ним, и мама, спешно отутюжив ее тут же на гладильной доске, подала ее снова – горячую, из-под утюга, с лоснящимся от частых глажек воротником. Галстук он надел неброский, болгарский, надел финские, лучшие свои туфли, серый гэдээровский плащ и шляпу – весна была прохладной – и вопросительно посмотрел на нас с мамой: как я?

Мы оба одобрительно кивнули.

«Ты одет как прогрессивная Европа, – сказала мама. – Иди и не бойся, ты ничего плохого не сделал, иначе я бы знала».

На десять утра он, член партии, был срочно вызван в партком родного своего станкостроительного завода. «С Богом», – сказал он нам на прощание.

«Зачем вызвали?» – было первым вопросом, ответа на который отец не знал. «За что?» – было вопросом вторым, вытекающим из первого, ответа на него тем более не было, и отец, понятное дело, дергался.

И мама, конечно, тоже дергалась, мама мыла посуду и уронила в мойку чашку, и она разбилась – синяя, любимая, с медведем на ручке, бабкина еще, это я тоже хорошо помню. Особенно сильно она дергалась часов до двенадцати, пока отец не позвонил и не сообщил сумасшедшую новость, от которой задергался и я.

Моего отца, рядового инженера-наладчика автоматических линий по производству колбасы, с окладом в сто пятьдесят рублей посылали в командировку. На семь дней. Не куда-нибудь, как обычно, на Украину или в Сибирь.

Отца посылали в Париж, столицу самой Франции.

Посылали в классную капстрану, в составе рабочей делегации и за полный бесплатник! Обалдеть!

Я помню, что новость тряханула нас, как землетрясение.

«Ну и что? – как сейчас помню, разом утихомирила землю мама. – Париж так Париж. Чем он, в принципе, лучше солнечной Болгарии?»

И так просто она это сказала, что нам сразу стало спокойней. Действительно, отдыхал же отец на море в Болгарии – и ничего, вернулся без последствий. Даже к врачу не ходил.

Мама, конечно, делала вид. Потому что понимала, Париж – это чуть-чуть не Болгария. Что там, блин, есть Эйфелева башня, Сена, Пляс Пигаль и другие приятные манкости, что о Париже и говорить-то долго не надо, а надо лишь зажмуриться, растянуть губы в улыбке и слегка нараспев произнести: «Пари-иж…», чтоб в голове начали рисоваться картинки небывалых, праздничных грехопадений.

А еще, в отличие от Болгарии, в Париже можно было много чего прикупить, потому что Франция активно загнивала, а в странах, которые активно загнивали, почему-то было навалом всего – это я тогда уже знал.

В ту ночь сквозь наши несильно капитальные стены я подслушал, что отец с матерью не занимались, как обычно, любовью, но обсуждали в кровати разнообразные варианты покупок. Оказалось, что светлой мечтой отца был черный кожаный пиджак, который он видел на школьном своем дружке Васе Кузьменко, который несколько лет оттрубил водилой в посольстве СССР в Иране. Отцовскую мечту я, в общем-то, одобрил, тем более что по размерам я его уже догонял, мама же, по-моему, совсем неинтересно бредила тогда синей джинсовой юбкой как у ее главврача Беллы Златкевич, имевшей родственников в Канаде. Наконец, заговорили обо мне, я вжал ухо в стену и запомнил, что отец пообещал привести мне несколько новых монет и даже, если хватит денег, майку с надписью «Париж». Это была классная новость! Дальше пошло что-то неинтересное о сувенирах для родни, я оторвался от стены, двинул с радости кулаком подушку и заснул с приятными планами на последующую жизнь.

Но нельзя, нельзя, господа, в нашей стране строить планы. Страна не та. Она все планы опрокидывает или выворачивает так, что приводит нас самих в полнейшее изумление: господи, неужели мы планировали такой кошмар?!

И со мной в тот раз все произошло не по плану, а совсем даже наоборот.

Я помню, отъезд отца был назначен через десять дней, времени на сборы хватало, но чем ближе становился Париж, тем сильнее колотились родители. Прямо-таки черным кошмаром накрыли семью два вечных советских вопроса: «где взять деньги?» и «как провести их через границу?».

Мама с ее медицинскими мозгами быстро подсчитала, что положенных папе суточных едва хватит на совсем нежирное в Париже пропитание. Конечно, она, как все нормальные жены, собиралась снабдить его палкой сухой колбасы, банкой растворимого кофе и кипятильником, чтобы он ужинал в гостиничном номере и экономил на жратве и желудке, но понимала, что большой погоды такая пайка не сделает и проблему покупок не закроет. Что было делать героическим моим предкам? Франков, а тем более долларов в нашем доме сроду не водилось, а спрашивать их у знакомых моему партийному папе было не в жилу и опасно. Командировка по валютной статье могла получиться для него совсем в другую сторону, где нет ни кожаных пиджаков, ни синей джинсы, зато есть Сибирь, лесоповал и мороз под полтинник.

На моих глазах в доме разыгрывалась трагедия под привычным и неинтересным названием «Денег нет», в которой я – так я думал! – мог сыграть разве что второстепенную роль сочувствующего.

Но, черт возьми, оказалось, что мне была отведена роль главная. Почти что этого, короля Лира. В общем, мужика, который теряет все, что имел.

За неделю до самолета я пришел из школы и увидел, что родители сидят за круглым столом с вялыми как неудачные блины лицами. Я вспомнил, что с такими же лицами они сидели тогда, когда бабушка Вера в больнице отдала Богу душу, и понял, что ничего особо приятного от них сейчас не услышу. То есть морально я был готов к любой поганке.

Но то, что я услышал от мамы – отец сперва стыдливо молчал – меня просто уронило.

– Алеша, сядь, – вежливо сказала мама. И когда я сел, она сказала: – Мы подумали и решили попросить у тебя из коллекции Бородинскую медаль.

– Зачем? – задал я дурацкий вопрос, хотя сразу же обо всем догадался.

Они замахнулись на самое святое – на мой серебряный, мой большой юбилейный рубль, монету, выпущенную к столетию Отечественной войны 1812 года. Они хотели отнять любимую мою «Бородинку», на которую я и дышал-то с опаской, которая сохранилась в идеальном состоянии, за исключением небольшой вмятины на русте. Они просили не какой-нибудь павловский медный пятак или екатерининский рубль, который бы я без вопросов отдал. Они просили самую лучшую в моей коллекции монету, мою гордость и мой престиж среди пацанов, которую я по дурочке выменял у Ваньки Климова всего-то за три полушки Ивана Грозного плюс два запиленных битловых диска и которая, как я выяснил позже у нумизматов, стоила треть «Жигуля». И кому из них в голову пришла такая идея? Думаю, маме, она была талантливей папы.

– Сын, – продолжала мама, – папе в Париже понадобятся деньги.

Все точно. Монету хотят перетащить в Париж, там загнать и извести на пиджак, джинсу и прочие тряпки. Вот оно великое преимущество нумизматики, быстро сообразил я. Икону, картину или там серебряный самовар через границу не провезешь, повяжут. А монету, на здоровье, отец может спрятать ее куда угодно, даже в рот, все равно он неразговорчивый. Но я не дам!

– Пап, я только что ее выменял! – возмутился я, обращаясь к отцу. – Давай в другой раз, когда ты снова в Париж поедешь…

– Сын, – опередила отца мама, – другого Парижа не будет. Мы знаем жизнь.

– Пап, ну на фига тебе в Париже деньги?! – помню, снова обратился я к отцу, потому что знал: он мягче. – Жил же ты раньше без кожаного пиджака и ничего!

– Да, сын, жил, – вздохнул отец. – Но теперь хочу пожить в пиджаке, понимаешь меня, сын?

И так душевно он меня спросил, что я понял: дело дрянь.

– Кстати, – спросил отец, – откуда ты знаешь про пиджак?

– Догадался, – буркнул я.

– Сын, – сказала мама, – мы говорим с тобой как с сознательным мальчиком. Мы, как твои родители, могли бы, пока ты спишь или пребываешь в школе, просто изъять у тебя эту монету из кляссера и всё…

Не фига себе, методы – как в пионерлагере из тумбочек воровать, помню, успел подумать я.

– Я тебе полный комплект Битлов привезу, – смущаясь, добавил отец. – Могу еще и «Роллинг стоунз».

– Сын, ты член семьи, ты должен нам помочь, – заключила мама.

Я мог бы в тот момент соврать или закатить такую истерику, что они бы по мягкости своей и по любви ко мне отступили. Но я допустил ошибку. Я зачем-то посмотрел на них и увидел картину, которую помню до сих пор.

Оба находились в таком напряжении, будто для них решался вопрос жизни и смерти. Мама, уже прошедшая экватор, располневшая женщина с расцветающей сединой в волосах, сидела, опираясь на руки – плотно сцепленные, с побелевшими косточками пальцев; вероятно, так ей было легче сохранять хладнокровие. Могучий, красный от волнения отец, навалившись всем телом на стол, старался, как мог, избегать моего взгляда, для чего постоянно тер ладонью свой немаленький лоб. Помню, что наш кот Барсик, запрыгнул на стол и, нагло мяукая, прошелся перед ними; в другой раз он был бы неминуемо сброшен на пол державной хозяйской рукой, тогда же его такой вызывающий рейд по тылам остался без внимания, что, по-моему, удивило даже Барсика.

И я понял одну вещь.

Что им, моим родителям, перевалившим за сорок, было жуть как стыдно выпрашивать у меня монету, но у них просто не было другого выхода.

Жизнь шла на убыль, верой и правдой пахали они на страну, а возможности заиметь такую ерунду, как кожаный пиджак или синяя джинса, так от нее и не дождались. А им хотелось этого нестерпимо, как нестерпимо, до слез хочется в детстве иметь заводной автомобильчик или куклу, и когда такое желание сбывается, кажется, что счастье наступило навсегда.

Теперь я все это понимаю четко. А тогда… Я любил их, и я их пожалел.

Хрен с ней с «Бородинкой», подумал я, может, еще наменяю. Раскрыл кляссер и без паники и даже с улыбкой отдал отцу монету. Серебряное мое сокровище блеснуло для меня в последний раз и исчезло в родительской руке. Помню, как он стиснул мою ладонь, коротко обнял и снова спрятал глаза. А мать, она как мать, целоваться и в слезы.

– И пусть мне теперь скажут, что у нас плохой сын, – сказала мать.

Кто должен был ей об этом сказать, я так и не понял.

Все вроде бы пошло хорошо. Родители ободрились, и время благополучно покатилось к отъезду.

Отец перезнакомился со всеми членами делегации. Всего их было семь, шесть крутых передовиков с разных заводов и один сопровождающий, востроглазый кагэбэшник Игорь Николаевич, который знал французский и должен был в Париже предохранять их от неминуемых провокаций.

Мастерица мама золотыми своими руками пришила к черным отцовским трусам крохотный карманчик, в котором, будучи туда опущенной, бесследно исчезала бывшая моя «Бородинка».

«Вот так ты и минуешь таможенный контроль», – радовалась мама.

«А если меня спросят или заставят что-нибудь подписать?» – волновался отец.

«Значит, подпишешь, – успокаивала его мама. – Или соврешь. Ничего страшного. Раз в жизни можно и соврать».

Талантливая моя мама. Теперь, когда мне приходится врать, я действую по ее рецепту: «Раз в жизни можно…»

Но отец тогда боялся жутко.

Мама весь вечер зомбировала его словами и полночи – любовью, мы приехали в аэропорт первыми, отец крепился, но его все равно трясло. Пятерня то и дело лазала в карман и ощупывала монету – на месте ли? Движение это стало столь нарочитым, что мама была вынуждена шлепнуть отца по руке и налить ему коньяку. Коньяк подействовал, но, к несчастью, чересчур. Отец расхрабрился и стал орать, что ему «вся эта Франция с ее долбаным Парижем – до лампочки».

«А кожаный пиджак?» – негромко, но внятно спросила мама.

И отец вдруг сразу успокоился.

Металлоискателей тогда не было, и он, обняв нас на прощание, шагнул к таможенной стойке с сознанием абсолютной правоты своего дела. Через стекло перегородки мы видели, с какой поразившей нас легкостью он вступил в беседу с таможенниками, которые, как известно, видят человека насквозь и даже глубже. Отец отвечал им исключительно честно, не моргнув, что называется глазом, как и подобает порядочному, не нарушающему закон гражданину великой страны, в которой, хоть тресни, не производятся кожаные пиджаки и синяя джинса. «Нет. Не имею. Не везу. Только личные вещи», по очереди ответил он и оказался в Париже с антикварной серебряной монетой, зашитой в черные семейные трусы.

Для нас с мамой наступили дни ожидания. Мама ждала юбку, я, соответственно, Битлов и Роллингов. Отец ни разу не звонил – так договорились, потому что дорого, – и семь дней тянулись мучительно долго. В школе я уже сказал кому надо, что скоро поимею полную коллекцию Битлов, и Ванька Климов сразу завибрировал на предмет обмена. О том же, что отец в Париже, а тем более о монете в его трусах, я молчал как рыба, потому что об этом просила мама. «Алеша, нас могут не так понять», – сказала мама, и я дал ей слово молчать. Иногда, засыпая, я думал о том, как интересно устроена наша отечественная жизнь. Почему, чтобы купить кожаный пиджак инженеру-наладчику колбасной линии, надо обязательно ехать в Париж, и причем с монетой в трусах? Почему? На эти вопросы я тогда ответить не мог.

Ровно на восьмой день мы, воодушевленные и даже восторженные, встречали отца в аэропорту.

Мы бросились к нему с объятиями, едва он вышел из зала прилета. С двух сторон мы впились в его щеки поцелуями, а он вдруг прослезился и потащил нас куда-то в сторону, где было меньше людей. Вид у него был напуганный, лицо серое, сказать толком ничего не мог, а только озирался по сторонам.

– Что-нибудь случилось? – спросила мама.

– Потом, потом, – отвечал отец. – Все хорошо.

Практически он молчал и в такси. Постреливая глазами в водительскую спину, он всю дорогу нарочно говорил о погоде, о том, как быстро, за неделю распустилась зелень, и больше ни о чем; как за спасение держался за мамину руку, меня обнимал за плечо и поглядывал на нас с виновато-невнятной улыбкой.

И только дома его прорвало.

Помню, он бросил на пол не потолстевший свой чемодан и сказал маме: «Зоя, дай водки».

То, что он рассказал про Париж, я запомнил навсегда.

Ему сразу сильно повезло, потому что поселили в номере на двоих с Игорем Николаевичем, тем самым, помните, что должен был предохранять от провокаций. Мужик оказался невредным, даже симпатичным, но курил ужасно много и прямо в номере и любил только дешевые, привезенные из Москвы сигареты «Памир», которые не уставал нахваливать, мол, «для прочистки мозгов – незаменимы», в то время, как задыхавшийся от ядовитого дыма отец кивал и поддакивал, что, видимо, не зря российский народ присвоил сигаретам «Памир» второе название: «Горный воздух». Но это бы еще полбеды – Игорь Николаевич, которого в делегации тотчас прозвали Игорь «Волкаевич», с таким энтузиазмом предохранял передовиков от перманентно возможных провокаций, что они чуть ли не в туалет ходили под его недреманным оком.

В редкие вечерние часы организованных Игорем Николаевичем коллективных променадов по Парижу родителю никак не удавалось заскочить в магазин, где торговали монетами. Интересы крутых передовиков, которым ему приходилось подчиняться, не простирались дальше покупок на уличных развалах, и даже недорогой «Тати» был для них роскошью. И все же однажды, на пешем ходу отец углядел в витрине вожделенный свой черный кожан и в паузе очередного частого перекура своего соглядатая – нет худа без добра! – залетел в бутик.

У него было всего несколько минут.

Но будто ждал его этот пиджак – отец сразу это понял, едва хозяйчик, сообразительный молодой еврей, накинул пиджак ему на плечи и руки, казалось, сами скользнули в шелковые рукава, словно привыкли к ним за много лет. «Беру», – кивнул отец и тотчас, как верный супруг, вспомнил о маме. Кинул взгляд окрест и, о чудо, рядом с окном, за которым на тротуаре потягивал «Памир» Волкаевич (слава богу, «Памир» курится не так быстро, как «Мальборо»!) – отец, как снайпер, засек синюю джинсовую юбку, точь-в-точь такую, о которой мечтала мама.

Он не стал ее даже обмерять, хотя в кармане имел все в доскональности солидные мамины габариты. Он понял: сегодня его день. Он ткнул в юбку пальцем, и через мгновение она лежала в одном пакете с пиджаком. Остался последний, самый ничтожный нюанс. Натренированным движением пальцев родитель извлек монету из трусов и выложил на прилавок.

И слава великому, Богом избранному народу! Сообразительный еврей все моментально сообразил, поскольку имел лавку в туристском районе и к причудам туристов давно привык. Не задав ни единого вопроса, он взвесил монету на ладони, поднес ее к черным, как смоль, горящим своим глазам, понюхал, потому что знал запах серебра, и кивнул. И отец, как в детстве, почувствовал, что наступило абсолютное счастье.

С пакетом в руке он выстрелился из бутика как раз в тот момент, когда Игорь Николаевич, как человек из культурной страны, искал, куда бы приткнуть на парижской улице бычок.

– Что приобрели? – спросил он, сунув, в конце концов, бычок в карман. – Если, конечно, не секрет…

– От вас? Секрет? – попытался отшутиться отец. – Купил жене юбку.

– Ну-ну, – кивнуло недреманное око. – Поздравляю.

Это неопределенное «ну-ну» могло бы насторожить любого нормального человека. Но только не моего замечательного отца.

Он оставался абсолютно счастливым весь кончик того большого дня и даже ночь в номере, отравленном «Памиром». «Сработало, сработало, прошло!» – тихо радовался он. Осторожно, чтоб, ни дай бог, не нарушить храповецкий сон руководителя, он запускал руку в приоткрытый под кроватью чемодан, нащупывал грубовато мягкую джинсу юбки и прохладную скользкость кожи и млел, потому что послезавтра предстоял отлет на родимую сторонку, и он уже предвкушал и триумф семейной встречи, и видел себя в пиджаке, весомо шагающим по заводскому коридору к кабинету главного инженера.

И начало следующего дня не прервало в нем счастливой невесомости. Делегация, дружно стуча ложками, завтракала в ресторане отеля перед тем, как отправиться на последнюю экскурсию в Версаль. Отец и Игорь Николаевич делили не только кров, но и пищу, поэтому сидели за одним столом.

Отец рассказывал, что уже налил себе горячий кофе, основательно, густым слоем наложил на круассан повидло и распахнул рот, чтоб сделать добрый кус. Да так с распахнутым ртом и остался.

Потому что в зал ресторана вдруг вошел тот самый сообразительный молодой еврей, у которого родитель так удачно вчера… да-да, именно, тот самый. Еврей отыскал глазами прибалдевшего моего папаню и, душевно улыбнувшись, направил к нему стопы.

Инстинкт самосохранения подсказал родителю, что сейчас не время баловаться круассаном, и он закрыл рот.

Черт бы побрал этот Богом избранный народ!

На отцовскую беду еврей был не только сообразительным. Самый ужасный, можно сказать, национальный его недостаток заключался в том, что он оказался человеком порядочным. Сейчас поймете почему.

Сперва он сказал «бонжур» и «бон апети», и отец его понял и даже постарался улыбнуться.

Но потом, выпалив несколько быстрых слов, он крепко тряхнул вялую отцовскую руку и вложил в нее белый конверт. Отец ничего не понял, но кожей почувствовал, что попал в замазку. Зато все понял и тотчас перевел на русский так к месту пришедшийся за столом Игорь Николаевич.

– Он говорит, что счастлив, что нашел вас, – перевел он. – Он говорит, что ваша монета очень дорогая и что в этом конверте деньги, которые он вам должен. Это правда? Что еще за монета?..

– Провокация, Игорь Николаевич, – пролепетал отец. – Поклеп.

– Разберемся… – кагэбэшник посуровел. – Пока что скажите господину спасибо. Пусть уйдет и не привлекает.

– За что ему спасибо-то говорить? – не понимал отец.

– А за все, что он для вас сделал, – сказал Игорь Николаевич. – По совокупности.

– Мерси, – выдавил отец.

Еврей был счастлив. Он сделал доброе дело, и русский сказал ему спасибо и пожал руку. Правда, рука у него была холодной, но кто обращает внимание на такие мелочи?

Бедолага отец.

Историю с монетой запустили в Москве по всем начальственным орбитам, отца судили по самым гуманным в мире советским законам. Исключили из партии и дали пять лет за контрабанду.

Он вышел из тюрьмы и вскоре умер. А вслед за ним умерла мама.

Кожаный пиджак и синяя джинсовая юбка до сих пор висят в моем шкафу. Ни отцу, ни маме не удалось их толком поносить, и они висят почти новые.

Стоп, стоп, не торопитесь сочувствовать, история не кончена.

Меня-то советские суки не сломали. В море перестройки я поймал свой ветер, прилично разбогател и теперь гарцую по жизни на большом и белом коне.

Я объездил весь мир. В Париже, где у меня бизнес, бывал, ей-богу, не реже, чем в Пахре, где у меня загородный дом.

А сейчас вы узнаете самое главное. Однажды в Париже, спустя двадцать лет после гибели отца, я увидел на антикварном салоне знакомую монету. Ошибки быть не могло: «Бородинка», с вмятиной на русте. Моя «Бородинка»! Серебряное мое сокровище нежилось под солнцем ламп на вишневом бархате, со всех сторон окруженное пуленепробиваемым стеклом. Я едва не всплакнул от счастья – она совсем не изменилась, она была так же прекрасна, как все мы двадцать лет назад.

Я понял тогда, что наш мир – это маленький круглый шар, в котором ничто не кончается и ничто не начинается. Все в этом мире только повторяется, господа, от этого повторения жить иногда становится скучно.

Придя в себя, я через минуту заявил клерку о покупке. Еще через пять минут коробочка с монетой лежала на моей ладони. Цена была приличная, но, даже если бы она была во сто крат больше, я не мог бы не выкупить свою «Бородинку».

Вот она, перед вами.

Я подарил ее сыну Вове, и она пополнила уже немалую его коллекцию.

Он никогда не видел деда, но его первую и последнюю парижскую историю знает. Я заставил выучить почти наизусть.

КОНЕЦ