Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Мои друзья! В новом детективе, который я предлагаю вашему вниманию, вы встретитесь с новыми героями. Перед вами предстанут дорогие моему сердцу Клер Клермонт и Евграф Комаровский. Она – англичанка, писательница, оперная певица, подруга лорда Байрона, мать его дочери Аллегры. Он – генерал-адъютант Александра Первого, начальник его личной охраны, создатель и командир Корпуса внутренней стражи. Столь непохожие, во многом противоположные друг другу яркие исторические личности. Клер Клермонт, опередившая свое время, европейски образованная, рафинированная интеллектуалка, феминистка, красавица. Ей посвящали поэмы и стихотворения Байрон и Шелли. И Комаровский – «силовик», «державник», роялист, бретер, дуэлянт, жандарм и, как ни парадоксально, тоже писатель, автор знаменитых исторических «Записок» и переводчик французского любовного романа, которым зачитывались в то время. Они всегда так нравились мне оба! Я представляла: а какой детектив мог бы получиться, если бы вдруг они встретились волей судьбы?

После смерти Байрона Клер Клермонт в 1825 году приехала в качестве английской гувернантки в Россию, где ее приняли тепло, радушно, широко, по-русски хлебосольно и шумно, отогрев ее раненное потерей английское сердце…

В моем новом детективе-триллере она и генерал Евграф Комаровский встречаются в июле 1826 года, когда Россия переживает шок, погружаясь в пучину реакции и «закручивания гаек» после лавины арестов, допросов, доносов, ссылок и казней, последовавших за восстанием декабристов.

Два харизматичных антагониста, два абсолютных антипода, которых тянет силой вспыхнувших чувств друг к другу словно магнитом, становятся соратниками в деле расследования целой серии ужасных и кровавых убийств, потрясших Одинцовский уезд под Москвой – этот дачный, помпезный, псевдоблагополучный фасад империи. Стараясь раскрыть мрачные мистические тайны прошлого и жестокие убийства, пытаясь докопаться до истинных причин происшедшего и изобличить настоящего убийцу, подвергаясь опасности сами, рискуя и не отступая, они совершают шаг за шагом свой путь навстречу друг другу.

Создавая этот детектив, работая с материалом, я поражалась тому, насколько остро и злободневно связаны история и современность, когда события прошлого так напоминают нашу непростую реальность.

Нет, мои читатели, это НЕ ИСТОРИЧЕСКИЙ детектив. Это детектив о жизни в 20-х годах. Ну а век выбирайте сами. Я намеренно включила в текст романа некоторые вещи, вполне современные и хорошо узнаваемые. Я сделала это потому, что порой кажется: мы стали глухи и слепы к урокам прошлого. Я хочу предоставить своему читателю свободу выбора – как именно читать и понимать мой новый детектив. Более широкий взгляд позволит разглядеть все его грани, все скрытые метафоры и параллели. Возможно, что-то покажется вам новым, удивительным. Однако если уж жандармский генерал Евграф Комаровский, командир Корпуса внутренней стражи (предшественника Росгвардии), перевел и написал любовный роман – а это исторический факт, то уж мне как автору детективов-триллеров сам бог велел слегка раздвинуть рамки классического детектива. Будет жарко! Будет жутко! Не оторветесь!

И еще: почему я написала эту книгу именно сейчас? Да просто потому, что я давно хотела создать других героев в другой эпохе, отличных от известных вам.

Если уж совсем честно, дорогие мои друзья, в наше время глобальной пандемии надо торопиться жить и писать, и не стоит откладывать задуманное в долгий ящик… Планы надо воплощать как можно скорее… Поэтому моя новая книга с новыми героями – надеюсь, вы полюбите их – появилась сейчас.

«Звезда пленительного счастья», воспетая Пушкиным, становится путеводной звездой для писательницы Клер Клермонт и «силовика» генерала Евграфа Комаровского даже в темном царстве хаоса, зла, насилия, крови и леденящих душу жутких событий, которым они вместе, плечом к плечу, противостоят.

Татьяна Степанова

Вокруг дома и на подходах к нему не было следов. Дом – старый, обмазанный глиной и побеленный, крытый потемневшей соломой, занесенной снегом, прилепился к склону горы. Просторный двор, огороженный плетнем. За домом виднелось еще несколько приземистых строений – сараи и хлев для скотины, словно палка торчала из-за крыш жердь – «журавль» дворового колодца. Дальше были только деревья – не плодовые, узловатые, могучие вязы и буки в осенней багряной листве, запорошенной снегом.

И нигде ни одного следа – ни во дворе, ни вокруг дома, ни у хлипкой плетеной калитки. Евграф Комаровский сразу это отметил. И еще он увидел, что дверь дома закрыта. А вот окно высажено, решетчатая деревянная рама расщеплена от мощного удара. Но и под высаженным окном никаких следов…

Стюрнетег…

Это венгерское слово испуганно прошептал за его спиной кто-то из мужиков, примчавшихся к дому в долине ранним утром, когда в деревне ударили в набат. Евграф Комаровский остановился в этой горной деревушке у перевала – нашел ночлег на постоялом дворе при корчме. Он торопился в королевский замок, где осенью австрийский императорский двор развлекался охотой на оленей со сворами гончих. Вместе с двором из веселой Вены в горы Бюкк перекочевал и патрон Евграфа Комаровского граф Николай Румянцев – личный представитель государыни императрицы при европейских дворах. Евграф Комаровский был послан к нему со срочной депешей от его отца, фельдмаршала Петра Румянцева-Задунайского, и все дни пути нещадно гнал лошадей. Но в Южных Карпатах погода в ноябре обманчива – утром еще светило солнце, а днем полил дождь, сменившийся сильным снегопадом, какие только и бывают в горах. Провожатый Комаровского из местных сказал, что в такую непогоду, да еще ночью, перевал не пройти, поэтому надо ждать утра на постоялом дворе при корчме. А едва рассвело, всех постояльцев поднял с постелей набат.

Пытаясь добиться, что случилось, Комаровский из путаных объяснений так ничего и не понял – он не знал венгерского, на котором говорили местные крестьяне. С просьбой помочь и не оставить их, несчастных, в большой беде к нему обратился на немецком корчмарь Соломон:

– Вы иностранец, но человек военный, это сразу заметно, несмотря на вашу гражданскую одежду, будьте нам защитой, потому что у нас, здешних, не хватит духа пойти туда… сейчас… Он, возможно, все еще там… Пирует среди крови и растерзанных тел…

– О ком ты говоришь? – спросил перепуганного корчмаря Комаровский. – Кто он?

– Ваделлат…

Крестьяне запрягли лошадей в брички, Комаровский оседлал своего коня и взял с собой оба заряженных дорожных пистолета. Всю его прежнюю официальную службу в качестве офицера по особым поручениям и дипкурьера Российской коллегии иностранных дел они исправно выручали его в дорожных приключениях – а их было немало. Однако сейчас он недоумевал: что стряслось у горного перевала и с чем придется столкнуться среди снега и гор?

То, что около этого одинокого дома на отшибе не было никаких следов в снегу, поразило его поначалу несказанно. Он повернулся спиной к дому и посмотрел со склона – долина реки, виноградники… Бледное утреннее солнце сквозь снеговые тучи над перевалом. Место было очень красивым, живописным. И уединенным.

Все венгры, приехавшие из деревни вместе с ним, так и сидели в своих бричках, никто не вышел. Они с ужасом пялились на дом и шептались, указывая на нетронутый девственно-белый снег и высаженное окно.

Евграф Комаровский понял – они ждут, когда он, проезжий иностранец, первый войдет в дом, где неизвестно что случилось ненастной ночью.

– Кто живет здесь? – спросил он еврея Соломона, вроде как настроенного более решительно, чем остальные.

– Симон Мандль и его семья.

– Он из вашей общины?

– Нет. Он приехал сюда из Вены при Марии-Терезии, при ней были большие гонения на нас. Мандль не хотел проблем, он крестился, принял вашу христианскую веру, чтобы его только оставили в покое. Он был ювелир.

– Мандль! – Комаровский громко крикнул, вызывая хозяина дома. Нет ответа. Он открыл калитку и кивнул корчмарю – за мной!

– Он купил виноградник. – Корчмарь шел позади него, словно прячась. – Для венской синагоги Мандль стал изгоем, он мне говорил, что устал от ненависти и междоусобиц, поэтому купил виноградник в долине. Хотел вести жизнь философа на природе, но так и не смог.

– Почему? – Комаровский внимательно оглядывал дом, дверь. Ударил в нее кулаком – заперто.

– Такова натура человеческая. В Вене он был ювелиром, а здесь стал ростовщиком. Давал ссуды под большие проценты. Я у него тоже брал в долг. И многие из местных. Не стучите в дверь, мой храбрый молодой господин, они нам уже не откроют… И к нему не через дверь Он вошел, нет… Что такое для Него дверь и все запоры земные?

Евграф Комаровский ударил в дверь плечом – крепкая, дубовая, закрытая изнутри, видимо, на засов, она не поддалась поначалу. Тогда он ударил ногой в ботфорте. И дверь слетела с петель.

Венгры в бричках громко и испуганно начали восклицать, словно ждали, что из тьмы дверного проема на безрассудного иностранца кто-то выскочит и набросится.

Евграф Комаровский шагнул через порог.

В нос ударил тошнотворный запах крови.

В сенях на деревянном полу лежала старуха в ночной сорочке. Ее худая дряблая рука все еще сжимала медный подсвечник с сальной свечой. Тело находилось возле узкой деревянной лестницы, что вела из сеней прямо на чердак.

И еще было что-то не так с телом старухи – Комаровский в первый миг это даже не осознал… Но потом…

Тело было обезглавлено.

Голова старухи лежала в растекшейся луже крови у самой стены. Она откатилась туда и смотрела на вошедших открытыми глазами.

Темный, мертвый взгляд…

Корчмарь Соломон глухо вскрикнул за спиной Комаровского и закрыл полное бледное лицо руками.

Отрубленная голова старухи в сенях словно стерегла еще бо́льшие ужасы, что ждали их в глубине дома.

– Ничего здесь не трогай, Соломон, ни к чему не прикасайся, – приказал Евграф Комаровский еврею-корчмарю и прошел в горницу.

Здесь тоже пахло кровью, как на бойне.

Она была везде – на деревянном, натертом воском полу. На стенах, обклеенных дешевыми венскими обоями. Даже на низком потолке – алые брызги крови.

В горнице еще один труп: полная женщина с темными волосами, заплетенными на ночь в косы, тоже в ночной рубашке. Ей была нанесена ужасная рубленая рана, рассекшая спину. На полу и здесь валялась восковая свеча. И еще бронзовый витой подсвечник ханукия на девять свечей. До светлого праздника Хануки было еще далеко, но в доме Мандля, принявшего христианскую веру, к нему уже готовились тайно и благоговейно. Победа света над тьмой… И смерть…

Комаровский оглядел горницу – вся она была заставлена тяжелой дубовой добротной мебелью. Но сейчас в ней царил разгром – створки шкафа и комода распахнуты, посуда и белье на полу среди кровавых луж. Дубовое кресло и стол опрокинуты.

Однако окно здесь было целым, не выбитым.

И Комаровский, стараясь не наступить в кровавые лужи, направился в следующую комнату – девичью светелку.

Та, что в ней обитала, лежала на полу возле разобранной на ночь кровати.

– Фамарь, – выдохнул за спиной Комаровского Соломон. – Дочка Симона, ей семнадцать лет… Он пришел за ней, неужели вы сами не видите, именно она и была Ему нужна… Она девственница.

Нет, уже нет – потому что сразу было видно, что несчастная подверглась самому грубому и жестокому насилию. Ее длинные черные косы туго обмотали вокруг ножки кровати, подол ночной сорочки разорвали до самой груди. Ноги девушки были широко раскинуты. Ее горло было перерезано, рана зияла. На белой груди алели раны.

– Он искусал ее, терзал ее грудь, перегрыз горло! – дрожащим шепотом возвестил корчмарь Соломон.

Евграф Комаровский ощутил, как его бросило сначала в жар, потом в холод, но он пересилил себя и приблизился к телу убитой.

– Это не укусы, а ножевые раны, – возразил он корчмарю. – Я такое видел в Париже во время революции, когда творили насилие над женщинами. И на горле рана от клинка, а не от зубов.

– У Него у самого клыки, как клинки!

– Кто Он? О ком ты все твердишь, объясни мне толком.

– Das biest![2]

– Что еще за чудовище?

– Тот, кто приходит ночью. – Корчмарь Соломон испуганно глянул на высаженное окно девичьей светелки. – И днем. Для него и дневной свет не помеха.

Евграф Комаровский подошел к окну, перегнулся через подоконник, внимательно оглядел расщепленную от удара раму – на дереве явно были видны вмятины. Щепки и осколки стекла валялись под окном снаружи на девственно-белом снегу, не имеющем следов.

– Соломон, прекрати трястись, подойди, убедись сам – с улицы сюда никто не забирался. Окно выбили изнутри, из комнаты. А на раме следы обуха топора. И женщина в горнице… кто она?

– Вторая жена Мандля, мачеха Фамарь, а старуха – их служанка Ханна.

– Спину жене Мандля и голову служанке рубили топором. Где сам Мандль? Где их спальня?

Соломон указал в сторону горницы – еще одна дверь, ведущая в хозяйскую спальню.

Там они и обнаружили Симона Мандля – босого, как все они в доме, в ночной рубахе возле постели в кровавой луже. На голове его зияла ужасная рана, череп словно треснул, и один глаз вытек. В углу спальни стоял раскрытый сундук, замок которого был сбит, а на полу множество раскрытых бархатных футляров – пустых.

– Он ведь ювелир? – спросил Комаровский, разглядывая сундук и мертвого Мандля.

– Здесь больше ростовщик. Но занимался ювелирным делом порой, там его мастерская. – Корчмарь указал на низкую дверь, ведущую из спальни.

Открыв ее, они попали в узкую каморку без окон, больше напоминавшую алхимическую лабораторию: стол, заставленный тиглями, жаровнями, спиртовками, ретортами, весами, со множеством странных инструментов, полки на стене – с них все было сброшено на пол: книги, бумаги. На полках явно рылись и что-то искали.

– Ювелир, ростовщик, а где его изделия, где камни, золото, деньги? – спросил Комаровский. – Соломон, надо сообщить в местный магистрат – это ограбление. Их всех убили ночью для того, чтобы ограбить. Все произошло очень быстро.

– Ему не нужно золото и камни, все богатства земные Ему не надобны. Он пришел за ней – за Фамарью, неужели вы не понимаете, мой молодой храбрый господин? Он пришел за ее кровью и девством! А семью убил, потому что крови человеческой Ему всегда мало!

– Ты сейчас говоришь, словно не о человеке, не о разбойнике-грабителе.

– А он и есть не человек! – страстно выкрикнул Соломон. – Вы что, слепой, что ли? Вы сами разве не видели, что вокруг дома ни одного следа? И это не снег их занес, нет! Снег уже был глубок, когда все здесь случилось, и следы бы непременно остались, напади на них обычный душегуб-грабитель. Но это не человек здесь был, а Зверь вершил кровавый пир свой!

Комаровский не стал спорить с потрясенным до глубины души корчмарем. Он вернулся сначала в светелку, затем прошел в горницу и оттуда попал в сени.

Лестница на чердак…

И мертвая служанка с отрубленной головой… Свеча в ее руке… Ее что-то подняло с постели, встревожило, испугало… Она зажгла свечу и пошла посмотреть в холодные сени, а здесь…

Он начал медленно подниматься по лестнице, затем обернулся – отрубленная голова служанки, казалось, неотступно следила за ним своим ужасным мертвым взглядом.

Лаз на чердак был прикрыт дубовой дверью, но когда Комаровский поднял ее, на него дохнуло ледяным холодом – в соломенной крыше среди стропил зияла дыра. Он залез на чердак, но при его высоком росте распрямиться так и не смог, согнувшись, подобрался к дыре и выглянул наружу. Снег на соломенной крыше представлял собой месиво. И то же было на крыше сарая. Комаровский вылез из дыры на крышу. Глянул вниз – следов на снегу не было нигде, вокруг сарая тоже. До сарая расстояние вроде как приличное, строения стояли не вплотную, однако он примерился и…

Прыгнул!

Крыша сарая едва не рухнула под его весом. Но он сразу понял – здесь до него уже кто-то побывал – солома и снег вперемешку. А дальше крыша хлева и опять – никаких следов внизу.

Комаровский спрыгнул вниз. Соломон, не в силах находиться в одиночестве в страшном доме, полном мертвецов, выскочил наружу.

– Соломон, подойди сюда, к сараю, и снова посмотри сам – ты человек умный. Вот они, улики, и путь, по которому убийца-грабитель проник к ним – через соломенную крышу, перепрыгнув на нее с крыши сарая.

Комаровский прошел к хлеву, обошел его кругом – сзади на соломенной крыше тоже вмятина.

– Он прыгал с крыши на крышу, пока не достиг дома.

– А как он, по-вашему, попал на крышу хлева?

Комаровский глянул на деревья, что росли за плетнем двора Мандля. Вязы, буки, толстые стволы. Он перепрыгнул через плетень и, увязая в снегу, где опять не было следов, вошел под сень заснеженных деревьев. И сразу увидел бук, ветви которого были свободны от снега: кто-то стряхнул его оттуда. До крыши хлева с дерева можно тоже легко перепрыгнуть, а рядом росло другое дерево и еще, и еще…

Следы на снегу он обнаружил только у седьмого ствола, уже углубившись в буковую рощу. Цепочка следов вела в лес, в самую чащу. И это были следы не зверя, а человека.

Перелезший с трудом через плетень корчмарь подошел, робко глянул.

– Что и требовалось доказать, Соломон. – Евграф Комаровский указал ему на следы. – Не лесное чудовище, не упырь, как вы себе все вбили в голову, а хитрый и жестокий убийца-грабитель. Возможно, вы его даже знаете, он кто-то из местных, поэтому так старается все замаскировать. Как ты думаешь, куда ведут эти следы?

Соломон ничего не ответил. Молчал.

– Что за лесом?

– Старое аббатство. Оно давно пустует.

– Пойдем, глянем на сие аббатство. – Евграф Комаровский решительно двинулся по глубокому снегу в лес, забыв обо всем. Кровь убитых взывала к отмщению. Пистолеты были при нем.

Корчмарь испуганно вцепился в его рукав.

– Мой господин, вы не понимаете! Постойте! Погодите! Опомнитесь!

– Я вашего зверя – ваделлата или как он там у вас именуется – сей же час вытащу из его логова, и вы все убедитесь… Долой страхи и суеверия! Убийца предстанет перед правосудием!

– Опомнитесь! Он вас убьет! Куда вы один?! До аббатства далеко через лес – вы туда только затемно выйдете, – а ночь – его время силы!

Комаровский остановился, обернулся.

– Так далеко до аббатства?

– Да! Да! Не ходите туда, мой храбрый господин! Вы же ехали в королевский замок – до него всего пятнадцать верст.

До замка, где императорский двор развлекался оленьей охотой и где его ждал граф Николай Румянцев, к которому он вез срочную депешу государыне Екатерине и отвечал за нее головой, всего пара часов пути верхом. А до аббатства день пути…

Он вспомнил, как старый фельдмаршал приказывал ему ехать как можно скорее и нигде не задерживаться… сегодня уже пятнадцатое ноября… завтра шестнадцатое…

Над головой хрипло каркнул ворон.

Евграф Комаровский увидел его – черная птица сидела на ветке бука, взъерошив перья.

– Даже добравшись до его логова, – тихо возвестил корчмарь Соломон, – вы можете и не узнать, что перед вами именно Он. Зверь мастер отводить глаза. Он меняет обличье, у него разные ипостаси. Вы узнаете, что это он, лишь когда он вопьется клыками в ваше горло. Отступитесь сейчас, не дразните судьбу… Видите? – Он указал дрожащим пальцем на черную птицу. – Знаете, кто это?

– Старая ворона. – Евграф Комаровский понял, что не суждено ему сегодня добраться до аббатства – дело, ради которого он был послан так далеко, не могло ждать.

– Может, это Он и есть, – шепотом объявил корчмарь. – Явился сам поглядеть на вас. Берегитесь, мой господин, он вас уже видел и запомнил. Возможно, вы еще с Ним встретитесь… не сейчас и не здесь, потом… позже… Ибо он вездесущ. И да поможет вам ваш христианский бог. Потому что у нас в горах Бюкк говорят – кто встал у Зверя на пути, тот обречен на его ярость и месть.

Евграф Комаровский резко взмахнул рукой, пугая ворона. Но тот не слетел с ветки. Глядел на Комаровского в упор черным злым глазом, словно изучал, запоминал.

Тогда Комаровский достал пистолет, взвел курок и, не целясь, выстрелил.

Черная птица камнем свалилась в снег, запятнав его алыми брызгами.

Корчмарь Соломон хрипло вскрикнул и, бормоча молитвы, кинулся прочь – подальше от тихого заснеженного леса и от этого сумасшедшего русского.

Красногрудая птичка малиновка вспорхнула на плечо статуи Актеона – алое пятно, словно кровь на мраморном теле. Актеон, терзаемый псами, превращающийся в оленя, чтобы быть разорванным заживо на куски. Уже не человек в обличье своем – с оленьими рогами, но еще и не зверь лесной. Нечто среднее, пограничное…

Клер Клермонт остановилась перед статуей на берегу пруда. Гуляя по окрестностям, она всегда приходила сюда – статуя Актеона как магнит притягивала ее к себе. И сейчас она тоже замедлила шаг.

На мраморном лице застыло выражение страдания, но в прекрасных мужских чертах скрывалось и что-то еще – нечто такое, чего Клер не могла пока понять. Точно такое же выражение было и на лице Юлии, когда она водрузила урну с прахом на каменную полку в часовне.

– Ну, вот и все, – произнесла Юлия. – Вот и конец.

То, что промелькнуло в тот миг в чертах Юлии, – страдание… отчаяние… боль. Но и нечто другое – темное, грозное, не сулящее покоя и света. Словно далекая еще гроза над вечерним лесом.

Юлия Борисовна Посникова, сорокадвухлетняя вдова обер-прокурора, хозяйка и подруга Клер, с семьей и детьми которой мисс Клермонт в качестве английской гувернантки приехала в Россию из Италии полтора года назад, вернулась в свое подмосковное имение Иславское этим вечером. Она была в глубоком трауре, даже не сменив запыленного дорожного платья, она попросила Клер и управляющего имением Кристиана Гамбса сопровождать ее на семейное кладбище Посниковых к часовне. Она возглавляла маленькую процессию (кроме Гамбса, их сопровождал еще дюжий выездной лакей), прижимая к груди мраморную урну с прахом того, кого безмерно любила и ради кого была, по ее словам, готова на все.

Ни слезинки она не пролила ни по пути на кладбище, ни в часовне.

Лишь спустя какое-то время тихо попросила оставить ее в часовне одну, наедине с прахом.

На страже у дверей часовни остался лакей. Клер с управляющим Гамбсом медленно пошли по липовой аллее к барскому дому. Но с мельницы прибежали мужики – в который уж раз заело чудо техники, изобретенное и усовершенствованное Гамбсом: механическое водяное колесо. И управляющий отправился разбираться на мельницу: он был великий энтузиаст своего дела. А Клер Клермонт прошла дальше по аллее, однако…

Вечер был таким чудесным, тихим, теплым…

Летний зной сменился приятной прохладой.

Солнце еще не село, окрашивая в пурпур верхушки столетних парковых лип. Нежные пастельные сумерки разливались, словно акварельные краски. Клер свернула с аллеи и пошла к каскаду из двух прудов с проточной водой, поступающей через прорытый узкий канал из Москвы-реки. Пруды и канал Посниковым не принадлежали, это были уже угодья каких-то их здешних соседей – Клер не вникала в эти детали, однако гулять там очень любила.

Она направилась к скульптурной группе Актеона и псов. На противоположной стороне пруда виднелся старый Охотничий павильон – он был давно закрыт. Вообще в этих местах, некогда облагороженных ландшафтным архитектором, сейчас царило приятное грустное запустение. Все заросло травой, кустами.

Дикий шиповник цвел…

И эти белые маленькие цветы в луговой траве, что пахли медом на вечерней заре…

На взгляд Клер, место чем-то напоминало парк королевской резиденции Казерте под Неаполем, где она была лишь однажды. Уменьшенную и бедную копию Казерте. Русские без ума от Италии, это она заметила еще во Флоренции и в Равенне, где была так тепло принята в русских кругах. Правда, смотрели на нее там не только с откровенным восхищением, но и с нескрываемым любопытством. А за спиной шептались и сплетничали.

Однако она привыкла и к шепоту за спиной, и к сплетням, и к любопытным взглядам, и даже к нескромным вопросам.

Все эти десять лет, пока Байрон…

До самой его смерти два года назад в Миссолонгах…

Их связь…

Конечно, всем хотелось знать, как у них все было с лордом Байроном десять лет назад, когда родилась их общая дочь Аллегра. И потом, когда они вроде бы так бурно расстались, однако…

Нет, они так и не смогли до конца порвать все нити, что их соединяли.

И это было мучительно…

И даже его смерть не положила этой связи конец.

Даже гибель их ребенка…

Даже это – ее отъезд – нет, бегство в Россию – от прошлого, от воспоминаний, от угрызений совести, от боли, от тьмы, что обрушилась на нее в ее двадцать шесть лет…

От страсти, сходной с болезнью, что он ей внушал…

Юлия Борисовна Посникова, ее добрая подруга и хозяйка, возможно, поймет Клер лучше – теперь, после того как ее любовник и владыка ее сердца и дум юный Петр Каховский ушел в мир иной, повешенный на Кронверке Петропавловской крепости 13 июля вместе с другими восставшими декабристами.

Не будет уже чисто женского любопытства, замаскированного под сострадание, останутся лишь понимание и полное единство взглядов на самые важные главные вещи.

Так думала Клер Клермонт, медленно шествуя по берегу пруда к каналу, к маленькой «римской» беседке, откуда открывался прекрасный вид на окрестные леса, на рощу, на каменный мост через канал.

Она достигла беседки, села на мраморную скамью, положила на колени ридикюль и достала из него лорнет и… нет, не веер.

Она никогда не пользовалась веером и не носила его с собой, как и прочую дамскую модную дребедень. Она достала маленькую походную чернильницу, перо и свой дневник.

Многое хотелось записать, но она раздумывала: а надо ли это делать? После арестов и обысков, ночных визитов жандармов, что бесконечно сотрясали Москву и Петербург вслед за декабрьскими событиями прошлого года… как это русские теперь говорят… не всякое лыко в строку пишется… Пусть она иностранка, английская гувернантка, однако в России в нынешние времена никто не застрахован от жандармского произвола.

В общем-то, все события прошлого года касались в большей степени не ее, Клер, а Юлии Борисовны Посниковой. Ее встреча на весеннем балу с молодым красавцем Петром Каховским в Петербурге. Они только вернулись из Италии в Россию, и это был первый бал Юлии после ее траура по умершему мужу – обер-прокурору. И вот сразу роман и пылкий любовник. И страсть, ставшая чем-то бо́льшим, чем простой адюльтер сорокалетней красивой дамы-вдовы и гвардейского офицера-бретера.

Клер наблюдала их роман со стороны и думала, что вскоре все кончится новым браком Юлии Борисовны, дело к этому шло.

Но в декабре произошли известные события на Сенатской площади. И все изменилось в одночасье.

Они в то время жили в Москве, перед восстанием на Сенатской Петр Каховский заставил Юлию вместе с детьми и домочадцами уехать из Петербурга в их московский дом, словно знал или предчувствовал…

Когда его арестовали и заключили в Петропавловскую крепость… И все месяцы несвободы – зиму, весну, начало лета… о мой бог…

Тяжело об этом вспоминать… А писать в дневнике? Ей, иностранке?

Клер обмакнула перо в чернильницу и написала:

«Косые лучи заходящего солнца освещали темные леса за Москвой-рекой и саму беседку, каждый лист был полон солнца, подобно алмазу, сверкающему всеми оттенками»[4].

В кустах, окружающих беседку плотной стеной, хрустнула ветка. И еще раз…

Клер посадила кляксу на страницу.

Красногрудая птичка-малиновка, словно преследуя Клер, выпорхнула из кустов и села на мраморные перила беседки, кося на молодую темноволосую женщину в черном платье из тафты глазом-бусинкой.

Малиновка моя…

Так звал ее он, Байрон…

За ее пунцовый румянец на щеках в шестнадцать лет…

За сладкий голос, когда она пела ему у клавикордов…

Румянец сменился пепельной нездоровой бледностью, когда умерла их девочка, дочка…

А голос так и остался – прекрасный оперный голос, колоратурное меццо-сопрано… Она пела и здесь, в Иславском, куда они переехали в мае из московского дома, вечерами, еще до отъезда Юлии в Петербург.

Снова в кустах хрустнула ветка…

Клер невольно обернулась – кто там? Что за животные водятся здесь, в этих русских лесах? Олени? Как в английских парках?

Весь июнь Юлия Борисовна состояла в активной тайной переписке с петербургской родней и теми, кому она платила, по ее словам, немалые деньги, чтобы добиться известий о положении узников Петропавловки, а позже о ходе Высокого уголовного суда, судившего декабристов и членов тайных обществ. Получив очередное письмо в начале июля, она начала вдруг спешно собираться в Петербург.

Клер она оставила в Иславском вместе с детьми – восьмилетней Дуней и шестилетним Ваней. Клер очень любила маленьких – когда она смотрела на светловолосую Дуню, ей все казалось, что это ее Аллегра… вот ей уже и восемь лет… И она как солнечный луч.

Однако 13 июля в Иславское спешно прискакал курьер-посыльный с письмом от Юлии – та наказывала Клер отправить детей к ее двоюродной тетке Фонвизиной в бронницкое поместье (оттуда на следующий день приехала гувернантка-француженка), а самой остаться ждать ее, Юлию, дома в Иславском.

«Вы, Клер, мой единственный друг, будьте же мне опорой в мои скорбные дни», – писала Юлия.

Клер сначала не могла взять в толк, почему детей так срочно отсылают из Иславского к тетке, почему Юлия в таком состоянии отчаяния и бешенства…

Но через два дня пришли вести из Петербурга о казни декабристов, включая Петра Каховского.

И Клер все поняла.

Юлия приехала уже с урной и прахом своего возлюбленного.

– Я выкупила его тело, – объявила она Клер, выходя из дорожной кареты. – В России за деньги возможно все. Я купила его мертвое тело – они хотели похоронить казненных тайком на острове Голодае. Я приехала туда ночью, люди, которым я заплатила… Клер, а Джульетта могла бы купить за деньги тело Ромео или Меркуцио? А в России сейчас все возможно. Они не зароют его в яму, как падаль, на этом острове Голодае. Я устроила ему свои похороны на берегу Невы. Я купила воз смолистых дров и две бутыли первосортного оливкового масла. Я сделал ему погребальный костер, как вы с Байроном и Мэри тогда для Шелли на берегу моря… Я уложила его тело на костер, как мертвого Ахиллеса, и сама подожгла все факелом. Я это смогла сделать, я вынесла все это там, на берегу Невы – весь этот ночной погребальный обряд на античный лад! И я собственноручно собирала его еще неостывший прах в каменную урну. Вот, руки обожгла – смотрите, Клер… Он упокоится в Иславском, в месте, которое я так люблю и где он со мной… мой любимый… мой мальчик… мой названный муж, так и не успел побывать.

Клер в тот миг показалось, что Юлия Борисовна на грани истерики.

Но нет. Она была очень сильной женщиной.

Ни слезинки.

Она лишь сбросила шляпу с черной вуалью и вытащила шпильки из подколотых сзади светлых волос. Они рассыпались волной по ее плечам.

Как такое опишешь в дневнике?

Она, Клер, и так без записей не забудет всего этого до конца своих дней.

В роще у моста через канал послышался стук колес – среди деревьев промелькнула дорожная карета. Дорога не была проезжей и торной, кто-то ехал в Иславское – на ночь глядя.

Стук колес по мосту…

Хруст веток за спиной…

Клер снова обернулась.

Никого там в кустах.

Сумерки…

Красногрудая птичка-малиновка, что так и сидела доверчиво на перилах беседки, внезапно испуганно вспорхнула и взмыла в вечернее небо.

Клер поднялась со скамьи, положила дневник, чернильницу и свой ридикюль на перила. Она следила глазами за каретой – та уже на середине моста над каналом. Кто же это едет в Иславское?

Как вдруг…

Этот звук…

Хриплый вздох за спиной.

Она не успела обернуться – сильный удар в спину сбросил ее со ступеней беседки прямо на землю, во влажную прибрежную грязь.

Она получила удар в бок – под ребра, а затем ее прижали к земле, наступив на шею, вдавливая ее лицо прямо в грязь. Рванули что есть силы платье на спине, схватив за ворот, ткань треснула, разошлась. Клер ощутила, как чьи-то руки ощупывают, гладят ее спину, блуждая по коже, смыкаясь на талии, залезают под подол, рвут шелковые нижние юбки, задирая их высоко, и…

Клер закричала, забилась. Она кричала громко и отчаянно, взывая о помощи, и одновременно пыталась перевернуться на бок. Но тот, кто напал на нее, наступил ногой ей на спину и с силой ударил кулаком по голове. И еще раз, и еще – избивая ее жестоко и беспощадно. Она кричала, захлебывалась криком, чувствовала, как на нее наваливается сверху тяжесть – прижимая к земле все крепче, кто-то пытался добраться до самых ее интимных мест. Ее пытались изнасиловать – жестоко и страшно.

Всплеск воды!

Клер услышала его и закричала что есть сил.

Нападавший схватил ее сзади за волосы, рванул, потащил, лишь сильнее вминая ее лицо в прибрежную грязь, не давая ей повернуть шею и взглянуть, чтобы увидеть… чтобы хоть что-то увидеть…

Голоса… кто-то кричит…

Пальцы нападавшего царапали ее кожу, она слышала тяжелые хриплые вздохи… словно зверь… дикий зверь напал на нее и готов был вонзить свое жало…

Всплеск воды…

Хватка нападавшего внезапно ослабла. Клер почувствовала, что ее уже не сжимают в тисках.

Хриплый вздох, сдавленный возглас – словно разочарование, бешенство в нем и… страх?

Она снова попыталась повернуть голову, чтобы увидеть насильника, но получила удар по голове кулаком – прямо в висок – и потеряла сознание.

Вершины Швейцарских Альп…

Вдали крыша их виллы Диодати…

Он поворачивает к ней свое прекрасное лицо, известное всему миру по портретам, что украшают титульные листы изданий его поэм…

И говорит ей: «Клер, ничто уже никогда не разлучит нас. Мы вместе навсегда. Ты подарила мне свет, когда я пребывал в кромешном мраке и боли…»

Он обнимает ее крепко…

Он несет ее на руках.

Ее длинные, густые, темные, как ночь, волосы касаются травы.

Запах речной воды.

Клер открыла глаза.

– Тихонько… вот так… все хорошо… вы в полной безопасности. Не бойтесь.

Русская речь – она все еще плохо понимала ее на слух, хотя и имела редкий дар к языкам и прилежно учила русский сразу по приезде в Россию. Голос мужской – хрипловатый глубокий баритон, взволнованный.

Кто-то склонился над ней.

Чье-то лицо как в тумане.

– Кто вы? Как вас зовут?

– Я Клер, – прошептала Клер Клермонт на родном английском языке. – Я живу здесь, в Иславском.

– Вы англичанка? – Вопрос был задан ей уже на очень хорошем английском, и сразу после этого обладатель глубокого баритона громко спросил по-русски: – Есть у нас что-то, чтобы в чувство ее окончательно привести и ссадины обработать быстро? Соли нюхательные и духи?

– Откуда, ваше сиятельство? Вы такое с собой не возите. Водка есть польская в поставце! Может, водки ей дать нюхнуть?

Переговаривались по-русски, смысл ускользал от Клер. Ее голова гудела. Но она сделала над собой усилие и…

Огляделась.

Она лежала на кожаных подушках дорожной кареты, рядом с ней находился крупный мужчина – с его одежды ручьем текла вода. Кто-то еще пытался заглянуть в карету, но мужчина каждый раз резко отталкивал любопытного и от открытой двери, и от окна. Вот в окно просунулась рука со штофом и батистовым платком, уже намоченным водкой. Крупный мужчина, который словно где-то искупался, забрал платок и…

– Я тихонько, – шепнул он. – Вы поранились… а это спирт…

Он провел платком по ее виску и щеке. Кожу обожгло, и Клер застонала. Он сразу отдернул руку с платком.

– Вы кто? – прошелестела она, глядя на незнакомца.

– Я еду в Иславское к вдове моего покойного приятеля Посникова, моя фамилия Комаровский.

– Это вы меня спасли? – прошептала Клер Клермонт и снова впала в забытье.

– Он не уезжает из-за вас, Клер. Все эти пять дней граф Евграф Комаровский… генерал, командир Корпуса внутренней стражи, давний приятель моего покойного мужа, не покидает пределы здешних угодий. И даже вчерашняя безобразная сцена не сподвигла его гневно крикнуть – «карету мне, карету!», как в той новой комедии нашего посланника в Персии. – Юлия Борисовна Посникова искоса глянула на Клер. – Все дни, пока вы были больны, он по два раза присылал своего денщика узнать о вашем самочувствии. На третий день, когда вы встали с постели, я сказала денщику, чтобы он передал графу, что вам лучше. И денщик вернулся с лукошком малины, которую генерал купил для вас в деревне. Словно у нас в Иславском нет своей малины, словно его генеральская малина слаще и полезнее!

Клер Клермонт вспомнила, как горничная, робко постучав в дверь, поставила на столик рядом с кроватью блюдо спелой отборной малины. Это было первое, что съела Клер за три дня своего затворничества.

Малина… Малиновка моя…

Они с Юлией шли по липовой аллее Иславского. Первый день, точнее, уже вечер, когда Клер наконец-то решилась не просто выйти из дома, но как-то начинать обычную прежнюю жизнь.

– Граф Комаровский был поражен, когда я сказала ему, что вы та самая Клер Клермонт, – продолжала Юлия Борисовна, мягко беря подругу под руку. – Он и так был сильно взволнован, когда… Клер, когда они привезли вас сюда без памяти, то… Он сам лично нес вас на руках из кареты до вашей комнаты. Клер, ваше черное платье… вы видели, что с ним стало – лохмотья, так он завернул вас в свой редингот. Благо, тот остался сухим, когда он прыгнул в воду с моста, услышав женские крики. Граф был весьма лаконичен со мной насчет всех обстоятельств происшедшего, он не желает, чтобы посторонние знали подробности… оно и понятно. Но я не посторонняя – я ваша подруга, Клер. Я узнала все от его денщика – он сказал, что они, проезжая по мосту, услышали отчаянные женские крики, и граф решил, что женщина тонет в канале. Он прыгнул прямо с моста в воду. А потом понял, что кричат с берега. Он доплыл до него, напавшего на вас негодяя от него отделяли заросли кустов. Он его не видел. Мерзавец сбежал. А Комаровский подхватил вас на руки, как в том французском романе-водевиле, что в его переводе так популярен до сих пор. Герой-спаситель, рыцарь без страха и упрека. – Юлия произнесла это зло и горько. – Он решил, что после этого я приму его здесь, в своем доме, с распростертыми объятиями. Но он ошибся, Клер.

Они медленно брели по аллее, заходящее солнце щедро дарило оранжевый свет свой густой зелени и толстым столетним стволам. Юлия предложила Клер пройтись до дома стряпчего Петухова: его дочь Аглая часто переписывала для них ноты. Ей как раз отдали на переписку партитуру новой итальянской оперы, пришедшую с недавней почтой из Москвы. Юлия хотела этим самым отвлечь Клер от того, что случилось – ноты, опера, пение… Конечно же, никто не собирался петь именно сейчас, но это все же какое-то занятие – прогулка пешком к домику стряпчего, беседа, свежий воздух…

Клер вспомнила, как два дня не поднималась с постели. В первый день она не вставала от головокружения и головной боли, на второй день – от слабости, стыда и отчаяния. Юлия заходила к ней, садилась рядом с кроватью, гладила ее по голове, тихонько уговаривала, как больного ребенка, потом выскальзывала прочь, а Клер поворачивалась на спину и смотрела в потолок.

После того как ее пытались изнасиловать, она ощущала себя… странное какое чувство… словно что-то сломалось внутри… Хотя ведь нападавший не успел осуществить задуманное – ее спасли от наивысшего стыда и позора, однако где проходит та грань – между позором бо́льшим и меньшим в такой ситуации?

Платье…

Горничная хотела его сразу выбросить, однако Клер не позволила этого сделать. Того, что она была завернута в чужой мужской редингот, и того, как ее раздевали, облачая в ночную сорочку, она не помнила. Юлия переодела ее сама, не пустив в комнату даже горничную. На третий день, когда Клер встала с постели, она осмотрела свое черное платье – сзади оно было разорвано почти пополам, все вымазано грязью. Рваными и грязными были также и все нижние шелковые юбки. В жаркие летние дни Клер не надевала корсета. Когда она смотрела на свое располосованное платье, она с ужасом представляла, в каком же виде она была там, на берегу, когда они все – этот генерал, его денщик и кучер – увидели ее: голой и грязной, подобно последней непотребной девке.

Тогда же, на третий день своего заточения, преодолевая слабость, она попросила принести ей много горячей воды и большой таз. В доме в Иславском имелась прекрасная ванная, обустроенная на английский манер, но у Клер не было пока сил выйти наружу. И она остервенело мылась прямо у себя в комнате, стоя в тазу и поливая всю себя горячей водой из трех кувшинов. Терла до красноты кожу мыльной мочалкой, осматривала ссадины на груди и бедрах, оставленные мелкими камнями, когда он, насильник… Когда он пытался сзади овладеть ею, разглядывала ужасные багровые синяки на ребрах, когда он избивал ее в кустах у беседки.

Вымывшись, она завернулась в простыню и рухнула на кровать. Ей не хватало присутствия духа глянуть в зеркало на свое разбитое лицо.

– Я не приняла вашего спасителя графа Комаровского в своем доме, – продолжала Юлия Борисовна. – После того как он собственноручно отнес вас в вашу спальню, он два часа, пока мы хлопотали вокруг вас, просидел в гостиной – в своей мокрой одежде, как был. Я велела, правда, зажечь там камин, чтобы он хоть немного обсох. Потом мы коротко поговорили. Он сказал, что приехал из Москвы поклониться могиле своего друга – моего мужа. Я ответила, что зимой, будучи в Москве, когда он привез известие о восшествии на престол нынешнего государя и искоренял московскую крамолу, учиняя дознание и розыски, аресты и допросы многих моих друзей, родственников и знакомых, подозревая их в причастности к восстанию и участию в тайных обществах, о своем дружеском долге перед моим покойным мужем он даже и не вспомнил. Я сказала ему, что благодарна за ваше спасение, Клер, но ему лучше покинуть Иславское, где ему не рады. Он был уязвлен в своей гордыне и… уехал ночью. Но он покинул только мой дом, понимаете? Уже на пороге он объявил мне, что лично проведет дознание здесь о том, кто напал на вас, и найдет преступника. Я повторяю – известие о том, что вы та самая Клер Клермонт, поразило его несказанно. Конечно, он слышал о вас – вы же знаете, сколько любопытства и слухов вы породили в свете, когда приехали в Россию. Он слышал о вас не просто светские новости, но думаю, интересовался вами и по долгу службы. Жандармы ведь всегда в курсе всего происшедшего. А вы очень заметная фигура, Клер. Все европейские газеты писали о вас, о Байроне, о ваших отношениях и вашей битве за дочь. Так что генерал слышал о вас. И вот увидел. И поэтому он не уезжает отсюда. Мне еще раньше писали мои друзья из Петербурга – все то время, пока заседал Высокий уголовный суд, генерал Комаровский не мог показаться в свете во многих домах, где он прежде бывал как друг и сановник такого ранга. Его просто перестали принимать – сказывались больными, уезжали. От него стали шарахаться как от чумы, понимаете? В глаза ему никто, конечно, ничего такого не говорил, но он стал изгоем там, где привык прежде к дружескому свободному общению. Сразу после вынесения приговора он написал на высочайшее имя прошение о бессрочном отпуске. Думаю, речь идет о его желании получить отставку. Он отправляется в свое орловское имение к семье. Едет тайно – в простой дорожной карете, без графского герба, без обслуги, без лакеев и конвоя. Этакое Инкогнито из Петербурга! Остановился на пару дней в Москве, но и там, по слухам, после его зимнего визита, закончившегося арестами и обысками, от него тоже многие отвернулись. Не принимают, избегают встречи. Так он решил посетить Иславское! Меня решил навестить! Это после того, как они там в своем уголовном судилище приговорили любовь всей моей жизни к казни!

Юлия Борисовна прижала кулак к губам. И умолкла.

Липовая парковая аллея закончилась. Они шли через луг к домику стряпчего Петухова. Клер смотрела на закат – эти пять дней… Они изменили всю ее жизнь здесь. Она словно другая теперь, потому что ощутила, как хрупко и эфемерно все вокруг нее – весь привычный жизненный уклад, вся благостная выдуманная фальшивая реальность. Она не имеет ничего общего с настоящим.

– На третий день, когда он узнал от денщика, что вам лучше, он снова прислал его с малиной и с покорнейшей просьбой – он хотел увидеть вас и поговорить. Якобы чтобы детально расспросить вас о происшедшем в интересах розыска и дознания. Будучи в бессрочном отпуске перед отставкой с должности, он все еще Командир корпуса внутренней стражи. Думает, что мы все по струнке перед ним тянуться обязаны. Я объявила денщику, что вы еще слишком слабы для таких бесед. Но на следующий день – сами помните – граф Комаровский заявился сюда лично. А до этого вызвал своих стражников и конных жандармов. Вчерашняя безобразная сцена, которая разыгралась здесь на ваших глазах…

Клер кивнула. Да, это было ужасно… Лучше бы этого не случалось вообще никогда.

И еще она подумала – они с Юлией и сейчас, и всегда говорили по-французски, на языке, который фактически являлся для них обеих вторым родным, потому что Юлия по-английски не знала. А вчера во время той «сцены» Юлия то и дело переходила с французского на русский, словно желала, чтобы смысл ее оскорблений графу Комаровскому дошел не только до Клер, но и до ее челяди, до дворовых, до стражников, жандармов, до всех, кто при этом присутствовал. А ведь русские дворяне специально говорят между собой на французском, чтобы прислуга и низшие классы, а также крепостные их не понимали.

– Место какое он себе выбрал для жилья! – Юлия всплеснула руками. – Не остановился на постоялом дворе – инкогнито ведь соблюдает. К тому же это в Одинцове, далековато от моего имения. Мог бы снять для житья любой из окрестных помещичьих домов, что пустуют летом, потому что семьям не до дачного отдыха – у всех кто-то арестован и в Петропавловку заключен, ждет после суда этапа на каторгу и ссылку в Сибирь. Он снял у моих соседей Черветинских тот старый Охотничий павильон, что достался им в наследство от прежнего владельца. Так близко, Клер, от вас поселился ваш отважный спаситель – граф и генерал… Боже мой, какой он негодяй! Какой же он жестокий и бессердечный лицемер и сатрап!

Клер сама обняла свою подругу и хозяйку за плечи. Так и шли они, поддерживая друг друга.

Вечерний теплый ветер овевал лицо Клер Клермонт…

Утром на четвертый день своего затворничества Клер все же отважилась заглянуть в зеркало над комодом. Она была готова ко всему – что у нее сломан или перебит нос, что глаза ее окружают багровые синяки, что она опухла и расплылась, словно жаба…

Она увидела свое осунувшееся лицо в обрамлении темных волос. В глазах тревожный блеск. Огромный лиловый синяк на виске. На щеке длинная ссадина. На лбу – царапины от мелких камней. Она подумала: останется ли на щеке шрам? – да вроде нет, это просто ссадина, она заживет со временем. Синяки долго не проходят, конечно, однако нет каких-то серьезных увечий, изуродовавших бы бесповоротно ее внешность.

Она открыла баночку белил, попробовала замазать ссадину, но за летние месяцы кожа ее, несмотря на нынешнюю болезненную бледность, все же загорела, а свинцовые белила выглядели уродливо, как театральный грим. И Клер решила оставить все как есть. Все равно в Иславском знают, что ее – английскую гувернантку – хотел изнасиловать неизвестный. Слухи уже разлетелись по округе. Так зачем она будет скрывать свои раны? Воины в битвах не скрывают их никогда. Хотя какой из нее воин?

Она даже не сумела разглядеть того, кто напал на нее.

Не то что защититься…

И если бы не этот генерал… Ко-ма-ро-вски… Клер тихонько про себя по слогам повторила его трудную русскую фамилию – имя спасителя надо запомнить, таков долг чести, несмотря ни на что.

Они дошли до дома стряпчего Петухова. Обычный каменный маленький одноэтажный домишко с двумя печными трубами, каких полно в русской провинции. Дом окружал невысокий забор – штакетник. Когда-то строение предназначалось для управляющего имением Иславское. Однако после того как эту должность стал исполнять Кристофер Гамбс, одинокий, бессемейный немец, ученый-механик и натуралист-философ и врач, ставший для Посниковых практически членом семьи, дом сначала сдали в аренду, а затем продали ушедшему на покой стряпчему Петухову, накопившему денег на судебных тяжбах и переехавшему сюда вместе с дочерью Аглаей из подмосковного Одинцова.

– Аглая днем еще должна была принести нам переписанные ноты, – заметила Юлия, открывая калитку. – Но мы с вами, Клер, зато прогулялись и поговорили о важном, что тоже хорошее дело. Вы со временем окрепнете окончательно: и физически, и морально…

– Да, Юлия. И спасибо вам за поддержку и участие.

– Вы мой друг. Вы опора мне в моем горе. – Юлия взошла на крыльцо дома стряпчего и постучала ручкой зонтика от солнца в дверь.

Никто не ответил.

Она попыталась открыть – дверь была заперта.

– Странно, они уехали, что ли? В Одинцово? Но все равно осталась бы его кухарка… Лука Лукич, откройте! А может, они в бане с кухаркой? Но где же Аглая?

Клер поняла, что стряпчего и кухарку, раз они могут совместно париться в бане на задворках дома, связывают не просто отношения господин-слуга, но нечто более плотское.

Она оглядела домишко. Как тихо… и даже куры не квохчут в курятнике. И кажется, что за весь день дом сей так никто и не покидал. Внезапно она ощутила словно бы укол в сердце – чувство острой необъяснимой тревоги.

Она повернулась и пошла вдоль стены до угла, заглянула и…

Гудение… много насекомых где-то собралось… Пчелы?

Под ногами хрустнули осколки стекла.

Окно на задней стороне дома, не видной со стороны дороги, было не просто распахнуто настежь – нет, створки в деревянных резных наличниках болтались каждая на одной петле. Стекло было выбито, подоконник усеян щепками.

Клер подбежала к окну – фундамент оказался низким, она могла разглядеть всю комнату, где страшным черным роем гудели мясные мухи, слетевшиеся сюда, казалось, со всей округи, потому что комната – девичья спальня – была залита кровью.

Постель, пол, стены – все в темных кровавых брызгах. И полчища мух.

Аглаю Петухову она сначала и не признала в той, что лежала на полу у кровати, хотя видела эту миловидную переписчицу нот в доме Посниковых часто.

Абсолютно голое тело, измазанное кровью так, что казалось сплошь красным, застыло в нелепой ужасной позе – задняя часть приподнята, под живот подсунуты пропитанные кровью подушки. Лицом Аглая уткнулась в пол, на ее светлых волосах, разметавшихся по половицам, стояла тяжелая прикроватная дубовая тумбочка.

Клер смотрела на это и крик… дикий вопль был готов вырваться из ее груди.

Однако это было еще не все.

На пороге девичьей спальни лежала мертвая босая женщина: толстая, в ночной сорочке, наверное, та самая кухарка – сожительница стряпчего.

Голова ее была буквально расплющена страшным ударом – у нее фактически не осталось лица.

– Что там? Что вы там такое увидели, Клер? – тревожно спросила Юлия Борисовна.

А в следующую минуту она кричала от испуга и потрясения так громко, что сначала на ее вопль примчался местный водовоз, проезжавший мимо в телеге с бочкой, а затем соседские крестьяне, закончившие под вечер работы в поле.

К дому стряпчего бежали люди со стороны барского дома, скоро собралась уже целая толпа. Пришел управляющий Гамбс, он заглянул в окно, воскликнул по-немецки «о майн готт!» и сразу отрядил посыльного к местному полицмейстеру в Одинцово, и велел немедленно послать за его сиятельством в Охотничий павильон.

Насчет полицмейстера Клер не была уверена – во-первых, до Одинцова неблизко, а во-вторых, когда она пряталась в своей комнате после нападения и лишь Юлию готова была видеть рядом с собой, та говорила, что уже посылала за полицмейстером и тщетно: тот вот уже две недели находился в жестоком запое от горя. Его единственного сына – офицера гвардии – по приговору суда за принадлежность к тайному обществу лишили чинов и званий и приговорили к бессрочной ссылке в Сибирь.

Граф Комаровский, за которым послали, приехал на лошади, его сопровождал денщик, лихо погонявший старую пузатую деревенскую клячу – такую лошадь он арендовал наспех себе в деревне.

Завидев Комаровского, спешившегося у калитки дома стряпчего, Юлия Борисовна, которая до этого, кое-как справившись с потрясением, отдавала распоряжения челяди ничего не трогать и не топтать следы под окном, заявила громко, что она возвращается в дом, потому что не в силах более выносить вида крови и всего этого кошмара.

– Идемте, Клер, – потребовала она.

– Юлия, я останусь здесь. – Клер Клермонт смотрела на своего спасителя. – Надо, чтобы кто-то из нас был в курсе того, что происходит.

– Вы еще слишком слабы. Вы нездоровы.

– Со мной все в порядке. Юлия, а вы идите, я приду позже и все вам расскажу.

Клер говорила тоном послушной английской гувернантки. Однако ощущала себя… снова странное какое чувство… Не страх, не отвращение, не слабость, не ужас… будто волна горячая внутри поднимается и захлестывает… Точно такое же чувство – гнев, прилив сил – да, сил! – она ощущала той памятной ночью в Италии, когда тайком в доме своей сводной сестры Мэри и ее мужа Шелли переодевалась в мужское платье, чтобы ехать с двумя нанятыми головорезами к монастырю, где он… Байрон держал ее маленькую дочь Аллегру. Клер хотела выкрасть дочь из монастыря и тайно увезти ее из Равенны в Рим. Все было уже готово. Одевшись в мужской костюм, она проверяла, хорошо ли заряжен пистолет – она взяла его тайком в кабинете Шелли. Она была готова стрелять… Да, в отца своего ребенка – в Байрона, если бы он встал на ее материнском пути… Он сам когда-то учил ее меткости стрельбы на вилле Диодати, и она в ту ночь была готова его убить.

Мэри и Шелли поймали ее в холле, они не спали в ту ночь, что-то подозревая. Шелли силой отнял у нее пистолет. А Мэри плакала и умоляла ее опомниться и не делать им всем «только хуже».

Вот и сейчас возле этого русского дома, пропитанного кровью, узрев страшные надругательства над юной Аглаей, Клер жаждала лишь одного – начать действовать. Потому что она была уверена, едва заглянув в то окно, – случившееся в доме – продолжение трагедии, произошедшей с ней пять дней назад.

Юлия Борисовна повернулась и зашагала к дому. Граф Комаровский смотрел на Клер. Она вспомнила вчерашнее «безобразное происшествие», что оставило столь тягостный след. Вчера графа ей Юлия, естественно, не представила. После «безобразного происшествия» она вообще этого делать не собиралась. Но правила приличия оставались незыблемыми – он не мог обратиться к Клер вот так, без церемоний этикета.

Комаровский, как она уже отметила для себя вчера, был высокий атлетического сложения мужчина – зрелый, однако возраст его она не могла угадать. Сразу видно – очень сильный, широкоплечий, статный, с великолепной военной выправкой. Он был одет в старомодный серый длинный поношенный редингот в талию, что лишь подчеркивало достоинства его фигуры. Шляпы он не носил. Темно-каштановые волосы его были подстрижены по моде, но коротко, как у военного. Седина только на висках. Твердое лицо гладко выбрито. Высокие скулы и серые глаза. Его взгляд Клер ощущала на себе.

Он обошел дом, заглянул в окно, вернулся.

– Все посторонние вон отсюда! – скомандовал он почти по-военному. – Прочь! Живо! Христофор Бонифатьевич, а мы с вами сейчас зайдем в дом. – Он обращался к управляющему Гамбсу по имени, которым того звали у Посниковых, и Клер сделала вывод, что немца он знает давно и хорошо.

Под взглядом графа толпа челяди и дворовых начала редеть и очень быстро рассосалась. Остались Комаровский, Гамбс, денщик графа и… Клер.

– Мадемуазель, пожалуйста, уходите. – Комаровский все же обратился к ней по-английски.

– Ваша светлость. – Клер выпрямилась. Бог с ним с этикетом в таких чрезвычайных обстоятельствах. – Я бы хотела от всей души поблагодарить вас за мое спасение. Я перед вами в огромном долгу.

Она ответила ему по-французски, потому что на этом языке говорил и немец Гамбс.

– Не стоит благодарности, это был мой долг. – Комаровский перешел на французский. – Позже мы поговорим об обстоятельствах происшедшего с вами ради интересов дознания. Но сейчас вам лучше уйти. Зрелище не для женских глаз. В обморок еще упадете.

– Я не имею привычки падать ежесекундно в обморок, ваша светлость. Там, на берегу, я потеряла сознание от сильного удара по голове, а не от страха. И потом я первая подошла к дому и заглянула в окно. После этого мы и вызвали вас так спешно сюда.

Он посмотрел на нее с высоты своего роста, повернулся, взошел на крыльцо и потянул дверь дома стряпчего.

– Заперто изнутри, Евграф Федотович, – констатировал Гамбс. – Я пытался открыть. Там крепкий засов. Сейчас кликну мужиков с топорами дверь взлома…

Комаровский ударил в дверь ногой в охотничьем сапоге. Треск. Дверь слетела с петель, перекосилась, однако застряла. Он ударил еще раз и рывком, сломав железный засов, распахнул ее.

Рой мух вырвался наружу.

Стряпчий Петухов лежал в сенях возле двери. Седой и лысый, в исподнем и стеганом халате на вате. Он лежал в скорченной позе на боку, прижав руки к животу, куда глубоко, по самую рукоятку, был вогнан нож.

Нож… так показалось Клер сначала.

Комаровский и Гамбс зашли в сени. Клер… волна гнева и решимости буквально втолкнула ее в этот страшный дом следом за ними.

Комаровский оглянулся на нее, но ничего не сказал. Клер чуть приподняла подол своего нового черного платья и нижних юбок, стараясь не замарать их в крови. Та была густой и черной, местами на полу брызги уже высохли, превратившись в багровые пятна.

Гамбс склонился над телом старика-стряпчего.

– Как давно он мертв? – спросил Комаровский.

– Давно. Сейчас жарко, видите, тело уже раздулось, – указывал Гамбс. – Намного больше двенадцати часов прошло с его смерти.

– Ночью убили?

– Около полуночи или чуть позже.

Они вдвоем прошли в комнаты. Клер Клермонт шла за ними.

– О майн готт! – потрясенный возглас Гамбса. Он увидел убитую кухарку и мертвую Аглаю – вот так близко, а не из окна.

Клер оглянулась на сени – зарезанный ножом стряпчий… на полу рядом с ним подсвечник с сальной свечой. Она не торопилась в комнату Аглаи – слишком страшно все там. Она заглянула в боковую комнату – двуспальная разобранная кровать. На стуле женский сарафан и рубаха. Иконы в углу. В изголовье большой кованый сундук.

Евграф Комаровский подошел и встал у нее за спиной на пороге.

– Что вы видите здесь, мадемуазель?

– Клер. Я Клер Клермонт, ваша светлость.

– Наслышан о вас. В газетах европейских и наших немало читал на протяжении нескольких лет о вас и лорде Байроне. Вы его тоже звали ваша светлость?

– Нет. Я звала его… Горди… Его второе шотландское имя было Гордон.

– А меня зовут Евграф Федотович, – объявил Комаровский. – Так что вы видите здесь, бесстрашная мадемуазель Клер?

– Их общая спальня – кухарка, видимо, была его… романтической привязанностью. Они делили одну постель.

– Да. И сундук. И он не взломан. А где ключи от сундука? Где старые чиновники обычно хранят ключи от сокровищ, скопленных непосильным трудом? – Комаровский оглядел комнату и шагнул к иконам в углу. Серебряный оклад, неугасимая лампада…

Он сунул руку за иконы и… вытащил связку ключей, словно фокусник на глазах Клер. Подошел к сундуку, выбирая ключ, и угадал сразу – открыл сундук.

Пачки ассигнаций, документы, перевязанные лентой письма, жестяная коробка из-под леденцов. Комаровский открыл ее – она была набита золотыми рублями.

– Все его достояние на месте, убийца не тронул ни денег, ни ассигнаций. И документы судебные его не интересовали, – объявил Комаровский. – А что же его интересовало тогда здесь?

– Аглая, – тихо сказала Клер. – Вы же видели ее… что он с ней сделал. Это тот же самый человек сотворил с ней, который и на меня напал, когда вы меня спасли. Неужели вам это сразу не ясно?

Комаровский промолчал и повернул в сторону девичьей светелки.

Над телами кухарки и девушки склонился Гамбс.

– Ужасно… ужасно… такое зверство…

Клер прислонилась к дверному косяку. Она в этом страшном доме, а с ней двое мужчин… Бежать, бежать отсюда без оглядки!

Но нет, она не побежит.

Дело уже не в ней и не в том нападении на берегу пруда. Дело в этих мертвых телах… в невинно загубленных с таким диким зверством душах человеческих.

– Кухарку убили ударом по голове, – сказал Комаровский. – Один удар – и насмерть. Что-то тяжелое и острое было использовано – топор. И его в комнате нет. А вот кинжал свой нам убийца в теле стряпчего оставил, не вытащил.

– Я здесь не буду нож из тела вытаскивать, – сказал Гамбс. – Тела уже начали разлагаться, их надо перенести в сарай. Мы с вами, Евграф Федотович, их там тщательно осмотрим, когда… разденем.

– Да уж, Христофор Бонифатьевич, вам потрудиться придется, вспомнить свой медицинский факультет Гейдельберга, – заметил Комаровский. – От здешнего лекаря в таких делах мало проку. Стражники мои тоже в медицине не сильны. Я сам, конечно, кое-что видел подобное по долгу службы. Однако то, что сделали с девицей, – за гранью моего понимания.

– Подсвечником поврежден pars analis recti[5]. – Гамбс растерянно сквозь свои круглые очки глянул на Клер в дверях и сразу умолк, не продолжая своей латинской фразы.

– Отчего она умерла? – спросил Комаровский.

– Давайте повернем ее осторожно.

Комаровский поднял тяжелую дубовую тумбочку, что намертво прижимала густые светлые волосы девушки к полу, не давая ей возможности двигаться и повернуть шею. Наклонился, поворачивая Аглаю на бок.

Ей был нанесен удар в лицо такой силы, что из раны торчали осколки костей скул и подбородка. Лицо Аглаи было разрублено почти до самого затылка.

– Это смертельная рана, – сказал Комаровский.

– Вот именно.

– То есть она уже умерла, когда убийца чинил насилие над нею?

– Если еще не испустила дух, то уже умирала, была в агонии.

– Убийца вломился в ее комнату через окно, – сказала Клер. – Он напал ночью, когда они все спали.

– Не все, – возразил ей Комаровский. – Ее отец не спал. Он в домашнем халате. То есть был одет. И там свеча валяется на полу у его тела.

Он подошел к выбитому окну и внимательно оглядел его.

– Осколки везде, – заметил Гамбс. – И на подоконнике, и под окном на улице – вон смотрите, и здесь в комнате – тоже возле окна.

Комаровский оглядывал комнату, вышел в залу, потом в сени, в спальню. Клер видела – он о чем-то сосредоточенно думает, словно вспоминает что-то важное.

– Так, ладно, здесь уже тленом несет, – тела надо перенести в сарай, набрать льда из барских погребов, – сказал он. – Мадемуазель Клер, вы не могли бы сейчас пойти к вашей подруге и передать ей, что я прошу у нее льда из погребов в интересах дознания и следствия? Мои люди перенесут тела, и мы продолжим осмотр. А дом я пока закрываю.

– Хорошо, ваша светло… То есть господин генерал…

– Евграф Федотович. – Он смотрел на нее – Вам все еще трудны в запоминании наши русские имена?

– Нет, Евграфф Федоттчч. – Клер очень старательно выговорила его имя на русский, как ей казалось, манер. – У меня отличная память. Лед в сарай вам доставят как можно скорее.

– Благодарю, – коротко ответил ей Комаровский. – Христофор Бонифатьевич, а вам придется пустить в дело ваш инструмент.

– Я же не практикующий лекарь и не патологоанатом. – Гамбс развел руками. – Вы сами знаете, граф, я управляющий, учитель сына нашей доброй хозяйки, механик, ботаник и натуралист, я учился медицине также, но я не специалист в убийствах. И потому все, что я скажу, будет очень приблизительно.

– Так пока мы официального разбирательства дождемся, пока доедут до Иславского жандармы да здешний пьяница-полицмейстер, трупы у нас разлагаться начнут так, что мы вообще с вами ничего не поймем в их анатомии.

Дальше Клер уже слушать их столь профессиональный и такой бесстрастный деловой разговор не стала.

Хоть она и храбрилась, хоть и чувствовала прилив гнева и решимости… У нее просто уже не было физических сил находиться в доме, где так страшно, так тошнотворно пахло кровью, тленом и…

Что-то еще примешивалось к этому ужасному запаху.

Клер заглянула на маленькую кухню стряпчего – царство его кухарки-любовницы.

Из липовой кадки перло наружу вспухшее тесто.

Пахло сдобой…

Клер едва сдержала слезы – эти несчастные… они утром собирались печь и есть за завтраком сладкие пироги.

Тела жертв стражники (вызванные из уезда Комаровским сразу после нападения на английскую гувернантку) перенесли в заброшенный каретный сарай – он находился у канала и Посниковой не принадлежал. Клер Клермонт, переговорив с Юлией, прислала туда льда из кухонных погребов и много свечей. В сарай притащили лавки и уложили на них трупы, обложив их льдом. Денщик графа по имени Вольдемар лично гонял на своей старой пузатой кляче в Одинцово к местному полицмейстеру, но так и не добился от того проку – из многодневного запоя пьяницу не вывели даже два ушата холодной воды, которыми денщик графа лично и без всякой церемонии окатил его.

В результате Комаровский и Гамбс начали осмотр тел вдвоем, уединившись в каретном сарае при свечах.

– Света у нас достаточно, – заметил немец-управляющий, надевая кожаный фартук, в котором обычно проводил химические опыты. – Мадемуазель Клер умница, постаралась.

– Английская роза, – хрипло сказал Евграф Комаровский, снимая свой редингот. Он остался в черном жилете и рубашке, отстегнул запонки, засучил рукава на мускулистых руках и снял свой черный небрежно повязанный галстук.

Ножницами для стрижки овец Гамбс начал разрезать на старике-стряпчем ватный халат. Разрезал ночную сорочку на кухарке. Они осмотрели одежду вместе. Комаровский изучил узел на витом шнуре халата, проверил карманы. Достал очки стряпчего и табакерку с нюхательным табаком.

– Его не с постели подняли ночью, – заметил он. – Он еще не ложился. У него на ногах шерстяные носки – в такую-то жару. Вряд ли он спал в постели в носках. Хотя… старичок, подагрик… Как его звали-то?

– Лука Лукич Петухов. Его дочка – Аглая, ей и двадцати лет не исполнилось. Красивая была, хотя сейчас поверить в сие трудно. – Гамбс смотрел на вымазанное кровью тело девушки с разрубленным, изуродованным лицом. – А кухарка их Мавра. Сам Петухов был человек тихий, безобидный. Однако въедливый крючкотвор. Много тяжб вел в судах и все успешно.

– Дела барыни он вел?

– Нет. И в барском доме не бывал. Юлия Борисовна часто приглашала Аглаю в дом – та ноты ей переписывала, к ней у нас всегда по-доброму относились, Юлия Борисовна ей денег давала за переписку. С девицы начнем или со старика?

Комаровский кивнул на труп стряпчего. Голый и дряблый, с ножом, всаженным в живот, он выглядел не менее пугающе, чем другие два тела.

Гамбс надел кожаные рукавицы и потянул за рукоятку ножа. Но у него не вышло его вытащить из тела.

– О, майн готт… Нож-то провернули, видно, в подвздошную кость вонзился!

Комаровский надел вторую пару кожаных перчаток из саквояжа Гамбса с инструментами и сам потянул нож из раны. Дернул – вытащил. Осмотрел рукоятку и лезвие.

– Интересная какая вещь, а, Христофор Бонифатьевич?

Гамбс пожал плечами:

– Оружие – это по вашей части, господин граф.

Оружие действительно было необычным – и не кинжал с прямым лезвием, и не нож, и не тесак – кривой, изогнутый с расширяющимся утяжеленным концом и витой рукояткой. Никаких острых линий, обтекаемая форма. Грозное оружие.

– Никогда такого я не видел, – признался Комаровский. – Дорогая вещь, работа тонкая, иностранная, и сталь высшего качества. – Он провел пальцем по окровавленному лезвию.

– Рана смертельная, – констатировал Гамбс. – Такой штукой убийца ему все внутренности повредил сразу. С такой силой вогнал, что и сам, наверное, вытащить не смог, поэтому бросил такую заметную улику на месте преступления.

– Да, пожалуй, но, возможно, и нет. – Комаровский повернулся к телу мертвой кухарки. – А здесь что у нас?

– Кухарка Мавра… она у них в доме всем командовала и самим стряпчим. – Гамбс вздохнул. – Прямой удар в лицо большой силы. Тоже смертельный.

– Я прав? Ее ударили топором?

– Наверное. – Гамбс осматривал тело кухарки.

– Убийца вломился в их дом с топором и кинжалом странной формы?

– Окно-то выбито! Не рукой же он его вынес. Значит, топором!

– Да, окно выбито в комнате девицы. Только вопрос как. – Комаровский наклонился и поднял с пола окровавленную рубаху кухарки, из нее выпали какие-то грязные бурые тряпки.

– У нее кровь запеклась между ног, – сказал он. – Тоже имел место акт насилия? А, Христофор Бонифатьевич?

– Нет. – Взмокший от усердия Гамбс наконец-то закончил осмотр, вытер тыльной стороной руки потную лысину. – Я признаков сего не вижу там. В ее женском естестве.

– А кровь на ляжках?

– Визит полной луны это. Женские регулы. – Гамбс вернул инструмент в саквояж. – Женщина она была еще в самом соку, несмотря на тучность и скверные зубы.

– Значит, красные мундиры пришли, – брякнул Комаровский прямо по-военному. – Стряпчий с ней спал в свое удовольствие. Но и ее с постели не подняли в ту ночь. Они оба еще спать не ложились, только собирались.

– Услыхали грохот в комнате Аглаи, когда убийца туда вломился, и бросились на помощь…

– Нет, непохоже. Картина вроде как совсем другая в доме. Но я еще не разобрался досконально там, – заметил Комаровский. – Ну а теперь главная наша жертва – несчастная девица. Надо вытащить из нее этот ужас, – он кивнул на подсвечник, торчавший из тела Аглаи, она лежала на лавке на боку – так, чтобы было удобнее производить полный осмотр.

Гамбс со страдальческой гримасой на лице наклонился.

– До чего же доходит существо человеческое в жестокости своей к ближнему и слабому, – посетовал он, передавая окровавленный подсвечник Комаровскому.

– Это их вещь? Дешевое изделие. Вряд ли убийца принес с собой подсвечник, схватил тот, что стоял у кровати. Вы, Христофор Бонифатьевич, в доме сказали мне, будто она уже умерла, когда ее тело начали истязать?

– Да. Такая рана. – Гамбс осматривал рану на лице Аглаи. – И опять у нас удар большой силы и тяжелое острое лезвие. Топор был в руках убийцы, здесь это видно!

– Убийца ей волосы тумбой к полу пришпилил, выходит, был не уверен, что она мертва, хотел ее обездвижить.

– То была агония, она могла биться головой об пол.

– Какое удовольствие насиловать труп?

– Извращенное. – Гамбс глянул на тело девушки. – И потом повторяю – она, возможно, еще жива была в тот момент, умирала, когда он терзал ее.

– Осмотрите ее женское естество, – тихо попросил Комаровский.

Гамбс начал молча это делать – уже визуально, без инструментов.

Комаровский отвернулся к окну. Смотрел на полную луну, что заглядывала в пыльное окно каретного сарая, плывя в дымке легких туч над парком, каналом и прудами. Тихая, благодатная августовская ночь – живительная прохлада в предвкушении дневного палящего зноя…

– Я следов плотских, оставленных убийцей в ходе насилия, не нахожу, – сказал Гамбс. – Кажется мне, что это был необычный акт соития.

– Убийца изнасиловал жертву при помощи медного подсвечника? – глухо спросил Комаровский.

– Да, причем произвел действия, которые с женским полом как бы не приняты, хотя… все это дело вкуса, конечно.

– И о чем это может говорить?

Гамбс пожал плечами.

– О том, что убийца страдает душевной болезнью? Или что он буйно помешанный? – спросил Комаровский. – Или же он – разнузданное похотливое животное, раб своих самых низменных инстинктов?

– Это вопросы душевного здоровья и морали, Евграф Федотович, а мы с вами материальными делами заняты этой ночью – осмотром тел.

– Водятся сумасшедшие в здешней округе?

– Не знаю. Подобные вопросы далеки от сферы моих деловых и научных интересов, уж не прогневайтесь.

В дверь каретного сарая постучали.

Комаровский сам открыл запертую на засов дверь, вышел и прислонился к ней спиной. Его денщик Вольдемар кого-то тайно под покровом ночи привел к сараю.

Клер Клермонт этого человека узнала бы. Он уже появлялся – накануне во время той самой «безобразной сцены», что разыгралась здесь в Иславском. И вот сейчас он стоял у каретного сарая.

– А, это ты опять, – бросил ему Комаровский. – Как там тебя, я забыл?

– Захар я Сукин, ваше сиятельство, – истово шепотом отрапортовал пришедший.

– Не из дворовых ты людей генерала Александра Сукина, коменданта Петропавловской крепости в Петербурге?

– Никак нет, ваше сиятельство, – фистулой просвистел прибывший. – Из рязанских я монастырских хлебопашцев. И не холоп презренный, а вольный человек. Стражу вашу внутреннюю я ой как уважаю! И хоть вы мне вчера по роже съездили жестоко, но я…

– Короче, дурак, чего тебе опять надо?

– Дык сведения… новости я для вашего сиятельства добыл важные! Себя не щадил, ратовал за полную правду!

– Что за сведения? – Комаровский смотрел на него с высоты своего роста. Плешь Захара сияла в свете луны.

– Так это… не первый случай в здешних местах… Девку-то аглицкую не первую это самое… употребили…

– Она английская гувернантка, барыня, госпожа твоя. Ты как о ней смеешь в таком тоне?!

– Ох, извиняюсь, да конечно… барышня они… но вот вам истинный крест – мамзель-то англичанка не первая… и дщерь стряпчего, значит, тоже, и кухарка… Были и другие случаи этим летом и весной – в окрестных поместьях. Я все подробно для вас, господин генерал, разузнал!

Захар сунулся прямо к графу, склонившему ухо, и горячо что-то начал шептать ему.

– Дельный из тебя осведомитель, Сукин, – похвалил его Комаровский и бросил ему деньги, которые достал из кармана своего черного жилета.

Клер жаждала знать, что открылось им там, в каретном сарае, при осмотре тел. Что они нашли нового? Или ничего? Какие выводы сделали для себя? Она допоздна сидела на открытой веранде барского дома и смотрела во тьму – на редкие огоньки за прудами, за каналом, за Москвой-рекой. Время текло убийственно медленно. Дом словно замер – еще до отъезда Юлии Борисовны в Петербург весь прежний уклад в одночасье сломался – дети были отосланы к дальней тетке, столь любимые Клер домашние музыкальные концерты в гостиной канули в Лету, обеды и ужины в столовой не накрывались. После нападения на Клер все рухнуло окончательно – вся эта милая дачная жизнь…

Проходя через комнаты, Клер вновь остановилась перед зеркалом, разглядывая свои синяки – какой самоуверенной была она сегодня в доме стряпчего и вроде как даже стойкой, да? Мелькала там перед ними со своим разбитым лицом, ссадинами… Она вспомнила ужасную картину в девичьей спальне и Аглаю в пугающе непристойной позе. А ведь, возможно, и сама она, Клер предстала перед взглядом русского генерала со странным именем Евграфф у беседки в кустах столь же дико – с задранными на голову юбками и голой задницей.

Клер ощутила словно удар в сердце. Стыд… горячая волна обожгла ее щеки. Ну вот, малиновка моя, ты и опустилась на самое дно, которым он… Горди… Лорд Байрон в припадках бешенства столь часто грозил тебе.

Но что значат сейчас ее душевные терзания и жгучий стыд по сравнению с той мукой, что испытали перед смертью бедная переписчица нот, и ее отец, и та простая баба-кухарка, замесившая сдобное тесто, чтобы накормить семью? И если Клер еще была способна и постоять за себя, и расплатиться с тем, кто смертельно оскорбил и унизил ее учиненным насилием, то кто вступится за этих несчастных?

Убийство и поругание… после смерти, правда, мы уже ничего не ощущаем, но когда уничтожается сама суть внутренней человеческой природы, женская гордость, достоинство, стыдливость, душа?

Она внезапно вспомнила, как в одну из дождливых ночей на вилле Диодати, когда было так много воды вокруг и еще так много страсти между ними, он, Байрон, целуя ее грудь, теряя над собой контроль, забывшись, назвал ее вдруг именем своей сестры Августы. Она не сдержалась – дала ему пощечину. А он вдруг впал в такое состояние, что напугал ее – схватил за горло, резко повернул, вдавливая лицом в подушку и шипя ей в ухо: никогда, никогда больше не делай так, baby[6]… Не смей так со мной, моя детка… Он грубо, пылко, зло взял ее, словно портовую венецианскую девку, несмотря на ее отчаянные крики – потому что причинил ей, уже беременной на пятом месяце, боль.

Перед тем как удалиться к себе в комнату, Клер зашла в кабинет Посникова, где редко бывала, но там имелись вещи, которые сейчас влекли ее к себе. Коллекция оружия на стене, на персидском ковре. Обер-прокурор Посников собирал ее от скуки, потому как сам был человек гражданский, толстый и мирный – всю жизнь, до самой своей болезни, приковавшей его на несколько лет к инвалидному креслу.

Клер при свете луны разглядывала коллекцию. То, что она хотела заполучить, увидела сразу: маленький дорожный пистолет французской работы с инкрустированной рукояткой.

Клер сняла его с ковра, проверила – конечно, ни пуль, ни пороха. Это еще предстоит раздобыть. Пока оружие послужит ей незаряженным. У себя в комнате она достала ридикюль – что-то надо убрать, освободив место пистолету. Лорнет ей нужен. Она извлекла чернильницу и дневник. Пусть пока полежат в ящике комода.

Ее дневник раскрылся, когда она положила его на комод. Клер прочла запись от 11 февраля, сделанную ею в Москве: она коротко описывала столичные аресты, произведенные среди светских знакомых Юлии Борисовны, и глаз ее зацепился за фамилию Комаровский! Так, значит, она о нем слышала еще зимой! Ну, конечно же… толки о генерале, что был послан новым царем искать следы заговора в Первопрестольной и сочувствовавших декабристам московских либералов. Но записала она не февральские события, а анекдот, услышанный ею в одной светской гостиной, где обсуждали последние политические события.

«Про Графа К. – Павел его сначала возвысил, а потом за дерзость разжаловал из флигель-адъютантов и сослал комендантом в дальнюю крепость на границу, а там по обыкновению смотр и парад каждый день, долгая муштра. Примчался курьер в крепость – разбудил рано утром. Граф ему – вижу по лицу, что император умер. То есть он сказал более грубо – наконец-то он сдох. Ну, значит, парада сегодня не будет. Повернулся на бок и снова уснул».

Странно слышать подобные речи от человека, которому вчера здесь в Иславском во дворе помещичьего дома Юлия Борисовна в лицо кричала: «Сатрап! Душитель свобод!»

Клер вспомнила вчерашнюю сцену, что разыгралась на ее глазах. Они с Юлией сидели на веранде.

Они услышали конский топот – граф приехал лично на лошади в сопровождении своего денщика. Он спешился… Решительно направился прямо к дому, к ним, сидевшим на веранде за чаем.

А за полчаса до его приезда явился управляющий Гамбс и сообщил им, что в имение нагрянули «стражники» и четыре конных жандарма – они разговаривают с челядью, вроде кого-то ищут. Может, напали на след негодяя-насильника?

Граф Комаровский быстро взошел по ступенькам – Юлия Борисовна поднялась из-за стола. Однако они ничего не успели сказать друг другу, потому что послышались женские крики.

Через двор к крыльцу барского дома бежала, спотыкаясь, подхватив пышные юбки, полная женщина в темном платье. Шляпка, какие носили городские мещанские жены, сбилась у нее назад, открывая светлые волосы. Клер узнала в ней белошвейку, вдову унтер-офицера, скончавшегося от ран, полученных на войне с французом. Она проживала недалеко от имения и владела мастерской по пошиву белья и ночных сорочек.

За женщиной, топая сапогами, гнались трое стражников и плешивый приземистый молодец в шелковой алой рубахе и смазных сапогах. Он визгливо вопил:

– Держите ее, господа стражники! Слово и дело государево!

– Барыня! Юлия Борисовна! Спасите! Помогите! Не отдавайте им меня! – голосила белошвейка.

Стражники догнали ее, схватили за руки. Но она начала биться, кричать, вырываться.

– Что это значит? – гневно воскликнула Юлия Борисовна.

– Барыня! Спасите! Да что же это! Люди добрые, помогите мне! – кричала белошвейка истошно, отчаянно вырываясь из рук удерживавших ее стражников.

И тогда один из них – третий, в мундире унтер-офицера – внезапно со всей силой кулаком ударил ее прямо в живот.

Даже стражники такого не ожидали. Они сразу разжали хватку, и женщина рухнула на землю. Крики ее оборвались – от жестокого удара и дикой боли она лишь хватала ртом воздух… Царапала пальцами траву… Лицо ее покраснело, потом посинело, она схватилась руками за живот, скорчилась, согнулась.

Она не могла даже рыдать…

Сцена была столь омерзительной и страшной, что во дворе мигом воцарилась могильная тишина. Челядь, высыпавшая из флигеля кухни на крики – мужики, бабы, – стояли молча и смотрели на корчившуюся от боли на земле белошвейку, на стражников – солдат.

А Юлия Борисовна в упор глядела на графа Комаровского.

– Нравится ли вам сия картина, генерал? – спросила она тихо, но голос ее звенел и не сулил ничего доброго.

Комаровский спустился во двор.

– За что женщину ударил? – спросил он унтер-офицера, узнавшего его и вытянувшегося перед ним по стойке смирно.

– Ваше высокоблагородие, господин генерал, приказом начальства отряжен в Усово для задержания сына этой особы, написавшего и распространившего антигосударственный памфлет. Сын нами арестован и заключен пока в холодную.

– Арестовали в Усово. Здесь что забыли, в имении?

– Осуществляли задержание его матери для снятия допроса – свидетельских показаний. Она ж супротивничать начала нам! Вырвалась – сами вы видели. И потом она…

– Она речи поносные на священную императорскую особу кричала! Публично! – выпалил тот самый плешивый молодец в смазных сапогах.

– Какие речи? – спросил Комаровский.

– Его царское величество обозвала сусликом облезлым! – плешивый вытаращил глаза, словно и сам испугался, что повторил такое. – Я слово и дело государево сразу же кликнул! Оскорбление его царского величе…

– Браво, генерал Комаровский! Виват, граф, торжествуйте! – громко объявила Юлия Борисовна. – Может, и на антигосударственный заговор такие разговоры потянут, а? Может, еще один орден его царское величество повесит на ваш генеральский мундир за его пресечение? А вы, люди, смотрите, смотрите, что они делают и на что они способны. Стражники Корпуса внутренней стражи и их главнокомандующий!

– Барыня, они ж приказ выполняли! – обратился к ней плешивый молодец, крикнувший «Слово и дело», по сути спровоцировавший всю эту ужасную отвратительную сцену с рукоприкладством.

– А генерал Комаровский всегда исполняет приказы. Он же человек долга. – Юлия Борисовна жгла графа взглядом. – Он приговорил к казни благороднейшего и честнейшего человека и его соратников. Клер, а вы знаете, каков был приговор Высокого уголовного суда, в котором столь активное участие принял ваш спаситель граф Комаровский? – Внезапно Юлия повернулась к молчавшей потрясенной Клер, она перешла с русского языка на французский. – Уголовный суд приговорил их к четвертованию! Вы можете себе такое представить сейчас, в 1826 году?! Вы представьте себе это – и вашего спасителя, как он сидел в судилище и решал, как он выносил свой приговор!

– Суд состоял из многих членов разных сословий, мадам, не я один приговор вынес, – ответил Комаровский.

– Но вы командир Внутренней стражи, вы же не сошка. Вы столь влиятельная и важная персона в государстве. И ЧЕТВЕРТОВАНИЕ как приговор! Жестокости сего приговора испугался даже сам царь. С монаршей милостью он заменил четвертование на повешение. Такова была милость нашего доброго государя!

– Человек, о котором вы говорите, Петр Каховский, – сказал Комаровский, – он убийца. Он убил на Сенатской площади на моих глазах генерала Милорадовича – моего боевого друга.

– Боевого друга? А на какой войне вы дружили с ним? Где это вы воевали, генерал? Когда многие из тех, кого вы приговорили к лютой смерти, бились с французом на Бородино, покрыв себя славой, вы ездили по тылам – это всем известно, якобы занимались рекрутскими наборами да лошадей забирали для армии со своими стражниками, которые тоже в бой с Бонапартом не особо рвались.

Клер увидела, как генерал Комаровский изменился в лице и побледнел. Видимо, Юлия Борисовна в ярости своей ужалила его в самое больное и уязвимое место.

– Когда надо встретиться с врагом в открытом бою под градом пуль на поле брани, вашей внутренней стражи нет как нет, – продолжала безжалостно Юлия Борисовна. – Но она тут как тут, когда несчастные люди взывают о справедливости и ропщут, а вы называете это бунтом. Они тут как тут – когда вот так безнаказанно можно ударить в живот кулаком беззащитную слабую женщину! Кого вы набираете в свои войска, генерал? Таких вот ублюдков? – Юлия Борисовна вновь перешла на русский, ткнув пальцем в унтер-офицера. – Нормальные люди записываются в полк, в гвардию и служат Отечеству на поле брани. А к вам идут садисты, которые желают безнаказанно творить насилие над беззащитными мирными людьми!

– Мадам, заберите слова свои назад, – бросил Комаровский. – Они оскорбляют честь корпуса, которым я…

– Клер, полюбуйтесь на своего спасителя! Сатрап! Жестокий безжалостный сатрап! Душитель свободы! – Юлия вновь обращалась к Клер. – Не то, что мы видели сейчас – не удар женщины в живот, не варварский садистский акт оскорбляет сатрапа, а мои слова – правда глаза колет!

– Правда в том, что ваш любовник Петр Каховский – убийца, и приговорен он был к повешению за совершенное убийство, – глухо ответил Комаровский. На Клер он за все время ссоры так и не взглянул.

– Я об одном жалею – что это не вас убили на Сенатской площади, а беднягу Милорадовича, – выкрикнула Юлия. – Жаль, не вас убили, когда вы заявились туда один со шпагой, когда весь мобилизованный вами Финляндский полк отказался вам повиноваться и стрелять по своим боевым товарищам на Сенатской! Да, я хотела бы, чтобы это вас застрелил Петр, потому что, – Юлия снова перешла на французский, – такой, как вы, сатрап, способный приговорить людей к четвертованию, заслуживает смерти! Но каков поп, таков и приход. Нынешнему государю служат либо жестокие бессердечные негодяи, либо раболепные продажные подонки – такие, как ваш плешивый доносчик, который ради денег донес на мою белошвейку! Я ненавижу вашего царя, генерал, слышите?!

Хотя Юлия и крикнула это по-французски, во дворе перед домом снова повисла тягостная тишина, словно все, кто и не знал языка, почувствовали: слова произнесены очень, очень серьезные.

– Может, вы и меня ударите кулаком в живот, генерал, чтобы я замолчала? – продолжала Юлия бесстрашно. – А что? Дерзайте! Верноподданнический долг разве не обязывает вас проявить и ко мне крайние жестокие меры?

Комаровский круто повернулся и зашагал прочь, коротко кивнув унтер-офицеру и плешивому молодцу – следуйте за мной.

Юлия сама крепко стиснула руку в кулак и по своему обыкновению прижала его к губам. Стражники неловко топтались возле сидящей на земле белошвейки. Они не понимали ситуации, но тащить ее снова в острог команды ведь не последовало. Юлия приказала своему лакею поднять белошвейку и увести ее в дом. С глаз долой.

Безобразная сцена… Так об этом кромешном ужасе отзывалась впоследствии сама Юлия Борисовна, обладавшая железным, несгибаемым характером.

Сцена имела продолжение в сарае, куда денщик графа Комаровского втолкнул унтер-офицера и осведомителя.

– Ты что творишь, твою мать? – процедил Комаровский, надвигаясь на унтер-офицера, вытянувшегося перед ним во фрунт. – Тебя кто и где этому выучил – бить баб?

– Так она ж… оскорбление его величества… сусликом облезлым она его царское величество… это ж… я и пресек!

Граф Комаровский ударил его левым кулаком прямо в лицо. И унтер-офицер, впечатавшись спиной в стену, потеряв свой кивер, сполз по ней. Заскулил от боли – короткий мощный удар графа выбил ему два передних зуба.

– Барыня-то наша тоже паскудные крамольные речи сейчас вела! – встрял плешивый, видимо, желавший заступиться за избитого стражника. – Ваше сиятельство, как же это… в приказе-то четко нам сказано, что ежели крамола какая-то, меры надо сразу…

Комаровский ударил его тоже жестоко и страшно кулаком левой руки прямо в челюсть. Плешивый взвизгнул, как раненый заяц, и рухнул на колени. Комаровский пинком ноги опрокинул его на спину и наступил сапогом на грудь.

– Все, что услышал здесь сегодня в имении, – забыть и никогда не вспоминать. Ясно? К тебе это тоже относится, дуболом. – Он глянул на стонущего стражника. – Бабу пальцем не трогать. Сына ее из кутузки сегодня отпустить. Делу ход не давать. Узнаю, что языки насчет нынешнего происшествия распускаете, – тебя сквозь строй прогоню шомполами, запорю до бесчувствия, а тебе, мордофил, – он сильно нажал на грудь плешивого сапогом, – оторву то, что у тебя между ног в портках болтается.

– Вы благодарите бога оба, что его сиятельство своей левой вас сейчас по мордам-то погладило, – заметил денщик Комаровского, наблюдавший за расправой. – А ударил бы правой – и головы ваши, как гнилые арбузы, треснули бы.

– Вольдемар, напомни мне потом написать начальнику губернского управления стражи – выплатить бабе за счет средств нашего корпуса деньги – компенсацию и взять с нее подписку, чтобы тоже языком не трепала, – бросил Комаровский денщику, уже в дверях, направляясь вон. Сел на лошадь и галопом поскакал прочь, бросив поводья.

Но о происшествии в сарае Клер не знала, «безобразная сцена» так и осталась в ее памяти и восприятии чем-то столь омерзительным и жестоким, что об этом больно было даже думать, особенно примеряя все это к человеку, который спас ее от насилия, позора, а может быть, и от ужасной мучительной смерти.

Она размышляла о тех событиях и об убийстве – все переплеталось и существовало уже неотделимо одно от другого. Клер думала о том, как ей, иностранке, вести себя и что делать в таких сложных обстоятельствах русской уездной жизни. Как вдруг в дверь, постучав, заглянула горничная. Она принесла два кувшина горячей воды. Однако по ее взволнованному лицу Клер поняла…

– Что быть? – спросила она по-русски.

– Барышня… мамзель… слуги на кухне и в людской шепчутся…

Клер досадовала на свое скверное понимание русской речи на слух. Горничная явно что-то хочет ей рассказать.

– Такое дело, барышня… Мамзель Клер… было и до вас то же самое… насильничали здесь. – Горничная ткнула на Клер, потом на окно, затем «страшно» округлила глаза свои, указывая на свой живот и лобок, постучала кулаком в ладонь, словно разговаривала с глухонемой.

Клер поняла.

– Еще быть? Нападать? Раньше?

– Да! – Горничная затрясла головой. – В мае! Вы еще с барыней и детьми не приехали.

Слова «май», «барыня», «дети» и «не приехать» Клер знала.

– Май? Нападать? Кто? – Она тревожно заглядывала горничной в лицо.

– Ах, кабы знать кто!

– На кого? – поправилась Клер.

– Агаша… Агафья. На поварню хворост она носит. Хворост собирает. Лес. – Горничная снова ткнула рукой во тьму за окном. – Там, в лесу на нее. Только она, мамзель, того… немая она от рождения! – Она начала шлепать себя по губам, отрицательно вертя головой. – Ничего толком сказать нам в поварне не могла ни тогда, ни сейчас.

Клер понимала смутно. Однако смысл до нее все же дошел. Еще одна жертва изнасилования. Но она, к счастью, жива. Зовут ее Агафья и искать ее надо на здешней кухне.

Когда горничная ушла, Клер забрала кувшин с водой – сегодня она желала вымыться по-человечески в английской ванне, привести себя наконец в полный порядок.

Однако и этого было сделать не суждено. Подойдя с кувшином к двери ванной, Клер услышала сдавленный плач. Она приоткрыла дверь. В клубах пара в горячей ванне сидела Юлия Борисовна – с распущенными мокрыми светлыми волосами, как наяда. Она держала в руках миниатюру своего возлюбленного Петра Каховского.

Глухие рыдания сотрясали ее голое тело.

Потом она с силой ударила кулаком по воде, разбрызгав ее по полу.

Клер вернулась к себе и снова, как прежде, вымылась в тазу – полностью, поливая себя из кувшинов.

Затем проверила маленький пистолет в своем ридикюле. Он придал ей уверенности.

Спала она с перерывами. Проснулась с петухами и лежала, выжидая и строя план действий.

Он окончательно созрел у нее в восьмом часу утра. Клер оделась в новое черное платье без корсета из-за жары, забрала ридикюль с оружием и выскользнула из дома.

Она шла по покрытому утренней росой лугу вдоль канала и прудов прямо к Охотничьему павильону. Как ей казалось – у нее были такие важные сведения, которые просто не могли ждать.

Подходя к Охотничьему павильону, Клер замедлила шаг и оглянулась – на той стороне пруда статуя Актеона, терзаемого псами, отражалась в зеленой спокойной воде, как в зеркале. Клер приглядывалась, даже лорнет свой достала – что-то не так с этой скульптурной группой, что-то странное, а ведь она столько раз рассматривала ее вблизи. И кто воздвиг это подобие статуй парка Казерте и сам Охотничий павильон здесь, в русском дачном поместье?

Большие светлые окна павильона были открыты – Клер решительно шла по тропинке по берегу пруда к дверям. Но внезапно услышала глухие удары и скрип. Она снова остановилась – сам факт, что она, молодая женщина, ранним утром в полном одиночестве без сопровождающих идет к павильону, где остановился мужчина, по сути все еще незнакомец, хотя и спасший ей жизнь и честь… однако все же…

Но Клер никогда не была рабыней условностей. С Байроном она тоже познакомилась сама, сделав первый шаг в ситуации, когда прочие девицы просто выжидали бы и хихикали по углам. К тому же сейчас у нее были такие важные известия!

Но она все же медлила и тихонько заглянула в открытое окно.

Удар! Еще удар!

Охотничий павильон представлял собой обычное парковое сооружение, предназначенное для обедов и ужинов светского общества после веселой охоты в окрестностях. Он состоял из длинного зала с камином, расписанного по штукатурке под античный мрамор, и кухни с печью и очагом, где прислуга готовила господам ту самую дичь, которую они подстрелили на охоте. В зале прежде из мебели находился лишь длинный дубовый стол на двенадцать персон со стульями да старинные клавикорды у окна. Однако сейчас стол был сдвинут к стене. На одном его конце лежали стопкой книги и бумаги, стоял чернильный прибор. У окна помещалась походная складная кровать со свернутым серым солдатским одеялом. А у камина за выцветшими китайскими ширмами – видимо, они сохранились в павильоне с прежнего времени – появилась медная сидячая ванна. На стуле рядом с ширмой была брошена одежда – чистые рубашки и жилет. Слуга графа, тот самый Вольдемар, накрывал на дальнем свободном конце стола утренний чай.

Евграфа Комаровского Клер увидела в центре зала – обнаженный по пояс, он наносил удары кулаками в мешок с песком, подвешенный на веревке к одному из канделябров высокого сводчатого потолка. Клер видела нечто подобное в Лондоне – таким манером тренировались обычно знаменитые английские кулачные бойцы в том виде боев, что были так популярны в порту и в доках на Темзе – это называлось бокс.

С каждым могучим ударом генеральских кулаков мешок с песком раскачивался на веревке, канделябр скрипел, но держался. На спине Комаровского бугрились мышцы. Клер увидела на его теле шрамы – удары шпагой, след от пули на плече и на рельефном торсе большой плохо заживший след ранения.

Денщик Вольдемар, накрывая завтрак для графа, недовольно зудел:

– И долго мы еще здесь пробудем, ваше сиятельство? Право слово, прямо как басурмане на биваке в сей дыре. Это и домом-то нельзя нормальным назвать. Что же это такое? Поселились вы здесь – разве это по вашему положению, по чину вашему, по знатности?

– Отстань ты от меня, надоел. – Евграф Комаровский нанес град ударов по мешку с песком. – Мне здесь нравится.

– Ехали домой мы в орловское ваше имение так славно в дорожной карете, – пел Вольдемар. – Семья-то вас небось давно заждалась, эвон когда вы из Петербурга-то написали, что едете. И супруга ваша, Лизавета Егоровна, наверное, все глаза проглядела! И ни строчки вы ей не написали о причине столь долгой задержки. Почти неделю уж сидим на этих развалинах, точно филины библейские… А переехали бы в Зубалово, а? Ваше сиятельство? Уж как там, в Зубалове-то хорошо, привольно – дом целый помещичий снять можно, уж если задержаться вам тут так необходимо.

– Зубалово гораздо дальше от… Вообще это не твое дело, дурак. Чаю мне налей лучше горячего. И полотенце намочи обтереться.

– Так о вас же беспокоюсь! О вас душа моя болит, ваше сиятельство! Мин херц! – Вольдемар, щуплый блондин лет тридцати, в бархатном ливрейном камзоле, что был ему велик и длинен, всплеснул руками. – Как вы есть не только барин мой, но и точно отец мне родной с тех самых пор, как вызволили меня из острога, где сидел я по глупости юных лет своих и несчастливой фортуне, так я неустанно пекусь о вашем здоровье и благополучии! Сыро здесь, и комары докучают вечерами. А в Зубалове-то такая красота… комфорт, диваны шелковые!

– Убийство кровавое в сих местах совершено, а не в Зубалове. – Комаровский боксировал с мешком с песком все яростнее. – И на барышню, девицу юную, здесь напали. В барском доме только женщины, прислуга ненадежна, труслива, а Гамбс – не военный человек, он ученый, к тому же пожилой… Если что опять, то… Защиты ей… им никакой, если переедем отсюда.

– Они барышня – иностранка, гувернантка, только уж далеко не девица – я у прислуги узнал, у нее дитя было прижито от знаменитого на всю Европу стихотворца, лорда английского…

– Заткнись. – Евграф Комаровский круто повернулся к денщику. – Ты чего язык распускаешь? Сплетни собирать опять побежал? Твое какое дело? Ну-ка камзол долой, иди сюда ко мне – чему я тебя учил, вспомним сейчас. В стойку вставай боевую. Англичане это спаррингом называют – бой учебный. Кому сказал – живо давай! А то тебя соплей перешибешь.

– Я и так весь вами избитый, как сей мешок! – взвыл Вольдемар. – Спарринг этот ваш, будь он неладен, вы силу-то свою соизмеряйте хоть немного, ваше сиятельство. А то так ведь и убить недолго верного слугу, который единственно только о вашем благополучии денно и нощно тревожится! Кто записочку в случае чего – ей… англичаночке от вас… дело-то житейское… так я ласточкой с весточкой полечу!

Клер за окном смысла всей их беседы не поняла – уловила лишь, что денщик о чем-то горячо просит своего господина, а тот отмахивается от него, словно медведь от надоевшей мухи. В облике Комаровского – при всей его военной выправке и грозном изяществе движений в ходе тренировки – было что-то медвежье. Клер поразилась его атлетическому телосложению – словно античная статуя Марса ожила.

Под потолком павильона по сухой штукатурке неизвестным художником были намалеваны сцены охоты, а над камином – картины античного сюжета об охотнике Актеоне. На левой фреске он мчался стремглав от собак, на голове его вырастали рога. На правой собаки уже повалили его на траву – вместо человеческой головы у него была уже оленья, рогатая, а собаки рвали его тело, впивались клыками в горло.

Клер ощутила противный холодок внутри – от фресок ли жутковатых, или от того, что она осмелилась предпринять, заявившись сюда одна без приглашения, – к нему. К этому русскому!

– Sorry me! Good morning![7] – громко известила она их о своем присутствии.

Денщик Вольдемар распахнул дверь павильона, вытаращился. Евграф Комаровский увидел ее – она потом часто вспоминала выражение его сумрачного лица, которое словно… или то были лучи солнца, сверкнувшие в его глазах?

– Вы? Мадемуазель? Вольдемар, проси нашу гостью войти. Я сейчас… в один момент. – Комаровский скрылся за китайской ширмой, спешно одеваясь. – Вольдемар, не стой столбом, проси мадемуазель пожаловать… морс малиновый налей нашей гостье… угости, пока я… Мадемуазель Клер, выпейте малинового оршада.

Русский, английский – все вперемешку. Вольдемар сделал церемонный жест – прошу, заходите в павильон.

Но Клер благоразумно осталась снаружи.

– Ваша светло… Евграф Федоттчч, у меня очень важные новости, поэтому я и пришла, – оповестила она его.

Комаровский возник в проеме двери – в белой рубашке, черном жилете, галстук черный повязан наспех, свободно, редингот свой он держал в руках. Смотрел на Клер так, словно вообще видел не ее, а светлый призрак, дух лесной.

Она сбивчиво начала рассказывать о том, что узнала вчера вечером – о еще одной жертве изнасилования, которую надо искать на барской кухне.

– Да, это очень важная новость. Да, конечно, спасибо… я тоже узнал вчера, что были и другие. – Комаровский кивнул.

– Осмотр тел вчера вам что-то прояснил?

Он рассказал ей лаконично – обозначил главные детали, без ужасающих натуралистичных подробностей.

– Я хотел вам написать сейчас… утром, прислать записку. Мадемуазель Клер, вы пришли одна, надо было хотя бы лакея с собой взять. Потому что небезопасно гулять, раз в окрестностях бродит жестокий убийца.

Клер раскрыла свой ридикюль и молча достала маленький французский пистолет. Показала ему.

– Это меняет дело, конечно. Вы вооружились. Похвально. – Он смотрел на нее с высоты своего роста. – Умеете стрелять из пистолета?

– Умею.

– Смею спросить, кто вас учил стрельбе?

– Байрон. Когда мы были в Швейцарии. Он многому меня научил в мои шестнадцать лет.

– Ясно. Смею еще спросить вас – вы постоянно в черном. Вы носите траур по лорду Байрону, умершему в Миссолонгах?

– Нет. Я ношу траур по своей дочери Аллегре. Она умерла четыре года назад в Равенне, пяти лет от роду.

– Я сам отец. – Комаровский, казалось, смутился или смягчился – выражение лица его вновь изменилось. – У меня умерли сыновья младенцами… и дочка умерла от грудной простуды. Я знаю, что это такое, какая душевная мука, когда они, малыши, уходят от нас… пусть и на небеса.

Клер глянула на него. Но ничего не сказала.

– Все эти дни, мадемуазель Клер, я волновался о вашем самочувствии и хотел…

– Узнать подробности нападения на меня в беседке в целях дознания и розыска?

– Да. Вы в силах говорить на эту тему?

– Человек, который на меня напал, убил Аглаю и всю ее семью, – сказала Клер Клермонт. – Это произошло потому, что со мной у него не вышло. Это из-за меня все они погибли, потому что…

– Нет никакой вашей вины, выбросьте это из головы, идемте. – Евграф Комаровский повел ее от павильона. Обернулся к денщику и сделал ему такой жест рукой – два пальца. Клер не поняла его смысла. Денщик Вольдемар заморгал и затряс головой – мол, понял, будет сделано.

Они шли по берегу пруда, показались канал и каменный мост. Комаровский осторожно расспрашивал ее о событиях того вечера. И Клер рассказывала ему, стараясь не упустить ни одной детали. Хотя что она видела? Ничего, никого… Птичку малиновку…

– Я наутро все у беседки осмотрел, – произнес Комаровский. – Там жидкая прибрежная грязь – следы были, но они нечеткие, не читаемые на земле, просто видно, что была борьба – вырванная трава с корнем, сломанные ветки кустов, сорванные листья.

– А вы его в тот вечер не видели?

– Нет. Когда я плыл к берегу, услышав ваши крики, напавший заметил меня первым. Он бросился бежать. Кусты трещали – это я слышал. Я подумал, что вы ранены и… я только об этом думал в тот момент.

– А ваши люди – денщик и кучер?

– Они не успели даже с моста спуститься. – Евграф Комаровский глядел на нее, он понимал, о чем конкретно она его спрашивает – что ее так гнетет и тревожит. – Они вообще ничего не видели. Я забрал вас оттуда – вы были без чувств, понес вас на мост к карете.

Клер вздохнула – у нее словно камень с души свалился. Мысль о том, что ее в ужасном, расхристанном, непотребном виде с задранными юбками видел только он один, этот человек, не была столь убийственной и стыдной, как прежние ее великие опасения.

Они дошли до барского дома.

– Вы сказали, что жертву насилия зовут Агафья? – Комаровский вернулся к делу, за которым они явились сюда. – Я получил сведения лишь, что она дворовая вашей подруги – имени мне ее не назвали. Еще мне сказали, что она немая. Давайте сначала завернем в людскую, расспросим там – если ее в усадьбе сейчас нет, мы за ней пошлем и разыщем ее.

И они направились к отдельно стоящему флигелю, где располагались поварня и людская усадьбы Иславское.

В людской, куда они зашли, Клер даже растерялась. В помещении, набитом прислугой, царил веселый лихорадочный содом, где все существовало словно в едином измерении: здесь месили тесто в кадках, терли хрен, хрустели солеными огурцами и квашеной капустой, зачерпывая ее в бочках в сенях, спали вповалку на полу в углах на рогоже и на широких лавках, били мух на чистой выскобленной столешнице, закусывали кашей, хлебали щи, играли в орлянку и даже в жмурки и, никого не стесняясь, тискали сенных девок, шаря пятерней в пышных пазухах домотканых длинных крестьянских рубах. Здесь чесали пузо, чихали от нюхательного табака, пудрили парики – это делали молодые комнатные лакеи-щеголи, пришивали пуговицы, латали портки, пили спитой чай из барского самовара и делали еще тысячу разных дел – живя на народе, буйной ватагой.

Но вся эта пестрая жизнь мгновенно угасла, едва лишь генерал Комаровский зашел в людскую. Все уставились на него, встали. Воцарилось гробовое молчание. И Клер Клермонт, англичанка, иностранка, внезапно поняла, как же народ русский не любит командира Корпуса внутренней стражи. Народ не принимал генерала и сановника Евграфа Комаровского, полностью отторгая его от себя, вычеркивая его из своей простой жизни, что била до его появления в людской бурным ключом.

Клер ощутила, что и на нее словно темная тень легло сейчас это полное неприятие и отторжение генерала Комаровского от русского социума. И не гневные обличительные речи Юлии Борисовны были тому виной, и даже не подлый и жестокий удар женщины в живот офицером стражи – дело заключалось в чем-то гораздо более глубоком и серьезном.

Лицо Комаровского было холодно и бесстрастно, когда он обратился к слугам.

– Где дворовая Агафья, немая от рождения? И что вам известно о нападении на нее в мае сего года и учиненном над ней насилии?

Народ в людской молчал. Смотрели в пол, отводили глаза, хмурились.

Ответил им старик-повар, сухо сказал, что Агафья здесь, на задворках – чистит медную посуду песком и кирпичом, шпарит уксусом. Что хворост в лесу она более с тех самых пор не собирает, да и никто из баб туда не ходит: боятся. А в людскую они Агафью не пускают по причине тяжелого духа и вшей, что гуляют по ней табунами.

– Она немая от рождения, как я слышал, – сказал Комаровский. – И вроде как вам всем ничего не рассказала. А как же вы узнали, что ее изнасиловали?

– Ее пастушки нашли на опушке леса, – ответил старик-повар, – валялась она в траве, как скошенный сноп – рубище все ее было в клочья на спине изорвано, как мальцы-пастушата сказали, избил ее всю блудодей, насильник и шею ей свернул.

– Шею свернул? – Комаровский опешил. – Но она же…

– Живая она, сами увидите. Бабы – народ живучий. – Старик-повар насупил мохнатые брови. – Что же это вы, ваше сиятельство, избавите нас от сего лютого злодея и душегуба али как?

Комаровский не ответил повару, повернулся и пропустил притихшую Клер вперед, покидая негостеприимную людскую. Пока они огибали кухню, он кратко перевел ей слова повара.

Немую Агафью они увидели среди луж у колодца возле корыта с песком и тертым кирпичом и кипящего на треноге котла с водой. Рядом с колодцем располагалась уборная – теплая, зимняя, которой слуги поместья пользовались только с декабря по апрель. Выстроили ее по проекту Гамбса и приказу Юлии Борисовны, щепетильной в вопросах современной гигиены. Из открытой двери отхожего места с дощатыми стульчаками воняло негашеной известью.

Но вонь немую Агафью не смущала – и немудрено, от нее самой за версту несло так, что Клер едва нос не зажала, и лишь английская привычка держать себя, словно ничего такого и не происходит, выручила ее.

От немой они так ничего и не добились. Клер подумала, сколь неразборчив насильник в своих инстинктах, если позарился на такое несчастное существо – грязное, немытое, неполного разума, неопределенно какого возраста. Вокруг шеи Агафьи были намотаны тряпки, словно шарф, и это было странным в жару. Когда Комаровский спрашивал ее о том, что с ней случилось в мае, она лишь таращила глаза и сипела. Комаровский оступился от расспросов и послал за управляющим Гамбсом.

Когда тот явился, попросил осмотреть несчастную. Гамбс начал уговаривать женщину снять тряпки, намотанные вокруг шеи, но немая отталкивала его руки от себя. Тогда Клер решила ему помочь – она тоже тихонько, ласково начала уговаривать беднягу и даже напевать вполголоса старую английскую песенку о милой Мэри Джейн, английской розе. Протянула руки свои к грязным тряпкам и начала осторожно разматывать и снимать их.

Когда тряпки упали, они увидели огромную синюшную опухоль на шее Агафьи под подбородком. Гамбс, шепча свое любимое «о майн готт!», начал осматривать шею и сказал, что у женщины сломана подъязычная кость и повреждена гортань.

Клер обратилась к Агафье – схватила себя ладонью за горло, запрокидывая голову, а затем, как та горничная вчера, постучала кулаком по своей ладони, показывая на живот и ноги немой. Немая заскулила, заплакала, закивала.

– Это напавший ее изувечил, – уверенно заявила Клер по-немецки из-за Гамбса. – Гортань… Но она же и так немая! Зачем он это сделал?

– В имении всем известно, что она немая, никому ничего не расскажет. Но напавший, судя по всему, этого не знал. Возможно, она видела его или что-то такое, что могло на него указать. Поэтому он пытался ее задушить. Он не из Иславского, из других мест, – ответил Комаровский. – Я тут думал, не из мужиков ли кто, из крестьян или из дворовых сие вершит…

– Нет. – Клер покачала головой. – Когда он повалил меня на землю у беседки, он наступил мне на шею и потом на спину. Он был в сапогах или ботинках. А крестьяне здешние, как я знаю, ходят с весны либо босые, либо в таких плетеных… тапочках…

– Лапти из лыка. – Комаровский смотрел на нее. – Христофор Бонифатьевич, прикажите немую отвезти к лекарю в Одинцово – за мой счет. Я оплачу все лечение и ежели хирургию какую ей надо будет сделать срочно на горле.

Гамбс кивнул:

– Спасибо, сделаю не откладывая.

– С мая она бродит с такими ранами в сгнивших прелых тряпках, – сказал Комаровский Клер, – а никому из слуг и дела нет. Плевать на ее мучения, благо она рассказать о них словами не может. Запах от нее – так они даже в дом ее не пускают к себе. Брезгуют. Колупайся как хочешь. Дворовые холопы – люди жестокие друг к другу и равнодушные. Им только барская милость мила да выгодна. И подруга ваша, барыня Юлия Борисовна, людьми своими в имении не особо интересуется, как они живут, чем болеют. Хотя обожает заявлять, что знает, чем живет «наш добрый народ».

Граф произнес это с сарказмом. Клер ему ничего не ответила. Они оставили Гамбса с немой, а сами вернулись к людской. В воротах имения увидели денщика Вольдемара – он приехал на своей пузатой низенькой кляче, однако в поводу вел двух гладких оседланных лошадей. Причем одна лошадь была с дамским седлом! Забрал их для графа на постоялом дворе.

– Вторая жертва – молодая крестьянка из деревни Жуковка. В июле на нее напали, как я узнал, – объявил Комаровский и словно приказал. – Туда мы с вами, мадемуазель Клер, сейчас и отправимся. Но путь неблизкий, Жуковка – это владения ваших соседей Черветинских, у которых я и снял свое скромное жилище у пруда. Они знакомы вам?

Клер вспомнила, что оба брата Черветинских – старший Павел и младший Гедимин – приезжали с визитом к Юлии, когда они только переехали в Иславское из Москвы, и присутствовали на музыкальном вечере, где Клер пела обществу соседей. Там были все окрестные помещики. Но братьев Черветинских Клер выделила особо – Гедимина из-за его редкой удивительной красоты и сплетен о том, что он является потенциальным женихом очень богатой невесты, за которую в приданое дают и Ново-Огарево, и Кольчугино. Правда, невеста пока еще не вошла в брачный возраст. А брата его старшего Павла вследствие того, что… ох, бедняга! Клер вздохнула. Их отца, старого барина Антония Черветинского, она не видела и не знала, он не покидал пределов имения, будучи серьезно больным.

Все это она рассказала Комаровскому, пока тот осматривал придирчиво, как оседланы лошади и надежно ли дамское седло.

– Мадемуазель Клер, вы умеете ездить верхом? – спросил он, выслушав ее чисто женский монолог про соседей-помещиков.

– Умею.

– И снова смею спросить, кто вас учил верховой езде?

– Горди… Байрон.

– Это очаровательно. По слухам, он был отменный наездник.

Клер вспомнила, как Байрон учил ее верховой езде…

На вилле Диодати.

И до этого, еще в Англии.

Но по-настоящему она выучилась ездить на лошади в Италии, когда готовила похищение своей ненаглядной маленькой Аллегры из монастыря. Со дня смерти дочери она на лошадь больше не садилась.

Однако сейчас храбро погладила гриву гнедой сонной кобылы, примеряясь, как бы ловчее и грациознее вспорхнуть в дамское седло. Комаровский снял по случаю дневного зноя свой серый редингот. Он был без перчаток – отстегнул запонку, натянул манжет на кисть и в таком виде – закрытой – протянул ей свою руку, подсаживая в седло. Клер оперлась на его руку. Он сел на свою лошадь, бросил поводья.

– Вы давно не катались, я вижу, – произнес он. – Вы освоитесь, потом возьмете поводья, лошадь очень тихая, не беспокойтесь. Я ее сам пока поведу в поводу.

Клер решила, что надо им по дороге обсудить что-то, кроме «верховой езды».

– Вы прекрасно говорите по-английски, Евграф Федоттчч. Где вы научились, смею вас спросить?

– В Лондоне. – Он обернулся живо. – Два года прожил в сем славном городе, будучи дипкурьером Коллегии иностранных дел в младых моих годах. Английский решил учить не по книжкам – поселился в одной прекрасной семье на полном пансионе у честной вдовы – жила она в Сохо с двумя очаровательными дочерьми. И они все учили меня английскому языку.

Он улыбался уголком рта. И мальчишеская улыбка освещала его твердое лицо.

– Вы и боксом увлекаетесь.

– Там же, в Лондоне, постигал правила и приемы бокса. Ходили мы всей нашей веселой компанией – с князем Репниным, графом Бобринским и капитаном, ныне адмиралом Сенявиным, на бои между Джексоном и Рейном. Вы тогда, мадемуазель, и не родились еще. А поединки были знатные, ставки взлетали до небес. Я боксера Рейна себе в учителя нанял, для спарринга. Жестокий он был учитель, но дельный профессионал. Полезная штука бокс – человеку моей профессии всегда пригодиться может. Лорд Байрон, как я в газетах читал, тоже боксировал?

– Да, он боксировал с армейскими офицерами.

– Вас он на свои поединки приглашал?

– Нет, никогда.

– Хотел бы я встретиться с ним на ринге. Я бы вас пригласил. Вы бы делали свои собственные ставки. На нас.

– Это невозможно. Байрон мертв.

Пауза… И она все длилась…

– А я в Лондоне была только в раннем детстве, а затем приехала поступать в оперный театр певицей. – Клер выпрямилась в седле, искоса глянула на спутника. – В пятнадцать лет хотела покорить сцену. Вы бывали в лондонских театрах, Евграф Федоттчч?

– Во всех. И в Ковент-Гардене, где тогда пускали только в шелковых белых чулках и пудреных париках. Я и суд Олд-Бейли посещал из чистого интереса к уголовному процессу. Слушал разбирательства судебные, оглашение приговора. Вешали там преступников – за убийства, за отравления, за фальшивомонетничество. Вздергивали на виселицу. А у нас четверть века при государе моем прежнем Александре Первом, при котором состоял я в качестве генерал-адъютанта, смертная казнь вообще не применялась. Это так – к слову, чтобы вы знали… Чего бы вам ваша гневная подруга Юлия Борисовна ни рассказывала.

Клер поняла – и эту тему лучше оставить, разговор никак не клеился. Она решила прибегнуть к лести.

– Генерал-адъютант – это ведь как правая рука и личный телохранитель? Вы грудью своего государя везде защищали – и от пуль тоже? Закрывали собой? А скажите…

– Может, когда-нибудь и расскажу вам. – Он указал на деревеньку Жуковку, открывшуюся им с поворота дороги. – Но мы уже приехали. Дела впереди важные.

Жуковка словно вымерла – на кривых грязных улицах под палящим полуденным солнцем никого. Во дворах у завалившихся избенок стонут в лопухах куры, распластавшись крыльями в траве. Редко пробежит шелудивая собака с обрывком веревки на шее, сорвавшаяся с привязи.

– Страда началась, все в поле, – заметил Комаровский. – Спросить бы у кого про крестьянку Дарью Чичину и ее семейство.

Они с трудом разыскали во всей опустевшей Жуковке дряхлую старуху с клюкой, и та, шамкая, поведала им, что Чичины – сам большой и женка, а также сын их и невестка с малым дитем – в поле на дальних выселках: до березовой рощи ехать и потом повернуть в сторону Раздоров.

Туда они и отправились немедля – минуя поля, засеянные пшеницей и рожью, по которым редкими точками ползали жницы с серпами и мужики-косцы.

Жертва вторая, Дарья Чичина, оказалась молодой матерью – жницы послали их на край поля, где стояли телеги и были сооружены легкие шалаши из веток и коры как защита и от палящего солнца, и от дождя и ночной росы. Под присмотром свекрови Дарья кормила грудью ребенка, которому, на взгляд Клер, не было еще и полутора месяцев. Ребенок сосал материнскую грудь жадно. Клер вспомнила, как она первые два месяца кормила Аллегру сама, какое это было удивительное чувство, когда девочка, наевшись, утыкалась личиком в ее грудь и сразу засыпала – крохотный теплый комочек, сытый и нежный.

Как только Комаровский начал задавать молодой крестьянке вопросы о нападении, она прижала ребенка к груди и словно окаменела. С мужчиной – тем более барином, важным господином, она говорить об этом не желала – и не только стыд жгучий был тому виной. Клер решила вмешаться.

– Нападать на меня, – она ткнула себя в грудь. – Тоже нападать. Шесть дней назад. Как на тебя. Я не видеть кто. А ты видеть? Скажи. Пожалуйста. Скажи мне! А то нападать другие тоже и убивать!

Дарья Чичина еще крепче прижала ребенка к себе. Ее свекровь смотрела на нее недобро.

– Ты видеть кто? – повторила Клер пылко.

– Нет, ваша милость. Не видела. Он сзади…

– И мне назад. Бить меня. – Клер указала на свой синяк на виске и ссадины на лбу. – Ты видеть? Он бить меня. А у тебя как все быть? Скажи! Пожалуйста! Скажи мне правда!

– Мы на покосе… косили… сморило меня. – Дарья глянула на палящее солнце. – Жарко было, а я ведь родила всего два дня как тогда.

– Ты родить? Только родить? – Клер была потрясена. Она вспомнила свои роды, хотя они были и не тяжелыми, и не долгими – в семнадцать-то лет! Но она с постели не могла встать неделю, а потом еще столько же еле ходила по дому. Аллегру ей приносила ее сводная сестра Мэри, жена Шелли. – Ты родить и работать? Поле?!

– Покос же, – Дарья глянула на свекровь. – Барские мы тягловые, барщина… Трава стояла богатая, мы косили, а меня сморило. Упала я без памяти… Муж веток натыкал, плат надо мной растянул – когда я в себя приду, ждать им со свекром недосуг. И пошли дальше косить. Я долго лежала. Дитя заплакало, я опомнилась, поднялась, села, стала кормить дитя. Тут он на меня и набросился – сзади.

– А где вы косили? – спросил Комаровский, который слушал очень внимательно. – В каком месте?

– Заливные луга под горой, где кладбище старое с часовней.

– Но это же поле, открытое место, – заметил Комаровский. – Вокруг ни кустов, ни леса. И родичи твои косили луг – как же насильник к тебе незаметно подобрался? Так что никто его даже не увидел?

– Наши косили уже далеко, с пригорка в лощину спустились. А трава высокая была, богатая на покосе. Трава колыхалась вокруг от ветра… Может, в траве он ко мне подобрался… как зверь дикий. Или глаза отвел.

– И что дальше случилось?

– Снасильничал меня. Лицом наземь повалил, прижал. По голове бил, как барышню, как ее милость… чтоб я караул не кричала. Я землю грызла.

– А ребенок? – спросила Клер тревожно. – Он ребенок не трогать?

– Нет.

– Ты должна хоть что-то помнить, – не отступал Комаровский. – Скажи нам, не скрывай ничего.

– Не помню я ничего. Я как в яму черную провалилась. – Юная мать укачивала дитя, которое начало тихонько хныкать. – Не убил меня… снасильничал, но не убил. И дитя не убил. С собой не забрал, не утащил… туда, к себе в темень… Благодарить я его должна.

Клер насторожилась. О чем она говорит, эта юная мать? Как странно…

– Благодарна, что не убил тебя? – Комаровский покачал головой. – Хоть что-то вспомни – голос, руки его… запах… что он конкретно с тобой делал?

– Ничего я не помню, барин! – со слезами в голосе воскликнула Дарья Чичина, и дитя ее от ее отчаянного вопля тоже закричало, заплакало громко. – Что вы душу мне бередите?! Я уж и так… я в колодец хотела кинуться… В семье-то чужой с таким жить… опоганена я… и муж опоганенной меня зрит… Как жить дальше? Только на кого я дочку свою оставлю? Помрет она без матери. А так хоть в колодец, хоть на косе удавиться, все едино мне с тех пор!

– Ребенок твой! – Клер схватила ее за руку. – Ты – нет. Не думать. Не думать, не сметь! Ты мать! Ты кормить, растить дочь.

– Когда на тебя напали? Давно это было? – задал свой последний вопрос Евграф Комаровский.

– Первая неделя с Петрова дня. Покос.

– Начало июля, – сказал Комаровский Клер, когда они вернулись к лошадям, привязанным на опушке березовой рощи. – На немую напали в мае, на вас шесть дней назад, в конце июля, за три недели до того напали на кормящую мать. Есть еще одна жертва. Четвертая.

– Еще одна? – Клер отчего-то сильно испугалась.

– Как мне донесли, напали на нее тоже в июле. И кладбище старое там упоминалось. Любопытно… топография места… Мадемуазель Клер, наше путешествие вас не утомило? Вы не устали? Если отправимся прямо сейчас… Надо поскорее и с той бабой… то есть жертвой насилия поговорить.

– Я не устала. А куда надо ехать?

– Местечко такое здесь, в этих благословенных местах – Барвиха, – сказал Евграф Комаровский, подсаживая Клер в ее дамское седло. – Почтовая станция и трактир с нумерами для проезжающих господ офицеров и лиц гражданского состояния. Там следы четвертой жертвы и предстоит нам с вами разыскать.

Почтовая станция и трактир с «нумерами» в Барвихе, которую люд окрестный чаще называл Оборвихой, слыл местом бойким, куда сходились все торные пути-дороги. Клер и Евграф Комаровский приехали туда, когда солнце сильно клонилось к закату. Весь путь они проделали по солнцепеку, от которого Клер страдала молча, не желая, чтобы русский генерал, который ездил на лошади как бог и словно и не замечал палящих лучей, слушал ее нытье насчет жары, духоты, пыли и докучливых мух.

В трактире, полном господ офицеров, чиновников и путешествующих помещиков, Комаровский сразу потребовал лучший отдельный кабинет, приказал подать обессиленной Клер холодного, с погреба, морса или взвара, а сам переговорил с трактирщиком о некой Скобеихе. Клер лишь диву давалась – отчего он, расспрашивая барвихинского трактирщика, вставляет английские словечки – blood и bloody[8]. Трактирщик прикрывал рот рукой, корчил рожи, покорнейше прося его сиятельство подождать чуток, так как Скобеиха сейчас в «нумере» у проезжего жандармского полковника, который не велел их беспокоить.

– Сразу потом эту шалаву grenadier сюда ко мне, – приказал Комаровский. – А пока подай нам полный обед – ухи налимьей и расстегаев. А мадемуазель еще холодного взвара малинового. Ну и мне тоже тащи со льдом.

Слова шалава grenadier Клер в русском обиходе слышала – так называли женщин легкого поведения, продававших себя за деньги.

– Подождем, а пока пообедаем, вы проголодались, мадемуазель Клер? – спросил Евграф Комаровский, когда ловкие трактирные половые начали ставить на обеденный стол блюда и супницу с дымящейся ухой.

Клер, измученная жарой, решила, что и куска не в силах проглотить, однако, почувствовав аромат свежей ухи, она вдруг поняла, что голодна как волк. Комаровский налил ей щедро из кувшина малинового взвара. И себе тоже.

Опять малина! Надо же…

– Вы любите сладкое, Евграф Федоттчч? – не удержалась она.

– С детства. Не баловали меня в детстве сладким. – Он пил малиновый взвар и смотрел на нее, сидящую напротив за большим круглым столом. – Я в Петербурге родился на Песках и матушку потерял восьмимесячным. А отца на восьмом году. Так что круглый сирота остался в мире. Некий благодетель пристроил меня в знаменитый французский пансион для сирот, где все было как в Версале в смысле политеса и этикета, а мы, воспитанники, и русской речи не слышали – говорили только на французском и немецком. Было у нас там два отделения, два факультета: Факультет сирот оборванцев – ФСО и Факультет сирот богатых – ФСБ. Меня, конечно, в первый записали, и не было дня в пансионе, когда бы меня бедностью моей не попрекали. Так что кроме языков и философии, латыни и математики, занимался я усиленно фехтованием на шпагах и… дрался, конечно, отпор давал. Такой был буян. Чуть что я batter an visage comme un tambour[9] – как у нас говорят, бил в морду как в бубен. Наказывали меня за драки, но я не сдавался. Одевали нас в пансионе в красивую форму, учили, как носить мундир. А кормили скудно. Так что кроме взвара ягодного летом я ничего из сладостей и не пробовал, малиновый взвар мне амброзией казался.

– И нам с Мэри, моей сводной сестрой, в детстве сладкого не давали, – призналась Клер. – Отчим Уильям Годвин[10] считал, что сладкое изнеживает, портит детей, а характер стойкий надо вырабатывать с детства. Я дочку зато сладким закармливала, пока она жила со мной, у меня.

– Уильям Годвин – философ, писатель, я читал его труды, памфлеты, хотя во многом с ним и не согласен.

– Он вырастил меня. – Клер допила малиновый взвар. – Его я считаю своим отцом. Я ведь бастард. Незаконнорожденная.

Евграф Комаровский смотрел на нее.

– Отчим долгое время был единственным моим учителем и авторитетом по жизни. А потом я поменяла взгляды, обрела нового наставника.

– Лорда Байрона?

– Да, его.

– Это правда, что он не выносил, когда женщина ест с ним за одним столом? Что женщины питались при нем украдкой на кухне вместе с прислугой?

– Нет. – Щеки Клер покрыл пунцовый румянец. – Мы с Мэри на вилле Диодати никогда не допустили бы подобного обращения с собой. И Шелли не позволил бы. Байрон это знал. Нас это не касалось. А над той итальянкой… Гвиччиолли он именно так издевался.

– Попробуйте уху, мадемуазель Клер. – Евграф Комаровский собственноручно налил ей в тарелку два половника янтарной ухи из супницы. – Ай да уха!

И они ели уху. Ничего вкуснее Клер не пробовала раньше – так ей казалось. И еще она думала: этот русский генерал, граф, аристократ с его загадочной противоречивой натурой, грубоватым шармом, бесстрашием и отменными манерами за такое короткое время стал для нее человеком, с которым она чувствовала себя так спокойно, так уверенно… Полностью защищенной, словно за каменной стеной… Комаровскому на третий фактически день их знакомства можно было сказать, не стыдясь, даже такую вещь, что она – бастард, хотя это не являлось секретом. Об этом писали все европейские газеты, разбирая по косточкам ее роман и последующую вражду с лордом Байроном. Она вдруг вспомнила, как в Швейцарии, катаясь верхом по горам, они с Байроном были застигнуты дождем и укрылись в маленькой горной таверне. И тоже сидели за столом при свечах. Байрон пил итальянское вино из плетеной бутыли и все твердил, что она со своими темными, как ночь, волосами и глазами, сверкающими, как звезды, напоминает ему героиню его поэмы – Медору. Чудо для поэта встретить наяву ту, о ком грезил, сочиняя стихи, говорил он, и сам был так красив в тот момент.

Байрон и сейчас незримо сидел третьим за их накрытым столом. И смотрел на нее с вызовом.

– Мужские причуды, как у лорда Байрона в отношении женщин, не столь уж редки. – Клер бросила собственный вызов Комаровскому. – И жестокое обращение, унижение не редкость. Мы с вами сейчас это наблюдаем здесь. Насилие над женщинами, убийство их. И даже то, что ваши помещики могут выгнать на работу в поле только что родившую мать, здоровье которой так слабо, разве это не издевательство над женской природой? Я у вас слышала поговорку: курица не птица, баба не человек.

Неизвестно, куда бы они зашли в своей беседе, но на пороге появился трактирщик. Он привел низенькую бойкую женщину с фальшивыми буклями и лицом, вымазанным белилами, не скрывавшими, что лицо ее конопато, словно сорочье яйцо. Это и была «этуаль» барвихинских «нумеров» Скобеиха.

Облаченная в розовый атлас по гипертрофированной моде уходящего, но столь популярного еще в глубинке Биденмайера, говорящая с сильным простонародным акцентом, Скобеиха, несмотря на свой зрелый возраст, все еще имела клиентов. И даже ее пагубное пристрастие к выпивке мужчин, алчущих скоротечных любовных восторгов на проезжей дороге, от нее не отвращало.

– Барин хороший, я по пяти рублей за час беру, я не дешевка подзаборная, я дама публичная, – объявила она сразу и уставилась на Клер. – Тю! Да тут еще одна уже – что-то не знаю ее, вроде не из наших оборвих… Ты че сюда заявилась, стерва? Тут наша вотчина, а ты пошла прочь, а то я те покажу, как мужиков у нас оборвихинских отбивать, которые при деньгах и рубли плотят…

Клер мало что поняла из ее злобной шепелявой скороговорки. А Комаровский бросил:

– Заткнись. Сядь. Ты по причине розыска и дознания сюда позвана – как жертва учиненного над тобой неизвестным насилия в июле сего года. Отвечай на наши вопросы кратко и вежливо. Помни, кто перед тобой. А то прикажу выдрать тебя на конюшне, чтобы ты не забывалась и не грубила благородной госпоже.

– Меня там снасильничали, и вы, барин, выпороть грозитесь. – Скобеиха уселась на стул, положила ногу на ногу. – Куда уж бедной мне податься? Я про тот случай и не сказала бы никому, это селяне-дурики меня под кустом нашли у проезжей дороги. Решили, что убили меня, поэтому и шум подняли на весь уезд.

– Тебя не убили, а изнасиловали. Кто?

– А я почем знаю? – Скобеиха пожала плечами. – Не помню я ничего, барин. Память у меня с перепугу отшибло.

– Ты и за такое деньги берешь тоже? – Комаровский достал из кармана жилета золотой и бросил его Скобеихе. – За деньги расскажешь нам?

Она поймала золотой на лету – профессиональным жестом шлюхи.

– Я ж гулящая, продажная, – заявила она бесстыдно. – Все мне глаза колют, попрекают, а мне и стыдиться уж надоело. Так всем и говорю – продажная я баба. Если что – деньги вперед. А все остальное опосля.

– Рассказывай, как, что было с тобой, – потребовал Комаровский. – Мадемуазель Клер, я вам все переведу.

– Ничего бы не случилось, если бы тот хмырь не выкинул меня из своего тарантаса посередь проезжей дороги. И чего так взъярился, не пойму? Ну, выпила я бутылку дорогой, пока вез он меня к себе в имение.

– О ком ты говоришь?

– О герое войны с французом. О Черветинском Павле. Это который еще юнцом в двенадцатом году в полк сбежал гусарский, благо туда с малолетства приписан был и воевал в партизанах, за что и медаль ему фельдмаршал Кутузов повесил. Он, может, и герой, но с годами в такого жмота превратился! – Скобеиха покачала головой. – Прям ничего святого! Торговал он тут меня – все цену мне снижал, потом в тарантас меня посадил и повез к себе в Успенское. Ну а я штоф с собой прихватила под юбкой. Хлебнула. А что? Я пила, пью и буду пить, и ни одна зараза мне не смеет в этом слово поперек сказать. А он мне – пьяная ты свинья, ужралась! И выкинул меня из тарантаса на обочину!

– Где именно? И во сколько то было? – спросил Комаровский, он переводил для Клер на английский очень лаконично, саму суть, опуская грубости Скобеихи.

– Да уж солнце почти зашло. Ехали ведь на всю ночь веселиться, безумствовать. Он, Павлик Черветинский, – парень горячий, несмотря на лик свой обезображенный. Он тут в Оборвихе у нас в нумерах постоянно пасется, словно бог Приап его подстрекает. – Скобеиха уже веселилась.

Клер с изумлением смотрела на нее. Как она может – об этом и таким развязным тоном?

– Лежала я под кустом, пьяная. Вроде как спала. Тут и проруха на меня – сначала-то я не поняла, тяжесть на меня какая-то сверху навалилась. Ну а потом ясен пень… Я с водки так ослабела, что и орать не могла.

– Что насильник с тобой делал?

– То, чего с бабой обычно не делают. – Скобеиха оглядела стол. – Выпить у вас нет ничего, фууу, как скууучно… Барин, прикажи мне рюмку подать, а то на сухую такое и не расскажешь.

Комаровский кликнул полового, и тот принес большую стопку водки Скобеихе.

– Ну, значит, когда стрелы Амура мечут не в золотую вазу, как принято, а в медную помойную лохань. – Скобеиха показала непристойный жест. – Не отрок вы невинный, понимать должны, о чем я.

– И ты насиловавшего тебя не видела?

– Нет, он меня к земле все ничком прижимал собой, и лицо мне в грязь вдавливал. И за горло так… Я уж решила, тихо буду лежать, а то задушит он меня. Долго он меня не отпускал. Смеркаться уж стало. В темноте-то с ним я совсем духа лишилась, струсила. Это ж его самое время – ночь, тьма.

– О чем ты?

– Так. – Скобеиха залпом хлопнула стопку водки. – Не спрашивайте, барин. А то решите – ума я там со страху лишилась.

– Ты храбрее остальных жертв, – заметил Комаровский. – Они вообще молчат. Слышала, что и других насиловали, как тебя?

– Слыхала. – Скобеиха усмехнулась. – Они вам ничего и не скажут, эти курвы. Кто болтать о таком позоре станет? Да к тому же… он-то еще не пойман, до сих пор по лесам и дорогам бродит, неуловимый, незримый. Что ему стоит наведаться вновь к той, что о нем болтает? На куски ее порвать, как дочку стряпчего?

– Что ты знаешь о дочери стряпчего Аглае?

– Ничего. Только она больно часто ходила туда… неизвестно зачем.

– Куда? – спросил Комаровский.

– К старой часовне, на кладбище.

– Напали на тебя, я слышал, тоже неподалеку от того места.

– Я бы туда, барин, сама ни за какие посулы не пошла – к той часовне. Господин Черветинский меня там словно куль с тарантаса скинул, гореть ему в аду за это!

– А что в часовне? Кто там похоронен?

– Это уж вы узнайте сами, я и касаться такого не стану, ни за какие деньги. – Скобеиха затрясла головой с фальшивыми буклями у висков. – Ни-ни, я в такие дела не лезу.

– В какие дела?

– Темные. Потусторонние. Я лишь одно вам скажу – здесь в округе нашей, узнав, что блудодей творит с нами, женским полом, не слишком-то и удивились сему… Ну, кто помнит старые времена. Потому что и прежде… давно… Есть вещи, барин хороший, которым и смерть не помеха, и даже могила конец им не кладет.

– Скажи мне, наконец, о ком ты все твердишь недомолвками, я тебе еще денег дам. – Комаровский сунул руку в карман жилета.

– Нет, нет, я его имени и за деньги произносить не стану. Мало ли… он ведь меня уже знает, отметил меня. Что ему помешает ночью опять меня навестить и кишки мне выпустить. Его здесь у нас зовут порой…

– Как?

– Тот, кто приходит ночью.

– Как?!

Клер глянула на Комаровского. Он забыл про перевод. Его лицо выразило крайнее изумление.

– Днем он тоже приходит. Ему дневной свет не помеха. – Скобеиха мрачно вздохнула. – А что вы так встрепенулись, барин? Слышали уж про него здесь у нас небось?

– Нет. Здесь я ничего такого не слыхал. Ты первая мне сказала. Но я узнаю.

– Не приведи бог. Лучше не надо. – Скобеиха быстро, как все алкоголички, опьянела с одной стопки водки. – Эх, барин… брал бы ты свою кралю молодую и съезжал бы отсюда прочь. Не надо вам в такие дела соваться – ничего хорошего из этого не выйдет.

Она глянула на синяк на виске Клер. А затем вдруг, словно что-то поняв, сморщила набеленное увядшее лицо и улыбнулась ей печально, как старой товарке по несчастью.

Сказанное Скобеихой по дороге из Барвихи в Иславское они не обсуждали. Честно признаться, Клер едва дух переводила от усталости. Она старалась сидеть элегантно в своем дамском седле, но получалось неважно. Ее то и дело клонило на сторону, и она старалась не завалиться на круп лошади. Комаровский держался рядом – стремя в стремя. Ехали шагом в наступившей темноте по сельской пустой дороге под августовскими звездами. Комаровский молчал, лишь изредка вежливо подбадривал ее – «вы прекрасно держитесь в седле, мадемуазель Клер» и «нам с вами совсем немного осталось до поместья».

Когда добрались до каскада прудов и канала, Клер была ни жива ни мертва. Думала даже: может, сойти с лошади и остаток пути пешком проделать, может, легче станет? Не так больно спине?

Они огибали пруд с той стороны, где в темные воды смотрелась статуя Актеона, преследуемого псами. На противоположной стороне Охотничий павильон, окна его тускло светились – там денщик Вольдемар ждал своего господина, теряясь в догадках.

Луна выплыла из-за набежавшей тучи и осветила скульптурную группу. Клер ехала мимо мраморных изваяний, как вдруг…

Шорох в кустах…

И запах…

Легкое дуновение ветра донесло до Клер отвратительную вонь, которая в тот момент показалась ей трупной…

Ее спокойная лошадь захрапела, заупрямилась, не слушаясь узды, затем коротко испуганно заржала и…

Треск в кустах, шорох…

Волна ужасной вони…

Лошадь Клер визгливо ржала, упираясь копытами в дерн, и неожиданно взвилась на дыбы, перепуганная чем-то насмерть.

От неожиданности Клер завалилась назад, держась судорожно за повод и за конскую гриву, великим усилием стараясь не свалиться.

Евграф Комаровский, повернувшись, схватил лошадь Клер под уздцы, потянул на себя, подъехал почти вплотную, заставляя кобылу опуститься на землю, спрыгнул и железной рукой снова дернул поводья, приводя перепуганную кобылу к повиновению. Свободной рукой он легко, как пушинку, снял Клер с лошади.

– Что это было? – воскликнула она. – Кто здесь?!

Комаровский оглянулся, он не отпускал Клер, загораживая ее собой: она выглядывала из-за его плеча. Мысль пронеслась – как он все сумел в миг единый, не дал ей позорно упасть! Так он и царя Александра, наверное, оберегал и защищал, вот что значит телохранитель, адъютант царский бывший…

В свете луны из кустов выползла приземистая тень, вонь стала нестерпимой. Уже обе лошади храпели, прядали ушами, почти рвались с узды в руках Комаровского.

– Кто здесь? – крикнул он.

Ответом ему был невнятный всхлип или стон, а затем…

Раздался оглушительный визг, и тень устремилась прямо к статуе Актеона. Существо набросилось на статую человека с головой оленя и ветвистыми рогами и схватило его за мраморное горло, визжа все громче… громче… громче…

В свете луны мелькнули безумные глаза с закатившимися белками…

Лунный свет сиял и серебрился, отраженный водой пруда, и Клер внезапно ясно увидела, кто перед ними. Это оказалась немая Агафья! Шея ее была туго перебинтована – видимо, Гамбс позаботился о ее увечьях. Немая остервенело визжала, хрипела, скрюченными пальцами все сильнее впиваясь в мраморное горло Актеона – получеловека-полузверя с ветвистыми рогами. Она трясла и толкала мраморное изваяние с дикой силой, словно пыталась повалить статую в траву.

– Что ты делаешь? Рехнулась? – крикнул Комаровский. – Это камень! Не живое, это статуя, мрамор!

Они с Клер ринулись к безумной Агафье – от нее исходил тот самый ужасный запах, который Клер с испугу приняла за вонь разлагающейся мертвой плоти.

Клер споткнулась о мраморный пьедестал, заросший травой и мхом, едва не упала прямо на собачьи изваяния и вдруг…

Она увидела каменных псов и – был ли то коварный лунный свет или некий особый угол зрения – задумка скульптора, – внезапно Клер поняла, что ее так тревожило и настораживало раньше в этой копии статуи парка Казерте!

У собак, оскаливших клыкастые пасти, были человеческие лица. Точнее, нечто среднее – пугающая странная дисгармония и одновременно синтез образов – морды собак-людей, готовых впиться в мраморные чресла человека-зверя, увенчанного рогами.

– Успокойся, Агафья! – Комаровский, невзирая на вонь, попытался утихомирить безумную, разжимая хватку ее пальцев на горле статуи и оттаскивая прочь. – Да что с тобой такое? Ты почему опять ночью одна в парке бродишь? Зачем из дома ушла? Тебя в людскую не пускают? Пойдем, пойдем с нами… не бойся ты… не кричи…

Но даже он ничего не смог сделать с Агафьей.

Та вырвалась из его рук.

Засунула кулаки между коленей, сминая свое вонючее рубище, согнулась и дико и страшно закричала.

Ааааааааааааааааа!

Она орала так, что они почти оглохли.

А потом бросилась бежать прочь от пруда, от статуи Актеона, продираясь сквозь кусты, забираясь в самую их чащу, словно это за ней гнались каменные страшные собаки и были готовы разорвать ее на куски.

До барского дома они дошли пешком по липовой аллее, Евграф Комаровский вел лошадей в поводу. О случившемся у пруда они не говорили, Комаровский о чем-то думал, а Клер считала, что своими тревожными вопросами она создаст у генерала впечатление, будто испугалась сумасшедшей и потеряла над собой свой знаменитый английский контроль. Но она ведь и правда устрашилась! А труса праздновать Клер Клермонт не привыкла. Они расстались у дома – Комаровский стоял и ждал, пока Клер не взойдет по ступеням на освещенную свечами открытую веранду. Только после этого он сел на лошадь и поехал прочь.

На веранде сидел за столом управляющий Гамбс. В открытом окне гостиной, среди легких белых занавесей мелькала в свете свечей неприкаянная горькая тень – Юлия Борисовна коротала вечер в одиночестве.

– Вас не было целый день, Клер, – сказала она громко, подходя к окну и давая себя разглядеть своей английской гувернантке. – Я уж и не знала, что думать. Ну и как же вы провели свой день?

– Мы отыскали еще трех жертв насилия, ездили в Жуковку, Раздоры, Барвиху, – пылко ответила Клер. – Совершенное убийство не может оставаться нерасследованным, поэтому мы…

– Мы – это вы и граф?

Клер ждала. Вот сейчас Юлия скажет то, что обычно твердили ей в Англии в ее отроческие годы – что настоящим леди не подобает вести себя опрометчиво, давая поводы к пересудам, и надо всегда проявлять сдержанность, быть предусмотрительной, потому что мужской пол…

Но Юлия Борисовна была выше подобных мещанских предрассудков и сентенций.

– Я весь день одна, Клер. Вы бросили меня наедине с моим отчаянием. А обещали быть мне опорой всегда и везде.

Прежде чем Клер успела ответить ей, она взмахнула веером, накрывая им канделябр со свечами на рояле, и погасила в гостиной свет.

Клер почувствовала себя скверно. Правда… что тут возразишь? О Юлии Борисовне и ее горе она за весь день даже и не вспомнила.

– Вы отыскали других жертв насилия? – спросил управляющий Гамбс. Сидя за большим столом, где накрывали утренние завтраки на веранде, он при свете свечей вертел в руках тот самый кинжал странной формы, которым убили стряпчего Петухова. Тер широкий клинок пальцем, всматривался сквозь очки.

Клер подумала – он должен тоже знать новости, присела на диван у стола и рассказала ему подробности сегодняшнего путешествия. А потом не удержалась и спросила сама:

– Герр Гамбс, а вы давно знакомы с генералом?

– Почти двадцать лет. – Гамбс глянул на нее. – Мы познакомились в Тильзите. Тильзитский мир, встреча двух императоров на плоту посреди Немана. Комаровский в то время уже был личным генерал-адъютантом государя Александра I, а я состоял на службе русского двора при его патроне графе Николае Румянцеве, библиофиле. На том плоту Наполеон встречался с Александром наедине, конфиденциально, но это же река, течение. Плот могло понести, опрокинуть – не дай бог царские величества утонули бы. Поэтому натянули с берегов канат, но плот надо было все равно удерживать на месте, страховать. И генерал-адъютант Комаровский, как личный телохранитель, три часа, пока шла историческая тильзитская встреча, в холодной воде удерживал тот плот, охраняя императоров. Даже его железное здоровье сего не выдержало – он свалился в жестокой горячке. Его лечил царский лейб-медик – но вышло так, что и мне пришлось вспомнить мои медицинские университетские познания. Мое лечение помогло больше. Выздоровев, граф взял меня к себе на должность ученого секретаря. Мы подружились. Пятнадцать лет, что я служил у него, незабываемы для меня. Когда с супругом Юлии Борисовны, обер-прокурором, случился страшный недуг и начал прогрессировать паралич, граф Комаровский попросил меня помочь его другу – я конструировал все те многочисленные кресла и каталки, на которых его возили лакеи, я следил за его здоровьем. Обязанности управляющего тоже перешли ко мне, и Ваню, нашего милого Ванечку, я стал учить немецкому и алгебре с геометрией… он делает сейчас такие успехи…

Клер кивнула, слушая очень внимательно.

– Могу сказать вам одно, мадемуазель, Комаровский сейчас несколько иной человек, чем тот, кого я когда-то знал. Тот был государственник, охранитель устоев, державник, он ни минуты не принадлежал себе, служа государю круглые сутки, сопровождая его в поездках, занимаясь делами Корпуса стражи, который сам же придумал и создал. Однако сейчас, после трагических кровавых событий нынешней зимы, после восстания, арестов, суда и казней, столь изменивших нашу жизнь, в преддверии своего бессрочного отпуска и отставки он… совсем иной! Какой – я пока не знаю. Но могу сказать вам одно – он всегда был человеком чести и долга. Он очень сложная натура, мадемуазель… Но вся жизнь русская сложна и противоречива – а мы с вами все же иностранцы. О Комаровском сейчас ходит много злых сплетен. Те, кто сочувствует восставшим, кто настроен оппозиционно власти, его откровенно ненавидят. Наветов и лжи вокруг его персоны хватает. Не верьте слухам, мадемуазель. Ну, например, тому, что он никогда не воевал, не был в бою. Был – он стал генералом в тридцать лет за доблесть, проявленную во время суворовских походов в Италию и Швейцарию. Его, тогда флигель-адъютанта великого князя Константина, посылали в самое пекло с батальоном гренадеров – удержать переправу на перевале. Он был ранен пулей в плечо в сражении при Требии, залитый кровью, он ни слова никому не сказал до самого конца сражения.

Клер вспомнила, как увидела на теле генерала след пулевой раны, когда он боксировал в Охотничьем павильоне.

– Комаровского попрекают тем, что он не участвовал в боях в 1812 году, а занимался в тылу снабжением армии. Его оскорбляют этим все кому не лень. Мадемуазель Клер – я скажу вам, что было на самом деле, я был при графе в тот момент. Все лето двенадцатого года, когда армия Бонапарта продвигалась к Москве, граф рвался в действующую армию. Он написал на имя государя рапорт, где изложил свое видение ситуации о том, что прекратить войну и спасти Отечество и Европу от узурпатора могут лишь решительные действия – физическое устранение Наполеона. Он предлагал меры, как это сделать, и брался сам все лично исполнить, пожертвовать собой. Нашего прежнего доброго государя такие радикальные планы его адъютанта привели в ужас. Александр боялся, что граф – сорвиголова – на свой риск осуществит этот план, проберется в ставку французов и пристрелит Бонапарта. Только поэтому государь услал его как можно дальше от театра военных действия – в приволжские степи и дальше за Урал – реквизировать табуны у татарских мурз. Как русские говорят, от греха подальше.

– Спасибо, что сказали мне это, герр Гамбс. – Клер слушала все внимательнее, даже про усталость свою забыла.

– И самое главное. События декабря на Сенатской площади в Петербурге. – Гамбс сдвинул на лоб свои очки. – Вы с Юлией Борисовной и детьми уехали в Москву, но я оставался в столице. Ничего ведь не предвещало такой трагедии. В тот день мы как раз встретились с графом – он утром принес присягу новому царю в Зимнем дворце, и мы с ним поехали в типографию – он хотел забрать экземпляры царского манифеста для румянцевской библиотеки и заодно договориться о переиздании отрывка из своих «Записок» о суворовском переходе через Альпы, в котором участвовал. Мы мирно ехали в типографию, разговаривали про книги, как вдруг нас догнал посланный офицер, кричит: «Бунт на Сенатской, полки вышли из казарм, не хотят присягать». Комаровский ринулся туда – там военные, солдаты, офицеры, народу собралось со всего города! Он и генерал Милорадович начали всех уговаривать, просить опомниться, разойтись. Но все как в котле уж кипело. Стрельба началась. Милорадовича застрелили! Тогда Комаровский помчался в казармы Финляндского полка за верными частями. А в казармах тоже брожение, он им – братцы, мол, клянетесь вместе со мной поддержать порядок в столице и привести бунтовщиков к повиновению? Клянетесь умереть со мной, если понадобится? Ведь умирать собрался там, на площади! Вы подумайте, мадемуазель, до чего дело дошло! Из всего полка единственный батальон пошел за ним. Вывел он батальон на мост Исаакиевский, сам идет в одном мундире со шпагой впереди – мол, с открытой грудью на вас иду, если что – первая пуля мне. Оглянулся назад – а батальон остановился на середине моста и ни с места. «Не будем стрелять по своим боевым товарищам» – вот что ему кричали солдаты. Он только зубы стиснул, шпагу в левую руку перекинул и пошел один на Сенатскую площадь. Один против восставших. Пока дошел – там уже артиллерию царь подогнал, картечью начал бить по ним, несчастным…

– Ах, какой яркий портрет вашего спасителя, Клер, нарисовал сейчас наш добрый Христофор Бонифатьевич, – послышался голос из темноты.

Юлия Борисовна, оказывается, все это время стояла у входа на веранду и все слышала.

– И что генерал отважен как лев, и что он благороден как паладин, и что жизнь свою ни в грош не ставит, рискуя собой ежесекундно. – Юлия Борисовна откровенно издевалась. – Да полно ли? О сатрапе ли Комаровском идет речь? Или о ком-то, кого наш добрый герр Гамбс сам себе выдумал как идеал доблести и рыцарства? А я вот письмо получила от княгини Волконской, мужа которого на каторгу по приговору Верховного уголовного суда наш сатрап отправил. Она мне пишет – весь июнь до отъезда в свой отпуск генерал Комаровский лично присутствовал на плацу на экзекуциях, которым подвергали солдат из восставших полков. Сто восемьдесят человек прогнали сквозь строй, забили шомполами… Сколько из них умерло от побоев? И ваш спаситель, Клер, при сем был, он все это наблюдал!

– Юлия Борисовна, горе застилает вам взор, вы категоричны, вы несправедливы к нему! – воскликнул Гамбс.

– А вы вводите мадемуазель Клер в заблуждение, и я этого не допущу!

Они начали яростно спорить, доказывая что-то и уличая друг друга, Клер оставила их – она не хотела слышать, как они ругаются. Она добрела до своей комнаты, разделась. Сполоснулась прохладной водой. Взяла щетку и начала сама чистить свое черное платье от дорожной пыли. У нее не было амазонки для верховой езды, а просить ее у Юлии она не смела.

Этот день, горячий от зноя…

Словно ветер шумел в ее голове. Она вспомнила, как Комаровский спросил ее, носит ли она траур по Байрону. И она солгала ему. Да, конечно, она носила траур по своей дочери, но когда он умер в Греции… когда его не стало…

Клер глянула на комод – три миниатюры: портреты дочки Аллегры, сестры Мэри и ее мужа Шелли. Четвертая миниатюра лежала изображением вниз. Портрет Байрона, который он подарил ей, когда они расставались в Швейцарии – она уезжала, чтобы родить их ребенка на английской земле.

Да, она носила траур по дочери, она выплакала все глаза, но когда та умерла, она не бросила все, не поменяла свою жизнь. Она продолжала жить там, где и он, Байрон, не упуская его из виду, впрочем, как и он ее… И лишь когда он умер, она, задыхаясь от рыданий, отчаяния и странного чувства облегчения, смешанного с острой сердечной болью, осознала, что если не сделает что-то кардинальное в своей жизни, то тоже умрет… Она совершила свой личный побег в Россию, потому что надеялась – так далеко и холодно в русских снегах, и там все совсем иное, там о них с Байроном не знает никто, и она изменится душой, обретет покой и, возможно, забудет все… уже навсегда…

Но как же она ошиблась в своих надеждах!

Чего искала, она в чужой стране не нашла. А в свете последних ужасных событий, что обрушились на них в Иславском, о покое нельзя было мечтать даже в отдаленной перспективе.

Пробудилась Клер рано – в тот же час, что и вчера. Она высоко подколола свои густые темно-каштановые волосы, глянула на себя в зеркало – синяк на виске выглядел еще хуже, рубиновые ссадины тоже пока не заживали. Страшилище…

Ему, наверное, противно на меня смотреть, ну и пусть…

Клер оделась тщательно, она решила сегодня прихватить с собой флорентийскую соломенную шляпку – не ради кокетства, а дабы голову от солнца уберечь. Осмотрела свое платье и взяла две большие английские булавки, чтобы закалывать юбки при верховой езде. Однако, пройдясь по коридору до веранды, где в ранний час слуги накрывали завтрак для управляющего Гамбса (Юлия Борисовна так рано не вставала), она поняла, что ездить верхом сегодня вряд ли сможет. Спина и ноги болели, каждая косточка, каждая мышца ныла. Клер упрямо мотнула головой – я смогу, ничего, я все равно сяду на лошадь.

Она выпила за столом на веранде чашку крепкого чая, съела бисквит и взяла с собой горсть крыжовника, который обожала. Она ела его, пока спускалась в сад и шла по липовой аллее, которую в ранний час мел дворник усадьбы.

Евграфа Комаровского она увидела в конце аллеи – он стоял под липой в накинутом на плечи рединготе, сунув руки в карманы своих белых рейтуз армейского образца. Травинка во рту – он ее меланхолично жевал, поглядывая на аллею: выбрал такое место наблюдения, чтобы вся она просматривалась до самого барского дома.

Клер ощутила одновременно прилив радости и страха. Насчет того, что ее так обрадовало, она пока не разобралась, а вот страх… точнее, неприятное чувство смятения породили вчерашние гневные слова Юлии о том, что генерал присутствовал лично при экзекуции восставших солдат, которых прогнали сквозь строй, забив шомполами. Но затем она вспомнила ужасающую картину, что открылась ей в доме стряпчего – ладно, это сейчас важнее. Генерал – единственный человек, который способен в происходящем разобраться и поймать убийцу. Так уж вышло – такова русская современная жизнь.

– Доброе утро, мадемуазель Клер.

– Доброе утро, господин генера…

Он глянул на нее.

– Евграф Федоттчч, у меня из головы не идет несчастная немая! – Клер осторожно шагнула на нейтральную почву. – Нам надо… – Она запнулась. – Вы сказали надо разобраться, значит, и в этом тоже.

– Поэтому я вас здесь и жду, нам предстоит много дел сегодня, – просто ответил он. – Ночью все было спокойно в доме?

Клер кивнула – вроде, но она же спала очень крепко, смертельно устав.

– Когда я привез вас в тот первый день, я сразу предложил Юлии Борисовне вызвать стражников корпуса и оставить их в поместье для охраны. Но она отвергла это категорически, заявив, что я хочу под сим предлогом учредить за ней полицейский надзор.

– Она никогда не согласится на присутствие ваших стражников в своем поместье.

– Ну да. – Он кивнул, задумчиво кусая свою травинку. – Как она вам меня представила? Сатрап? Роялист, душитель свобод? Палачом меня не называла?

– Нет. – Клер совсем смутилась. Они шли по аллее – Комаровский куда-то целенаправленно ее вел.

– И на том merci beaucoup[12].

– Меня вчерашнее происшествие у пруда не напугало, но сильно встревожило. – Клер благоразумно решила сменить тему. – Конечно, немая не в своем уме, однако почему именно та статуя вызвала ее агрессию и отчаяние?

– Актеон – охотник, в мифе он ведь за купающейся Артемидой подглядывал и за это поплатился. Она превратила его в оленя, и его загрызли собственные собаки. – Комаровский вспомнил греческий миф. – Вполне куртуазный сюжет для паркового ансамбля. И Охотничий павильон. Одно только странно – на кого они там охотились?

– На оленей, наверное.

– Оленей в здешних лесах нет, и косули редки. По осени окрестные помещики зайцев да лис травят по старинке, а потом это же не лес, а парк – по ландшафту видно. Нет, охотой настоящей у прудов и не пахло. Павильон был построен с какой-то иной целью, я так думаю.

– А вы сами охотник? – спросила Клер с любопытством.

– По долгу службы в качестве адъютанта его величества принимал участие в царской охоте, хотя наш прежний государь сие развлечение не особо жаловал. Но приходилось устраивать – русский стиль, царская охота. Двор выезжал в костромские дремучие леса, иностранные послы, свита, все с такой помпой было обставлено. Медвежья охота зимой – русские забавы.

– Забавы?

– На пари. – Евграф Комаровский усмехнулся уголком рта. – Показать иностранным послам большой русский стиль – поднять злого медведя в берлоге. Один на один – по традиции, как мужики с ножом и рогатиной, без ружей и пальбы. Чтобы потешить его величество, приходилось и так.

– Вам? Одному на медведя? С ножом?

– И рогатиной. Он ее, правда, сразу как спичку сломал. – Комаровский словно что-то вспомнил. – Такой был здоровый медведь…

– И вы его убили?

– Зарезал. Он меня, правда, тоже… чуть не прикончил. А двор, вся царская охота наблюдали, пари заключали. Его императорское величество валерьянку пил – так переживал за меня, своего адъютанта – заломает меня Топтыгин или нет. Но мне повезло тогда. Сняли с медведя шкуру, и положил я ее у себя в кабинете у камина. Смотрел на меня медведь своими стеклянными глазами и словно вопрошал – за что ты меня убил? Я в берлоге мирно спал, ждал весны, когда с медведицей своей встречусь, с детушками-медвежатами, а ты меня зарезал… Я в церковь редко хожу, мадемуазель Клер, но пошел – поставил свечку за упокой души Топтыгина Михаила. С тех самых пор отвратило меня от охотничьих забав. Но мы с вами у цели.

Клер увидела, что они стоят перед домом стряпчего Петухова, закрытым с момента убийства.

– Я хочу повторно осмотреть дом. – Комаровский легко отодрал доски, прибитые гвоздями крест-накрест к двери. – Мадемуазель Клер, там дух тяжелый, если вы…

– Нет, я пойду с вами, а что вы хотите опять смотреть?

– Даже не знаю. – Он медлил на пороге. – Дело в том, что очень давно, в молодости, я стал свидетелем похожего преступления. За границей – когда ездил с поручениями от Коллегии иностранных дел. В Австро-Венгрии, в горах в глуши убили семью ростовщика-еврея. Там тоже были отец, юная дочь-девица и еще две женщины. Обстоятельства были вроде как схожие. Но произошло то очень давно.

– В Австро-Венгрии? Расскажите мне, пожалуйста!

Он очень коротко, опуская пока самое главное, рассказал, все медля и не открывая дверь дома ужаса. Потом распахнул дверь, и они вошли.

Отвратный запах был столь силен, что у Клер закружилась голова. Она попыталась дышать ртом. В заколоченном жилище спертая духота и черные пятна на стене и на полу – словно дом сам превратился в труп, подвергнутый разложению.

Они медленно прошли через комнаты. В светелке Аглаи окно теперь было забито досками снаружи, сквозь щели пробивались солнечные лучи, рисовавшие причудливый узор на залитом кровью полу.

– Помните, как мы их всех нашли? Где были тела? – спросил Комаровский.

– Никогда не забуду.

– В Австро-Венгрии дверь дома тоже была заперта изнутри, а окно выбито. Создавалось впечатление, что убийца проник в дом именно через окно. Снег нападал, но вокруг дома ни одного следа – необычно, правда? Но я на крышу залез и понял, что убийца забрался в дом через соломенную крышу и чердак. Все на это указывало. – Комаровский внимательно осматривал раму окна. – А что мы видим здесь?

– Окно тоже выбито.

– Но как его выбили – снаружи или изнутри? – Комаровский провел пальцем по искромсанному дереву. – Осколки были и в комнате, и под окном, и на подоконнике. А следы ударов… вроде как говорят, что окно выбивали снаружи. Это следы топора.

– Я так и решила сразу – кто-то проник к переписчице нот через окно ночью, и на шум на помощь к ней поспешили отец и кухарка, их подняли с постели ее крики.

– Нет, положение и вид тел говорит об обратном. – Комаровский покачал головой. – Мы же с вами вместе все смотрели. Стряпчий и кухарка были любовниками, но спать они еще в тот вечер не легли. А девушка… что она делала в тот момент? Она уже спала?

Клер нагнулась и подняла с пола листы бумаги. В прошлый раз она и внимания на них не обратила. Листы были разбросаны у кровати. На полу валялось гусиное перо. Чернильница располагалась на узкой полке, где стояли книги, которые читала Аглая, – в основном тоненькие дешевые сборники русских и французских романтических стихов. Прикроватная тумба была сдвинута – Клер вспомнила, что этой тяжелой дубовой тумбой убийца прижал волосы девушки к полу. На столешнице тумбы пестрели чернильные пятна. Клер глянула на лист бумаги – ноты. Она наклонилась и собрала все листы, начала их разглядывать – вот это переписанные ноты, а это оригинал…

– Аглая перед сном переписывала ноты, – заявила Клер весьма уверенно. – Сидела в кровати боком, ноты лежали на тумбочке, а вон и перо гусиное. Она тоже не спала.

– Окно в ее комнате выбито не с одного удара. Она бы вскочила, бросилась прочь из комнаты, напуганная. Убийца бы ее настиг, но не здесь. Однако, судя по положению тела, убил он ее именно в комнате. И более того, кухарка, которую мы нашли на пороге. Она лежала… помните в каком положении?

– Нет. – Клер и правда этого не помнила. В памяти лишь всплыла изуродованная ударом голова несчастной.

– Труп мы нашли в дверях, но все же ближе к горнице-зале. Тело лежало головой к порогу светелки – ногами к двери, что вела в сени. Удар был встречный. Нет, кухарка не в светелку торопилась в ночной сорочке. Она шла из горницы в сени. Не к девице, а к стряпчему.

Евграф Комаровский вышел в сени и стал внимательно осматривать входную дверь.

– Засов это я сломал, и дверь я выбил, а все было закрыто изнутри. – Он достал из кармана своих военных рейтуз батистовый платок и потер им железный створ засова.

Показал Клер – на платке бурые следы.

– Что это? Кровь? Если бы наверняка и точно узнать.

– А если кровь, то что? О чем это говорит?

– Видите на полу пятна? Это кровь стряпчего, получившего удар кинжалом в живот. Он сразу упал и лежал примерно шагах в трех от двери. Дотянуться до засова окровавленной рукой своей он бы не смог. Но если это именно кровь на створе засова, кто же оставил ее? Кухарка? Аглая? Нет. Тот, кто был здесь кроме них – убийца.

– Вы считаете, что он тоже был ранен?

– Он и так был весь залит их кровью. Руки в крови, когда он насиловал девушку. Если на засове его кровь – значит, это он за него брался, закрыл дверь изнутри.

– Убийца?

– А это означает одно, что дверь была сначала открыта. Стряпчий, которого мы обнаружили здесь, сам ее отпер кому-то среди ночи. Кому-то… кого он не боялся впустить в свой дом или же…

– Что? – Клер смотрела на помрачневшее лицо Комаровского.

– Видите ли, мадемуазель Клер, когда я в Австро-Венгрии в горах столкнулся с подобным случаем убийства, все местные крестьяне твердили о каких-то небывалых вещах, о суевериях, о чудовищах, о какой-то потусторонней чепухе. А я нашел в доме вещественные улики, и мне тогда казалось, все, что я вижу, – признаки весьма искусной инсценировки. Потому что ростовщик-еврей был ограблен. И я считал, что кто-то специально пытается замести следы ночного разбоя с убийством, нагромоздив всяких странных ужасных вещей. Хотя потом… поразмыслив, я пришел к выводу, что и там было не все так уж однозначно, как мне казалось. Но я не располагал временем, чтобы детально разобраться. А здесь… тоже что-то непонятное. Я вот все думаю – если стряпчий сам впустил своего убийцу среди ночи, и, положим, окно было все же выбито в целях инсценировки, то… какова цель убийства? В венгерском случае это был корыстный мотив, как я считал. А что здесь? Деньги стряпчего на месте, документы его судебные тоже. Что нужно было убийце?

– Аглая! Я же вам и тогда говорила! Это тот же самый человек, что напал на меня и на других жертв.

– Да, похоже, что так. Однако есть кое-какие детали, которые в этом доме не укладываются в общую картину.

– Какие детали?

– Медный подсвечник, – ответил Комаровский мрачно. – И то, что насилие, учиненное над девушкой, было совершено уже после ее убийства, а не до. И само ее убийство. Все прежние жертвы остались живы. Почему злодей убил именно ее?

– Он бы и меня убил, если бы не вы, – возразила Клер. – Знаете, я давно, еще в юности, написала роман… книгу… И когда я работала над ней, то представляла себе все, что описываю, и словно видела это. Я опишу вам, что я вижу сейчас здесь, после ваших слов.

Евграф Комаровский заинтересованно кивнул – давайте.

– Вы предположили, что убийца путает следы и что проник он в дом не через окно, а вошел через дверь, которую ему открыл сам стряпчий. Ночь… они готовятся ко сну, вдруг стук в дверь. – Клер плавно повела рукой в сторону двери. – «Кто?» – спрашивает стряпчий, потому что в столь поздний час именно он, мужчина, идет к двери узнать, кого же принесло так поздно. Убийца ему называет себя и… по вашим словам, либо стряпчий абсолютно его не боится, либо наоборот – страх его столь силен, что он подчиняется требованию убийцы и впускает его. Он открывает дверь и… – Клер на секунду зажмурилась. – Сразу получает удар ножом в живот – прямо в сенях. Падает. На шум из горницы-залы спешит его полуодетая сожительница-кухарка, однако она получает страшный удар в лицо топором от убийцы. Все происходит очень быстро, в какие-то доли секунды – убийца буквально сметает их со своего пути и устремляется в комнату Аглаи. Все происходит так стремительно, что Аглая успевает лишь вскочить с кровати – ноты разлетаются веером по полу, перо из ее руки падает на пол… Она получает от убийцы удар топором…

– Лезвием топора в лицо, – подсказал Комаровский, слушавший ее все более внимательно и серьезно.

– Да – она получает смертельную рану, но, возможно, умирает не сразу, потому что убийца старается ее обездвижить, перед тем как… как он… – Клер запнулась, продолжать дальше она не смогла.

– И какой вы делаете логический вывод, мадемуазель?

– Все тот же – расправившись столь быстро с отцом и кухаркой, убийца занялся своей главной целью, ради которой и напал на семью, – девушкой.

– А что мешало ему в доме поступить с ней так же, как с прочими жертвами?

– Но она же видела его! Она могла его узнать!

– Тогда бы он ее убил после учиненного насилия. Но он убил ее сразу – вы же сами только что все это так живо и красочно мне описали.

– Да. – Клер кивнула. – И я не могу это объяснить. Может, он хотел ее просто ранить, чтобы она не кричала, не звала на помощь, поэтому ударил ее топором? И не рассчитал силы своей?

Евграф Комаровский о чем-то думал, оглядывая светелку.

– В любом случае, целью убийцы здесь была именно девушка, – уверенно заявила Клер. – Я так себе все представляю.

– И возможно, вы правы. Вы с ней встречались, какой она была?

– Скромной, тихой. Переписчица нот. Я ее видела в имении. Конечно, она не служанка, но и в круг домашний не входила. Являлась, получала ноты для переписки, потом приносила готовую работу и забирала деньги. Один раз она пришла, когда я играла на рояле в гостиной и распевалась – она слушала музыку с таким восхищением! Сказала мне, что мечтает о фортепьяно в доме, но отец скуп и не купит ей его никогда.

– А кто ее учил музыке, нотной грамоте?

– Она сама мне говорила, в детстве ее учила еще первая жена вашего друга Посникова, а потом прежние гувернантки-француженки, что жили здесь до меня. Они учили ее музыке и французскому, мы с ней на этом языке объяснялись. А переписка нот ее заставила самостоятельно еще итальянский язык учить – она у меня спрашивала значение партитурных терминов. Потом герр Гамбс выписал по почте русско-итальянский словарь и подарил ей – она была очень рада. Юлия Борисовна все это поощряла, она всегда ратовала за образование и просвещение людей своего имения.

– Подруг у нее не было?

– Кажется, нет. Здесь, в имении, как и повсеместно у вас в России, такая кастовость. – Клер помолчала. – Те, кто принадлежит к разным социальным кругам, не общаются друг с другом и не дружат – дворяне с мещанами, мещане с купцами. Она же была дочь чиновника невысокого ранга, а подобных семей в округе нет. С крестьянками она дружбу не водила, я думаю.

– Это точно. И спросить не у кого о девице, – вздохнул Евграф Комаровский. – Я утром, пока вас ждал, размышлял… та визгопряха…

– Кто? – Клер не поняла этого русского слова, которое он вставил в свой безупречный английский.

– Скобеиха из трактира в Барвихе. Помните, она упомянула вскользь, что Аглая ходила на старое кладбище к часовне. Мне планы угодий здешних доставили, я их смотрел – то самое кладбище с часовней весьма неблизко отсюда. В окрестностях кладбища произошли два нападения. Конечно, в осьмнадцать лет сто верст не крюк, можно и вдаль пешком прогуляться на целый день. Но что привлекало переписчицу нот на кладбище, как вы думаете?

– Ну, она, на мой взгляд, была романтичной натурой… а старинные кладбища они располагают к…

– К романтизму? – Комаровский усмехнулся. – Это в Англии, мадемуазель Клер. В Италии – римские развалины и кенотафы. В Швейцарии на фоне заснеженных Альп. А у нас здесь немножко все иначе. Давайте прямо сейчас поедем и глянем на сей скорбный уголок?

– На кладбище? На лошадях верхом?

– Я подумал, что вам надо пару деньков отдохнуть от верховых прогулок. – Комаровский оглядел Клер с высоты своего роста и кивнул на дверь, пропуская ее вежливо вперед.

У дома стряпчего их ждал легкий экипаж. На козлах восседал верный Вольдемар. Транспорт он раздобыл на постоялом дворе, заплатив за аренду.

– А вот с ветерком прокачу! А вот на резвой до Разгуляя! – Вольдемар сиял, как медный полтинник, расплываясь в улыбке.

Она подумала – чему так рад графский денщик?

Сели в экипаж и поехали «с ветерком».

Клер смотрела на окрестные поля. И представляла себе Аглаю – как та в своем простеньком платьице в клетку и в дешевой соломенной шляпке-капоре идет через поля, через рощи на старое кладбище. И правда – зачем?

– О чем был ваш роман, который вы писали? – вдруг спросил ее Евграф Комаровский.

– Первый литературный опус. – Клер завязала под подбородком черные шелковые ленты шляпы, чтобы та не слетела на ходу. – Мне казалось, я пишу гениальную новую вещь. О психической природе человеческой, о ее хрупкости, о разуме, о чувствах, об инстинктах.

– Об инстинктах?

– Да, я хотела создать образ женщины, которая не скована условностями в своем поведении, а абсолютно свободна и руководствуется в своем поведении инстинктами… порой… Не всегда, но часто. И что из этого получается. Я назвала свой роман «Идиот»[13].

– Вы его опубликовали?

– Нет. Но именно он познакомил меня с Горди… А Перси… он потом старался отредактировать его и напечатать…

– Поэт Перси Биши Шелли? – спросил Евграф Комаровский. – Муж вашей сводной сестры?

– Да, он всегда и во всем мне помогал. И в моих литературных опытах был ко мне снисходителен. Горди… Байрон сначала заинтересовался, что я не только пою, но и вроде как пишу. А потом быстро остыл. Он воспринимал лишь собственное творчество. Литература как таковая и книги других его мало интересовали. А Перси… Шелли мне помогал по доброте душевной. Мне требовалась колоссальная помощь, я не обладала и половиной того могучего таланта, который вдруг проявился у Мэри на вилле Диодати, когда она писала свой собственный роман.

– «Франкенштейн». Я читал его во французском переводе пару лет назад. Талантливая вещь, ничего не скажешь, – заметил Евграф Комаровский. – Трудно стать не то что писателем, а беллетристом, когда вокруг сплошные гении, правда, мадемуазель Клер? С одной стороны, вам повезло, что вы их всех знали, а с другой… Это как-то угнетает. Смею вас спросить об одной вещи, которая меня крайне интересовала, когда я еще лично не был с вами знаком, но читал о вас в газетах.

– Да. И что вас во мне так заинтересовало, Евграф Федоттчч? – Клер в упор глянула на Комаровского, и тот встретил ее взгляд.

– Почему вы приехали в Россию?

– Вы спрашиваете по долгу службы, как командир корпуса стражи?

– Не как жандарм, нет. Просто хочу знать.

– Ну, я могла бы вам сказать, что мы подружились с Юлией во Флоренции, сблизились духовно, она позвала меня с собой, а у меня к тому времени почти не осталось средств для жизни, и Мэри бедствовала после смерти Шелли… Надо было помогать ей растить детей. Но я скажу вам правду – я отправилась в Россию, потому что надеялась забыть посещения моей темной и изменчивой судьбы, гибельные преследования, казавшиеся неотъемлемыми от моего имени[14].

Евграф Комаровский все смотрел на нее. И Клер продолжила, чтобы сразу поставить в этом вопросе все точки над «i».

– Юлия сказала мне, она узнала из писем из Петербурга, что после суда и казни восставших вы написали прошение о бессрочном отпуске. Что вам и сейчас нелегко выносить тот гнет, который обрушился на вашу голову после всем известных трагических событий со стороны общества, которое вас… отторгает, генерал. Гибельные преследования – осуждение, слухи, домысли, сплетни, вражда – неотъемлемы теперь и от вашего имени тоже. Так что, смею надеяться, вы сможете меня понять.

Денщик Вольдемар на ходу обернулся. Он не знал английского, но был ошеломлен, что с его барином – генералом и такой важной персоной – кто-то смеет говорить таким вызывающим тоном!

– Благодарю за искренность, мадемуазель, – ответил Комаровский.

Клер так и не поняла, что было в его столь бесстрастном тоне.

– Вы считаете, что мы с вами в некоторой степени в одной лодке? Два социальных изгоя? Ну что ж, вам виднее. Я заметил, что некоторые вопросы вы обсуждаете по-мужски прямо и без обиняков. Среди наших барышень и дам это большая редкость. У них в ходу жеманство, чисто женское коварство, порой даже ограниченность взглядов. Вы же совсем иная. Одно то, что вы спокойно и без истерик выносите ужасающие подробности нападений и убийств, о которых мы с вами узнали, делает честь вашей выдержке и уму. Я могу с вами это обсуждать. Мы разговариваем на такие темы, которые редко всплывают в светском разговоре между женщиной и мужчиной. А мы свободны с вами в нашей дискуссии. Я поражен, мадемуазель. Это тоже плоды вашего воспитания?

– Не понимаю вас, объясните.

– Вы прежде обмолвились, что на протяжении всех лет знакомства именно лорд Байрон являлся вашим учителем жизни. Это его школа?

– В чем-то, безусловно, его.

– Ясно. – Комаровский сунул в рот сухую былинку, прикусил (где взял в экипаже? Словно фокусник из воздуха материализовал).

– Но я сама тоже многому научилась. Жизнь заставила меня быть прилежной ученицей.

– А вон вроде и кладбище, ваше сиятельство, – известил Вольдемар, натягивая вожжи и кнутом указывая на заросший буреломом участок леса. – Ну и местечко, доложу я вам.

Комаровский подал руку Клер, помогая ей выйти из экипажа, они огляделись.

Если то и было Старым кладбищем, то оно заслужило свое название. Клер сначала не увидела могил – все заросло высокой травой и бурьяном. Да и сама дорога выглядела здесь какой-то заброшенной, не торной.

Они медленно пошли через травяные заросли. Комаровский то и дело останавливался, раздвигал руками бурьян и пытался прочесть хоть что-то на могильных плитах, но тщетно. Часть захоронений обвалилась, лишилась надгробий, а на тех, где могильные камни все еще сохранились, все стерлось на их поверхности, заросло мхом.

– Такое ощущение, что никто здесь много лет никого не хоронил, – сказал он.

Клер пробиралась сквозь бурьян и кусты. В этот день не было столь палящего солнца, как в прошлый, а сейчас и вовсе на небе сгустились дождевые облака. Все разом померкло и выглядело серым, мрачным, если не сказать зловещим.

Сквозь густые заросли кустов они подошли к одинокой мраморной часовне с ржавой дверью. Креста на ней не было.

Комаровский указал Клер на эту странную деталь – он специально осмотрел все вокруг, – может, крест свалился на землю? Но нет.

Небольшая часовня из серого мрамора, покрытого трещинами, словно ранами, которые нанесли морозы, лютая зимняя стужа и осенние дожди. По трещинам, словно зеленая паутина, вился дурно пахнувший вьюнок.

Представить себе, что в такое дикое, заброшенное место и в такую даль прогуливалась юная дочка стряпчего, было трудно.

Однако следы посещений часовни они нашли – трава возле ступеней была в нескольких местах примята, словно на ней сидели.

– Кладбище не деревенское, – объявил Комаровский, – скорее родовое, как кладбище Посниковых в Иславском, там же тоже есть часовня-усыпальница. И здесь нечто подобное. Хотя повторяю – не хоронили на этом кладбище много лет. За могилами не ухаживали. Мадемуазель Клер, вы по своей английской привычке должны не бояться привидений. Рискнем, глянем, что внутри, а?

И он с силой потянул на себя тяжелую дверь часовни.

Она со скрипом, однако на удивление легко отворилась, словно ее до этого уже открывали не раз, не давая старым петлям покрыться ржавчиной.

Внутри часовня меньше всего походила на христианский храм, но напоминала античную усыпальницу. В центре стоял большой гроб серого гранита, накрытый толстой каменной плитой. Между двумя колоннами в нише за гробом располагалась статуя – она словно пряталась в тени сумрачной часовни. Детально разглядеть ее с порога Клер сначала не смогла.

Ее внимание в первый миг привлекло нечто иное – на каменном полу часовни, растрескавшемся, как и стены, валялись сотни дохлых насекомых – ночные бабочки и мотыльки, мертвые черви, жуки, мухи, шмели, осы, – ковер насекомых среди камня, мха и травы, пробивающейся сквозь щели пола.

Клер ощутила тошноту, когда вступила на мертвый ковер и хитиновые панцири и крылья, шурша, захрустели у нее под ногами.

Они с Комаровским обогнули каменный гроб и подошли к статуе. В человеческий рост на очень низком пьедестале скульптура выглядела как живая. Клер сразу поняла – перед ними копия той статуи, что стояла возле прудов, но во многом отличная. И здесь, и там охотник Актеон был совершенно обнажен (что составляло разницу с настоящей статуей Актеона парка Казерте под Неаполем, облаченной в костюм римского легионера). Но если статую у пруда венчала оленья голова человека-зверя, то здесь она была человеческой, и черты ее явно имели с кем-то очень большое портретное сходство. Перед ними предстал именно портрет очень красивого мужчины средних лет с резкими чертами лица, тяжелым подбородком, капризным ртом и близко посаженными к переносице глазами, что его совсем не портило, а наоборот – как-то выделяло. Густые живописно растрепанные волосы придавали статуе еще более живой вид.

Клер молча созерцала статую – на миг ей показалось, что неизвестный, которого скульптор изобразил в образе античного Актеона, чем-то похож на лорда Байрона. На тот его знаменитый бюст, изваянный итальянцем Лоренцо Бартолини[16] незадолго до его кончины – пересуды о той скульптуре во флорентийских гостиных в 1822 году не утихали! Однако, приглядевшись повнимательнее, она поняла, что ошиблась – образ Байрона она желала видеть и там, где его никогда не было…

Изображенный в виде Актеона выглядел даже более изысканно красивым, однако в чертах его сквозило нечто странное – то ли зрачки глаз косили, то ли капризный рот кривился на сторону в саркастической усмешке…

И еще имелось нечто необычное в этом изваянии – гипертрофированно реалистичное изображение мужского полового органа. Не то что нескромное, как в античных образцах, а запредельно натуралистичное.

– Надо же, когда я дверь открывал, показалось мне в сем мрачном месте, что вот-вот выскочит на нас из часовни этакая адская ужасная харя, – хмыкнул Евграф Комаровский за спиной Клер. – А здесь такой миловзор, поди ж ты.

– Это изваяние того, кто здесь похоронен. – Клер обернулась. – А что на плите написано?

Комаровский как раз читал.

– Латынь. Cum insanienti bus furere – это можно перевести как «с безумными безумствовать». – Комаровский читал дальше: – А вот «Вековой гимн» Горация: «Alies et idem – Всегда разный, но неизменный». И есть дополнение – «Obscurus fio».

– Делаюсь темен, – перевела Клер быстро. – Тоже Гораций, его знаменитый афоризм, относительно краткости изложения стиха. Хотя здесь… вложен какой-то иной смысл, вам не кажется?

Евграф Комаровский оглядывал часовню, пол.

– Дряни разной сюда наползло! От дождей скрываются козявки и дохнут, – мертвые насекомые хрустели под его охотничьими сапогами. – Делаюсь темен… И при этом всегда разный, но неизменный. И к тому же безумный с безумцами. Латынь ученая, но ни фамилии покойника, ни имени, ни даты смерти. Кто был сей красавец-миловзор, неясно пока. Но мы узнаем, мадемуазель Клер. Как раз это несложно. Раз есть захоронение официальное, значит, и бумаги на него в уездном архиве сыщутся или свидетельские показания очевидцев похорон.

– Статуи похожи – здешняя и та, что у пруда, они были когда-то заказаны одному скульптору, – заметила Клер.

– Поза одна – стремительное движение, порыв. Но у пруда он от собак спасается, а здесь словно хочет вырваться на волю из затхлого склепа. И разница в материале – в парке статуя мраморная, а здешняя из алебастра… Значит, сюда, в это место, и так далеко от дома любила приходить Аглая – дочка стряпчего. Что она все же тут делала?

– Сидела вон там. – Клер указала на примятую траву у самого входа. – Сидела на солнцепеке и смотрела туда – внутрь, в склеп. На него.

Клер приподняла немного юбки и сама опустилась в траву. В этот миг словно по волшебству серые дождевые облака, что сгустились на небе, пронзили яркие солнечные лучи. И свет их проник в сумрак часовни, так, что только статуя оказалась освещена, а все остальное погрузилось в еще больший мрак. И Клер поняла: сейчас она видит то, что порой видела и Аглая. В солнечном свете алебастровый человек казался как живой – сейчас спрыгнет со своего низкого пьедестала – нагой, прекрасный, выйдет из склепа и…

Лучи солнца угасли. А вместе с ним исчезла и магия света, оживившая статую.

– По-прежнему считаете, что юная девица предавалась здесь, у часовни, к которой никто не ходит и все пути заросли травой, романтическим грезам? – поинтересовался Комаровский.

– Уже не знаю. – Клер встала с травы, отряхнула юбку. – Здесь удивительное освещение, когда солнце под определенным углом – может быть, на восходе или закате еще лучше картина…

Она не договорила.

Солнечный блик все еще мерцал во мраке, и Клер ясно увидела на левой руке алебастровой статуи что-то блестящее. Она вошла в часовню, приблизилась и…

– Евграф Федоттчч, вы только взгляните на это!

На алебастровом безымянном пальце статуи было кольцо!

Евграф Комаровский, подойдя, осторожно снял его – дешевенькое серебряное колечко, тоненькое, как раз для девичьих пальчиков. На алебастровом пальце статуи оно было надето только на первую фалангу, дальше не шло.

– Совсем уже интересно. Что еще за фокусы? – Комаровский разглядывал кольцо. – Инициалов, гравировки нет.

– Кольцо не обручальное, – заметила Клер. – У нас бы в Англии сочли его помолвочным.

– В России не особо приняты помолвочные кольца, скорее в романтических книжках об этом пишут. – Комаровский убрал кольцо в карман жилета. – Ну, что вы обо всем этом скажете, наблюдательная мадемуазель Клер?

– Я, как и вы, идя через кладбище, ожидала каких-то ужасов в стиле моей Мэри и ее романа «Франкенштейн». Но здесь красивая статуя и латинские изречения на могильной плите. Не очень ясен их смысл. Но страшного ничего нет. И я все думаю сейчас…

– О чем?

– Та женщина из трактира, которую вы назвали визгопряха… – Клер с особым удовольствие повторила это новое русское слово, которое сразу мысленно положила в свою копилку знаний русского языка. – Когда она нам в трактире про кладбище и часовню рассказывала, то очень нервничала и была чем-то встревожена, хотя по виду она весьма бойкая и наглая особа. Но это место ее почему-то пугало. И она говорила о насильнике, который напал на нее в окрестностях часовни, какие-то непонятные, совсем уж странные вещи. Но мы не видим в часовне ничего пугающего или жуткого.

– Да. Этакая дворянская фантазия прошлого века в смысле интерпретации загробной жизни в некую аллегорию. – Евграф Комаровский кивнул. – Только вот на часовне нет креста. И никогда его не было.

– Часовня – аллегория античного храма.

– Нет. – Комаровский покачал головой. – Это склеп. Но не наш православный, не христианский по виду. Одно лишь бесспорно – налицо сходство между статуями: этой и той, что у пруда. Статуя с рогами оленя отчего-то напугала и разъярила несчастную немую, она прямо в буйный припадок впала на наших глазах. И я подумал… насильник ведь ей повредил гортань, душил… И она его, возможно, видела… Но вот вопрос – что и кого она видела? Павильон я у Черветинских нанимал. Возможно, они в курсе и насчет его постройки, и назначения прежнего, и статуи той, да и часовни. Навестим помещиков Черветинских сейчас, а? Самое время – полдень.

– Я вспомнила, Юлия Борисовна обмолвилась, что павильон достался им от прежнего владельца вроде в наследство, – сообщила Клер деловито. – Вы с братьями познакомились, значит.

– Да, договаривался с ними обоими в тот поздний вечер…

– Когда вы меня спасли, а Юлия Борисовна не позволила вам остаться в поместье?

Евграф Комаровский не ответил.

– Будьте к ней снисходительны в ее горе, – тихо попросила Клер. – Пожалуйста.

– Братья были со мной гораздо более любезны, – хмыкнул Евграф Комаровский. – Все спрашивали, что случилось – почему с меня вода ручьем течет. С их отцом я не увиделся тогда – он уже спал. Он же болен, как они мне сказали. Ну а сейчас у нас есть возможность переговорить с ними со всеми и узнать то, что нас интересует. И не только насчет Охотничьего павильона.

– А что еще вы хотите узнать?

– Почему старший брат Павел Черветинский в тот июльский вечер выкинул из своего тарантаса визгопряху, которую вез к себе в имение поразвлечься. Чем она его так допекла?

Клер покачала головой:

– Ну, это уж вы сами приватно, без меня у него узнайте.

– Конечно. – Комаровский улыбался ей. – А пока мы толкуем тет-а-тет о сем мужском безобразии, я попрошу у братьев для вас малинового оршада, мадемуазель Клер, или клубники. Мне, жандарму, в моих маленьких причудах они не откажут.

Когда они садились в экипаж, Клер снова оглянулась на часовню, дверь которой так и осталась распахнутой настежь.

Статуя неизвестного в образе Актеона смотрела на них из сумрака.

Делаюсь темен…

Клер вдруг поймала себя на мысли, что ей отчего-то хочется закрыть ржавую дверь, за которой они не нашли ничего страшного и ужасного, и запереть ее на крепкий замок.

До усадьбы Черветинских Успенское они не доехали – произошло событие, заставившее их сменить направление. По пути Евграф Комаровский вежливо указывал Клер на угодья, мимо которых они проезжали – поля, леса, холмы, рощи, заливные луга. Он просил обратить внимание на одну странную особенность, которая бросилась ему в глаза, когда он изучал планы местного землеустройства и размежевания – в угодья одного владельца постоянно вклинивались земли другого, третьего – и так на всей территории от Иславского до Жуковки, Барвихи, Раздоров, Успенского. Исключения составляли лишь земли Ново-Огарева и Кольчугина. Комаровский недоумевал по этому поводу – откуда такой земельный хаос в сих местах? А Клер молча дивилась его способности узнавать на местности то, что он видел только на картах и планах. Комаровский объяснил ей это своей военной привычкой.

Внезапно на развилке дороги они увидели вдалеке вихрем несущуюся через поля легкую пролетку – в ней сидели двое мужчин. Клер, обладавшая превосходным зрением, узнала братьев Черветинских, Павла и Гедимина. Они оба были во фраках, Гедимин сам управлял вороной лошадью. В пролетке Клер сумела разглядеть даже пышные букеты цветов и коробки. Пролетка промчалась далеко мимо и свернула в сторону ново-огаревского бора. Скрылась из виду.

– Унесла нелегкая их куда-то, – констатировал Комаровский с досадой. – Как некстати с визитами они отправились по соседям, когда нам надобны оказались. Мадемуазель Клер, но мы не станем отказываться от наших планов, правда? Давайте последуем за ними.

– Но как же, Евграфф Федоттчч? – удивилась Клер. – Они едут в гости – возможно, к людям, которые вам незнакомы, а мне тем более и… нет, это невозможно!

– Для меня невозможного нет. – Евграф Комаровский глянул на нее. – Нам с вами необходимо двигаться дальше в нашем расследовании. Так какая разница, где я допрошу… то есть переговорю с вашими молодыми соседями – дома или в гостях у кого-то из здешних помещиков? Правда, отца мы их не увидим, ну да ладно, в другой раз. Вольдемар, трогай, – велел он, переходя с английского на русский. – Здесь, насколько я помню топографию места, всего одна дорога, не ошибемся.

Денщик Вольдемар обернулся, кивнул и, глянув на притихшую Клер, вновь расплылся в улыбке.

Клер подумала, что никто другой, кроме командира Корпуса внутренней стражи и бывшего личного генерал-адъютанта царя, не мог позволить себе нагрянуть к незнакомым людям так дерзко – словно снег на голову, не нарушая всех приличий и условностей света. А генерал может. И кажется… он даже слегка сейчас бравирует перед ней своим могуществом. Мужчины – страшные хвастуны. Они, как дети, любят хвалиться и… Вот и Горди… Байрон – он порой был точно таким, когда хвастался ей…

Нет, не надо сейчас все это вспоминать. Это все, как русские говорят, поросло быльем… сорной травой.

Они ехали через вековой тенистый ново-огаревский бор, потом миновали деревеньку Кольчугино – дорога вилась в полях, где среди спелой ржи цвели васильки, затем снова свернула в лес и привела их к границе поместья, скрытого этим лесом, обозначенного двумя гранитными обелисками в начале подъездной аллеи.

Миновали аллею, и сразу открылся восхитительный вид на белый с колоннами помещичий дом, зеленую лужайку с клумбами, беседки в парке. У крыльца стояла пролетка Черветинских. А самих братьев Клер увидела на лужайке – кроме них там были две пожилые женщины – одна смуглая в черном платье и кружевной накидке-мантилье, а вторая по виду типичная гувернантка-француженка с лорнетом.

Еще там была девочка в светлом летнем платье цвета топленого молока с обилием кружев, подпоясанном розовым атласным кушаком. И вид этого ребенка поразил Клер.

Братья Черветинские узнали графа Комаровского и Клер. Они сразу поспешили навстречу, когда экипаж Комаровского остановился у подъезда поместья. Братья были в летних фраках для визитов. Гедимин в синем, который удивительно ловко сидел на его великолепной фигуре и шел к его темным волосам и сине-серым глазам. Клер подумала, что такого, как Гедимин, редко встретишь – красота и изящество сочетались с высоким ростом и силой. Она мысленно сравнила его с Комаровским – они одного роста, но граф с его мускулатурой, широкими плечами и торсом массивен, как скала, а Гедимин иногда даже кажется худым и хрупким, но это обманчивое впечатление.

Его старший брат Павел, о котором Клер слышала, что он герой войны 1812 года, шестнадцатилетним мальчиком сбежал из дома в гусарский полк и затем воевал в партизанском отряде знаменитого полковника Фигнера, за что и получил награду от самого фельдмаршала Кутузова и широкую славу, был облачен в коричневый фрак и нанковые белые брюки в обтяжку. В руке он держал цилиндр. Ростом ниже Гедимина и плотнее – крепко сбитый, почти квадратный молодой человек. Русоволосый с зелеными глазами, он внешне очень мало походил на брата-красавца, потому что…

Клер вспомнила, как в первую их встречу с Павлом Черветинским на музыкальном вечере в Иславском она старалась, чтобы тот не заметил, как ее первоначально поразил и шокировал его внешний вид. Потому что Павел Черветинский страдал жестокой формой псориаза, именуемой русскими «кожной коростой». Ужасные белесые бляшки покрывали кисти его рук, а также шею под подбородком, часть щек возле ушей – на месте псориаза не росли даже бакенбарды.

Но это было не заразно. Он сам сразу всем об этом говорил, чтобы пресечь расспросы и недомолвки. Тогда на музыкальном вечере Клер заставила себя его недуг не замечать, потому что так внешне Павел Черветинский был даже симпатичен. А когда говорил или широко, по-мальчишески улыбался, то вообще располагал к себе.

– Добрый день, граф, – приветствовал он Комаровского. – Мадемуазель, рад вас видеть. – Его французский был безупречен.

– Прошу прощения за вторжение, – мужественным жандармским баритоном ответил Евграф Комаровский. – Обстоятельства заставили последовать за вами сюда, господа. У нас неотложное дело. Это чье поместье? Представьте нас, пожалуйста, хозяевам.

– Синьорита Кастро – испанская гувернантка, а это мадемуазель Саркози – французская гувернантка. – Павел Черветинский повел Комаровского и Клер к пожилым дамам – судя по всему, закоренелым старым девам. – Ну а это мадемуазель Лолита. Она вернулась весной сюда, к себе домой, из Швейцарии, где воспитывалась в пансионе католического монастыря.

Девочка в платье, пышном от кружев, сделала реверанс, как только он назвал ее имя. Клер рассматривала ее – лет примерно двенадцати, очень худенькая, анемичная, с черными, как смоль, волосами и темными глазами. Треугольное личико ее было сильно набелено, а на щеках рдели румяна. Клер подумала – странно, что гувернантки разрешают ей косметику в столь раннем возрасте. Ее ручки были как спички, и их смуглая кожа контрастировала с набеленным личиком. В пене кружев платья и панталон этот ребенок со странным нерусским именем словно терялся. Как фарфоровая кукла, на которую надели новый, не подходящий ей по размеру и статусу наряд.

– Лолита Флорес Кончита Диана Кошелева – нареченная невеста моего брата Гедимина, – объявил Павел Черветинский.

– Мадемуазель Лолита, рад познакомиться с вами, я имел честь знать вашего покойного батюшку гофмейстера двора Кошелева. – Евграф Комаровский галантно поклонился Лолите. – Он был известный дипломат и вместе с графом Резановым и генералом Милорадовичем в молодости служил со мной в Измайловском лейб-гвардии ее величества полку.

– Добрый день, приятная погода. – Лолита произнесла это тоненьким голоском по-французски и глянула на Клер. – Здравствуйте, мадемуазель, как поживаете? Как ваше здоровье?

«Словно механическая кукла с заводом и набором заученных фраз», – пронеслось в голове Клер…

Павел представил их. Глянул на Гедимина, и тот, подав руку маленькой Лолите, повел ее к столу под липами, где был накрыт чай, а на многочисленных стульях вокруг стола восседали большие куклы. Здесь же горой громоздились букеты цветов, которые привезли братья, и большие коробки с подарками. Обе старые гувернантки – испанка и француженка – последовали за ними. И вот уже вся компания болтала по-французски, распаковывая при помощи подбежавших служанок коробки – вытаскивая сладости, торты, пирожные, а также новые игрушки для Лолиты Флорес Кончиты Дианы.

– Она внучка испанского герцога Алькудия, – объявил Павел Черветинский с затаенной гордостью. – Более известного как Мануэль Годой. Она Кошелева-Годой.

– Надо же, экзотический цветок на русской почве, – хмыкнул Комаровский. – Но чего только не встретишь в сих благословенных дачных подмосковных местах! Вы сказали, она невеста вашего брата?

– Нареченная. Их сговорили, когда ей было от роду три года, тогда умер ее отец, опекуны искали ей будущего мужа и достойную опору в жизни, потому что ее мать умерла еще раньше родами. Мать была внебрачной дочерью Годоя от знаменитой актрисы Пепиты, но Годой всех своих внебрачных детей любил и обеспечил так, что хватит еще их внукам и правнукам – он был щедрым человеком. – Павел усмехнулся. – Гофмейстер Кошелев женился на его внебрачной дочери в Испании, когда возглавлял нашу дипмиссию в Кадисе. Единственным условием испанской родни девочки стало, чтобы муж отличался красотой и знатностью рода, они там помешаны на евгенике, улучшении человеческой природы. Гедимина выбрали кандидатом в женихи. Через три года девочка войдет в брачный возраст, и можно будет сыграть свадьбу. У нее великолепное приданое. Не только здешние поместья ее отца гофмейстера двора, но также итальянские виллы под Неаполем и в Тоскане – дары испанского могущественного деда.

Когда Павел Черветинский упомянул Мануэля Годоя, Клер поняла, что речь идет о фаворите испанской королевы и первом министре испанского двора времен Наполеоновских войн – он был столь же знаменит в Европе, как лорд Байрон, о нем постоянно писали европейские газеты, часто упоминая их рядом и как бы сравнивая – у кого больше любовниц и связей с женщинами и был ли именно Годой главным прототипом для Байрона при создании поэмы «Дон Жуан».

Удивительно было встретить внучку Годоя здесь, в поместье Ново-Огарево. Лолита Флорес Кончита Диана точно экзотический, почти тепличный цветок. Испанка… маленькая болезненная орхидея…

Она оглянулась – Лолита и красавец Гедимин о чем-то говорили, девочка жеманно смеялась и то и дело хватала со стула кукол и показывала их своему нареченному жениху. Они представляли странную пару – Клер пыталась убедить себя: свадьба не сейчас, а через несколько лет. Девочка повзрослеет. Она говорила себе: а ты сама какой была юной, когда, никого не слушая, очертя голову ринулась во взрослую жизнь – отправилась одна в Лондон поступать певицей в Ковент-Гарден, познакомилась с Горди, сошлась с ним почти сразу, следуя зову страсти, что обрушилась на них, как волна… Но все доводы разбивались о странное чувство неприятия, дискомфорта, когда она смотрела на накрашенную румянами и белилами маленькую двенадцатилетнюю девочку и представляла на ее месте свою дочку Аллегру. Нет, нет… Это невозможно… слишком все скороспело… такой ранний опыт жизни влечет за собой лишь разочарование и опустошенность…

– Мы с братом часто ездим сюда, – продолжил Павел Черветинский. – Желание опекунов Лолиты в том, чтобы девочка привыкала к обществу своего будущего мужа. И мы с братом считаем это разумным. Гедимину тоже надо свыкнуться с мыслью, что Лолита станет его женой.

– Конечно, это выгодный брак, – заметил нейтрально Евграф Комаровский. – И прекрасное приданое за невестой.

– Решим наши денежные проблемы женитьбой Гедимина. Не надо делить наше имение, верстать то немногое, что от него осталось, – усмехнулся Павел Черветинский и вдруг покраснел – его псориазовые пятна налились рубиновой кровью. – Каждый из нас сможет увереннее смотреть в будущее. Ну и я как-то попытаюсь начать устраивать свою жизнь, что для меня крайне непросто, вы понимаете, граф. – Он помолчал. – Но чем мы обязаны вашему визиту? Я так понял, у вас и мадемуазель Клер Клермонт к нам что-то архисрочное?

– Слышали, наверное, что в здешней округе творится? На женщин нападают, а теперь и семью стряпчего Петухова убили, девушку молодую, девственницу? – спросил прямо Комаровский.

– Конечно, мы слышали, такие мрачные новости, слухи! Мадемуазель Клер, прошу меня простить, но и о несчастье с вами в округе все твердят – слава богу, его сиятельство оказался в должный час в нужном месте и действовал так решительно и отважно, как об этом рассказывают.

Павел Черветинский, говоря все это, не смотрел на синяк на виске Клер и ее ссадины, так же как и она старалась не глядеть на его «кожную коросту». «Как у Горди в поэме „Преображенный урод“, – пронеслось в голове Клер. – Только здесь два урода, и обоим крайне неловко».

– У меня вопросы возникли в связи со всеми этими трагическими событиями. – Комаровский вздохнул. – Я поселился в вашем Охотничьем павильоне, место необычное. Парк, пруды, статуи – я слышал, ваша семья получила эти земли в наследство? От кого, если не секрет?

– От нашего соседа Арсения Карсавина. – Тень набежала на лицо Черветинского. – Мой отец знал его еще по Петербургу, они вместе служили в канцелярии графа Безбородко – отдел внешних сношений. Карсавин много путешествовал по Европе, по Востоку, он был дипломат, жил в Константинополе, как отец нам с братом рассказывал. Затем купил имение в наших местах и занялся его обустройством, что съело половину его состояния. А вторую половину он завещал после своей смерти соседям – в том числе нам с отцом. И было это совершенно неожиданно для отца.

– Почему? – спросил Комаровский.

– Да потому что редкость большая, когда имущество завещают не дальним родственникам, а соседям по имению, хотя отец состоял с ним в приятельских отношения, однако… Как отец нам говорил, с мсье Карсавиным порой трудно было не только дружить, но и просто общаться. Причина крылась в его характере и склонностях натуры. Отец говорил, Арсений Карсавин являлся некогда фаворитом всесильного Платона Зубова. Тот жил с матушкой-государыней как с супругой в ее преклонные годы, метрессок не заводил, зато имел фаворитов. Отец говорил, что дворцовый уклад наложил отпечаток на его натуру и… здесь, в подмосковном имении, он вел себя порой непозволительно.

– То есть?

– Жестоко, распутно, бесчеловечно. Его люди – крестьяне, дворовые, челядь – от этого ужасно страдали. И все закончилось весьма темной историей, тоже жестокой и дикой.

– А что произошло? – спросил Евграф Комаровский.

– Его убили свои же крепостные, насколько мне известно. Хотя подробностей я не знаю. Я как раз в те дни только вернулся из гусарского полка – это был май 1813 года – время столь яркое и незабываемое после победы над Бонапартом. А тут дома такие дела… Мне было всего семнадцать, а брату Гедимину и того меньше, поэтому вся история с убийством и расследованием, судом прошла мимо нас. Но после смерти Карсавина вскрылось его тайное завещание, и оказалось, что он завещал все соседям, причем еще при жизни лично поделил свои земли так, чтобы всем досталось.

– Ваша семья оказалась в числе его наследников? А еще кто же?

– Пьер Хрюнов – ему отошла львиная доля имения Карсавина. И наш сосед Байбак-Ачкасов, он тоже получил приличные угодья.

– Это ведь Арсения Карсавина похоронили на заброшенном кладбище в часовне, где статуя его в виде аллегории античной?

– Да, это его могила. Она на землях князя Хрюнова располагается. Местные крестьяне обходят ее стороной.

– Мы заметили, мы посетили сей склеп.

– Что вас туда привело? – Павел Черветинский удивился. – Этой истории уже много лет. Но до сих пор фамилия барина Карсавина вызывает у местных крестьян чувство ужаса. И немудрено: когда Карсавина убили его же собственные холопы, здесь творилось страшное – нагрянули солдаты, началось разбирательство, из трехсот душ почти две трети подвели под уголовный суд – кого запороли кнутом, добиваясь признаний в убийстве. Тех, кто выжил, сослали на бессрочную каторгу. А тех, кто остался, казна и опекунский совет продали с торгов в другие имения. Так что нам, соседям, душ дворовых не досталось совсем, только земля. Она пустует. Ее некому обрабатывать, наши крестьяне не справляются.

– Я заметил, что здесь много заброшенных полей, – кивнул Евграф Комаровский. – Хочу вернуться к Охотничьему павильону…

– Вам там удобно? – Павел Черветинский проявил беспокойство. – Это старое здание, и оно не предназначено для…

– Благодарю, удобно весьма. Карсавин с соседями-помещиками охотился возле прудов? Павильон построили для охотничьих забав?

– Никогда не слышал об охоте. – Павел пожал плечами. – Нет, это была какая-то причуда Карсавина. Как и строительство часовни необычной архитектуры. Да и дом его отличался странностями. После убийства барина дворня подожгла помещичий дом, он сгорел. Сейчас там развалины, и туда тоже никто из крестьян не ходит.

– Мы не могли бы об этом переговорить с вашим батюшкой? Как его здоровье?

– День лучше, день хуже. Не угадаешь. – Павел Черветинский снова тяжко вздохнул. – Год назад у него случился апоплексический удар, и он сильно изменился. Бывают столь скорбные дни, что он не узнает даже нас с Гедимином, кричит ужасные вещи, оскорбляет и нас, и слуг. Затем наступает короткое просветление. Если пожелаете, ваше сиятельство, можете переговорить с ним, милости прошу к нам в имение, однако за смысл и содержание беседы и умственное состояние отца я поручиться не могу.

– Понятно, очень жаль. Когда родители болеют, это всегда тяжело, – заметил Комаровский вежливо. – Еще хотел бы спросить вас.

– Да? О чем? – Павел глянул на Клер, которая не вмешивалась в разговор, и грустно и ободряюще ей улыбнулся – мол, ничего, хоть мы столь безобразны сейчас внешне, мадемуазель, однако…

Клер расценила его улыбку именно так – общность.

– Учитывая ваш рассказ, выходит, насильственная смерть семейства стряпчего не первая в здешней округе, было еще и убийство помещика крепостными, хотя это и случилось так давно. Вы не знаете, стряпчий Петухов не вел дела убитого Карсавина?

– Понятия не имею. Лука Лукич вел дела с отцом до его болезни. Он толковый стряпчий, крючкотвор судебный, и все наши соседи тоже пользовались при случае его услугами, если вели тяжбы. Пьер Хрюнов, например – он судится годами, в том числе и с собственной семьей по поводу лишения его княжеского титула по ходатайству собственного родителя, ныне покойного.

Евграф Комаровский удивленно приподнял брови – надо же, есть и такие тяжбы.

– Кто бы мог нам подробнее рассказать о самом стряпчем и его семье, не знаете? – спросил он.

– У него имелся молодой помощник – переписывал ему документы, хлопотал по поручениям. К нам приезжал в имение. Я не помню его фамилии, знаю лишь, что он сын нашей белошвейки – у нее мастерская в Усово по пошиву отличного постельного белья, полотна, рубашек – мы все у нее покупаем. И еще она говорила как-то, когда привозила белье, что ее дочь дружила с дочерью стряпчего Луки Лукича. Хотя я слышал в последнее время, сынок ее был чуть ли не арестован и брошен в острог за то, что сочинил памфлет в защиту зимних событий в Петербурге. – Павел Черветинский в упор глянул на Комаровского. – Но об этом, ваше сиятельство, я думаю вам гораздо больше известно, чем мне. Бунтовщики, пусть даже они мальчишки-графоманы, по вашей части, не по моей.

– Да, это мой хлеб. – Комаровский кивнул. – И он горек, как полынь. Не как во времена вашей ранней юности, Павел Антонович, во время Отечественной войны, когда было все так кристально ясно – в кого стрелять и кого вешать на березах, как порой вздергивал пленных супостатов-французов ваш командир полковник Фигнер.

Клер ждала, что будет дальше. Любезная вначале беседа заканчивалась совершенно в ином тоне.

Белошвейка… Вот она и появилась снова – та несчастная, которую ударил в живот кулаком офицер внутренней стражи…

– Мадемуазель Клер побеседует с вашим братом и его нареченной невестой, отведает клубники из оранжереи, – непререкаемым тоном жандарма почти приказал Евграф Комаровский. – А у меня еще один к вам вопрос, но это уже приватно.

Павел Черветинский подал руку Клер и повел ее к столу под липой, церемонно усадил на стул среди кукол и вскрытых подарков и вернулся к графу.

– Прекрасная погода, мадемуазель, – заученным кукольным тоном возвестила по-французски девочка-невеста Лолита. – А что у вас с лицом?

– Мон ами, веди себя прилично. – Красавец Гедимин повернулся к девочке. – Что за дурацкие вопросы? Мадемуазель Клер, не обращайте на нее внимание. Баловство и дерзость – ее стихия. Но вы же сами как гувернантка воспитываете наших русских детей и знаете, какие они порой бывают несносные. Вам чаю налить с молоком по-английски? – Он протянул руку к чашке Клер, подвигая к ней вазу с клубникой.

– Все дети порой шалят и дерзят. – Клер сама подала ему чашку. – Лолита Диана, у меня на лице синяк, на меня напали в парке. Очень плохой человек это сделал – он ударил меня. Вы, мадемуазель, будьте тоже осторожны, когда гуляете – даже здесь, на лужайке в поместье. И пожалуйста, не ходите по парку одна, не убегайте от взрослых.

– Наслышаны мы с братом обо всем этом. – Гедимин нахмурился. – Но знаете, на мой взгляд, синяки… они лишь добавляют сияния вашей ослепительной красоте. Словно оттеняя ее и усиливая впечатление. Вы редкая красавица, мадемуазель Клер.

Клер глянула на Гедимина – кто бы говорил. Ах ты, ловелас! Вежливый и наглый. Однако она вдруг ощутила прилив уверенности. Даже удовольствия.

Маленькая Лолита, заслышав все это, скривила накрашенные кармином губки. Вокруг ее тарелки с пирожным кружила желто-черная крупная оса. Девочка протянула руку и вдруг схватила ее голой ладонью. Жало осы впилось в ее плоть, она вскрикнула от боли.

– Лолита! Что ты делаешь? Это же оса, она жалит ядом!

Обе гувернантки – испанка и француженка – вскочили со стульев, где почти дремали под липами. Все засуетились вокруг Лолиты. Ее кисть покраснела, припухла, однако какой-то особо уж страшной реакции на укус не последовало. Гувернантки призывали слуг принести уксуса, бинтов, холодной воды.

– Мон ами, тебе же больно, – нежно сказал Гедимин. – Ну что ты наделала, зачем?

Лолита внезапно порывисто обняла его за шею.

Он поднялся, держа ее на руках, как держат детей, понес ее в дом, что-то тихо говоря, словно успокаивая, утешая.

Издохшая оса валялась на тарелке с пирожным.

– Девчонка постоянно выкидывает фокусы, когда Гедимин приезжает, – устало объявил Павел Черветинский Комаровскому, наблюдая за происшествием за столом. – Ей всегда надо быть в центре его внимания. И это сейчас – когда она еще ребенок. Что будет дальше?

– Женщины непредсказуемы. – Евграф Комаровский все держался с ним своего жандармского тона. – Не знаешь порой, как с ними вести себя. Нервы сплошные. Вот и в вашем случае, как я узнал, когда вы везли к себе в поместье некую Скобеиху из трактира – даму приятную во всех отношениях и веселую, вы вдруг вспылили, вспыхнули как порох и выкинули ее посреди дороги из тарантаса. Она там пьяной валялась, и на нее напал здешний насильник-душегуб. Что произошло? Чем она вас так разгневала тогда?

Павел Черветинский вновь залился краской.

– Это Скобеиха вам рассказала? Она сама виновата – напилась, как свинья. Я не выношу пьяных баб. Это оскорбительно, это низводит женщину до уровня животного. Мы с ней условились в трактире, я заплатил ей немалые деньги за ночь. Ну, вы понимаете, граф, о чем я – зов плоти силен. Мы с ней уговорились, я рассчитывал на нее. А она напилась, как сапожник. Когда я стал ее укорять, она сама набросилась на меня, словно фурия – оскорбляла, попрекая меня болезнью, которая и так… для меня великая беда и расстройство. Я не выдержал сего, остановил тарантас и высадил ее на дороге. Конечно, если бы я только мог предположить, что подвергаю этим сию распутную бабу опасности, я бы никогда такого не сделал. Я сожалею о случившемся.

– Хотите, мой друг герр Гамбс, управляющий Посниковой, осмотрит вас? – Евграф Комаровский разом смягчился, сменил тон. – Он учился на медицинском в Гейдельберге, и у него к лечебному делу талант во многих сферах. Он когда-то исцелил меня от сильной горячки, фактически жизнь мне спас.

– Ах, ваше сиятельство, сколько врачей меня смотрели. – Павел Черветинский тоже смягчился. – Все без толку. И все их снадобья – мази, притирания… Ничего не действует. У меня это с детства. Наверное, сие неизлечимо.

– Судя по вашему лицу, мадемуазель Клер, дрянь клубника у них в Ново-Огареве. Да и бог с ней, – усмехнулся Евграф Комаровский, когда они покидали поместье маленькой Лолиты Флорес Кончиты Дианы.

Клер помалкивала – после того что они слышали от Павла Черветинского, их прямой путь лежал в соседнее Усово к белошвейке и ее детям. Однако граф медлил. И Клер решила, что в такой непростой ситуации выбор за ним. Впрочем, они куда-то катили в своем экипаже – Комаровский назвал денщику место по-русски, но это было точно не Усово, где проживали мятежная белошвейка и ее семейство. Клер хотела даже предложить графу, чтобы она сама поговорила с женщиной, но вспомнила про свой ломаный русский – мало что узнаешь, спотыкаясь через каждое слово. Графу все равно придется присутствовать при разговоре, переводить.

Впереди показался кривой бревенчатой домишко – изба, как называли такое строение русские, иногда даже избушка на курьих ножках, что Клер, обожавшую новые русские слова, всегда умиляло. За избушкой располагались ульи, старик-пасечник вышел их встречать, сорвав с головы кудлатый меховой треух (это летом-то, в жару!) и кланяясь в пояс.

– Нам надо определиться с дальнейшим, – сообщил Комаровский Клер нейтральным деловым тоном. – Я денщика пошлю с запиской в Одинцово – пусть снарядят срочно фельдъегерей в губернское присутствие и жандармское управление. Необходимо узнать все детали убийства барина Арсения Карсавина тринадцать лет назад – что точно произошло, кто конкретно из крепостных его убил и где они сейчас. Пока письма пишу – отведаем меда свежего липового и отдохнем.

Они расположились за деревянным столом под липой, вдали от ульев. Пасечник принес им миски темного густого меда с сотами, деревенский серый хлеб и желтое масло, растаявшее в горшочке от жары.

– Русская крестьянская сласть. – Евграф Комаровский наполнил глиняную миску Клер сотами, истекающими медом, отрезал ей краюху хлеба. – Милости прошу, мадемуазель, откушать.

Она откушала – божественно! Комаровский навалил себе целую миску медовых сот. И столько же положил денщику Вольдемару, плюхнувшемуся на траву чуть поодаль под кустом бузины. Они все вооружились деревянными ложками и начали есть мед – Клер лишь дивилась, какой же граф сладкоежка! Кто бы мог подумать!

Уплетая мед, Евграф Комаровский одновременно писал свои записки-приказы (писчую бумагу и походную чернильницу с перьями он достал из жестяного несессера – в экипаже возил с собой). И Клер подумала – в этом мы с ним похожи, пишем оба на ходу, «на коленке» порой, только вот мой дневник дома остался, потому что в ридикюле нужно место для французского пистолета без пуль. И еще она подумала – тогда в беседке перед нападением она выложила дневник и чернильницу на перила. Но очнувшись у себя в комнате, нашла все вещи на комоде. Значит, это он, граф, все забрал оттуда и вернул ей – дневник, который был ей так дорог.

– Павел Черветинский страдает кожным недугом, – заметил Комаровский, покончив с письмами, и вручил их денщику. – Когда такая напасть, с женским полом трудно договориться, просто беда. Самое простое предположение, что именно он на женщин в округе нападает, потому что естественным путем ему удовлетворить свои потребности трудно. Однако это слишком уж прямолинейно. Так, на виду у всех? Хотя подозрения против него серьезные – достаточно на него посмотреть. Но мы слышали, что его короста с дамами, подобными Скобеихе, общаться не мешает – за деньги они рады стараться. И среди этих шалав барвихинских он весьма популярен. Ореол же героя войны с французом и награда от фельдмаршала делают его интересным и в глазах местных барышень. Однако сердце женское – воск. Слышали французскую сказку про красавицу и чудовище?

Клер кивнула. Пасечник принес им кувшин ягодного взвара – и Комаровский наполнил их глиняные кружки до краев. Клер переела сладкого, однако она знала – чая им на пасеке не подадут. Чай в России дорог, и крестьяне его пьют по праздникам, не то что господа, а ягод летом полно, поэтому все в деревнях варят взвары – компоты. И еще пьют квас, от которого ужасно расстраивается пищеварение.

– Мадемуазель Клер, а с кем еще из окрестных помещиков вы успели познакомиться? – спросил Евграф Комаровский, прихлебывая ягодный взвар и отправляя в рот ложку меда. – Помимо братьев Черветинских?

– Я здешнее общество видела лишь однажды на музыкальном вечере в имении. Юлия позвала гостей – она ведь не посещала Иславское годы, пока муж ее болел, а после его смерти уехала в Италию с детьми. Ее долго не было в Иславском, и она решила устроить тот музыкальный вечер-прием и попросила меня петь на нем, – вспоминала Клер. – Собралось много народу. Ее тетка, мадам Фонвизина, у которой сейчас дети гостят, приехала к нам из Бронниц с кучей родственников – кузин, кузенов Юлии, со своими компаньонками, гувернантками, внуками. А из местных помещиков, кроме братьев Черветинских, были еще двое. Мне их представили.

– Расскажите мне о том вечере, пожалуйста, – попросил Комаровский.

Музыкальный вечер… Начало июня – вечерние сумерки, наливающиеся темнотой ночи. Свечи в гостиной и на открытой веранде, вокруг огоньков белые мотыльки, в столовой слуги накрывали на стол к парадному ужину. На диванах и в креслах большой гостиной расположилось все общество. Клер у рояля перебирала ноты и показывала гувернантке-француженке, приехавшей вместе с внуками мадам Фонвизиной, партитуры – то, что она собиралась петь. Арию Розины из «Свадьбы Фигаро» Моцарта и романсы – французские и тот новый модный русский, столь популярный в нынешнем сезоне – «Черная шаль». Его мгновенно перевели на французский язык, но русские стихи написал знаменитый поэт Пушкин, про которого все говорили, что он разгневал царя своими вольнодумными стихами и отправился в ссылку.

– Какой он был в жизни, лорд Байрон? Что за человек? – с любопытством вопрошал ее, наклонившись к роялю, тучный помещик в зеленом фраке и кружевном жабо, что скрывало его двойной подбородок. Клер его представили как князя Пьера Хрюнова.

– Петруша, все тебе знать надобно, – насмешливо поддел его красавец Гедимин Черветинский, который тоже стоял у рояля возле Клер. – Не мешай мадемуазель готовиться к выступлению.

– Мадемуазель, не сочтите меня дерзким, но мы все наслышаны о вас и лорде Байроне и в газетах читали. Он был, конечно, выдающаяся личность! Великий человек, как Наполеон. – Князь Пьер Хрюнов захлебывался словами. – Но как же вы с ним познакомились?

Клер вспомнила этого Пьера-Петрушу Хрюнова. Толстый, глазки-щелочки прячутся в складках заплывших жиром щек. Он из тех, кого в русском народе метко называют «гладкий боров», хотя в юных годах, возможно, был и не дурен собой. Когда всплескивает пухлыми руками, прямо весь так и колышется, угнетаемый весом толстого живота, прикрытого пестрым парчовым жилетом. Князь Хрюнов щеголь и по-французски говорит с раскатистым нарочитым грассированием и легкой картавостью.

– Я сама хотела познакомиться с ним, – просто ответила Клер Хрюнову. – И когда в Лондоне в гостях тому представился случай, сделала это. Я была молода, тщеславна, бедна. Он был окружен невероятной славой. Его красота была так же знаменита, как и его талант. Куда стремилось мое тщеславие…

– Вы столь же решительны, сколь и прекрасны. – Красавец Гедимин смотрел на нее с улыбкой.

– Ну надо же, кто бы мог подумать! – восклицал Пьер Хрюнов. – Шарман… А вот еще мне интересно… Тоже в газетах об этом широко писали – ваше противостояние с лордом Байроном из-за дочери. После таких романтических отношений – и такая вражда, ненависть. Я осмеливаюсь интересоваться у вас такими личными вещами, мадемуазель, потому что сам нахлебался досыта с собственной семьей – не родственники, а волки, мадемуазель! Лютые звери в нашем семействе, готовые растерзать на куски и всего, всего лишить. – Пьер Хрюнов буквально захлебывался от негодования. – Пусть ненависть не христианское чувство, но лично я в такой ситуации не могу справиться с эмоциями и ненавижу… А как было у вас с лордом Байроном?

– У меня нет и не было к нему ненависти. Только равнодушие и глубокое презрение. – Клер встала из-за рояля, уступая место аккомпаниаторше-гувернантке. – Ненависть – последствие любви. А я никогда не любила Байрона. Я была ослеплена, обольщена. Но это не любовь.

Так она отвечала тогда на музыкальном вечере этим русским господам. Так она лгала им. Стояла, выпрямив гордо стан, затянутый лифом черного траурного атласного платья (по ком был тот траур?), и лгала прямо в глаза бесстыдно. Понял ли Хрюнов, что она лжет им? Понял ли это красавец Гедимин? Он не спускал с нее глаз, пока она пела арию Розины из «Свадьбы Фигаро».

И еще был один местный помещик, который в момент пения просто прожигал ее взглядом, – его Клер представили как Хасбулата Байбак-Ачкасова. Изящный господин средних лет – взъерошенный брюнет с мушкой на щеке, круглыми диковатыми глазами, – он словно выглядывал из собственной души на окружающий его мир и дивился его разнообразию и хаосу. Имя и фамилия были явно не русскими, однако говорил он с окружающими по-русски, а на французском изъяснялся с редкой изысканностью и манерностью. Как заметила Клер, с князем Хрюновым он не общался, а вот с Павлом Черветинским оживленно беседовал о политике и войне с французом. А также, оглядываясь, нет ли поблизости в гостиной Юлии Борисовны, понизив тон, тихо обсуждал с Черветинским-старшим и события декабря на Сенатской площади.

Однако когда Клер начала петь, она буквально как на гвоздь наткнулась на пламенный взгляд этого господина Байбак-Ачкасова. Тот сидел в дальнем углу в кресле, слушал ее пение, облокотившись на руку. Когда же она запела русский романс «Черная шаль», он вскочил и переместился ближе к роялю.

Гляжу, как безумный, на черную шаль, и хладную душу терзает печаль…

Клер пела по-французски.

Для колорита она накинула на плечи черную кашемировую шаль – ее подарил ей Байрон в Швейцарии, как и жемчужный браслет с римской камеей, что был у нее на правом запястье.

– Вот и все мои воспоминания о здешних соседях, – закончила она свой рассказ. – Немного, как видите. Я в основном пела в тот вечер, Евграф Федоттчч.

– А досужие любопытные олухи терзали вас расспросами о лорде Байроне. – Комаровский кивнул, он выслушал очень внимательно ее рассказ. – Это как раз те, о которых и Черветинский упоминал – они все получили земли в наследство от убитого Арсения Карсавина.

– Карсавина убили тринадцать лет назад. А семью стряпчего и его дочь Аглаю всего два дня как. – Клер прямо глянула на Комаровского. – О семье стряпчего нам может рассказать здешняя белошвейка, которую ваш стражник ударил кулаком в живот. Мы сейчас поедем к ней – до Усова рукой подать отсюда. Или вы воздержитесь, генерал? Потому что вам неприятно и стыдно?

– Нет, вы меня плохо знаете, мадемуазель Клер. – Он поднялся из-за стола, выпрямившись во весь свой гренадерский рост. – Я способен говорить с любым человеком, если он мне нужен или полезен. Как белошвейка в данный момент. А насчет стыда… Кто она такая, чтобы мне ее стыдиться?

– Она человек. – Клер тоже поднялась и выпрямилась во весь свой невысокий рост (она едва доходила Комаровскому до плеча). – Она женщина, с которой поступили грубо, жестоко и бесчеловечно ваши солдаты. И возможно, она сама после всего случившегося не захочет с нами общаться. И укажет нам на дверь.

– Она – мне? Укажет на дверь?!

– Да. Я бы, случись такое со мной, вам бы указала.

– Садитесь в экипаж, мадемуазель Клер, – почти приказал Комаровский. – Вольдемар. – Он повернулся к слушавшему их английскую перепалку денщику, не понимавшему языка, однако внимательно следившему за выражением их лиц. – Одна нога здесь, другая там – в присутствие, на словах передашь, что я фельдъегеря с информацией письменной жду как можно скорее. А это тебе полтина, наймешь извозчика на обратный путь. Живо у меня!

Вольдемар полетел в Одинцово исполнять поручение.

Комаровский сел в экипаж рядом с Клер, а не на место кучера, он лишь удлинил вожжи, чтобы править лошадью.

– Такой вкусный был мед, Евграф Федоттчч, – тихонько сказала Клер, потупив глаза скромнехонько. – В Англии такого нет. Спасибо вам большое за угощение. Право, здесь на пасеке гораздо лучше, чем в Ново-Огареве со всей его пышностью.

Комаровский промолчал.

О малиновка моя… ты порхаешь с ветки на ветку, словно сердце мое терновый куст… Так говаривал порой Горди… Байрон.

Но этот русский медведь, генерал, граф, что наворачивает мед полной ложкой, молчит. И каменное выражение на его твердом лице.

Евграф Комаровский не проронил ни слова весь путь до Усова, где жила мятежная белошвейка.

В селе Усово, до которого они домчали с ветерком, Евграф Комаровский спросил у встреченного на дороге мужика: где дом белошвейки, что господ-помещиков обшивает, и как, кстати, ее прозвание? Мужик, боязливо кланяясь, указал на одноэтажный домишко из бревен напротив старинной деревянной Усовской церкви, построенной еще во времена Василия Темного. Дом в три окна с резными наличниками, печной трубой и чердачной «светелкой», с пристроенными просторными сенями. Мужик сообщил, что зовется белошвейка Натальей Кошкиной, а проживает вместе со взрослыми детьми, что, мол, дома она – видел ее во дворе, кур она кормила только что.

Однако во дворе их встретили лишь тощие злые куры, и Евграф Комаровский направился прямо в дом (Клер едва за ним поспевала), ударом кулака решительно распахнул входную дверь и…

Сени, заваленные тюками с хлопковой тканью, выписанной господами из-за границы, дверь в светлую горницу – а в ней трое женщин. Клер узнала белошвейку, две другие были молодыми девицами – дочка-блондинка с длинной косой, одетая в светлое домашнее платье, и служанка в сарафане. Женщины, согнувшись, шили – на столе и на лавках высились стопки белоснежных батистовых и шелковых платков, на которых они искусно вышивали монограммы для будущих владельцев, то и дело сверяясь со страницами модного столичного журнала с образцами монограмм и шрифта для вышивки. Это была кропотливая работа, учитывая то, что служанка белошвейки явно была неграмотна и вышивала «по журналу» вприглядку.

Завидев на пороге «его сиятельство» ростом под потолок и Клер за его широкой спиной, они сначала впали в ступор. Белошвейка Наталья Кошкина молча поднялась. За ней встали ее дочь и служанка.

– День добрый, кр-р-расавицы, – раскатисто приветствовал всю честную компанию Евграф Комаровский. Клер заметила, что выражение его лица стало ну совсем уж каменным – этакая статуя самому себе из несокрушимого гранита.

Белошвейка Наталья не отвечала, но дочка ее сделала книксен, зыркнув на вошедших с испуганным недоумением. Служанка же сразу повалилась, как сноп, на колени.

– Не вели казнить, знатный барин, вели миловать, я ни при чем, ни в какие их дела острожные не вникаю, я только шью… шью…

На ее заполошный вой из соседней горницы вышел худой кудрявый юноша в нанковых панталонах и рубашке а-ля Байрон. Он был с пером в руках и в подтяжках, что сползали с его тощеньких плеч.

– Вся семья в сборе. – Евграф Комаровский кивнул. – Парень, тебя из острога выпустили по моему приказу. Ты у меня в долгу, понял? Как зовут?

– Ваня… Иван. – Младший Кошкин смотрел на графа с вызовом. – Я у вас пощады не просил, я хотел…

– За свободу, равенство, конституцию и прочую муру либеральную на каторгу загреметь. – Комаровский кивнул. – Ну и дурак. Памфлет твой глупый, стих в нем корявый, графоманов сейчас пруд пруди и без политических эскапад. Ты у стряпчего Петухова в помощниках служил?

– Да. А что…

– Что вам угодно, ваше сиятельство? – спросила белошвейка Наталья.

– Угодно с детьми вашими побеседовать о делах, представляющих уголовный интерес для расследования убийства стряпчего, его дочери и служанки. Дети ваши, как я наслышан, общались с несчастным семейством. А вы?

– Я знала Луку Лукича, он был хороший человек. Ваню к себе служить взял, помогать в делах. Но нам ничего не известно, слышали про убийство, но знать ничего не знаем. Оставьте детей моих в покое.

– Как чувствуешь себя, Наталья? – просто спросил вдруг Евграф Комаровский. – Живот болит?

Клер с великим вниманием и напряжением, следившая за диалогом, старавшаяся понять пусть и не все слова, но смысл, камертон беседы по выражению их лиц, замерла.

– Болит. Синяк громадный. Я думала сначала, офицер ваш мне всю утробу кулаком отбил, думала, печень лопнула. Я дохнуть-выдохнуть два дня потом не могла. Сейчас дышу, работать начала потихоньку.

– На лечение тебе и на прочие расходы, держи. – Евграф Комаровский вытащил бумажник, извлек сторублевую ассигнацию и протянул белошвейке.

Она не взяла сторублевую ассигнацию. Он, помедлив, положил деньги на стол.

– Откупиться от меня хотите, ваше высокоблагородие, господин генерал? – спросила мятежная белошвейка.

Клер смотрела на нее со смешанным чувством – восторг, жалость, восхищение, настороженность. Да, ничего не скажешь, есть женщины – жар-птицы свободы… Врожденная гордость простого народа подобна алмазу, несмотря на все их крепостное право и дикие проявления холопства и угодничества.

– Так точно, хочу от тебя откупиться. – Комаровский кивнул. – По-христиански же ты не простишь ни моих стражников, ни меня – их командира. Ну, вот откуп тебе по старым нашим славянским законам русской правды – деньгами, гривной. К лекарю сходишь, дом поправишь, товар купишь, дело свое швейное расширишь. Из департамента корпуса стражи тебе тоже денег посыльный привезет – одноразовая пенсионная выплата за нанесенный ущерб. Бери, не гордись передо мной.

Белошвейка Наталья все смотрела на него. А вот дочка ее сунулась и забрала сторублевую ассигнацию.

– Маман, пригодится, – заявила она тихонько.

– Барышня, умница, как звать? – Евграф Комаровский, повернувшись, обаятельно улыбнулся девице.

– Аннушка я, ваше сиятельство.

– С Аглаей, дочкой стряпчего, ты, говорят, дружна была?

– Не то что очень… раньше, когда девчонками мы были малыми. А сейчас… бедная Глаша… я так плакала, ваше сиятельство, так плакала, когда узнала, что их всех убили.

– Аня, молчи. Не лезь не в свое дело, – сурово приказала ей белошвейка Наталья. – Оставьте мою дочь в покое, ваше высокоблагородие господин генерал. Мы не знаем ничего про сей ужас.

– Я вам деньги плачу за сведения, ты добавки хочешь? Мало тебе ста рублей?

– Мне и этих ваших денег не нужно. Благодарна я вам, конечно, что сына моего из острога выпустили, да все потому, что барыня наша Юлия Борисовна, дай бог ей здоровья и долгих лет жизни, заступилась за меня и моих детей при всем честном народе! – Мятежная белошвейка снова повышала голос на власть предержащего Комаровского. – Но если вы думаете, что мы на коленках тут будем все перед вами ползать, как Маврушка – швея моя, то вы очень, очень ошибаетесь!

– Ладно, не ори. Детки, айда в горницу, потолкуем с вами приватно, без маменькиных истерик. – Евграф Комаровский указал на соседнею комнату. – Не просьба уже, а приказ. Аня, Ваня, исполнять быстро, без разговоров, ну!

И Аня с Ваней – дети белошвейки – подчинились его тону или его виду, харизме – Клер потом долго размышляла над этим, как он их заставил? Они ведь слушали во всем собственную мать, обладавшую тоже сильным характером, и подчинялись ей.

В горнице на столе бумаги, документы из присутствия – Ваня зарабатывал на жизнь перепиской и после гибели своего работодателя. Евграф Комаровский плотно притворил в горницу дверь, чтобы мятежная белошвейка не подслушивала и не вмешивалась.

– Когда видел стряпчего Петухова в последний раз живым? – спросил он юного помощника.

– Вечером я документы ему принес из присутствия, – паренек вперился в пол. – Меня из холодной ваши стражники отпустили, я сразу в присутствие. Чиновники решили, я из-под стражи сбежал, всполошились, потом опомнились. А бумаг столько накопилось за неделю, пока я в тюрьме вашей сидел.

– С дочкой Петухова у тебя шуры-муры были?

– Нет!

– А то я часом подумал, не ты ли там все это сотворил, якобинец? Приревновал, может, девицу? Может, она твоих либеральных взглядов не разделяла, а ты в исступление впал? Как англичане говорят – в аффект?

– Мы… нет, что вы, мы никогда с ней. Я и не думал. Она странная была последнее время.

– Как понять – странная?

– Словно не в себе. Чушь разную порола.

Клер изо всех сил старалась понять, о чем они говорят? Она мысленно дала себе обещание учить, зубрить русский язык… найти бы только время для этого!

– Ты неделю в остроге провел за памфлет свой пустой и дерзкий, но ведь ты давно у стряпчего служил, какие он вел дела?

– Много разных дел вел, всего и не упомнишь. К нему постоянно обращались, если тяжба какая в суде.

– Меня здешние господа интересуют – кто из них обращался за помощью в тяжбах?

– Его сиятельство князь Хрюнов, у него многолетняя тяжба – поначалу с отцом была, а теперь с младшим братом.

– В чем суть тяжбы, знаешь?

– Я документы переписывал – конечно знаю. Хрюнова отец лишил права первородства, титула и наследства. Прямо как библейская история с Исавом и Иаковом. – Образованный юный Ваня-переписчик презрительно прищурился. – Загнивающий дворянский строй во всем его зверином оскале алчности и абсурдности. Отец добивался, чтобы все рестрикции были оформлены официально, уже раз и навсегда. Чтобы сделать сына «лишенцем». После смерти отца все претензии судебные поддерживает брат, которому все достояние и титул, по идее, и должны перейти. Но дело годами длится, все инстанции прошло, добралось до Царской канцелярии и до совета по геральдике.

– А с чего весь сыр-бор хрюновский возник? – хмыкнул Комаровский.

– Отец подозревал нынешнего князя в том, что он не его родной сын, а прижитой на стороне. Он и жену свою этими подозрениями в могилу свел. Началось все давно – сразу после войны с французом, как мне стряпчий рассказывал. Он говорил – это бесконечное дело, потому что доказать ничего ни одна сторона не в состоянии. Много денег на тяжбу ушло. Князь Хрюнов злился и бесился по этому поводу.

– Так, ладно, а еще кто?

– Полукровка Байбак-Ачкасов тоже услугами Луки Лукича пользовался, но не столько по судебным делам, сколько по земельному размежеванию. У него споры с казной по поводу границ с тех пор, как он в Сколкове угнездился и занялся там обустройством. Он консультации у Луки Лукича запрашивал много раз, насчет формулировок официальных, когда бумаги составлял – записки в Государственный совет. Я все это переписывал набело на гербовой бумаге под диктовку Луки Лукича. Он знал, как такие документы составляются по всей форме.

– Еще кто? С господами Черветинскими стряпчий вел дела?

– С их отцом до его болезни очень активно. Но, опять же, то были не судебные тяжбы, а сплошная канцелярская бюрократия – составление прожектов и ходатайств-прошений.

– О чем?

– Они разорены. Старый барин пытался таким образом спасти остатки их состояния. Лука Лукич ему помогал: они давно знакомы были. Старый барин Черветинский его очень ценил за ум и расторопность. Кстати, Лука Лукич и нашел его в тот самый вечер, когда с ним удар апоплексический случился. Если бы он тогда не подоспел, может, старик вообще бы умер без помощи.

– Подробности знаешь?

– Только то, что Лука Лукич мне рассказывал скупо – это в прошлом году случилось. Сейчас, говорят, старик немного оправился от удара, хотя со здоровьем у него все плохо.

– Господа-помещики посещали стряпчего в его доме?

– Неоднократно заезжали все. И его к себе в усадьбы вызывали. И старый Черветинский, и потом его сыновья. А Хрюнов и Байбак-Ачкасов так те почти постоянно. Но ездили эти двое к нему не только по делам. Им обоим Аглая нравилась. Она же такая красивая была. – Юный помощник стряпчего вздохнул. – Бедняжка… дурочка…

– Так, это совсем уже любопытно. Господа здешние добивались внимания дочки стряпчего?

– Не замуж явно звали, это понятно. Но я подробностей не знаю. Я не вникал. И потом я всю неделю в остроге сидел.

– Да, но выпустили тебя, когда они все еще живы были. – Евграф Комаровский глянул на юношу. – Смотри, если лжешь мне, парень. Пожалеешь, что на свет родился. Острог тебе курортом Баден-Баденом покажется.

– Я за границей в немецких землях не был. Скоплю денег, поеду обязательно. Посмотрю, как народ заграничный живет в свободе и довольстве.

– В тот вечер, когда ты к стряпчему с ворохом бумаг явился, ничего подозрительного не заметил?

– Нет, все как обычно. Скука домашняя. Стряпчий уложение читал, кухарка тесто сдобное месила на кухне. Аглаи сначала дома не было, потом она явилась.

– Откуда?

– Не знаю. – Парень нахмурился. – Сказала с прогулки. Башмаки в пыли, сама потная, растрепанная, видно, далеко ходила по жаре. Да, еще: стряпчий, когда я пришел, кроме уложения, письма читал какие-то.

– Письма?

– Получил, наверное, когда я в остроге сидел.

Клер подумала: осматривая дом стряпчего, они обратили внимание на многие вещи и в том числе на его деньги в сундуке. Но вот деловые бумаги и корреспонденцию не проверяли.

– Барышня, но вы-то знаете, куда ваша подруга ходила гулять в одиночестве? – Евграф Комаровский повернулся к дочке белошвейки. – Аннушка, ну-ка откройте нам, что вам известно?

– Ничего я не знаю… она мне не говорила… таилась в последнее время все.

– Да ну, чтобы девушки вашего возраста да не обсуждали всякое-разное, сердечные дела, не верю! – рокотал Комаровский густым баритоном. – Кавалер у нее имелся?

– В том понимании, как мы с вами это можем представить, – нет. – Дочка белошвейки глянула на них, изъясняясь весьма туманно.

– То есть? Разве про стрелы Амура, коими поразила она двух здешних господ – Хрюнова и Байбака, не заходила у вас речь в ваших девичьих разговорах?

– Заходила, но… Это же несерьезно все, понятно что охальники они. Под венец бы явно ее не повели. А она замуж желала страстно.

– Все барышни замуж хотят. – Комаровский глянул искоса на тихую Клер. – Это в природе женской нежной заложено.

– Наши здешние господа Аглаю не интересовали. Она, ваше сиятельство…

– Что? Что ты так встревожилась, милая?

– Она ведь совсем тронулась умом, – шепотом сообщила им дочка белошвейки.

– Сошла с ума?

– Она в Темного без памяти влюбилась, – прошептала девушка и умолкла, испуганно и настороженно поглядывая на них, на дверь, на углы горницы, на окно, из которого струился свет предвечерней зари.

При этих словах ее брат прислонился к стене. На его лице тоже возникло такое странное выражение…

– Ходила она на заброшенное кладбище в часовню, где статуя античного охотника? – спросил Евграф Комаровский.

– Он охотник. Только не античный, – ответил ему юный помощник стряпчего.

– В часовне могила здешнего помещика Арсения Карсавина, убитого своими дворовыми людьми?

– Она к нему в храм его ходила почти каждый день! – выпалила Аня. – Даже в ненастье, под дождем. Вымокнет вся с головы до ног, но идет. Я ей говорила: что ты делаешь, лихорадку подхватишь, одумайся. Она слушать меня не хотела. Один раз только огрызнулась на меня, как волчонок: «Не могу я не идти к нему, раз он меня зовет».

– Покойный барин Арсений Карсавин?

– У него в наших местах сейчас другое имя.

– Тот, кто приходит ночью? – спросил Евграф Комаровский.

Девушка глянула на него настороженно.

– Слышали уже, ваше сиятельство? Но он и днем приходит. Аглая звала его Темный. Он ей так сам назвался.

– Как это понимать – сам назвался? Покойник?

– Он не покойник. – Аня вся как-то сжалась, втянула голову в плечи. – У нас говорят – откроешь гроб в часовне, а там его и нет. Он давно уже не в гробу, а по здешним лесам бродит. В чаще его логово. Глаша… Аглая мне еще до того, как затянул он ее в свой мрак кромешный, призналась – он к ней ночью явился. Она проснулась среди ночи майской – а он в окне возник. Темный. Голый. С рогами.

– С рогами?

– Как на той статуе у прудов в его владениях бывших. С рогами и головой оленя. Его ведь там убили, возле той статуи. Все об этом в округе знают, помнят. Я с малолетства все эти рассказы слышала, а Ванька, он…

– Молчи ты, дура! Язык без костей! – цыкнул на сестру брат.

– Это ты, Ванька, виноват! Это из-за тебя Глаша… Аглая о нем думать день и ночь стала из-за твоих слов, рассказов! Ты ее напугать хотел? А вышло обратное – она ни о ком думать не могла, кроме как о Темном. А ему только этого и надо, раз он сам ночью явился к ней.

– Арсения Карсавина его дворовые люди убили возле статуи охотника Актеона с собаками в парке? – Евграф Комаровский обернулся к Клер удостовериться, поняла ли она смысл фразы. Клер кивнула – да, поняла. – Но это случилось давно, вы оба были детьми малыми, да и Аглая тоже, она ведь твоя ровесница, так?

Аня кивнула, глянула на брата.

– Темный – хозяин наших мест. И он не мертвяк, – прошептала она. – Он даже не упырь, как в сказке. Он много хуже, понимаете?

– Нет. Ты объяснять нам все, сейчас, – вмешалась в ход беседы Клер.

– Я слышала про вас – это ведь на вас напали у прудов, вся округа судачит, что Тот, кто приходит ночью – Темный уже и до господ добрался, англичанку-гувернантку захотел себе. – Аня глянула на Клер мрачно. – Вы бога благодарите, что жива остались. А то бы Темный вас там не просто снасильничал, на куски бы потом разорвал… Как Глашу он бедную… Как и тех других!

– Каких других? – быстро спросил Евграф Комаровский. – Бедные поселянки, что подверглись насилию, все живы остались. А что, были и другие? Убитые?

– Ваня, расскажи им все. – Аня повернулась к брату и почти потребовала. Клер видела – тихая, себе на уме и вроде как даже меркантильная девица близка к истерике.

– Парень, не скрывай ничего, – попросил Комаровский, достал из бумажника еще две ассигнации по десять рублей. – Это вам, детки, на конфетки. Тайно от вашей строгой маман. Итак, мы с мадемуазель Клер слушаем внимательно.

– Мне было десять лет. – Ваня, помощник стряпчего, смотрел в окно, где тлел костром летний закат. – Мы с ныне покойным отцом зимой поехали в лес за дровами. Это случилось на следующий год после убийства Темного. Я те времена, конечно, смутно помню, но потом я расспрашивал и мать, и стариков здешних деревенских, и стряпчего Луку Лукича. Как тело нашли изуродованное у статуи, так следствие началось, жандармы нагрянули. Некоторых барских слуг в острог бросили, потом судили, на каторгу, а кого-то продали в другие имения нездешние, дальние. Мало кто остался из его людей крепостных. Те парни из леса, они молодые были оба… Я потом часто думал о них – они, видимо, дружили, вместе охотой промышляли в лесу. Он, Темный, их там и выследил. И отомстил им за свою смерть. Страшно. Я сам все видел, своими глазами. Мы с отцом на них случайно наткнулись. На то, что от них осталось.

Он закрыл глаза…

Снег хрустит под валенками… Его руки красные от холода, в цыпках. Он тепло одет в заячий тулупчик, в шапку и суконный башлык, вспотел, но изо всех сил помогает отцу собирать хворост. Отец, оглядывая стволы, тщательно выбирает дерево на сруб, на дрова. Лес не барский, вольный, можно валить, но надо выбрать сухое, хорошее дерево, которое легко поддается рубке. Оставив сани и лошадь на просеке, они с отцом углубляются в лес от дороги – идут, увязая в снегу чуть ли не по колено. Снег свежий, много его выпало за ночь.

Он, мальчишка, внезапно спотыкается и валится в снег, переворачивается на спину, хохоча и барахтаясь в снегу, и вдруг…

Он видит над головой что-то темное.

И красное…

Нечто висит на дереве, на узловатых сучьях, словно пугало лесное.

Отец тоже это увидел – он останавливается. Отец, бывший унтер-офицер, несгибаемо стоявший под градом картечи на Бородино, раненный на войне с французом храбрец, смертельно напуган.

На сучьях кривой сосны висит голое обезглавленное тело человека. А голова накрепко засунута среди ветвей чуть выше. И это голова оленя с ветвистыми рогами.

Отрубленная же человеческая голова валяется у подножия дерева. Все в крови. Снег пропитан кровью. В этом месиве лежат еще два трупа. Человеческий – голый, тоже обезглавленный. И выпотрошенный труп косули. У нее тоже отсутствует голова. Но на шерстистом боку водружена голова человеческая. Глаза убитого широко раскрыты. Он смотрит прямо на маленького десятилетнего Ваню. Вокруг разбросаны внутренности, требуха – все вперемешку со снегом и грязью.

Отец ошалело взирает на весь этот лесной кошмар, которого от просеки отделяют наметенные за ночь сугробы, потом издает хриплый вопль, хватает маленького Ваню в охапку и, забыв обо всем, крича на весь лес, устремляется к саням.

И вот уже они мчатся, как вихрь, назад в Усово, нахлестывая взмыленную лошадь.

– Мы приехали домой, и лошадь наша пала, – закончил Ваня, помощник стряпчего, свой рассказ. – Отец сразу к старосте побежал, тот послал в уезд гонца, потом приехали офицер, солдаты, жандармы. Ходили туда в лес. Нас с отцом допрашивали. Я в горячке свалился, болел после этого сильно. А отец… он умер весной. От ран военных и тоже от той горячки, что от меня подхватил.

– Он обо всем этом Глаше… Аглае рассказывал еще в детстве, – тихо произнесла его сестра Аня. – Он ее все пугал, стращал. Только вышло все наоборот – она этим ужасом насквозь пропиталась и все ходила сначала к прудам смотреть на ту статую охотника с оленьей головой. А потом и в часовню… в храм его зачастила. Там тоже его статуя… Она мне говорила – если он как изваяние настолько прекрасен, каким же он был красивым наяву… Она все грезила о нем, кровавом звере. Вот как бывает, понимаете? Не отвращается душа от ужаса и злодейства, а наоборот, влечется, высекая из сердца жар и пламень любовный. А когда он сам к ней явился ночью и назвался ей, она такой страстью к нему воспылала! Она мечтала стать его спутницей, женой его, соединиться с ним навечно и неважно где – здесь ли, на земле, или во мраке могильном. А может, в аду.

Евграф Комаровский и Клер слушали молча. Закат за окном угасал, мертвел. В горнице стало совсем темно. Ваня зажег свечу на комоде.

– Темный убил Глашу… не понравилось ему что-то или надоела она ему, вот он и убил ее, – закончила Аня.

– Я так понял из твоего рассказа, парень, что те молодые крестьяне из леса участвовали в убийстве Карсавина, но сумели избежать суда и каторги, так? Остались безнаказанными? – уточнил Комаровский.

– Так говорили, я сам потом слышал. Им Темный сам отомстил за свою гибель, – ответил Ваня.

– И ты в это веришь? Ты памфлеты политические сочиняешь, бунтовщикам сочувствуешь, о свободе ратуешь, просвещению ты друг. И как же понимать сии твои суеверия насчет Темного?

– Мы же с отцом их нашли в лесу. Я все видел своими собственными глазами.

– Следы там были на снегу? – неожиданно спросил Евграф Комаровский, словно вспомнив о чем-то важном.

– Месиво было из снега и крови. А следов не видно, снег шел сильный накануне ночью. А знаете, почему и мы с отцом и все в округе сразу поняли, что это Темный им отомстил?

– Почему?

– А голова-то оленя на дереве. – Ваня понизил голос. – Это ведь точно голова оленя была, а не косули той с порванным брюхом. Нет оленей в здешних лесах, не водятся они здесь. Но голова-то была на дереве оленья с ветвистыми рогами! А все в округе знали, что в доме Темного, когда он еще человеком притворялся, барином здешним, на стенах в зале висели такие рогатые оленьи головы – чучела со стеклянными глазами. Много голов там было – целый зал увешан ими. Усадьбу дворня подожгла, как только нашли тело их мучителя возле статуи. Зал тот охотничий сгорел дотла. А голова оленья в лесу – чучело со стеклянными глазами – откуда же взялась спустя столько времени после убийства и пожара?

– А ты в свои десять лет, испуганный мальчишка, в лесу разглядел, что у оленьей головы стеклянные глаза? – спросил Комаровский.

– Я зоркий был. В глазах тех солнечный луч преломился – они янтарным светом налились, желтым. И злой был огонь в том янтарном стекле.

– Аглая иметь колечко? – спросила Клер у Ани. – Серебро? Колечко?

– Какое колечко, ваша милость? – спросила девушка.

– Вот это. – Комаровский достал из кармана жилета кольцо, которое снял с пальца алебастровой статуи в часовне.

– Ох, да! Это ее кольцо. Это матери ее – она сама мне говорила. А откуда оно у вас?

Евграф Комаровский и Клер переглянулись.

– Деньги берите, поделите между собой. – Комаровский кивнул на две ассигнации. – Ты, парень, присмотри за сестрой. А ты, Аннушка, не гуляй одна ни в лугах здешних, ни в полях – даже днем. И мать одну к клиентам в усадьбы не отпускайте с заказами, с шитьем. Если надо куда идти по делам, старайтесь, чтобы вас двое было, а лучше всем семейством вояж делайте.

– Чем дальше в лес, тем больше дров, как говорят у нас в России, мадемуазель Клер, – объявил Евграф Комаровский, когда они в сумерках, быстро превращающихся в звездную ясную августовскую ночь, возвращались в Иславское. – Кроме этих двух убийств: свежего – семьи стряпчего и стародавнего, случившегося тринадцать лет назад – барина Карсавина, было и еще одно, произошедшее между этими трагедиями. Речь об убийстве двух молодых крестьян-охотников в лесу, которое, как я понял, так и осталось должным образом не расследованным. В результате все эти годы в округе бродили самые дикие и вздорные слухи, и суеверия множились, словно снежный ком. Пока мы не знаем с вами, но, возможно, как-то все это связано. А если так – мы распутаем этот клубок, клянусь честью.

– Честью жандармского генерала? – спросила Клер Клермонт.

– Не понял. – Он правил лошадью. – Я вижу, вы чем-то опечалены и недовольны.

– Нет, что вы, Евграф Федоттчч, столь насыщенный и полезный для нашего общего дела день.

Помолчали, резво катя по пустой ночной дороге.

– А наша свободолюбивая белошвейка и в шею меня не прогнала, как вы опасались, и деньги взяла. Информацию хоть и сомнительного толка, однако весьма любопытную мы тоже от ее чад получили. – Комаровский словно что-то хотел доказать ей и никак не мог успокоиться. – Народ простой деньги любит превыше всего, мадемуазель. Как только деньги народу-богоносцу покажешь, так сразу побоку и гордость, и обида, и все пререкания и визги заполошные – ах, сатрап, держиморда, да что же ты творишь! – вянут на корню. Пропадает желание вздорить, потому что денег охота!

– Ваши деньги взяла не белошвейка, а ее дочь, это другое поколение, более прагматичное. И потом, это же не ее ударил в живот кулаком ваш солдат-стражник, – парировала Клер. – Да, вы откупились от жертвы произвола, однако я все же, зная вас, до самой последней минуты надеялась, что…

– На что вы надеялись, мадемуазель Клер?

– Что вы принесете извинения ей как командир корпуса и начальник своих подчиненных.

– Мне? Извиняться перед белошвейкой?!

– Вам, человеку, который, услышав отчаянные крики о помощи, не раздумывая, сам прыгнул в воду в канал, чтобы спасти… меня и… Не приказал прыгать своему денщику или кучеру, а сделал все сам, лично. Поэтому я искренне надеялась, что и в таком важном вопросе как с белошвейкой, этот мужественный и храбрый человек проявит широту души. И на время забудет, что он генерал и важный сановник, а станет – как это говорят – без чинов и званий: просто благородным мужчиной, заступающимся за избитую несчастную женщину.

– Вы забываете, что эта баба… черт… белошвейка… она схлопотала себе лихо не просто так, а потому что выкрикивала оскорбительные слова относительно его царского величества. Сусликом его облезлым обозвала. Наш нынешний царь Горох юмора не понимает, за такие слова, если донесут…

– Но вы же не донесли. И белошвейку в тюрьму не бросили. И сына ее отпустили на свободу. И, наверное, людям своим запретили их преследовать, – заметила Клер. – И я все надеялась, что и лично вы сделаете тот самый верный и благородный шаг… извинитесь, чтобы…

– Лично заступиться за униженных и оскорбленных, как ваш дражайший Горди… лорд Байрон с его потугами освободить греков?

– Видите ли, Евграф Федоттчч, молва и память людская – коварная и жестокая вещь, – вздохнула Клер, – Байрон написал гениальные поэмы и пронзительные стихи. Но молва и память людская постоянно шпыняют его тем, что он заставлял свою любовницу – итальянскую графиню есть на кухне тайком вместе с его слугами и охотничьими собаками, потому что он не выносил вида жующих женщин, представляя себе очень ярко с болезненным воображением, какой путь проделывает еда в женском пищеводе. Так и о вас, генерал, даже если вы поймаете кровавого убийцу и спасете местных крестьян, то вам будут вспоминать не это геройство, а тот случай, когда на ваших глазах стражник ударил женщину кулаком в живот так, что она упала и не могла вздохнуть. А вы просто стояли и смотрели на сей мерзкий поступок.

Евграф Комаровский не глядел более на Клер и пустил лошадь в галоп. Экипаж подпрыгивал на колдобинах дороги, и казалось, вот-вот он лишится колес на такой скорости.

– Честно говоря, я ожидала иного от человека, которого во время суворовского похода через Альпы бросали в самое пекло, который был ранен и никому не сказал об этом, который один три часа в ледяной воде удерживал плот на реке Неман, пока два императора там вершили историю в Тильзите, – не унималась Клер.

– О! Вы, оказывается, уже успели собрать обо мне ворох сведений, мадемуазель.

– Вы же, Евграф Федоттчч, читали обо мне в европейских и русских газетах.

– Да, в разделе «Нравы зарубежья». О вас и вашем дражайшем Горди. А про меня вам ваша подруга Юлия Борисовна порассказала, да? О, сплетни петербургских и московских тетушек – как в комедии Саши Грибоедова, дипломата – «Татьяна Юрьевна что скажет?» – продекламировал Комаровский. – Ваша подруга суется в дела, которые не ее куриного ума. В политику лезет! Думаете, я не знаю, что она выкупила тело своего любовника Петра Каховского и тайно похоронила его прах здесь, в Иславском? Чего они полезли тогда в декабре на Сенатскую площадь? Чего хотел добиться ее Каховский? Жил бы припеваючи у барыни богатой своей под юбкой, ежели так повезло ему – гвардейскому миловзору охмурить вдову с поместьями и деньгами. Как сыр бы в масле катался. Так нет! Поперся бунтовать. Застрелил моего друга Милорадовича! – Комаровский говорил тихо и вроде спокойно, но Клер видела – он еле сдерживает себя. – Барынька Юлия про меня много чего вам расскажет, а вы и рады слушать. Что в новые учителя жизни ее для себя здесь в России-матушке выбрали, как до этого отчима-анархиста и своего Горди драгоценного, который у вас с языка не сходит!

– Я не нуждаюсь сейчас ни в каких учителях жизни, генерал, мне своего жизненного опыта вполне достаточно, – гордо и пламенно воскликнула Клер. – А вы несправедливы к Юлии. Она благородная личность. Передовая, умная, смелая женщина. Да если хотите знать, таких, как она, не только в России нет, да и в Европе еще поискать.

– Пусть и катится отсюда в свою Европу, в Италию.

– Если она соберется покинуть Россию, то мы уедем вместе.

– Ах, вот как? Скатертью дорога.

– Я такого русского выражения еще не слышала, – заявила Клер. – Я слышала скатерть-самобранка. Это символ русского гостеприимства и хлебосольства.

Евграф Комаровский стиснул зубы. Они въезжали на всех парах в липовую аллею Иславского.

– Я порой размышляю о парадоксах русской жизни, которые столь противоречивы, – продолжала Клер, потому что чувствовала, как ее тоже подхватывает гневной волной и несет, несет. – Сведения о вас мне сообщила не Юлия, а ваш друг герр Гамбс, он о вас отзывался с великим восхищением. И я все думала – как такой человек, которого описывал мне герр Гамбс, храбрец и герой, мог участвовать в судилище, где приговорили людей к четвертованию, а потом заменили приговор виселицей? И как он мог потом гарцевать на коне на плацу среди войск, построенных не на парад, что так любят в России, а для того, чтобы руководить экзекуцией, когда солдат прогоняли сквозь строй, избивая шомполами! Здесь, в Иславском и окрестностях, вы не жалеете сил, чтобы найти убийцу, нападающего на женщин. Который и меня жестоко избил. И белошвейку тоже избили жестоко. И я думаю – в чем же разница? Где она? Факт налицо, и он един – женщин бьют. Но одно дело, когда так поступает убийца и насильник, а другое, когда насилие над женщиной творит человек в форме, представитель государства, более того – закона и правосудия! А вы, генерал и командир, избираете для себя, за кого вам заступиться. Вы не заступаетесь за всех – несчастных, избитых, замордованных. Униженных и оскорбленных. А ведь именно этого требуют от вас долг и честь.

– Мы приехали, мадемуазель Клер. – Комаровский резко остановил лошадь в аллее, не доехав немного до барского дома.

Клер вышла. Он на нее не глядел.

– Наверное, после всего, что было сказано, генерал, мы вряд ли сможем продолжать наше совместное расследование, – заявила Клер. – Ну что ж, значит, так тому и быть. Простите за резкость, но этот разговор назрел.

– Да куда уж продолжать, когда вы меня таким извергом, сатрапом и чудовищем жестокосердным считаете. Ладно, выяснили. Спасибо… гран мерси… еще раз и вам за искренность, мадемуазель Клер. – Он хлестнул лошадь, разворачивая экипаж.

Клер побрела к дому. Ей так хотелось оглянуться, но она этого не сделала. Усталость, тяжесть душевная, великая страшная пустота следовали за ней по пятам. Догоняли, наваливались горой.

Снова как в Италии после смерти дочери…

После Байрона…

На освещенной канделябрами веранде на диванах сидели Юлия Борисовна и Гамбс, они о чем-то тихо беседовали, занятые настольной игрой. Но вот Юлия увидела Клер, входящую по ступеням, и повысила голос, явно меняя тему:

– Кстати, к слову… Граф Комаровский давно и навечно женат. Его брак длится без малого четверть века. У него восемь детей, правда, не все они выжили. Говорят, его, тридцатилетнего генерала и блестящего адъютанта царя, в оные времена сосватал и женил на дочке губернатора его ныне покойный патрон и друг граф Николай Румянцев, которого молва называла Румянцев-Библиотечный. Невеста имела богатое приданое, заложившее основу тех угодий и поместий, коими Комаровский обладает сейчас, что вызывает в светском обществе столько вопросов – откуда мол, у него такое большое состояние? От близости к престолу? За все долгое время совместной жизни с женой молва даже не приписывала Комаровскому любовниц. Он же был так занят государственной службой, помилуй бог, такой делопут! – Юлия Борисовна насмехалась. – Подобные меркантильные браки обычно расторжению не подлежат. И еще – его младший ребенок родился совсем недавно, всего полтора года назад, так что нельзя сказать, что постель брачная за столько лет уже успела остыть. Ах, Клер, дорогая… вы вернулись? А мы с Христофором Бонифатьевичем и не заметили. Ну как ваше расследование с графом? Продвигается? Видите, я уже успокоилась немного и не укоряю вас, что вы снова бросили меня на целый день одну без вашей дружеской поддержки. Конечно, с графом Комаровским проводить время намного интереснее… Ох, Клер, что с вами? Вы чем-то расстроены?

– Нет, все в порядке, мадам. Просто очень устала. Мы за день опять много где успели побывать и узнать немало важного.

Клер направилась прямо к себе в комнату. Сняла платье и бросила его на кресло – пыльное, нечищеное. Пошла в ванную – служанка принесла ей, как обычно, кувшины горячей воды, потому что не было сил ждать, когда большую ванну наполнят.

Потом Клер легла в постель. В комнате было очень душно. Она встала и открыла окно. Вспомнила рассказ дочки белошвейки, как Аглае ночью явился Темный. Как же относиться к такому рассказу? В пылу ссоры с Комаровским они совершенно обо всем этом забыли. А ведь это и есть главное. Она оставила окно открытым – не стоит потакать глупым суевериям. Однако положила на столик у кровати свой маленький незаряженный пистолет.

Никак не могла заснуть. Все прокручивала в голове их ссору. Вот так было у нее и с Байроном… они сами рушили все, своими руками поджигая мосты, что их соединяли, обвиняли друг друга во всех грехах. Все тоже казалось архиважным, необходимым для выяснения… И заканчивалось слезами, взаимной ненавистью, оскорблениями, унижением гордости, сожалениями, угрызениями совести…

Когда Байрон умер, от всего этого осталась горстка пепла.

А что останется от них с русским?

Клер чувствовала, как по ее щекам текут слезы.

Всему конец, ясно как день… все кончено…

Но она постарается сама, насколько возможно, узнать, что творится в здешних местах. Чтобы найти того, кто заставил ее страдать, унизил ее женскую гордость и едва не убил. Она будет его искать, чтобы посчитаться с ним лично. Хотя верится с трудом, что ей – иностранке, плохо владеющей русским, что-то вообще удастся сделать. Но она не отступит.

А глупые слезы… они высохнут.

Клер, измученная и усталая, задремала, но вдруг проснулась снова, как от толчка.

В распахнутом настежь от ночного ветра окне маячил темный силуэт.

Клер резко поднялась на подушках и схватила пистолет.

Евграф Комаровский приехал к Охотничьему павильону, где ждал его верный Вольдемар, успевший уже вернуться из Одинцова. Он привез ворох почты – пришли новые ответы на запросы Комаровского.

Комаровский на почту и внимания не обратил, молча кивнул на ванну. Вольдемар запричитал, что воды натаскал, но согреть на печи павильона еще не успел, надо обождать. Комаровский снова молча кивнул – тащи как есть.

– Конечно, ежели кровь кипит, можно и остудиться, – заметил наблюдательный Вольдемар, наполняя сидячую походную ванну из ведер.

Комаровский разделся догола и плюхнулся в холодную воду. Плеснул в лицо, смывая пыль, боль, жар, гнев, весь этот день… к черту… к черту…

– Дай бутылку вина, – приказал он.

Вольдемар подал. Комаровский вышиб пробку и начал пить прямо из горла, сидя в ледяной ванне.

До дна!

– Еще бутылку!

Вольдемар принес вторую бутылку бордо. Комаровский снова вышиб пробку, приложился. Казалось, тело его покрывается льдом, но сердце пылает все жарче. К чему врать самому себе? Когда он увидел ее на берегу пруда… Сломанный цветок, белая нежная роза, втоптанная в прибрежную грязь… Но даже в таком виде она была прекрасной… желанной… ослепительной в своем беззащитном хрупком великолепии. Выбравшись на берег и увидев ее там полунагой, он был сражен… это было как удар…

Комаровский все прошедшие дни гнал от себя жгучие воспоминания, но сейчас уже не мог справиться, и они выплыли, словно темные облака, со дна его сердца. Там, на берегу он сразу в миг единый захотел ее страстно. Это было чисто мужское, плотское, очень сильное влечение. Ее разметавшиеся по грязи темные волосы, ее разорванное платье, ее белая лилейная кожа, обнаженные ноги, изгиб спины – полные совершенства, красоты и мягкости линии. Он безумно захотел ее – прямо там, у пруда.

Он бы настиг подонка, если бы сразу бросился в погоню, он слышал, как трещали кусты, когда противник его продирался сквозь них, точно зверь, бросив свою добычу. Но по мосту, горланя, уже бежали кучер и Вольдемар. И он, Комаровский, в тот миг не мог допустить, чтобы они тоже увидели ее полуобнаженной, в растерзанном располосованном платье, столь соблазнительной, беззащитной, слабой и одновременно высекающей искры из мужских сердец. Увидели и, возможно, испытали то же самое острое чувство вожделения, как и он. Черт возьми, они ведь мужики! Поэтому он не бросился в погоню за неизвестным. Он схватил ее в охапку и понес к своей карете. Как медведь тащит свою добычу в берлогу.

Евграф Комаровский закрыл глаза.

Ее темные развившиеся локоны на висках, ее сладкие губы, ее нежный румянец, ее великолепные, темные как ночь глаза, когда она смотрела на него…

Ее синяки и ссадины словно добавляли сияния ее красоте. Она носила их, не скрывая косметикой, с великим достоинством, словно рыцарь – шрамы, полученные в битве. Он это отметил. И оценил.

Когда же он узнал, что она та самая Клер Клермонт…

То к желанию обладать ею плотски прибавились сначала любопытство, изумление, затем восхищение, потом восторг, острая жажда и необходимость видеть ее и быть с ней рядом, потребность защищать ее и оберегать… И снова удивление, смешанное с восторгом, когда она так просто и стойко, словно маленький храбрый солдат, осталась с ним в страшном доме стряпчего, полном крови и мертвых тел. Когда так умно рассуждала обо всем, так что ему с ней было легко… Никакой неловкости, ни малейшего дискомфорта… Как с товарищем, с мужчиной, а не жеманницей-барышней.

Черт возьми, он испытал такое счастье… Счастье общения с ней.

Ни одна женщина никогда не вызывала столь мощного и страстного отклика в его душе. А она… Клер сделала это в миг единый, сама того не желая.

Два дня, которые они провели вместе, расследуя это весьма необычное дело, были счастливейшими в его жизни. Все было свет… Все было наполнено ее присутствием, ее голосом, ароматом ее кожи, сиянием ее темных глаз…

И вот все закончилось. Она оттолкнула его от себя. И наверное, уже вычеркнула из своей жизни. Но для него все перешло лишь в иную, более темную, более мрачную сферу. В душе царила страсть, жгучая, как пламя.

Сердце болело так, что он не знал, что с этим делать – как справиться с отчаянием, желанием, бунтующей плотью, откровенными грезами, этим столь внезапно обрушившимся, как ураган, чувством…

Но она отвергла его.

Она честно высказала ему прямо в глаза все, что думает о нем. И кем его считает.

И поэтому они никогда уже вместе не…

Он поднялся из ванны – вода текла с него ручьем, как и у пруда. Вино распалило и ударило в голову. Но он снова приложился к бутылке. Под встревоженным взглядом денщика как был, в чем мать родила, прошел через зал и…

Он ударил кулаком в мешок с песком, висящий на канделябре. Тот самый его знаменитый удар правой, которым Вольдемар пугал в сарае двух мерзавцев. Тяжелый мешок с песком ударом кулака подбросило высоко в воздух, канделябр качнулся, а затем все это рухнуло вниз в клубах пыли и потолочной штукатурки.

– Поругались! – ахнул Вольдемар. – Ох, батюшки-светы! Ох ты горе-злосчастье!

Он кинулся к Комаровскому с чистой сухой простыней и одеждой.

– Чуяло мое сердце, мин херц! – Он вился вокруг Комаровского, заглядывая ему в лицо. – Мамзель Клер все вам наперекор, все дерзит – противоречит. Уж вы и так, и этак… На пасеке-то я прям вас не узнавал – вы тише воды с ней, а она все по-своему стрекочет по-аглицки так настырно, дерзко, звонко и вдруг черний щаль – черний щаль, – он тоненьким голоском передразнил русский выговор Клер. – Это что же такое, а?!

– Романс. Она его пела. – Евграф Комаровский оделся и снова отпил из бутылки вина.

– Романс? Знаю такой, модный он – в песеннике новом уже пропечатан, я на гармонии хотел разучить, – Вольдемар метнулся к книгам на столе, нашел песенник, который для него специально выписал Комаровский, пролистал. – Гляжу как безумный на черную шаль и хладную душу терзает печаль… о, господи!

– Когда… немолод я был… ее, англичанку, я страстно… – Комаровский вновь приложился к бутылке и швырнул ее, пустую, в угол.

– У сочинителя Пушкина не так написано, – поправил всезнайка Вольдемар и доложил тоном ябеды: – А дальше-то, оххх! Неверную деву ласкал армянин!

– Какой армянин… англичанин, лорд, светило мировое. – Евграф Комаровский, которого слегка уже вело от вина, наливался мрачной свирепой меланхолией. – Соблазнил ее, целовал… спал с ней… ребенка ей сделал. И сам же этого ребенка погубил потом своим эгоизмом неуемным. Я бы за одно это… что он ее так страдать заставил… достал бы его из-под земли где угодно – в Англии, в Италии, в Греции. Встретились бы мы с ним. И дуэль на шести шагах. А там как уж Бог – один бы из нас остался. Чтобы ей не выбирать между нами. Но он умер. Он покойник, понимаешь? Как мне с покойником соперничать? Она его до сих пор забыть не может, траур по нему носит, поминает его то и дело… Он как этот Темный для нее, про которого мы сегодня с ней столько слыхали.

Вольдемар понял из бессвязной, туманной речи только одно и совсем всполошился:

– Дуэль? Опять? Мин херц, вы вспомните, что с дуэлью, сатисфакцией у вас третьего года было! Государь наш покойный уж как тогда просил вас Христом Богом, даже опалой грозил – по чину ли вам в делах дуэльных участвовать! И сейчас снова лоб свой под пулю какого-то английского обормота подставлять. Ну, вызовите его на ваш бокс любимый – спарринг на ринг… на этот коврик травяной, как его черт прозвание-то… помните, граф Резанов давно еще с островов Японских вам презентом привез – на татами! Во! – Вольдемар вспомнил название «коврика». – И черт бы с ним – сделали бы из него хорррошую, сочную отбивную! А строптивица бы ваша сие узрела – какой вы есть могучий да сильный боец кулачный, и сразу бы к вам опять прильнула, как в экипаже-то, когда ехали сегодня!

– Англичанин Байрон – покойник. А она – богиня. И ты иными словами ее называть не смей, ясно тебе?! – Евграф Комаровский сгреб ни в чем не повинного денщика за грудки.

– Все, все! Ясней ясного! И точно богиня! Торжествующая Минерва… или даже Юнона… и Авось! Авось уж как-нибудь… Пуссстите меня, ваш сиятельссство! Пистолеты-то я сейчас от греха лучше приберу подальше!

Евграф Комаровский оттолкнул денщика в сторону и сам, словно вспомнив внезапно о чем-то важном, направился к столу, где в походном ящике лежали его дорожные пистолеты, порох и пули.

Евграф Комаровский привел себя в божеский вид по лейб-гвардейски – вылил на себя два ведра холодной воды, изгоняя хмель, побрился и переоделся в Охотничьем павильоне в сухое платье. Денщик тем временем скоренько запряг в экипаж лошадь, но сам за кучера снова не сел – остался дома: Комаровский надавал ему кучу поручений, Вольдемар только кивал – будет сделано! Управляющий Гамбс вернулся в усадьбу, пообещав после обеда приехать на старое кладбище с крестьянами, снятыми с полевых работ.

Клер и Комаровский отправились с визитом к Пьеру Хрюнову вдвоем. Всю дорогу, правя лошадью, Евграф Комаровский то и дело поглядывал на Клер, словно хотел ей что-то сказать, но медлил, улыбался как-то потерянно, светлея лицом, и являл признаки некой рассеянности. Клер благоразумно помалкивала. Они помирились – и это главное!

Хрюнов обитал в усадьбе села Никольское на Песку, более известного как Николина Гора. Пока ехали туда, по бокам дороги тянулись заброшенные, заросшие лопухами и ковылем поля. Комаровский пояснил – судя по земельным планам, все это и есть наследство Арсения Карсавина, его бывшие владения. Душ Хрюнову тоже не досталось, так как крепостные после убийства Карсавина были сосланы на каторгу, а кто избежал ссылки, того государственная казна продала с торгов, чтобы и духом бунтарским на Николиной Горе не пахло.

Темный помещичий дом Хрюнова выглядел старым и неухоженным, но вокруг усадьбы Николина Гора жизнь так и била ключом. Дворня под неусыпным взором барина трудилась на вольном воздухе – лакеи поливали диваны и кресла, вытащенные из дома, кипятком, шпарили клопов. Тут же на кострах клокотали чаны с водой: в них замачивали белье в золе. Дворовые таскали фарфоровые горшки с княжеским гербом и выливали в чаны мочу. Барин Пьер Хрюнов царил над всем этим домашним хаосом, сидя в бархатном кресле, как на троне. Облаченный по случаю жары в один лишь засаленный розовый атласный халат прямо на голое тело, он то и дело вскакивал и подлетал к слугам, крича, что все они делают не так.

Узрев экипаж с Комаровским и Клер, он, казалось, даже не удивился. Они поздоровались вежливо и церемонно.

– Наслышан, наслышан я, граф, что вы взяли расследование обрушившихся на нас бед в свои твердые руки. И безмерно сему рад, – объявил Пьер Хрюнов. – Мадемуазель, примите мои глубочайшие извинения – я, опять же, наслышан о происшедшем с вами и как суверен и владелец здешних земель, местный, так сказать, абориген прошу вас о снисхождении – не судите строго с английской колокольни то, что здесь у нас творится. Это фатальные издержки, мадемуазель, и прямые последствия.

– Издержки и последствия чего, князь? – спросила Клер по-французски, потому что именно на этом языке и приветствовал их Хрюнов, грассируя и картавя.

– Последствия тлетворных европейских либеральных ценностей, кои словно чума накрывают наше многострадальное Отечество, становясь причиной и зимнего восстания в столице, и разного разбойного шатания и непотребства здесь, в наших родных подмосковных пенатах. – Пьер Хрюнов всплеснул руками. – Пора, пора нам повернуться к Европе задом, а к нашим исконным традициям и обычаям передом! Вот взгляните. – Он указал на корыта, где дворня мяла лыко, шпаря его кипятком, и на чаны с бельем. – Простые способы поддерживать телесное здоровье, что еще наши предки знали, но под гнетом европейского просвещения позабыли. Зола и моча – природные пятновыводители, кора дуба – лекарство от всех недугов. Предки наши настойкой коры дуба лечились и боярышник заваривали, пили, а нам все пилюли немецкие подавай да одеколон! Я учу день и ночь своих холопов, как пользоваться старинными проверенными средства… а куда вы так пристально смотрите, мадемуазель?

– Нет, ничего, простите, я вас внимательно слушаю, князь. – Клер отвела глаза.

Ее поразила одна деталь: когда Пьер Хрюнов, жестикулируя, повествовал про «кору дуба», розовый атласный халат на его жирной груди разошелся, и зоркая Клер увидела на белой коже багровые полосы, похожие на следы старых заживших шрамов. Более того, на толстых руках, на предплечьях Пьера Хрюнова, которые при жестикуляции широкие рукава халата открыли почти до локтей, тоже виднелись точно такие же багровые зажившие полосы.

Хрюнов плотно запахнул халат, натянул рукава почти до ладоней и, словно отвлекая их от себя, живо указал на трех бородатых мужиков в посконных рубахах и лаптях, на которых лакеи напяливали странного вида корсеты из ремней и железных пластин с подобием стального мешка внизу живота.

– Это тоже ваше изобретение, как и кора дуба? – поинтересовался Евграф Комаровский.

– О да, граф! Сие мой великий прожект, мой дар народу – корсет против… так сказать, презренного, еще в Библии упомянутого греха Онана, против рукоблудства. – Пьер Хрюнов и хотел, и одновременно смущался говорить при Клер о своем изобретении, но гордость восторжествовала: – Три подопытных – здешние мужики мои Андрон, Агафон и Никита, и на всех разные модели корсета, усовершенствованные! Соблаговолите видеть, как это работает. То есть полная недоступность причинного места мной гарантирована во всех трех моделях корсета.

– Ваше светлость, барин, да как же спать-то в нем? Как в клетке железной себя чувствуем! – гудели печально Андрон, Агафон и Никита. – Да кака така пытка нам, казнь египетская! За шшштооо?!

– Вижу, вы заняты по горло свершениями, мсье Пьер, на благо нашего великого Отечества, – непередаваемым тоном жандарма брякнул бодро Евграф Комаровский. – Но у нас к вам неотложное дело в связи с расследованием убийства семьи стряпчего. Я должен задать вам вопросы о вашем отце.

– Мы с ним не общались много лет, вели судебный спор, отец мой умер в позапрошлом году, но знамя семейной свары подхватил мой младший брат.

– Я хочу спросить вас о вашем настоящем отце. Об Арсении Карсавине.

Выражение лица Пьера Хрюнова изменилось. Он вспыхнул и сразу побледнел, отступил, еще плотнее запахнул атласный халат, затянул пояс. Вздернул подбородок, прищурил темные глаза свои, заплывшие жиром.

– Вижу, что и до вас, Евграф Федотович, дошли здешние вздорные сплетни и слухи. Арсений Карсавин не мой отец – это все, что я могу вам заявить. Оревуар!

– Нет, не оревуар, помилуйте! Мы только начали выяснять сей важный вопрос. – Комаровский надвинулся на него, толстый Хрюнов моментально сник. – Ваш отец, князь, был в том уверен, он вас лишил первородства, своего имени, титула и наследства.

– Не лишил, а лишь пытался, ему по суду сие удалось лишь наполовину. – Пьер Хрюнов отвечал холодно. – Он отобрал у меня только наследство, но не смог забрать всего остального. Да это и невозможно! Потому что обвинения его клеветнические и лживые. Он объявил меня бастардом, не своим сыном! Причем поступил так, когда мне было уже двадцать семь лет, а до этого где он был, если подозревал что-то? Наша позиция в суде основана на сих фактах и…

– Вам сейчас сорок, – заметил Комаровский. – Тринадцать лет назад Арсения Карсавина убили слуги, и вскрылось его тайное завещание, по которому он вам оставил львиную долю своего имущества. И после этого ваш отец-князь отказался от вас и затеял судебный процесс, я прав? А Карсавин в своем завещании называл вас своим сыном? Если надо, я подниму документ из архива.

– Поднимайте. – Пьер Хрюнов недобро улыбнулся, но злая усмешка потонула в его пухлых щеках. – Поднимали в суде, оглашали. Нет там ничего такого. Нет и не было. А мой батюшка-князь просто спятил на старости лет. Он лишился ума, так же как и старик Черветинский после своего апоплексического удара. Это вздорная старческая блажь, не более того. Но она была подхвачена всей нашей чертовой семейкой – моими сестрами, братом, родственниками. Она слишком дорого мне обошлась и обходится до сих пор. И в здешней округе породила самые дикие и бредовые слухи. Вы наверняка их уже собрали на меня, как компрометирующие сведения.

– Но вы ведь общались с Арсением Карсавиным? – заметила Клер. – Помните, вы спрашивали у меня как-то, что за человек был Байрон. Так и мне любопытно – что за человек был тот, кого в здешних местах крестьяне так боятся, окружают столь мрачным ореолом и зовут Темным?

– Да, Темным. И еще Тем, кто приходит ночью, и пугают им своих сопляков. – Пьер Хрюнов состроил страдальческую гримасу. – Мадемуазель, ну нет, только не вы с вашими передовыми взглядами, с просвещенным английским умом… Лично вам я скажу по секрету – Арсений Карсавин был очень сложный человек. Он, как ваш лорд Байрон, словно темная звезда оставил свой след на небосклоне. Да, мы общались, я знал его с юных лет. Он не был ни исчадием ада, ни демоном. Он был… человеком с богатым воображением и великими страстями – скажем так.

– Во время его убийства в мае 1813 года вы находились здесь, в имении? – спросил Комаровский.

– Да, и для меня все случившееся стало потрясением.

– Вы сожалели о смерти Карсавина?

– Я скорбел о нем.

– Зимой следующего года в лесу произошло еще одно убийство – двух молодых крестьян, – совершенное зверским, неслыханным способом. Вы находились в имении и в тот момент?

– Я жил здесь, разбирался с карсавинским наследством. Об этих несчастных я слышал, как и все в нашей округе. Их убийцу так и не нашли, это все, что мне известно.

– Охотничий павильон, где статуя у пруда – с какой целью Карсавин его построил? Ведь в здешних местах настоящей охоты нет.

– Это была его прихоть, он тратил свои деньги. – Пьер Хрюнов пожал полными плечами. – Там собирался тесный круг его друзей и почитателей. Место отдыха и размышлений.

– Размышлений? И вы там бывали?

– Бывал, бессмысленно скрывать, вам все равно донесут и расскажут – я бывал там с юных лет. Мы собирались, беседовали, музицировали, читали французские романы, привезенные Арсением из Парижа, римские стихи… порой даже устраивали театральные представления.

– Мы – это кто? Назовите конкретные имена.

– Я не помню, в основном его слуги, холопы, они были актерами и… главными действующими лицами в тех представлениях, а мы сидели, смотрели… Я, его воспитанник Хасбулат, братья Черветинские, приезжал и их отец Антоний.

– Но братья были в те времена детьми!

Пьер Хрюнов глянул на Комаровского и Клер.

– Мы все были молоды тогда, разного возраста. Арсений был для нас как наставник, учитель жизни.

– Наставник в чем?

– Во многих вещах, я уже не помню, много лет прошло с тех пор. – Пьер Хрюнов вздохнул. – Он давно мертв. Злобные вымыслы и дремучие суеверия местного быдла не дают ему покоя даже в могиле.

– Кстати, о его могиле, она ведь на ваших землях. Я проведу там осмотр сегодня позже, – объявил Комаровский. – Крестьяне ее ни часовней, ни склепом не считают, говорят, что это вроде как языческий храм. Карсавин воздвиг его себе при жизни?

– Арсений был эстетом, он заказал в Италии дорогую статую охотника Актеона. Он построил для нее что-то вроде часовни и желал, чтобы у подножия статуи его похоронили.

– Это он указал в своем завещании?

– Нет, он просто раньше высказывался о своей смерти.

– Статуя имеет с ним портретное сходство?

– Безусловно.

– А кто его хоронил? Его дворовые люди были брошены в острог, шло следствие, кто взял на себя все хлопоты по похоронам?

– Я его похоронил. – Пьер Хрюнов смотрел на них уже с вызовом. – И что? На этом основании вы опять станете утверждать, что я его сын?

– Не знаю, князь. – Комаровский пожал плечами. – Вам виднее – от вас отец отказался, а вы тоже отказываетесь от родителя, но уже другого. Все сие печально и достойно сочувствия.

– Здесь сочувствия не дождешься от местных хамов. – Пьер Хрюнов перекосился в гримасе. – Они сразу подожгли его дом, как только стало известно, что он мертв. Они бы давно сожгли и часовню. И даже сие мое скромное обиталище…

– Это дом Арсения Карсавина?

– Один из его домов, как и Охотничий павильон, как и тот, что он отписал в своем завещании Сколково Хасбулату. Добрые здешние пейзане, которые нас так ненавидят, все бы это давно подожгли. Только они боятся.

– Чего именно они боятся?

– Мести Темного. – Пьер Хрюнов усмехнулся. – Только это держит их в узде и повиновении.

– Видите, даже слухи и суеверия порой приносят пользу. Обстоятельства убийства Карсавина вам известны?

– Нет, этим занимались тайная полиция и военное ведомство графа Аракчеева, потому что речь шла о бунте крепостных. Нас, окрестных помещиков, в детали не посвящали.

– А что вам известно об убийстве семьи стряпчего Петухова?

– Только то, что болтают в округе, мол, неслыханная жестокость.

– В убийстве семьи крестьяне обвиняют покойника Темного.

Пьер Хрюнов снова усмехнулся и глянул на Клер, развел руками – видите, мол, до чего дошло все.

– Думаю, это глупо даже обсуждать нам, европейски образованным людям.

– Вы же так не любите Европу, мсье Пьер.

– Но образование у меня европейское, кстати, я должен благодарить за это Карсавина, он много возился со мной в детстве, матушка по его совету мне учителей приглашала. И он мне оплачивал путешествия в Париж… да у меня половина знакомых в Европах проживает!

– Не могу не спросить вас о дочке стряпчего Аглае. – Комаровский снова надвинулся на Хрюнова. – Имею сведения, что вы оказывали ей знаки внимания.

– Бедная девочка… незрелый бутон наших пасторальных пейзажей. От скуки все проистекало, граф. Женское общество в нашей округе скудно – блистательная барыня Юлия Посникова не жила здесь годами, забросив тот уклад жизни, что царил в Иславском прежде при первой супруге обер-прокурора: дачные балы, музыкальные вечера, обеды, верховые прогулки при луне… В нынешнем сезоне из-за известных вам событий и арестов половина имений вообще пустует. Из дам нашего круга лишь малолетняя Лолита в Ново-Огареве, но ее бдительно охраняют братья Черветинские, замахнувшиеся на большое ее наследство. Так что общаться галантно просто не с кем. Поэтому я ездил к Аглае порой – мы болтали с ней о музыке, о моде, пока старый стряпчий кряхтел над моими судебными бумагами.

– Статуя Арсения Карсавина в часовне представляет его в облике охотника Актеона, и похожая статуя стоит у пруда, – заметил Комаровский. – Я вспомнил миф греческий – Актеон ведь был жертвой, с которой поступили крайне жестоко. И сотворила сию жестокость с ним женщина – в мифе богиня Артемида – Диана. А как насчет реального положения вещей? Имелась в жизни Арсения Карсавина подобная жестокая красавица?

– Нет. – Пьер Хрюнов тонко улыбнулся. – В том и есть прелесть мифов, что их можно толковать как угодно – двояко, а порой и со многими смыслами. С ним самим в юности судьба обошлась жестоко. Но вина не на женщине, не на Артемиде, как в мифе. Женщины его круга в сферу интересов Арсения не попадали. Были только крестьянские молодые девки и замужние бабы приятной наружности. Ему было так проще и удобнее.

– В округе сейчас нападают на женщин. Творят насилие.

– Это все от распутства и вседозволенности! – воскликнул Пьер Хрюнов. – Зачем, по-вашему, я бьюсь над своим изобретением – корсетом против рукоблудства? Это мой малый вклад в дело оздоровления современных распутных нравов. Я налажу выпуск таких изделий на мануфактуре в столице и буду, если потребуется, насильно, принудительно одевать в них сначала собственных холопов-мужиков, а потом мы в дворянском собрании добьемся распространения сего предписания и на весь наш Одинцовский уезд. И разлетится птицей по империи нашей российской молва о моем изобретении. И как знать, может, и на самом верху в Петербурге, в царской канцелярии, к моей скромной инициативе прислушаются и оформят ее в качестве указа его царского величества.

– Согласен, от нынешнего государя всего можно ожидать в смысле указов, – хмыкнул Комаровский. – Аглая призналась подруге, что однажды ночью к ней явился… ваш батюшка… то есть Темный. Обнаженный, как его статуя, и с оленьими рогами.

– Насколько я успел узнать юную дочь стряпчего, она отличалась великой живостью воображения и характера. К тому же… она считала, что все в жизни надо попробовать, испытать… Хасбулат… я имею в виду Байбака-Ачкасова, которому она очень, очень, очень нравилась – так как он человек пылкий, хоть и скрытный, – не только угощал ее восточными сладостями и рахат-лукумом, но и учил курить кальян. От него воображение изощряется. Кто знает, что девице привиделось ночью, после того как она накурилась восточных зелий?

– Какой интересный тип человеческий Его Темная Светлость, – заметил Евграф Комаровский Клер, когда они покидали Николину Гору. – Вроде и не лгал нам нагло, но не сказал и половины правды.

– Вы видели его руки? И когда халат его распахнулся… у него шрамы. Много! – вспомнила Клер.

– На руках следы от плетей. Я подобное видел… Вы же намедни меня обвиняли, что я на плацу, на экзекуциях присутствовал, при порке. – Евграф Комаровский задумался. – Учитывая его дворянское происхождение, невозможно предположить, чтобы он был жертвой уголовных телесных наказаний. Однако шрамы на его теле старые. Ларчик с большим секретом Его Темная Светлость. У меня такое ощущение было, когда мы беседовали, что он специально разыгрывает перед нами некое представление – в том числе и с этими корсетами пресловутыми. Они шокировали вас, мадемуазель Клер?

– Нет, когда я готовилась в гувернантки, я изучала наш английский учебник-пособие, и там этому деликатному вопросу отводилось немало страниц. Это жизнь… Но знаете, я тоже почувствовала некую нарочитость всей разыгранной перед нами сцены. Хотелось бы увидеть сына Темного в его истинном обличье, когда он не притворяется. Хотя, возможно, нам этого с вами и не суждено.

Клер говорила искренне. Но как же она ошибалась! Вскоре им предстояло узнать, что князь Хрюнов подвержен поразительным метаморфозам.

– Евграф Федоттчч, вы князя не спросили про самого стряпчего и дела их судебные, – заметила Клер, когда они возвращались с Николиной Горы в Иславское. – Хотя, возможно, мы и так уже немало узнали о ходе их тяжбы. Но лишь со слов, не из документов. А документы мы с вами ни в первый раз, ни во второй в доме стряпчего не смотрели. А помните, нам сын белошвейки про письма сказал, которые стряпчий вечером читал, когда паренек принес ему документы? Я все думаю – что это за письма, от кого они?

– Можем заехать прямо сейчас, посетить сию юдоль слез и страданий снова, если таково ваше желание. – Евграф Комаровский, правя лошадью, на дорогу почти не смотрел, он глядел на Клер, повернувшись к ней. – Смею сделать одно замечание – мы с вами, мадемуазель Клер, разговариваем о вещах очень серьезных и страшных и не испытываем при этом ни смущения, ни неловкости, обсуждая даже весьма деликатные вопросы жизни. Так обычно говорят добрые друзья между собой, а не только соратники в общем деле. И смею надеяться, что мы с вами, мадемуазель Клер, за эти дни и узнали друг друга лучше, и подружились. В связи с этим у меня к вам вопрос.

– Какой, Евграф Федоттчч? – Клер стало любопытно.

– Вам не трудно выговаривать мое полное имя – Евграф Фе-до-то-вич? – Комаровский сделал рукой жест – вуаля! – У ваших английских друзей тоже были очень длинные и неудобные к произношению имена Джордж Гордон Байрон, Перси Биши Шелли – муж вашей сестры… И вы их называли просто Горди, Перси. Даже коллекционера индийского оружия из Олбани вы звали Нолли. И я часом подумал – а что если вы и меня станете называть запросто, как звали когда-то меня мои друзья, многих из которых я по собственной глупости и надменности растерял?

– А как вас звали ваши друзья? Евграф?

– Евграф по-гречески означает «хорошо пишущий», я с пером дружу с юности, как и вы. А друзья мои приятели звали меня Граня.

– Гренни?

– Если угодно, да. Ну как, годится у нас такое с вами имя-прозвание, по-дружески?

– Да, конечно… только я, Евграф Федоттчч… Гренни… мне надо сначала привыкнуть, хорошо?

– Конечно, условности не сразу сдают свои позиции. – Он смотрел на нее так, что она снова слегка струсила. – Гренни… Клер… Ваше имя, Клер, на вкус как тот мед… клевер… поля медовые…

– Заяц через дорогу скачет! – воскликнула Клер. – Осторожнее, Гренни, вы его задавите!

Чертыхаясь, Комаровский железной рукой осадил лошадь. Заяц избежал гибели на проезжей дороге, но Клер не преминула заметить:

– Я слышала, очень плохая примета у вас в России, когда животное перебегает дорогу путнику – кошка или заяц, крестьяне представляют себе всякие несчастья и оборотней поминают.

– Я в приметы не верю, мадемуазель Клер. – Евграф Комаровский, словно пробудившись от неких грез, выдохнул, как после стопки водки, и вернулся к более официальной версии ее имени.

Когда они подъехали (в который уж раз) к дому стряпчего, он снова отодрал от двери прибитые его стражниками доски, и они вошли в сумрачные сени. За прошедшие дни кровь, что залила дом, успела окончательно протухнуть. И вонь внутри стояла такая, что Клер едва не вылетела сразу вон. Она закрыла нос и рот ладонью. Сама ведь предложила ему заехать сюда! Надо терпеть.

Евграф Комаровский, не обращая внимания на вонь, сразу прошел в горницу. В углу стояло бюро-секретер, ящики его были в полном порядке – он их выдвинул и осмотрел. Убийцу не интересовали ни чистая писчая бумага, сложенная там, ни остро отточенные гусиные перья. На столешнице бюро лежала пачка прошитых бумаг с гербовым титульным листом. Евграф Комаровский начал внимательно просматривать этот документ.

– Надо же, выборочные статьи общей части Проекта уложения от 1824 года – попытка графа Сперанского кодифицировать наши уголовные законы, – пояснил он Клер. – Проект обсуждался в Государственном совете, я его сам внимательно изучал тогда как командир Корпуса внутренней стражи. Помимо сановников и чиновников департамента, проект уложения рассылался для ознакомления и консультаций опытным судейским чиновникам, чтобы те могли его тоже обсуждать и вносить свои поправки. Наш стряпчий Петухов был гораздо более образован и уважаем в судейском сообществе, чем я предполагал ранее, раз ему на отзывы была послана одна из копий сего уложения. Правда, при нынешнем государе проект уже положен под сукно, однако… О личности и опыте стряпчего сей факт многое говорит. Так, а это что у нас?

Он снова, как и при первом посещении дома, точно фокусник извлек на глазах Клер три вскрытых конверта, которые были засунуты между гербовых листов толстой пачки проекта уложения. Клер так и не поняла, были ли конверты с письмами спрятаны стряпчим подобным образом намеренно или же они просто служили ему в качестве закладок. Надо было ждать, когда Комаровский их прочтет и ознакомит ее с их содержанием.

Евграф Комаровский внимательно осмотрел конверты.

– Два письма пришли по почте и как раз за день до гибели стряпчего. На третьем конверте почтового штемпеля нет, но есть гербовая печать, и она мне знакома – такие конверты с нарочным доставляют в срочном порядке. – Он достал письмо из первого почтового конверта. – Надо же…

– Что там? – Клер, едва живую от жуткой вони, все же душило любопытство.

– Так называемое прелестное письмо, мадемуазель Клер! Наш стряпчий и точно был ларчик с секретом. Пишет ему знаете кто? Младший брат Пьера Хрюнова князь Ипполит. Он предлагает стряпчему сделку и сулит тройное вознаграждение. Чтобы в грядущем судебном разбирательстве, намеченном на конец августа, сам стряпчий выступил свидетелем на стороне его, младшего брата, и заявил о том, что он лично слышал еще при жизни Карсавина, что Пьер являлся его отпрыском. Вы понимаете, о чем он его просит? И за что сулит большие деньги? За лжесвидетельство. И за предательство своего доверителя, дела судебные которого он вел столько лет, и довольно успешно. Конечно, все это лишь слова, слова… И не прямое доказательство, но в их деле им могло стать лишь официальное признание самого Темного в отцовстве, а он такого не делал. Узнай об этом письме наш Пьер… Петруша Кора Дуба… – Комаровский заглянул во второй конверт. – А здесь что у нас? Вырезка из газеты и записка.

Он читал, Клер ждала.

– Вырезка из «Столичных ведомостей» двухнедельной давности с новостью международной о том, что на девяностом году жизни в своей постели в Баден-Бадене «мирно скончался последний кастелян Речи Посполитой князь Лех Черветинский-Рагайло». Сколько прожил старик, надо же, Польшу свою пережил… Это, наверное, какой-то дальний заграничный родственник здешнего помещика. Да, вот и записка – пишет нашему стряпчему, обращаясь к нему, некий чиновник, коллежский секретарь Капустин: «Лука Лукич, только что прочел в газете, посылаю вам сию вырезку. Уведомите сыновей Антония Черветинского, Павла и Гедимина, о кончине их троюродного деда. Вследствие полного ограничения дееспособности их отца из-за недуга ставить его в известность уже необязательно. В присутствии на похоронах вследствие давности события и дальности расстояния тоже необходимости нет. Подготовьте по возможности формы документов под номерами 154 и 21 и пришлите мне с нарочным». Интересно, успел стряпчий сообщить Черветинским о смерти последнего кастеляна Польши? Надо будет у них узнать и все же попытаться переговорить с их недужным отцом. А что в третьем письме?

Он показал Клер гербовый штемпель.

– Это печать жандармского управления, тайной полиции. Ба! Ну и стряпчий, ну и сукин сын… – Комаровский аж присвистнул от удивления. – Это ему инструкция и вопросы от тайной полиции, от жандармов Третьего отделения в отношении «образа частной жизни, поведения, а также высказываний на предмет обсуждения событий восстания на Сенатской площади, сделанных уволенным со службы чиновником Государственного совета Хасбулатом Байбак-Ачкасовым. Как живет, с кем общается, к кому ездит, что болтает. Каковы его умонастроения». Стряпчий вел дела этого господина, а заодно, как видно из сей инструкции, состоял платным осведомителем охранного отделения. У нас это называется – был приставлен смотрящим к бывшему чиновнику, живущему в Сколкове. Я вот думаю, догадывался ли об этом сам Байбак-Ачкасов или же нет?

– Я понимаю, что вы имеете в виду, Гренни. – Клер размышляла. – Что за такие вещи стряпчего могли и убить… Правда, в письме про смерть кастеляна нет ничего опасного, как в двух остальных. Однако эти письма остались в доме стряпчего. Убийца их не забрал – ни одно из трех.

– Возможно, не нашел.

– Но вы же нашли сразу. А убийца ничего такого не искал – взгляните, бумаги стряпчего все в порядке, его бюро-конторка тоже, ящики даже не открыты. Нет. – Клер покачала головой. – Конечно, важные и подозрительные письма, но это лишь частность. Я уверена – убийцу в дом стряпчего привлекла именно бедная Аглая и ее… странности и привязанности.

– Ладно, сейчас насчет странностей в часовне все и выясним, – коротко пообещал Евграф Комаровский.

Он забрал все три письма с собой, и они отправились, пустив лошадь в галоп, к часовне Темного. Клер думала: что еще затеял ее спутник, что он хочет опять увидеть, узнать на заброшенном кладбище?

Когда они добрались до тех мест, она еще издали увидела спешащих по дороге к заброшенному погосту пеших мужиков и баб, телеги с крестьянами, подгоняемые конными стражниками. А вокруг часовни собралась целая толпа под предводительством деревенских старост разных имений. Управляющий Гамбс тоже приехал. В руках его был кожаный саквояж.

Толпа крестьян хранила настороженное гробовое молчание. Евграф Комаровский вышел из экипажа, высадил Клер, подозвал старшего стражника и приказал открыть дверь часовни. Клер подумала при этом: кто ее закрыл после нас? Петли заскрипели – в склеп хлынул свет, они увидели статую и саркофаг.

– До меня дошли слухи, что вы считаете могилу пустой, – громко объявил Комаровский. – А покойного барина Арсения Карсавина кем-то вроде беса, бродящего по лесам и нападающего на людей. Я не стану вступать с вами в спор по этому вздорному, глупому суеверию, захватившему здешние девственные умы. Я просто сейчас на ваших глазах прикажу вскрыть его гроб, и вы сами убедитесь, что покойник на месте. Что это обычное погребение, пусть и не в христианских православных традиция.

По толпе крестьян волной прошел вздох, потом ропот. Клер увидела, как разом изменились лица людей – смятение, тревога, ужас. Но открыто пока никто против не выступал.

– Старший унтер-офицер, возьмите двух солдат и вскройте могилу, – приказал Комаровский, первым зайдя в склеп и обернувшись через плечо на пороге.

– Батюшка… ваше сиятельство… господин генерал, погодите, – из толпы вышел, ковыляя, старик-староста, похожий, на взгляд Клер, на гнома из сказки – с длинной белой бородой, сгорбленный, ростом доходящий высокому Комаровскому только до пояса. – Ваше высокоблагородие, опомнитесь!

– Старик, ты слышал, я сейчас открою на ваших глазах саркофаг и покажу вам воочию…

– Да погубите вы нас, ваше сиятельство! – взвыл староста и бухнулся на колени. – Христом богом всем миром просим вас – не делайте вы сего, не дерзайте тревожить его… врага рода человеческого… Не гневите вы его, господин генерал! Помилосердствуйте – у нас дома жены, детишки малые. Он вас подстережет, сердце вам вырвет и сожрет его, а потом и за нас примется – зверь он лютый, кровавый. И все прежнее нам цветочками покажется, потому что месть его жуткой будет, и не спасется в нашей округе никто! Не трогайте вы его, зверя, ваше высокоблагородие! Не будите лихо! Если уж вам собственной жизни не жаль, то подумайте о нас, бедных!

Евграф Комаровский вернулся, наклонился, поднял крохотного старика с земли за локти.

– Ну что ты орешь? Что орешь? Кого вы боитесь? Покойного Арсения Карсавина? Так он же был убит такими, как вы! Его собственные холопы прикончили! Вы боитесь фантома, какого-то пугала потустороннего, а это все есть вздор и бред. И я докажу вам сейчас!

– Батюшка барин, ваше сиятельство, нет, не надо, ради бога! Не доказывайте нам ничего, оставьте все как есть! Не троньте могилу зверя! Не гневите Темного! – Староста уже плакал, почти рыдал от ужаса. – Вы человек нездешний, приезжий. Вам не понять! Но когда дойдет до вас, поздно уж будет. А мы тут все пропадем!

– Ваше сиятельство, может, не надо покойника тревожить? – осторожно спросил старший стражник.

Комаровский только глянул на него. Толпа крестьян начала глухо гудеть, послышались крики: не трогайте! Оставьте! Пожалейте нас, бедных!

– Евграф Федоттчч… Гренни. – Клер подошла к Комаровскому. – Посмотрите на них. Они смертельно напуганы. А вы своей решимостью пугаете их еще больше. И я не понимаю, зачем вам вообще это нужно – вскрывать его могилу?

Комаровский отпустил старосту.

Она спрашивает, зачем ему все это надо. И у нее сейчас такое тревожное выражение лица… Он бы, наверное, попытался ей объяснить, зачем он приехал сюда, но… трудно подобрать слова. Вероятно, она сочтет его, как они, англичане, говорят, не совсем адекватным, потому что…

Он вспомнил тот давний ноябрьский день в венгерских горах, когда вместе с корчмарем-евреем шел по следу убийцы семьи ростовщика, переходя от сарая к сараю, осматривая соломенные крыши, деревья, вязы, дубы, углубляясь в тот старый, словно заколдованный лес.

Тот день он не забывал никогда на протяжении всей своей последующей жизни. Венгры, как и здешние крестьяне, были напуганы до смерти, они тоже болтали невесть что про какое-то чудовище, про Того, кто приходит ночью. Когда он услышал то же самое имя в трактире в Барвихе из уст гулящей бабы, оно поразило его несказанно и заставило вновь вспомнить и переосмыслить те давние события. Тогда в молодости он уверил себя, будто все, что случилось в доме еврея-ростовщика, – искусная и ловкая инсценировка, маскирующая грабеж и расправу над еврейской семьей, возможно, из-за ненависти, которую питали к евреям местные горцы. Он вспомнил, как искал тому доказательства и находил их, осматривая дом и пытаясь понять, как убийца в него проник, не оставив следов на снегу. И версия, которую он себе построил, выглядела вроде как убедительной.

Но потом он никак не мог отделаться от чувства, что упустил во всей картине, открывшейся перед ним в долине у виноградников и в лесу, нечто весьма важное. Возможно, самое главное.

Некая деталь не давала ему покоя. Он только никак не мог облечь ее в слова, вспомнить…

И вот в барвихинском трактире, услышав вновь это имя – Тот, кто приходит ночью, – он вдруг в миг единый все вспомнил.

И понял, что же в той венгерской картине было не так. Неправильно. Невозможно.

Они с корчмарем углублялись в лес. Он, Комаровский, осматривал старые вязы, решив, что именно по их ветвям, прыгая с дерева на дерево, пробирался к дому ростовщика безжалостный и умный убийца. На ветвях некоторых деревьев и правда не было снега, словно его стрясли с них при прыжке. Однако на других деревьях снег лежал, и он выглядел не тронутым с начала снегопада.

От последнего такого дерева начинались следы в снегу, ведущие в чащу леса. И он, Комаровский, хотел двинуться по ним, чтобы дойти до старого аббатства. Его спутника-корчмаря это страшно напугало.

Но только ли это его решение породило в сердце корчмаря ужас?

Или было что-то еще? На что сам Комаровский в тот горячий миг погони не обратил внимания? Нечто, тайной занозой засевшее в его памяти. И лишь спустя много-много лет уже здесь напомнившее о себе? Он словно открыл для себя некий важный факт заново.

Дело в том, что от дерева в лесу цепочка следов – глубоких, вдавленных в снег, очень крупных и нечетких – вела в чащу, прочь от дома еврея-ростовщика.

Это была всего одна цепочка следов – прочь.

Но куда ни кинь взгляд, вокруг тех вязов, что вроде как составляли естественный мост между лесом и домом, не было ни единого следа, который вел бы из чащи к этим самым деревьям!

И этого Евграф Комаровский объяснить не мог.

Если кто-то воспользовался деревьями как средством маскировки своего продвижения к дому, перепрыгивая с кроны на крону, он должен был как-то к этим деревьям подойти, а значит, оставить возле них свои следы.

Но следов на снегу туда не было. Он видел только обратные следы.

Обозначить для себя лично и объяснить четко и ясно словами связь, которую имело то давнее венгерское происшествие и эта странная могила на заброшенном кладбище, Евграф Комаровский тоже был не способен. Если бы он сейчас начал делиться своими сомнениями с Клер, она бы ничего не поняла, и не дай бог еще сочла бы его самого суеверным.

Нет, чтобы раз и навсегда избавиться от сомнений, неясных глухих подозрений и страхов, чтобы убедиться самому – он должен вскрыть могилу Темного и взглянуть на его труп.

– За дело, снимите крышку с саркофага, – приказал он своим стражникам.

Но те испуганно переглянулись и не двинулись с места, возможно, впервые не подчиняясь генеральскому приказу. А толпа крестьян уже голосила, умоляя и заклиная. Староста снова бухнулся на колени и, когда Комаровский сам один направился в склеп, буквально вцепился как клещ в его охотничьи сапоги. Евграф Комаровский очень осторожно освободился из старческой хватки, отодвинул старосту и вошел в часовню. Под его сапогами хрустели мертвые насекомые, которых на каменном полу словно еще прибавилось.

Он оглянулся – крестьяне приблизились к часовне, но внутрь никто не заходил. Только Клер и Гамбс стояли на ее пороге. Комаровский снял свой редингот, отдал его Гамбсу, засучил рукава белой рубашки и примерился – каменная крышка саркофага выглядела толстой и очень тяжелой.

Он больше не просил никого помочь ему в этом деле. Сам уперся руками в крышку и, напрягая мышцы, начал медленно двигать ее вбок.

Камень заскрежетал. Даже могучему Комаровскому это давалось с трудом, но он не отступал.

Крышка медленно сползала, открывая темную щель, что все ширилась, ширилась…

Крестьяне завыли, заскулили от ужаса. Некоторые опрометью бросились прочь с кладбища, но другие остались.

Комаровский толкнул камень изо всех сил, толстая крышка под собственным весом сдвинулась, перевесилась и встала на ребро, ударившись о стену саркофага.

Он заглянул в него и едва не отпрянул. Но справился с собой.

Внутри каменного гроба – гора мертвых червей.

Комаровский сначала подумал, что только они там и есть, а потом увидел в груде дохлых насекомых…

– О боже, – прошептала Клер, она тоже подошла к саркофагу.

Под покровом червей, словно под погребальным пологом, покоилась нетленная мумия мужчины с изуродованным ликом, облаченная в бархатный черный камзол, расшитый серебром – костюм явно немодного покроя в 1813 году.

Труп не сгнил и не рассыпался в прах, тело мумифицировалось.

Но это было еще не все.

Среди дохлых червей в ногах трупа лежала маска из бересты, похожая формой на морду оленя с прорезями для глаз. Рога маски оленя были сделаны из сухих ветвей. На ветвях извивались живые красные черви. Они выползали из глаз берестяной маски и валились в груду своих мертвых собратьев на дно саркофага.

– Тело в гробу, что и требовалось доказать, – хрипло объявил Комаровский, хотя… он ожидал увидеть обычный истлевший труп, а не эти странные пугающие мощи в камзоле среди груды червей. – Можете все сами убедиться и…

За стенами часовни послышался шум – стук колес, лошадь испуганно заржала, захрапела, раздались истошные крики:

– Прочь с дороги! Прочь!

И в часовню ворвался Пьер Хрюнов, облаченный уже не в атласный халат, а в дорожное платье, пребывающее, однако, в сильном беспорядке, словно он одевался в великой спешке. Да и сам толстяк Хрюнов был белый, как полотно, в полном смятении чувств.

– Что вы делаете, граф?! – заорал он на Комаровского. – Как вы посмели вскрыть могилу? Кто вам позволил?

– Властью, данной мне государем как командиру Корпуса внутренней стражи, в целях розыска и дознания я вправе производить подобные действия, если на то не имеется возражений ближайших родственников покойного, – отчеканил Комаровский. – Как я выяснил, таковых у Арсения Карсавина не имелось, а вы, мсье Пьер, никакой ему не родич, как сами мне в том признались.

– Прочь! Не сметь его трогать! – Хрюнов бросился к саркофагу, упал на колени. – О нет… нет… Я не дам, я не позволю… Я умру здесь, как пес, у твоей могилы, но не дам издеваться, костьми лягу…

Он погрузил свои руки в дохлых червей, обнял ноги мумии и, наклонившись, буквально приник, прижался к ним своим толстым бледным лицом, что-то шепча, словно умоляя или успокаивая мертвеца… или прося у него прощения…

Клер увиденное потрясло.

Особенно ее поразило лицо Хрюнова. Как оно изменилось! Он представлял сейчас разительный контраст с полукомичным типом – изобретателем корсетов от рукоблудства.

Она подумала – вот здесь он настоящий. И он страшен…

– Когда закончите лобызать стопы своему батюшке, – холодно объявил Евграф Комаровский, – ответите мне правдиво на вопросы, от которых вы уклонились во время нашей прошлой беседы.

– Я вам ничего не скажу! Не дождетесь! – Пьер Хрюнов обернулся, по его толстым щекам текли слезы. – Как вы могли… как вы посмели потревожить его прах… Мой драгоценный… любимый… мое сокровище. – Он снова приник к мумии Темного. – Я не дам тебя на поругание, я не позволю им… я клянусь тебе, как и раньше обещал… Пошли все вон отсюда! Это моя земля! Я здесь хозяин! Часовня и могила на моей земле! Вы не смеете здесь распоряжаться! Творить бесчинства и надругательства над прахом усопшего!

– Что означает оленья маска из бересты с рогами? – спросил Евграф Комаровский. – Зачем вы, когда хоронили своего отца, положили ее в его гроб?

Но Пьер Хрюнов не ответил ему. Он все бормотал тихо, обращаясь к мумии, гладил ноги трупа, окунаясь в море дохлых червей, касался сухих корявых веток, имитировавших рога.

Клер поняла, что он близок к истерике и они от него толка сейчас не добьются.

В сумрачный склеп вновь заглянуло закатное солнце – как и в первое их посещение. И гроб с червями и трупом в черном камзоле потонул во мраке, а вот статуя Актеона купалась в оранжевом закатном свете.

Каменный Темный смотрел прямо на Клер.

– Мадемуазель Клер, я сейчас отвезу вас с Христофором Бонифатьевичем назад, в Иславское, – объявил Евграф Комаровский, когда они оставили Его Темную Светлость Пьера Хрюнова подобно псу сторожить останки своего отца в склепе. – А сам поеду по одному неотложному делу.

– Солнце садится, – заметила Клер, глядя на багровый умирающий закат. – Вам обязательно ехать по вашему делу сейчас, на ночь глядя?

– Да, как только я отвезу вас обоих в имение. – Комаровский кивнул. – Жаль, Христофор Бонифатьевич не смог в саркофаге осмотреть останки Карсавина при помощи своих врачебных инструментов. Мумия прекрасно сохранилась, и мы бы имели представление, как именно он был убит. Лицо у него сильно изуродовано. И это не следы гниения, это раны.

– Я был крайне удивлен, что в столь жестких погодных условиях, при сырости и влаге, труп в таком хорошем состоянии, – заявил Гамбс. – В гробу целая куча червей, но труп ими не тронут, наоборот, его присутствие будто для них смертельно ядовито, и они дохнут тысячами.

Они втроем сели в экипаж, Комаровский – за кучера, уступив удобное место рядом с Клер немцу-управляющему.

– Евграф Федоттчч… Гренни. – Клер отчего-то испытывала сильнейшую тревогу в душе. – А куда вы поедете? Что за дело неотложное, которое не может подождать до утра?

– Я хочу взглянуть на его дом. – Комаровский обернулся. – На пепелище, на все, что осталось от дома Темного. Имение Горки рядом с селом Домантовским, насколько я понял из планов землеустройства и доклада моей стражи, порасспросившей крестьян. Земли Иславского и Горок граничат, Карсавин был ближайший сосед обер-прокурора Посникова, его земли как бы окружали Иславское, если учесть расположение прудов и павильона. Однако Посникову, единственному из соседей-помещиков, Карсавин в завещании наследства не отписал.

– Вы хотите отправиться один в его дом ночью? – воскликнула Клер. Она внезапно сильно испугалась – чего?

– Завтра у нас много других дел, мадемуазель Клер.

– Я поеду с вами. И герр Гамбс… Христофор Бонифатьевич. – Клер почти умоляла немца-управляющего. – Вы же сами убедились, там, в склепе, эта могила… она очень странная и… пугающая… Нет, нет, мы просто не можем отпустить графа туда одного ночью – в это логово!

– Мадемуазель Клер, нет нужды беспокоиться. – Комаровский остановил экипаж на дороге. – Вы устали, вам надо обоим отдохнуть, утром я вам все подробно расскажу.

– Вы словно хотите сами себе что-то доказать. – Клер волновалась все больше. – Или убедить себя в чем-то. Поэтому вы едете туда ночью один… И не хотите поделиться с нами своими сомнениями или подозрениями. Но это ладно, это как вам угодно. Но я не отпущу вас туда одного. Я поеду с вами в Горки. Не забывайте, вы безоружны. А у меня пистолет, и он, между прочим, теперь надежно заряжен.

Евграф Комаровский смотрел на нее так, что деликатный управляющий Гамбс открыл свой саквояж и начал рыться там, погрузившись в свое занятие с головой.

– И вы умеете стрелять из своего пистолета, – произнес Евграф Комаровский, улыбка его была мягкой и снова какой-то потерянной. – Я под вашей надежной защитой, Клер?

– Как и я под вашей, Гренни.

– А у меня, к счастью, как раз полный коробок новейших серных английских спичек. – Гамбс торжественно извлек из саквояжа серники. – И спирт в склянке. Быстро темнеет, когда доедем до Горок, сделаем факелы из подручных средств, чтобы освещать себе путь в этом, как вы метко выразились, логове.

До Горок доехали в августовских сумерках – на западе на линии горизонта опять словно в костре догорали багровые угли. Тучи душили закатный свет, и вся округа выглядела как дикий мрачный пейзаж на картине – заброшенные, заросшие ковылем поля, черный лес – или то был парк разоренного и сожженного имения Горки?

Миновали село Домантовское – когда-то богатое, торговое, оно превратилось в безлюдный призрак: завалившиеся избы, заросшие кустами дворы, сгнившие плетни. Ни огонька в черных окнах, ни души.

– Село принадлежало Карсавину, душ крепостных у него было немало, все они сгинули кто куда, – заметил Комаровский. – Новых охотников селиться в этом месте рядом с Горками, видимо, за все годы так и не нашлось.

Сразу за околицей въехали в лес-бурелом, затем началась длинная аллея. Совсем стемнело, даже луна пока еще не явила себя августовской ночи. И в этой кромешной темноте они достигли пепелища.

На фоне темного неба – черный силуэт сгоревшего дома, половина которого вообще лежала в руинах.

Они остановились, нашли две длинные сухие ветки, Гамбс достал из саквояжа корпию, что возил с собой в качестве бинтов, смочил спиртом из склянки, и они сделали два факела.

При их свете приблизились к сгоревшему жилищу Арсения Карсавина, подожженному дворней. За тринадцать лет пепелище даже не заросло травой – Клер видела выступающую из ночного мрака груду обугленных бревен и камней, месиво из штукатурки, лепнины, обломков мрамора. Они осторожно шли по пепелищу – Комаровский первым, освещая путь факелом.

Впереди высились руины с обрушившейся крышей. Часть стены охотничьего зала или гостиной.

Клер замерла. На участке стены все еще сохранились обугленные черные охотничьи трофеи, некогда украшавшие зал – морды-чучела мертвых оленей с ветвистыми рогами. Их было так много… А другие обугленные чучела валялись среди пепла и бревен – черные рога, словно корявые сучья…

Клер вспомнила, что рассказывал им Ваня – сын белошвейки – об увиденном им в зимнем лесу. О голове-чучеле оленя на ветвях дерева, где был повешен обезглавленный труп. Но та оленья голова от пожара не пострадала. Эти же в руинах зала превратились в головешки с рогами. Значит, то чучело не могли взять с пепелища…

– Здесь он жил, наш охотник Актеон, у которого не было Артемиды, – заметил Евграф Комаровский, водя факелом, чтобы лучше разглядеть руины зала. – Такое ощущение, что после давнего пожара все так и осталось, здесь никто не рылся в пепле в поисках несгоревшего добра, все так и бросили.

Он повел факелом в сторону, и что-то блеснуло в кронах темных деревьев – за помещичьим домом в глубине парка скрывалось еще какое-то строение. Они медленно через пепелище направились туда, шли среди деревьев по заросшей аллее. Тьма сгущалась.

Клер то и дело оборачивалась. Ей все казалось… словно кто-то смотрит ей в спину из лесной чащи. Она оглядывалась с замиранием сердца, готовая увидеть что угодно… Услышать хруст веток, как у беседки, тот хриплый вздох за спиной…

Она изо всех сил приказывала себе не праздновать труса, не поддаваться всеобщему темному мороку, что окутал окрестные места, однако после посещения склепа, после каменного гроба, полного червей, и его изуродованного лика она…

Нет, нет, нет! Она не поддастся! Все это вздор!

Они вышли к заброшенной, полуразрушенной оранжерее. Пожар ее не тронул. В свете факелов стал виден каркас высокого купола, где кое-где даже сохранились стекла. Медленно ступая, они вошли под своды оранжереи. Стены – решетчатый каркас и витражи из синего и зеленого стекла, изумрудные блики в свете факелов и буйство растений.

В заброшенной оранжерее цвели цветы, разрослись кусты, клубника оплела грядки, раскинув усы свои далеко на садовую дорожку. Растения, которым на ограниченном пространстве оранжереи было мало места, душили друг друга и тянулись вверх, вверх, к свету, вываливались зеленым потоком из выбитых оконных проемов, протискивались даже в трещины в стекле витражей.

– Так и прет здесь все из земли, как на дрожжах, – удивленно заметил Комаровский.

– Словно земля хорошо удобрена до сих пор. – Гамбс внимательно, через очки оглядывал оранжерею. – Я вижу здесь некоторые виды цветов, нехарактерные для здешних мест, оранжерейные, а вон смотрите, это же ананас! И мороз русский ему не помеха.

Освещая себе путь факелами, они достигли центра оранжереи и встали прямо под куполом. Небольшая площадка – в дальнем конце ее горой навалены сломанные деревянные то ли лавки, то ли ложа.

Клер подошла ближе – все поломано, но дерево крепкое, дуб темный. И на поверхности деревянной много еще более темных застарелых пятен и потеков. А к дереву прикреплены истлевшие от времени кожаные ремни, поручни-браслеты. И еще что-то громоздится за ними…

– Черт возьми, это дыба! – воскликнул Евграф Комаровский. – Пыточный инструмент. А это скамьи с ремнями для порки… И все кровью, въевшейся в дерево, залито… Что здесь творилось среди всей этой чертовой ботаники?!

Перешагивая через деревянный мусор, он приблизился к опрокинутому бюро из дорогого красного дерева – гнутые ножки его были сломаны. Однако крышка бюро, когда он попытался сдвинуть ее верх, оказалась заперта. Тогда ударом ноги он просто проломил ее, затем ударом кулака расширил пролом.

Они увидели внутри разрозненные листы бумаги. Комаровский доставал их – текст на французском…

Несчастная Жюстина должна была опасаться…

Среди листов попадались и гравюры – Комаровский глянул на них и тут же смял в кулаке, но Клер успела заметить – там были изображены голые люди в ужасных непристойных позах, дикая, разнузданная оргия, изощренный разврат.

– Роман «Жюстина» маркиза де Сада, ходивший в списках, – хрипло объявил Комаровский. – Вот что это такое, нелегальная печатная копия, он никогда не издавался. Я в Париже такие видел, маркиз уже сидел в тюрьме в те времена.

– Да, вот и титульный лист, – герр Гамбс наклонился к бюро и вытащил пачку бумаг. – Маркиз де Сад… Слышал я, что он был храбрым воякой в Семилетней войне, получил чин полковника. А затем его арестовали и едва не казнили по обвинению в изнасиловании женщин, а потом то и дело арестовывали за насилие, заключали в тюрьму, судили, он откупался и писал, писал…

– Я читал его. – Комаровский помолчал. – Всегда думал, следует ли считать и его настоящим писателем? Чему он учил? Абсолютной свободе, не скованной ни моралью, ни религией, ни законом. Мадемуазель Клер, как вам такая философия? Вашим друзьям Горди и Перси Шелли, атеистам и бунтарям, она была близка, не говоря уж о вашем отчиме – анархисте Годвине.

– Де Сад культивировал насилие и жестокость. Мои друзья и отчим исповедовали абсолютно другие идеалы свободы, Евграф Федоттчч, – парировала Клер.

– А разве свобода может быть разной? – усмехнулся Комаровский. – Она одна – либо есть в абсолюте, либо ее нет, раз ограничения.

– Что-то выпало, подождите. – Клер нагнулась и подняла с земли еще один листок – обрывок письма на французском, прочла вслух: – «Мой дорогой и бесценный друг Арсени, жаль, что вы так быстро покинули Париж. Здесь в якобинском гнезде происходят сейчас на моих глазах удивительные вещи, возможные лишь в нашу великую революционную эпоху торжества полной анархии. Вы, Арсени, не насладились ими в полной мере, но, возможно, вы вернетесь, и мы еще увидимся с вами, мой бесценный друг, и поговорим, как прежде, и предадимся сладким безумствам плоти… Моя пьеса „Соблазнитель“ имела грандиозный успех в театре, посылаю вам первый ее экземпляр с дарственной надписью. Вы всегда были самым тонким критиком, почитателем моих произведений. И вы же, Арсени, являлись самым любимым моим учеником. Возвращайтесь в Париж, наши возможности будут неограниченны – до меня дошли слухи, что меня в самом скором времени хотят назначить революционным комиссаром…»

– Пьесы маркиза де Сада ставились на сцене после того, как Бастилия пала и он получил свободу, – заметил Комаровский. – Кровь, смерть, казни, гильотина и театр каждый вечер, собиравший толпы зрителей, – я помню, я был в Париже в то время. Мы, весь дипломатический корпус, вместе с послом, чиновниками коллегии, их женами и детьми сидели, запершись в русском посольстве в осаде, ждали штурма и погрома каждую ночь. Из охраны был только я один, зеленый юнец-дипкурьер, да мои пистолеты и шпага…

– Арсений Карсавин водил знакомство с маркизом де Садом, это письмо тот написал ему. – Клер вручила ему обрывок письма. – На тех подпольных гравюрах из «Жюстины», что вы так быстро скомкали, те же самые орудия пыток и истязаний, что и здесь в оранжерее.

Евграф Комаровский высоко поднял свой факел.

– Это не просто оранжерея, – ответил он. – Как и Охотничий павильон, она была построена сначала, возможно, как парковое сооружение, но потом… здесь происходили вещи, не предназначенные для посторонних глаз. И да, Христофор Бонифатьевич… здесь все как-то подозрительно хорошо растет, словно земля была щедро удобрена… Как на кладбище. – Он о чем-то думал. – Мы сюда непременно еще вернемся при свете дня. Но сначала нам надо понять все конкретно и разобраться. Мне вчера документы пришли из жандармского архива. Я их лишь мельком смотрел, не вникая, в них подробности о расследовании убийства Карсавина. Завтра утром мы с вами их детально изучим.

– Почему завтра? – спросила Клер. – Сегодня. Как можно сейчас нам всем просто так отправиться спать, после того как мы побывали в его логове, здесь, и столько всего увидели важного для нашего собственного расследования, правда, герр Гамбс??

Комаровский и Гамбс переглянулись.

– Ваше желание – закон, мадемуазель Клер, – объявил Комаровский. – Сегодня так сегодня. Вся ночь у нас впереди.

Охотничьего павильона достигли при первых признаках надвигающегося ненастья – в небе вспыхивали зарницы, ночная гроза стремительно накрывала окрестности.

– Бумаги архивные бумагами, но сначала ужинать, – скомандовал Евграф Комаровский, пропуская Клер вперед в распахнутую денщиком Вольдемаром дверь павильона. – Милости прошу.

Уже падали с темных небес первые крупные капли дождя, заметно похолодало, а потом и ветер сильный поднялся, взбаламутив гладь тихого пруда. На лице Вольдемара, когда он узрел Клер, входящую ночью в павильон, появилась все понимающая мудрая змеиная улыбка слуги, однако он увидел всходившего по ступенькам следом за парой управляющего Гамбса и стал моментально серьезен и деловит. На приказ Комаровского накрывать на стол ужинать забормотал, что сей момент, у него все готово – как чувствовал, куру и куренка на вертеле в очаге зажарил и ягод в деревне купил и репу. Он кинулся зажигать свечи по всему залу – толстые, восковые, они были прилеплены к мраморной каминной доске и красовались на старых клавикордах и на столе, на подоконниках.

Кто-то тихонько кашлянул у Клер за спиной. Она оглянулась – Вольдемар подкрался.

– Мамзель, соус… я соус варить. – Он изъяснялся на ломаном русском, воображая, что англичанке так будет понятней. – Смородина… вы совет мне дать на кухне, а? Насчет соус к куренку? – Он указал на кухню, потом скосил глаза на беседовавших Комаровского и Гамбса и вдруг подмигнул Клер.

Она прошла через зал следом за ним на небольшую кухню с печью, обложенной белыми изразцами, и очагом.

– Мамзель, вы ведь шпрехен зи дойч? – выпалил шепотом Вольдемар.

– Ya, а вы говорите по-немецки? – удивилась Клер, переходя на другой язык.

– С юных лет, как граф меня к себе в услужение взял, вызволив из острога, где сидел я безвинно за драки и карточное шулерство, учил он меня германскому языку вместе с Христофор Бонифатьевичем. – Вольдемар изъяснялся на немецком бегло. – Специально тайно, чтобы я речи иноземные слушал, когда он покойного нашего государя сопровождал в Вюртемберг, в Вену, в Баден к его царским родственникам. Мамзель, взгляните сюда. – Вольдемар извлек из кармана своей бархатной ливреи миниатюру.

Клер увидела изображенного на ней Евграфа Комаровского в парадном генеральском мундире с золотыми эполетами, орденами и алой орденской лентой. На его губах была та самая мягкая улыбка, что так шла ему, только вот его серые глаза на портрете художник изобразил темными.

– Мамзель, каков, а? – жарко зашептал Вольдемар по-немецки, тыча ей миниатюру чуть ли не под нос. – Из сундука я сей портрет его взял. Красавец! Как наденет мундир, нет его краше при дворе – такой мужчина, мамзель. Это он здесь все в рубище, в рединготе своем старом ходит, у него ведь цивильного модного платья почти вовсе нет – он же всю жизнь в военной форме. Грозный он, суровый порой, но это маска у него такая. Благородное сердце! Смелый! Себя никогда не жалел он ради людей. Вон недавно наводнение в Петербурге, он при государе в Зимнем дворце был, а вода как из Невы хлынет! Весь город разом залила. Народу утопло! Государь как увидел все из окна дворца, сразу за штоф. Он ведь всегда это самое… злоупотреблял наш государь-то прежний, граф у него за границей бутылку отнимал, чтобы перед иностранцами не осрамиться… А в наводнение растерялся совсем государь, и Милорадович – товарищ графа и губернатор столицы – тоже растерялся малость. Потому как стихия! Так государь говорит графу: назначаю тебя военным губернатором – спаси народ мой бедный, горожан. И наш-то с вами мин херц… он в ледяной воде ноябрьской где по пояс, где по грудь, а где и вообще вплавь…

– Как в Тильзите? – взволнованно спросила Клер.

– Какой там Тильзит! В сто раз хуже! Стихия, вода ледяная, ноябрь, Нева. Народ тонет. А граф стражников собрал своих спасать утопающих. Лично спасал людей он! Его бревно тяжелое к стене дома приперло, потоком воды его несло, как ему живот не пропороло!

И на Кавказ он один ездить не боится, горцев диких князя Дыр-Кадыра уговаривает, усмиряет словесно. А там ведь пулю в горах получить проще некуда. Как на Кавказ ехать, все наши господа в кусты сразу – только он один да генерал Ермолов не боятся. И еще я вам хочу сказать – самое важное, чтобы вы знали, какой он человек, какой души, какого характера… Потому как он к вам тоже всей душой своей расположен, как ни к кому доселе, и… тут уж лучше Гете – поэта германского – не скажешь: В моих… то есть в его мечтах лишь ты носилась, твой взор так сладостно горел, что вся душа к тебе стремилась и каждый вздох… каждый вздох его мамзель!.. К тебе летел![22]

– Вы и Гете знаете, надо же, вы само просвещение. А что самое важное? – спросила Клер, вспомнив, как видела через окно на торсе Комаровского плохо заживший шрам, вот, значит, как он получил ту рану.

– Поэтов я всех из песенника знаю, я и вам на гармони сыграю, если пожелаете! – воскликнул Вольдемар и сразу зашептал снова: – Его сиятельство граф вашего бывшего мужа… ухажера, английского поэта на дуэль бы вызвал из-за вас. Сам мне признался в подпитии – за то, что ваш бывший ребенка у вас забрал и горе вам причинил великое. Мин херц бы его за такие дела на дуэль! Только с покойником-то ведь стреляться невозможно. Но это чтобы вы знали. Какой он человек. Он бы и за границей вашего обидчика достал. И здешнего урода, что зверствует и на вас смел покуситься, он из-под земли выроет. Он для этого здесь и остался – чтобы защитить вас, потому что он… Нет, тут лучше поэта Гете опять не скажешь – душа в огне, нет силы боле…

– Ты чего здесь? Чего разошелся?

В дверях кухни, опершись обеими руками о дверные косяки, стоял Евграф Комаровский.

– Меня мамзель соусу аглицкому научила смородинному к жаркому, – тут же нашелся верный Вольдемар и состроил Клер большие глаза – мол, сугубо приватно между нами сей наш разговор.

В следующий миг он уже порхал по залу, накрывал на стол, извлекая посуду из походного графского поставца. А гроза за окнами павильона уже бушевала. Молнии освещали черное ночное небо, деревья под ветром колыхались, плодя тени и мрак, что становился в промежутках между молниями словно гуще.

Клер подошла к окну, смотрела на пруд, вспененный ливнем, на статую на том берегу. Думала о том, что сказал ей Вольдемар, показывая портрет графа при полном параде. И вдруг вспомнила грозовую ночь на вилле Диодати, когда молнии полыхали и ливень заливал берега Женевского озера, а Байрон и Шелли, напившись вина, раздевшись, в одном исподнем выбрались на крышу виллы и читали под аккомпанемент молний и стихий свои стихи – Байрон «Чайльд Гарольда», а Шелли оды природе… А потом каждый из них забрал свою женщину в спальню – Шелли жену Мэри, а Байрон ее, Клер, – и целовал ее страстно под сполохи молний и раскаты грома…

Байрон будто присутствовал здесь. Он смотрел на нее из темного стекла, словно из зеркала. И прогнать его образ Клер не могла.

– Вы не замерзли, Клер? Не холодно вам?

Евграф Комаровский за ее спиной, очень близко. Он бережно накинул на ее плечи свой серый редингот. Она и правда продрогла.

– Не бойтесь грозы, Клер. – Он наклонился к ней, он вдыхал аромат ее волос.

– Я не боюсь. – Она обернулась. Его лицо сейчас так близко от ее лица, но Байрон… смотрел из окна на них, как из зеркала ночи. – Я думала об этом странном месте.

– Что вы думали? – Он не отрывал от нее взора.

– В оранжерее в доме Темного орудия пыток и лавки с ремнями для порки. Я думала, если такие зверства творились там, среди цветов и трав, то что Темный делал здесь, в павильоне? Стол, клавикорды, ширма, – Клер оглядела зал, – камин, стулья, кухня… Его сын Хрюнов сказал нам, что они собирались здесь… У него самого на теле следы от плетей… И та статуя на берегу… Они смотрели из окон на то, что разворачивалось перед ними у пруда. Какое-то действо. Быть может, кто-то играл на клавикордах, а они глядели из окон… Словно из ложи бенуара на сцену. Это же сцена, Гренни…

Сильный удар грома потряс дом, молния ослепила их, и Клер… нет, конечно, ей все привиделось в тот миг – вместо мраморной головы человека-оленя она увидела на нем маску из бересты с рогами-ветвями. Из пустых глазниц выползали черви. А собаки вокруг были людьми… голыми людьми на четвереньках в таких же берестяных масках, только собачьих и…

Клер поднесла руку к глазам и закрыла их тыльной стороной ладони…

За ужином Евграф Комаровский занял место напротив нее, посадив Гамбса во главе стола. Вольдемар суетился вокруг, хлопотал, но ему вручили половину куренка и услали на кухню. И он там аппетитно хрустел костями. Комаровский сам разделал жареную курицу, положив Клер на тарелку лакомые кусочки – белое мясо с грудки. Проголодавшийся Гамбс грыз куриную ногу. Клер заметила, что Комаровский ест мало, считай вообще ничего – порой отправляет в рот ягоду малины и все не сводит с нее, Клер, глаз, улыбаясь как на том своем портрете. Он и вина не пил, хотя Гамбсу подливал то и дело в бокал рубиновое дорогое бордо.

После ужина они перебрались на другой конец стола, где лежали книги и бумаги графа, уселись и под сполохи грозы при свете свечей взялись за изучение документов, полученных Комаровским из жандармского архива. А документов жандармы по запросу командира Корпуса внутренней стражи прислали немало. Комаровский разложил их по порядку. И начал зачитывать и переводить на немецкий язык, потому что им втроем с Гамбсом было удобно беседовать и спорить именно так.

В картонной увесистой папке материалы из досудебного расследования, проводимого жандармским управлением совместно с военной администрацией графа Аракчеева – выборочные, однако дающие полную картину о ходе дознания и розыска убийства Арсения Карсавина его собственными крепостными людьми.

И первым среди документов шло… подробное заключение лейб-медика военного аракчеевского ведомства со ссылками на гражданских лекарей, лечивших Арсения Карсавина. В заключении указывалось, что потомственный дворянин и помещик Карсавин страдал тяжелой формой сифилиса, которым, по мнению его лекарей, заразился либо в ранней юности, либо даже в материнской утробе. От срамного недуга он лечился на протяжении многих лет у разных врачей, в том числе и за границей, однако без успеха. Болезнь прогрессировала, особенно остро в последние годы его жизни. Она не оставила видимых знаков на его лице и не лишила его врожденной красоты и привлекательности, однако полностью отняла у него способность к деторождению и возможность вступать в половые сношения, приведя к абсолютному половому бессилию. Сифилис, согласно заключению лекарей, также «ударил в мозг», став причиной «безумия, выливавшегося в припадки умоисступления, принимавшего порой формы болезненной жестокости, питаемой неудовлетворенностью плоти, безумными фантазиями и вспышками насилия на почве изобретения невероятных и диких способов удовлетворения собственной похоти и патологического физического влечения». Сифилис непременно привел бы к смерти Карсавина, и лекари того от него в последние два года уже не скрывали. Он знал, что обречен, и это лишь усугубляло положение вещей с его больным разумом. Все эти медицинские факты состояния здоровья Карсавина и стали, по мнению уже аракчеевского лейб-медика, «прелюдией тех трагических и страшных событий, разыгравшихся в мае 1813 года».

В рапорте жандармского ротмистра значилось, что утром 25 мая 1813 года тело помещика Карсавина Арсения Викторовича было обнаружено его слугами у подножия античной статуи, изображавшей Актеона с собаками, воздвигнутой напротив принадлежавшего ему Охотничьего павильона. Жандармский ротмистр, прибывший на место, обнаружил, что помещик Карсавин абсолютно голый, на теле у него 12 колото-резаных ран, скорее всего, ножевых, а также две рубленые раны, нанесенные топором в лицо и в шею, ставшие смертельными. Фактически у Карсавина была наполовину отрублена голова. Кроме того, на его теле имелись старые зарубцевавшиеся шрамы на спине, на ягодицах, на плечах и на груди от ударов плетью и даже кнутом. Эти отметины были получены им задолго до его убийства при невыясненных обстоятельствах. Рядом с трупом жандарм обнаружил голову-чучело оленя, выдолбленную изнутри, с ветвистыми рогами, запачканную кровью. При осмотре Охотничьего павильона обнаружилась кровь на полу, на обеденном столе и на стульях, которые стояли в ряд, образуя некое подобие лавки. Здесь же валялись плети разных видов, а также дубовая палка с металлической головкой и шипами. К стульям были привязаны сыромятные ремни со следами крови. Один из таких ремней-пут разорванный валялся в трех шагах от трупа Карсавина, а другой был обмотан вокруг шеи мраморной статуи Актеона в виде петли-удавки.

– Майн готт, – прошептал управляющий Гамбс. – Что же там произошло?

Клер чувствовала, как холод поднимается в ней и овладевает ее телом и душой, несмотря на редингот, в который граф ее закутал. Но они лишь начали читать эти сухие полицейские, жандармские документы.

Далее шли отчеты, протоколы допросов, очных ставок. Жандармский ротмистр заподозрил сразу убийство барина его крепостными и вел розыск и дознание очень тщательно, согласно ведомственным жандармским инструкциям. Из трехсот крепостных Карсавина, проживавших в деревнях, на хуторах и в селе Домантовском близ поместья Горки, были допрошены все, включая стариков и детей, исключая лишь грудных младенцев. Также допросам подверглись дворовые Карсавина, челядь, служившая в его поместье. Допросы велись с пристрастием, с применением всех разрешенных законом средств для установления истины по делу, как значилось в отчете. В одном из рапортов было указано, что к расследованию сначала привлекли и ближайшего соседа Карсавина обер-прокурора Посникова, который, однако, взял самоотвод, ссылаясь на похороны жены и собственный глубокий траур.

– Смотрите, допрошено было триста крепостных крестьян и еще сорок человек дворни, – сказал Комаровский. – И никто в убийстве Карсавина так и не сознался. Здесь в рапорте про «упорство и злостное запирательство обвиняемых» сказано. Следствие продолжалось все лето и осень, допросы возобновлялись, к ним применялись средства воздействия, их пороли… – Он глянул на Клер. – Военное ведомство графа Аракчеева, подключившееся к делу, не церемонится с обвиняемыми, когда дело идет о бунте крепостных. Однако никаких признаний ни от кого. Тут еще один рапорт… что-то они все же узнали или же…

Он зачитал, переводя с листа: в рапорте сухо было написано: «некоторые обстоятельства сего дела столь вопиющи и ужасны, что они никогда не будут оглашены в суде, так как затрагивают чувствительную, опасную сферу – речь идет о взаимоотношениях барина – владельца и его крепостных людей – холопов, которые по факту и по закону принадлежат ему и телом, и всем своим достоянием».

– Исходя из этого документа, – заметил Комаровский, – либо они тогда так и не выяснили, что произошло в Охотничьем павильоне и у пруда, либо узнали много такого, что предпочли скрыть. Это касается не личности убийцы, а самой картины преступления. Личность убийцы Карсавина так и не была установлена – смотрите, здесь целый перечень его слуг – сколько фамилий – и формулировка «вступившие между собой в преступный сговор с целью убийства своего господина». А это уже допросы о поджоге карсавинского дома и о бунте крестьян, что последовал за убийством. И здесь тоже целый список фамилий – кто участвовал. Именно за это они пошли под суд, насколько я теперь понимаю, за поджог и бунт в имении, но для обвинения в убийстве конкретно кого-то из них улик у следствия так и не хватило.

Он взял из толстой папки следующий документ.

– А здесь список уже не подозреваемых, а свидетелей, допрошенных по делу. Очень много фамилий, почти весь уезд, допрашивали больше сотни свидетелей… Так, а есть ли знакомые нам фамилии? Есть. Петухов Лука… Ба, наш стряпчий – здесь он обозначен как «персона, дававшая судебные консультации Карсавину», а еще кто? Князь Пьер Хрюнов, его отец князь Хрюнов-старший, обер-прокурор Посников, чиновник Тайной канцелярии Государственного совета коллежский секретарь Хасбулат Байбак-Ачкасов, его служанка по прозванию Плакса и помещик-сосед Антоний Черветинский. – Комаровский взял второй лист списка, скользил глазами. – Бывшая крепостная Карсавина, отпущенная им на волю Лукерья Скоба – здесь пометка: допрошена в связи с гибелью ее мужа Евсевия Скобы в ночь их свадьбы, случившейся за три года до означенных событий. Это не наша ли Скобеиха из барвихинского трактира? – Он глянула на тихую Клер. – Узнаем потом, возможно, это важно.

Далее шли выписки из протоколов судебного разбирательства и копии приговоров тем из людей Карсавина, которые получили в качестве наказания ссылку и каторжные работы.

– И в суде никто не признался в его убийстве. Ни один из обвиняемых, – констатировал Комаровский. – Столько народа, громкое дело, такие силы были брошены на его раскрытие, сам граф Аракчеев на контроле держал… И нет признаний в убийстве. Нет и убийцы. Все были осуждены по другим статьям.

Гроза давно стихла за окнами павильона. Небо очистилось от туч, и луна в предрассветный час заглядывала к ним в зал. А они втроем все листали жандармские бумаги. Но чем выше росла гора прочитанных документов, тем меньше ясности было в их умах, тем больше вопросов возникало.

Евграф Комаровский открыл новую картонную папку, сшитую суровыми нитками – по сравнению с другими она была намного тоньше.

– Так, а это уже факты расследования, дознания и розыска по делу об убийстве в лесу зимой 1814 года, месяц февраль, – объявил он. – В жандармском архиве эти дела хоть и не объединены, но хранятся вместе. Дело о нахождении в Заповедном лесу двух тел крестьян Одинцовского уезда Соловьева и Грубова двадцати и двадцати одного года от роду. Здесь рапорт нашего жандармского ротмистра – оба вольноотпущенники помещика Карсавина, получившие от него вольную в возрасте восемнадцати и девятнадцати лет, но продолжавшие служить в его доме комнатными лакеями с прозвищами Соловей и Зефир. Так… ротмистр пишет, что в мае их в поместье Карсавина не было – за три дня до убийства они были посланы хозяином в Москву за покупками и новым платьем к портным и вернулись только после смерти барина, поэтому в круг подозреваемых лиц не попали. Указано, что по завещанию Карсавина оба его молодых лакея, Соловей и Зефир, получили денежное содержание в размере пятисот рублей каждый и осенью 1813 года открыли в Барвихе мясную лавку при трактире, где продавали и дичь, промышляя охотой в лесах и скупая ее у охотников. Их обезглавленные трупы были найдены в Заповедном лесу в феврале… Допрос Кошкина, бывшего унтер-офицера на пенсионе вследствие полученных им на войне ранений… Это отец нашего Вани, сына белошвейки… Картина убийства та же в его показаниях, о ней мы уже слышали. И вот что интересно – на место преступления из Москвы был снова вызван обер-прокурор Посников, и на этот раз друг мой самоотвода не взял. Тут прилагается его собственное заключение, какие выводы он сделал, побывав в том лесу лично.

Евграф Комаровский читал. Клер и Гамбс ждали. Клер встала из-за стола и снова подошла к окну. Глядела на статую – сколько всего здесь случилось… И мраморный Актеон всему свидетель. Он единственный, кто знает всю правду. Он видел, что произошло, своими слепыми мраморными глазами. Но он никому об этом не скажет, сохранит все в секрете.

– Посников пишет в своем прокурорском заключение – в лесу на той поляне следы борьбы. Он делает вывод, что бывшие лакеи Карсавина Соловей и Зефир отправились в лес на охоту и труп косули – их трофей, в нем пять пуль обнаружено следствием. Голова-чучело оленя, по мнению Посникова, была принесена ими с собой в лес для подманивая дичи – косули. Так как они служили Карсавину в его доме, возможно, они забрали голову-чучело оленя еще до пожара в поместье. Посников обращает внимание жандармов на то, что голова оленя тоже выдолблена изнутри, что делает ее похожей на весьма необычную звериную маску. Он проводит сравнение с чучелом, найденным на месте убийства самого Карсавина у статуи. Далее он пишет, что, по его мнению, когда бывшие лакеи разделывали труп косули, на них было совершено жестокое и внезапное нападение. Раны на их телах, видимо, от топора. Головы отрублены тем же орудием. Однако все дальнейшее манипулирование с трупами и головами жертв и оленя-чучела свидетельствует, по его мнению, либо о больном разуме убийцы, либо о вещах, «не поддающихся рациональному объяснению».

Евграф Комаровский умолк. Они тоже молчали.

– То есть как это понимать – не поддающихся рациональному объяснению? – хмыкнул наконец Гамбс. – Что ваш друг обер-прокурор хотел всем этим сказать?

Комаровский ответил не сразу.

– Он был в высшей степени осторожен в своих выводах всегда, а здесь речь шла о деле, в котором замешан его сосед-помещик, пусть и покойный.

– То есть обер-прокурор тоже заподозрил, что на молодых лакеев в лесу напал их бывший хозяин – покойник Темный? – Гамбс снял очки и потер красные от бессонницы глаза. – Мы тут все с ума сойдем с этим делом, если и дальше будем в это вникать.

– У нас уже много разрозненных фактов и свидетельств, и мы пока не в состоянии объединить их в одну общую картину, потому что многого еще мы не знаем точно. – Комаровский глянул на Клер. – А вы что скажете, мадемуазель?

– Я пока помолчу. – Она смотрела в окно на статую.

– Что ваша писательская фантазия вам подсказывает?

– Нечто очень страшное. – Клер не лукавила. – Хуже Франкенштейна моей сестры Мэри и тех сказок, которыми мы пугали друг друга на вилле Диодати, сочиняя истории, полные тайн и кошмаров.

При упоминании виллы Диодати Комаровский сразу вновь обратился к документам, словно не хотел, чтобы Клер продолжала эту тему воспоминаний.

– Здесь приписка – рапорт от жандармского офицера, который собирал для меня все это в архиве и готовил подборку, – объявил он. – «Ваше Сиятельство, довожу до вашего сведения, что местный одинцовский платный осведомитель нашей службы»… Черт, это сведения вообще-то секретные. Ладно, вы уже все слышали и никому о том не расскажете. – Комаровский обвел глазами своих притихших соратников. – «Человек государев на тайном жалованье от казны Захар Сукин доводится двоюродным братом покойному лакею Карсавина по кличке Соловей, по фамилии Соловьев, единственным его живым родственником, получившим от него в наследство мясную лавку в Барвихе, проданную им впоследствии с прибылью. К тому же по собранным нашими осведомителями на сего Захара Сукина сведениям, сам он был знаком с семьей стряпчего Петухова и даже весной сего года сватался к его дочери Аглае, однако получил от нее и от стряпчего отказ».

Евграф Комаровский вернул рапорт в папку и налил себе бокал вина – впервые за ужин, чтобы запить горечь прочитанного.

– Ну, по крайней мере, пару вещей мы все же прояснили, – заметил он, словно подбадривая их, павших духом. – Во-первых, то, что в лесу были следы борьбы и что косулю лакеи застрелили сами как охотничий трофей. Однако их ружей на месте убийства жандармы не обнаружили, как и головы косули. Если предположить, что адское чудовище Темный еще могло забрать голову бедного животного, чтобы обглодать ее в чаще леса, то зачем ему понадобились ружья? Для чего исчадию ада огнестрельное оружие?

– Ружья и голова косули могли быть закинуты далеко в сугробы, – заметил Гамбс. – Вряд ли жандармы там все осмотрели в таком снегу. А что еще нам должно стать ясно, мой друг?

– То, почему труп самого Темного, точнее, его мумия, одета так причудливо – в черный бархатный камзол с шитьем времен Екатерины? Да потому что он был обнаружен совсем голым! Его сын Пьер Хрюнов, когда обряжал его, взял что-то старое из его гардероба, что было ему самому, не имевшему навыков гробовщика, легко надеть на труп. Все слуги в тот момент находились под арестом, ему никто не помогал в таком деле.

– Я когда взглянул на камзол из черного бархата на мумии, невольно вспомнил графа Калиостро, – вздохнул Гамбс. – По легенде, он продал душу дьяволу за бессмертие и тайные оккультные знания.

– Арсений Карсавин страдал французской болезнью, сифилисом, – ответил Комаровский. – Не забывайте об этом факте. Это вполне земное, реальное. Не из легенд о слуге дьявола и абсолютном нетленном символе зла.

Уже рассвело, когда Евграф Комаровский в экипаже отвез Клер и Гамбса к барскому дому. Он сказал, что вызовет взвод стражников, потому что дел днем предстоит немало, а на крестьян полагаться, когда речь заходит о Темном, бесполезно. Попросил Клер поспать немного. И уехал.

Двери дома были заперты, Клер долго стучала. Наконец, заспанный лакей открыл им, Клер вошла и увидела Юлию Борисовну, спустившуюся из спальни в ночной рубашке, чепце и шелковом шлафроке.

– Это что-то новое, Клер, – произнесла она нервно и насмешливо. – Вы забыли, где живете? Надеюсь, ночь оправдала ваши ожидания, моя дорогая?

И тут она заметила управляющего Гамбса, который вошел следом за Клер.

– Мы вскрыли могилу Арсения Карсавина, мадам, – объявил он. – Мы побывали на пепелище его дома в Горках и в оранжерее, мы всю ночь вместе с графом читали документы и донесения о расследовании двух ужасающих убийств, случившихся здесь тринадцать лет назад. Конечно, вы тогда еще не были замужем за обер-прокурором Посниковым, но, думаю, потом он вам что-то рассказывал о тех событиях, потрясших Одинцовский уезд. Вам ведь знакомо имя Арсения Карсавина, которого здешние крестьяне называют Темным и Тем, кто приходит ночью?

– Пять часов утра, – ответила Юлия Борисовна, игнорируя вопрос своего управляющего, повернулась спиной и ушла.

У себя в комнате Клер сразу уснула, потому что усталость буквально свалила ее с ног. Пробудилась она, когда в окно уже ярко светило солнце, а каминные часы в пустой столовой, куда она вышла в поисках завтрака, показывали десять часов. Выпив черный кофе с бисквитами и вареньем в полном одиночестве, снова захватив шляпку и ридикюль с лорнетом и пистолетом, проверив английские булавки, приколотые к кушаку желтого летнего платья, Клер заспешила вон – она думала: зачем Комаровский вызвал взвод своих стражников, что им предстоит совершить сегодня? С кем встретиться? Куда поехать?

В начале липовой аллеи она увидела три ландо, в которых сидели нарядные дамы, – Клер пригляделась и узнала знакомых Юлии по Петербургу и Москве: богатую московскую барыню Аграфену Дурасову с внучками, сестер Лассенгефнер и жену сенатора Пухова-Лайкова, даму-графоманку, морщинистую, словно мопс. Все они имели летние дачи-имения вдоль старой царской Рублевской дороги и приехали с утра звать Юлию Борисовну на прогулку в лугах.

– Вот решила прокатиться с друзьями, развеяться, – объявила Юлия Борисовна, выходя из дома в черном платье – траурном, однако весьма изящного покроя – и дамском цилиндре с вуалью для конных прогулок. – Вы же окончательно бросили меня в моем горе, дорогая Клер. А может, вы все же присоединитесь к нам, а? Ваш рыцарь-спаситель подождет денек. Порой мужчин надо заставлять ждать, их следует помучить. Так дело вернее.

– Серьезные дела не ждут, мадам, – тоном скромной гувернантки ответила Клер.

– Ну как хотите, вольному воля. – Юлия Борисовна взмахнула закрытым зонтиком от солнца и танцующей походкой, помахав дамам, направилась к экипажам. – Гедимин, догоняйте нас!

Клер обернулась – из-за угла дома выходили Гедимин Черветинский и управляющий Гамбс. Гедимин вел в поводу вороную оседланную лошадь. Он был одет в костюм для верховой езды – в черную бархатную венгерку, с которой, однако, были спороты шнуры, белые лосины и охотничьи высокие сапоги. Темные волосы его в полном беспорядке падали на лоб. Он увидел Клер – и его серо-голубые глаза разом потемнели, засверкав, как сапфиры. А Клер снова подумала, что более красивого мужчины она не видела никогда, даже Байрон не мог с ним сравниться.

– Я, конечно, дам все, что просит ваш брат. – Гамбс, семеня рядом, обращался к высокому Гедимину. – Однако его кожный недуг не лечат ртутью. Он просит не только ртутную мазь, но и настойку. Эти снадобья не предназначены для лечения его болезни, ими лечат совсем иные вещи. Пусть он проконсультируется со своим врачом.

Он передал Гедимину две склянки, и тот засунул их в карман черной венгерки. Гамбс направился в дом, а Гедимин, не обращая внимания на махавших ему из экипажей дам и девиц, подошел к Клер.

– Здравствуйте, вы на прогулку? А можно вас пригласить поехать с нами? – спросил он на отличном французском. – Все собираются у старого дуба, чтобы путешествовать в такой приятный день к Москве-реке. Мой брат Павел и моя невеста Лолита Диана с гувернантками ждут остальных, а я заглянул по делам к вашему управляющему. Так поехали кататься, мадемуазель?

– Нет, у меня неотложные дела, спасибо за приглашение. – Клер зашагала по аллее к прудам и павильону.

Гедимин, однако, не отстал. Он шел рядом, ведя лошадь в поводу.

– Ходят слухи, что его сиятельство граф – генерал Комаровский – вознамерился поймать здешнего убийцу, – молвил он. – Где он раньше был? Они, жандармы, вечно так. Считают, что все просто.

– Все очень непросто, Гедимин, – ответила Клер. – Мы с графом и герром Гамбсом вчера узнали страшные вещи.

– Сорока на хвосте принесла, что вы вскрыли могилу Карсавина в храме его греческого фетиша Актеона. Ну и как он там? Сгнил? – Гедимин усмехнулся. – Старое чучело рассыпалось в прах?

– Гедимин, а вы ведь его знали в детстве. Вы бывали у него в поместье в Горках? А в оранжерее? В Охотничий павильон вы ведь приходили ребенком. – Клер смотрела на своего прекрасного спутника.

– Отец нас водил в Охотничий павильон, там были все пьяны в лоск и распутны – и сам Карсавин, и его лакеи. В поместьях пьют, мадемуазель, потому что жизнь провинциальная скучна. – Гедимин вздохнул. – Я плохо помню те времена, все рассуждали о войне с французом, только и разговоров тогда было зимой и весной двенадцатого года. А потом пришел Бонапарт, и все изменилось… Мой брат Павел сбежал на войну из дома, я тоже рвался за ним. Мы до этого с братом никогда не разлучались. Все, что я помню из своего детства, так это то, что он всегда за меня заступался, защищал меня. И перед отцом тоже. Он был всем для меня. Он поддерживал и оберегал меня. Да и сейчас мы очень с ним близки. Брат – самое дорогое, что у меня есть в жизни. А тогда, в моем детстве… все, что я хотел и к чему стремился, это находится рядом с ним, а не с отцом – с моим любимым Полем, пусть и на войне с французом. Отец посадил меня под замок… Запер меня. Он страшился, что я тоже сбегу из дома. Он мне говорил, что, если меня убьют – это будет полной катастрофой.

– Но что-то из своего детства вы ведь помните, помимо отношений с братом и отцом, – осторожно заметила Клер.

– Мало чего. Яркие воспоминания совсем уж юных лет – как я играю на земляном полу. Земляной пол… я его ковыряю щепкой. – Гедимин усмехнулся. – Я спрашивал отца – что это? О чем мои воспоминания? А он говорил, что в те времена, когда я едва научился ходить, он служил в канцелярии главнокомандующего нашей армией на Дунае и в Валахии, и там матушка, сопровождавшая его в дальнем походе, меня и родила, умерев при родах. Но условия были столь спартанские, что штаб и ставка располагались в валашских хатах, полных блох, с земляными полами, потому что это край бедный и дикий. Это было при императоре Павле, земля ему пухом.

– Нам с графом Комаровским стало известно, что умер ваш родственник – последний кастелян Польши Черветинский-Рагайло. Газеты новость напечатали.

– Да? Я не читал. – Гедимин пожал плечами. – Надо брату сказать. После того как отец заболел, он ведет все наши дела. А насчет родственника… Мы ведь польский род. И при разделе Польши мой отец, тогда еще совсем молодой, выбрал службу при дворе Екатерины, он получил чин камергера двора. А бо́льшая часть рода, старшая ветвь, осталась в Австро-Венгрии.

– Известия о смерти вашего родственника получил в письме от знакомого чиновника стряпчий Петухов.

– И неудивительно, брат уже говорил вам с графом, что стряпчий помогал отцу в делах, давал советы, как общаться с казной, потому что имение наше расстроено, увы.

– Но вы поправите дела своей женитьбой, – улыбнулась Клер.

Гедимин усмехнулся:

– Жертва вечерняя, как в молитве, да? Была бы моя воля и удача, я бы выбрал себе иную спутницу жизни. Которая бы мне более подходила по складу характера, по взглядам на жизнь… Клер… Мадемуазель, а можно вас спросить о том, что я читал о вас в газетах?

– Да, конечно.

– Правда, что вы и ваша сестра, знаменитая писательница Мэри Шелли, – сторонницы так называемой свободной любви?

Клер ощутила румянец на щеках. Вот ты, малиновка, и снова попалась в тот старый силок… Интересно, что за смысл вкладывает красавец в свой нескромный вопрос?

– Мы с сестрой всегда были против того, что молодых людей принуждают к женитьбе, как вас – обстоятельства или желание семьи. Для женщин этот вопрос стоит особенно остро. Мы ратовали за то, чтобы женщины сами решали свою судьбу. И в любви тоже.

– И вы бунтовали в юности против условностей?

– Да. – Клер кивнула. – Читали, наверное, в тех же газетах, что мы с Мэри сбежали в шестнадцать лет из дома, как ваш брат Павел. С теми, кого сами любили.

– Посмели, решились. Вот это ценю! Это по мне. Я, как только вас увидел на том музыкальном вечере, сразу подумал, что вы особенная, не такая, как другие. Ну, иную женщину для себя такой человек, как лорд Байрон, и не выбрал бы.

– Другой вопрос, чем все это обернулось, – вздохнула Клер. – Шелли мертв, Байрон тоже… Мэри написала роман ужасов, а я нанялась в гувернантки в России. Гедимин, и все же я хочу вернуться к прежней теме. Арсений Карсавин… мы видели в его оранжерее дыбу и лавки для порки. Он водил знакомство с маркизом де Садом, исповедовал его идеи. Он ведь был жестоким человеком, как я это теперь понимаю. Его внебрачный сын князь Хрюнов… у него на руках отметины… шрамы от плети… Гедимин, если вы что-то помните, пожалуйста, скажите мне… то есть нам с графом Комаровским, потому что это крайне важно для расследова…

– А вам не кажется, что граф Комаровский здесь третий лишний? – Гедимин остановился и вдруг наклонился к Клер.

В его серо-синих глазах вспыхнули искры, глаза затуманились, на лице внезапно появилось такое странное выражение – смесь решимости, блаженства… почти счастья…

Неизвестно, что произошло бы в следующий миг – Клер была уверена, что он вот-вот пылко и страстно ее поцелует, хотя она и повода не давала! Как вдруг!

Треск кустов! Крики: «Аllez! Allez!!» Голосок звонкий, детский, отчаянный, злой!

На аллею, храпя, прыгая через дренажную канаву, вылетел толстый пони с шоколадной гривой. На нем верхом по-мужски сидела Лолита Флорес Кончита Диана – пышная юбка ее детского розового платья вздувалась от ветра, открывая кружевные панталоны, шляпка спала с головы и держалась лишь на завязанных шелковых лентах, черные, как смоль, волосы развевались.

– Гедимин, не сметь! – крикнула она по-французски зло и совершенно не по-детски. – Не сметь мне изменять! Иначе я убью ее, эту английскую дуру в синяках! А потом убью вас и себя!

Двенадцатилетняя девочка выхватила из-за корсажа испанский кинжал с коротким лезвием и галопом поскакала к Клер, неистово колотя своего пони пятками атласных детских розовых туфель.

Она бы всадила на скаку в Клер кинжал, это ясно читалось на ее разъяренном бледном личике, искаженном гримасой ненависти и ревности. Но Гедимин шагнул вперед, заслоняя Клер, и ударил свою невесту по руке, выбивая кинжал. Пони испугался и взвился на дыбы. А потом под собственным весом неловко завалился на бок, придавив ногу Лолиты-Дианы.

На аллее показался всадник, скакавший галопом. Клер, потрясенная случившимся, узнала Павла Черветинского, он был тоже в венгерке и лосинах, цилиндр слетел с его головы. Далеко в конце аллеи у канала Клер увидела и экипаж, в котором сидели старухи-гувернантки. Они тревожно кричали, словно встрепанные птицы.

– Гедимин! – загремел Павел на брата.

Тот мгновенно оставил Клер и подбежал к своей невесте. Подхватил Лолиту-Диану на руки.

– Глупышка… что ты себе вообразила… я здесь с тобой… я твой… Тебе не больно? Нога не болит? Не сломана?

Девочка на его руках повернулась, она жгла Клер ненавидящим взглядом.

– Мы ждали мадам Посникову и все здешнее общество. – Павел Черветинский осадил коня. – Они давно приехали, а тебя все нет. Твоя невеста все спрашивала о тебе, где ты. И мадам Посникова сказала ей, что ты остался проводить Клер Клермонт к Охотничьему павильону. И возможно, уже не присоединишься к прогулке. И девочка словно взбесилась. Она и верхом кататься не хотела: мы взяли пони просто так, на нем даже нет дамского седла! Но она вдруг вскочила на него верхом и поскакала… Я ее еле догнал!

Гедимин носком сапога швырнул в его сторону короткий испанский кинжал, что валялся на дороге.

– Вот что она взяла с собой на прогулку, – заявил он по-русски. – Куда гувернантки смотрели? Эти две старые бесполезные суки?

– Испанка. – Павел наклонился с лошади – ловко, по-военному, и забрал кинжал. – Вот черт… Испанская кровь… Ее дед Годой, говорят, зверски ревновал своих метресс. Мадемуазель Клер, вы сами гувернантка, детей воспитываете, какой совет вы можете нам дать в отношении нашего маленького сорванца?

– Девочка давно уже чувствовать и думать, как взрослый женщина, – ответила Клер по-русски. – Вы с брат помнить это всегда. Женщина ревновать. На мой взгляд, все, что есть с ней сейчас, крадет ее детство.

– В ее доме в Ново-Огареве полно оружия – целые коллекции на стенах в кабинете, в курительной, надо приказать слугам убрать. – Павел сунул кинжал за голенище охотничьего сапога.

Клер наблюдала – ей вспомнилась оса, что ужалила девочку, кинжал – как осиное жало. Лолита-Диана сама была сейчас той осой, словно перевоплотилась, отравленная ядом.

– В коллекции только испанские кинжалы? – спросила она по-французски. – А панчангатти там нет?

– Что такое панчангатти? – Павел Черветинский нахмурился.

– Кинжал кургов из Индии с широким лезвием, загнутый.

– Первый раз слышу название такого оружия. Индия? Откуда? Нет, там изделия французских оружейников и кинжалы из Толедо, ружья, пистолеты – ее отец гофмейстер Кошелев собирал все это в своих путешествиях. – Павел Черветинский смотрел, как Гедимин нянчится со своей юной ревнивой невестой, держа ее на руках и что-то шепча ей на ухо.

Он усадил девочку на луку седла на свою лошадь, легко вскочил в седло сам, натянул поводья, придерживая невесту, обнимая ее. На Клер он сейчас не глядел, все его внимание было посвящено Лолите-Диане.

С Клер вежливо попрощался Павел. Они развернули коней, забрав пони, и направились к ландо с гувернантками.

Лолита-Диана оглянулась. Она смотрела в упор на Клер своими черными, как маслины, глазами. Она торжествовала.

А потом показала Клер розовый язык в совершенно детской гримасе.

Клер стремительно шла по аллее мимо каскада прудов, она была ошеломлена и встревожена происшедшим. Как он посмел, этот Гедимин… О, малиновка моя, а чему удивляться? Слухи о том, что вы с Мэри Шелли поборницы свободной любви, давно уже витают в Европе, подхваченные прессой. Но то, что внушалось вам дома с юности – философские идеи свободного выбора и равноправия полов, в реальной жизни оборачивается вот таким наглым домогательством, когда красавец-ловелас считает тебя, малиновка, вполне доступной и не стесняется в своих желаниях. Для мужчин все философские заумные споры вокруг свободной любви сводятся лишь к одному – к постели. И ты обязана помнить об этом и здесь, в России. И чего, собственно, ждать от человека, которого отец мальчиком водил в гнездо разврата, свитое соседом-помещиком? От человека, который, как и сынок Темного Хрюнов, не сказал и половины правды о тех временах, ссылаясь на свою детскую память?

– Они нам все лгут, – подумала Клер. – Есть нечто во всей этой истории с Темным, что заставляет их врать или просто накладывает печать на их уста.

В таком смятенном состоянии духа она просто не могла сейчас встретиться с Комаровским, поэтому замедлила шаг, обогнула павильон и… увидела его.

Евграф Комаровский, на ходу натягивая свой редингот, глядя на часы на цепочке, вылетел из павильона, перепрыгивая сразу через три ступеньки лестницы.

– Как мальчишка. – Клер наблюдала за ним из своего укрытия. – Да это он ко мне так торопится. Ну надо же…

Она хотела уже выйти и окликнуть его, как вдруг со стороны дороги показались один конный стражник и телега с еще двумя, мчащаяся к павильону. В телеге сидел тот самый плешивый молодец в алой шелковой рубахе, которого Клер запомнила после происшествия с белошвейкой.

Телега остановилась перед павильоном, стражники выкинули из нее плешивца – то был Захар Сукин, – он распластался на траве подобно медузе, но был поднят графской дланью за шиворот. Евграф Комаровский грубо выругался – его планы были нарушены – и поволок за шкирку голосящего упирающегося Сукина в павильон.

Клер подождала еще немножко, затем тоже поднялась по ступенькам и вошла в настежь распахнутую дверь.

Страшный грохот! Что-то падает! Рушится на кухне! Вопль!

С кухни с фарфоровой графской походной посудой в руках выскочил как ошпаренный денщик Вольдемар, ногой толкнул дверь, захлопывая ее за собой.

– Добрый день. – Клер совсем растерялась, перешла на немецкий. – Что у вас здесь происходит? Мне надо видеть Евграфа Федоттчча, пожалуйста, доложите…

– Ни, ни, ни, мамзель, нельзя тревожить – мужские дела там, разговор не для нежных ваших ушек. – Вольдемар сгрузил посуду на стол, растопырился, как Жихарка из русской сказки, преграждая Клер путь и мягко тесня ее в конец зала к клавикордам. – Гниду лживую привезли, Сукина Захарку – доносчика. Мин херц его сейчас сам на кухне допрашивает. Правду из него выбивает.

Клер вспомнила, что они читали ночью про этого типа в жандармском рапорте.

Грохот! Вопль!

– Он его там убьет! Вольдемар, надо вмешаться!

– Ни, ни, ни! Не переживайте. Я посуду хрупкую, бокалы с кухни прибрал… мебель и посуда, разбитые при разговоре, так сказать, – Вольдемар усмехнулся. – И окно растворил, ежели мин херц его оттуда вышвырнет, то чтоб стекло сохранить! И раму он им чтоб не высадил. А убить не убьет, ему ж сведения нужны от Захарки-лгуна. Вы сядьте, подождите пока, не уходите. Лимонада малинового хотите? Нет? Ну, тогда я вам сейчас на клавикордах сыграю!

Вольдемар вспорхнул за старинные клавикорды, ударил по клавишам: Ах, мой милый Августин, все прошло, все… – Неожиданно мелодия сменилась – Вольдемар заиграл бравурно и запел громко фальцетом: I can hear the sounds of violins long before it begins[23].

– Ооо, йессс! Не волнуйтесь, мамзель, по-вашему, по-аглицки не говорю, хотя обладаю многими скрытыми талантами, кои не показываю все сразу, чтоб враги не догадались. – Он обернулся к пораженной Клер. – Это я на слух запомнил, адмирал Сенявин сию матросскую песенку привез из Англии. Когда сидят они с мин херцем за бутылкой, часто он ее запевает. И еще эту, которая старинная народная бразильская песня: «Любовь и бедность навсегда меня поймали в сети!» – Он снова сменил мелодию на клавикордах. – Я любые песни с лета запоминаю на всех языках! Адмирал Сенявин за то попугаем меня дразнит.

А на кухне громыхала гроза.

– Пуссстите меня!! Задушите! – выл Захар Сукин, из расквашенного носа которого текла кровь.

– Я тебя предупреждал, мне лгать – лучше на свет тебе не родиться. – Евграф Комаровский держал его за горло, почти на весу, так что Сукин был вынужден балансировать на цыпочках. Однако речь Комаровского звучала холодно и бесстрастно.

– Че я такого вам лгал? – сипел Захар Сукин.

– Про стряпчего и его дочку. Ты много чего про них знаешь и утаил от меня. Ты к ней клинья подбивал, сватался к ней и получил от ворот поворот. Может, это ты их всех убил из мести?

– Нет! Ваше сиятельство… вы что… помилосердствуйте! Я вам как на духу… только горло пуссстите…

– Говори правду. – Комаровский чуть ослабил хватку, возвращая Сукина на пол.

– Не убивал я их. – Захар Сукин хватал ртом воздух. – Всеми святыми клянусь, не я это! Да разве я б на такое пошел?!

– А по мне как раз ты и есть кандидат в убийцы и в насильники. У тебя сие на морде написано.

– Да что же это вам морда моя?! Ваше сиятельство, бога не гневите! Я верой и правдой долгие годы царю и престолу… и тайной нашей великой справедливой полиции! Сколько я всего сделал для вас, для жандармов, сколько пользы принес сведениями добытыми… Я ж человек государев!

– На тайном жалованье от казны – продажный осведомитель, – хмыкнул Комаровский.

– Да! Да! – Захар Сукин не понял сарказма. – И горжусь этим, потому как престолу и царю служу по велению сердца. Не человечьим хотением, но Божьим повелением! Вы меня намедни спрашивали, тумаками награждая, не родня ли я тому самому Сукину[24], коменданту Петропавловки, где бунтовщиков содержали, однополчанину вашему по Измайловскому полку, тоже государеву человеку! Да я б только мечтать мог о таком блаженстве – но нет! Но понятия и я имею свои в душе – и чтобы до убийства, душегубства дойти… Да ни боже мой!

– Но ты сватался к Аглае Петуховой, получил отказ и скрыл это от меня.

– Нравилась она мне сильно. – Захар Сукин поник головой. – Девка – кралечка, но больно образованная, хотя кто она такая? Простая мещанка. Не захотела за меня, человека государева, замуж, фамилия моя, наверное, не глянулась ей – не пожелала Сукиной быть. Я, конечно, переживал сильно, потому как нравилась она мне… Но потом, как объявила она мне про Темного… что, мол, она ему принадлежит и телом и душой, так я сразу отступился. Чтобы я да в такие дела совался?!

– Опять лжешь мне, сказки загробные рассказываешь! – загремел Комаровский, он вроде как несильно толкнул Сукина, а тот спиной отлетел на плиту, сшибая с нее сковородки.

– Я всегда за правду! – заверещал Захар Сукин, человек государев. – Что ж вы уродуете-то меня, ваше сиятельство? Как есть правда-истина: девка Аглая и душой и телом Темному предалась. Он к ней сам явился! Она мне говорила.

– Никакого Темного не существует, есть только покойник в часовне в гробу. Мертвец и здешние бредовые россказни про него.

– Как не существует Темного, когда он к Аглае сам пришел? – Захар Сукин непонимающе моргал. – Э, ваше сиятельство, да вы не понимаете. Он есть! И он не мертвяк, я ж говорил – много хуже он. И обличье барина Карсавина – то была лишь одна из его личин. Сгнило то обличье смертное. Так он снова кожу с другого содрал, как шкуру с оленя, и на себя напялил. И бродит сейчас днем в этом чужом обличье. Мы его видим, только не знаем, что это он, Темный. А ночами он кожу-то человечью с себя сбрасывает и является в истинном своем виде – с рогами, как он к Аглае и пришел, и разум в ней весь смутил, и сердцем ее завладел, влюбил ее в себя.

– Хватит заговаривать мне зубы, – процедил Комаровский, надвигаясь на Сукина. – Выбирай – или я тебя в пруду утоплю, или скажешь мне все, как на духу. Ты не родич Сукину – коменданту, ты другому человеку родственник.

– Какому такому человеку?

– Лакею Карсавина, его вольноотпущеннику Соловьеву, по кличке Соловей, которого вместе с его товарищем, тоже бывшим лакеем, в лесу обезглавленными нашли. Ты мясную лавку их унаследовал и продал. Ты не пять лет здесь живешь, как врал мне, а намного больше! И ты знаешь… я по глазам твоим вижу – ты много чего знаешь!

– Ничего я такого не знаю! Пуссстите горло мое! – Сукин бился снова в железной графской хватке. – Лавку мясную я получил, да… Мне бумага пришла от стряпчего Петухова, он же душеприказчиком был по завещанию Темного.

– Стряпчий являлся душеприказчиком Арсения Карсавина? – Комаровский отпустил Сукина. – Говори все, ну!

– Они ж, как я понял, единая бражка, одна компания были, он их всех дела вел и секреты знал, – зашептал Захар Сукин. – А я тогда по тайному государеву делу далеко обретался, в Екатеринославе городе, письмо меня от стряпчего там разыскало насчет наследства. Я этого родича Соловья и знать не знал – он же холоп был барский, а мы вольные рязанские хлебопашцы, а это дальняя холопская родня – кто с такими якшается? Но Соловей барину своему служил, как раб, и за то и волю получил, и деньги. И я думаю, знал он вместе со своим корешком много чего о делах Темного. Как я слыхал, в момент убийства их в поместье не было, поэтому они и суда избежали, однако они ж самые его верные слуги, они ему душой и телом принадлежали. И вот я размышлял – либо это Темный их в лесу прикончил, чтобы на тот свет забрать, чтобы служили они ему и там, в преисподней. Либо…

– Либо что?

– Либо кто-то другой их убил, потому что знали они много такого, что в последние месяцы и дни тогда у Темного творилось. А для кого-то сие опасность великую представляло. Вот и убили их в лесу, а дело все обставили так, что вроде как Темный их прикончил.

– А ты не дурак, как я погляжу, – сказал Комаровский, отпуская его глотку.

– Да я завсегда… я для вас, ваше сиятельство, в лепешку… только не обвиняйте меня в том, к чему я не причастен!

– Тебе только лавка мясная досталась? А дом Соловья?

– Они вместе жили с корешком своим в содомском грехе, сгорело их жилище той же зимой.

– Сгорело?

– Угу. – Сукин кивнул. – Я, когда из Екатеринослава весной приехал, одно пепелище было, а лавка осталась. Она дохода не давала, все боялись там что-то покупать после убийства хозяев, проклятым местом считали, я ее продал с убытком. Деньги в кубышку положил и наследство тоже, в рост отдал. Поэтому сюда и переехал, раз деньги мои здесь в уезде крутились. Думал жениться, в Барвихе осесть с семьей… но не захотела она меня… образованная, по-французски все, да романы свои читала в стихах… Дали моей кралечке Глаше образование господа, а мозги-то все равно не вправили. Темный ее умом и сердцем, и душой завладел.

– Я слышал, что общалась Аглая с воспитанником Карсавина Байбак-Ачкасовым, виды тот на нее имел. И учил ее зелья какие-то восточные принимать. И под их воздействием и Темного она могла себе вообразить – привиделся он ей в дурмане.

– Байбак-полукровка кальян курит, – хмыкнул Захар Сукин. – Курит и балдеет с того. Как в отставку его вышибли с госслужбы, делать-то нечего стало. Но чтобы Глаша кальян у него пробовала – нет. Да и не ходила она к нему. Вы что? Она Темному принадлежала. А Темный никакое не видение, ваше сиятельство. Поймите вы сие своим разумом просвещенным! Темный здесь, среди нас. Пусть кожа на нем сейчас с другого человека содрана и как костюм надета, но это маска, как те оленьи башки, что он, по слухам, на себя и на других в своих оргиях безумных напяливал!

– Пошел прочь! – Евграф Комаровский вытолкнул его из кухни. – Но по первому моему зову явишься снова.

– Я ж человек государев! Мы завсегда на страже в строю! За правду! – Захар Сукин, утирая кровь с лица, топая сапогами, ринулся мимо Клер и денщика к дверям.

Вольдемар как раз заливался трелью, аккомпанируя на клавикордах:

– Однажды я созвал веселых гостей, ко мне постучался презренный… еврррей! Оххх… мчался на быстром коне – и кроткая жалость молчала во мне!

Евграф Комаровский вышел в зал с кухни, потирая кулак, увидел Клер у клавикордов, и на лице его сразу возникло очень сложное – счастливое и одновременно виновато-разбойничье – выражение, какое бывает у нашкодивших школяров.

– Мадемуазель Клер, я торопился к вам, но меня задержали и… Шумели мы, да? – Он подошел к ней, взял ее руку сам и, целуя, заглядывал ей в глаза: – Напугал я вас?

– Вы не просто шумели на кухне, Евграф Федоттчч… этот человек… у него нос разбит. – Клер, помня историю про императрицу Екатерину и тогда еще юного пылкого Комаровского, страшилась, что сама покраснеет сейчас, как свекла, она тихонько пыталась высвободить пальцы, которые он целовал один за другим.

– Уж больно скверный человек… такой плохой, подлый. – Он целовал ее запястье, ладонь. – Доносчик. Остолоп. Публика сия полезна нам, жандармам и полиции, однако тошнит от нее даже нас, закоренелых бурбонов. Захарка, подлец, лгать мне посмел. Может, и сейчас не всю правду сказал, однако кое-что любопытное я от него узнал.

И он лаконично, продолжая удерживать и целовать руку Клер, поведал ей результаты кухонного допроса с пристрастием.

– Мне доносчика вашего совсем не жаль, поделом ему, – выпалила Клер, сама удивляясь собственному жестокосердию. – А какие планы на сегодня? – Ей все же удалось высвободить руку, потому что не только ее румяные щеки уже пылали, но – увы – и уши, и все декольте.

– Со взводом солдат посетим снова Горки и осмотрим оранжерею при свете дня, – доложил Евграф Комаровский, кашлянув. – Но это позже. А пока навестим того, к кому давно было пора наведаться, – воспитанника Карсавина Байбак-Ачкасова. Заодно и про редкое индийское оружие его порасспросим – как вы его назвали? Панчангатти? – Он забрал из железного ящика-сейфа, где хранил документы, кинжал, что оставил ему Гамбс.

Взвесил страшное на вид оружие в руке, примерился и сделал такое быстрое движение кистью – кривое широкое лезвие взвилось в воздух, перевернулось и с силой вонзилось в крышку дубового стола.

– Авек плезир! – воскликнул денщик Вольдемар. – Натюрлих, мамзель! Ну кто так может еще, кроме его сиятельства? Ooo, Yesss!

Он подскочил, попытался вытащить панчангатти из столешницы и не смог, а Комаровский сделал это легко, завернул кинжал в ткань.

– Донесение мне нарочный привез, досье на Байбак-Ачкасова, – сообщил он Клер. – Он весьма успешно строил чиновничью карьеру, будучи советником и при Государственном совете в чине коллежского секретаря, и при дворе, имея чин камер-юнкера. И при военном ведомстве графа Аракчеева. Наш пострел везде поспел. – Он произнес пословицу на русском, а затем снова перешел на английский. – Спал и видел получить чин тайного советника, и это в свои тридцать пять. Подавал разные записки, причем противоположного содержания, и графу Сперанскому, и графу Аракчееву – на тему, как нам обустроить Русь-матушку – с закруткой гаек или либерально. Однако после событий декабря прошлого года со службы уволен с малым пенсионом. Публикует стихи в журнале «Имперский инвалид», однако поэтическое сообщество, круг пиитов наших знаменитых, таких как Жуковский, Вяземский и Пушкин, его в упор не замечает, игнорирует. К нему мы с вами, мадемуазель Клер, сейчас и отправимся без его на то приглашения.

– А где он живет? – спросила Клер.

– В Сколково. Деревушка такая здесь есть на болотах и топях, как я в планах землеустройства вычитал.

Денщик Вольдемар приготовил экипаж, однако сам опять остался дома в тылу, получив кучу поручений насчет прибытия взвода солдат и дальнейших действий.

Отправились в Сколково – сначала по деревенским кривым проселкам, а затем по старому Рублевскому тракту, именуемому Царской дорогой. Клер заметила несколько очень богатых поместий вдали среди рощ и лугов – прямо дворцы. Но все они пустовали.

– Я все думаю о том, что мы вчера из документов узнали, – заметил Евграф Комаровский. – Раны топором – они были нанесены и Карсавину, и его лакеям в лесу, и Аглае, и кухарке. И немало сходства в способе нанесения ран – Карсавину почти голову отрубили и лакеев тоже обезглавили.

– Вы думаете, это один и тот же человек?

– Преступления разведены во времени. В двух убийствах вообще выходца с того света обвиняют. А кто его самого прикончил, так и не выяснило ведь следствие. И потом я…

– Что? – Клер смотрела на его внезапно помрачневшее лицо.

– Нет, ничего, глупые мысли в голову лезут…

Евграф Комаровский в этот миг думал о том, что увидел в доме еврея-ростовщика в горах Бюкк. Отрубленная голова служанки Ханны, откатившаяся к стене… Она пялилась на него из прошлого своими мертвыми глазами. И удары в лицо топором там тоже наносились…

– Подлец Захарка высказал мысль, что лакеи Карсавина знали нечто важное о происходившем в поместье незадолго перед убийством. И это для кого-то представляло опасность, поэтому их подкараулили в лесу и убили, обставив дело так, словно это исчадие адское, мертвец там правил кровавый бал. Что все сие было хитрой инсценировкой.

– Я понимаю, но почему вы так встревожены, Гренни?

– Да потому что много лет назад, как я вам рассказывал про Венгрию, я был тоже уверен, что передо мной ловкая инсценировка, но затем… я в какой-то момент засомневался.

Клер помолчала.

– Насчет того, что ваш очень плохой осведомитель поведал – будто Темный существует в реальности и надевает на себя, как оленью маску, обличье других людей, – молвила она задумчиво. – У нас в Англии есть валлийские легенды, и в Ирландии рассказывают, что существовал древний ритуал жертвоприношений языческих. Человека зашивали в оленью шкуру с рогами и травили собаками до смерти, убивали. Так что миф об Актеоне имеет под собой какие-то очень давние основания, еще с доисторических времен. Может, это отголоски нашей общей человеческой памяти? И еще… кинжал панчангатти… Это ведь ритуальное оружие у кургов, оно использовалось при жертвоприношениях, как нам говорил Нолли Гастингс. Я только не знаю, при каких именно и каким индийским богам. Жаль, я его плохо слушала тогда. Мое внимание было поглощено другим.

– Байрон… ваш Горди все мысли тогда ваши занимал, – хмыкнул мрачно Евграф Комаровский. – Конечно… я понимаю, не глупец же я. Вы и сейчас до сих пор его постоянно вспоминаете.

И они умолкли. А что тут добавишь?

И вообще, скоро только сказка сказывается, но не скоро дело делается – они добрались до деревни Сколково, когда солнце уже перевалило за полдень. Свернули с Рублевского тракта на деревенскую пыльную дорогу, и вскоре по обеим ее сторонам потянулись болота и чахлый лес, растущий на топях. Деревня Сколково насчитывала всего пять дворов – везде запустение и разорение. И отсюда всех бывших крепостных барина Арсения Карсавина сослали на каторгу и продали с торгов, а те, кто остался, немощные старики, доживали свой век в покосившихся гнилых избах.

За рощей на косогоре открылся взору желтый особняк, уменьшенная копия римского Пантеона с ржавой крышей и раскрошившимися ступенями, однако с гербом над фронтоном, от которого тоже почти ничего не осталось. Рядом с особняком травой заросли руины каких-то грандиозных строений. Евграф Комаровский объяснил Клер, что все это остатки былого великолепного дворца светлейшего князя Меншикова, сподвижника Петра. Он построил дворец в Сколкове для себя, но бывал там редко, наездами, а после его опалы и ссылки дворец переходил из рук в руки, разрушался. Арсений Карсавин купил его остатки вместе с землями, когда поселился в Одинцовском уезде. От всего дворца пригодным для жилья сохранился лишь флигель. Его и полумертвую деревню Сколково и получил в наследство Хасбулат Байбак-Ачкасов от своего Темного благодетеля.

Возле флигеля незаметно было никакого движения – ни дворни, ни слуг. На ступенях, как часовые, дежурили шелудивые кошки возле кучи рыбьих костей. Они чего-то ждали, глядя на три открытых окна на втором этаже флигеля.

Оттуда неслась тихая механическая музыка – словно завели музыкальную шкатулку. Avec que si, avec que la, avec que la marmotte…[26]

Простая прелестная мелодия «Сурка» витала над руинами меншиковского дворца, над сколковскими болотами с какой-то почти детской пронзительной нежностью и неприкаянностью. Клер отчего-то сразу решила, что тот, кто слушает сейчас бетховенскую песню, очень одинок и несчастлив в жизни.

Когда, покинув Сколково и его причудливого обитателя, они направились в Горки, Комаровский ни словом не обмолвился о замечании Байбак-Ачкасова о Байроне. И Клер была благодарна ему за это.

Трясясь по ухабам сельских дорог в экипаже, она вспоминала, что Байрон особо хвалился перед ней двумя вещами – тем, что он переплыл Геллеспонт в марте в холодной еще воде, и тем, что он спас ту бедняжку, зашитую в мешок и обреченную на смерть. Дело было в Пирее, находившемся под властью турок. Байрон говорил, что она была служанка в доме, который они сняли, путешествуя по Греции. А он ничего такого и не делал, даже не обольщал ее – она сама как мотылек летела на огонь. Но все случилось, к несчастью, в священный месяц Рамадан, и когда их связь открылась, семья девушки сама приговорила ее к смерти – за то, что она согрешила с иноземцем, гяуром во время святых дней. Байрон рассказывал: узнав обо всем, он вскочил на лошадь, догнал их, достал пистолет и… Он там никого не убил, он заплатил им столько, что они согласились оставить ее в живых, изгнав навечно из Пирея как нечистую тварь.

Он не скрывал этой истории, наоборот, рассказывал ее в лондонских гостиных, преподнося как приключение и авантюрный курьез своих путешествий. К переизданию готовилась его поэма «Гяур», и он всячески привлекал внимание и к ней, и к своим путешествиям на Восток – писатели ведь на что угодно готовы ради литературной славы. Однако приятель Байрона Хобхауз[27] после трех чаш пунша в курительных комнатах рассказывал свою версию тех событий в Пирее. Он утверждал, что, когда девушку в мешке тащили со двора, чтобы утопить в море, лорд Байрон просто смотрел на это из окна.

Клер еще тогда давно решила про себя, что поверит Байрону. Она заставляла себя все эти годы верить тому, что он сам ей об этом поведал. Однако сейчас…

Свобода выбора… О чем щебетал, картавя на французском, тот странный кавказский господин-полукровка… Можно выбирать, чему слепо верить, а что не глядя отметать, считая ложью. Она вспоминала старуху Плаксу, во рту которой шевелился черный обрубок языка, и сердце ее сжималось. Ей казалось, это лишь темный знак, прелюдия к чему-то грозному и страшному, что должно вот-вот явить себя им. Думала она и о Темном – ведь он спас маленького невольника и Плаксу, значит, все же какие-то проблески света имелись в его натуре. Неужели только зло и жестокость притягивали к нему его приспешников? Вспомнилось, как Пьер Хрюнов, его сын, обнимал останки в гробу, называя их своей драгоценностью, и как влюбленная в Темного Аглая, каждый день посещавшая часовню, сидела там, на пороге, словно верная собака на могиле своего хозяина и господина.

И еще Клер внезапно вспомнила то, что было в материалах расследования убийства Темного – те вещи, которые жандарм обнаружил в Охотничьем павильоне и на статуе Актеона. Плети, палки, составленные в ряд в виде лавки для порки стулья… Порванные сыромятные ремни… И та петля из ремня на шее у мраморной статуи Человека-зверя – эта улика почем-то вселяла в сердце Клер особый ужас…

Клер призвала на помощь все свое писательское воображение, желая как-то соединить улики и представить себе… Кожаные ремни, их кто-то порвал, освобождаясь… Или же кого-то там, в Охотничьем павильоне, связанного и избитого плетьми, освободили, убив его истязателя и палача. А потом с издевкой повесили ремень-удавку на шею его мраморного близнеца. Но было ли так или иначе? Клер не могла пока решить. А делиться видениями своей писательской буйной фантазии с Евграфом Комаровским ей отчего-то сейчас не хотелось.

Он сам нарушил затянувшееся молчание.

– Панчангатти-кинжал находился в коллекции Арсения Карсавина в его доме в Горках, если этот La Marmotte[28] нам не лжет, – заметил он, прикусывая во рту по привычке сухую травинку и поглядывая на тихую Клер, что сидела рядом с ним в экипаже. – Оставили нам сию диковину на месте убийства намеренно, как знак Темного, или же просто не смогли выдернуть из тела стряпчего? Убийца в любом случае забрал этот панчангатти из Горок до пожара. Рукоятка панчангатти рогом отделана: попади кинжал в огонь, он бы обуглился. Значит, кинжал забрали раньше. Столько лет он не всплывал. И вот появился вдруг в доме стряпчего. Чудеса в решете. – Он закончил свой английский спич русской пословицей.

– И ничего не решето чудеса, спросить любой локал… пейзан, Евграфф Федоттчч, и он отвечать вам – панчангатти быть у Темный, и он им зарезать несчастный барристер, – ответила Клер по-русски, демонстрируя успехи в освоении языка.

В Горках их встретил взвод солдат под командованием двух офицеров корпуса стражи, воз лопат, грабель, топоров и багров. Здесь же находился и управляющий Гамбс, он ждал их.

– Ну что ж, начнем с оранжереи, Христофор Бонифатьевич, – распорядился Комаровский, отдавая короткие команды офицерам стражи. – Не просто осмотр зарослей – я прикажу перекопать внутри каждый дюйм земли.

Солдаты разобрали лопаты, топоры и грабли. Клер, Комаровский и Гамбс вошли в оранжерею. Солнечный свет заливал ее золотой волной, изумрудные и синие витражи переливались, словно драгоценные камни. Пахло землей, зеленью, цветами – даже сейчас, после стольких лет, когда все здесь заросло и пошло прахом. Клер представила себе, как выглядела оранжерея раньше – цветущий рай. Ее взгляд упал на куст белых английских роз – его кромсали сейчас лопатами солдаты, выкорчевывая из земли.

Первые кости они обнаружили как раз под этим белым розовым кустом. Скелет. Череп.

В последующие часы до самой темноты из тучной удобренной земли оранжереи солдаты корпуса стражи отрыли скелеты еще тринадцати человек, похороненных под зарослями плодовых кустов, тем самым ананасом, не устрашившимся русских морозов, под засохшими стволами пальм, под травой, декоративным парковым мхом и цветами.

Все скелеты солдаты очищали от земли, укладывая на расстеленную холщину.

Клер физически ощущала, как их не просто окружает, но завладевает ими целиком кромешная тьма, хотя багряный закат рдел за разбитыми стеклами оранжереи – огромной могилы.

Когда совсем стемнело, солдаты продолжали вырубать и выкорчевывать кусты, копать при свете факелов. Закончили они раскопки, когда вся оранжерея была обследована – теперь она походила на черную пустыню: перепаханную, полную размолотой зелени, древесины, коры, листьев и… мертвых земляных червей, которых здесь тоже было видимо-невидимо.

Управляющий Гамбс, шепча свое вечное «о майн готт!», осматривал останки, разложенные на холщине.

– Ну что скажете, Христофор Бонифатьевич? – спросил Евграф Комаровский.

– Четырнадцать трупов, из них пять женских, остальные мужские. – Гамбс указывал на черные от земли кости и черепа. – Судя по состоянию зубов, это все молодые люди и женщины от шестнадцати до двадцати пяти лет. Почти у всех одинаковые повреждения – переломы рук и ног, раздробленные кости. У десяти переломы тазовых костей. У остальных перелом позвоночника. Вот у этого трупа юноши сломана шея, перебит позвоночник ударом сзади. А у этих трех молодых мужчин сломаны челюсти, выбиты зубы.

– От чего все они умерли?

– Судя по состоянию их тел, все они скончались от нанесенных им увечий – мы с вами зрим сейчас лишь перебитые, раздробленные кости, но не видим состояния внутренних органов. Плоть успела сгнить. Все эти люди были забиты до смерти. Палками, батогами, возможно, дубинками, плетьми. Они скончались от внутренних кровоизлияний, от болевого шока. Смерть их не была быстрой, нет. – Гамбс снял очки и протер глаза. – Она была медленной и мучительной – часы, а может, дни. Потом, когда они умирали, их закапывали прямо здесь, в оранжерее, среди цветов и на грядках клубники. Обратите также внимание, мой друг, на состояние тазовых костей у этих пяти несчастных.

Комаровский и Гамбс переглянулись. Клер поняла – они при ней не хотят вдаваться в еще более ужасные подробности массового убийства.

Она повернулась и вышла из оранжереи в ночь. При свете факелов смотрела на мрачные суровые лица стражников. Многие из них были местные и слышали легенды о Темном. Ну а теперь увидели плоды его деяний. Они все были напуганы.

Во тьме послышались грохот колес и конское ржание – к оранжерее подкатила бричка, в которой тоже сидели стражники. Они привезли женщину.

Клер узнала Скобеиху из барвихинского трактира. Евграф Комаровский о ней не забыл.

Поняв, куда ее привезли, Скобеиха изменилась в лице. Стражники повели ее внутрь – и Клер тоже пришлось вернуться в оранжерею, чтобы узнать то, что, собственно, узнавать ей уже не хотелось. Лавина жестокости, смерти, тьмы…

– Лукерья Скоба по прозванию Скобеиха, – сказал Евграф Комаровский. – Тебя в мае 1813 года допрашивали жандармы и чиновники ведомства графа Аракчеева об обстоятельствах смерти твоего мужа Евсевия Скобы, случившейся за три года до убийства Арсения Карсавина. Тебе это место знакомо?

– Да, ваше сиятельство. – Скобеиха как-то сморщилась вся, скукожилась, словно стала ниже ростом и постарела лет на двадцать.

– Жандармы тогда установили обстоятельства гибели твоего мужа?

– Да, ваше сиятельство, я им все тогда рассказала, как на духу.

– И они скрыли подробности и все другие сведения, что получили во время розыска и дознания. И место это не стали перекапывать. Так я доделал их работу. Трупы изувеченные видишь? – Он указал на скелеты на холщинах. – Возможно, один из них твой муж. Может, как-то попробуешь опознать его?

– Он не здесь похоронен, – глухо ответила Скобеиха. – Я его на нашем деревенском кладбище в Жуковке упокоила.

– Расскажи все, как было. Что ты знаешь, но скрываешь. Все, что многие из местных знают, но таят.

– Мы свадьбу с Евсеюшкой играли. Прямо в церковь лакеи Темного заявились к нам. Он ведь право первой ночи за собой, как нашим господином и хозяином, оставил.

Клер, слыша все это, чувствовала, что вот-вот задохнется. Уже не страх, но гнев, ярость поднимались в ней душной волной.

– Только он не как прочие господа, не невесту-девственницу, холопку свою себе для утех требовал, он всегда пару брал брачную – и жениха, и невесту. Слышали мы все про такое дело, мы ж его были холопы. – Скобеиха говорила тихо, словно переживая все заново. – И он не насильно к себе тащил, его лакеи за все про все волю обещали обоим брачующимся, и денег он платил столько, что подняться можно было, свое хозяйство завести. И многие, барин, соглашались на такое дело, на эту муку сами, потому что на волю хотели и денег тоже алкали. И Евсеюшка мне заявил – мол, потерпим, Луша, зато потом заживем. Нас сюда привели, в этот рай… Цветов было много вокруг и брызги крови на лепестках.

– Карсавин вас палками бил, плетьми порол? – спросил Евграф Комаровский.

– Не сам. Да, он порой такое творил, но нечасто. Он смотреть на всю эту музыку любил со стороны, как в театре, крики наши слушал. Кроме нас еще ведь были парни молодые, девки, все голые, словно в бане. Он сие райскими кущами называл… И били, и увечили они друг друга на его глазах дико, беспощадно. Причем все ведь попали на муку эту добровольно, склонившись на щедрые посулы. Темный, когда кровью нашей и болью вот так насыщался, то и сам тоже присоединялся к оргии кровавой.

Пауза…

– Я как-то выжила, долго потом оклематься не могла. А Евсеюшка мой не выдюжил, он не сразу от ран скончался, на второй день. Темный мне вольную подписал. И денег дал. Он так со всеми, кто выживал после забав его, слово свое держал крепко. И мы, холопы его, то знали. Потому и шли на муку сами – либо пан, либо пропал. – Скобеиха печально усмехнулась. – Правда, кто отказывался, того позже из мест наших вырывали, словно ботву с корнем, и продавали далеко – на уральские заводы. Он не только своих людей так использовал, но и на стороне покупал холопов для забав – в основном все молодых парней одиноких, называл их мои мертвые души… Коли подохнут изувеченные, то никто их не хватится. Они здесь, наверное, и похоронены все. На кладбищах-то местных он мертвые души свои хоронить остерегался. Огласка… Хотя мы-то знали, земля ведь слухами полнится. Но он ведь не только нас, рабов своих, он ведь и себя не жалел.

– Как? Ты сказать! – не выдержала Клер. Плохо владея русским языком, она сейчас ясно понимала эту несчастную. Комаровский ей не переводил на английский, но она угадывала все – не умом, а сердцем, своим внутренним женским и писательским чутьем.

– Он когда до исступления доходил в своем зверстве над другими, то сам под плети и палки себя подставлял. Приказывал, чтобы и его били, пороли без пощады. А иногда маску на себя надевал из бересты с рогами или морду оленью изнутри выскобленную. И заставлял, чтобы его мертвые души тоже берестяные маски на себя надевали – только собачьи, и в таком виде они нападали на него и били, истязали. Только это не в оранжерее он так развлекался, а у пруда в своем Парадизе. Так он то место называл. Лакеи его самые верные, двое парней, только следили строго, чтобы все битье вовремя заканчивалось, как он крикнет – довольно! Чтобы не убили его там его мертвые души.

– Лакеев звали Соловей и Зефир?

– Да, любил он их и за преданность отличал, вольную дал им, юнцам, и денег. Его порой самого так плетьми пороли, что он встать не мог с земли, его Соловушка с Зефиром под руки поднимали. А он приказывал башку оленью уже на кого-то другого надеть, и того мертвые души травили и забивали уже насмерть.

– Ты все это тогда, в тринадцатом году, рассказала жандармам?

– Все рассказала, и другие, слуги его, тоже рассказывали. Их ведь в его, Темного, убийстве обвиняли. Только жандармы услышанное от нас, холопов, царю не докладывали, под сукно положили все, похерили. Поэтому тех, кого не засудили за убийство, сразу продали на сторону, в чужие имения дальние, чтобы языками не болтали и чтобы все тайной так и осталось на долгие годы.

– Как считаешь, челядь убила Темного? Крепостные, как в бумагах розыскных о том написали для суда?

– Не знаю, барин. Может, и дворовые, а может, и кто другой. Зверь он был лютый, беспощадный к людям. Я бы сама его убила… Он меня мужа сразу после свадьбы лишил, жизнь мне загубил – ни семьи, ни детей. Деньги у меня были и воля, только в жены меня не брали даже с ними. Я ведь к Темному вернуться хотела… С одной стороны, страшилась, а с другой – словно тянуло меня опять к нему… Муки людские, оргии те кровавые – они как морок… Сама я себя боялась. Кончилось тем, что шлюхой я стала в придорожном кабаке. А Темный меня, видно, помнил… Через столько лет там, в поле у кладбища, как блудницу последнюю и взял.

– При забавах его кровавых помещики окрестные присутствовали? Хрюнов, Черветинский-старший?

– Когда он нас с Евсеюшкой истязал, не было их в оранжерее. Не буду говорить, чего не знаю наверняка.

– Кого еще можно обо всем этом расспросить? Кто в порках и истязаниях участвовал и других помнит?

– Да почти никого из его холопов здесь не осталось. Хозяин барвихинского трактира, сутенер мой – он ведь тоже через забавы Темного прошел, вся спина у него исполосована плетьми, но выжил он, Бог его спас. Вольную он от него схлопотал и денег, трактир в Барвихе на них купил. Только вам он ничего про то не скажет, потому как Темного он считает своим благодетелем, кормильцем, даже свечи за упокой его души в церкви ставит. А потом что вы сделать-то можете сейчас, спустя столько лет, барин добрый? Мы же все по своему согласию на страх тот кровавый, на муку шли… Мы же знали – слухи-то бродили о том, что Темный при жизни творит. Многие об этом знали, но кто молчал, а кто потворствовал. А теперь Темный из могилы своей восстал и в своем ли обличье, в чужой ли шкуре, с другого содранной, здесь по нашим лесам-полям бродит. С дочкой стряпчего-то он ведь в назидание нам всем расправился. Чтобы ужас в нас вселить, чтобы молчали мы и дальше, жили и при нем мертвом, как при живом, целиком в его власти.

Евграф Комаровский оглянулся на Клер и эту часть допроса ей перевел. Она вспомнила трактирщика из Барвихи, как тот прыскал в кулак, корчил уморительные рожи. Она тогда сочла его почти шутом… Как здешние люди умеют притворяться, когда они настоящие, а когда маски на них надеты?

Маски… Она вспомнила свое видение во время грозы в павильоне – голые люди на четвереньках в собачьих берестяных масках и Человек-зверь с рогами оленя… Палач и одновременно жертва…

Свобода воли, добровольный выбор, никакого принуждения…

Она опять ощутила: ей нечем дышать. Рушилось то, что она считала непреложной истиной, основой всего, что было незыблемым, что ей внушали с самого детства и что она хотела бы передать и своей покойной дочери, останься та в живых, и детям Юлии, которых воспитывала как гувернантка… И где теперь ее вера и ее убеждения?

Когда в ночи они ехали в Иславское (солдаты с офицерами остались в оранжерее паковать трупы для перевозки в уезд), Клер в отчаянии уже не могла справиться с собой. Ей было так плохо, что она не сдержалась.

– Евграф Федоттчч, – спросила она. – А вот когда на ваших глазах солдат восставших во время экзекуции на плацу сквозь строй прогоняли, то шомполами им ведь тоже кости ломали, дробили? А когда стражники вашего корпуса дубинками народ бунтующий бьют, удары им тоже кости крошат? Я вот подумала, в чем же разница между деяниями Темного и поступками командира, который отдает приказ бить…

Она не договорила. Управляющий Гамбс, сидевший с ней рядом в экипаже (он возвращался в Иславское с ними), больно сжал ее руку – молчите, ради бога!

Клер выдернула у него руку. Она успела заметить взгляд Комаровского – смятение, отчаяние, боль…

Если она хотела, чтобы и ему тоже стало сейчас так же скверно, как и ей, она своего добилась. Так и с Байроном она порой себя вела, сорвавшись. Он говорил – это как в боксе: удар ниже пояса, малиновка моя…

Утреннее солнце ярко светило. Клер, схватив в охапку свою шляпку, ридикюль с пистолетом и лорнетом и черную шаль на случай непогоды, торопливо спускалась по ступенькам барского дома, направляясь к аллее. Евграф Комаровский стоял на их старом месте под липой в накинутом на плечи сером рединготе.

Клер ощутила, как у нее отлегло от сердца. Издали она на миг залюбовалась им – высокий, широкоплечий, статный, длинноногий, могучий и решительный, – такой не станет просто смотреть из окна, как кого-то волокут топить в мешке, сразу их всех на тот свет отправит – одним ударом кулака…

– Доброе утро, мадемуазель Клер. Я думал, вы уж не придете.

– Простите, Евграф Федоттчч, что я так опоздала, Юлия запретила горничной будить меня, а сама я не проснулась рано. – Клер глянула на него робко – сердится… Ясно, что он на нее все еще разгневан за вчерашнее.

Однако, хвалясь, что читает по мужским лицам, как по книге, малиновка на этот раз попала впросак. Потому что Евграф Комаровский, которого как в сердце ударило, когда он увидел ее, стремительно идущую к нему по аллее, сейчас еле справлялся с собой – он говорить даже толком не мог. Он возбудился до такой степени, что сам за себя испугался – не наделать бы глупостей. Граня… держи себя в ежовых рукавицах, удержал ведь ты плот в Тильзите в одиночку… и тут ты справишься, сможешь… В следующий миг он дал себе слово: когда они поймают убийцу, никакого суда над ним не будет, он, Комаровский, не допустит, чтобы в суде обсуждались подробности нападения на женщину, которую он боготворит, чьи следы готов целовать на земле. Нет, он лично убьет подонка – вышибет из него дух, как в боксе, а если тот дворянин, вызовет его на дуэль и прикончит.

Однако вслух он глухим голосом ревнивца спросил иное:

– Снова облачились в траур по Горди Байрону?

– Что? – Клер не поняла. – А, платье черное, да… То есть нет! Желтое все в земле оранжереи, я отдала горничной в стирку…

– Не надо ничего объяснять, мадемуазель Клер.

– Вы поранились, Гренни? – Клер указала на его руку, перевязанную платком, на ткани проступали алые пятна.

– На гвоздь напоролся. Рукой. И сердцем.

– У вас кровь, давайте перевяжем, вот мой платок чистый. – Клер коснулась его руки, а сама сунула руку за корсаж черного платья, доставая шелковый платок и…

Он сплел свои пальцы с ее, сжал ее руку, он смотрел, как она достает теплый комочек платка из-за корсажа, из нежной ложбинки между… Внезапно подобно Гедимину он порывисто наклонился к ней, его рука почти уже обняла Клер за талию… В следующее мгновение он резко выпрямился, вздернул подбородок, вытянулся чуть не во фрунт перед ней, отпустил ее руку.

– Благодарю, не стоит хлопот. Обойдусь и так. Дела у нас с вами… лошади нас ждут…

Оседланные лошади были привязаны за кустами сирени. Клер достала свои английские булавки, подколола юбки и с помощью Комаровского села в седло. Теперь она держалась верхом намного увереннее, однако Комаровский снова поехал шагом, медленно ведя лошадь Клер за узду.

Долго ли, коротко ли ехали… Долго! И все в полном молчании. Такой мрак! И Клер не выдержала. Малиновки ведь рождены не молчать, а петь!

– А куда мы едем, Гренни?

– Я размышлял о том, что мы вчера нашли в оранжерее. – Евграф Комаровский мгновенно повернулся к ней в седле. – Вот та печать, что сковывала их уста, обрекая на молчание и недомолвки, когда мы пытались расспрашивать их всех о Темном. Однако не могила в оранжерее стала причиной убийства Арсения Карсавина. Трупы тех, кто не выдержал его истязаний и побоев, хоронили в оранжерее на протяжении долгого времени, и слухи о том бродили в округе. И вообще странно, с момента смерти Темного и убийства лакеев прошло без малого тринадцать лет. Все было относительно тихо. И вдруг с мая начались нападения на женщин, а потом убили семью стряпчего. Что явилось причиной? Почему вдруг после стольких лет зло вернулось? Один из самых близких людей к Карсавину – Антоний Черветинский. Мы его до сих пор с вами не видели и не слышали. После ужасов оранжереи самое время допросить старика. Пусть он и в не полном разуме, но что-то я все же из него сумею добыть, хоть какие-то сведения.

– Значит, наш путь с вами, Гренни, лежит в Успенское. – Клер расхрабрилась и даже толкнула свою лошадь пяткой башмачка в бок, прибавляя ей прыти.

Комаровский отпустил повод, и вот они уже перешли на рысь и поскакали бок о бок по пыльной дороге, как вольные всадники.

Но, достигнув имения Черветинских Успенское, они быстро поняли, что снова явились не вовремя – возле старого барского дома, некогда богатого и помпезного, а теперь обветшавшего, стояли экипажи, кареты, ландо. Толпились нарядные гости в сопровождении кучеров и лакеев.

– Граф, мадемуазель, как хорошо, что и вы приехали, – встречать их вышел Павел Черветинский в черном фраке. – У отца сегодня двойные именины – он же Антоний Клементин, когда принимал православие, переходя на русскую службу в юности и получая придворный чин камергера, стал праздновать свои именины в августе, в дни его святых. У нас все скромно, мы особо никого не звали из-за болезни отца. Но многие вспомнили и приехали поздравить – из рублевских поместий и даже из Москвы.

Он пригласил их в дом. Мраморная лестница вела в бельэтаж. В зале с тусклым потемневшим паркетом, старой мебелью и фамильными портретами собралось местное благородное общество. Два старика-лакея обносили гостей шампанским и лимонадом. Клер увидела в толпе гостей князя Пьера Хрюнова, Хасбулата Байбак-Ачкасова, на этот раз тоже облаченного во фрак и манишку, желчного, сморщенного, как печеное яблоко, сенатора Пухова-Лайкова со всем своим семейством, злых старых дев сестер Яровых, барыню Дурасову, графа Петра Толстого, тайного советника Небесной канцелярии Рогожина – пузатого и болтливого. Увидела она, к своему удивлению, и Юлию Борисовну. Та стояла рядом с управляющим Гамбсом и юной Лолитой-Дианой, наряженной в детскую белую полосатую амазонку и черный дамский цилиндр с вуалью. Ее гувернантки маячили в арьергарде, а рядом, как принц прекрасный, дежурил Гедимин Черветинский. Увидев Клер, он улыбнулся уголком капризного рта. Лолита уставилась на Клер, черные глаза ее вспыхнули зло.

– Друг мой, и вы здесь, надо же. – Юлия глянула на Клер вскользь, словно и не было между ними ночного разговора. – Вы бы мне сказали, что хотите поздравить старика Черветинского, и я бы с радостью взяла вас с собой, как Христофора Бонифатьевича. А то ведь генерала Комаровского сюда, кажется, никто не приглашал. Ну, он, естественно, не привык церемониться, но все же это именины, приватный праздник.

Клер не успела ей ответить (Евграф Комаровский вообще замечание проигнорировал) – Павел Черветинский громко объявил, что именинник с минуты на минуту выйдет к гостям.

Общество жужжало, как осиный рой, перемывая кости и передавая уездные сплетни, однако новость о страшной находке в оранжерее поместья Горки никто не обсуждал, все словно делали вид, что этого нет. Сенатор Пухов-Лайков желчно язвил, что не будет даже торжественного именинного обеда – средства Черветинских не располагают к широкому хлебосольству, а ради фуршета в саду на французский лад, мол, и не стоило тащиться в такую даль – поздравлять больного.

– Бонжур, мадемуазель, – обратился к Клер Хасбулат Байбак-Ачкасов, словно к старой знакомой. – Получил намедни письмо от приятеля Тряпичкина – не знаете такого? Нет? А он вас по Петербургу помнит, пишет, что генерал от инфантерии Алмазов был очарован вашим экспромтом – сравнением его с богом Марсом. Ваш спаситель генерал Комаровский, выходит, не одинок в своем, так сказать, восхищении… Но вы ведь до сих пор храните верность лорду Байрону, даже покойному, как о том писали газеты, носите по нему траур, как его гражданская жена… Шарман! Манифик! Так трогательно! Я плакал, мадемуазель… Скажите, а вы правда тоскуете по человеку, который отобрал у вас дочь под предлогом того, что ему перестали нравится те либеральные идеи, в которых вы собирались ее воспитывать?

– А вы, мессир, тоскуете по царскому двору, откуда вас выгнали взашей? – в тон ему ответила Клер.

Байбак-Ачкасов покраснел как рак. Он улыбнулся Клер, но улыбка больше походила на оскал. Что-то пробормотал сквозь зубы. Вроде зудажхьалла[31]. Клер, к счастью, не поняла, а Евграф Комаровский – тоже к великой удаче «мармота из Сколково» – не расслышал. Неизвестно, что случилось бы дальше, однако в залу в сопровождении старого лакея медленно вошел Антоний Черветинский.

Отец Гедимина и Павла и влюбленный почитатель Темного был невысок, тщедушен. В глаза бросались две вещи в его облике: сходство со старшим сыном Павлом и… поразительная дряхлость, которой он страдал после апоплексического удара. Он прошаркал ногами к креслу, поставленному под парадным портретом, где он был изображен молодым в расшитом золотом камзоле камергера ее величества, лакей помог ему сесть.

Клер смотрела на этого лысого больного человека и понимала – ничего путного они от него не узнают. Болезнь, безумие, апатия сквозили в его чертах. На гостей он не обращал внимания, смотрел в пол. Гости подходили к нему с поздравлениями. Все было в рамках приличий, кроме одного – именинник никого за пожелания и пафосные слова не благодарил.

Юлия Борисовна подошла к Клер, демонстративно взяла ее под руку и, игнорируя Комаровского, сама подвела ее к Черветинскому-старшему и представила, пожелала ему здоровья. Черветинский поднял голову, глянул на дам с полным равнодушием. Худые старческие его пальцы крутили пуговицу на панталонах.

Гости вереницей подходили с приветствиями. Гедимин подал руку своей нареченной невесте Лолите-Диане и через весь зал повел ее к отцу. Маленькая двенадцатилетняя девочка в полосатой белой амазонке со шлейфом и он – высокий и красивый мужчина. Он единственный из гостей (кроме Комаровского) был не во фраке, а в своей черной бархатной венгерке и охотничьих сапогах.

И тут вдруг…

Антоний Черветинский резко вскинул голову. Он смотрел на приближающуюся Лолиту-Диану. Девочка семенила, гордо вскинув свою маленькую головку с подколотыми кудрявыми волосами под цилиндром.

Антоний Черветинский встал с кресла. Глаза его расширились, в них мелькнул ужас. Морщинистое лицо перекосила дикая гримаса. Он выбросил вперед руку, указывая на Лолиту-Диану – так в первое мгновение показалось Клер и…

– Темный!! – визгливо завопил Антоний Черветинский. – Темный! Ты здесь! Ты явился ко мне!!

Он тыкал в сторону замершей на середине зала девочки. А за ней – как потом вспоминала Клер – находилась целая группа мужчин: Евграф Комаровский, князь Хрюнов и Байбак-Ачкасов.

Гости ошеломленно затихли.

– Темный! – заорал Антоний Черветинский так, что в окнах зала дрогнули стекла. Он рванул рукой кружевное жабо, словно оно душило его. Лицо его стало багровым, и, хрипя, извергая слюну изо рта, он грохнулся навзничь, сильно ударившись затылком о паркет.

– О майн готт, у него новый удар! – закричал управляющий Гамбс и ринулся через весь зал к больному.

Все смешалось в зале, все засуетились. Гедимин и Павел подхватили отца на руки и понесли в гостиную, где уложили на диван. Гамбс кричал, чтобы открыли все окна. Старик хрипел.

– Он умирает, – объявил Гамбс Павлу. – Не за лекарем посылайте, а за священником.

– Я сам быстро съезжу, – вызвался Гедимин. – Отец… папа…

Он опустился возле дивана на колени, сжал руку умирающего отца и поднес ее к губам. Затем встал и поспешил вон. Клер видела в окно, как он проскакал на своей вороной лошади, на седле его болтались охотничьи сумки.

Гедимин не успел еще скрыться из виду, как Антоний Черветинский испустил дух.

– Отец! – Павел рыдал, как безутешный мальчишка.

Глаза Черветинскому ладонью закрыл Гамбс, наклонился, внимательно осматривая посинелое лицо мертвеца, он словно принюхивался.

Они все вышли из гостиной, оставив Павла наедине с покойником.

– Яд? – шепнул Евграф Комаровский Гамбсу. – Он отравлен?

– Нет. – Гамбс покачал головой. – Повторный удар, все классические признаки. И старик его не пережил. При отравлении иная картина. Я никаких признаков отравления не вижу. Но я заметил другое.

– Что? – все так же тихо спросил Комаровский.

– То же, что и вы. Его нечто смертельно напугало. Это и стало причиной удара. Слышали, что он кричал?

Евграф Комаровский оглядел зал – гости, перешептываясь и судача, в спешном порядке покидали Успенское. От дома отъезжали кареты и экипажи. Зал пустел на глазах. Комаровский заметил старика-лакея, который привел Черветинского к гостям. Он подозвал его, кивнул на буфетную, где можно было поговорить наедине.

Клер устремилась за ними.

Она снова была встревожена до глубины души.

Ей вспомнилось искаженное дикой гримасой лицо Черветинского, когда он кричал: «Темный!», тыча пальцем в двенадцатилетнюю Лолиту.

– Что же это такое? – думала Клер. – Конечно, мы все отрицаем суеверия, однако… С чем мы столкнулись только что? С болезненным предсмертным видением или же…

– Барину Черветинскому давно служишь, старик? – обратился Евграф Комаровский к согбенному лакею.

– Давненько. Усоп он, упокой господи его душу. – Лакей истово перекрестился и внезапно перекрестил и Комаровского, словно отгораживаясь от него – чур, чур, меня.

– Он точно умом тронулся после удара или притворялся? Он самостоятельно передвигаться мог? Из дома уходил?

– Уходил, ваше сиятельство, – зашептал лакей. – Хватимся – нет его, потом возвращается – в пыли, в грязи весь. Барин наш Павел Антонович строго приказал глядеть за ним, а кому глядеть, караулить? Дворовых нет, слуг в доме я да брат мой Тишка Хромой. Имение заложено, мужиков в деревне почти не осталось. Разорение, одним словом. Вы думаете, это он, старый барин, убивец? Мы тоже с Тишкой так кумекали частенько. Ну, когда со двора-то он пропадал. Темный им владел, ваше сиятельство, с тех самых пор как он вызвал его из ада своим богопротивным колдовством!

– Что ты несешь? – такого Комаровский не ожидал. – Каким еще колдовством?

Клер вся обратилась в слух. Это что-то новое… с чем они точно не сталкивались здесь.

– Черным греховным колдовством, ваше сиятельство, – забормотал лакей испуганно. – Яко библейский царь Саул возжелал наш старый барин запретного. Душа его по Темному тосковала. Раньше-то он за ним как нитка за иголкой – во всем ему потакал, все ему разрешал, советы его слушал. Что тут творилось, когда барчуки еще отроками были – сказать стыдно! Старший-то Павел от всего этого бедлама кромешного аж на войну с французом убежал. Гедимин за ним хотел, уговорено у них было с братом, они ведь завсегда вместе, неразлучны, дружны! Так барин Гедимина поймал и в подвале запер. Держал его там чуть ли не на цепи… Ох, потом вроде как простил или Темный ему велел милосердие проявить к сынку. А как убили Темного, дела нашего барина в тартарары покатились, разорился он, несмотря на завещание кумира своего – земли получил, а работать на них некому и продать не продашь – слава худая, не покупают. Он к Темному за советом обратился, призывал его из преисподней. Книг себе накупил колдовских, читал их – все эти годы колдовством занимался. Только дело-то сие черное небыстрое. А как вызвал он, наконец, этого дьявола себе и нам всем на горе, так и ум его не выдержал, помешался он после удара.

– Я не понимаю, скажи ты толком, старик, – попросил Комаровский. – Твой старый барин колдун был, что ли? Некромант?

– Самый что ни на есть черный колдун! Только некоторым дар сей от рождения дан, а он все в книгах вычитывал, как царь Саул библейский. И не выходило у него ничего. А в ту ночь, видно, вышло – да так, что он на весь дом заорал: Темный! Темный здесь! И удар его хватил со страха. Под лестницей мы его нашли у парадного – упал он оттуда.

– Антоний Черветинский упал с лестницы? Когда?

– Да я вам толкую – год назад, когда удар его хватил.

– Я слышал, его вроде покойный стряпчий Петухов обнаружил.

– Да все сбежались – мы с Тишкой и их благородия молодые господа и стряпчий, он в тот вечер как раз с бумагами приехал к ним, и его помощник, чиновник из Москвы. Мы все слышали, как барин в кабинете кричал не своим голосом – Темный здесь! Вызвал он его на нашу погибель своим колдовством и сам же и устрашился безмерно. Вы думаете, чего столько лет все тихо было, а потом вдруг страшные дела пошли опять? Да потому что Темного барин наш колдун с того света сюда назад призвал!

Евграф Комаровский посмотрел на Клер – вот и ответ на наш вопрос. Он нас с вами устраивает? Клер вздохнула. Однако ей было очень не по себе.

– Ладно, я тебя понял, старик. Как имя помощника стряпчего, того чиновника из Москвы, не помнишь?

– Не знаю, барин, они вместе в имение приехали. Их молодые господа приняли, Павел Антонович и раньше, до болезни старого барина, во все дела имения вникал. Толку-то от того только мало. Я ж говорю – разорение сплошное!

– Ты сегодня днем барина для выхода к гостям сам одевал, готовил?

– Собственноручно, ваше сиятельство. – Старый лакей поклонился. – Церемониал знаю досконально.

– Как он чувствовал себя? Ел, пил? Что конкретно?

Клер подумала – Комаровский все же не может сразу отмести версию отравления, несмотря на вердикт Гамбса, что такового нет.

– Ничего он не ел со вчерашнего обеда. А пил шоколад, я сам ему приготовил, как он любит, с перцем кайенским. Кухарка-то наша, дура, и понятия не имеет, как шоколад на французский манер варить. Барин в уборной долго сидел, облегчался на горшке, запорами он страдал. А я шоколад варил на спиртовке ему. Потом помыл его. Сам-то себя он уже не обихаживал.

– По-твоему, он сегодня в зале при гостях снова Темного увидел?

– Вы же сами слышали, ваше сиятельство. Испугался он до жути.

– Я видел, что к барину твоему девочка подошла, невеста нареченная вашего младшего господина.

– Может, оно, конечно, и так, только мы с Тишкой братом иное видели, ваше сиятельство.

– Что вы видели?

– А то, что он прямо на вас указывал, ваше сиятельство. – Старик-лакей остро смотрел на Комаровского. – Он на вас при всем честном народе пальцем показал, уж не прогневайтесь. И то мы все тайком гадаем здесь – ну, девок насильничали в полях… ну ладно, это, может, и не Темный-то… А вот как вы тут появились вдруг, так всю семью стряпчего и вырезали. Темный, он ведь любой облик может принять, кожу с человека он сдирает и на себя надевает, словно новое платье. Так что… уж не прогневайтесь, слухи-то теперь о вас в округе ползут дурные.

– Вот так они всегда. И бороться против дури их идиотской невозможно. И даже смерть человека не кладет домыслам вздорным предел.

Они оглянулись – в дверях буфетной стоял Павел Черветинский. Лицо его до сих пор было мокрым от слез, и он их не стыдился. Багровые струпья кожной коросты на лбу выглядели как проказа.

– Мишка, уйди с глаз моих, – бросил он старику-лакею. – Стыдно тебе в такой скорбный час распускать сплетни о моем покойном отце, твоем барине и благодетеле, но я тебя прощаю. Потому что давно понял – с такими, как вы, поделать ничего нельзя. Вас хоть кнутом бей, а вы будете на своем стоять, что отец мой колдун, что Арсения Карсавина он позвал, как царь Саул в Библии: «тяжко мне очень, поэтому и вызвал тебя, чтобы научил меня, что мне делать»[32]. Это вам, граф, он сейчас плел? Мы с братом слышали подобное сто раз.

Старик-лакей съежился под его взглядом и юркнул вон из буфетной.

– Примите наши глубокие соболезнования, Павел, – произнесла Клер.

– Я могу вам чем-то содействовать? Вызову стражников, чтобы с похоронами вам помогли, – предложил Комаровский.

– Буду вам очень признателен, граф, – с чувством ответил Павел Черветинский.

Они оставили его – в такой момент не до расспросов и допросов. Большинство гостей уже покинуло Успенское. У дома стояли всего два экипажа. В одном ждали гувернантки Лолиты-Дианы, в другой как раз садились Юлия Борисовна и Гамбс. Лолита-Диана гарцевала на своем пони в дамском седле возле Юлии, что-то ей рассказывала по-французски.

– И что нам теперь делать, Евграф Федоттчч? – тихо спросила Клер. – Не могу не заметить – несмотря на всю дикость рассказа суеверного слуги, в его словах была логика.

– Когда Черветинский заорал, он точно в мою сторону пальцем ткнул, – Евграф Комаровский о чем-то раздумывал. – Но рядом со мной еще двое были – Хрюнов и Байбак. И я вот думаю… А что если то было не просто безумное предсмертное видение у старика? Не метафора? Может, он что-то конкретное ведал и хотел, чтобы узнали все собравшиеся? При Карсавине из этих двоих Байбак в основном в здешних местах отсутствовал, бывал у воспитателя своего наездами, служил в Петербурге. А вот Пьер Хрюнов, его сынок, находился постоянно. После обнаружения трупов в оранжерее пора настала потолковать с ним начистоту. И потом…

– Что? – Клер видела, как он встревожен.

– Помните, мы в документах архива жандармерии с вами читали – обстановка в павильоне, как ее нашли на момент убийства. Карсавин там кого-то истязал… А у его сынка Хрюнова, вы сами заметили, все руки плетью исполосованы, шрамы… Так вот я подумал… Не смешивается ли в сих порочных местах миф об Актеоне с мифом об Эдипе?

– Об Эдипе-отцеубийце?

– Понимаете меня с полуслова, Клер. Вспомните, как Пьер Хрюнов вел себя в часовне? Разве это не похоже на угрызения совести, на чувство вины?

– Не знаю, мне тогда иное показалось. Хорошо, раз вы так считаете, Гренни, отправимся прямо сейчас к сыну Темного, он недавно лишь отсюда уехал, возможно, в пути его перехватим.

– Нет, я к нему должен один… – Евграф Комаровский смотрел на Клер. – С ним при политесе… при вас, мадемуазель, вежливостью ничего не добьешься. Я с ним сам потолкую, как у нас в корпусе порой, без церемоний… Не надо вам при этом присутствовать, а то совсем во мне разочаруетесь. Еще решите, что я не я, а Темный, который и правда мою шкуру, как ту медвежью… на себя напялил.

– Никогда я так не решу, Гренни, – твердо ответила Клер. – Но если вы считаете, что вам надо поговорить с князем по-мужски, значит, так тому и быть в данной непростой ситуации.

– Вы истинная английская леди, Клер. Возвращайтесь с вашей подругой в Иславское. Я, как закончу, сразу приеду к вам, и мы решим, что делать дальше, в зависимости от того, что я узнаю от Хрюнова.

Клер послушно направилась к экипажу Юлии Борисовны, ища глазами свою лошадь. А Евграф Комаровский вскочил на коня, словно персонаж им же созданного когда-то романа «Невинность в опасности», и поскакал искать правду-истину там, где добиться ее было ой как трудно.

Добравшись до Николиной Горы, Евграф Комаровский спешился у гнезда Пьера Хрюнова, бросил поводья выскочившему из барского дома лакею, достал из седельной сумки панчангатти, сунул его за пояс сзади под редингот. Он прошел прямо в дом, без доклада, игнорируя переполох слуг, ударом ноги распахивая настежь все затворенные в анфиладе комнат двери. Его Темную Светлость он обнаружил в будуаре – Пьер Хрюнов, сам недавно вернувшийся из Успенского, переодевался: он скинул свой фрак, но в розовый атласный халат облачиться еще не успел, оставаясь в кружевной рубашке и панталонах на широких подтяжках.

– Чем обязан, граф? Вы… вы что?! Вы что себе позволяете?!

Он завизжал так, когда Комаровский, подойдя, схватил его за шиворот и рявкнул:

– Раздевайтесь!

– Вы в своем уме?! Как вы смеете так со мной… князем… столбовым дворянином обращаться? Да я государю напишу жалобу! Я вас в порошок сотру!

– Может, на дуэль меня еще вызовете? Раздевайтесь, кому сказал! Спину мне покажите свою!

– Я противник дуэлей! – орал Пьер Хрюнов, отбиваясь. – С вами стреляться?! Да вы, говорят, в туз из пистолета с семи саженей… а я человек не военный!! Слуги! На помощь! Караул! Вашего господина убивают!!

Дверь будуара открылась, и возникли, словно трое из ларца, мужики Андрон, Агафон и Никита – они до сих пор щеголяли в корсетах от рукоблудства, изобретенных Хрюновым. Агафон, вооруженный дубиной, сразу попер на Евграфа Комаровского – замахнулся и…

Комаровский отшвырнул от себя Хрюнова, повернулся, отбил дубину правой рукой, а левой нанес удар в челюсть – Агафон вышиб спиной окно будуара, вылетел на улицу и шлепнулся на газон. Завидев это, Андрон повернулся спиной и моментально убежал, голося «караул». А Никита бухнулся Комаровскому в ноги, стукаясь лбом об пол, истово ухая, как филин:

– Государьбатюшкагенералграфвашесительтссство!!! Не вели казнить, вели слово молвить! Если он, барин наш, супротив царя что удумал, то мы ни-ни! Подневольные мы, но не по пути нам с ним, супостатом, либералом, крамольником, змеем подколодным!

– Пошел вон, дурак! – приказал ему Евграф Комаровский, и Никита на карачках убрался из будуара.

Евграф Комаровский поднял с ковра сучившего ногами Пьера Хрюнова, который тщетно пытался спрятаться под широкую кровать – живот ему мешал, рванул на нем кружевную рубашку, обнажая спину и грудь.

Вся кожа Его Темной Светлости была исполосована застарелыми зажившими рубцами от ударов плетью и палками, шрамы были и на жирных плечах, и на руках.

– На каторгу пойдешшшььь за это, сссволочччь, – отбросив все церемонии, прошипел Пьер Хрюнов, прожигая Комаровского ненавидящим взглядом. – Засужу тебя, никаких денег не пожалею, засужу… Или того хуже… Смотри, твое сиятельство, как бы не заступился за меня кое-кто…

– Кто? Отец твой Темный? – Евграф Комаровский шарахнул его о стену будуара. – А ты ведь сказал мне, что не его сын. Что это все вздор и суеверия местных. Отрекся от папаши!

– Ну сссмотррриии, погоди… получишь сссвое, – Пьер Хрюнов шипел и точно как «змей подколодный».

– Одно дело, когда у местных крестьян задница порота, а другое дело, когда и у господ тоже. Наследственная память о батогах, да, Петруша? – Евграф Комаровский приблизил к нему лицо свое, сгребая за грудки, за лоскуты рубахи. – Это твой папа так тебя плетьми угощал? Там, в оранжерее, да? Ты ведь там часто бывал с ним, чему он тебя там учил, что показывал? Ты смотрел вместе с ним, как они умирают от истязаний, как их потом закапывают в землю, словно падаль… Ты все это видел, ты сам в том зверстве участвовал?

– Нет! Я только наблюдал и… Тебе этого не понять. Ты именуешь все это зверством, а для нас с отцом то был просто иной взгляд на жизнь, на смерть, через призму страданий и боли! Он… мой отец, он их всех безумно любил! – выкрикнул страстно Пьер Хрюнов, и лицо его вдруг изменилось – злоба и ненависть словно испарились, лик просветлел, озаренный воспоминаниями. – Это высшее проявление любви, а не зверство! Он мне рассказывал – отроком над ним надругались жестоко сверстники в Шляхетском корпусе. И те страдания, что он претерпел ребенком, боль и унижение стали для него уроком и наваждением! Он сам был жертвой и никогда не мог того забыть. С тех самых пор он жаждал испытать страдания и боль снова и снова! Он терпел все муки наравне с теми, кого желал и хотел… Кого любил, кого обожал! И не грязная плотская связь то была, а полное единение духовное в страдании и боли, где палач и жертва менялись местами! Тебе такого понять не дано. То понимал маркиз де Сад, которого такие, как вы, объявили сумасшедшим извергом! И я! Я понимал своего отца! И я любил его! Я его боготворю до сих пор!

– И так любя на свой извращенный лад, ты его убил – в Охотничьем павильоне в мае тринадцатого года, – объявил Евграф Комаровский, отпуская Хрюнова, поразившись и словам Его Темной Светлости, и его виду – исступленному и одновременно просветленному, полубезумному, отличному от привычного, почти комичного образа изобретателя корсета от рукоблудства. – Эдип убил Актеона, потому что никакой Артемиды и в помине не было, да? Таким был ваш с отцом личный миф?

– Я его не убивал!

– Не лги! Ты только что сам почти признался в убийстве!

– Я не признавался! Ты опять ничего не понял, граф! Да я бы волосу не дал упасть с его головы! – воскликнул Пьер Хрюнов. – Если все они… другие… эти мертвые души чего-то всегда от него хотели – денег, блуда, распалявшего их похоть, оргий, веселья, вина, наследства, угодий, протекции при дворе, то я… я один был всегда на его стороне бескорыстно! Потому что он открыл мне такие вещи, о которых я сам грезил, но не смел даже решиться помыслить… А он освободил меня от условностей, сделал свободным человеком! Мы были вместе – он и я, и мы сами выбирали, к чему влечет наше сердце. Мы любили друг друга! Мы разделяли с ним все! Я бы умер за него!

– Ты не умер, ты убил его в павильоне. Возможно, ваша взаимная порка и пытки зашли слишком далеко, ты нож схватил и ударил его раз… еще… еще…

– Нет! Я не убивал отца!

– Тогда кто его убил? Не смей мне врать, что ты никого не подозреваешь!

– Байбак! Это он его убил. – На толстом лице Его Темной Светлости снова возникло очень сложное выражение. – Отец его любил как сына, он его воспитывал, но полукровка, он из чужих мест, он такой дикарь… Он не разделял… Он не остался с отцом, он сбежал в Петербург. Его карьера при дворе пошла в гору. Он имел большие амбиции. А отец… отец был уже смертельно болен, он утратил осторожность, слухи ползли по уезду… Могло все открыться. Если бы такое случилось и сюда прислали жандармов расследовать, как сделали при недавнем убийстве любовницы графа Аракчеева, то… Это был бы крах всей карьеры у нашего Байбака! Поэтому он решил убить моего отца – чтобы похоронить все разом, обезопасить свое будущее. Он обставил все в павильоне так, что это выглядело как оргия… Но это ложь! Это была инсценировка! Он и в лесу зимой, когда убил Соловушку с Зефиром, все запутал, чтобы отвести от себя подозрение. Соловушка с Зефиром наверняка догадались, так же как и я, возможно, шантажировали его! Угрожали! Он с ними расправился. Я тело своего отца сам обмывал – он ножом весь был изрезан, бедный, столько ран… А Байбак – он же с Кавказа, они там ножами друг друга полосуют!

– По-твоему, Байбак-Ачкасов убил и семью стряпчего?

– Да! Тот тоже мог догадаться, он был тертый калач!

– А чего же стряпчий столько лет ждал, не догадывался?

– Я не знаю, но… где два убийства, там и третье!

– А на женщин кто в округе нападает – тоже он? – спросил Комаровский.

Пьер Хрюнов молчал.

– Или это ты? Карсавинское отродье?

– Нет! Клянусь тебе памятью отца – не я!

– Что же ты, подозревая столько лет своего брата-приемыша в отцеубийстве, не отомстил ему за это?

– Я только тебе, граф, признаюсь, – прошипел Пьер Хрюнов. – Потому что и с тобой мы сейчас дошли в наших отношениях до некоего интимного духовного единения. Когда ты меня схватил сейчас… рубаху на мне драл, лапал меня… Я испытал такое чувство… Оно давно меня не посещало… Поэтому тебе, Евграф, я скажу чистую правду. – Пьер интимно понизил голос, его темные глаза-щелки, сверкавшие ранее, затуманились. – Я его хотел отравить. Я даже разные яды купил. Но потом… я решил – отец его сам накажет. Он уже начал его наказывать – отобрал у него то, что Байбак любил превыше всего на свете – власть и карьеру. То, как он теперь живет, никому не нужный и всеми забытый, для него хуже смерти… это такая мука… А отец знал толк в том, как муку продлить.

– Я не верю ни одному твоему слову, – ответил Евграф Комаровский. – Твой темный папаша был жестокий изверг, а ты лжец и притворщик.

– Ничего, скоро ты мне поверишь, – усмехнулся Пьер Хрюнов. – Смотри, граф… мой отец не даст меня в обиду. Когда он явится по твою душу…

– Что ты несешь?

– Темный уже здесь. Я охраняю его могилу в часовне, но там лишь мертвая пустая оболочка… кокон… как у тех насекомых, что сползаются туда на его зов… Я чую, как пес, его присутствие здесь. Я расстроен, что он явился во всем своем великолепии истинного облика не мне, его покорному любящему сыну, а этой глупой влюбленной девчонке Аглае той ночью… Почему он пришел к ней? Почему не ко мне? Отче, да услышь меня! – Пьер Хрюнов воздел руки, исполосованные плетьми, словно в мольбе. – Он в самом скором времени придет и к тебе, граф. Потому что ты его разгневал. Ты его оскорбил. Он порвет тебя на куски… А может, сдерет с тебя твою шкуру и оденет ее на себя, и в твоем обличье явится к ней… ты знаешь, о ком я… Кого ты любишь, граф… И в твоем облике развлечется с ней на свой лад, наслаждаясь ее криками и слезами… А ты ничего уже не сделаешь, не сможешь снова спасти ее, потому что станешь мертвой душой, обреченной вечно служить моему отцу – не в аду, нет! А в месте, которое он создал для себя сам, здесь, в нашем Одинцовском уезде. И нарек своим собственным раем.

Евграф Комаровский не стал с ним спорить – он достал панчангатти и приложил лезвие к его горлу.

Пьер Хрюнов потрясенно умолк, ожидая конца.

– Видел сей индийский ритуальный кинжал раньше, Петруша?

– Д-д-да… откуда он у тебя?

– Этим панчангатти зарезали стряпчего. Байбак-Ачкасов, которого ты только что обвинил в убийстве Арсения Карсавина, двух его лакеев и целой семьи, сказал мне, что кинжал принадлежал Карсавину и находился в его доме до пожара. Это правда или ложь?

– Правда… я сам видел его в коллекции отца… такая редкость.

– Поместье пожар уничтожил, коллекцию тоже, почему не сгорел кинжал, даже не обуглилась его рукоятка?

– Да потому что отец его еще раньше отдал… то есть подарил…

– Кому он его подарил? – Евграф Комаровский убрал смертоносное лезвие от горла Хрюнова. – Кому? Говори? Байбаку?

– Нет, не ему. Этому воришке… он ведь сначала украл его… снял тайком с ковра в кабинете… А отец догадался, но не рассердился, рассмеялся и сказал – дарю тебе, владей, мой новый Актеон, будет чем отбиваться от собак, когда они набросятся сворой… Это метафора была, конечно…

– Кому он подарил панчангатти? Кого назвал новым своим Актеоном?

Пьер Хрюнов поднялся на цыпочки и, дотянувшись до уха высокого Комаровского, прошептал ему имя.

Клер на своей лошади, Юлия Борисовна с управляющим Гамбсом в экипаже и гувернантки Лолиты в ландо медленно ехали по деревенской дороге из Успенского среди рощ и лугов. Лолита на пони кружила вокруг них, как оса, пришпоривая лошадку и оглядываясь назад. Она щебетала по-французски, обращаясь исключительно к Юлии: какой сегодня прекрасный день, мадам, жаль, что праздник так быстро закончился, я думала, будет бал… Клер она игнорировала, однако зорко поглядывала в ее сторону своими черными, как маслины, глазами, словно караулила каждое ее движение.

Юлия объявила, что они заедут в Заречье – в галантерейную лавку на берегу Москвы-реки. Туда обычно причаливали баржи с товаром из Москвы, и белошвейка Кошкина накануне прислала ей записку, что, мол, здешним купцам привезут лионский шелк, батист и голландское полотно. Она поедет смотреть товар, и не захочет ли барыня выбрать там что-то сама для пошива нижнего и постельного белья и скатертей для столовой. Когда об этом услышали гувернантки, они тоже изъявили желание ехать смотреть новинки в галантерейную лавку, и на развилке все повернули не в сторону Ново-Огарева, а велели кучеру править к Москве-реке.

Вокруг лавки и на причале возле барж кипела торговая суета, раскинулся целый базар. Юлия и гувернантки прошли прямо в лавку, куда, льстиво кланяясь в пояс, их зазывали хозяева-купцы. Клер спешилась, огляделась. Она потихоньку наловчилась снова обращаться с лошадью, это радовало, но ее тревожило другое – то, чему они стали свидетелями в доме Черветинских, и то, чем занят сейчас Евграф Комаровский. Клер думала о нем, причем так, как когда-то думала только о Байроне – не надо было нам с ним разлучаться… я должна быть рядом с ним сейчас, а он со мной…

Она строго решила разобраться сама с собой – что это вообще за мысли такие приходят ей в голову? Как вдруг из лавки вышла француженка – гувернантка мадемуазель Саркози.

– Вы не видели мадемуазель Лолиту? – спросила она с беспокойством. – Мы сейчас в лавке хватились, а ее нет.

Клер оглядела торжище на пристани – может, девочка возле торговцев леденцами и пряниками? Но Лолиты в ее полосатой амазонке – такой приметной – нигде не было видно. И пони ее пропал.

– Ее нигде нет! – из лавки семенила гувернантка-испанка мадемуазель Кастро. – Она снова убежала, ускакала куда-то! Сладу с ней нет. Где нам ее искать?

Из лавки показались Гамбс, Юлия и белошвейка.

– Девочка сбежала? Уехала? – Гамбс выглядел обеспокоенным. – Одна? Не надо было ее отпускать. Куда вы смотрели, фройляйн?

– Она все спрашивала меня, куда уехал Гедимин, – объявила Юлия. – Я от гостей слышала, он отправился за священником для отца. Самая ближайшая церковь здесь – храм Успения Пресвятой Богородицы между Успенским и Иславским. Наверное, это я виновата, девочка, возможно, поскакала туда, к своему нареченному жениху. Не стоит беспокоиться, Гедимин привезет ее назад.

– Сначала они должны встретиться, мадам, – парировал Гамбс. – Нет, дамы, так дело не пойдет, невозможно, чтобы ребенок сейчас здесь бродил в одиночку, пусть даже она и на пони верхом. Садитесь в экипажи, надо ее как можно скорее отыскать. И граф Комаровский так бы поступил, жаль, его нет сейчас с нами.

– Я верхом, я быстрее вас доберусь до церкви, – сказала Клер. – Юлия, а вы следуйте за мной.

Юлия показала ей дорогу, Клер оперлась ногой о плетень, подтянулась на руках и сама, без посторонней помощи села в свое дамское седло. На его луке болтался ее ридикюль. Она дернула поводья, стукнула лошадь в бок пяткой и…

С места в карьер!

Да, на таком скаку она, конечно, страшилась упасть с лошади, однако только погоняла ее – давай, давай же! Через луг, через поля, по берегу Москвы-реки.

Она увидела высокую белую шатровую колокольню церкви Успения и через десять минут была уже у ее дверей.

Церковь оказалась закрыта на замок. Клер гарцевала за оградой, осматривая церковный двор, поглядывая на иконы из византийской смальты над входом. Священника не было, но и Гедимина тоже. Видимо, он и священник спешно отправились в имение. Но где девочка?

Клер повернула назад. Она не знала, куда ехать. Чтобы не заблудиться окончательно, снова выехала к Москве-реке и поскакала по высокому берегу, озирая окрестности.

Гороховое поле, урожай с него уже убрали и землю перепахали. Вдали опушка леса…

Внезапно Клер увидела что-то светлое на фоне деревьев. Пятнышко… далеко-далеко… всадник… нет, всадница… девочка в полосатой бело-черной амазонке на своем пони.

Клер погнала лошадь через поле, но на вспаханной земле та сразу сбавила ход и перешла на рысь. И сколько Клер ее ни понукала, она не прибавляла хода, а потом вообще пошла шагом, увязая в рыхлой, влажной от дождей земле.

Лолита на своем пони тем временем скрылась из виду. Когда Клер наконец достигла опушки леса, девочки нигде не было.

Клер ехала шагом. Она все пыталась понять, куда ее занесло. Это же не глушь какая-то, она где-то между Успенским, Иславским и Заречьем. А поместье Лолиты – Ново-Огарево гораздо дальше.

Клер въехала в лес, он выглядел тоже не глухим и не дремучим – пронизанный солнцем яркий русский березняк. И более того, через лес вилась просека со свежей колеей – здесь проезжали в соседние деревни, срезая путь. Клер ехала шагом – где же Лолита?

И внезапно…

Сразу одновременно случились две вещи: навстречу Клер, храпя, фыркая и мотая гривой, вынесся пони с брошенными поводьями. Он шарахнулся в лес.

А Клер среди деревьев у самой дороги увидела Лолиту. Девочка стояла там одна… Она словно пряталась за стволом старой березы…

Лолита пристально, внимательно смотрела вдаль. Она за чем-то или кем-то тайком следила, наблюдала.

Клер хотела ее громко окликнуть, однако что-то ее удержало. Она быстро спешилась, сдернула с луки седла свой ридикюль. Лошадь ее пятилась, прядала ушами. Клер хотела было привязать ее к кусту, однако в этот миг Лолита осторожно, пригибаясь к земле, двинулась вперед, таясь за деревьями. И Клер тоже, прячась за стволами, последовала за ней.

Топот копыт за спиной – ее лошадь, получив свободу, ускакала прочь, как и пони, словно чем-то напуганная.

Лолита присела в траву и, раздвигая низкие кусты руками, уже ползла. Клер, стараясь не шуметь, быстро преодолела разделяющее их расстояние – если бы девочка оглянулась, она бы увидела ее, но Лолиту привлекало что-то впереди – там, в кустах бузины…

Сдавленные всхлипы…

Стон боли…

Потом звук… словно удар… шлепок… Треск рвущейся ткани…

Лолита вскочила на ноги. Черные глаза ее впились в то, что она видела, а Клер все еще нет – кусты мешали.

Внезапно девочка дико, испуганно завизжала.

И на ее вопль кусты затрещали. Из них поднимался, являя себя им…

У Клер перехватило дыхание, и она тоже едва не закричала от страха.

Человек-зверь.

Туловище человека, а голова…

Актеон. Рогатый. Темный. Огромный.

Но в следующий миг Клер осознала, что это маска. Она видит маску из бересты. Серая кора, черные провалы глазниц, сухие ветки, воткнутые в маску в виде рогов, – они надломлены и болтаются, падая на плечи Человека-зверя.

У его ног распласталась в траве ничком женщина в задранном на голову темном ситцевом платье и располосованных нижних юбках. Голова ее буквально вдавлена в сырую землю, а голые ноги бесстыдно раскинуты.

И еще один предмет – нечто темное на ветках кустов, брошенное туда впопыхах, чтобы не запачкать в крови и земле.

Человек-зверь в рогатой берестяной маске оленя прыгнул, как тигр, схватил визжащую девочку, поднял в воздух. А она, болтая ногами, вцепилась судорожно обеими руками в его маску из бересты, крича все громче, царапая, сдирая ее с него…

– Отпусти ее! – крикнула Клер, сунула руку в свой ридикюль и…

Завязки! От скачки шнур ридикюля затянулся туго, Клер дергала его, стараясь открыть сумку и достать свой пистолет.

Лолита, продолжая кричать, сдернула с Человека-зверя берестяную маску…

Крик ее разом оборвался. Она потрясенно уставилась в лицо человека, который собирался ее убить.

Это был Гедимин.

Он схватил Лолиту за горло.

– Маленькая сссука… шпионка… я тебе сссто раз твердил, что подсматривать за мной не сссмей… Ах ты маленькая дрянннььь…

Его голос звучал глухо и… отчаянно. А красивое лицо кривилось в гримасе.

– Не смей ее трогать! – Клер изо всех сил дернула шнурок ридикюля, оборвала его, сумка ее открылась.

Но в этот миг Гедимин, прорычав чудовищное ругательство, отшвырнул свою невесту в сторону, с силой ударив ее о ствол березы.

Девочка упала, задыхаясь от сильной боли.

Гедимин стремительно бросился на Клер, а она выхватила свой пистолет и, не целясь…

Выстрел!

На белой сорочке Гедимина, справа, красное…

Фонтан крови ударил вверх!

Гедимин как подкошенный рухнул в траву, зажимая рану рукой и хрипя.

Клер обеими руками удерживала свой пистолет, прикидывая, сколько пуль в нем – она забыла. Однако была готова выстрелить снова.

Гедимин сделал усилие и приподнялся на одной руке, он смотрел на Клер, кровь текла сквозь его пальцы, марая белую сорочку и траву.

– Что ты наделала, сука английская?! Ты убила меня! Я умираю, – шипел он по-русски, его красивое лицо исказила боль.

– Ты не умереть. – Клер отвечала ему тоже по-русски, целясь в него, стараясь, чтобы и голос ее от великого волнения, и руки не дрожали. – Рана – грудь, не сердце. Ты сказать мне все сейчас. Правду. Я тебя перевязать и везти к лекарь. Ты не умирать. Правда – обмен твоя жизнь. Говорить французски – я понимать лучше, а девочка слышать, свидетель.

– Какая тебе правда нужна? – выкрикнул Гедимин по-французски.

– Почему ты насиловал, нападал, убивал? Ты же редкий красавец, любая женщина и так была бы рада принадлежать тебе! Или скажешь, Темный из могилы тебе приказал, ты слышал его голос?

– В моем случае Темный – это сифилис! Последний его рубеж! – выкрикнул Гедимин. – Когда я был еще юнцом, он заразил меня им. Заставлял меня пить вино из одного с ним бокала. Спаивал меня, мальчишку! Я сам не знаю, в какой момент я заразился, но это случилось. И вся жизнь моя пошла под откос. И сейчас никаких баб для меня уже нет и быть не может. Если бы только они увидели, что я представляю сейчас, каким я стал… То никто, никто, понимаешь? Никогда уже! От меня бы все шарахались в постели, но я не Карсавин, не Темный, тот сифилитик вообще не мог ничего, был не мужик, а я… я все еще могу и хочу… Да ты и сама, сука, убедилась там, у беседки, когда я… Нам помешали, иначе ты бы стала моей, как были полностью моими все те тупые коровы! Я дарил им наслаждение, я их брал, я заставлял их кричать в экстазе… Когда на меня накатывало… я как замок замыкался на ключ… Это был уже не я… Я так хотел… боже, как же я хотел, как я жаждал обладать, любить… Любить, понимаешь ты это?!

– Нет! Такой любви нет и быть не может!

– Такая любовь есть. Темный знал все о ней – о такой любви. И ты бы узнала… если бы осталась у беседки со мной, если бы нам не помешали… Я, когда тебя увидел на том вечере у рояля… я сразу тебя возжелал… А ты, дрянь… ты убила меня! О, как же мне больно! В грудь словно кол забили!

Он царапал траву, выл, как зверь, а кровь все текла. Он слабел прямо на глазах.

– А как же твой будущий брак с ней? – Клер кивнула на перепуганную Лолиту, которая успела уже немного оправиться от удара, сидела в траве и внимательно слушала, пристально наблюдая за ними.

– Это была целиком идея сначала отца, а потом брата. Брат Павел мечтал устроить мою жизнь, сделать меня богатым и счастливым… Он всегда хотел мне добра… Но через три года, когда маленькая богатая испанская дрянь подрастет, я превращусь уже в полного сифилитика, в развалину, в урода! Если сейчас мои язвы и гной видны, лишь когда я разденусь, то к ее брачному возрасту я весь покроюсь паршой, как Поль… Только это будет в сто раз хуже, страшнее. Я стану как прокаженный. Слышишь ты, оса? – Он обратился к Лолите. – Я бы никогда на тебе не женился! Думаешь, я не понимаю, чего ты от меня хотела уже сейчас, будучи маленькой развратной соплячкой-шпионкой? Может быть, я бы и развлекся с тобой… Но мужем твоим в церкви я бы не стал никогда.

– Ты хотел меня убить сейчас? За то, что я застала тебя с другой? – тоненьким детским голоском, но совсем как взрослая женщина спросила Лолита, поднимаясь на ноги.

И только тут Клер вспомнила о жертве! В горячке она даже не взглянула на несчастную изнасилованную.

Пятясь к кустам, держа Гедимина на прицеле, она посмотрела на ту, что лежала в траве. Женщина была жива! Она перевернулась на бок и дергала свои юбки, стараясь закрыть ноги, ее волосы, заплетенные в косу, уложенную короной на голове, были все в земле, платок сбился, платье разорвано.

– Как вы? – спросила Клер по-русски. – Вы ничего не бояться… Сказать мне – кто вы есть?

– Я… господи всемилостивый, стыд-то какой… я попадья! Жена священника церкви здешней Успения… Я от сестры из Заречья возвращалась, решила крюк срезать через этот лес по дороге… Шла, а меня как что-то вдруг толкнет сзади в спину, за волосы он меня и в чащу поволок, как зверь дикий… Снасильничал… Вы, барышня, не здешняя? Вы ради христа только никому не говорите, барышня! Стыд-то какой! – Попадья лихорадочно шептала все это, шаря по своей одежде, поправляя юбки, платок.

– Вы встать? Пытаться!

– Не могу встать, ноги не держат…

– Ты на нее напал в лесу, когда ехал за священником для отца. – Клер глянула на Гедимина. – Твой отец умер, а ты… Ты безумный! Сумасшедший! Ты насиловал женщин в округе! А Темный? Ты нападал в его маске – такой же, что у него в гробу! Но что случилось с ним самим тринадцать лет назад?

– Я его убил. Это я его убил, слышишь ты, английская сука! – Гедимин вскинул голову, синие глаза его сверкнули.

– Но ты был юнцом! Я не верю тебе!

– А ты поверь. Англичанка… что ты знаешь о нас, о нашей жизни здесь? О наших муках и слезах? О том, что я видел здесь с детства? Мой брат Поль пытался меня защищать, но что он мог? Он не выдержал всего этого, он сбежал на войну с Бонапартом тогда! Считал, если погибнет в бою, так будет лучше, чем… А меня мой родной отец посадил в подвал, чтобы и я тоже не сбежал к брату в полк. А потом он отдал меня Карсавину… Тому наскучили его лакеи да крепостные мужланы и девки. Он захотел меня – сына своего приятеля, который всю жизнь ему во всем потакал! Он пообещал отцу земли, деньги, крепостных рабов за меня, все, что тот только пожелает… Я был и тогда уже красив, и Темный полюбил меня всем сердцем – правда, на свой лад… В Охотничьем павильоне в ту ночь он напоил меня, пятнадцатилетнего мальчишку, шампанским, и когда я опьянел, он воспользовался этим. Я очнулся привязанный ремнями к стульям. А он бил меня без пощады. Гляди, англичанка, что он сделал со мной там!

Гедимин рванул на себе сорочку. Вся его грудь, плечи были в застарелых шрамах от ударов кнута и плети.

– Хочешь знать, как я орал там, как исходил слезами и кровью? А потом, когда муки мои достигли апогея, я… словно сила какая-то меня подняла вверх, словно крылья темные… Я порвал ремни. Я ударил его ногой. Я схватил со стола нож. Он прочел по моему лицу, что произойдет дальше. Голый, он выскочил из павильона и бросился от меня бежать по берегу пруда – как его поганый идол Актеон от собак. Я дал ему насладиться мифом, которым он грезил – побывать в шкуре загнанного Актеона, а потом догнал у статуи. Я убил его у ее подножия! Ты думаешь, я жалею об этом?! Нет! Повторись все снова – я бы опять его убил!

– А топор? – спросила Клер. Она была снова потрясена рассказом, теперь она поверила Гедимину. Но жалость… Жалость к этому порочному и несчастному созданию смешивалась с отвращением в ее смятенной душе.

– И топором тоже я его. – Гедимин охрип. – Он получил от меня сполна по заслугам. Он извивался, как червяк, когда я его резал и рубил. А потом издох у подножия своей собственной статуи.

– А его лакеи… вольноотпущенники… в лесу зимой? За что ты их убил, Гедимин?

Он смотрел на нее. Лицо его внезапно изменило выражение – гримаса отчаяния и боли уступила место какой-то холодной бесстрастности, словно он принял некое решение – прямо сейчас.

– Лакеи… там было столько крови. – Он смотрел на Клер. – Весь снег в ней… Они догадались, что это я прикончил их господина, а не челядь, как считало следствие. Они явились ко мне на Святки… два подлых шантажиста Соловушка и Зефир. Они знали, что Темный требовал меня у отца. Я просто не мог допустить, чтобы они жили, зная все это. Я выследил их в лесу, когда они добыли косулю. А потом Темный, – Гедимин криво усмехнулся, – шепнул мне из ада на ушко, как поступить там с ними, как развлечься от души, чтобы никто никогда не догадался, что в том лесу на них напал я.

– А что Темный шепнул тебе из ада о семье стряпчего? О старике? Об Аглае? – тихо спросила Клер. – Почему их всех ты тоже убил?

– Ты обещала меня перевязать. Спасти меня. Я кровью скоро истеку весь!

– Ответь на мой вопрос, я сразу тебя перевяжу, и мы вытащим тебя к дороге! Остановим телегу.

– Да я подыхаю, ты не видишь, что ли?!

– Ответь на мой вопрос! За что ты убил стряпчего? Ты захотел Аглаю? Это ты к ней явился ночью в рогатой маске оленя под видом Темного?

– Вот их всех я как раз не убивал, – ответил Гедимин. – И ты должна мне поверить, английская сука… Это не я. Девка никогда меня не интересовала, потому что я увидел уже тебя, гадина ты прекрасная, и только тебя одну хотел и желал. И я не приходил к ней ночью – что я, совсем ненормальный, по-твоему?! Я не знаю, кто прикончил стряпчего и его семейку. Но то был не я!

– Не лги мне! Наш уговор – правда в обмен на твою жизнь! – Клер вскинула пистолет.

– Ну, стреляй, прикончи меня! – Гедимин ткнулся в траву головой, он слабел все больше, теряя кровь и силы прямо на глазах. – Правду тебе говорю, клянусь жизнью своей, этой раной в груди – я не убивал их… я не убивал семью…

Клер решала, как поступить. Еще немного – и будет уже слишком поздно, он погибнет. И они ничего больше от него не узнают. Надо действовать немедленно, спасать его ради правосудия…

Из кустов, шатаясь, появилась попадья, она с ужасом пялилась на корчившегося в траве окровавленного Гедимина, на раздавленную маску из бересты, на брошенную на ветки кустов черную венгерку, на пистолет в руках Клер.

– Идите к дороге, – приказала ей Клер. – Кричите, зовите на помощь. Поедет кто – сразу остановите!

Попадья кивнула и побрела на нетвердых ногах, цепляясь за стволы берез.

Клер дернула на себе завязанную вокруг талии черную шаль – она носила ее на французский манер и для верховой езды так было удобно. Она наступила на конец шали и рванула, отрывая от тонкого кашемира полосу для перевязки. Шагнула к обессиленному Гедимину. Однако сразу поняла, что без помощи ей не справиться – нельзя одновременно перевязывать рану и держать его на прицеле.

– Лолита, подойди ко мне, – сказала она громко.

Девочка подчинилась.

– Лолита, бери пистолет. Ты знаешь, что это такое, у вас в имении полно оружия, как я слышала.

– Я знаю, что это такое, мадемуазель.

– Возьми вот так, двумя руками, палец на курок. Держи, целься в него. Запомни – это не твой жених сейчас. Это сумасшедший, больной человек. И он убийца. Но нам надо его перевязать, спасти ему жизнь. Не только из милосердия.

Она отдала пистолет двенадцатилетней девочке. А что еще она могла предпринять в такой ситуации? Заставить Лолиту подойти к нему и перевязывать его рану?

Разрывая шаль на полосы, она шагнула к Гедимину сама, опустилась на колени, обвивая его руками, заводя полосы ткани назад и вокруг, стягивая их натуго вокруг его торса. Он повернул голову. Его серо-синие глаза, подернутые дымкой боли, расширились.

– Klara my Robin[33]… – Он вдруг прошептал это по-английски.

Клер застыла, потому что его голос… тон… Так шептал ей когда-то только Байрон в постели, касаясь горячими губами ее кожи… покрывая ее поцелуями…

Внезапно она ощутила, как ее вскинул вверх с земли могучий рывок – раненого Гедимина словно пружиной подбросило вверх, и он увлек ее за собой. Вот он уже стоит на ногах – окровавленный, но могучий, стискивая ее в руках с такой силой, что у нее спирает дыхание.

А потом произошло то, что Клер не могла впоследствии ни четко описать словами, ни осознать до конца, ни представить себе заново…

Черты Гедимина странно изменились – это был и он, и не он в миг единый. Замкнуло ли его замок на ключ снова, как он говорил ей? Или то было нечто иное? Серо-синие глаза сверкнули как сапфиры, он усмехнулся – и усмешка его была какой-то иной, чужой, незнакомой…

– Ну вот, малиновка, я и поймал тебя. Посадить тебя в клетку, свернуть тебе шею или выпустить на волю? Выбор за тобой. Ты вольна выбирать… А признайся… Ты ведь думала обо мне? Ты приревновала меня тогда? В моем храме? То кольцо… Ты попросила своего медведя снять его с моего пальца… Ты захотела меня в тот момент? Чтобы не делить меня с той, другой? Что ж, я согласен… И я заберу тебя с собой, малиновка моя…

Произнося все эти странные слова, Гедимин… Клер в тот момент великого волнения казалось, что это не совсем он – но кто? Гедимин все приближал к ней лицо свое, наклоняясь к самым ее губам, как тогда на аллее…

А потом страстно впился поцелуем в ее губы!

– Не смей ее целовать! Не смей изменять мне с ней!

Отчаянный вопль Лолиты буквально оглушил их.

Выстрел! Девочка нажала на курок, и пуля просвистела у самого виска Клер Клермонт! Потому что девочка, потеряв голову от ревности, уже целилась и стреляла не в Гедимина, а в нее!

Гедимин отпустил Клер, отпрянул. Повернулся к Лолите, оскалился.

– Ах ты, оса! – прорычал он. – Сколько раз я хотел разорвать тебя пополам!

Он кинулся на Лолиту. А Клер бросилась на него сзади, схватив за остатки разорванной сорочки. Но разве она могла удержать того, кто сейчас был в его теле?

Выстрел!

Лолита Флорес Кончита Диана нажала на курок снова.

И попала!

Голова Гедимина, в которую угодила пуля, лопнула, словно орех, обдав их брызгами горячей крови.

Все, что происходило после выстрела, Клер помнила одновременно и очень ясно, и смутно. Калейдоскоп пятен – темных, серых, черных, голоса, вопросы, истерический плач Лолиты, крики ужаса и удивления, конский топот, причитания попадьи, шепот, восклицания и опять вопросы, вопросы…

Лица деревенских мужиков и зареченского старосты, когда они увидели… Их остановила на лесной дороге попадья – они мирно ехали из Заречья на мельницу, причем все были «поддамши».

Клер, держась из последних сил, обнимая рыдающую Лолиту, попросила старосту немедленно послать за генералом Комаровским в поместье Николина Гора. Разыскать в окрестностях Заречья и церкви Успения барыню Юлию Борисовну и управляющего Гамбса. Мужики выпрягли лошадей из телег, груженных мешками, и разъехались гонцами-горевестниками.

Солнце слепило Клер, но она была как во тьме. Образы-фантомы выплывали из тьмы, и порой было трудно различить реальность и обрывки видений.

Бледное лицо Юлии…

Взволнованное лицо Гамбса…

Испуганные лица гувернанток, которые ничего не понимали…

Юлию и других посыльный встретил прямо на дороге у церкви Успения, сообщил сбивчиво, и подруга примчалась к Клер раньше Комаровского. Она как полководец оглядела «поле битвы» и спросила очень спокойно: что произошло? И Клер коротко ей рассказала.

Она потом часто вспоминала, как они сидели в траве – Гамбс осматривал тело Гедимина, расспрашивал попадью, а Юлия, словно орлица, распустив пышные юбки, расправив руки, как крылья, обнимала и Клер, и девочку, крепко прижимала их к себе, шепча, успокаивая, уговаривая, что все, все, все позади…

Все позади, Клер…

Малиновка моя… my Robin…

Клер оборачивалась и глядела туда, где лежал он с простреленной головой, но Юлия чуть ли не силой поворачивала ее к себе – нет, нет, не смотри, не надо, и еще крепче стискивала ее в своих объятиях.

Как он за миг до смерти…

Клер все терла свои губы тыльной стороной ладони, но вкус его предсмертного поцелуя горел на ее устах. И она все спрашивала себя – кто же поцеловал меня так? Гедимин?

Когда прискакал Евграф Комаровский – его гонец встретил на полпути из Николиной Горы к церкви Успения, потому что Комаровский, услышав имя человека, которому Карсавин некогда подарил панчангатти, сразу погнал коня к церкви, надеясь перехватить того, кто ему был так нужен именно там – так вот, когда появился Комаровский, Юлия сразу оставила Клер, поднялась с травы, забрала рыдающую Лолиту-Диану и повела ее к экипажу. Она находилась при ней безотлучно, пресекая разом все расспросы и горестные причитания старух-гувернанток.

Евграф Комаровский сначала все осмотрел сам – труп, пистолет, вмятины на земле у кустов бузины, брошенную на кусты венгерку Гедимина, раздавленную маску из бересты со сломанными ветками-рогами. Он проверил, остались ли пули и порох в пистолете. Нашел вороную лошадь Гедимина – она была привязана к березе чуть поодаль, в подлеске у дороги. Проверил его седельные сумки.

Затем он вернулся к Клер и тоже сел рядом с ней в траву.

– Новый Актеон, – объявил он. – Так его звал в отрочестве Арсений Карсавин. Эта оленья маска не из гроба. Он сделал себе свою собственную. И возил ее в седельной сумке: я кору нашел и обломанные части веток, маска не влезала в сумку, оттого и рога обломились, и сама она треснула по швам. Клер, теперь расскажите мне все.

И Клер ему все рассказала. Правду. Но одну вещь – возможно, самую главную – она все же утаила от него.

– Девочка его убила, а вы только ранили. И девочка стреляла в вас? – уточнил он, выслушав.

– Она была в исступлении. А когда стреляла в него, она защищалась. Я тоже защищалась, когда стреляла в него. – Клер понимала – он сейчас спрашивает и действует как командир Корпуса внутренней стражи, лицо официальное. И наверное, это правильно. Но… его поддержка в такой ситуации ей бы, конечно, не помешала, напротив… Она была бы очень уместна и… Клер облекала все свои думы нарочито в такие чисто английские сдержанные выражения – словно в прокрустово ложе условностей.

– Значит, он признался вам в нападениях на женщин, в убийствах Карсавина тринадцать лет назад, его лакеев и стряпчего, кухарки и Аглаи?

– Нет, он мне поклялся, что стряпчего и девушку не убивал. В остальном он признался – девочка и попадья это тоже слышали, спросите у них, Евграф Федоттчч.

– Мне ваших слов достаточно. – Он смотрел на нее. – Клер, я себе простить не могу, что оставил вас в Успенском. Что заставил пройти через все это одну. Страшно подумать, чем все могло закончиться…

– Но то, что вы узнали от сына Темного, тоже очень важно.

– Хрюнов заявил, что панчангатти Карсавин подарил Гедимину, который сначала, еще подростком, украл у него кинжал из дома. Важная улика, свидетельствующая о том, что Гедимин убил также стряпчего и его семью. Панчангатти мы ведь на месте их убийства нашли.

– Он сказал мне – нет. И требовал ему поверить.

– И вы ему верите, Клер?

Она молчала. То, что она утаила от него, сковывало ее уста.

– Гедимин про панчангатти не упоминал, – сказала она тихо. – Он говорил про нож, топор… Хотя под ножом он мог подразумевать индийский кинжал. Его название панчангатти ведь так трудно запоминается.

– Да, разумное объяснение. Но мы пока все это оставим. Клер, вы сейчас отправитесь домой. Для вас на сегодня достаточно. Я останусь здесь – тут еще немало формальностей предстоит, мои стражники с офицером прибудут вот-вот. Гамбс и Юлия проводят вас и девочку. Но сначала я с ней коротко переговорю, – Евграф Комаровский поднялся, наклонился и сам очень бережно поднял обессиленную Клер, повел ее к экипажу, где Юлия охраняла рыдающую Лолиту-Диану.

Он усадил Клер в экипаж и обратился к девочке.

– Не плачьте, мадемуазель, поговорите со мной, пожалуйста, – попросил он мягким отеческим тоном по-французски.

Зареванная Лолита глянула на него – личико ее распухло от слез, белила и румяна, которыми она пользовалась, стекали по щекам – грим, смытый слезами. Клер видела, какая она юная… маленькая…

– Мадемуазель, когда вы оставались наедине с ним, он делал что-то предосудительное? Целовал вас, уводил в укромные места сада, пытался вас ласкать, трогать?

Девочка снова горько заплакала.

– Мы никогда не оставляли их наедине! – воскликнули в один голос старухи-гувернантки. – Мы всегда строго соблюдали все инструкции ее испанских опекунов!

– Он был болен, понимаешь. – Комаровский вновь обратился к девочке уже на «ты». – Порой это был вовсе не он, так его болезнь проявлялась. Безумие. Ты постарайся как можно скорее его забыть, хорошо?

– О моя любовь! – Двенадцатилетняя Лолита Флорес Кончита Диана выкрикнула это тоном страстно влюбленной женщины. – О прости меня, мой единственный! Мой любимый Гедимин! Я не хотела! Но зачем, зачем ты так со мной сам поступил?!

– Все. Ладно. – Евграф Комаровский выпрямился и обратился к гувернанткам: – Я запрещаю вам властью, данной мне государем, обсуждать с девочкой сию тему и расспрашивать ее, теша ваше женское любопытство. Вам ясно, синьориты? Ее опекунам я напишу лично. Вот что бывает, когда ребенка раньше времени начинают впутывать во взрослые – пусть и важные – матримониальные брачные дела.

Они покинули тот светлый, солнечный, но такой темный березняк, оставив Комаровского делать то, что предписывали ему долг и обязанности командира Корпуса внутренней стражи.

По пути они разделились. Юлия отправилась с Лолитой и гувернантками в Ново-Огарево, по ее мнению, двенадцатилетнюю девочку-убийцу пока нельзя было оставлять одну. И Клер с ней согласилась. А Гамбс настаивал, чтобы в Ново-Огарево вызвали уездного лекаря – пусть даст девочке успокоительного, а лучше снотворного.

Сам Гамбс поехал с Клер в Иславское. Он провожал ее и хотел подготовиться к осмотру тела Гедимина, когда Комаровский его об этом попросит. Они довезли до дома у церкви и попадью, Гамбс уговаривал и ее сходить к уездному лекарю, не откладывая – по женским делам.

Евграф Комаровский, разобравшись на месте происшествия, оставив там стражников и офицера, поехал в Успенское.

Он хотел переговорить с Павлом Черветинским лично.

Он желал от него добиться полной правды о его брате – Новом Актеоне.

По пути в Успенское он убедился, что новости и слухи уже переполнили Одинцовский уезд. По сельской улице мчался табун крестьянских тощих лошаденок – гривы в репьях, погоняемый сидевшими верхом оборванными деревенскими пацанами, кричавшими истошно, как глашатаи: «Душегуба-убивца поймали!»

Возле барского дома в Успенском собралась целая толпа мужиков – они возбужденно гудели, переговаривались. В толпе мелькал Захар Сукин. Прежде чем зайти в дом, Евграф Комаровский подозвал его и послал срочно в Одинцово – в присутствие за дополнительными силами внутренней стражи: история с поджогом имения в подобных условиях могла повториться, а такого он допустить не мог.

В зале со стола были убраны скатерть и фуршетные закуски, а вместо них со свечой в сложенных на груди руках лежал мертвый хозяин дома Антоний Черветинский. В его изголовье священник тихо читал молитву. Комаровский поразился – выходит, Гедимин все же позвал попа к отцу, а потом, на обратном пути на лесной дороге, напал на попадью. Знает ли священник, каким испытаниям подверглась его жена? Если он уже слышал то, что принесла в Успенское молва, отчего не бросает свой псалтырь и не бежит из этого дома прочь?

Павла Черветинского он застал в кабинете – дверь была не заперта, слуг никого. Павел в мятой рубашке без фрака сидел за столом. В руке он держал миниатюру – портрет Гедимина в детском возрасте.

– Ваш младший брат мертв, Павел. Его застрелила невеста, когда он пытался ее убить. Мной получены неопровержимые улики того, что ваш брат Гедимин и есть тот самый человек, который нападал и насиловал женщин в здешней округе и совершил три убийства с разницей в тринадцать лет. Он сам в этом признался при свидетелях.

Павел смотрел на миниатюру, пятна псориаза на его лбу наливались алым.

– Так торжествуйте, генерал, виват! – ответил он. – Еще одна блестящая веха в вашей карьере. Такое громкое дело. Под занавес. Что называется, уйти красиво.

– У меня к вам вопросы – вы знали, что творил ваш брат Гедимин? Мне нужен честный ответ. Ответ воина и офицера. Ответ героя войны.

– Нет, не знал.

– Трудно в это поверить.

– Воля ваша, генерал. – Павел убрал миниатюру в стол. – Я не подозревал, что это он. Вы же видели его. Какие изнасилования?! Он же воплощение мужской красоты. Он был прекрасен, как бог. Разве такие насильники? Да здесь в нашей округе половина подозревала меня в нападениях. – Он обернулся к Комаровскому. – С моей корявой мордой бабы ведь со мной не ложатся, только за деньги. Вы наверняка и сами меня примеряли к роли насильника и убийцы. Потому что я урод. А Гедимин…

– Вы знали, что он болен сифилисом в последней стадии?

– Сначала не знал, он долго все скрывал, даже от меня. Потом он мне признался. Он у вашего друга Гамбса просил лекарство… ртуть… Я настаивал, чтобы он съездил в Москву, лекарям там показался, он все откладывал, стыдился. Я не знал, насколько все это у него зашло далеко.

– История в здешних местах повторяется – Карсавин был сифилитик, а теперь ваш брат. Гедимин. Он признался при свидетелях, что именно он убил Темного. В свои пятнадцать лет. Он сказал, что Карсавин бил его, истязал и надругался над ним. Это была месть в ответ на боль.

– А если даже и так? – Глаза Павла сверкнули. – Если и правда он его прикончил? Да ему памятник надо поставить за то, что он убил Карсавина, эту мразь! Я его сам ненавидел в детстве. И не месть то была, а защита! Если бы вы знали, что тут у нас творилось в двенадцатом году зимой – Гедимин подрос, стал очень красив, и Карсавин, подонок, его словно заново увидел и воспылал к нему… Но он же был полный импотент, поэтому отца нашего такие его притязания не возмутили – к тому же Карсавин ему всего наобещал… Мной он, к счастью, брезговал, ему противно было видеть мою коросту. А думаете, отчего у меня псориаз? Я родился с ним, но потом как-то все очистилось, зажило… А в двенадцатом году, когда начался весь этот ад, я покрылся паршой чуть ли не с ног до головы от нервов, от страха и отчаянного бессилия защитить брата… Мы с ним в июле хотели на войну вместе из дома бежать. Но я был с малых лет приписан к гусарскому полку. А он нет, поэтому я сказал ему: дело в считаных днях – я еду в полк, устраиваюсь, говорю с командиром и забираю в полк тебя к себе. А отец об этом узнал, слуги нас подслушали – он запер Гедимина в подвале! Он перехватывал мои письма к нему… А потом я был под Смоленском в сражении ранен, наши войска отступали, все смешалось. Я не знал, что дома творится – как мой брат Гедимин, что с ним. Бонапарт в Москву вошел, а я перевелся из гусарского полка в партизаны к полковнику Фигнеру. Я все искал момент, чтобы домой заехать хоть ненадолго, забрать брата. Но мы воевали в других уездах. А потом Бонапарта погнали в шею, и Фигнер с отрядом шел за Великой армией по пятам. Я попал домой только в мае, когда с Карсавиным было уже кончено. А Гедимин о тех днях со мной больше никогда не заговаривал.

– Ваш брат и жертва, и убийца, – сказал Евграф Комаровский. – В отношении Карсавина, доведись мне тогда все расследовать, я бы, может, сам глаза закрыл. Собаке – собачья смерть. Но Гедимин убил других. Он отправился за священником для умирающего отца, а потом в припадке похоти изнасиловал и едва не убил его жену! До какой степени он дошел в своем извращенном безумии, когда, подобно своему мучителю, надевал на себя оленью маску с рогами!

– Нет, он не мог! Какая маска?!

– Вот эта. – Комаровский достал из седельной сумки, которую забрал с собой в дом, треснувшую маску из бересты и швырнул ее на ковер к ногам Павла.

Тот смотрел на нее. Потом закрыл глаза.

– Здешние будут теперь болтать, что Темный в него вселился, Темный надел его шкуру на себя, – произнес он с истерическим смешком.

– Зимой четырнадцатого года, когда в лесу ваш брат убил лакеев Карсавина Соловья и Зефира, вы находились в имении?

– Зимой да, я уже вышел в отставку, покинул армию. Приходил в себя после войны.

– Вашему брату было шестнадцать лет, а лакеев он прикончил с неимоверной изощренной жестокостью.

– А я на войне французов убивал – штыком в брюхо, а был немногим его старше. Что вы хотите сказать мне, граф? Что мой брат Гедимин – чудовище? Так мы с ним дома у Карсавина такого насмотрелись, что…

– В оранжерее в Горках?

– Нет. В оранжерею отец нас не водил. Но и в павильоне у пруда много чего бывало – в прекрасных декорациях русской копии парка Картезе.

– Как вы жили с таким отцом здесь, в Успенском?

– Так и жили. Отцов ведь не выбирают. – Павел отвернулся. – Он попросил у нас… то есть у Гедимина прощения за все прошлое.

– Сейчас? Перед смертью? – Комаровский нахмурился.

– Нет. Год назад. В ту ночь, когда у него случился удар. Он не Темного тогда колдовством, как царь Саул, вызывал в кабинете, как доложил вам мой дурак-лакей. Он там рыдал, взаперти, потому что Гедимин отказался его простить. А когда он вышел, у него от волнений случился удар, и он свалился с лестницы.

– Но лакей слышал, как он кричал: Темный здесь!

– Он же упоминал Карсавина в разговоре с нами, когда просил прощения. Темный незримо витал тогда над нами всеми, его проклятый дух…

– Эта вещь вам знакома? Панчангатти. – Комаровский достал из седельной сумки сверток и начал его медленно разворачивать.

– Мадемуазель Клер Клермонт уже упоминала это слово, я понятия не имею… Черт возьми, да! Этот кинжал мне знаком! – Павел воззрился на панчангатти.

– Видели его прежде?

– Да. Только почему панчангатти? Какой еще панчангатти? Это персидский нож.

– Индийский, оружие племени кургов. – Комаровский блеснул знаниями, полученными от Клер. – И зовется он правильно так. Где вы его видели?

– У Карсавина в доме, висел на стене в коллекции оружия.

– А где еще?

– А в чем дело?

– Этим панчангатти всего несколько дней назад был убит стряпчий Петухов, я вытащил его из тела. Так у кого еще вы видели сей кинжал?

Павел молчал.

– Гедимин получил его в подарок от Карсавина, а до этого украл, – заявил сам Комаровский, так и не дождавшись ответа. – И вы это тоже не знали? Да неужели?

– Да это было в июне двенадцатого года! – воскликнул Павел. – Он не украл… просто взял сначала, мальчишка ведь… а это оружие… А потом получил персидский кинжал в подарок. Карсавин делал все, чтобы Гедимина очаровать, задобрить, поэтому подарил ему персидский нож.

– И кинжал все эти годы был у вашего брата, здесь, в вашем доме?

– Да нет! Я никогда его с тех пор в доме не видел. Я понятия не имею, куда он его дел, он говорил мне как-то уже потом, что потерял. Откуда я знаю, ведь была война, столько всего случилось. Может, он его не потерял, а у него украли?

– Вашему мертвому брату уже все равно. Зачем вы его так неуклюже выгораживаете передо мной?

– Потому что я его любил, – ответил Павел. – И люблю сейчас. Несмотря ни на что. Ни на какие ваши обвинения. Он был единственным родным мне человеком. У меня сейчас чувство, словно от меня по живому кусок отрезали… И вокруг меня только тьма и собачьи и свиные рыла, ни одного человеческого лица… Я вам больше скажу – если бы я знал – я бы никогда его вам, жандармам, не выдал. Я бы ему помог сбежать от вас. Увез бы его за границу, продал бы те крохи, что остались от нашего состояния, и увез бы, вырвал из оков и темниц. А ежели бы мне судьба выпала оказаться дома, когда Темный его истязал и пытал в павильоне, в котором сейчас обитаете вы, генерал, я бы сам Темного… эту мразь задушил бы голыми руками, зубами бы загрыз – за брата Гедимина. Да и лакеев бы его сук… прихлебателей… тоже… Я с французами пленными не церемонился в отряде, потому что они враги мои были… А Карсавин – он хуже врага, он…

– И на крестьянок бедных тоже бы ему в нападениях потворствовали, скрывали бы его дела? И убийство девушки скрыли бы от нас, и ее отца-старика, и ни в чем не повинной кухарки?

Павел Черветинский резко встал из-за стола и вышел вон из кабинета, даже не спросив, закончен ли допрос его или нет.

Когда Евграф Комаровский покидал этот дом мертвецов, он увидел Павла в зале возле лежащего на столе отца. Павел монотонно читал псалтырь над покойником. А священника давно и след простыл.

Дома в Иславском Клер сразу попросила у горничной горячую ванну. Слуги все уже знали – слухи о том, что «душегуба поймали и он мертв», добрались и сюда. «Бог вас благослови, барышня! – произнесла горничная, выливая в ванну ведра согретой воды. – За всех за нас вы заступились. Если что нужно, только скажите, я вам теперь – все! Все!»

Клер долго лежала в ванне. В медном тазу заварили кипятком душистые травы, и она добавляла отвар в воду, ныряла с головой, мыла свои длинные темные густые волосы, забрызганные его кровью.

Губы свои она вымыла марсельским мылом. Даже терла их мочалкой.

После ванны она выпила две чашки крепкого горячего чая. Юлия прислала записку с посыльным мальчишкой – она осталась в Ново-Огареве с Лолитой до утра. В Москву к чиновнику из опекунского совета, занимавшегося с русской стороны делами богатой сироты-полуиноземки, спешно послали нарочного с описанием всех событий.

Клер затворилась в своей комнате, легла в постель, закутавшись в простыню. И приказала себе заснуть.

Но почти сразу в памяти всплыло лицо Гедимина – там, у рояля, на музыкальном вечере, где они впервые встретились.

А потом красногрудая птичка малиновка вспорхнула из кустов, испуганная и трепетная, и…

Клер снова ощутила его огненный поцелуй. И как там, у беседки, он наступил сапогом ей на шею, вдавливая ее в грязь. И его синие глаза, когда они шли по липовой аллее…

А затем она вспомнила, как в часовне Евграф Комаровский снял с пальца статуи Актеона кольцо Аглаи…

Нет, я не просила его этого делать…

Ты лжешь…

И еще она вспомнила, как приехала в Равенну из Флоренции на виллу, где Байрон жил в то время с ее маленькой дочкой Аллегрой. После долгих жестоких ссор и переписки он, наконец, позволил ей увидеть дочь. И там была его новая пассия, итальянка Гвиччиолли… Клер в парке гуляла с Аллегрой, держа ее, трехлетнюю, за руку, рассказывала ей французскую сказку про Кота в сапогах. Байрон в кабинете писал «Дон Жуана», а потом… Итальянка, подхватив юбки, с истерическим плачем выскочила из дома, быстро дожевывая какой-то кусок, пихая его в рот, словно его отнимали. А Байрон со ступеней виллы запустил в нее блюдом с остатками итальянского сырного пирога, крича: «Ты опять жрешь тайком, тупая тосканская дура! Пошла прочь с глаз моих, жирная тварь!» Он увидел остановившуюся на аллее Клер с девочкой, протянул к ней руку: «Малиновка моя, я так скучал по тебе! По твоему голосу, по твоим губам, по твоему лону! По нашим английским шуткам, по той нежности, что я испытывал лишь к тебе, когда ты просыпалась утром на моей груди… Иди же ко мне сейчас, я хочу, я жажду тебя, my Robin…»

Клер уткнулась лицом в подушку.

Ничего еще не кончено… Так просто и быстро ты, малиновка моя, не выпутаешься из этих крепких сетей…

Наверное, она задремала, но сон ее был чуток, потому что она проснулась сразу, как только услышала, как в ее окно бросили камешек. Она встала и подошла к окну.

Евграф Комаровский был там – его белая рубашка, редингот как плащ. Клер распахнула окно.

– Пришел потому, что не мог не прийти, – объявил он хрипло. – Все думаю, как вы одна здесь… И заснуть не могу, из рук все валится… Все мысли, как вы после такого… Вы тут, а я там… И в Успенском вас оставил… нет мне прощения… Я извелся весь, мадемуазель Клер!

– Как хорошо, что вы пришли, Гренни! – Клер и сама не знала, как у нее вырвалось такое признание.

– Правда? – Отчаянное выражение его лица сменилось такой сложной гаммой чувств – радость, восторг, удивление, чисто мужская решимость и…

Он оперся рукой о подоконник и как юноша одним мощным броском перекинул свое сильное тело через него. И вот он уже внутри.

– Евграф Федоттчч! – Клер сразу отступила.

– Ни-ни, ничего… я вот здесь только… Я и в мыслях ничего такого, вы не бойтесь… Я вот на подоконник сяду… а вы туда… Не посмею, не дерзну! – Он испугался снова как юнец. – Просто я подумал, что я должен быть сейчас с вами. Подле вас. Ну, как ваш друг… как телохранитель бывший царский, который в самый важный момент так оплошал – одну вас бросил с убийцей и безумцем!

Он присел на подоконник. Он пожирал Клер взглядом. А взгляд его ласкал ее, молил… Пламя…

Клер взяла с кровати хлопковое покрывало и закуталась в него, как в римскую тогу. А потом она подошла и села рядом с ним на подоконник. Комаровский закрыл створки окна. Так они и сидели бок о бок.

– Что вам сказал Павел? – спросила Клер, нарушая затянувшееся опасное молчание.

– Он горой за брата. – Евграф Комаровский с трудом очнулся от грез. – Заявил, что Гедимину надо памятник поставить за убийство Карсавина. Еще один памятник, еще одному Актеону. Но он опознал панчангатти – им владел его братец, это чистая правда, однако он утверждает, что Гедимин его потерял.

– А если и так? Гренни, он мне поклялся, что стряпчего и Аглаю не убивал. Какая ему была разница в той ситуации – в двух преступлениях признаться или в трех?

– Разница большая – одно дело убить чудовище-изверга и его приспешников, а другое – старика, кухарку и юную девушку. Вы отчего-то не хотите верить, что это сделал он, я правильно вас понял?

– Дело не в вере. – Клер потупилась. – Есть кое-что, чего я вам не рассказала в лесу.

– Расскажите сейчас. – Он смотрел на нее. – Я здесь, чтобы слушать вас. Мы должны отныне все делить с вами вместе – весь груз.

– Но вы мне тоже кое-что не рассказали, Гренни. То, что вас так гнетет – что доподлинно случилось с вами в венгерских горах. Вы словно гоните от себя какие-то мысли, вот и я…

Клер умолкла, она подыскивала слова. Нет, про поцелуй Гедимина она ему не скажет, она просто не может и это разделить с ним…

– Когда Гедимин бросился на меня и схватил, перед выстрелом девочки, он произнес одну фразу.

– Что он вам сказал, Клер?

– То, чего он – Гедимин – знать просто не мог. Про кольцо Аглаи, которое вы сняли с пальца статуи в часовне. Гедимин упомянул кольцо, и он в тот миг…

– Что? – Комаровский наклонился к ней совсем близко, потому что она шептала.

– Он был словно не он… Как будто кто-то другой со мной разговаривал. И его лицо… черты Гедимина, но взгляд, тембр голоса… И еще он назвал меня my Robin – сказал по-английски, а так меня звал только…

– Малиновка моя… Клер, вас же так зовут и ваши друзья, и в свете, пусть не здесь, в России, но… Я сам об этом вашем прозвище читал.

– Где вы читали?

– В жандармском донесении, когда мы с вами только познакомились.

Клер глянула на него, и… нет, не могла она на него гневаться сейчас, когда у него такое лицо.

– Может, он прочел в газетах. А насчет кольца Аглаи… Клер, он вам сам признался, что сразу вас заметил, выбрал, как некий объект своих нечистых желаний. – Комаровский произнес это мрачно. – Он мог за вами тайком следить. Может, он околачивался у часовни в тот момент, когда мы с вами туда приехали, и видел и кольцо, и что я его снял. Всему есть объяснение просвещенного разума, а не домыслов и суеверий.

– Да? Правда? И вашим воспоминаниям об убийстве семьи ростовщика в венгерских горах, что столько лет не дают вам покоя, Гренни?

– И тому наверняка есть вполне очевидное объяснение, только я его пока еще не нашел. – Комаровский вздохнул.

– Это дело не закончено, Гренни, – тихо молвила Клер. – Мы прошли пока только половину пути. Не стоит тешить себя иллюзиями, что мы узнали всю правду. Гедимина похоронят, а Темный… он никуда не делся, он по-прежнему здесь. И это не образ, не метафора… Я все думаю: кто явился ночью Аглае? Гедимин это, кстати, тоже отрицал. Когда я в него выстрелила… он закричал и упал… и кровь хлынула. – Клер чувствовала, что она больше не может сдерживать то, что рвалось из ее души. – Он кровью истекал, а я его допрашивала… потому что надо было все узнать. Я торопилась… я его не жалела, добивалась правды, обещая перевязать, отвезти к лекарю, а сама думала – скажет все и пусть лучше умрет, потому что такому и жить незачем. Но мне ли решать, кому жить, а кому умирать, после всего, что мы узнали, что видели в оранжерее в Горках и что нам несчастные люди говорили?! А когда Лолита выстрелила в него и его голова лопнула, и кровь брызнула мне в лицо… Я и помнить этого не хочу, но и забыть не могу – у меня уже просто нет никаких сил!

Она зарыдала.

Евграф Комаровский порывисто обнял ее, крепко прижал к себе.

Она плакала так, что вся рубашка у него на груди разом промокла.

– Клер… девочка… пташка вы моя сизокрылая, – бормотал он по-русски в полном смятении. – Цветочек мой аленький… роза прекрасная… Я никогда больше никому не позволю вас обидеть… да я умру за вас! Пташка… малиновка…

Он поднял ее на руки, отнес на постель, уложил.

– Поспите, отдохните. Я здесь… вот, опять на подоконник сяду и буду вас охранять. Пока темно… Пока страшно… Но вы ничего больше не бойтесь. Засыпайте. А я, когда рассветет, уйду тихо, ну чтобы слуги… черт… а то языки распустят…

Клер повернулась на бок, сложила ладони под щекой, как в детстве. Она видела его четкий профиль на фоне светлеющего окна в летних предрассветных сумерках.

Горюя и страдая, она все равно чувствовала себя рядом с ним защищенной. Он дарил ей покой и уверенность. Он сам был как несокрушимый утес в этом житейском море, полном тайн, страданий и боли.

– А правда, что Байрон в Венеции, как газеты писали, имел двести метресс и куртизанок? – спросил он. – Развлекся парень. А у меня иной взгляд на такие вещи. К чему двести, когда есть одна-единственная на всю жизнь до конца дней? И… двести раз… а потом еще двести… Чтобы ни одна ночь зря не пропала. Это я так, к слову…

Но Клер этих мужских пылких вольностей уже не слыхала – она крепко спала.

Когда зарозовела заря на небе, Евграф Комаровский выпрыгнул из окна, пытаясь припомнить, сколько лет назад (страшно сказать сколько) он, юный пансионер факультета сирот оборванцев – ФСО, лазил по окнам к пылким вдовам и бедовым капитанским дочкам по амурным делам.

Он шел к Охотничьему павильону мимо пруда и снова остановился возле статуи Актеона, преследуемого собаками. Статуя на фоне утреннего неба, где резко была прочерчена граница между светом и ночной тьмой, выглядела монументально.

– Ты еще не угомонился? – спросил Евграф Комаровский. – Ты вроде как на этом самом месте подох.

Актеон – Человек-зверь с рогами – смотрел на него каменными глазами без зрачков. То ли то была причудливая игра рассветных теней, то ли все та же гениальная задумка скульптора, но в какой-то миг Комаровскому показалось, что оленья морда Актеона, загнанного псами, не выражает более страдание и боль, нет, напротив, словно саркастическая усмешка – вполне человеческая и злая – возникла на мраморе.

– За нее я насмерть буду, – объявил Евграф Комаровский. – До последнего моего вздоха.

С ветвистых оленьих рогов на морду Человека-зверя упал червяк и пополз, извиваясь, по слепым глазам.

– Не считай меня варваром, – произнес Евграф Комаровский и ударил пораненным стеклом кулаком прямо в морду Человека-зверя, давя червяка и…

Знаменитый удар правой! Мраморная шея треснула, вся статуя содрогнулась и накренилась назад, под собственной тяжестью вырывая из земли, дерна и мха свой каменный пьедестал. В следующий миг Актеон с грохотом рухнул на землю, разбивая на куски и мраморные статуи собак.

Из Охотничьего павильона на шум выскочил денщик Вольдемар – на плече на ремне гармонь, в руках пистолет. Он выстрелил в воздух.

– Вот так! Сокрушая идолов! – заорал он. – Мин херц, до самого рассвета гуляли! Эхххххх! Видно, сладилось дело!

Он растянул гармонь и грянул на мелодию старой казачьей песни: И всю нооочь с ней наслаждааалсяяя! А наутро мууужем стааал!

– Заглохни, всю округу разбудишь. – Евграф Комаровский шел по берегу пруда к павильону. Он сжимал и разжимал свой правый кулак. На развалины статуи он не оборачивался.

– А здесь нет никого, кроме нас. А идол повержен! – Вольдемар снова растянул гармонь. – Эххх! Гром победы раздавайся! Веселися, храбрый росс! Мин херц! Мессир, я восхищен! Пока вы там с ней, красавицей вашей, я вещички в сундук начал укладывать. Душегуба взяли и на тот свет спровадили. И амурные дела в гору пошли. Так я подумал – в дорогу пора, адью павильон! Ну, понятно, путь наш не в орловское родимое имение теперь проистекать будет, вы ж наверняка красавицу вашу назад в Петербург повезете, а оттуда за границу. Ох, и люблю я Баден-Баден! Дрезден! Сан-Суси! Ох, майн либер! – Вольдемар бегло проиграл на гармонии лихой аккорд. – Эх, говори Баден-Вюртемберг, разговаривай! Ох, яблочко да по блюдечку, куда котишься – не воротишься! А ежели тут еще надо пару дней задержаться, так поедемте в Зубалово, а? Мин херц? Ну как англичаночке с вами здесь в павильоне? Никак! Она ж за границей избалованная, привередливая. А в Зубалове-то спальня почти царская, кровать с балдахином!

– Рот закрой. – Комаровский подошел и забрал у денщика свой пистолет. – Никуда мы не едем. Дело сие не окончено. А у нее я до рассвета под окошком стоял, стрелка на двенадцать… Она богиня, женщина неземная, пойми ты это, болван. Таких, как она, нет и не было. И не будет.

– Опять не сладилось? Ох ты горе-злосчастье! – Вольдемар всплеснул руками. – Ишь, ты какааая! Но лик-то у вас, мин херц, все равно больно светлый, счастливый!

– Шельма ты, но талантлив и сметлив, скажи ты мне… как, по-твоему: пропаду я с этой страстью своей к ней? С болью сердечной?

– Так это и в наводнение, и на Кавказе пропасть было можно, и на службе царской, мин херц. А уж в любовной страсти – эххх! Пропадать, так с музыкой! – Вольдемар приник к своей верной гармони.

И полетело в розовое небо к рассветным лучам новомодное, выученное им из песенника:

Зовет меня взглядом и криком своим. И вымолвить хочет – давай улетим!

Мы вольные птицы, пора, брат, пора! Туда, где за тучей белеет гора!

Туда, где синеют морские края…

…Лишь ветер… да я…[34]

Когда Клер, наскоро умывшись и одевшись в желтое выстиранное платье (черных траурных летних у нее больше не осталось, и она отчего-то радовалась этому), вышла утром из дома, Евграф Комаровский уже ждал ее в экипаже у крыльца.

– Только сейчас подъехал – и вы. Как чувствовали, мадемуазель Клер.

– Да, как чувствовала, Евграф Федоттчч.

Он выпрыгнул из коляски и начал усаживать ее. Клер и сама могла прекрасно сесть в экипаж, но она видела – он ловит любой момент, чтобы оказаться подле нее близко, прикоснуться к ней. После такой невинной и такой знаковой ночи, проведенной вместе, они были очень тихие и сдержанные оба. Но что-то в поведении самой Клер изменилось, она ощущала это, хотя и не хотела признаться сама себе.

– Нас опять ждут важные дела? – спросила она, когда он тронул поводья, разворачивая экипаж.

– Гамбс явился ко мне утром, он у меня в павильоне, – объявил Комаровский. – После трагических событий нам всем надо осмыслить, обсудить случившееся и наметить новый план действий. Но сначала завтрак! А то вы совсем прозрачная, мадемуазель Клер. Подруга ваша Юлия Борисовна все еще в Ново-Огареве с девочкой, слуги в разброде и шатании, так что завтракаем сейчас у меня. Возражения не принимаются.

Клер и не думала возражать. Когда они через пять минут подъехали к каскаду прудов, она с изумлением не увидела на привычном месте статуи Актеона. Евграф Комаровский поймал ее взгляд.

– Каменный гость мне надоел. Парковое пугало приказало долго жить. Гамбс осмотрел тело Гедимина – правду он вам сказал, болезнь его уже была в самой последней, неизлечимой стадии, а на теле, как он вам и показал, старые шрамы и рубцы от плетей и кнута. В их поместье в Успенском сейчас мои стражники с офицером проводят тщательный обыск. Может, он даст нам дополнительные улики. С утренней почтой мне пришел рапорт из военного ведомства – копии наградных листов на Павла Черветинского за 1812 год. Он был награжден медалью, а потом и золотым оружием за храбрость в бою под Ляхово, когда отряд полковника Фигнера окружил французскую бригаду. И это в шестнадцать лет, в чине гусарского корнета! В послужной характеристике из гусарского полка сказано, что он всегда вызывался на опасные боевые вылазки добровольно, проявляя храбрость и смекалку. Он оставил военную службу после гибели Фигнера в Германии, тот был его кумир. Я хотел проверить, когда точно в 1813-м ему представлялись отпуска из полка, но там сведений не сохранилось. Сколь непохожи братья друг на друга.

Возле Охотничьего павильона, куда они домчали в мгновение ока, кипела суета. Денщик Вольдемар, рубя дрова для печи, никак не мог вытащить топор из полена. Управляющий Гамбс пытался ему помочь – они тянули каждый на себя: Вольдемар топор за рукоятку, а старик-немец полено. Но сил не хватало.

Евграф Комаровский, высадив Клер из коляски, отстранил обоих и легко высвободил топор. Он поставил полено столбом и рубанул – только щепки полетели. Взял другое полено – в щепки.

Клер, Гамбс и Вольдемар вошли в павильон – Вольдемар сразу начал хлопотать, накрывать стол к завтраку, метался с кухни в зал, расставлял стулья и приборы. Гамбс, наблюдая в окно, как Комаровский рубит дрова, обратился к Клер, стоявшей подле него – сама себе не признаваясь, она тайком любовалась, восхищалась движениями, ловкостью, его могучей мужской грацией и силой, что являла себя ей в новом свете после сегодняшней ночи.

– Граф словно помолодел на двадцать лет. Смотрите, он равно владеет обеими руками – правой и левой, как он наносит удары топором, перебрасывая его, словно играючи! Я вот смотрю сейчас и думаю… те удары, что были нанесены в лицо жертвам в доме стряпчего… Вы с графом, как он сказал мне, решили, что это было мгновенное нападение. И там действительно следы от широкого лезвия… Однако топор… Я вот представил себе – стряпчий сам ночью впускает кого-то в дом, значит, этого человека он хорошо знает, не боится. А тот на него с топором. То есть он его сначала бьет в живот панчангатти, но топор-то тоже должен быть у него в руках! Его же не спрячешь под одежду, хотя плащ можно накинуть…

– Мамзель, гутен морген, варенье для вас малиновое свежее. – Перед Клер, внимательно слушавшей Гамбса, возник денщик Вольдемар с фарфоровым соусником, изъяснялся он по-немецки. – Его сиятельство мин херц приказал утром сварить – эта, как ее… пятиминутка! Мамзель, и – на минуту ваше драгоценное внимание – я стих экспромтом сочинил как верный оруженосец графа и менестрель, как Фигаро из бессмертной комедии! Правда, по-русски, но там глубинная правда жизни – как говорится, от чистого сердца! Уж послушайте про его влюбленное сиятельство и вас и постарайтесь проникнуться всем драматизмом, так сказать!

Нет! ОН не Байрон, ОН другой! Британский коршун тот смурной. А наш как ясен пень… то есть сорри, sorry… А наш как Финист ясный сокол взлетает в небо он с тобой! И с русскою своей душой, даря восторгов жар любовный, начнет он рано – поздно кончит своей железной булавой!

Лицо Вольдемара сияло вдохновенно, Клер из всего поняла лишь, что «он не Байрон – другой» и про «русскую душу». Может, оно и к лучшему!

Завтракали широко и вкусно. Вольдемар хвалился, что приготовил истинно английский завтрак: «кофий, чай, сливки свежайшие деревенские, ветчина, вареные яйца, калачи утренней выпечки с пылу с жару с посыльным из ближайшего трактира, малиновое варенье».

– Мадемуазель Клер, вам кофе со сливками? – Евграф Комаровский жестом фокусника забрал со стола и кофейник, и сливочник, наполняя чашку Клер обоими напитками сразу. – Как в Италии, да?

– Как в Швейцарии. – Она улыбалась. – Я все забываю, Гренни, что вы там тоже бывали, даже воевали вместе с фельдмаршалом Суворовым. Мне всегда казалось странным, что в Швейцарии можно еще и воевать, – засмеялась Клер. – С кем? Эта такая сонливая, тихая страна…

– Не то что здесь, у нас, да? – Евграф Комаровский смотрел на Клер. Тот же взгляд, что и ночью, что ласкал, молил, сиял, пламенел, обожал, восхищался…

Он хотел о чем-то спросить – она видела по его лицу. Но им помешали. Стук колес, конское ржание. К Охотничьему павильону в своем ландо пожаловала Юлия Борисовна! Она возвращалась из Ново-Огарева.

Они все вышли из павильона встречать ее.

– Доброе утро, к завтраку поспели, мадам, – обратился к ней вежливо Комаровский. – Покорнейше прошу составить нам компанию, откушать.

– Благодарю, я не голодна. – Она не смотрела на него. – В Ново-Огарево сегодня рано утром явился из Москвы чиновник опекунского совета, я послала за ним вчера нарочного, не дождавшись, когда вы, граф, соизволите написать опекунам дочери гофмейстера Кошелева. Лолита-Диана и гувернантки вместе с опекуном возвращаются в Москву. Девочка снова отправится в свой швейцарский пансион до дальнейших решений ее испанской родни. Клер… ну что же вы, моя милая, убийца и насильник, ваш оскорбитель, мертв. Дело закончено. Разве вы забыли, что мне обещали?

– Мадам, дело далеко не закончено, – ответила Клер, понимая, что Юлия напоминает ей о ее словах – что она вернется к ней, а не останется с Комаровским. – Все гораздо сложнее, чем мы предполагали.

– Я так и думала. – Юлия скользнула взглядом по ней, по Комаровскому. – Я так и знала, что вы найдете отговорку. Трогай! – велела она своему кучеру.

– Юлия Борисовна снова сердится, – констатировал управляющий Гамбс. – О майн готт, она так одинока, бедная…

За кофе и чаем стали обсуждать все недавние события – Евграф Комаровский выбирал самые осторожные слова, стараясь не ранить Клер.

– Если исходить все же из того, что Гедимин сказал правду и убийство семьи стряпчего он не совершал, с чем тогда мы столкнулись? – спросил он. – По какой причине убили всех этих людей? И кто из трех был в доме главной жертвой, а кого убрали как свидетелей преступления? До сего момента мы считали, что главной жертвой была юная девица Аглая. Однако теперь…

– Вы предлагаете рассматривать убийство семьи стряпчего как самостоятельное преступление, совершенное не Гедимином Черветинским, а кем-то другим и замаскированное под… Подо что? Под нападения на поселянок? – спросил Гамбс. – Но все несчастные женщины остались живы. На вас, Клер, он напал фактически дважды. Кстати, сегодня утром, когда я осматривал тело Гедимина, стражники привели ту юродивую, шея у нее получше, к счастью. Я прикрыл голый труп тканью, показал ей только голову насильника. Она его не опознала в таком виде. А потом я положил ему на лицо его берестяную маску. И юродивая начала плакать и кричать. Она видела Гедимина в образе Актеона и только так смогла его опознать. Хотя он и скрывался под маской, но решил обезопасить себя. Он пытался ее задушить. А он сильный молодой человек был, захотел бы – смог. Но… не задушил. Может, жалость в его душе в тот момент взяла верх. Он ведь сам в юности неимоверные страдания перенес, был жертвой. Поэтому я верю его словам, что семью стряпчего он не трогал. Значит, мы имеем дело с инсценировкой. Очень жестокой, циничной и страшной. И кто же главная жертва в том кровавом спектакле?

– Инсценировка, учитывая ту страшную улику – медный подсвечник, была сделана не под поступки Гедимина, – заметил Евграф Комаровский. – А под деяния Арсения Карсавина, слухи о которых бродили в Одинцовском уезде много лет. Это очень важная деталь. Я только сейчас ее осознал в полной мере.

– То есть у нас два убийцы? – спросила Клер.

Евграф Комаровский кивнул – он помрачнел и снова думал о чем-то давнем, своем. О венгерских ли горах? А Клер вспомнила взгляд Гедимина, когда он произнес по-английски my Robin. Он раньше никогда не изъяснялся с ней по-английски, только на французском…

– Есть еще третий вариант, – тихо молвила она. – Что Аглаю, ее отца и служанку убил Темный, в этом уверена половина здешних крестьян.

– Так, ладно, каков будет наш план? – Евграф Комаровский встал из-за стола. – Я утром все думал – кто у нас еще есть из свидетелей, от кого сведения можно получить? Чиновник из Москвы, который написал стряпчему Петухову письмо про смерть польского вельможи в Бадене, родича Черветинских. С ним побеседовать нам надо обязательно, я приказал московскому отделению корпуса разыскать его и доставить сюда, но пока что-то ни рапортов от них, ни самого чиновника… фамилию я его все забываю. Дела судейские, от наших событий они далеко, хотя о самом стряпчем в связи с новым поворотом дела, хотелось бы, конечно, узнать намного больше. Но есть здесь у нас и другой свидетель – на мой взгляд, гораздо более любопытный и важный для дела.

– И кто же это? – спросила Клер – она и правда терялась в догадках.

– Трактирщик из Барвихи.

– Трактирщик? Тот, у кого мы ели уху?

– С расстегаями, мадемуазель Клер, – улыбнулся Евграф Комаровский. – Когда вы меня все спрашивали, люблю ли я сладкое… такие воспоминания… Что нам Скобеиха о трактирщике говорила? Понятно, что он ее сутенер, но – самое важное. Он тоже жертва Темного. Он прошел через муки в оранжерее, через порку, битье, и он выжил, получил от Карсавина вольную и денег. И он трактирщик сейчас, а эти люди – кладезь информации. Пока мы ждем, когда мои стражники доставят из Москвы судейского, а это дело небыстрое, надо обратиться к трактирщику – авось повезет нам, а? Мы, русские, в трудную минуту всегда на авось полагаемся.

– Вы все шутите, мой друг, – вздохнул Гамбс. – Да, а что нам еще остается? В Барвиху я с вами поеду, там фармацию обрусевший итальянец держит при постоялом дворе для господ путешествующих, фельдъегерей и курьеров почтовых – мало ли кто занедужит дорогой? Пополню я там свои запасы снадобий и лекарств, много чего полезного достать можно.

И они опять отправились в Барвиху, только на этот раз не верхом, а с комфортом в экипаже – Комаровский снова за возницу. Верный Вольдемар остался в павильоне, как он выразился, «на хозяйстве», получив от Комаровского немало ценных указаний.

По пути, словно оберегая Клер от черных дум и воспоминаний, Евграф Комаровский все время шутил и рассказывал им анекдоты из своей службы адъютантом покойного государя.

Так и добрались до Барвихи-Оборвихи. Управляющий Гамбс сразу отправился в фармацию – пополнять запасы лекарств и трав. Он объявил, что назад в имение доберется сам. А путь графа Комаровского и Клер лежал в трактир. Час был полуденный, несуетный – проезжих мало, для обеда еще рано. Трактирщик по фамилии Течин мигом прилетел на графский зов. Он что-то жевал, круглый его подбородок лоснился от жира. На глаза низко падала седая челка – волосы трактирщика были подстрижены под горшок, а на лице можно было прочесть все пороки, которые не сгладили, а лишь усугубили прожитые годы.

– Скажи мне, Течин, трактирная твоя душа, – задумчиво произнес Евграф Комаровский, сразу отметая предложения «отобедать, откупорив шампанского бутылку». – Что ты знаешь об убийстве семьи стряпчего Петухова и что можешь показать нам по этому поводу?

– Не знаю я ничего, ваше сиятельство! – истово отрапортовал трактирщик Течин. – А показать могу все!

– То есть?

– Все! Что только вашей особе сиятельной будет угодно. Что прикажете, то и покажу-с! Мы люди торговые, деловые… трактир трактиром, а мы в купцы выходим во вторую гильдию, так что обхождение знаем-с. Что надо – скажем, на кого нужно вам – укажем. Только мигните-с!

– Щучий ты сын, Течин. Ты ведь бывший крепостной барина Карсавина, которого народ Темным зовет, и знаю я, что выжил ты после бесчеловечных истязаний и пыток в оранжерее, которую мы всю раскопали намедни и нашли там мертвецов. А ты вот через такое прошел и жив, и даже в купцы выходишь с карсавинских денег откупных.

Лицо трактирщика Течина разом изменилось – перед ними был уже не ухарь-деляга, а старик.

– Забыть бы хотел то время, ваше сиятельство, так разве такое забудешь? Темного вроде как и нет давно, а будто здесь он, с нами. Народ-то зря болтать не станет. Вот и молодого барина Черветинского он в свою власть забрал, в ад утащил кромешный. Мне-то свезло тогда, я правда чуть не помер от кнута-то… Но Бог миловал, спас меня. А теперь что уж горевать – мы люди торговые, калачи жизнью тертые, а что задница порота до мяса – нам на то неча смотреть.

– Но ведь есть нечто, что ты помнишь и знаешь. – Комаровский глядел на него с высоты своего роста. – Я по глазам твоим вижу. Ну давай, колись, как у нас в корпусе говорят. Сними грех с души. Денег хочешь? Денег дам тебе за сведения.

Клер, которой Гамбс на ухо переводил на немецкий, в этот миг тоже почувствовала – трактирщик словно что-то вспомнил, но колеблется. Комаровский показал ему ассигнацию, и Течина сразу прорвало.

– Насчет убийств нынешних ничего я не знаю, а вот о прошлых делах… Ваша правда, было кое-что, ваше сиятельство! Никому я про то не говорил, ни единой душе. Потому как Карсавина тогда убили, а всех сослали, засудили, запороли. Но всех, да не всех!

– О чем ты?

– Лакеи-то те Зефирка с Соловьем… они ж лгали тогда жандармам нагло!

Клер в один момент и разочаровалась – лакеи? Но с ними и с их убийством все вроде ясно! – и вся обратилась в слух.

– Тринадцать лет назад? – уточнил Комаровский.

– Да, да, ваше сиятельство! Они все лгали, что не было их здесь. Но они ж были!

– В поместье Горки в мае тринадцатого года?

– Не в самом поместье, не в Горках, а тута у меня, в Барвихе. Я ведь в тот год после войны только трактир свой открыл на проезжей дороге. Дело свое основал. Каждому гостю рад был. Так вот в тот день, когда убили Карсавина в поместье, эти два сводника его в делах страшных, они ведь здесь у меня в трактире сидели, обедали. И с вином! Бражничали! Они из Москвы возвращались с покупками для барина. И завернули ко мне в трактир. А потом след их простыл. И обо всем том они жандармам тогда не сказали – твердили, что, мол, не было их здесь вовсе.

– А ты что же молчал? Не сообщил жандармам? – спросил Комаровский.

– Я тогда… как нашли убитого барина, решил не влезать во все их дела. – Трактирщик Течин оглянулся, словно искал Темного и в трактире своем. – С ними ведь тогда здесь у меня один человек сидел. Разговаривали они тишком, шептались о чем-то. И я решил – мало ли что… человек тот в силе потом был все эти годы, при дворе обретался.

– Кто это был? – спросил Евграф Комаровский.

– Да воспитанник Карсавина Байбак-Ачкасов. Он из Петербурга к нам прикатил, но жил в Сколкове, Темный тогда его поселил отдельно от себя, подарил ему флигель светлейшего князя Меншикова. А в тот день я его своими глазами видел в компании двух нечистых духом исчадий адских Соловушки с Зефиром. Он внушал им что-то, вино подливая. Словно подговаривал к чему-то. А наутро – опа! – и тело его благодетеля у статуи богопротивной в парке нашли!

Длинные послеполуденные тени прохладными пятнами пестрили траву, птицы пели, стрекотали цикады – в такие часы на Хасбулата Байбак-Ачкасова обычно и снисходило поэтическое вдохновение. Он возлежал на поросшей бурьяном лужайке на задворках флигеля под развесистым дубом. Розовый камзол выполнял роль подстилки, маленький бронзовый бюст Вольтера выглядывал из дубового дупла, верная безъязыкая Плакса, сидевшая в своем платье с фижмами и чадре чуть поодаль, щипала струны зурны, подстраиваясь под мелодию другой музыкальной шкатулки, стоявшей тут же в траве. Из музыкальной коробочки лилась ария Лоретты из оперы Гретри[35].

Хасбулат Байбак-Ачкасов, одетый снова по-домашнему неформально и вольно – в атласные розовые панталоны, чулки, козловые кавказские чувяки, алый бешмет с серебряными газырями и пудреный рогатый парик времен Людовика Пятнадцатого, – сочинял вирши, начинавшиеся словами: Надоел мне этот свет! О времена, о нравы!

Он яростно грыз гусиное перо, макал его в походную чернильницу, писал, зачеркивал, снова кусал перо и мучительно завидовал Пушкину, который что бы ни написал в своей кишиневско-одесской ссылке, сразу все расходилось в списках, читалось, разлеталось цитатами. Как все неисправимые графоманы, Байбак-Ачкасов страстно мечтал сам написать стих крылатый, который подхватит и свет, и народ, и даже, возможно, при дворе его прочтут… И напечатают не в каком-то захудалом «Имперском инвалиде», а в «Северной пчеле»! Из музыкальной шкатулки лилось: Le crains de lui parler la nuit[36].

– С кем?

Длинная тень упала на виршеплета, и голос послышался – низкий баритон, столь знакомый и ненавистный. Байбак-Ачкасов поднял голову и увидел Евграфа Комаровского. Рядом с ним Клер.

– И снова все, что мы узнали от этого господина, касается событий тринадцатилетней давности, – заметила Клер, когда они разворачивали экипаж из Сколкова.

– Мы прояснили показания трактирщика, – ответил Евграф Комаровский. – И возможно… не знаю… у меня снова такое чувство – мы от Байбака узнали нечто очень важное, хотя пока сами этого не понимаем.

– А вы правда выпороли бы его на конюшне как сидорова козла? – Клер снова с великим удовольствием повторила по-русски новое неизвестное ей словосочетание (Комаровский и в своем французском диалоге с Байбаком-Ачкасовым вставил его по-русски).

– Я твердый сторонник насилия и репрессий, мадемуазель Клер, вы же прекрасно знаете, – в тон ей ответил Комаровский. – Я считаю, что человек должен страдать за свои убеждения. В отношении нашего Мармота это всенепременно. Пусть познает темную сторону неограниченной монархии, русского суверенного абсолютизма с урезанной свободой и правами – он же роялист. Кстати, я тоже роялист.

Их взгляды с Клер встретились. Он сидел рядом с ней в экипаже, управляя лошадью, а теперь повернулся к ней.

– Сатрап… – Он наклонился к ней.

Клер не отводила взора и чувствовала, как румянец на ее щеках… О, Малиновка – что же ты не отвечаешь ему? Не бросаешься в новый спор?

– Душитель свобод. – Евграф Комаровский прошептал это, подвигаясь еще ближе к ней.

– И это все вы один? Как только вы все успеваете?

– Стараюсь изо всех сил… Клер…

– Вы не такой роялист. Другой. – Она потупилась, а потом снова глянула на него из-под темных длинных ресниц.

– А какой я роялист, Клер?

– Ах! Осторожно! – воскликнула она. – Там, впереди, на дороге…

– Опять заяц? – не глядя вперед, а все на нее, он натянул одной рукой вожжи, притормаживая.

– Старушка с пустыми ведрами на коромысле. – Клер знала это трудное русское слово, обозначавшее странного вида гнутую палку для переноски тяжестей.

Евграф Комаровский на ходу, когда они проносились мимо старухи, кланявшейся им в пояс, чертыхаясь, бросил ей целковый.

– Возвращаясь к господину из Сколкова, – произнес он. – Знаете, мадемуазель Клер, в картах есть такой финт – блеф.

– Я слышала от герра Гамбса, что вы играли в карты с самой императрицей Екатериной Второй.

– Она была великим игроком. Научила меня, юнца, как поднимать ставки.

И Клер поняла – та аудиенция с поцелуями царской нежной ручки на глазах всего двора не закончилась просто приглашением к обеду и карточной игрой в ломбер визави. Было и галантное продолжение, несмотря на все истерики официального фаворита графа Платона Зубова. Ну а потом мудрая пожилая императрица послала своего молодого любовника – лейб-гвардейца в Лондон, посмотреть белый свет.

Когда они уже подъезжали к Иславскому, Евграф Комаровский сменил тон.

– Мадемуазель Клер, я вас сейчас отвезу домой. На сегодня наши розыски и дознания закончены. Этот болван Байбак не успокоится. Поэтому надо решить наши дела с ним сегодня. А завтра мы снова с вами…

– Евграф Федоттчч! – Клер понимала – он прав. Шутливо пикируясь с ним, она гнала от себя острую душевную смуту, что завладела ею, едва прозвучало слово «сатисфакция».

Клер не могла отделаться от чувства, что они на пороге каких-то грозных и опасных событий, а это лишь прелюдия к ним.

– Что вы так встревожились? Да все в порядке, мадемуазель Клер. Я сейчас вас доставлю домой. Вы отдохнете, выпьете свой традиционный английский пятичасовой чай. Побеседуете с подругой. А завтра утром я буду ждать вас на нашем месте на аллее, и мы снова продолжим наше расследование.

– Гренни, я вас прошу… я вас умоляю! Будьте осторожны! – Клер уже не могла сдержать своих чувств. – Дуэль… вопрос чести – у вас, мужчин, такие правила. Но я боюсь за вас!

– Не надо бояться. Все будет хорошо. Просто прекрасно.

Они ехали уже по берегу пруда мимо развалин статуи Актеона. Клер понимала – он везет ее домой, он так решил. Дуэль – личное мужское дело, и она не может быть с ним рядом во время поединка, потому что он ей этого не позволит. Он оберегает ее, не желает причинить ей новые страдания.

Она снова вспомнила, как в Италии готовилась к похищению своей маленькой Аллегры из монастыря, как собиралась, одевалась в мужское платье, натягивала мужские панталоны и сапоги, садилась верхом на лошадь – никакого дамского седла и в помине не было, а за воротами дома ждали ее нанятые лихие итальянские бандиты, вооруженные до зубов. Да, она собиралась напасть на монастырь, куда Байрон отправил на учебу к монашкам ее маленькую дочь, она была готова на все, чтобы не отдать ее в руки клерикалов и ханжей. А на что она готова сейчас?

Она решила – пусть он отвезет ее в поместье, она не останется там. Переоденется в одежду слуги, возьмет на конюшне Юлии верховую лошадь и тайно вернется к павильону. Станет ждать в роще у развалин статуи. Когда он… Комаровский отправится на свою дуэль, она будет тайком следовать за ним. Она не оставит его одного там, где он может быть ранен тяжело. О том, что он может быть убит на дуэли, она думать себе запрещала.

Но планы ее были нарушены самым неожиданным образом. Из Охотничьего павильона на противоположном берегу пруда выскочил денщик Вольдемар и заорал, призывно махая руками:

– Ваше сиятельство! Мин херц! Мамзель Клер! Вы куда? Тут вас человек дожидается! Чиновника из Москвы стражники доставили по вашему приказу!

– Это, наверное, тот самый тип, который прислал стряпчему Петухову письмо, его помощник. Привезли его, наконец! – Евграф Комаровский моментально развернул экипаж к павильону. – Надо его расспросить скорее.

– Да, как можно скорее! – пылко согласилась Клер.

– Два часа вас ждет уже, – доложил им денщик Вольдемар, когда они подъехали. – Чаем я его напоил с дороги – устал он, они с раннего утра из Москвы добирались с почтой фельдъегерской. Четыре чашки выпил и варенье все съел. Стражников я отпустил. Он тихий господин. Говорил мне, что и сам к вам собирался, как об убийстве стряпчего узнал.

В павильоне за столом сидел полный лысый черноглазый мужчина лет сорока в пыльном дорожном платье с деловым кожаным саквояжем. На столе перед ним чайник и чашка, опрокинутая вверх дном на блюдце с недогрызенным куском сахара.

– Его сиятельство граф и госпожа Клер Клермонт прибыли, – словно дворецкий, объявил верный Вольдемар.

Чиновник встал и низко поклонился.

– Капустин Михаил Иванович, – представился он. – Поверенный в делах и многолетний помощник Луки Лукича Петухова по вопросам сношений с заграничными партнерами и юридическими конторами в Риге, Вене, Париже, Баден-Бадене, Варшаве, Милане и Флоренции, а также в Кадисе и Толедо.

– О, да вы со стряпчим европейские дела широко вели, – удивился Комаровский. – Прошу садиться, мсье Капустин. Чашку чая? Кофию?

– Благодарствую, уже напоен и накормлен вашим расторопным слугой. – Капустин снова поклонился и сел, когда Клер и Комаровский расположились за столом напротив него.

– Если не возражаете, мы будем говорить с вами по-французски, чтобы мадемуазель Клер нас поняла. Стряпчий Петухов здесь на покое в Иславском вел жизнь внешне очень скромную, – сказал Комаровский. – Я считал, что он обыкновенный чиновник. Правда, я видел у него в доме копию – прожект нового Уложения – кодекса, посланного ему на отзыв из кодификационной комиссии. И это натолкнуло меня на мысль, что деловые связи и возможности стряпчего были намного серьезнее. А авторитет его как судейского крайне высок. Он был жестоко убит несколько дней назад. Убили и его дочь-девицу, и кухарку.

– Я получил весть о злодействе из судебно-полицейских источников, – ответил Капустин, его французский был беглый, но с акцентом. – Я был потрясен… это такая утрата! Невосполнимая потеря в нашем профессиональном цехе. Но потом… сегодняшней ночью, перед тем как утром ко мне явился ваш конвой, я сторонним образом узнал, что убийца пойман. И даже убит сам при попытке нового нападения. И это не кто иной, как Гедимин Черветинский – сын давнего и уважаемого клиента стряпчего Антония Клементина Черветинского.

Евграф Комаровский глянул на скромнягу-чиновника в пыльном поношенном платье – ну ты и фрукт, брат, ну и осведомители у тебя…

– И если честно, я не особенно удивился, узнав имя убийцы Луки Лукича. – Чиновник Капустин нахмурился. – Дело в том, что мой уважаемый патрон знал две очень опасные, если не сказать убийственные тайны, которые могли угрожать его безопасности. Одну он хранил долгие годы и поделился ею со мной с полгода как. Вторая тайна стала его опасным секретом всего несколько дней назад.

Клер вся обратилась в слух. Они подходили к чему-то очень важному, возможно, самому главному во всем этом сложном и запутанном деле.

– Что за тайны? – спросил Евграф Комаровский.

– Они касались двух разных людей. Но обе были связаны с семейными делами. – Чиновник Капустин неожиданно вспотел. Он заметно нервничал.

– Я обнаружил в доме стряпчего ваше письмо, где вы сообщали ему о кончине в Баден-Бадене дальнего родственника Черветинских, некоего Черветинского-Рагайло, бывшего последнего кастеляна Польши.

– Он граф Священной Римской империи, как и вы, ваше сиятельство, титул был пожалован ему, как и вам, австрийским императором за заслуги перед Австро-Венгрией. Это был очень, очень богатый человек.

– Тайна стряпчего касается Черветинских? Она как-то связана с вашим письмом? – быстро спросил Комаровский.

– Она связана напрямую, – ответил Капустин. – Дело в том, что бывший кастелян Польши оставил своему наследнику огромное состояние. После его смерти обнаружилось завещание на имя Гедимина Черветинского, который объявляется кастеляном единственным законным наследником всего. Именно поэтому Гедимин и убил моего несчастного патрона.

– Я не понимаю вас. Как это могло стать причиной убийства? Объясните все подробно. – Комаровский глянул на Клер, которая тоже окончательно запуталась.

– О сведениях, которыми располагал мой патрон, я узнал всего полгода назад, он сам поделился со мной, вынужденно, – вздохнул Капустин. – Потому что через меня он получал сведения от наших партнеров из-за границы, через мои зарубежные связи. Но чтобы понять все, надо обратиться к событиям тридцатилетней давности. Мой патрон в те времена был поверенным в делах и личным секретарем Антония Черветинского, служившего в качестве дипломата Коллегии иностранных дел при ставке фельдмаршала Румянцева-Задунайского. Сам он уже по старости удалился в имение, но его армия в те времена стояла на Дунае, война с турками недавно завершилась, однако локальные военные действия продолжались. Род Черветинских – младшая ветвь рода Черветинских-Рагайло. При разделе Польши Антоний выбрал службу при русском дворе, а его двоюродный дядя, бывший кастелян, стал подданным Австрийской империи. Он был бездетным. В те времена по Европе гуляла оспа, и кастелян тяжко ею заболел, он был при смерти. И в тот момент он составил свое первое завещание, где отписывал все состояние Антонию Черветинскому с непременным условием – чтобы сын и наследник Антония на тот момент был жив и здоров, дабы польский славный род, разделенный империями, не угас и богатство не ушло на сторону. Но когда привезли копию завещания в фельдмаршальскую ставку Антонию, случилось непредвиденное – с ним в ставке на Дунае находилась его беременная жена и маленький трехлетний сын Павел. Они все тоже тяжело заболели в тот момент. Павел был при смерти, он и так появился на свет слабым, с врожденной кожной болезнью, а тут еще зараза… Супруга Антония скончалась, ребенок младший так и не родился, старший умирал – в таких обстоятельствах завещание кастеляна теряло силу. И тогда Антоний пошел на обман. Ему помогал мой патрон-стряпчий. В валашской деревне они нашли бедную турецкую семью и тайно, за деньги купили там ребенка. Мальчику было три года. Антоний решил выдать его за Павла в случае, если тот скончается. Они ведь были, по сути, на театре военных действий, далеко от дома, от всех европейских столиц. Антоний полагал, что его вельможный родич кастелян никогда не узнает о подмене. Но Павел выжил. Антоний все равно решил подстраховаться – дети ведь часто болеют и умирают, оставить приемыша себе. На кону было такое состояние! Он сначала спрятал ребенка с помощью стряпчего, отослал его из ставки, объявив в письме родственникам и друзьям, что его жена родила ему младшего сына, а сама скончалась при родах. Так и появился в их семье Гедимин.

– Гедимин не родной сын Антония Черветинского? И не младший брат Павла? – не выдержала Клер.

– Он маленький синеглазый турок. Мой патрон мне потом говорил, что только его редкая экзотическая красота, тонкость черт позволила все эти годы скрывать, что они с Павлом, по сути, ровесники.

– А Павел знал, что Гедимин не его брат? – осторожно спросил Комаровский.

– Долгие годы нет, потому что Антоний и мой патрон хранили свою тайну крепко. Потом он узнал, но это ничего не изменило в его отношении к Гедимину.

Евграф Комаровский встал, с грохотом отставив стул, потом снова сел.

– Но этой тайне тридцать лет! – воскликнул он. – Почему, по вашему мнению, Гедимину потребовалось убить стряпчего именно сейчас, когда…

Клер глянула на Комаровкого: нет, Гедимин не убивал стряпчего и остальных… он говорил мне чистую правду…

– Я ничего не понимаю, – признался Комаровский.

– Я сейчас вам все объясняю, ваше сиятельство, – невозмутимым тоном юриста ответил чиновник Капустин. – Первое завещание кастеляна просуществовало неизменным восемь лет. Затем Антоний по приказу кастеляна повез обоих мальчиков – и Павла, и Гедимина – в Вену: кастелян хотел лично посмотреть на продолжателей рода Черветинских-Рагайло. Кожная болезнь Павла привела его в ужас. А он ведь был старший сын. И кастелян составил новое завещание. На этот раз он отписывал все свое имущество после смерти уже не Антонию Черветинскому, а Гедимину, который его просто очаровал своей красотой. По завещанию номер два именно Гедимин – тайный приемыш, обманом выданный за сына Антония, – становился наследником огромных богатств. Вы понимаете теперь, к чему я клоню?

– Да, теперь я начинаю понимать, – ответил Евграф Комаровский. – Однако…

– Подождите, ваше сиятельство, история еще не закончена. Когда началась война с Бонапартом, как рассказывал мне мой патрон, кастелян затеял с Антонием активную переписку. Вы знаете, что Польша в той войне возлагала определенные надежды на Наполеона, мечтая, что он вернет ей независимость. Кастелян требовал у Антония, чтобы тот… вспомнил свои национальные корни, скажем прямо – он склонял его к предательству. Он настаивал, Антоний колебался, выжидал… В тот момент Павел сбежал на войну и покрыл себя славой в боях, будучи совсем юным. Его наградили, про Антония и всех Черветинских вспомнили Кутузов и сам государь. Антоний ответил своему родственнику категорическим отказом, он остался верен русскому престолу. А кастелян в гневе объявил, что все связи между ними отныне оборваны и что он уничтожил завещание. И с 1812 года Антоний Черветинский так и считал, что этот вопрос закрыт, завещания не существует, кастелян оставит свое богатство не младшей ветви, а отпишет все дальним родственникам Радзивиллам и Понятовским. Он горевал, но… считал, что все потеряно безвозвратно. Он начал активно устраивать судьбу своих детей, не делая в этом различия между родным сыном и приемным.

– Он сделал различия, когда отдал Гедимина Арсению Карсавину, не пожалев мальчика, – горько заметила Клер, обращаясь к Комаровскому.

Но проницательный Капустин тоже понял ее.

– Я знаю эту давнюю печальную историю с Карсавиным от моего патрона. Да, здесь жалость отсутствовала. Однако Антоний, дела которого после войны совершенно расстроились, активно подыскивал Гедимину богатую невесту и нашел такую в лице юной дочери гофмейстера Кошелева, полуиспанки, наследницы тоже приличного состояния, хотя с богатствами кастеляна оно не шло ни в какое сравнение. Их сговорили. Но год назад Гедимин вдруг объявил, что он хочет расторгнуть сговор и на дочке гофмейстера не женится. Мы с моим патроном в тот памятный вечер как раз приехали к ним в Успенское – с бумагами насчет этого брака. Опекуны девочки выдвигали ряд условий и назначали срок свадьбы. Антоний Черветинский и его сыновья спорили в кабинете – потом там остался с отцом Гедимин, пригласили стряпчего. Позже он мне сказал, что Гедимин был резок и груб с отцом, требовал расторгнуть помолвку, Антоний же в припадке ярости назвал его неблагодарной турецкой свиньей. В ярости он крикнул Гедимину, что он ему не родной сын. Это слышал и Павел… Потом они там в кабинете снова остались вместе, а мы со стряпчим решили уехать, потому что скандал все не утихал. Юридические вопросы в такой обстановке не решают, сами понимаете. А затем мы услышали крики… Антоний истошно вопил: «Темный! Темный здесь!» Крики доносились уже не из кабинета, а с лестницы. Когда мы со стряпчим прибежали, то увидели, что Антоний лежит внизу, он упал с лестницы, и рядом с ним Гедимин и Павел. Павел пытался его поднять, а Гедимин просто стоял и смотрел.

Клер слушала Капустина: все складывается, да… За исключением самого главного. Не Гедимин убил стряпчего и его семью. Хотя Капустин уверен в обратном.

– Вы увидели Антония уже на полу? – уточнил Евграф Комаровский.

– Возле ступеней лестницы, внизу. Он лежал и хрипел. Он сильно расшибся, но был жив. Я сразу понял – у него апоплексический удар. Мой тесть умер подобным образом. Но Антоний выжил, хотя ум его пострадал и дееспособность тоже. Весь следующий год мой патрон уже не вел дела лично с ним, а только с Павлом. А затем произошло то важное событие, о котором я написал патрону, узнав это от своих партнеров в Европе.

– О том, что престарелый кастелян скончался в Баден-Бадене?

– Совершенно верно, ваше сиятельство. Но пока мое письмо с вырезками из газет в подтверждение шло из Москвы, патрон сам прислал ко мне нарочного – он уже получил эти известия и очень важные сведения.

– Какие?

– У него был свой собственный источник в окружении кастеляна в Баден-Бадене, кто-то из слуг или приживалов, и тот проинформировал, что то второе завещание на самом деле не было уничтожено. Все эти годы оно так и хранилось в секрете – кастелян так ненавидел Радзивиллов и Понятовских, что не желал оставлять имущество им, своим вечным соперникам. Несмотря на политические распри, ссоры, угрозы все оборвать – связи остались, ведь узы рода очень сильны. По завещанию именно Гедимин получал все.

– А Павел? – снова спросил Евграф Комаровский. – Он знал, что его брат – пусть неродной – получает такие богатства?

– Нет. Потому что официальное уведомление о наследстве от душеприказчиков кастеляна было послано именно Гедимину, на его имя. А копию уведомления получил мой патрон, он сам мне этом написал. Он хранил ее у себя среди бумаг. И я хотел бы спросить ваше сиятельство – во время обыска в его доме вы нашли копию уведомления?

– Нет. Только ваше письмо.

– Вот и ответ на все ваши вопросы и сомнения. Уведомление пропало. Его мог забрать лишь один человек, имя которого там упоминалось: Гедимин. Посудите сами, разве он мог оставить в живых такого свидетеля, как стряпчий, знавший самую главную его тайну, которая внезапно стала стоить миллион золотом – то, что он никакой не Черветинский, а всего лишь приемный сын и не может ничего наследовать кастеляну даже по его завещанию, потому что там он именовался сыном Антония, кровным родственником и продолжателем славного рода. Да, эту тайну также знал и Павел. И меня в нее посвятили. Но Гедимин с детства любил и уважал брата, он бы никогда не поднял руку на него. Обо мне он, к счастью, не знал. А стряпчий… он был просто судейский чиновник… И там, в доме ночью, находились еще и живые свидетели – дочка и кухарка, которые видели Гедимина.

Они молчали. Клер хотела было сказать: «Гедимин не убивал их, он мне поклялся!» Но она промолчала.

Она смотрела в окно, которое было открыто. На ветке жасминового куста сидела маленькая красногрудая птичка. Малиновка. Глазками-бусинками она остро глядела на Клер, словно призывая к чему-то.

– Когда я только узнал о зверском убийстве стряпчего, я имел на подозрении совсем другого человека, – сказал внезапно чиновник Капустин. – Потому что именно от его действий все последние дни перед убийством я сам предостерегал Луку Лукича, призывая его к осторожности и осмотрительности. Гедимин же все эти годы рос на наших глазах именно как член семьи Черветинских… И он сам много страдал в детстве и юности. А вина за его страдания лежит не только на Карсавине, но и на Антонии… Но когда я услышал, что, кроме убийства стряпчего, его дочери Аглаи и кухарки, Гедимин нападал и насиловал женщин и даже собирался убить свою малолетнюю нареченную невесту, последние мои сомнения отпали. И я теперь считаю, что вы на правильном пути. Вы поймали виновного.

– Но сначала вы так не считали? – спросил Евграф Комаровский. – Это связано со второй тайной стряпчего, я вас правильно понял?

– Да.

Клер, слушая их, смотрела на красногрудую птичку в окне. Малиновка перескочила с ветки на ветку, потом перелетела на створку открытого окна. И вдруг…

Малиновка вспорхнула и взмыла в закатное небо.

Как тогда, у беседки…

Когда ее напугал Человек-зверь.

– Мы с мадемуазель Клер хотели бы услышать и другую тайну стряпчего, – объявил Евграф Комаровский.

– Но… это был секрет, так сказать, судейский, юридический, он касался дел очень личных. Это конфиденциальные сведения.

– Расследование продолжается. Я, как должностное официальное лицо, обязан знать всю информацию по делу. Даже сугубо конфиденциальную.

– Но вы же поймали убийцу! – воскликнул Капустин. – И это именно Гедимин Черветинский! Я же вам все рассказал, все объяснил. Какие теперь – после всего – могут быть сомнения в его виновности?

– Достаточные сомнения, – ответил Комаровский. – Полной ясности в деле у нас все еще нет. Поэтому я просил бы вас рассказать нам все без утайки. Вы сами начали этот разговор. Я не тянул из вас правду клещами. И не хотел бы этого делать.

Капустин молчал.

– Итак, в чем состоял второй секрет стряпчего? О чем шла речь? – настойчиво повторил Евграф Комаровский.

– О дьяволе…

– То есть? Не понял вас.

– О дьяволе и его сыне. – Капустин скользнул по ним взглядом. Лицо его приняло очень странное выражение. – Сам Лука Лукич именно так называл сей… юридический казус.

Пауза. Клер ощутила, что ей не хватает воздуха.

– Кого вы имеете в виду? – спросил Евграф Комаровский, хотя Клер видела по его лицу – он уже знает наперед, о ком пойдет речь.

– Князя Пьера Хрюнова.

– Который на самом деле сын Арсения Карсавина. Стряпчий считал его сыном дьявола? Он верил в рассказы о Темном?

– Он верил, – ответил Капустин. – Лука Лукич долгие годы вел судебные тяжбы, в которые впутывался Карсавин, и являлся его душеприказчиком. Это было еще до того, как он взял меня к себе помощником в делах, поэтому мне многое неизвестно. Но зато он знал своего патрона и барина. Поэтому он верил в то, что… зло порой живуче. Даже смерть бессильна перед ним. Но речь у нас сейчас не совсем о делах прошлого, а о событиях, которые стали известны всего полторы недели назад. Лука Лукич вел дела и князя Хрюнова. По сути, его как судейского профессионала «завещал» Хрюнову сам Карсавин, поэтому он долгие годы противостоял в суде попыткам семьи Хрюновых лишить Пьера титула, первородства и наследства по причине подозрений в его незаконном происхождении.

– Мы знаем об этом. – Комаровский глянул на Клер. – А в доме стряпчего я обнаружил одно очень любопытное письмо.

Клер заметила, как чиновник Капустин сразу напрягся.

– Ваше сиятельство, от кого было то письмо? – спросил он нервно.

– Стряпчему писал младший брат Пьера князь Ипполит, который сейчас, после смерти отца, выступает с обвинениями от лица семьи. Он предлагал стряпчему сделку за деньги – тот в суде фактически переходит на сторону княжеской семьи, предавая интересы Пьера, свидетельствует в пользу обвинений – мол, ему известно, что Пьер – бастард, незаконный сын князя, но родной сын Арсения Карсавина. А ему за это лжесвидетельство княжеская семья выплачивает крупное вознаграждение.

– Мы еще решили, что за подобное письмо Пьер вполне мог убить стряпчего, а его семью убрать как свидетелей, – не выдержала Клер. – Если бы он только узнал, что за его спиной стряпчий ведет такую переписку с его врагом – братом, то…

– Боже мой, вы ничего не понимаете, мадемуазель! – воскликнул Капустин и вскочил со стула. – Вы иностранка! Где вам понять все перипетии нашей русской жизни! Вы не можете оценить всей сложности, всей тонкости сего опасного и убийственного парадокса! Да князь Пьер Хрюнов все бы отдал за то, чтобы мой патрон Лука Лукич свидетельствовал о том, о чем просил его князь Ипполит в письме! Он бы сам заплатил стряпчему в три, в пять раз больше, если бы тот привел весомые, неоспоримые доказательства того, что он сын Темного! Он бы отдал все свое имущество, земли, деньги, только чтобы его считали истинным родным сыном этого дьявола во плоти! Только мой патрон никогда бы не пошел на такое. Он никогда бы этого не сделал!

Они изумленно смотрели на взволнованного чиновника. Он сильно вспотел. А они и правда окончательно запутались.

– Соблаговолите объяснить нам, что вы под всем этим подразумеваете? – спросил Евграф Комаровский.

– Тяжба длится с переменным успехом тринадцать лет после смерти Карсавина. Пьер Хрюнов публично отрицает обвинения в незаконном происхождении. Но все эти годы он поступал так только под нажимом моего патрона. Это маска, которую он носит на публике. Лука Лукич Петухов поклялся выиграть тяжбу чего бы ему ни стоило. Долг профессиональной чести! Дошло ведь до того, что он последние годы вел дело практически бесплатно. Тяжба вошла уже в судейские анналы, как прецедент недоказуемой неопределенности. Но мой патрон никогда бы с таким вердиктом не согласился. Он отлично знал, что Пьер Хрюнов гордится молвой о том, что он сын Темного. Это предмет его внутреннего личного тщеславия – он хочет, жаждет быть сыном Темного, сыном дьявола. Чтобы все его таковым и считали. Он желает внушать страх и ужас, как Темный. Он в этом вопросе безумен так же, как его идол Арсений Карсавин, которого он обожал как отца при жизни и боготворит сейчас. Но все дело в том, что он никакой не сын Карсавина.

– Не сын? – озадаченно спросил Комаровский. – Но нам другие свидетели говорили, что он родной…

– Нет. Он мечтал быть его сыном всегда, всю жизнь. Но он не сын Темного. Он сын князя Хрюнова, и он князь Хрюнов по крови и плоти своей. И после тринадцати лет неопределенности в этом вопросе неделю назад мой патрон все же своего добился – он нашел тому неопровержимые доказательства. Он нашел таких свидетелей и улики, которым поверит любой суд.

Капустин вытер лоб платком и продолжил:

– В суде обсуждались приватные интимные вопросы – когда был зачат Пьер. Его матушка умерла, но когда она была жива, ревнивый супруг-князь, ныне тоже покойный, высчитал все вплоть до дня зачатия. Правда, княгиня настаивала, что в ту ночь с ней был именно супруг. Однако обвинения князя строились на том, что в те дни Арсений Карсавин находился в своем имении в Горках и они днем тайно встречались как любовники и вступили в интимную связь. Все это были слова, голословные утверждения, а ныне все участники той семейной драмы – покойники. Мой патрон Лука Лукич разыскал в Риге дряхлого старика, в прошлом врача-уролога, который в те времена запатентовал новый метод лечения сифилиса, крайне болезненный и опасный. Он набирал добровольцев-больных – многие умирали, испробовав его снадобья, это был по сути яд… Но некоторые полностью излечились. Впоследствии лекаря признали виновным в смерти пациентов и засадили в тюрьму на долгие годы. И вот недавно он по старости вышел на свободу. Лука Лукич просил меня навести о нем в Риге через моих деловых партнеров справки, отыскать его адрес. Выяснилось, что в те самые дни, и конкретно в день зачатия князя Пьера, Арсений Карсавин был вовсе не в Горках, он за месяц до того отбыл в Ригу, списавшись с тем эскулапом, и дал добровольное согласие на опасное лечение. Он лежал в лазарете, организованном лекарем на хуторе недалеко от Риги. Больше того, лекарь его ежечасно, день и ночь, наблюдал как подопытного больного и вел подробнейший дневник о его физическом состоянии. Снадобье не помогало Карсавину. Ему становилось все хуже. И затем они прервали это варварство… Но осталось документальное подтверждение того, что в те дни Карсавин не мог быть физически в двух местах – в Риге и в Горках. Лука Лукич планировал вызвать лекаря вместе с его записями в суд при новом разбирательстве, которое было назначено на конец августа. Он заплатил лекарю денег – вознаграждение. А лекарь нашел своего слугу – тоже уже старика, который в те времена ухаживал на хуторе за Арсением Карсавиным. Этими сведениями стряпчий тайно поделился только со мной, потому что именно на меня он возложил ответственность за переезд свидетелей из Риги. Он объявил об этом и князю Хрюнову – как о своей большой юридической победе и скором конце тяжбы. Когда князь Хрюнов все это узнал, он изменился в лице. Он запретил моему патрону предъявлять это решающее доказательство. Мне об этом сообщил Лука Лукич в письме за три дня до своей гибели. Он написал, что Хрюнов потерял над собой контроль – когда стряпчий стал отказываться и призывал его образумиться, он схватил его за горло и начал душить. При этом Петр Хрюнов кричал, что он сын Карсавина и никто не посмеет отнять у него обожаемого отца. Никакой суд, никакой вердикт. Затем он вроде как взял себя в руки. Отпустил моего патрона. Но вид его был страшен – Лука Лукич мне написал в письме, он в тот миг не на шутку испугался. Перед ним словно предстал другой человек… Которого он и вообразить себе не мог в облике Пьера Хрюнова… Очень страшный человек.

– Другой человек? – тихо переспросила Клер. – А что еще стряпчий о нем написал?

– То, что он испугался так, что у него затряслись колени. Он не стал в тот момент спорить и настаивать. Ему просто хотелось убраться с Николиной Горы. Он попросил князя хорошенько подумать и все взвесить, поскольку время у них еще есть до начала суда. Сказал, что отступать нельзя. Хрюнов ему ничего на это не ответил. И его молчание… обычно он так болтлив, так словоохотлив… снова вселило в моего патрона великую тревогу.

Чиновник Капустин помолчал.

– Я в ответном письме призвал патрона к осторожности. Предположил, что психическое состояние князя Хрюнова, когда вопрос касается отцовства Карсавина, возможно, представляет опасность. Что ожидать от человека, которого с ранней юности взрослый развратник приучил удовлетворять свою похоть самым постыдным и греховным способом библейского Онана, глядя на чужие страдания под ударами плетью и подставляя собственную спину под кнут? Мне об этом Лука Лукич сам рассказывал. Может такой человек остаться нормальным? Я сомневаюсь. И даже больше скажу – как только я узнал об убийстве моего патрона и его семьи, первая мысль моя, первое подозрение было о князе Хрюнове – это он убил Луку Лукича и его семью. Он хотел таким способом помешать ему огласить в суде свое решающее доказательство о том, что князь вовсе не сын Темного. Потому как это были новости самых последних дней, а тайны семьи Черветинских, они все же касались прошлого и… если сравнивать их обоих, то Гедимин – несчастное, искалеченное Карсавиным создание. А Хрюнов – он тоже покалечен психически, но Петр – законченный убежденный мерзавец, безжалостный к чужим страданиям. Правда, потом, когда я узнал, что это Гедимин нападал на женщин, я изменил свое мнение о личности убийцы.

Они все молчали. Сведения были столь важны и весомы, что все теперь выглядело словно в ином свете.

Евграф Комаровский поднялся. Взял со стола перо и лист бумаги.

– Мсье Капустин, я просил бы вас задержаться на несколько дней в Одинцовском уезде. Сейчас уже скоро вечер, надо устроить вас на ночлег. Идите по берегу пруда до аллеи к барскому дому – я напишу записку управляющему Гамбсу, он наверняка вернулся из фармации. Он вас устроит с комфортом – отвезет на постоялый двор в гостиницу, оплату и полный пансион, стол, все расходы, я беру на себя. – Комаровский, наклонившись, быстро написал записку.

– Что вы, что вы, ваше сиятельство! Так любезно с вашей стороны. Конечно задержусь. О чем речь? Рад был вам услужить и помочь!

Комаровский вручил ему записку, а появившийся с кухни Вольдемар показал, как берегом пруда дойти до аллеи и дома.

– Мы должны немедленно поехать к Хрюнову, – выпалила взволнованно Клер. – Эта его фраза о другом человеке… Евграф Федоттчч, я не могу этого объяснить словами, но я чувствую, что мы… что мы нашли с вами убийцу стряпчего и Аглаи! Я понимаю эту фразу о другом, как никто… И пусть в реальности он не сын Темного, но по духу он и есть то его земное воплощение, о котором все здесь только и говорят!

Евграф Комаровский выслушал ее, затем приказал Вольдемару:

– Седлай свою клячу и пулей в присутствие в Одинцово. Пусть пришлют на Николину Гору отряд стражников для обыска княжеского поместья. А мы с мадемуазель Клер сейчас прямо туда. Сын Темного Хрюнов или нет, но правду об убийстве стряпчего… о его гнусной кровавой инсценировке я от него получу еще до захода солнца.

Они вышли с Клер на улицу.

Но внезапно…

Из-за кустов со стороны проезжей дороги послышался стук колес, шум, и к Охотничьему павильону подкатило старое рассохшееся ландо.

В нем сидел Хасбулат Байбак-Ачкасов, одетый на этот раз в модный синий повседневный фрак, панталоны, пестрый жилет и кружевное жабо. Рядом с ним в своем кудлатом пудреном парике и платье с фижмами восседала верная служанка Плакса. На плечи она набросила свалявшуюся белую кавказскую бурку.

Байбак-Ачкасов выскочил из ландо.

– Я к тебе, граф. И вот по какому делу! – крикнул он петушиным фальцетом.

Клер увидела под мышкой у него ящик с дуэльными пистолетами.

На бледном лице Байбака-Ачкасова были налеплены аж три мушки. Что на языке причудливого века минувшего означало: берегись! Я страшен в гневе!

Евграф Комаровский едва не плюнул с досады. Как не вовремя!

– Я к твоим услугам завтра. Утром на рассвете, – объявил Евграф Комаровский.

– Ты сказал в любое время, граф. Я и часа ждать более не могу! Сегодня! К барьеру! Стреляться! У нас на Кавказе традиция хоронить врагов до заката солнца. – Хасбулат Байбак-Ачкасов глянул на Клер соколом и расправил свои узкие плечи. – А ты что, уже на попятный, граф?

– У меня срочное важное дело. А завтра утром мы вернем с тобой часть замечательных традиций. Я имею в виду сатисфакцию.

– Три года назад ты тоже кормил свет подобными отговорками, когда тебя вызвал тот господин… запамятовал его имя. – Байбак-Ачкасов усмехнулся. – Все ждали вашей дуэли, но она так и не случилась. Говорят, тебе приказал отступиться сам покойный государь. Но кто поверил тому анекдоту? Над тобой потешались в свете, граф Комаровский. Ты стал всеобщим посмешищем. Ты желаешь, чтобы я рассказал всем, что ты снова увильнул от сатисфакции?

– Можешь врать что хочешь. Я сказал – завтра. Сейчас мы с мадемуазель должны срочно уехать по неотложному делу.

– По делу? – Байбак-Ачкасов усмехнулся капризным ртом, мушки на его лице зашевелились, отлепляясь от вспотевшей кожи. – С мадемуазель Клер? На ночь глядя?

– Пойдем, – сразу сказал ему Евграф Комаровский. – ежели тебе так не терпится умереть. Туда, на тот берег пруда, пока еще светло. Вольдемар, уведи мадемуазель Клер в павильон, – обернулся он к денщику. – И принеси мои пистолеты.

– Я привез свои пистолеты. – Байбак-Ачкасов показал ему инкрустированный слоновой костью ящик. – Ты сказал граф, выбор за мной. Я доверяю только своему оружию.

– Как пожелаешь. Идем. – Евграф Комаровский первый зашагал по берегу пруда к развалинам статуи.

Байбак-Ачкасов не поспевал за ним. Старая Плакса осталась возле Клер и Вольдемара. Тот сначала было попытался увести Клер в павильон, но, заметив ее взгляд, сразу отступил. Старуха внимательно наблюдала, как противники шествуют к месту дуэли.

Клер ощутила, как всю ее опять сковал внезапный ледяной холод, обернувшийся сразу горячим жаром. А затем пришла дрожь. В панике она смотрела, как они идут к развалинам статуи Актеона на фоне закатного стремительно темнеющего неба. Багровая полоска на горизонте… Солнце умирало… Клер ощутила, что не вынесет, если… о, если только он… Она не чувствовал так себя, даже когда получила известие о смерти Байрона в Миссолонгах…

– Бог милостив, авось и на этот раз обойдется, – словно прочтя все по ее испуганному лицу, обратился к ней Вольдемар. Он был важен и серьезен и сразу перешел на немецкий. – Сколько уж было дуэлей у мин херца! С младых годов все дрался. И на шпагах, и на саблях, и стрелялся. Только не подумайте – другие вертопрахи все из-за амуров, а он из-за политики! Когда еще был флигель-адъютантом Великого князя Константина, и потом когда генерал-адъютантом государя… За честь царскую вступался. Им же нельзя самим. А про ту сатисфакцию врет этот басурманин! Мин херц и царя бы не послушал, когда тот ему Петропавловкой грозил за дуэль, встал бы к барьеру под пули. Только царь-то перед самой дуэлью к графу тайком сам домой приехал, плакал, выпимши он был, жаловался – а если что, не дай бог с тобой, Евграф, друг мой верный, как я один? Я, мол, стар и болен, не ровен час… На кого государство мне оставить? Преемника нет, все как волки друг другу… Мин херц только тогда отступился, пожалел государя. И натерпелся такого потом – все его как медведя травили, насмехались. Ну а сейчас-то… бог милостив, мамзель! Я вот помолюсь в кустах втихаря, чтобы мин херц не видел. Хотя пуля-то она дура… Ох, горе-злосчастье!

А на том берегу дуэлянты встали друг напротив друга. Байбак-Ачкасов открыл ящик с пистолетами и взял один, а второй протянул Комаровскому. Тот забрал пистолет.

– Он заряжен, – объявил Байбак-Ачкасов. – Можешь быть в том уверен, граф. Я сам заряжал оба.

Комаровский не стал проверять пистолет.

– Где же твои секунданты? – спросил он.

– Не нашел никого. Хотел Павла Черветинского взять секундантом, так ему не до меня, он своих мертвецов еще не похоронил – брата с отцом. Прислал отказ на мою записку. У тебя тоже нет секундантов, граф. Вот служили оба мы с тобой царю и престолу верой и правдой, а друзей не завели на службе царской. – Байбак-Ачкасов дунул залихватски в дуло пистолета своего. – Начнем?

Они медленно расходились в разные стороны, отсчитывая шаги.

Клер смотрела, как они встают, поворачиваясь лицом друг к другу. Два силуэта на фоне неба, где багровела узкая полоска горизонта и воцарялась тьма.

Выстрел! Выстрел! Они прозвучали почти одновременно.

Байбак-Ачкасов тщательно прицелился – пуля срезала ветку с кустов в паре дюймов от головы Комаровского. А Комаровский, подняв руку с пистолетом, выстрелил в воздух.

– Не сметь меня унижать своим благородством! – взвизгнул Байбак-Ачкасов. – Значит, и в этом я не ровня тебе, граф?

– Мин херц в туз с семи саженей попадает, – шепнул испуганной Клер Вольдемар. – А на дуэлях с дураками этими, петухами, он когда в воздух палит, ну а если в гневе – в ногу целит всегда или в руку, чтоб ранить легко. Убил-то немногих, слава богу! А этот басурманин прямо в голову ему метит!

Кто-то сзади дернул Клер за юбку ее желтого платья. Она оглянулась – старая Плакса, про которую они забыли. Легкая чадра ее была откинута на плечо, парик сидел на голове, как шапка, сморщенный рот, лишенный языка, растягивался в ухмылке. Она шипела злобно, торжествующе, что-то сжимая в стиснутом кулаке. А потом резко открыла кулак и…

Клер увидела на ее смуглой ладони флакон венецианского стекла с выгравированным на нем черепом и костями. Яд!

Плакса ткнула флаконом в сторону дуэлянтов, потом жестами показала, как заряжают пистолет, и чиркнула по своей щеке острым ногтем, потрясая флаконом и торжествующе хохоча.

Клер все поняла. Пули в пистолете ее господина были отравлены! Даже легкая рана, царапина грозила смертью. Вольдемар таращился на немую старуху-отравительницу. Наконец и до него дошло.

– Ах ты, гнилая колода! – взревел он и бросился на Плаксу.

Но та увернулась, подхватила свои фижмы, юбки и резво для своих лет бросилась по берегу пруда к дуэлянтам, ухая, как сова, и хохоча, словно гиена. Клер пронзительно закричала:

– У него пули отравлены!!!

Ее крик прозвучал вместе с выстрелом Байбака-Ачкасова, он целил в живот Комаровскому, но от вопля Клер его рука дрогнула, и… он промахнулся!

Евграф Комаровский поднял свой пистолет. Он смотрел на противника.

– Убейте его, мин херц! – кричал Вольдемар. – Гады, они пули в своем пистолете отравили!

Комаровский медлил, он держал Байбака-Ачкасова на прицеле. Тот выпрямился, потом сник, сделал шаг назад. У него было такое лицо, словно он вот-вот повернется спиной и… Но последним титаническим усилием гордости он остался стоять под дулом пистолета.

Все дальнейшее случилось одновременно – Комаровский резко вздернул руку вверх, снова выстрелив в воздух. А Байбак-Ачкасов как подкошенный рухнул в траву.

Клер и Вольдемар бросились к нему. Подошел и Комаровский, пистолет он швырнул на землю.

Байбак-Ачкасов лежал на спине, широко разбросав руки и ноги. Над ним было огромное, бесконечное небо… Сквозь закатные тучи глядел на него сурово почти легендарный предок Хоттаб ибн Абдурахман, которого в аулах у горы Тембуломсты все называли просто – старик Хоттабыч. Затем видение сменило личину и обернулось Государем-Самодержцем, и Байбак-Ачкасов с сердечным трепетом ощутил, как взор его застилают слезы благоговения:

– Ваше величество… Великий Человек… Сир… Август Октавианыч!! Возьмите меня обратно, – прошептал он. – Я вам еще пригожусь!

Но величество не произнесло крылатой исторической фразы: Вот прекрасная смерть! Или еще более великой и сладкой для слуха: Да, мой верный слуга, я беру тебя назад ко двору! Личина снова сменилась. На Байбака-Ачкасова глядел денщик Вольдемар.

– Не ранен он! В обморок шлепнулся со страха! – громко объявил он. А потом вылил на Байбака-Ачкасова из пригорошни зачерпнутой в пруду воды, полной ряски. – Сейчас очнется. Ишь ты, двором грезит! Был бы я царь, – Вольдемар усмехнулся, выдержал актерскую паузу. – Нет, голубчик, я бы тебя такого назад нипочем не взял.

Верная Плакса утопила пузырь с ядом в пруду и вернулась к своему господину – чтобы быть с ним рядом до скончания времен.

Поместье Николина Гора встретило их темными окнами барского дома – всю дорогу Евграф Комаровский гнал лошадь галопом, но когда они добрались туда в ночи, окутавшей поля, леса, луга, рощи и пыльные сельские дороги, стало ясно, что Его Темная Светлость не стала их дожидаться. Лакеи Хрюнова, которых Комаровский тряс как груши, бормотали, что барин вдруг собрался и «незнамо куда» уехал один, никому из слуг ничего не сказав.

На Николину Гору должны были прибыть стражники, за которыми отрядили денщика Вольдемара, однако Комаровский решил их не дожидаться. Он снова усадил Клер в экипаж.

– Хрюнов мог удариться в бега, – заявил он. – Однако есть одно место, которое он просто не может не посетить, перед тем как уберется отсюда, скроется, уедет за границу. Знаете, что это за место, мадемуазель Клер?

– Часовня. Храм Темного, которого он жаждет называть своим отцом так сильно, что готов за это убить. – Клер смотрела в ночь. – Значит, мы туда сейчас?

– Может, нам повезет, и мы еще застанем его у гроба с чертовой мумией. Хотя времени с дуэлью потеряно много!

– Как я рада, что вы не убили его, Гренни. А могли бы… У вас доброе, великодушное сердце.

– Нет, я безжалостный сатрап. – Евграф Комаровский снова пустил лошадь в галоп, погоняя ее. – Я бы нашего Мармота из Сколкова сейчас здесь прикончил за то, что из-за него мы упустили убийцу.

На перекрестке среди полей он повернул экипаж в сторону заброшенного кладбища, а не в сторону Иславского. Луна вышла из-за туч – поднялся ветер, закружил, завертел пыль столбом на перекрестке. Лунный свет сочился сквозь густую листву, когда они въехали в рощу, плодя колдовские мрачные тени, что казались очень темными и живыми. Они мчались, только стволы мелькали, экипаж подпрыгивал на колдобинах, Клер прижалась к Комаровскому – она пыталась представить себе, как они доберутся до часовни и… Что ждет их там?

Как вдруг…

Раздался глухой удар – что-то треснуло в лесу. В ночное небо с воплями взмыли разбуженные галки. Треща, скрипя, выдирая из земли и мха корни, поперек дороги рухнуло большое дерево, перекрыв путь. Лошадь на полном скаку резко остановилась, храпя, дико ржа, она рвалась из оглобель, а экипаж, повредив упряжь и сломав одно колесо, встал боком, балансируя на втором колесе. Клер и Комаровского силой тяжести отбросило в угол сиденья, Комаровский рванулся, пытаясь выровнять повозку, но в этот миг…

Из чащи в лунном свете на поваленное дерево выпрыгнула темная фигура, которая могла привидеться только в кошмарах – человеческое тело венчала голова оленя с огромными ветвистыми рогами. В нос ударила резкая мускусная вонь.

Клер смотрела на Человека-зверя Актеона и не верила своим глазам. Ужас лишил ее даже возможности закричать.

Лошадь, тоже обезумев от страха, порвала узду, взвилась на дыбы свечой, дернула накренившийся экипаж с такой силой, что он завалился набок, придавливая Евграфа Комаровского к земле. Клер выбросило на дорогу. Ее почти оглушил конский визг – Человек-зверь ударил несчастную лошадь суковатой дубиной, переламывая ее хребет, и она рухнула на экипаж и на Комаровского, который могучим усилием уже приподнял его обеими руками над собой, пытаясь выбраться и встать на ноги.

Человек-зверь с оленьей рогатой головой одним прыжком преодолел расстояние до экипажа и Клер. Последнее, что она увидела, было, как он нанес удар дубиной по крутящемуся колесу, что защищало от него поверженного наземь Комаровского, сокрушая спицы и толстый обод в щепы. А затем он ударил Клер ногой в грудь с такой силой, что она потеряла сознание.

Когда она очнулась, то луны… той жестокой, холодной, ясной, что плыла над ними в облаках, уже не было перед ее взором. Но свет брезжил.

Хватая ртом воздух, как рыба, выброшенная на берег, ощущая острую боль в груди, она видела этот тусклый оранжевый свет…

Треск фитиля…

Клер скосила глаза – свечи.

Она лежала на каменных плитах, на плотной шуршащей подстилке из мертвых насекомых. Свечи лепились к краям каменного саркофага. Он был открыт – тяжелая гранитная крышка его стояла прислоненной к боку.

Клер с усилием повернула голову. И увидела статую, тоже освещенную свечами. На лице Актеона-Темного мерцали блики – снова все та же игра: свет, тень, свет, тень, тень… мрак…

У подножия статуи на полу лежал Евграф Комаровский. Его буквально растянули, привязав за руки к колоннам возле ниши, где стояла статуя, а за ноги к вделанным в пол ржавым железным кольцам. В их прошлое посещение часовни Клер тех колец не видела, их скрывал жуткий ковер из дохлых жуков и ос, но сейчас кто-то очистил пол перед статуей.

– Клер…

Евграф Комаровский, весь окровавленный, с разбитой головой, чуть приподнялся, натягивая свои путы, пробуя их на разрыв. Но они были крепкими – сыромятные ремни вожжей, обмотанные вокруг колонн, и толстые веревки, что удерживали его ноги.

– Клер… вы живы?! – Комаровский все пытался вырваться.

– Она жива. Она тебя переживет, граф. Я убью тебя на ее глазах. А потом перережу ей горло и повешу за волосы на его статуе. Как жертву.

Из темного неосвещенного угла часовни выступил закутанный в плащ Человек-зверь. Морда оленя… ветвистые серые рога. Выдолбленная изнутри голова-чучело… Похожие, обугленные, они видели в сгоревшем доме в Горках, но эту огонь не тронул. И глаз янтарного стекла, некогда так поразивших и напугавших маленького сына белошвейки в зимнем лесу, тоже не было. Вместо них черные провалы.

– Иди сюда, Хрюнов. Повернись ко мне, сволочь! – Евграф Комаровский что есть сил снова рванулся в своих путах. – Я с тобой еще не закончил!

– Скоро закончишь, граф. Недолго уже осталось.

Голос, звучавший из оленьей головы-маски, был глухим и хриплым. Клер слушала его – мало общего с голосом Пьера Хрюнова… Как и тогда, когда вдруг так внезапно изменился голос, тембр, тон Гедимина…

Словно другой человек говорит…

Некто другой, воцарившийся в чужом теле, потому что собственное уже тлен, мумия, кости, обтянутые сухой кожей…

– Но сначала я закончу с ним, – ответил Пьер Хрюнов голосом, который был не его, а чужой. – Надо, чтобы и он все это увидел. И насладился напоследок редким зрелищем. А потом все это узрят и другие.

Он осторожно наклонился в своей голове-маске над каменным саркофагом, стараясь не задеть ветвистыми рогами толстые восковые свечи на его краях. Опустил в гроб, в кучу червей, руки – как тогда, когда оплакивал и защищал того, кто никогда не был его родным отцом, – бережно извлекая то, что там покоилось.

Клер увидела, как над краем гроба медленно восстает, являет себя миру изувеченный безглазый череп, обтянутый сморщенной нетленной кожей с остатками волос на макушке…

Оскаленные черные зубы…

Сухая крючковатая кисть, похожая на звериную лапу в истлевшем бархате камзола и кружевных манжет.

Темный, запрокидывая полуотрубленную голову свою, медленно восставал из гроба, понуждаемый к вынужденному воскрешению Пьером Хрюновым.

От ужаса Клер резко отпрянула назад.

Они пристально глядели сейчас прямо на нее – оленья маска с черными провалами глазниц и мумия с такими же черными слепыми мертвыми глазами.

Рука Клер, которой она опиралась в пол, утопая по самую кисть в подстилке из дохлых насекомых, внезапно наткнулась на что-то…

Человеческая нога в башмаке с пряжкой…

Клер медленно обернулась.

За ее спиной среди дохлых насекомых валялся мертвец.

Это был Пьер Хрюнов.

Правый глаз его выбит пулей. На толстом одутловатом лице засыхали потеки крови.

Клер пронзительно закричала.

– Alies et idem. Так здесь написано по-латыни на его могиле. Всегда Разный. Но Неизменный, – произнес тот, чей голос был так не похож на голос Пьера Хрюнова.

Человек-зверь воздел руки и потянул свою оленью маску с рогами прочь.

Перед ними стоял Павел Черветинский.

Он швырнул выдолбленную оленью голову к ногам Клер.

– Ты?! – Евграф Комаровский тщетно пытался хоть немного приподняться, но путы не позволяли ему.

– Я. – Павел Черветинский эффектным жестом откинул светлые вспотевшее волосы со лба. Псориазовые пятна на его лбу и висках багровели в свете свечей. – Ну и лица у вас сейчас. А вы, верно, решили оба, что в Петрушу Хрюнова Темный вселился, напялил его шкуру на себя. – Он захохотал. – Пьер-Петрушка нам еще пригодится. Это ведь не я, это ты его убила, красотка, – он повернулся к потрясенной Клер, поддел ногой в куче дохлых жуков пистолет, подбрасывая его прямо к ней.

Она из последних сил рванулась и схватила оружие, навела на убийцу. Нажала курок, но… пистолет дал осечку.

– Нет, как с беднягой Гедимином, у тебя со мной не выйдет. – Павел Черветинский приблизился к ней почти вплотную. – Ну давай, стреляй, красавица. Попробуй еще раз. Убей меня.

Клер опустила пистолет. Она поняла – конечно, он незаряжен.

– Последняя пуля, что была в пистолете, сейчас в мозгах Хрюнова. И когда утром все обнаружится, люди решат, что это ты его убила, Клер. Насчет жертвы, повешенной на статуе, я пошутил. – Павел Черветинский смотрел на нее сверху вниз. – Когда утром всех вас здесь найдут, то молва опишет происшедшее так, как я задумал инсценировать. Что в Пьера Хрюнова, посетившего сие место в час ночной глухой, вселился сам Темный. Он в его шкуре кроваво расправился с графом Комаровским, зверски убил это глупое создание. – Он наклонился и за ноги выволок из-за саркофага еще один обезглавленный труп. – А тебя, англичанка, хотел сделать своей навеки. Да, я все же перережу тебе горло – здесь, на полу. И уложу Хрюнова на тебя – будет выглядеть так, что он пытался насиловать тебя, умиравшую, а ты, испуская дух, выстрелила в него в упор из его пистолета. Я вложу его тебе потом в руку, красотка.

Клер смотрела на обезглавленное тело – только по платью она узнала в мертвеце чиновника Капустина.

– Подонок, мразь, развяжи меня! Сразись со мной как мужчина, урод прокаженный! – Евграф Комаровский все пытался вырваться.

Павел Черветинский ударил ногой по руке Клер, выбивая пистолет. А затем новым ударом в бок опрокинул ее, она застонала от боли.

– За каждое твое оскорбление или упоминание моей кожной болезни ответит англичанка, – объявил он. – Так я сразу приучу тебя к вежливости, граф.

– Не трогай ее! Тебе же я нужен. Так бери меня. – Комаровский смотрел на него.

– Возьму, возьму. – Павел Черветинский сделал жест, перебирая пальцами открытой ладони, словно приветствовал его. – С момента твоего появления здесь, граф, я очень внимательно присматривал за тобой. Это как на войне – выслеживаешь врага перед решительной схваткой.

– Чем от тебя так воняет? – спросил Комаровский.

– Военный трюк – волчья желчь. В партизанском отряде мы ею натирались, устраивали засаду в лесу на дороге для французских обозов и отрядов кавалерии – мы пешие, они конные, но лошади их сходили с ума, почуяв в нас волков, и сбрасывали верховых. Твоя лошадь тоже испугалась в лесу. Я когда услышал, что сказал тебе этот чиновничий прихвостень Капустин… Да, я был у павильона и слышал все через окно, я же говорю, я почти все время следил за тобой, Евграф, тайно находился рядом… Я знал, что ты ринешься к Хрюнову в поместье. Но я должен был разобраться с чиновником, потом с Пьером, все подготовить здесь в часовне, я был обязан все успеть одновременно в короткий срок. Это опять же как на войне – когда обстоятельства диктуют план и действуешь полным экспромтом. На мое счастье принесло Байбака-Ачкасова – он еще днем звал меня в секунданты запиской, я отговорился, но написал, чтобы он не мешкал, не откладывал до завтра, долг чести ж! Я его, что называется, завел. Пока вы стрелялись, я успел догнать Капустина у пруда в роще, взял его в плен, затем поехал, не мешкая, на Николину Гору – бросил в окно Хрюнова камень с запиской, вызвал его к часовне. Написал, что при разборе бумаг отца обнаружил важные письма его батюшки Темного, он клюнул на наживку… Его я сразу застрелил. А вот с Капустиным мы еще немного побеседовали, я отрубал ему пальцы, и он мне выложил все, все… И я приготовился к дальнейшему. Единственное, что меня беспокоило, – где устроить тебе засаду, граф? Ты от Хрюнова мог отправиться назад в Иславское, там ведь две дороги. Но мы с тобой оба военные, Евграф, а значит, мыслим примерно одинаково – я решил, что ты непременно решишь проверить часовню в своих розысках Пьера Хрюнова. И я не ошибся. Я устроил засаду в правильном месте. Ты попался в мою западню вместе со своей английской зазнобой.

– Зачем тебе все это надо? Я не понимаю до сих пор. – Евграф Комаровский чуть приподнялся. – Или скажешь, и в тебя вселился Темный и заставил так поступать?

– Эта дохлая образина? – Павел Черветинский кивнул на мумию, наполовину вытащенную из гроба. – Не смеши меня, Евграф. Я не верю ни в духов, ни в бесов, ни в античных богов. Ими просто удобно манипулировать, вселяя в легковерный и темный народ наш ужас и трепет. Это ведь я убил его там, у статуи в парке… Я, а не Гедимин, мой брат…

– Он не твой брат.

– Я считал его братом тридцать лет. – Павел Черветинский вздохнул. – Мы были с ним как одно целое, мы вместе росли. Когда я сбежал из дома на войну с французом, а отец запер его, мы тайком через слуг передавали друг другу вести – письма… Я не лгал тебе в наш тот разговор, граф. Я хотел, я пытался его спасти, но шла война, я не мог… А потом в мае он прислал мне отчаянное письмо о том, что Карсавин забрал его в дом в Горки, что отец фактически продал его Темному на забаву. Я сразу написал лакеям Карсавина Соловушке и Зефиру, я платил им деньги, а они сообщали мне, что с Гедимином. Я вернулся в гусарский полк, под предлогом «конского ремонта» вырвался в Москву, за московской заставой встретился с этими двумя холопами в придорожном трактире… Они мне порассказали такого, что у меня волосы встали дыбом.

Клер, корчась от боли на полу, вспомнила, что им говорил Байбак-Ачкасов про лакеев, которые до него с кем-то еще встречались. Вот оно – то важное, о котором подозревал Комаровский, они не прояснили этот факт до конца, упустив из виду…

– Я верхом помчался домой, скакал полночи. Решил сначала заглянуть в оранжерею в Горках, но там было пусто, тогда я ринулся в Охотничий павильон, а это неблизкий путь. Когда я приехал… Карсавин, Темный… он уже изувечил связанного Гедимина… Эта голая мерзкая гнида узрела меня на пороге и бросилась наутек. Я освободил брата, я сказал ему – сейчас или никогда. Он схватил нож со стола, и мы побежали за Карсавиным. Гедимин его всего истыкал ножом, изрезал, но он был пьян от шампанского и слаб от потери крови… Он его не убил. Тогда я сам ударил Темного прямо в лицо. Ремни, которыми он связывал Гедимина, повесил на шею его Актеону, как удавку. Потом я почти отрубил его безумную башку вот этим.

Павел Черветинский сбросил темный плащ-накидку и вытащил спрятанный сзади под кожаным широким поясом…

Клер даже про боль в груди на миг забыла. В руках Павла Черветинского она увидела… панчангатти!

Правда, он был несколько иной – намного больше, шире, с тяжелым, увесистым лезвием, напоминающим утолщенный ятаган.

– Знакомая вещица, Клер? Как вы меня намедни спрашивали о панчангатти. – Павел Черветинский профессиональным жестом солдата взвесил в руке смертоносное оружие. – Штука в том, что таких панчангатти всегда было два. Точнее, это одно целое – кинжал, его я оставил в брюхе стряпчего специально, потому что его бы опознали как вещь Карсавина, а этот панчангатти – ножны с наточенным острым лезвием, как у топора, – он продемонстрировал им. – Одно вкладывается сбоку в другое. Ножны Карсавин хранил отдельно. А Гедимин, будучи мальчишкой, украл оба панчангатти для меня – мы же вместе собирались на войну с французом, надо было вооружаться… Эту хитрую штуку с секретом – двойной панчангатти – я взял с собой в партизанский отряд. Караулил французов на дороге в образе юнца-юродивого в рваном тулупе, в лаптях. А когда они, эти отступавшие французы, подходили, окружали меня, я пускал в дело оба панчангатти. Обеими руками рубил и резал их, не оставляя в живых никого… Я был силен, ловок, бесстрашен, несмотря на свой младой возраст. Я убивал своих врагов… Оба панчангатти очень долго служили мне верой и правдой.

– Стряпчий не был твоим врагом, – сказал хрипло Комаровский. – И его дочка, и служанка. За что ты их убил? Это ведь не Гедимин! Он тебя не выдал, он защищал тебя до последнего. Он взял убийство Карсавина и лакеев в лесу на себя. Но он поклялся, что это не он убил стряпчего, видимо, он даже не подозревал, что их всех убил ты, Павел!

– Совершенно верно, ты умный человек, граф. Гедимин о том не знал. – Павел Черветинский кивнул. – Я скажу тебе правду. Прежде чем я разделаю этим панчангатти-тесаком тебя, все тебе открою без утайки. Итак, лакеи Соловушка с Зефиром… Ты правильно угадал, их убил тоже я, точнее, в лесу-то мы следили за ними вместе с Гедимином, но от него было мало толка. Соловушка с Зефиром слабоумием не страдали, они быстро связали концы с концами – нашу встречу в трактире за московской заставой и убийство Темного. Они смекнули, что я прямо из трактира поскакал в Горки. Им оказалось мало денег, которые им отписал Темный. Они были алчные продажные твари – попытались меня шантажировать. Один раз я от них откупился, хотя платить было особо нечем, мы же разорены… Я отдал им половину своего годового полкового жалованья. Но на Святки они снова заявились ко мне за деньгами. И тогда я решил их убить. В лесу, где они охотились на косулю с той дурацкой оленьей башкой, что досталась им в качестве барского наследства, я вместе с Гедимином охотился на них. Панчангатти и там мне очень пригодился. Я выучился метать его – лезвие вонзалось при броске прямо в лицо, перерубало кости черепа. А потом я решил, что надо все обставить так, словно со своими слугами в лесу расправился воскресший Темный. Я повесил обезглавленный труп на дерево. На войне я тоже так делал – вешал покалеченного француза на сосну на лесной дороге, где шел обоз, мазал стволы кровью. У мусью-лягушатников поджилки тряслись, когда они видели все это. А в случае с лакеями я желал одного – чтобы мы с Гедимином остались во всей этой истории вне подозрений. Пусть местные болтают в страхе, что это все Темный, а жандармы теряются в догадках. Ведь даже обер-прокурор Посников, как я слыхал, человек несуеверный, купился на ту мою военную уловку.

Черветинский, поигрывая панчангатти, словно примеряясь, подошел к растянутому на полу у подножия статуи Евграфу Комаровскому.

– Ну а теперь то, что ты хотел услышать перед смертью, граф… Об убийстве стряпчего, его девчонки и служанки… Как говорят на английской родине мадемуазель Клер – ничего личного. Обстоятельства меня вынудили. Дело в том, что чиновник Капустин открыл вам сегодня только две тайны своего патрона. Но у стряпчего Петухова имелась и третья.

Клер, превозмогая боль, держась обеими руками за грудь, вся обратилась в слух.

– И он ею поделился лишь со мной одним по секрету. Потому что тайна касалась только меня. – Павел Черветинский помолчал. – Я уже год знал, что Гедимин не мой родной младший брат. Капустин не соврал – наш дражайший папаша сам так объявил в припадке ярости, когда Гедимин отказался жениться на богатой испанской девчонке.

– Он так поступил, потому что узнал, что болен сифилисом. Гедимин ее пожалел. – Комаровский смотрел на него.

– Да, он был добрый малый… в детстве такой смешной, красивый, как картинка, лакомка, неженка. – Павел Черветинский умолк на секунду. – Единственный родной мне человек во всем нашем адском зверинце, которого я обожал и любил. Но это ведь он столкнул нашего папашу с лестницы тоже в припадке отчаяния и буйства, когда узнал, что не родной сын, не наш, не Черветинский, и не поверил этому. Даже тогда я был на его стороне – считал, если умрет наш батюшка, так тому и быть… Но отец выжил, превратился в полного идиота, а я… Я уговорил Гедимина не рвать брачный договор. Я убедил его – сказал, что его болезнь сейчас уже успешно лечится, с теми деньгами, которые он получит в приданое за Лолитой, он сможет позволить себе лучших европейских врачей. Сказал, что они вообще после свадьбы могут жить раздельно, она ведь так юна… совсем ребенок еще… Короче, только меня он и послушал и подчинился мне. Но его безумие, его страсть, его неуемная похоть, которую вселил в него сифилис, полученный от Темного, заставляла его в припадках умоисступления выходить на собственную охоту на всех тех несчастных баб, которых он поимел в придорожных кустах. Я сначала не знал, что это он творит. Случай со Скобеихой меня надоумил – я в тот вечер, когда выбросил ее на дороге, вернулся домой злой, как черт, и пожаловался ему одному – такой облом. И он мне посочувствовал, а потом отправился на конную прогулку. Понимаешь, граф, он один знал то место, где валялась в кустах та пьяная блудница… Я обо всем догадался. Но я не лгал тебе, граф – я бы и в этом случае до последнего защищал Гедимина, вообразившего себя новым Актеоном в маске, от вас, от легавых жандармских псов… Даже зная, что он не родной мой брат, а психопат и насильник… В том, что случилось потом между нами, виновата третья тайна стряпчего. Она все изменила кардинально. Потому что это было великое искушение. Испытание. Перед которым никто… ты слышишь, граф, никто бы не устоял!

– Что за третья тайна? – спросил Евграф Комаровский. – Она как-то связана с наследством старого кастеляна Польши, которое получал по завещанию твой неродной брат Гедимин?

– Ты почти угадал. Но ты не знаешь самого главного. Того, до чего сумел докопаться стряпчий Лука Лукич Петухов. Он недаром слыл великим судейским крючкотвором и законником.

Павел Черветинский перебросил панчангатти с руки на руку, он опять словно примеривался, стоял над распростертым на полу Евграфом Комаровским.

– Умник-стряпчий открыл одну важную деталь в составлении завещания, которая разом изменила все. Он изложил все мне сначала в письме, как только узнал о смерти кастеляна и о том, что завещание на имя Гедимина сохранилось. Затем он подробно объяснил мне все при встрече. «Да, – сказал он, – Гедимин не родной сын вашего отца и не ваш младший брат, он не Черветинский по крови. И если об этом станет известно наследникам из родов Радзивиллов и Понятовских, которые тоже являются младшими ветвями рода Черветинских-Рагайло, будет затеян нескончаемый судебный процесс о признании завещания недействительным. Однако тонкость состоит в том, что оба рода – не прямые наследники по женской линии, и только ваш род Черветинских по мужской. Первое завещание, которое написал кастелян на имя вашего отца с условием наличия у него прямого наследника по мужской линии, составлялось еще до второго раздела Польши. И по тем законам, которые действовали в наследственном праве тогда, а это еще были законы Польского королевства. Второе завещание, которое кастелян составил на имя Гедимина, называя его единственным наследником, составлялось при смешанном законодательстве – с 1807 году еще было в силе наследственное право Польши, но и действовали законы Австро-Венгрии, подданным которой в тот момент уже был кастелян. По законам Польши наличие завещания на Гедимина исключало из круга наследников всех остальных. Таков был закон, и в случае его смерти имущество и деньги отошли бы казне. Наследники, отдаленная родня ничего бы уже не получили. Но после войны с Бонапартом Австро-Венгрия еще дважды меняла законы наследственного права. И все изменения имели обратную силу!» Это и было самое главное, на что обратил внимание стряпчий. «Так вот, по действующему ныне закону совсем иная картина получается – объявил мне он торжествующе. – Даже если завещание на имя Гедимина признают в суде недействительным из-за отсутствующего родства с кастеляном, то сразу вступает в дело право наследования по закону. А по закону имущество отходит второй очереди наследников внутри рода по мужской линии. По австро-венгерскому закону все достояние кастеляна в таком случае достанется вашему отцу – а он недееспособен и признать его таковым в суде не составит труда из-за его болезни. И тогда единственным законным наследником по мужской линии кастеляна становитесь вы, Павел». Так объявил мне наш стряпчий – он был горд и доволен, уверял меня, что деньги кастеляна все равно достанутся нам с Гедимином, которого, как он выразился, «вы продолжаете считать братом, несмотря ни на что, и это отрадно и благородно».

– Какой же ты иуда. – Евграф Комаровский с силой рванул руки из пут.

Павел Черветинский расхохотался.

– Умница ты, граф, все сечешь на лету. Когда я это услышал… Черт возьми, это ведь не вилла в Тоскане, которая досталась бы Гедимину при женитьбе. Это земли в Польше, угодья в Померании, в Венгрии, два замка под Веной, поместья в Тироле, верфи в Гданьске, банкирские дома в Амстердаме и Милане – кастелян и туда вкладывался, он прожил долгую богатую жизнь и умел приумножать капиталы. Фантастическое состояние, европейское богатство – это полная свобода, весь мир у твоих ног… Но была одна закавыка, и стряпчий меня тоже о ней на свою беду предупредил. Сначала ведь надо было признать недействительным завещание в пользу Гедимина! Доказать, что он не сын Черветинского Антония. А батюшка мой уже свидетельствовать в суде не мог в силу потери разума. Мои слова подверглись бы сомнению, свидетельство стряпчего тоже, если бы только Гедимин уперся, нанял юристов и начал бы доказывать обратное. Ведь тридцать лет никто не имел сомнений в его происхождении. Стряпчий сказал – вспомните процесс семьи князя Хрюнова. Тринадцать лет он тянется, и ваш будет тянуться очень долго. А состояние кастеляна перейдет на время тяжбы под опеку Геральдического совета. И возможно, так будет лет двадцать, а то и больше… И я подумал – я не готов столько ждать. Мне цыганка еще на войне нагадала, что у меня будет жизнь короткая, но яркая. Я любил Гедимина, но было только вопросом времени, когда он, безумный, попадется в руки твоих стражников, граф, напав на очередную бабу в припадке похоти. И тогда по суду он угодит на каторгу. Завещание кастеляна вообще тогда окажется под большим вопросом. Понятовские и Радзивиллы сразу вступят в игру, чтобы отнять у нас все – не насильнику же и душегубу отдавать честь и деньги столь славного рода! Возможно, вмешается сам государь и своим указом просто лишит Гедимина всех прав гражданского состояния. За изнасилования ему грозила вечная каторга, он будет бесполезно гнить на ней… Но вот за убийство стряпчего… Граф, вы же в своем судилище над декабристами фактически снова возродили в России смертную казнь, которой не было столько лет. И Гедимина бы за убийство быстро вздернули на виселицу. Я сразу прикончил бы двух зайцев – устранил бы его уже окончательно и… убрал бы такого важного опасного свидетеля, как наш стряпчий. Он сыграл свою роль, он слишком много знал о наших делах, он, как тот мавр в пьесе, мог уже отбыть на тот свет.

– Аглая, служанка – их ты тоже растерзал там в доме…

– Я хотел, чтобы в дело снова вступил старина Темный во всем своем ужасающем великолепии, – усмехнулся Павел Черветинский. – Давнее пугало должно было снова меня выручить, как и в лесу. Прикончи я одного стряпчего, и снова начали бы плодиться подозрения – Гедимин отрицал бы убийство, судейские начали бы копать, Радзивиллы и Понятовские наняли бы сыщиков-соглядатаев… И как бы все еще обернулось – неизвестно. А потом я опасался тебя, граф. Ты упрямый, ты бы тоже не отступил, начал докапываться до сути. Поэтому выглядеть мое убийство должно было как кровавый кошмар. Я убил троих человек, из которых опасность для меня представлял лишь стряпчий, остальные были только нежеланными свидетелями убийства. И так как я все там в доме жутко обставил… Ну, конечно, здешние снова сразу заговорили о Темном! Гедимин же своим необузданным поведением, повторным нападением на твою англичанку, граф, и на собственную невесту лишь сыграл мне впоследствии на руку. Спроси любого в оборвихинском трактире – кто их всех убил? Темный. Только вот в шкуре моего брата. А когда здесь в его храме завтра обнаружат еще и всех вас – ужас вообще воцарится в Одинцовском уезде, и молва будет все это нести через годы и века. Всю эту нашу дикую, безумную легенду о Темном, о чудовище, безжалостном и кровавом. А я тем временем, убив тебя, Евграф, и твою английскую умницу, сующую во все свой нос, прикончив чиновника, который, оказывается, тоже много чего мог рассказать, останусь вне подозрений! Я получу свое богатство и тихо слиняю отсюда. Уеду в Париж. А потом, может быть, в Лондон. Прокатился бы туда с удовольствием с твоей красоткой Клер, да вот беда – она мне нужна здесь.

– Только посмей ее коснуться. – Евграф Комаровский задыхался от ярости и усилий освободиться.

– А что ты сделаешь, граф? Я вот решал, как мне обставить все в часовне – чтобы все подумали, что это Петруша Хрюнов, в которого вселился Темный, вас убил. И ты сам мне подсказал мизансцену. Тот приговор в судилище над декабристами. Вы ведь их изначально приговорили к четвертованию. Вот и я сейчас тебя четвертую, разделаю своим панчангатти. И ты на себе ощутишь, что такое подобная казнь. Как в Библии – каким судом судите, таким и будете судимы… А, граф? Как, на твой просвещенный взгляд, моя задумка? Здорово, правда? В доме у стряпчего все было намного банальнее. С одним окном я провозился, чтобы выбить его, словно это Темный на крыльях ночи туда к ним ворвался. А я ведь вошел через дверь, стряпчий мне сам открыл, хотя и был изумлен моим поздним визитом. Я там ничего не взял, кроме уведомления о наследстве на имя моего брата… Оставил вам один панчангатти для зацепки.

– Что ты сотворил с Аглаей там! Зверь! – Комаровский опять рванулся. – Зачем же ты раньше являлся ей в своей оленьей башке с рогами?

– Э нет, граф. – Павел Черветинский поднял руку. – Не приписывай мне всякой ерунды. Я никому никогда не являлся в образе Темного. Никаким девицам с воспаленным воображением. На кой черт мне это было нужно – сам подумай. Я был занят важным делом, обдумывал, как получить огромное наследство и устранить брата и стряпчего. Я не знаю, чего вам порассказали про его дочку. Что она себе вообразила. Возможно, у нее были ее собственные тайные отношения с Темным! – Павел Черветинский снова засмеялся недобро. – В наших местах чего только не бывает. Не угадаешь, где жизнь насущная, а где легенда, жуткая сказка, от которой леденеет кровь. Ну а у тебя кровь горячая, граф… кровь храбреца… и сейчас мы на нее глянем.

– Подонок, трус, иуда! Убийца! – Комаровский смотрел на него.

– Иуда? Убийца? Ладно. Но не трус. – Павел Черветинский встал прямо над ним, держа свой панчангатти. – Я, в отличие от тебя, воевал, я пошел на войну мальчишкой и сражался честно. Мне не в чем себя упрекнуть. Я оборонял Отечество, которое с моих младых лет отказывалось защищать нас с Гедимином, закрывало глаза на то, что здесь творилось. Но даже за такое Отечество я бился насмерть и проливал свою кровь на войне, в то время когда ты, граф, ошивался в тылу со своим корпусом стражи! Вас держали на случай бунта в тылу, если бы Бонапарт решил отменить крепостное право, как ему и предлагали перед походом в Россию. Ты бы явился тогда усмирять бунт, охранять трон, пороть плетьми и кнутом восставших. А я бился под Смоленском в то время с Великой армией. Так что не тебе называть меня трусом, Евграф!

И выкрикнув это, Черветинский резким мощным жестом рубанул своим панчангатти Комаровского. Он метил ему в правое предплечье, намереваясь отрубить сначала правую руку, исполняя свое обещание о четвертовании. Клер, издав хриплый вопль – почти рычание, прыгнула – откуда силы только взялись – на Черветинского, хватая его за ноги под колени и одновременно вздымая в воздух с пола облако мертвых насекомых. Их сухие крылья, истлевшие остовы хитиновых панцирей окутали Черветинского, забивая ему рот и глаза, он вдохнул, закашлял.

Панчангатти он выпустил из рук, и тот вонзился с хрустом в бок Евграфа Комаровского, рассекая кожу и ломая ребра.

Павел Черветинский устоял на ногах, выдернул панчангатти из раны Комаровского, откуда сразу хлынула кровь. А затем наклонился, схватил Клер, которая все пыталась повалить его, за волосы и рывком приподнял с пола.

Он приблизил к ней свое лицо, изуродованное псориазом.

– Ты? Теперь ты его спасаешь? Ах ты, англичанка. – Он разглядывал ее, словно видел впервые. – Гедимин по тебе сох… Хотел тебя, я видел… Что в тебе такого, что они все шлейфом за тобой? И твой лорд Байрон? Что, что в тебе такого особенного? Может, мне ты скажешь на ушко по секрету? Или мы найдем более сладкий способ? Моя корявая морда не в счет… Тебе понравится, я горячий… страстный… возьму тебя прямо здесь… сейчас… на его глазах…

Окровавленной рукой с панчангатти он провел по щеке Клер. А затем приставил лезвие к ее шее и…

Как и Гедимин он приник сухими губами к ее устам, приподнимая, сдавливая ее в объятиях, давая ей ощутить всю свою силу и жар. И желание.

Раненный в бок, истекающий кровью Евграф Комаровский рванулся в своих путах так, что железное ржавое кольцо, вделанное в пол, к которому была привязана его правая нога, лопнуло с хрустом, веревка с него слетела.

Комаровский с такой силой ударил ногой по каменной крышке саркофага, что та дернулась, покачнулась, секунду балансировала на ребре, а затем, побуждаемая силой собственной тяжести, обрушилась на стоявшего к ней боком Павла Черветинского, сбив его с ног. Клер упала на пол, острый угол каменной крышки оцарапал ей кисть. А Павла Черветинского каменная плита придавила всей своей тяжестью, раздробив ему тазовые кости и сломав бедро. Он дико закричал от боли. Панчангатти его отлетел в сторону. Он извивался, пытаясь сдвинуть крышку и выбраться наружу.

Клер, шатаясь, встала на ноги, она хотела добраться до панчангатти, но внезапно…

Языки пламени… Они появились в саркофаге Темного! Клер смотрела на огонь. Через мгновение она поняла – от удара Комаровского на дно саркофага, заполненное мертвыми высохшими червями, упала прилепленная на его край свеча. Покрывало из дохлых червей вспыхнуло, были объяты пламенем и полы черного бархатного камзола Темного.

Клер, подхваченная неизвестно откуда взявшейся силой, словно порывом ветра, нагнулась над саркофагом, схватила мумию, наполовину вытащенную из своего гроба, объятую пламенем, – с криком она потянула ее на себя! Кости и тлен… это тлишь кости и тлен… сухая кожа и все сгорит… сгорит…

Она вытащила труп Темного, который уже внизу полыхал, как факел, обжигая руки, подняла его вверх и обрушила, словно огненный ком, на извивавшегося от боли, придавленного каменной крышкой саркофага Павла Черветинского.

Темный накрыл его собой. Пламя вспыхнуло с такой силой, что языки его достигли потолка часовни.

Клер, не мешкая, схватила с пола панчангатти, ринулась к Евграфу Комаровскому, рассекла сыромятные ремни, привязывавшие его руки к колоннам, разрезала веревку, удерживавшую его ногу. Он повернулся на бок, оперся об пол рукой, кровь текла из его раны на боку.

Клер закинула его руку себе на шею и снова напрягла все свои силы – он рванулся с ее помощью с пола, встал, и они, шатаясь, вышли из полыхающей часовни, где занимался большой пожар. Пламя лизало ковер из хитиновых панцирей и сухих крыльев мертвой нечисти, пожирая свою добычу с великой первобытной алчностью.

У часовни Евграф Комаровский осел на траву: он пытался зажать рукой рану. Клер ринулась к двери – последнее, что она видела там, в пламени, – два свившихся словно две змеи тела – обугленная мумия Темного словно обнимала костлявыми дланями Павла Черветинского, у которого уже полыхали волосы и обуглилось изуродованное псориазом лицо. Клер со скрежетом захлопнула железную дверь склепа, засунула в створ панчангатти словно засов. Из горевшей часовни уже было не выбраться.

Затем она огляделась. У деревьев была привязана вороная лошадь, впряженная в экипаж, – он принадлежал Черветинским, на нем, видимо, Павел и привез их, оглушенных, сюда с места засады. Лошадь билась в упряжи, храпела. Клер подошла к ней спереди – ноздри лошади покрывала какая-то мазь, наверное, чтобы она не чуяла запах волчьей желчи, которую использовал Черветинский. Клер быстро стерла эту дрянь с морды коня и дунула ему в ноздри. Этому научил ее Байрон – он говорил, что в Албании так укрощают самых строптивых скакунов. Лошадь, кося глазом, затихла. «Помоги мне, – шепнула ей Клер. – Я не справлюсь без тебя. Я должна его довести до дома живым».

Она подвела лошадь с экипажем туда, где лежал на траве Евграф Комаровский. Крови вытекло уже слишком много. Клер вспомнила, как она хотела перевязать пулевую рану Гедимина, как рвала черную шаль на полосы. Нет, здесь этим уже не обойдешься, слишком сильное кровотечение.

Она сняла все свои четыре шелковые нижние юбки, рванула подол желтого платья, отрывая от него длинную полосу. Встав на колени, обняв Комаровского, она приподняла его и начала обматывать его торс, бок сложенными вместе юбками, делая толстую повязку и накладывая сверху, как широкий бинт, полосу ткани от платья, завязала, замотала туго.

– Клер…

– Все хорошо, все кончено. Мы сейчас едем домой, – шептала она. – Гренни, обопритесь на меня, я вас подниму, посажу в экипаж…

Она снова закинула его руку себе на шею, потянула вверх, и он, собрав свои силы, поднялся снова – с ее помощью, но сам. Она затащила его на пол экипажа, вскарабкалась, встала там на колени – ей надо было и править лошадью, и держать его, обнимая, чтобы он не бился о сиденье во время скачки.

Она тронула лошадь с места. Она никогда в жизни не управляла экипажем, каретой, но она видела, помнила, как это делал он, когда они ездили и…

– Гренни, как скорее доехать нам? Куда мне поворачивать?

Он прижимался лицом, щекой к ее груди, полулежа на дне экипажа. Поднял на нее свой затуманенный взор. Он потерял уже столько крови… Клер чувствовала, как повязка из юбок промокает насквозь.

– По дороге… до развилки… направо… потом до поворота и опять направо – дорога на Иславское. – Он смотрел на нее.

Она хлестнула лошадь, и они помчались.

Ночь окружала их со всех сторон. Ночь и луна, что плыла над ними в облаках и бесстрастно наблюдала, что получится из всего этого порыва отчаяния и решимости, долга и страдания, надежды и страсти.

На развилке Клер на полном скаку, еле справляясь, повернула лошадь направо. Экипаж едва не перевернулся, но лошадь слушалась, она будто все понимала. Они мчались – перекресток, развилка, поворот. Дорога на Иславское! В темноте волосы Клер развевались от ветра. Она не думала ни о чем, кроме как довезти его живым до дома, где им окажут помощь. Она ничего уже больше не боялась. Она желала лишь одного – спасти его.

– Клер…

– Евграф Федоттчч, пожалуйста… мы доедем, немного осталось. – Она обнимала его крепко одной рукой.

Он смотрела на нее. Внезапно он слегка повернул голову и поцеловал ее грудь.

– Если что… вот так на ваших руках умереть, счастье какое… – прошептал он. – Клер… жизнь моя – это вы… еще бы мне только…

– Что? Гренни, я здесь, с вами!

– Еще бы поцеловать вас… тебя перед смертью…

Их взгляды встретились. Экипаж летел по дороге к поместью. Впереди показалась липовая аллея. Клер бросила поводья, отдаваясь на милость провидения, коня, судьбы…

Она обняла Комаровского и сама поцеловала его в губы. Она словно пыталась поделиться с ним своей силой, пламенем, надеждой, жизнью, чтобы он не угас! Они целовались страстно. Истекая кровью, слабея и одновременно загораясь, он целовал ее, он пил ее дыхание, он любил ее, он был единым с ней.

Лошадь вынесла их с аллеи к дому. Клер оторвалась от его губ.

– Help![37] Помогать!! – закричала она, – Скорей! Христофор Бонифаттттчччч! Юлия! Помогать! Спасать его!! Не дать умирать!!

В окнах дома зажигался свет, хлопали двери, окна. Лошадь остановилась у самого крыльца. К ним уже бежали слуги, спускались по ступеням Гамбс, Юлия, поднятые с постели.

Клер вместе с Гамбсом и Юлией, вместе с дюжими лакеями осторожно вытащила Евграфа Комаровского из экипажа. Его понесли в комнаты. Гамбс отдавал почти военные приказания: вскипятить как можно больше горячей воды, принести чистого полотна, корпии. Лакеи тащили из гостиной большой стол, потому что на нем было удобно делать хирургию, которая была уже неизбежна. Послали в павильон за Вольдемаром. Тот прибежал.

Затем Гамбс затворился с Комаровским в своей лаборатории, полной лекарств и инструментов. Там настежь распахнули окна. Вольдемара Гамбс оставил за ассистента – помогать при операции.

Клер вышла из дома. Сначала она подошла к вороной лошади, погладила ее, мысленно благодаря. А потом как была окровавленная, с закопченным сажей лицом, грязная, в разорванной желтой юбке, со спутанными ветром волосами, опустилась на каменные ступени дома.

К ней пришла Юлия. И молча села рядом.

Так они встретили рассвет.

Осмотрев рану, управляющий Гамбс наклонился над Евграфом Комаровским, которого положили на стол, облитый водкой.

– Я должен остановить кровотечение и удалить вам одно ребро, оно раздроблено, – объявил он. – В двух других ребрах я попытаюсь тоже удалить раздробленную часть и выправить перелом, чтобы срасталось, как надо. Я должен буду обработать и зашить вашу рану. К счастью, легкое не задето. Но рана очень большая, и она меня тревожит сильно. Я не могу дать вам настойку опия, мой друг, чтобы облегчить ваши страдания во время операции – вы потеряли слишком много крови. И опий опасен для вас. Я начну операцию прямо сейчас, медлить нельзя. – Он надел кожаный фартук, облил руки спиртом из склянки и протянул Комаровскому политый водкой брусок полированного дерева. – Вот закусите. Это поможет вытерпеть боль.

– Я не закричу, – ответил Евграф Комаровский. – Делайте, что нужно, мой друг.

Гамбс смотрел на него пристально. Пока он готовил инструменты, Комаровский, задыхаясь, отдавал распоряжения приведенному по его настоянию офицеру, командовавшему отрядом стражников. Он кратко рассказал ему о часовне, о пожаре, о смерти Петра Хрюнова, о Павле Черветинском, об осмотре и о жертвах убийства. Он приказал не тревожить расспросами Клер, но оказать ей любую помощь, которая необходима.

Гамбс взял хирургическую пилу и щипцы.

– Молись его ангелу-хранителю, – шепнул он бледному Вольдемару, который держал таз, где плавали тампоны корпии, пропитанные кровью.

– Я лучше Николе Угоднику с Ильей Пророком, они корпуса небесные покровители, – ответил денщик. – Святые угодники, да не оставьте барина моего… что заместо отца мне милостью своей… спасите и сохраните мин херца моего, то есть раба божьего Евграфа Федотовича…

На ступеньках дома Юлия Борисовна в этот самый момент обняла за плечи Клер и сказала ей по-русски:

– Ничего. Он крепкий, здоровый мужик. Выстоит. Вы его привезли, спасли. И Гамбс тоже постарается спасти. Пусть он не профессиональный хирург, но он лекарь от Бога, хоть и занимается химией, математикой и механикой, как ученый-энциклопедист. И он его верный товарищ, он сделает сейчас все, что в его силах.

Потом они долго сидели, смотрели, как всходит солнце над парком, над Москвой-рекой, отделенной каналом и лесом. Юлия не задавала вопросов, не расспрашивала. Она ждала, что Клер заговорит и расскажет ей все сама. Но Клер не произносила ни слова. Она словно окаменела вся. Она ждала.

Солнце уже начало припекать, когда Гамбс вышел из дома, снимая на ходу окровавленный кожаный фартук. Они обе сразу вскочили на ноги.

– Ну что? Как он? – спросила Юлия Борисовна.

– Жив, – ответил Гамбс, однако вид у него был не радостный. – Рану я вычистил, обработал и зашил. Но у него поднялся сильный жар. Лихорадка его сжигает. Я боюсь… рана очень нехорошая, может начаться полное заражение.

Он повел их в дом, Евграфа Комаровского уже перенесли в одну из гостевых комнат. Клер увидела его на кровати – голова и торс забинтованы. Он был без памяти.

– Ваше имя все повторял, мамзель, – сообщил ей денщик Вольдемар. – Только вами и дышит.

Гамбс снова затворился с раненым. Клер… Она словно вернулась назад на два года – в греческие Миссолонги, где не была ни разу в жизни, но так хорошо представляла себе по рассказам тех, кто находился там с Байроном до конца. Как он тоже метался в жару в лихорадке под кисейным пологом на большой кровати, весь облепленный черными пиявками, измазанный собственной кровью…

В Миссолонгах ее не было с ним рядом. Но вот она рядом с ним, с другим, кого так страстно сама целовала в ночи, пытаясь вдохнуть в него искры жизни и надежды… Неужели и его она не спасет? Неужели и он обречен, как Байрон? Неужели она не сможет, не попытается вновь…

– Ах, малиновка моя, а что ты сделаешь? – шепнул ей на ухо голос, столь похожий – и одновременно непохожий на голос Горди Байрона. – Вдруг это судьба твоя хоронить всех, кто любит тебя или когда-то любил? Вдруг так тебе суждено?

– Госпожа Клермонт!

Клер обернулась.

На пороге веранды, где она стояла, – офицер, командир отряда стражников.

– Госпожа, его высокопревосходительство господин генерал приказал мне вам оказывать всяческое содействие, пока он сам у лекаря. И если что… то обращаться прямо к вам насчет часовни и прочего. – Офицер объяснялся на старательном ученическом французском с ужасным акцентом.

– Что случилось? – Клер смотрела на взволнованное, обескураженное лицо офицера стражи.

– Так словами не объяснишь, это надо вам самой увидеть, – шепотом продолжал офицер. – В часовне оно… само собой вдруг появилось!

– Едем в часовню, – объявила Клер. Она взяла с дивана шелковый стеганый халат Юлии Борисовны, забытый впопыхах служанкой, и набросила на себя сверху, затянув пояс на талии. Времени переодевать свое изорванное грязное желтое платье без нижних юбок не было.

На старом заброшенном кладбище, куда они домчали с офицером в экипаже, было полно солдат.

– Я думала, здесь все сгорело за ночь дотла. – Клер смотрела на часовню, у которой даже купол не провалился.

– Стены очень толстые, камень, здание не разрушилось, – ответил офицер. – Но внутри все выгорело. Даже железная дверь расплавилась, мы не могли ее долго открыть, пилили засов, там оружие было вставлено. Когда открыли – таким жаром на нас дохнуло, как из пекла. Я лишь с порога успел мельком рассмотреть, что внутри. Потом мы долго ждали, пока все остынет и можно будет войти… Как в печь.

Клер глядела на черный провал, где не было уже двери, которую солдаты-стражники сняли с петель.

– Внутри, когда мы вошли, было полно пепла, – докладывал офицер. – Мы нашли в нем четыре трупа. Все обгоревшие до неузнаваемости. Три вон там под деревьями, мы их в холст упаковали. Один со сломанной берцовой костью, другой обезглавленный – череп обгоревший мы нашли у саркофага. Третий с пулевым ранением в голову, пуля в кости затылка застряла, оплавился свинец. И четвертый… он у нас в руках рассыпался прахом, от него вот что осталось, – офицер извлек из кармана рейтуз клочок нетронутого огнем черного бархата с остатками серебряного шитья.

– Что вас так встревожило?

– Взгляните сами, госпожа Клермонт.

Они подошли к провалу двери. Клер заглянула в часовню.

Пепел. Обугленные каменные стены. Закопченные колонны. Почерневший каменный саркофаг – он треснул от жара.

В нише за саркофагом – статуя.

Она была черной от дыма и копоти.

Obscuros fio… Делаюсь темен…

Клер увидела то, от чего ее снова до костей пробрал холод.

На черное лицо мраморного Актеона, имевшего портретное сходство с Арсением Карсавиным, была надета маска оленя из бересты – та самая, что они видели в его гробу – с черными прорезями для глаз и сухими сучьями-рогами.

– Здесь все должно было сгореть… как же это… – Клер оглянулась на притихшего офицера стражи.

– Не знаю как, госпожа, – ответил он тоже шепотом. – Когда мы заглянули сюда в первый раз, но войти не смогли из-за жара, я идола этого своими глазами видел. Темный… но никакой маски из бересты на нем не было! Потом мы ждали больше двух часов. Инвентарь на телеге мужики привезли нам из деревни – пожарище разбирать. И когда мы снова вошли – маску эту я на нем увидел. Сюда из моих солдат никто зайти не мог, здесь такое пекло было. А чтобы кто-то другой прошмыгнул – невозможно просто… И маска… она же берестяная… а тут искры тлели! Вспыхнула бы она!

Клер направилась прямо к статуе.

Остановилась. Черные провалы глаз берестяной маски… Рога-ветки… Воздетая рука, с которой когда-то сняли серебряное кольцо бедной Аглаи.

– Кто же явился Аглае в ночи? – громко спросила Клер.

Тишина была ей ответом.

Она подняла руку с раскрытой ладонью и медленно стиснула ее в кулак, словно принося клятву.

– Все равно не будет по-твоему.

Из берестяной глазницы маски выполз розовый живой червяк. Он извивался… он словно пытался дотянуться до…

– Cum insanienti bus firere, – громко произнесла Клер. Латынь прозвучала в тишине как заклинание. – С безумными безумствовать.

Она повернулась, вышла из часовни, подошла к телеге, где лежал инвентарь, и вытащила тяжелый пожарный топор на длинной ручке. Она поволокла его в часовню под недоуменными, тревожными взглядами солдат и офицера.

Снова уже с топором приблизилась к статуе. Встала в боевую стойку – кто ее только учил тому? Может, прапамять о древних наших временах, когда на заре человечества мы сражались с чудовищами и драконами?

– Все равно не будет по-твоему, Темный, – произнесла Клер четко по слогам.

Она подняла тяжелый топор, замахнулась и со всей силы обрушила его на голову статуи, метя прямо в берестяную маску.

Удар!

Тяжелый топор рассек статую пополам – она оказалась полой.

Половины рухнули в пепел.

И рассыпались в прах.

На обратном пути в Иславское они с офицером стражи хранили молчание.

– Не рассказывайте никогда о том, что было здесь, генералу Комаровскому, – попросила Клер, когда они подъезжали к дому. – У него есть причины… давние, очень давние, по которым ему лучше не знать того.

– Молимся с солдатами, чтобы оправился он от раны, был жив и здоров, – с чувством произнес офицер. – А что было тут сейчас… честно говоря, госпожа Клермонт, я и не понял толком. Но вам виднее.

На веранде ее встретил взволнованный денщик Вольдемар.

– Лихорадка-то… лихоманка отпустила мин херца! – выкрикнул он.

– Не припомню из практики медицинской, чтобы случалось подобное так быстро и без снадобий жаропонижающих, – сказал управляющий Гамбс, выходя из комнаты Комаровского. – Жар все усиливался, я уже о худшем думал… и вдруг он разом спал. Словно по волшебству. Мадемуазель, он пришел в себя. Он слаб, но постоянно о вас говорит, спрашивает, как вы, где вы. Ступайте к нему сейчас, а то он не успокоится. А потом я дам ему снотворное. Сон для него сейчас целителен.

Клер вошла в спальню.

Он увидел ее.

Она подошла к его постели.

Он взял ее за руку.

Она медленно опустилась на кровать рядом с ним.

– Евграф Федоттчч… Гренни…

– Клер. – Он покрывал поцелуями уже не только ее пальцы и ладонь, но и кисть, и нежный сгиб локтя, шептал страстно по-русски. – Клер… моя Клер… роза… счастье мое… малиновка… жар-птица моя… алмаз мой бесценный… Я люблю вас, Клер!

Он приподнялся, весь забинтованный, порывистый, весь устремился к ней, как тянутся к солнцу после бесконечной ночи. Клер вспомнила, как везла его, как обнимала в экипаже. Они были опять как единое целое в этот миг.

– Ну а теперь… я сам тебя по-настоящему… с первого взгляда мечтал, – прошептал он с какой-то отчаянной, почти мальчишеской решимостью и…

Он обнял Клер и поцеловал так, что она – словно героиня его незабвенного романа про невинность в опасности и чрезвычайные приключения, что сочинил он сам, а выдал за перевод, – почти лишилась чувств, сожженная страстью, негой, трепетом, жаром любовным, жгучим желанием и горькой сладостью его губ.

В следующие пять дней в Иславском все бурлило, кипело: прибывали с письмами и депешами нарочные и фельдъегеря из Москвы и Петербурга, по приказу его императорского величества приехали сразу два царских лейб-медика, два хирурга и три фармацевта – ставить графа Комаровского, командира Корпуса внутренней стражи, на ноги. Примчались вихрем офицеры корпуса стражи, приехали чиновники бывшего военного ведомства графа Аракчеева – заниматься официальным расследованием событий, прискакали жандармы – даже сам граф Бенкендорф, будучи проездом в Москве, обещал прибыть навестить своего коллегу Комаровского.

Царские лейб-медики никого к графу не пускали, на управляющего Гамбса глядели свысока, то и дело совещались, собирали консилиумы, однако признали в один голос, что операция была проведена успешно и самое страшное теперь позади. В доме хозяйничали офицеры свиты и корпуса стражи, везде шастали, бряцая шпорами, бормотали извинения перед потрясенной таким «жандармским своеволием» Юлией Борисовной Посниковой – Пардон, мадам, но приказ самого государя императора!

Юлия Борисовна, вспылив, объявила Клер, что они уезжают в Бронницы, в имение тетки Фонвизиной – к детям Ване и Дуне, а затем прямо оттуда, не заезжая более в Иславское, они отправятся домой, в Петербург.

В комнатах собирали вещи, укладывали сундуки, прислуга металась как угорелая. Появилась белошвейка Наталья Кошкина – Юлия Борисовна послала за ней, чтобы та помогала укладывать белье. Из сарая выкатили дорожную карету и возок для багажа.

Евграфа Комаровского все эти дни Клер не видела. Гамбс регулярно, однако очень скупо, докладывал им с Юлией Борисовной новости о его самочувствии и действиях царских лекарей и фармацевтов. Они настаивали на перевозке графа в Москву в военный лазарет – его серьезная рана нуждалась в дальнейшем лечении.

И вот наступила среда.

Дорожная карета, что должна была умчать их в Бронницы – подальше от всего этого «полицейского Содома», как выражалась Юлия Борисовна, с утра уже стояла у подъезда. Вскоре там же появилась и другая дорожная карета, в которой лекари собирались везти Комаровского в Москву. Гамбс должен был его туда сопровождать. Юлия Борисовна имела с ним беседу – он обещал вернуться в Иславское, осуществить надзор за полевыми работами как управляющий, передать счета и дела помощнику, а затем уже окончательно перейти на свою прежнюю службу к графу, с которым после его серьезного ранения более не хотел расставаться.

Клер в своей комнате укладывала вещи в сундук. На ней было белое летнее платье – единственное, которое у нее осталось целым. То, соблазнительное до неприличия.

В гостиной Гамбс о чем-то спорил с царскими лейб-медиками. И спор все разгорался.

Клер… все эти дни она внушала себе, что… долг ее выполнен до конца. Что именно теперь настала пора вспомнить, что она все-таки иностранка, английская леди, и вести себя… Ну, скажем, со всей своей врожденной английской сдержанностью… остатками ее… крохами, что удалось сохранить в бурном, трагичном вихре русской жизни – чужой и странной, но внезапно ставшей такой родной и важной. Они с графом Комаровским докопались до истины в этом страшном и сложном деле, и каждый из них заплатил свою цену. Он – своей кровью. А она… что же, ей, видимо, придется расплачиваться вот так…

Она смотрела на себя в зеркало. Ее ссадины и синяк на виске зажили, и теперь она снова была самой собой – Клер Клермонт.

Малиновка моя… не надо дуться, нахохлившись в углу… Так когда-то говаривал он, Горди Байрон. Не стоит ждать, когда ты очутишься в новой клетке. Ты же вольная птица, малиновка, ты свободна…

Она вспоминала, как он, Комаровский, целовал ее…

Управляющий Гамбс постучал в дверь ее комнаты и вошел.

– Мадемуазель Клер, мне надо с вами поговорить о графе. – Он на минуту запнулся. – Я сейчас имел беседу с приезжими эскулапами. Все эти дни они держали его на снотворном – он спал сутками. А когда просыпался, первые его слова были о вас. Он хотел вас видеть, он порывался встать, и они снова поили его снотворным. Я не мог тому воспрепятствовать, это же царская медицина… Сейчас они объявили ему, что везут его в Москву в лазарет продолжать терапию. Сами понимаете, такие раны за пять дней не излечишь. Я с ними согласен, он нуждается в лазаретном наблюдении, однако… Услышав все это, граф их всех отослал.

– Куда отослал? – спросила Клер.

– У русских это называется «куда Макар телят не гонял». Очень далеко, мадемуазель… грубый солдатский жаргон. Граф его большой знаток. – Гамбс смущенно хмыкнул. – От Вольдемара он узнал, что Юлия Борисовна тайно увозит вас в Бронницы, к детям. И граф объявил, что он едет в Бронницы – следом за вами. Он приказал денщику укладывать вещи в карету. Мне он заявил, что в Москву не поедет, потому что единственное желание души его и сердца быть там, где вы, мадемуазель.

Клер ощутила, как ее собственное сердце часто и сильно забилось… радость… нежность… счастье… восторг… А она-то, глупая… о, малиновка, ты и правда совсем разучилась…

– Мадемуазель, я должен вам сказать. – Гамбс сложил руки на груди. – Только вы одна можете отговорить графа от сего опрометчивого шага. Его рана требует лечения. Пройдет не месяц и не полтора, прежде чем опасность минует, – я ведь не профессиональный хирург, поймите… Рана может открыться, загноиться. Да, у него железная натура, он сильный мужчина и духом, и телом. И сердце его принадлежит вам, но его здоровье… Если он хоть немного дорог вам, уговорите его подчиниться лейб-медикам и отправиться долечиваться в лазарет.

– Хорошо, Христофор Бонифаттчч, – тихо ответила Клер. – Я вас поняла. Я уговорю его… то есть постараюсь.

– Тогда ступайте немедля к нему! Когда я уходил, он уже встал с постели. Он даже сам надел свои сапоги! Это с его-то раной.

Клер направилась по коридору вглубь дома, в комнату графа – кругом царила суета. Ей надо было пройти через гостиную. Она глянула на открытый рояль и…

– Я так и не услышал, как вы поете, мадемуазель Клер.

Она подняла глаза – в дверях гостиной Евграф Комаровский: он был полуодет, его обнаженный мускулистый торс туго стягивала повязка – бандаж из бинтов, на плечи был накинут серый редингот. Он стоял прямо, не держась за дверь.

– Евграф Федоттчч… – Клер смотрела на него. – А я шла к вам.

– А я шел к вам, Клер.

– Зачем вы встали с постели? Как вы чувствуете себя?

– Прекрасно. – Он медленно подошел к ней. – Клер… вы же споете мне, да? Там, в Бронницах? И с детьми вашей подруги меня познакомите? Я люблю детей, я всегда хотел вам это сказать… И мы с вами…

– Евграф Федоттчч, подождите… нет…

– Клер, я безумно вас…

– Пожалуйста, не надо об этом! – Клер отпрянула, потому что он уже почти обнял ее, решительно намереваясь снова поцеловать. – Вы должны поехать в Москву в лазарет, как просят врачи.

– Клер, я не могу… я не в силах расстаться с вами. Я вас…

– Молчите! – Она подняла руку, запрещая ему продолжать. – Ваша рана опасна. Ее надо лечить. Я боюсь за вас, Евграф Федоттчч. Пожалуйста, ради меня, поезжайте в лазарет!

– Хорошо. Смею я вас просить, Клер, чтобы вы отправились в Москву со мной? – Он смотрел ей прямо в глаза, он был сильно взволнован. – Чтобы мы никогда больше с вами уже не расставались!

– Нет.

– Нет? Но я… Клер, вы что, отсылаете меня… вы гоните меня прочь?!

– Нет, я… но мы… вы должны! – Клер путалась в словах под его настойчивым, отчаянным взглядом.

– Вы гоните меня? Но я думал… после всего, что случилось между нами… после того, что мы вместе пережили… после того, что было, Клер… я думал, я надеялся… Вы спасли мне жизнь!

– И вы спасли меня, – ответила Клер и закончила по-русски: – Долг платеж красный… Так ведь говорят у вас в России?

– Долг? Всего лишь долг? Вы так это называете? – Он шагнул к ней, он крепко обнял ее. – Посмотрите на меня, Клер… Я у ваших ног… я обожаю вас, боготворю… А у вас нет ни малейшей искры чувства ко мне? Все, что было между нами, вы называете долгом?

– Евграф Федоттчч, вам надо ехать в Москву в лазарет, – твердо, собрав всю свою английскую гордость и сдержанность, ответила Клер, высвобождаясь из его объятий. – А оттуда вы отправитесь в свое орловское имение к семье, как и планировали ранее. Наше совместное расследование закончено. Оно многому меня научило. Во многом изменило мою жизнь. Я узнала вас – и счастлива нашему знакомству, потому что такого умного, великодушного, храброго и доброго человека я не встречала раньше. Но… все завершилось. Я приехала в Россию служить гувернанткой, учить детей Юлии. И я должна вернуться теперь к своим прямым обязанностям. А вы хотели увидеть свою семью, поэтому после лечения вы отправитесь домой, куда вас звало раньше ваше сердце. И это будет правильным. Верным решением.

– То, что я женат, никогда не встало бы между нами, потому что… Клер, ну взгляните же на меня! Не отворачивайтесь! Мы уедем с вами! Далеко! За границу! Для меня нет невозможного, я сделаю все, что вы пожелаете. Я посвящу свою жизнь вам. Я уже живу только вами и ради вас! Клер, моя Клер… С вами я так же свободен, как и вы!

– Нет. И вы несвободны. И я.

Он молчал. Потом произнес.

– Это из-за Байрона, да? Все никак не можете его забыть?

Клер молчала. Она не хотела лгать ему. И не желала, чтобы он сейчас увидел лицо ее, выражение ее глаз – столь же отчаянное, беспомощное и горькое, как и у него.

– Я никогда не забуду наше с вами расследование, Гренни, – произнесла она после паузы. – И вы навсегда останетесь в моем сердце. Но сейчас мы должны расстаться.

Он повернулся и пошел прочь. Он твердо держался на ногах.

А Клер тихонько вернулась к себе в комнату.

Она закусила кулак свой так сильно, чтобы слуги не слышали, как она рыдает.

Когда вещи были собраны и погружены, когда они с Юлией Борисовной уже усаживались в дорожную карету, Евграф Комаровский вместе с Гамбсом и свитой медиков и офицеров тоже вышел из дома.

Возле кареты Юлии Борисовны стояла белошвейка, она их провожала. Комаровский медленно спустился по ступенькам, подошел к карете.

– Сударыня, – обратился он громко к белошвейке, чтобы слышали все. – От своего имени как командующего и от имени всего Корпуса внутренней стражи приношу вам свои искренние извинения за тот жестокий поступок, что был учинен над вами одним из моих офицеров. Он понес должное наказание. А вы, если возможно, не держите зла на корпус.

– Принимаю извинения, господин генерал. – Белошвейка выглядела ошарашенной, внезапно она всхлипнула. – Да что уж… да ладно… зажило все уж… Вас вон, бедного, тоже Темный как жестоко ранил… Вам спасибо, господин генерал, что с барышней не убоялись сил адских, избавили нашу округу от великой страшной беды, от Темного и его порождений!

– Это он сделал, чтобы вы запомнили его таким благородным, – заметила Юлия Борисовна со вздохом, когда они уже катили по аллее, оставив Комаровского, его свиту и его карету у барского дома. – Желает, чтобы последнее слово осталось за ним. Но хоть так, надеюсь, он что-то понял… Вы его научили, Клер. Должна вам признаться – я, как никогда, восхищаюсь вами, вашим характером, вашей силой сейчас, после вашего поступка. Он абсолютно правильный, можете не сомневаться. – Юлия Борисовна сжала руку молчаливой Клер. Другой рукой она извлекла из складок пышной юбки маленькую книжку в затертом переплете – «Женщина небольшого роста и пригожая, коей смелый проницательный взгляд могли пристыдить и жандарма». Это из его любовного романа, я нашла в библиотеке книжку с его дарственной моему Посникову – вот уж не знала, что мой обер-прокурор читал подобные вещи. И что наш жандарм такое мог написать! То, что мы пишем, порой возвращается к нам самим. Вы спасли ему жизнь, но вы эту жизнь у него фактически забираете сейчас с собой. Насколько я его знаю, он от вас, конечно, не отстанет. Но вы будьте стойки, Клер! Всегда помните – вы слишком разные люди с графом Евграфом Федотовичем. Сами можете убедиться – пока он был здесь приватно, он был просто Комаровский, но потом нагрянула свита, его подчиненные, солдаты, царские приказы и… Все вернулось туда, где оно и должно быть. И так будет всегда, Клер. Я рада, что он остался жив. Раз мой обожаемый Петя Каховский не убил его на Сенатской площади при восстании, значит, графу суждено жить долго… Клер, ну а перед вами такие широкие горизонты! Вы свободны как ветер. И я теперь свободна. Заберем детей сейчас, они так по вас соскучились, поедем в Петербург, потом в Италию, опять во Флоренцию… В Париж! Станем путешествовать, будем жить. – Юлия Борисовна уже улыбалась. – В России сейчас воцарилась реакция. Аресты, суды, доносы… Но Пушкин написал еще в ссылке: «Товарищ, верь: взойдет она, звезда пленительного счастья, Россия вспрянет ото сна, и на обломках самовластья напишут»… То, что он написал, уже считается в России сейчас чуть ли не экстремизмом, и за это можно угодить за решетку. А что будет дальше? Мы с вами лишь слабые женщины, мы обе жестоко пострадали, окунувшись во всю эту неразбериху. И хватит с нас, а, Клер?

Клер по-прежнему хранила молчание. Она перелистывала книгу, что Юлия положила на сиденье.

Я вас люблю, обожаю… Божество мое, совершенство. Одно твое слово может сделать меня наисчастливейшим из смертных…[38] Она словно слышала, как он произносит это. Когда-то давно он все это написал в своем романе. Но роман – грезы, а жизнь… Что уготовила она им?

– Я продам Иславское, – объявила Юлия Борисовна. – После того как мы узнали, что здесь творилось, я больше не желаю сюда возвращаться. Я по-новому смотрю и на другие здешние места – Усово, Успенское, Ново-Огарево, Николину Гору, Барвиху, на весь наш знаменитый на всю Россию Одинцовский уезд. И ужас, и стыд в моем сердце. То, что годами происходило в Горках, все бесчинства, пытки, истязания, смерть людей, страх, кровь, слезы, боль… Все это было рядом с нами. Темный, как злой гений этого места, хотя с ним и покончили вы с графом, однако память… Память о всех событиях – она уже неизгладима. Они – все здешние обитатели Усова, Ново-Огарева, Успенского, Николиной Горы – существовали в тени Темного. А теперь будут жить в тени его памяти. А я больше не желаю так жить. Если поразмыслить, милая Клер, нет более страшного места, чем наш Одинцовский уезд, наш парадный имперский фасад… Наш рай…

Топот копыт. Карета внезапно остановилась.

Клер и Юлия Борисовна увидели денщика Вольдемара. Он галопом нагнал их на своей толстой деревенской кляче, лупя пятками в усеянные репьями бока. Он натянул узду и выкрикнул:

– Эххх! Мамзель!

– Опять этот шут! Чего тебе надо? – Юлия выглянула из окна.

Но Вольдемар сунулся на кляче прямо к Клер.

– Иййэххх, мамзель! – повторил он с чувством, сам весь красноречивый укор. – Что ж вы делаете-то? Сначала от смерти мин херца спасли, а теперь прямо без ножа его зарезали! Он человек отчаянный, горячий… я уж пистолеты-то от греха подальше прибрал! Ох, горе-злосчастье! Я бы мог сказать вам ауфвидерзеен, мамзель. Я бы мог сказать вам гуд бай! – Вольдемар погрозил пальцем. – Я бы мог сказать вам больше – ариведерчи! Но я не скажу. Потому что русские, мамзель, мы такие… Русские не отступают и не сдаются. И вы еще плохо знаете его сиятельство, вы его совсем не знаете, мамзель! Чтобы он так просто вас, свою любовь, мог отпустить. Вот, извольте принять!

Он протянул Клер в окно кареты записку.

– Ответ мин херц сам потом с вас стребует! Лично! При следующем вашем свидании! – крикнул он и поскакал сломя голову назад.

А Клер развернула записку.

«Я не осмеливаюсь назвать вас из глубины моего далека, – писал Евграф Комаровский. – Мое сердце полно вами, но уста молчат. Моя жизнь принадлежит вам без остатка. Мое счастье, моя муза навсегда приняли ваш облик. Даю вам слово, мы с вами еще встретимся. И это произойдет очень скоро. Потому что там, где вы, там должен быть и я»[39].

Перевод К. Бальмонта.

Чудовище (нем.).

Название галантного романа Ретиф де ла Бретона, переведенного с французского графом Евграфом Комаровским.

Из пятого «русского» дневника Клер Клермонт.

Задний проход (лат.).

Малышка, детка (англ.).

Простите, доброе утро! (англ.)

Кровь и кровавый (англ.).

Бил по лицу как в барабан (фр.).

Уильям Годвин (1756–1836) – английский философ и писатель, теоретик анархизма.

Мэри Уолстонкрафт (1759–1797) – английская писательница, философ.

Большое спасибо (фр.).

Роман с таким названием был создан Клер Клермонт в 1816 году.

Из шестого наполовину утраченного «русского дневника» Клер Клермонт.

Делаюсь темен (лат.).

Лоренцо Бартолини (1777–1850) – итальянский скульптор.

Василий Комаровский – поэт Серебряного века, внук Евграфа Комаровского.

Перевод Е. Комаровского.

Песня на стихи Давида Самойлова 1985 г., ошибочно принимаемая за старинную казачью песню.

Albany – жилой комплекс недалеко от Пикадилли в Лондоне, известный с XVIII века, в 1816 г. после разъезда с женой там нанимал квартиру лорд Байрон.

Курги – самоназвание кадава – народность штата Карнатака в южной Индии.

Гете И. В. Свидание и разлука. Перевод Н. Заболоцкого.

Песня «Качели» (Sway) 1954 года. «Я слышу звуки скрипок задолго до того, как они начинают играть». (пер. с англ.)

А. Я. Сукин (1764–1837) – генерал, комендант Петропавловской крепости.

И мой сурок со мною (фр.).

И мой всегда, и мой везде, и мой сурок со мною (фр.). Песня «Сурок» – музыка Л. ван Бетховена, слова И. В. Гёте.

Джон Хобхауз (1786–1869) – однокашник и друг Байрона.

Сурок (фр.).

Посвящено Клер Клермонт. Перевод С. Семенова.

Завидна роль королевской охраны. Всегда мы возле его величества (итал.).

Зудажхьалла – сука (чечен.).

Книга Царств 28.13.15.

Клара, малиновка моя (англ.).

Пушкин А. Узник. 1821.

Ария из оперы «Ричард Львиное Сердце» французского композитора Андре Гретри 1784 года, известная нам как романс Графини из оперы «Пиковая дама».

Боюсь я с ним в ночи говорить (фр.).

Помогите! (англ.)

Цитата из романа «Невинность в опасности, или Чрезвычайные приключения».

Отрывок из письма, найденного спрятанным за обложкой «русского» дневника Клер Клермонт его первым издателем.