Сквозь щель в неплотно задернутых шторах пробивался тусклый свет. Я открыл глаза с ощущением, будто сам себя уложил спать ударом кувалды, а потом вторым ударом – вышиб из темноты обратно в кровать. Часы показывали 7:31.

Накинув халат, я потащился в ванную, наполнил стакан водой из-под крана, бросил в него таблетку и, чувствуя, как колючие брызги осыпают лицо, попытался вспомнить, что было вчера. Две вещи я делал неизменно: отмывал кисти и палитры после работы, а по утрам отвечал на электронные письма. Последнее воспоминание: рухнув поперек кровати, я пинком скидываю запрыгнувшего на нее Гилберта. Затем – ничего, черный экран, будто кто-то выдернул шнур из розетки.

– Отлично выглядишь, спящая красавица, – сказал я своему отражению.

Мои глаза были налиты кровью и смотрели без всякого интереса, волосы всклокочены, а пятна краски покрывали руки, грудь, даже резинку трусов.

В сумраке облачного утра дом казался стерильным и безрадостным. Пересекая холл, мимо ярких пятен абстракции «Без названия XXV» Виллема де Кунинга, я хрипло позвал:

– Гилберт!

Большое блюдо на обеденном столе пустовало с октября, с тех пор как зеленые яблоки покрылись пятнами. Поблескивали огромная вытяжка и профессиональная плита с двойным духовым шкафом, которыми я ни разу не пользовался. Кухонные ящики выдвинуты, шкафчики открыты. Что я искал накануне? Может, пытался приготовить? Мое представление о готовке сводилось к «достать из морозилки и сунуть в микроволновку».

Я забрался на табурет возле мраморной столешницы вместе с галлоном апельсинового сока и, кажется, на некоторое время отключился.

Когда я пришел в себя, было по-прежнему тихо. Я жил в пригороде Шардона – небольшого городка на северо-востоке штата Огайо с населением в пять тысяч человек. Даже в шумные дни на Холлоу-драйв было спокойнее, чем в склепе. Но в этом молчании всегда присутствовал цокот собачьих когтей.

В гостиной на диване осталась вмятина; я коснулся ее – ледяная. Гилберт, американский бульдог по происхождению и говнюк по призванию, становился настоящей бойцовской собакой, самоотверженной и исключительно сообразительной, лишь в двух случаях: когда я пытался согнать его с дивана или грозился отобрать Коржика[2], его любимую игрушку.

Коржик лежал тут же, таращась на меня пустыми глазами с разъехавшимися зрачками.

Выпрямившись, я вдруг подумал, что шум, который производил Гилберт, был самой естественной вещью на свете, словно тиканье часов или гудение кухонных приборов. И теперь, когда он прекратился, я почувствовал, как необъяснимый страх сдавливает живот.

Назвать пса Гилбертом было идеей Вивиан, я даже помнил в честь кого – нет, не портретиста Стюарта, а писателя Честертона, чей роман «Человек, который был Четвергом» она в тот момент читала. Почему бы и нет? По большому счету мне было все равно, назови Вивиан щенка хоть Антон Шандор ЛаВей.

Дом был слишком пустым, слишком молчаливым.

Тогда я распахнул стеклянную дверь и вышел на задний двор. Ночью прошел первый снег. Шезлонги и кусты можжевельника придавили белые шапки. Слева из снега торчали остатки цветника Вивиан: что-то высохло, что-то продержалось дольше и погибло от холодов, а что-то – от моей руки.

– Гилли!

Пес не выбежал мне навстречу, рыча и пытаясь повалить на землю.

Оглянувшись на дверь, ведущую в тепло, я запахнул халат из шелка и кашемира и спустился по ступеням в пухляк. Во мне шевельнулось узнавание, когда снег коснулся подошв ног. Без всякой на то причины мысль, что я найду пса, надо только пересечь сорок ярдов целинного снега, заставила мое сердце учащенно забиться.

Через двадцать ярдов я проехался пяткой по еще не успевшей промерзнуть куче. Она была замаскирована снегом, а значит, сделана засветло. Если бы Гилберт участвовал в соревновании Самая Большая Говешка, то стал бы призером. Я снова оглянулся и заметил теплый проблеск «Стога сена на закате» – одну из трех репродукций из знаменитой серии Моне, которые я держал. На самом деле изображенная на полотне конструкция была зернохранилищем из пшеничных колосьев с конической соломенной крышей, защищавшей зерно от дождя и грызунов.

Возюкая пяткой, я решил угостить Гилберта крепким пинком, как только найду.

Я почти добрался до деревьев, когда увидел кровь – всего несколько капель, но их хватило, чтобы мой желудок заледенел, будто туда всыпали ведерко колотого льда. Знаю, мне следовало вернуться за ружьем, но когда неизбежное рядом, хочется, чтобы оно стукнуло тебя как можно скорее. Не обращая внимания на ветки, цепляющиеся за халат, я пер, как заводной, пока не нашел его.

Первые несколько мгновений я видел картину Джексона Поллока «Глубина», кровь превратилась в мазки желтого.

Гилберт заскулил и попытался отползти, таща за собой налипшие на него иголки.

Меня бросило в жар, ощущать что-то на горле стало невыносимо. Очертания деревьев то наплывали, делаясь четкими до рези, то размывались. Я стукнул себя кулаком по лицу и часто заморгал. Вокруг были следы: полные оттиски подошв ботинок четырнадцатого размера, присыпанные снегом, но все равно безошибочно различимые. Они огибали Гилберта против часовой стрелки, тянулись мимо куста и терялись среди деревьев. На ветку куста брошено что-то вроде полотенца, набравшегося краски. Я отстраненно подумал, что с собой у него, вероятно, был арсенал средневекового инквизитора. Или рабочий комплект маньяка-убийцы. Впрочем, достаточно одного шкуросъемного ножа.

В висках стучало. Как и тогда, когда пухляк коснулся моих ног, при виде Гилберта во мне шевельнулось узнавание. Я вспомнил своего первого освежеванного оленя, четырнадцать лет назад. Это был крупный самец, я не стал подвешивать его, поскольку уже темнело, а я не хотел возиться с автомобильной лебедкой. Сделал все на куске брезента, закончил уже в свете фонаря. Олени созданы для боли. Другое дело домашние питомцы. Я мог пнуть Гилберта, но я бы никогда…

– Гилли, все будет хорошо. Ты поправишься, вот увидишь.

Постепенно он затих. Я представил, как поднимаю его на руки и везу в ветклинику, причиняя ему еще бо́льшие муки. Надо выбрать между страданием и избавлением.

Его зрачки были расширены от непроходящей боли; они все решили за меня.

Давай, Дэнни. Один хороший глоток, вернее, удар. Будешь послушным парнем или бунтарем? Учти, бунтари доживают до финала и им достаются все женщины.

Долго искать камень не пришлось. Я оборвал мучения Гилберта, после чего отвернулся, сделал два шага, и меня вывернуло.

Я вернулся в дом в распахнутом халате, шлепая босой ступней по каменному полу. Должно быть, где-то потерял правый тапок.

На журнальном столике в гостиной лежал белый конверт. Я таращился на конверт. Был он там полчаса назад? А что бы сделали вы, узнай, что кто-то вторгся на вашу частную собственность, надругался над вашей собакой, ходил по вашему дому? И это не Санта-Клаус, Мария, Иосиф и рождественский ослик. Даже не ваш арт-агент.

Ярость была подобна вспышке. Я обрадовался ярости, моему давнему другу, и бросился за ружьем, которое хранил в заряженном виде и не под замком. Схватив ружье, я бегал по дому – в халате, трусах и в одном тапке, – переполненный решительности вышибить ублюдку мозги. Но вскоре начал задыхаться – отчасти из-за похмелья, но еще и потому, что был не в форме. Ярость уступила место страху, а страх – опустошению.

Я потащился обратно в гостиную и вскрыл конверт. Внутри была открытка, изображающая пса в красных оленьих рогах, который сидит в стеклянном шаре со снегом и желает всем счастливого Рождества.

Трясущимися руками я развернул открытку. Буквы заполняли страницу сверху донизу, не мельча, но и не превращаясь в каракули. Почерк был аккуратным, как выложенные в ряд вальдшнепы, получившие частичный заряд дроби, «y» и «p» – их цепкие клювы. Кто бы это ни написал, он был методичен, но замкнут; из тех, кто тихо занимается своим делом и достигает в этом определенного мастерства.

«Дэниел, к тому моменту как ты будешь читать это, Гилберт должен быть уже мертв. Другой на твоем месте продлил бы его мучения. Но не ты. Ты видел его зрачки и отыщешь камень потяжелее. Как охотнику, тебе наверняка известна биологическая система хищник – жертва. Впрочем, неосторожный или потерявший бдительность охотник тоже может стать добычей. Приезжай по указанному адресу. Оставь машину на Главной улице, разбей палатку недалеко от особняка. Я найду тебя, когда все будет готово. Ах да, не советую обращаться в полицию или рассказывать кому-нибудь о письме. Иначе всем станет известно, что два года назад ты сбил человека и уехал с места аварии. Дэниел, я рассчитываю на твое понимание».

Из конверта на стол выпали фотографии брата, матери и Вивиан.

Поднявшись в спальню, я достал из встроенного шкафа спортивную сумку и, помедлив, зарыл лицо в белый кашемировый свитер, пахнущий яблоками «Гренни Смит»…

В день, когда Вивиан собрала вещи, я обезумел. Нет, не от горя. Все, о чем я мог думать: «Эта сука оставила проклятого пса». Мы вместе поехали в питомник, вместе выбрали щенка, она придумала ему имя, я вытирал за ним лужи, выгребал за ним дерьмо. И в тот момент, когда она шла с дорожной сумкой к своей синей «Хонде», я осознал масштаб катастрофы.

– Мамочка с папочкой ссорятся, – прорычал я и хотел схватить Гилберта за ошейник, но он цапнул меня за руку.

Тогда я схватил металлическую миску и, рассыпая собачий корм по всей кухне, рыча «смотри на меня, сука, когда я с тобой разговариваю», выскочил на улицу. Сделал несколько шагов, замахнулся – и свалился в куст гортензии.

Вивиан вернулась и сказала, что знает, что я все еще люблю ее, просто мне не хватает сил вытащить свою лучшую часть. Дэн, позвони, когда протрезвеешь.

Удивительно, что я запомнил ее слова – и ничего из того, что предшествовало им.

Той ночью были первые заморозки, и я пролежал бы в кустах до утра, однако Гилберт соизволил покинуть диван и полаивал у распахнутой двери. В круге света от фонаря моросил дождь. Капли крови размером с десятицентовик вели по ступеням в холл. Подхватив миску, я заполз обратно в дом, оставляя за собой оттиски пятки – порез снова открылся.

В холле я остановился. Размашистые следы, состоящие из неполного отпечатка правой ступни двенадцатого размера, взлетали по лестнице на второй этаж, потом – обратно в холл, сворачивали на кухню, откуда устремлялись прямиком на улицу. Их сопровождали редкие капли – раздавленные ягоды рябины, как раз созревшие в сентябре. Я осмотрел себя: откуда капли?

В гостиной кровь была повсюду: там, где я мазнул рукой белую стену, брызги на журнальном столике и на «Стоге сена» («Стога сена» и «Стог сена на закате» не пострадали). Но больше всего ее было возле небесно-голубых осколков бутылки.

Слишком много, онемев, думал я. Слишком много для одного, пусть и глубокого пореза.

Водка, смешавшись с кровью, смахивала на клюквенный сок.

Что, если… Вивиан… Господи, что я натворил?

Когда я собирал осколки полотенцем, то заметил порез на безымянном пальце; обручальное кольцо потемнело под высохшей коркой. Вот откуда капли.

Я снова стал ждать, что на Холлоу-драйв нагрянет полиция. Рваные вспышки проблесковых маячков, громкие голоса, отдающие приказы, стук ботинок, нержавеющую сталь часов сменит браслет наручников.

Но этого не произошло, жизнь вернулась на орбиту похмелья и завращалась вокруг него подобно колесику с магазинной тележки – медленно, со скрипом. Потеря Вивиан заставила меня работать на пределе возможностей, а также со всей страстью отдаваться бутылке. Я отметил свое тридцатипятилетие. Вокруг были люди, но именно так одиночество ощущается острее. Говорят, одиночество необходимо для того, чтобы понять, кто ты есть. Ерунда. Я это понял еще давно.

Разве мог я после такого позвонить Вивиан? Смотреть ей в глаза? Сколько боли ты можешь причинить женщине, которую любишь?

Бросая в сумку трусы и носки, я вдруг кое-что вспомнил. Это произошло недели две назад. В тот вечер, по обыкновению быстро накатив после утомительного дня, я рухнул в кресло, голый по пояс, в засохшей краске. Каждый алкоголик знает, что из всего разнообразия пьяниц худшими являются те, кто напивается в одиночку. Гилберт с безразличием уставился на меня, не отрывая морды от Коржика.

– Скучаешь по ней? – спросил я.

Во взгляд Гилберта просочилось презрение. С тех пор как мы остались вдвоем, Гилберт решил, что превосходство на его стороне – как физическое, так и интеллектуальное. Он обожал Вивиан, позволял ей тискать себя, не сопротивлялся, когда она чистила ему глаза и уши. Полагаю, он раскусил меня с самого начала и с тех пор задался целью отгрызть мне пальцы.

Проснувшись посреди ночи в том же кресле, я тут же заблевал безворсовый ковер, снова ощутив вкус выпитого накануне. Переполненный мочевой пузырь толкал меня на улицу. Выбравшись на газон, я направил струю между шезлонгами.

На убывающую луну, напоминавшую изогнутое лезвие садового ножа, то и дело наплывали облака. Ветер задевал верхушки деревьев. Изо рта шел пар. Краем глаза я заметил движение и, подняв голову, увидел высокий бесформенный силуэт.

Сперва только по движению тени можно было уследить за ним. Потом человек вышел из-за деревьев и остановился на границе леса и лужайки. Он не был похож на птицу, готовую упорхнуть обратно в темноту. Скорее, на волка. Хотя он напугал меня, в тот момент я убедил себя, что это просто энтузиаст, который пришел посмотреть, как Митчелл держит свой самый большой рабочий инструмент.

Я ответил на все электронные письма, требовавшие моего внимания. Джерри Флемингу, моему арт-агенту, я написал, что какое-то время меня не будет на связи. «Какое-то время» звучит лучше, чем все остальное.

Затем вбил в поисковике «Хорслейк, Верхний Мичиган». Так-так, захолустье, потерявшее статус муниципального образования еще в 1987 году. Одна-единственная улица, несколько строений и густой северный лес. Население – ноль человек. Мечта путешественника. Или психа? Меня ждала поездка длиной в пятьсот пятьдесят миль на север Мичигана.

Натянув джинсы и футболку, я взял с прикроватного столика фотографию в рамке – мы с Вивиан на фоне замерзшего озера Джефферсон, что в Колорадо, четыре года назад. Островерхие ели, заснеженные вершины, стерильное небо. Вивиан подражает ниндзя (в тени ее глаза и волосы кажутся темными), а я замер в позе копьеметателя, со спущенными до колен брюками, в черных боксерах.

Я сел на кровать и закрыл лицо руками. Неужели я действительно собирался оставить все? А осталось ли у меня хоть что-то после ухода жены?

Сквозь щель в шторах, которые не раздвигались даже днем, в студию проникал блеклый, безжизненный свет. Под студию я объединил две комнаты на втором этаже, в одной из которых у прежних хозяев была детская. Лично снес кувалдой стену – розовую, в бабочках и единорогах.

Повсюду были картины, подрамники, рулоны холстов, холсты, уже натянутые на подрамники, кисти, краски, бумажные полотенца, светильники с антибликовыми плафонами. У двери – антикварная кушетка, у северной стены – музыкальный центр, окруженный башнями дисков. В сентябре одна всемирно известная треш-метал-группа выпустила альбом, на обложке которого был коллаж из двух моих картин. В конце августа я даже снялся в их клипе на заглавную песню альбома, где с маниакальной сосредоточенностью предавался чрезмерному насилию.

Если бы я мог, то вообще не покидал бы студию: спал на кушетке по четыре часа, врубал музыку, питался консервами, не принимал душ. Первое время так и было, потом я потерял эту способность. Иначе и быть не могло. Даже дерево рано или поздно прогорает, оставляя после себя тлеющие угли, почти не дающие жара.

Я остановился возле мольберта. Краска подсохла, и картина, все еще без названия, открылась мне, как женщина открывается мужчине.

Все пространство занимали небо и заснеженный ельник. В левом верхнем углу в разрыве туч сияет луна – холоднее металла на морозе. Мужчина изображен со спины. Он худ, почти истощен, одежда на нем висит, темные волосы лежат на плечах. Жилистая кисть, бледные пальцы, кровь под ногтями и на алюминиевом корпусе фонаря в его руке. Вместе со странником я смотрел на старую бревенчатую хижину.

Мне потребовалось полгода, чтобы передать незримое. А именно: человек только что преодолел большое расстояние и достиг пункта назначения, который одновременно вселяет в него ужас и притягивает. Он знает, что не доживет до утра, и это придает ему решимости войти в хижину. Я смотрел на мертвеца, и мы оба – я и он – знали это. Или же думали, будто что-то знаем.

Люди в моих работах всегда обращены спиной к зрителю. Лица я писал несколько раз. Вернее, дважды. Первый раз сжег все на заднем дворе: облил уайт-спиритом и смотрел, как в огне распадаются месяцы работы. Второй раз – не глянул на картину с тех пор, как поставил подпись Mitchell в правом нижнем углу.

В Википедии говорится, что разгадка моих работ кроется в моем детстве. Разгадка! Какая разгадка? Хотел бы я взглянуть на того, кто рос без страха и взрослел без рубцов.

Закончу ли я эту картину? Вернусь ли когда-нибудь к работе?

Меня захлестнуло странное спокойствие, граничащее с онемением. Я погасил свет, закрыл дверь и спустился в холл, когда осознал, что забыл о Гилберте.

Я выбрал место между двумя лиственницами. Земля под снегом была усыпана рыжими иголками и еще не успела промерзнуть. Мне не пришлось выдалбливать яму, стирая лопатой руки в кровь, поэтому я сделал ее достаточно глубокой, чтобы до Гилберта не добрались дикие звери. Завернул его в плед, рядом положил Коржика и предмет, который снял с куста, уже превратившийся в подобие чрезмерно накрахмаленного полотенца, жесткого и негнущегося. Камень я зашвырнул в лес.

Встав на краю могилы, я хотел сказать что-нибудь подобающее случаю, но в голову ничего не шло. Из-за туч показалось солнце, заполнив лес ослепительным сиянием. Забрасывая яму землей, я думал о том, что чертов пес мертв и мне будет его не хватать.

Когда я вышел на лужайку перед своим домом, на подъездной дорожке как раз остановился черный «Кадиллак Эксалейд». Открылась дверца, Уильям Утвиллер, мой сосед и лучший друг, выбрался из автомобиля и, завидев меня, завопил как телевизионный проповедник:

– Дэнни, мой мальчик! Ну что, прорвался на ту сторону?

Это было наше приветствие, но сегодня я на него не ответил. Я смотрел на колеи, проложенные «Кадиллаком», на следы, начинающиеся там, где Вилли спрыгнул в снег, – и все. Как автору послания удалось проникнуть в дом, не оставив отпечатков ни на подъездной дорожке, ни на лужайке? Я не сомневался, что если обойду дом, то найду как. Конечно, если только он не прилетел с восточным ветром, держась за зонт или ниточку воздушного шара.

Тут из машины вырвались двойняшки и окружили меня. В сентябре им исполнилось по пять.

– Неужели все из-за того, что однажды я покормил их?

– Одной кормежки достаточно, – заверил Уильям с мрачным видом, но я готов был спорить, что за зелеными линзами его вайфареров уже запрыгали чертики. – Я тоже совершил эту ошибку.

Бросив лопату, я подхватил Вайолет на руки. Под курточкой на ней была розовая пижамная кофта с изображением не то зайца, не то дикого кролика. Наверное, все же кролика – его уши были коротковаты.

– Просто мы любопытные. – Девочка смахнула светлые пряди со лба – сначала со своего, потом с моего. – Как мускусные утята.

– А мускусные утята любопытные?

– Ужасно любопытные! Они также ужасно умные.

– Крайне, чрезвычайно, в высшей степени, – подсказал Утвиллер.

Вайолет дернула меня за бороду.

– И ужасно, крайне, чрезвычайно любят нырять. Дядя Дэн, у нас с тобой одинаковый цвет волосиков.

Темноволосый Уильям опустил подбородок и пристально посмотрел на меня поверх очков:

– Дядя Дэн, что это у тебя? Ты строил замки из снега?

Я вымученно улыбнулся, забирая лопату у Вилли-младшего.

Мы поднялись по ступеням.

– Чем обязан визиту?

– Вообще-то я собирался сплавить двойняшек бабушке и дедушке, но они устроили бунт и наотрез отказались сотрудничать, пока не увидят дядю Дэна.

– Как София?

– Вся в работе.

– Вам следует взять отпуск и умотать куда-то вдвоем. – Я проводил взглядом погнавшуюся за братом Вайолет и сунул лопату под банкетку; я знал, что Уильям заметил и сумку, и лопату.

– Разве что нас похитит какой-нибудь психопат, сунет в багажник и провезет через всю страну в уединенное бунгало в безлюдном живописном месте. Период перед Рождеством всегда самый трудный.

– Утвиллер, ты сам – классический психопат, которого нелишне сдать в лечебницу и накачать антипсихотиком. Твое счастье, что ты неплохо маскируешься.

Уильям никогда не занимался низкоквалифицированным трудом, не работал билетером в кинотеатре, уборщиком в больнице, официантом. Он окончил престижный колледж на Восточном побережье, где достиг определенных успехов в академической гребле. У него ирландские и немецкие корни, его предки владели огромными территориями в каком-то там графстве в Ирландии, а его прадед был частным коллекционером, в чьей коллекции, которая недавно перешла к отцу Уильяма, Коннору Утвиллеру-младшему, осели работы Пикассо, Эдуарда Мане, ван Гога. Когда я узнал об этом, то чуть не упал. Мы любили шутить, что я – просто еще одна сучка в его коллекции.

Дети унеслись в гостиную. Вилли снял очки.

– Что ты делал в лесу с лопатой? И зачем тебе сумка?

– Мне необходимо взять паузу. Возможно, я ненадолго уеду.

– А Гилберт?

– Я отвез его к матери. – Вздохнув, я поскреб щеку. – До последнего не был уверен, что решусь на эту авантюру.

Друг открыл рот что-то сказать, когда из гостиной выскочил Вилли-младший, размахивая открыткой. Я похолодел до самых ботинок. Хоть ружье додумался спрятать.

– Вайолет, смотри, что у меня есть! Открытка с Гилли!

Мы с Утвиллером переглянулись – и я погнался за его сыном.

– Дай сюда долбаную открытку, – прошипел я, – пока я не перегнул тебя через колено и не отшлепал на глазах у твоего папаши.

– Дядя Дэн сказал плохое слово! Дядя Дэн назвал открытку долбаной!

– Митчелл, мать твою так-растак! Не выражайся при детях!

Вайолет закрыла рот руками и захихикала. Я схватил конверт и сунул его в сумку.

– Это не отменяет моего первого вопроса: что ты делал в лесу с лопатой? Закапывал сундук мертвеца?

– Я хочу кушать!

Уильям уставился сначала на дочь, потом на меня – с безысходностью во взгляде, известной всем молодым отцам. Ему было тридцать два, выходит, он узнал, что станет отцом двойни, в двадцать шесть. Меня, двадцатишестилетнего, такая новость подкосила бы. Вот и Уильяма она подкосила.

– В холодильнике есть пеперони. – Я похлопал Вилли по плечу. И, опережая его возражения, добавил: – Запретив своим отпрыскам съесть пиццу, ты не вернешь себе свои причиндалы. Они в сейфе, а ключ от сейфа у Софии, помнишь?

Моя забота была вознаграждена ледяной улыбкой.

В раковине лежал нож для рыбы – особой формы, с рукоятью, защищавшей руку от скольжения. На столешнице – галлон сока уже комнатной температуры. Завязав волосы в хвост, я закрыл навесные шкафы, задвинул ящики и, спрятав нож, вымыл руки с мылом.

Утвиллер забрался на табурет, на котором два часа назад, борясь с похмельем, сидел я.

– На вопрос ответишь?

Я сунул пиццу в микроволновку, а коробку затолкал в мусорное ведро. Помимо коробки, там была бутылка из-под виски, что-то синее, свернувшееся кольцами, и слипшийся, некогда серый ком, как мои…

– Вы только посмотрите! – Я вздрогнул, но Вилли продолжал как ни в чем не бывало: – Митчелл не реагирует на внешние раздражители. С тех пор как вышел из леса, смотрит темным равнодушным взглядом. Вероятно, внешние раздражители недостаточно весомые. Может, мне следует отыскать твой сундук мертвеца?

Я затянул мусорный пакет, прежде чем успел рассмотреть что-либо еще.

– Дэн?

– Все в порядке.

– Ну, я так не думаю. Ты позеленел.

– Кажется, я был не готов к запаху еды.

Уильям подался вперед, придирчиво изучая мою физиономию.

– У тебя отрешенный вид и остекленевшие глаза. Много ты вчера выпил?

По мнению Утвиллера, я был одним из самых счастливых парней на планете. Но, само собой, я им не был. Проблема с алкоголем заключается в том, что однажды ты просыпаешься и понимаешь, что он нужен тебе не только скоротать вечерок, а просто чтобы почувствовать себя нормальным. Сначала мысль о стакане завлекает тебя в бар, потом заставляет выбираться из постели, а уж затем выпивон хватает тебя за шкирку, швыряет на пол и тащит за собой, словно добычу. Дважды я подходил к черте, дважды мне удавалось откатывать. Последние два месяца я снова уверенно полз проторенной дорожкой. Вопрос пары недель, когда первым делом утром я буду тянуться не к шипучим таблеткам, а к бутылке. А без Вивиан я не был уверен, что, достигнув этой точки, захочу откатывать в третий раз. Для кого? Для себя? Себя я не так чтобы любил. По правде говоря, я себя ненавидел. Делать что-то для себя всегда было своеобразной формой мазохизма: что бы я ни делал, это было разрушительным, самоубийственным.

– Я решил завязать, – сказал я неожиданно для самого себя.

– Когда?

– Сегодня утром. Только что.

Это была чистая правда. С другой стороны, я не брался утверждать, насколько она жизнеспособна. Вилли продолжал смотреть на меня с легким беспокойством, когда звякнула микроволновка.

Детей мы нашли у двойных дверей с ручками в виде оскаленных демонических морд.

– Я хочу посмотреть, что там внутри! – разнылся Вилли-младший. – Когда я смогу посмотреть, что там внутри?

– Они видели «Семейку Аддамс», – заметил я, поднимая брови. – Полагаю, фильмы студии «Хаммер»[3] приведут их в восторг. – Утвиллер метнул на меня свирепый взгляд, и я догадался, о чем он думает: о том, как впервые попал в комнату за двойными дверями. – Ладно, ладно. Но так и знай: есть вещи похуже ужастиков.

Лицо Уильяма приняло исступленное выражение, он зашатался подобно монстру Франкенштейна.

– И все они ходят на двух ногах, выглядят как мы с тобой, но их глаза холодны, как лед, а в сердце у них сажа. А теперь все живо на кухню, иначе я озверею и кого-нибудь проглочу!

Я переглянулся с малышней:

– Робин Бобин Барабек cкушал сорок человек, и корову, и быка, и кривого мясника…[4]

Холл наполнил детский смех.

Получасом позже, бросив пакет в мусорный бак, я остановился у входной двери. Сквозь голые ветки кленов и осин виднелась Холлоу-драйв. Соцветия гортензии, присыпанные снегом, напоминали покинутые гнезда шершней. Я прожил здесь шесть лет.

– А как же твоя работа?

Пристегнув двойняшек на заднем сиденье «Кадиллака», Утвиллер приблизился ко мне.

– Мне платят не за то, чтобы я торчал в офисе с девяти до пяти. Более того, люди готовы платить мне еще при моей жизни. – Я поставил сумку в багажник. – Между прочим, все тридцать пять лет жизни Модильяни прошли в исключительной нищете. Он был так беден, что часто писал и на обратной стороне холста. А умер от туберкулезного менингита в больнице для бездомных. Как только гроб с его телом был предан земле, арт-дилеры и воротилы принялись скупать его работы за тысячи франков.

Открыв дверцу, я забрался за руль. Одной рукой Уильям оперся о крышу, другой – о дверцу, заглядывая в салон.

У Вилли был класс, а у меня – поразительная готовность к насилию. Однажды мы возвращались с двойного свидания – я, Вивиан, Уильям и София. И какой-то парень на парковке начал спорить с ним из-за парковочного места. В итоге тот тип ударил его, а Утвиллер просто стоял там, с кровью, бегущей по губам, и с таким видом, будто решал сложное математическое уравнение. Я позаботился о том, чтобы это не повторилось, и под воинственные крики Софии уложил ублюдка мордой в асфальт. Вот такой была разница между мной и спокойным, бесконфликтным Уильямом. Кстати, за время нашей дружбы мы ни разу не сцепились.

Три года назад я заготовил конверт на случай, если склею ласты, который хранил в верхнем ящике бельевого комода, подписанный: «Вручить Уильяму Коннору Утвиллеру».

– Вивиан звонила, – заметил друг. Из-за низких туч вновь выглянуло солнце, и линзы его вайфареров позеленели. – Они болтали с Софией больше часа.

Я молча кивнул. Утвиллер был в курсе, что на данный момент мы с Вивиан не живем вместе. Расстались, разбежались, подали на развод – этих слов не было… еще. Он не знал, что случилось двадцатого сентября. А иначе осмелился бы я попросить его рассказать мне?

– Набери меня, когда остановишься на ночь в какой-нибудь вшивой дыре. – Вилли похлопал меня по щеке. – Буду ждать твоего звонка в шелковой пижаме и с томиком Пруста.

Он стоял на подъездной дорожке моего дома и смотрел мне вслед.

Мысли вихрем проносились в голове. Одни, громкие и ясные, призывали сделать все, чтобы мои близкие не пострадали. Другие – голоса из темноты – требовали любой ценой сохранить в секрете поступок двухлетней давности. Я говорил себе, что делаю это ради Вивиан, брата, матери, но голоса из темноты утверждали, что я делаю это ради себя. Хотя моя поездка была единственным способом спасти нас всех.

Именно в тот момент, свернув с Холлоу-драйв на Уилсон-Милс-роуд, я осознал, что еще два года назад сделал первый шаг по дороге, вернуться обратно по которой невозможно.

В час пополудни, покинув пределы штата, я остановился пообедать. Среди грузовиков и седанов, выстроившихся перед кафе, мой «Порше Кайен» с полностью черной отделкой экстерьера казался чужаком.

Какой-то старик за соседним столиком заунывно пересказывал другому старику самый нелепый эпизод очередного сериала. Это окончательно превратило мой обед в скучнейшие похороны бургера, картошки и трухлявого салата.

Успело стемнеть, когда я въехал на Макинак – мост длиною в пять миль через пролив Макино, в котором соединялись два пресноводных озера из цепи Великих озер – Мичиган и Гурон. По мою правую руку мерцал Макино-Айленд. Я опустил стекло, и в салон ворвался холодный ветер. До постройки моста здесь была паромная переправа, а еще раньше часть Мичигана оказывалась отрезана от мира в зимнее время.

Перед пунктом взимания платы за проезд по мосту образовалась очередь из семи автомобилей. Головная боль, с обеда набиравшая обороты, теперь ощущалась резким покалыванием на корне языка, будто металлические контакты батарейки. Я не мог залить боль, не мог сосредоточиться. Сто миль до Парадайса. Полтора часа за рулем. Исключено. Мне нужен был восьмичасовой сон.

Я заехал на парковку первой попавшейся на пути гостиницы Сент-Игнаса. Немая пустота коридора поглощала звук моих шагов, а где-то там, впереди, сияла алая надпись «ВЫХОД».

Над кроватями висело по абстракции, которые я счел умеренно оскорбительными. Не хватало какой-нибудь работы Томаса Икинса, скажем, его «Шахматистов», чей реализм заставил бы меня сомневаться в реальности стеганого покрывала и штор с цветочным орнаментом.

На ходу срывая защитную мембрану и забрасывая в рот сразу две таблетки аспирина, я прошел в ванную комнату, смыл их водой из-под крана и умылся. Затем пустыми глазами уставился в далекое ничто. Меня не покидало ощущение, что еще чуть-чуть – и я проснусь дома, на часах снова 7:31, а Гилберт посапывает у меня в ногах. И все это окажется просто дурным сновидением, дикой, бессмысленной, жестокой чепухой.

Приняв душ, я встал перед зеркалом. Волосы отяжелели от воды; высохнув, они пойдут волнами, словно рожь под порывами ветра в солнечный августовский полдень. Рослое, широкоплечее отражение равнодушно уставилось на меня в ответ сквозь пар, заволокший зеркало.

Мне исполнилось тридцать пять, я пережил своего отца уже на два года. Хотя я не держал в доме ни одной его фотографии (думаю, Зак тоже, а вот у матери наверняка где-нибудь остался семейный альбом, в котором есть снимки отца, пусть она никогда не предложит полистать его, а я не попрошу об этом), мне не нужны были фотографии, чтобы помнить его лицо – достаточно посмотреться в зеркало. Только отец не носил бороды и коротко стриг волосы. Я начал отращивать волосы еще в средней школе, а бороду – в колледже и с тех пор ничего не менял. Впрочем, сходство все равно было поразительным.

Кто это? Это ты, Дэнни? Это Джозеф?

Я провел ладонью по зеркалу, встречая свой взгляд – то ли серый, то ли зеленый, то ли голубой. Иногда это был оттенок хлорированной воды в бассейне, иногда – мокрой серой плитки, иногда – Джозефа Хантера Митчелла.

Говорят, глаза – зеркало души.

Я опустил взгляд на свои руки.

Но руки – руки могут рассказать о человеке все.

Именно в тот момент, вглядываясь в свое отражение, вновь затягиваемое паром, комариный писк начал расти, и я разобрал в нем слова: «Никогда не стесняйся своих шрамов, Дэн. Они рассказывают другим людям о важных событиях, которые произошли в твоей жизни».

Взяв швейцарский нож, я вытащил ножницы и подровнял бороду, в последние месяцы превратившуюся в грачиное гнездо. Теперь рубец на шее стал заметен. Второй рубец, напоминавший туго скрученное белое полотенце, протянулся ниже правого бедра, над коленом. Я раздумывал набрать Вилли, но в итоге отказался от этой затеи: время близилось к полуночи, я был без трусов и собирался позвонить другому мужчине.

На вешалке в прихожей висел халат, однако лишь чудо, Господь Бог и крепкий алкоголь, объединив силы, смогли бы заставить меня надеть его. Я не располагал ни тем, ни другим, ни…

Подняв с пола трусы, я подошел к мини-бару. Пиво, содовая, маленькие бутылочки водки, виски, вермута. На задворках сознания, становясь все навязчивее, билась мысль – НАДО НАГРУЗИТЬСЯ. Все остальное – временное препятствие. НАДО НАГРУЗИТЬСЯ. Стать лучше, сильнее, прямо сейчас. Подумать обо всем завтра.

Я взял водку. Казалось, она улыбается мне. Я вижу тебя, Дэнни. Я вижу тебя, друг. Давай, я буду трахать тебя до потери пульса, тебе лишь надо скрутить крышку и сделать глоток.

Я сунул водку обратно.

Насколько меня хватит?

Я достал из сумки «Глок-19» и коробку патронов. За счет укороченного ствола исходного «Глока-17» он казался слишком маленьким, чтобы доверить ему свою жизнь. Ничего страшного, я вверял свою жизнь и гораздо меньшему.

Сев на кровать и включив прикроватное бра, я извлек магазин из рукоятки. Сопротивление пружины возрастало по мере уменьшения количества патронов в руке, в то время как сопротивление другой – той, что внутри меня, – ослабевало. Впервые за весь день я отпустил те свои мысли, которые возникли еще при чтении письма, и теперь они обступили меня безмолвными надзирателями. Я не мог допустить, чтобы кому-то стало известно о моем проступке. Проступок – так ты это называешь? Проступок, недоразумение. Он оступился всего раз, а потом было поздно. Плевать. Хорслейк находится в глуши. Я убью его и закопаю там же.

Вогнав магазин обратно в рукоятку, я положил пистолет на прикроватный столик, сорвал с кровати покрывало и забрался под одеяло.

Я вспоминал свою последнюю поездку в Нью-Йорк в конце октября. Уладив все дела, мы с Джерри отправились ужинать в мой любимый ресторан.

Джеральд Флеминг из «Синнерс Арт» был моим агентом уже двенадцать лет. Когда я впервые увидел его, он не произвел на меня огромного впечатления, но он оказался настоящим бойцовским псом от современного искусства. Джерри первым заинтересовался моими работами. Я жил своей жизнью – и вдруг обо мне заговорили. На первой выставке, в которой меня пригласили принять участие, мне выделили отдельный зал. Через полгода, когда мне исполнилось двадцать три, один известный галерист устроил мне персональную выставку в своей галерее в Сохо. В первый же вечер были распроданы все мои картины. А я бродил из зала в зал, недоумевая: «Какого черта? Когда это произошло?» К 2010-му выставки моих работ прошли в галереях Нью-Йорка, Вены, Парижа, Берлина, Мюнхена, Гамбурга, Москвы, Милана, Лос-Анджелеса, Женевы, Будапешта.

Я заказал севиче из гребешка и пасту с морепродуктами. Джерри погрузил нож в кусок сырого мяса, который почему-то назывался стейком.

– Где Вивиан? – спросил он.

– Ты же знаешь, она терпеть не может летать.

Джеральд отложил столовые приборы, перевел взгляд на кого-то поверх моей головы и постучал пальцем по сапфировому стеклу над синим циферблатом Oyster Perpetual.

– Хорошо, Дэниел, как скажешь.

Повернувшись на стуле, я с отвисшей челюстью наблюдал, как официант несет торт, меня окружают люди, а музыканты начинают исполнять «С днем рождения» в джазовой манере, в то время как невозможность немедленно покинуть ситуацию кипятком разливается внутри меня. В итоге я отлучился в уборную и долго держал пальцы под ледяным потоком.

– Считай меня старомодным, но я настоял, чтобы свечей было тридцать пять. Знаешь, есть у меня ощущение, что этот год изменит все.

Флеминг был одним из самых безупречных и профессиональных людей, с которыми я когда-либо имел дело, но это не отменяло того факта, что мне хотелось дать ему в морду.

– Я не отмечаю дни рождения.

Он отпил из бокала и посмотрел на меня. В его глазах что-то неуловимо отсвечивало – струящееся пламя трех десятков свечей на фоне огромного полотна в духе Айвазовского или Тернера, с судном посреди шторма.

– Ты можешь ненавидеть игру, но не игроков.

Держась в тени, я задул свечи, напомнившие мне погребальный костер…

Сонное дыхание системы отопления подействовало ударом в основание черепа, и я отрубился.

По стеклу ползли капли дождя, мост и Макино-Айленд скрыл туман. Девять утра. Я почистил зубы и оделся: брюки карго, футболка, толстовка, ботинки из нубука. Взял пистолет и некоторое время стоял с ним в тишине номера, чувствуя тяжесть металла в руке.

До десяти в гостинице был бесплатный завтрак. Залив в себя двойную порцию кофе, я бросил спортивную сумку на заднее сиденье и выдвинулся в путь. В груди уже нарастало знакомое напряжение. Как правило, оно не оставляло меня, пока я не склонялся с ножом над добычей.

В начале второго, когда солнце перевалило зенит и продолжило свой путь в западной половине неба – поздний бледный призрак за тучами, – я вырубил музыку и вышел из машины. После мощных барабанных канонад и точных, будто удары ножом, гитарных соло от тишины Парадайса звенело в ушах.

Парадайс был частью поселка Уайтфиш, округ Чиппева. Люди приезжали сюда поохотиться и порыбачить, зимой – покататься на лыжах и снегоходах. Севернее был мыс Уайтфиш, а дальше, покуда хватало глаз, несло свои воды озеро Верхнее – самое крупное и глубокое в системе Великих озер. Я всегда ценил уединение, но жизнь в подобном месте выходила далеко за рамки уединения, приближаясь к затворничеству.

Осматриваясь, я завязал волосы в хвост. Воздух напоминал свинцовое русло реки, я делал глубокие вдохи, пока не почувствовал острые грани, полосующие легкие. Застегнул куртку и направился к ближайшей закусочной.

Над моим столиком нависало чучело гольца-кристивомера. Какой-то чудила посчитал, что гигантский голец замечательно впишется в интерьер забегаловки, – и не ошибся. Эта хрень как будто не в озере плавала, а из леса выбежала. Интересно, сколько он весил, когда его вытащили из холодной озерной воды, насыщенной кислородом? Готов спорить, не меньше шестидесяти пяти фунтов.

Однажды я принес с рыбалки двух красных снепперов. В том, как Вивиан чистила и потрошила их, было что-то… порочное. То, что я понимал очень хорошо. То, что понимали все, кто хоть однажды был испачкан кровью своей добычи и радовался этому факту. Ее руки были в крови и пахли рыбьими внутренностями, но я готов был взять ее прямо там, возле раковины.

За соседним столиком расположилась семья из четырех человек. Девочка лет восьми доедала картофель фри, мальчик предподросткового возраста уткнулся в телефон. У мужчины был такой вид, будто его все задолбало до смерти. А женщина, не замолкая, трещала о каком-то колоколе. Уже через пять минут мне хотелось задушить ее голыми руками. Я переглянулся с мужчиной. Ему была нужна выпивка, а не семейная поездка.

– Послушайте, – накидывая парку, женщина подошла к моему столику, – вы не тот парень из фильма?

Я поднял голову, не без неприязни отметив, что ее лосины худшего из возможных цветов – персикового. Вероятно, она полагала, что персиковый идет блондинкам.

– Из какого фильма?

Она начала щелкать пальцами у меня над ухом; у нее были длинные красные ногти.

– Как его… «Грань Будущего».

– Я не Том Круз.

– Еще бы! – рявкнула она. – Но был там один тип, похожий на вас… – Каждый щелчок болью отдавался в голове. – Тогда, может, из какого-нибудь журнала?

– Уверяю вас, вы меня с кем-то путаете.

– И все же у вас определенно знакомое лицо… Вы видели колокол Эдмунда Фицджеральда?

Смена темы была подобна удару электрогитары по голове. Я уставился на нее почти что с упреком, проглотив все колкости.

– Нет, не видел.

Пришел ее черед недоверчиво таращиться на меня.

– Вы не были в Музее кораблекрушений? Послушайте, – владелица рубинового маникюра оперлась о столешницу, отодвигая мою тарелку с недоеденным бургером, – вам обязательно следует его посетить. Тринадцать долларов – взрослый билет, сорок – для всей семьи. Но оно стоит каждого потраченного цента. Джина и Джеймс были в восторге!

Джина и Джеймс… Вместо того чтобы не обращать внимания, я позволил этим словам прожечь дыру в своей душе – еще одну.

– В музее полно огромных ламп, вытащенных из маяков…

– Линз Френеля.

– И, конечно, сам маяк. Подняться на него можно за отдельную плату: четыре бакса – и вы там. На Великих озерах миллион маяков. Мы едем в Мунизинг, так там…

Я не выдержал. Момент этого я четко услышал в своей голове; он звучал подобно ржавому ключу, который затолкали в заржавевший замок и попытались провернуть. Я посмотрел на женщину, улыбаясь. У меня было несколько улыбок, и эта была не из приятных.

– Вы заинтриговали меня постоянным упоминанием колокола. Умираю от желания узнать о нем больше.

Мгновение женщина еще хмурилась, потом вздохнула и убрала руку со столешницы.

– Ах, на самом деле это трагическое событие. В ноябре 1975 года в озере Верхнее во время шторма затонуло грузовое судно «Эдмунд Фицджеральд», все двадцать девять членов экипажа погибли. Тела так и не были найдены. Однако в 95-м со дна был поднят корабельный колокол. Говорят, – она заговорщически подалась вперед, – озеро не отдает своих мертвецов… Разве вы не слышали песню Гордона Лайтфута?[5]

Когда она оставила меня в покое, я уставился в свою тарелку. Озеро не отдает своих мертвецов. Но, может, не все мертвецы хотят покидать темноту. Некоторые совсем не хотят покидать ее – самые мертвые из них.

Магазин туристического снаряжения представлял собой одноэтажную бревенчатую постройку с двускатной крышей. Сразу за магазином начинался лес. Я прошел мимо звездно-полосатого кресла-качалки, двух неоновых вывесок («ЖИВАЯ НАЖИВКА» и «ОТКРЫТО») и толкнул дверь. В тот же миг на меня уставились бездушные рыбьи глаза. Чего здесь только не было! Помимо рыбацких трофеев, стены усеивали трофеи охотничьи: оленьи и лосиные головы, даже чучела уток.

За прилавком сидел старик, щипал усы и читал книгу в мягкой обложке. Когда звякнула дверь, он не без труда поднялся на ноги, громко щелкнув коленями. Шерстяная рубашка натянулась в районе живота. Согласно именному бейджу, его звали Майк.

У меня не было палатки – она осталась в моем гараже вместе со спальником, походной плитой, топором и черным «Феррари Италия-458». Я был патлатым, но не хиппи, и совершенно точно не собирался ночевать под открытым небом, распевая какую-то хрень у костра.

Десять минут спустя, взяв все, что может мне пригодиться, я положил на прилавок кредитную карточку. Майк чиркнул кредиткой и вернул ее мне.

– Не могу не поинтересоваться. – Его выговор напоминал смесь канадского и ирландского, но в действительности это был юперский диалект. – Откуда вы?

– Из Огайо.

– Планируете посетить Музей кораблекрушений?

– Нет, сэр.

– Значит, водопады?

– Нет, сэр.

– Как насчет сауны?

– Сана? Сона? – Слово никак не хотело звучать в моем исполнении. Должно быть, одно из местных словечек, которые вводят приезжих в ступор. – Это что-то вроде спа?

Открыто смеяться мне в лицо старик не стал, но объяснил, что же такое – эта чертова сауна.

– И надолго вы?

– Еще не знаю.

– Учтите, зимы здесь суровые, а из-за озер снега выпадает больше, чем на большей части восточных штатов. Например, зимой 79-го, когда я жил в Кино Каунти, там выпало около тридцати футов снега. Знаете, что такое тридцать футов? Это перекрытые дороги, сугробы высотой с дом, полная изоляция. Хотя, разумеется, ничто не сравнится с метелью 38-го, когда из снега выглядывали верхние перекладины телеграфных столбов. Ладно, спальник у вас хороший, палатка тоже. До весны сохранитесь в приличном виде.

«Оставь машину на Главной улице, разбей палатку недалеко от особняка». Я вдруг понял, что ничего не знаю об особняке. О чем и спросил Майка. И, кажется, удивил его.

– Без понятия, когда его построили, но наверняка раньше метели 38-го. Особняк принадлежал одной состоятельной семье. Они держали лошадей. Однажды в конюшне случился пожар. Все лошади погибли. Говорят, это был поджог. Так или иначе, семейство покинуло здешние места. Пару раз особняк пытались восстановить. В прошлом году кто-то нагнал туда строительной техники, но вскоре дом вновь стоял никому не нужный. Не все местные слышали о нем. Туристы и подавно туда не суются. Его называют Ведьмин дом. – Старик фыркнул. – Уж не знаю почему.

Он сказал – ведьмин дом? Или Ведьмин дом? Да, это больше похоже на правду.

– Почему? – спросил я.

– Разные истории ходят. – Майк снял синюю бейсболку, провел рукой по волосам цвета перца с солью и снова нацепил ее на голову. – Общался я как-то с парнем, который ночевал в одном из домов Хорслейка. Бывший морпех, здоровенный, как медведь. Ночью его разбудили странные звуки. Крики. Он записал эту хрень на диктофон и дал мне прослушать. Так вот, что бы ни вопило, оно было большим. По крайней мере, таскало в себе мощные легкие, чтобы производить звук такой силы и глубины.

– Может, там пробегал сасквач? – Я повертел в пальцах визитку магазина и сунул ее обратно. – Или перевертыш? Ладно, шутки прочь. Как насчет пумы или лося? Или другого животного, которое просто отчаянно нуждалось в подружке?

Продавец сухо улыбнулся:

– За семьдесят четыре года я много чего повидал, меня не так-то просто удивить. В какой-то момент даже самые немыслимые, шокирующие вещи начинают казаться скучными. Но та запись заставила меня похолодеть до самых кончиков усов.

Я подавил зевок.

– Что насчет Хорслейка?

– О, это город-призрак. Ну как город… одна улица, десяток домов, церковь, гостиница.

– Почему он был покинут?

– Полагаю, по той же причине, почему оказываются покинутыми множество других мест. Пришло его время.

– Что, и никакой страшной истории?

Улыбка Майка утратила часть своего первоначального добродушия. Если быть точным, он хмуро взглянул на меня.

– Не хочу говорить ничего плохого о вашей затее, потому что… Ну, вы и сами понимаете почему, верно? И все же, как насчет бальзама для моей совести? Терпеть не могу чувствовать себя виноватым, а вы к тому же сегодня сделали мне кассу. Я рассказал вам об особняке, а на обратном пути вы заглянете ко мне и расскажете, что видели.

Когда я вышел из лавки, нагруженный вещами, то заметил на дереве белоголового орлана; в тот же миг он взмахнул крыльями и унесся в сторону мыса.

Берег был усыпан плавником и украшен оползнями. Озерный воздух обжигал пазухи. По твердому сырому песку бежал йоркширский терьер, ветер трепал его лохматую шерсть, за ним волочился синий поводок. Обнюхав мой ботинок, он поднял морду и уставился на меня, черный влажный нос ходил ходуном.

Постояв немного, пес побежал дальше, что-то вынюхивая на песке.

Несколько желтых листьев, скользнув мимо, опустилось на воду.

К тому времени я уже выкинул старого юпера из головы.

В продовольственном магазине хватало сувениров: кружек в форме медвежьей головы, чашек с надписями вроде «Юперский мужик» и «Юперская девчонка», а также стикеров на авто, провозглашавших любовь к Верхнему полуострову. При других обстоятельствах я бы купил Джерри «Юперского мужика» и с удовольствием принял бы его сдержанную, с прохладцей, благодарность.

Забив тележку всякой ерундой, я катил ее к кассе, когда что-то привлекло мое внимание. Со стенда с журналами на меня смотрело мое лицо. Дэн Митчелл, бухарь с обложки. Я вспомнил день интервью, а именно – как помирал от похмелья и пару раз чуть не блеванул на журналистку.

Накануне меня вытащил промочить горло мой старый кореш со времен колледжа. Мы жили в одной комнате в общежитии. По традиции мы страшно напились. Сначала был стакан, потом еще стакан… и еще один… Затем была бутылка. Отправились промочить горло, а закончилось тем, что я чиркал колесиком зажигалки возле рукава его рубашки, пропитанной водкой. Помню, лупил его полотенцем, а он катался по полу. Помню, прикладывался к коньяку. Когда я входил в штопор, то старался пить что-то одно. Коньяк – лучшая диета для твоего духа.

Утром меня разбудила звонком его невеста. Кричала в трубку, обзывала подонком. У него ожоги второй степени, ты, подонок! Чтоб ноги твоей не было на нашей свадьбе, иначе я вызову полицию!

Я открыл журнал на фотографии, сделанной в день открытия моей выставки: я стою на фоне своих работ в футболке Slayer, черных джинсах и замшевых ботинках, пристально, без тени улыбки глядя в камеру.

«Его сравнивают с Каспаром Давидом Фридрихом и Уильямом Тёрнером… Мастер света… Поговаривают, что Митчелл добавляет в краску собственную кровь». «О детстве Митчелл рассказывать наотрез отказался, объяснив, что он никогда не поднимает эту тему. Дэниел Джозеф Митчелл родился 31 октября 1980 года в…» «Важно, чтобы искусство открывало перед тобой те двери, которые ты хочешь открыть, а другие держало надежно запертыми». «Я зависим от приходящих образов. Это боль, темнота и противостояние самому себе».

На втором снимке были мы с Вивиан – тем же сентябрьским днем, в номере отеля, на фоне тканевых обоев с орнаментом из красной герани, в тот момент напомнившим мне пятна крови на дощатом полу. На Вивиан короткое черное платье с длинными рукавами и закрытой шеей (мне понравилось снимать его с нее) и босоножки на высоченной шпильке, делавшие ее стройные ноги еще сногсшибательней (босоножки я оставил). Одной рукой я обнимаю ее за талию, другой показываю «козу» и вроде как кричу на фотографа. А Вивиан демонстрирует некую вариацию знака «шака», скорчив свирепую мордашку и высунув язык.

Помнится, когда мы вышли из отеля, мимо пронеслась «Скорая», вой сирены вызвал в моей памяти строку из старой песни The Doors: «Будущее неясно, а смерть всегда рядом».

В тот день мы с Вивиан были счастливы, и ничто, пусть и на короткий миг, не омрачало открывавшегося перед нами будущего.

От шоссе 123 отходила разбитая асфальтовая дорога. Даже указателя не осталось. Сбросив скорость, я съехал с шоссе и катил мимо высоких елей и деревянных столбов линии электропередач с провисшими проводами. На одном из столбов сидела ворона.

Лес тянулся до самого горизонта. В октябре здесь, пожалуй, было красиво, но в конце ноября лес стоял неприветливый и зимний. И что-то там, среди деревьев, с нетерпением ждало ночи. Что-то, предпочитающее охотиться в темноте.

Как долго я тут проторчу? Пару дней? Неделю? Как скоро он объявится? Я предполагал, что мерзавец не собирается меня убивать. Вероятно, ему нужны деньги. Люди делают и не такое ради денег. Мог это быть родственник или друг того типа, которого я сбил?

Полгода назад в окрестностях Шардона охотником были обнаружены человеческие останки. Останки, принадлежавшие мужчине, не удалось идентифицировать – ни головы, ни штифтов, ни одежды; по некоторым оценкам, он провел под открытым небом больше двух лет. Но знаете что? Я не припоминал, чтобы отшибал тому типу голову. Возможно, он убрался в кусты, прихватив с собой голову? Ага, где запрыгнул на лошадь и двинулся в ад.

Постройки начинались внезапно: что-то мелькнуло среди сучьев – и вот я миновал дом с разрушенным крыльцом, въезжая на Главную улицу.

Вытащив ключ из замка зажигания, прихватив пистолет и фонарик, я вышел на дорогу.

Тишина стояла почти сверхъестественная. Время от времени ее нарушал медленный скрип флюгера на крыше гостиницы «Хорслейк Инн», приводимый в действие дуновениями ветра. Флюгер изображал вздыбленную лошадь. Дальше по улице были закусочная и дощатая церковь.

Ветер шелестел в высокой жухлой траве, над молчаливыми сугробами. В четверти мили дорога упиралась в лес. Под деревья вела грунтовка.

Я дал себе полтора часа на разведку. Что-то в надвигающихся сумерках тревожило меня.

Возле грунтовки я наткнулся на каменную фигурку. Должно быть, когда-то это напоминало зайца Альбрехта Дюрера – одну из его натурных штудий, выполненных акварелью и гуашью. По сохранившимся обломкам я заключил, что заяц был установлен вроде почтового ящика. На камне осталась надпись:

Белели клочья снега. Я шел по вязкой земле, размытой осенними дождями. Дорога была изрыта старыми колеями. Просачивающийся сквозь кроны свет казался таким же старым и неподвижным. По лесу разносился стук. Я нашел взглядом черную птицу с красным хохолком и белыми полосами, спускающимися по бокам до шеи. Хохлатая желна. Вероятно, где-то в дупле осины у нее гнездо.

Вдруг деревья расступились, и я увидел его – маяк, по ошибке построенный посреди леса, распространявший невнятные сигналы в безлюдную пустоту. Я моргнул. Нет, это был не маяк, а центральная часть особняка – башня, зажатая с обеих сторон стенами из колотого темного камня. Башня вздымалась подобно трехглазому змею, вставшему в стойку; все три круглых окна смотрят на восток, в сторону озера.

Я миновал скульптуру мальчишки с раскрошившимся лицом и веслом в том, что осталось от пальцев правой руки. Шел мимо заколоченных досками окон первого этажа, под окнами второго, заглядывающими в темноту, размышляя, что сам особняк напомнил мне старого, потрепанного ворона. Даже на старости лет ворон не утратил вкуса к падали и продолжал внушать страх. Кто в здравом уме захочет погладить эту мерзость?

Проверив пистолет, я поднялся по дугообразным ступеням в основании башни, толкнул высокую дубовую дверь и попал в дом.

Внутри дом впечатлял не меньше, чем снаружи. Я отметил пыль и сухость, несвойственные давно заброшенным местам. За спиной оставались кухня (несколько навесных шкафов, стол и два стула), столовая, пустые комнаты. Луч выхватил рогатое граффити, на которое я уставился с некоторым отвращением. Рисунок не был отмечен мастерством, хотя рука художника не дрогнула, изобразив резкие черты лица мужчины и рога безоарового козла.

Коридор упирался в гостиную – с огромным камином, лиловыми обоями и умирающей красотой лепного потолка. От люстры остался крюк. Контраст пустоты под ногами и обилия форм над головой поражал. В углу – еще одна дверь, из-под которой тянуло холодом; я подергал ее – заперта. Должно быть, спуск в подвал. Сам очаг был заключен в большой каменный портал. Над каминной полкой вырезаны ели, среди которых архитектор поместил вензель «ДХ».

В одном из проемов я обнаружил душевую или то, что могло быть ею: четыре крана, ни перегородок, ни шторок, ни зеркал, ни желтых резиновых уток. Что располагалось в особняке после прихода нового владельца?

В другом проеме была лестница на второй этаж.

Я очутился в просторной комнате с двуспальной кроватью и еще одним камином. На багровой стене – чучело головы лося, на лопатообразных рогах на сквозняке покачивалась паутина. Оконная рама не внушала доверия, с другой стороны, сколько бурь она уже выдержала?

В конце коридора приткнулось что-то вроде кладовки или каморки для швабр.

Перед тем как вернуться на первый этаж, меня занесло прямиком в 1973 год, на съемочную площадку фильма «Изгоняющий дьявола». О потолочной фреске напоминали пятна и неясные контуры – результат не времени, а чьих-то целенаправленных стараний. Под стеной лежало разломанное распятие, на половицах – огрызок свечи и капли старого воска. Я хмыкнул и пнул ботинком огрызок, отправив его к обломкам распятия. Что бы сказала моя религиозная бабуля по матери, если бы увидела распятие, превращенное в растопку для костра? Где голова демона Пазузу? Нет, не это. И близко не это.

В южной стене башни разместился узкий проем, через который я проник в небольшое помещение с заколоченным окном и чугунной винтовой лестницей. Лестница выглядела ненадежной. Я с силой наподдал балясине, лестница загудела, но не зашаталась.

Круглая комната на верху башни оказалась совершенно пуста. Из трех окон-иллюминаторов открывался вид на лес, который расступался лишь перед озером. Я пытался разглядеть флюгер «Хорслейк Инн».

Примерно в ста ярдах за особняком я обнаружил старый фундамент. Должно быть, это и есть конюшня, вернее, то, что от нее осталось после пожара. Теперь на бывшем пепелище росли осины.

С северной стороны дома был вход в подвал. Дверь не закрыта на замок. Снизу дохнуло холодным камнем, разлагающейся древесиной и подвалом дедушки Лоренса, прозванного Грязным Ларри нами с Заком. А еще – клубнем картофеля, который только-только извлекли из земли, и он все еще прохладный и грязный. Тухлые ноты.

Чем ниже я спускался, тем тише становилось. Стук желны, карканье ворон, шум ветра – все исчезло, кроме шороха шагов. Я ожидал, что ступени будут скрипеть, но лестница оказалась новой. Кто посчитал необходимым заменить ее? Очевидно, тот, кто пользуется ею.

Остановившись внизу, я глянул на прямоугольник света двадцатью четырьмя ступенями выше.

Дыхание пыльными полосами стелилось в луче фонаря, я все дальше уходил от внешней лестницы, пока не попал в большое помещение с внутренними опорами.

Абсолютная тишина и темнота.

Когда я водил фонарем, тени от опор качались, вызывая головокружение. Передо мной, точно штреки в шахте, зияли три проема; четвертый заложен кирпичом. Какой из них ведет к внутренней лестнице, в гостиную с лиловыми обоями?

За моей спиной тоже были ходы – целых пять, расположенных на разном удалении друг от друга, разного диаметра. К примеру, тот, через который я попал в помещение с опорами, напоминал дверной проем, а крайний справа – нору. К нему я и приблизился.

Изнутри повеяло сухостью, от которой щекочет в носу. Отшлифованные каменные стены, утоптанный земляной пол, низкий потолок. Пригибаясь, я прошел ярдов двадцать и остановился. Ход тянулся, покуда хватало света фонаря; так вглядываешься в зеркальный лабиринт, пока отражения не сливаются в одно целое.

Каково это – очутиться здесь в кромешном мраке?

В начале первого семестра я записался в спелеологический клуб. Меня всегда тянуло вниз. Можно увидеть пики гор, но не то, что скрывает глубина. Группа остановилась подкрепиться, все были заняты своими делами. Я тоже нашел себе занятие: захватив воду, последовал за качающимся эллипсом света, считая повороты в крайне любопытном боковом ходе. Я думал метнуться туда-обратно, в итоге ходил кругами, пока в фонаре не сели батарейки. В пещерах звук распространяется иначе: меня искали, но я ничего не слышал. Хотя время от времени раздавались шаги, замиравшие при первом же оклике. Тридцать пять часов спустя, когда меня вытащили на поверхность, я понял, что часть меня осталась под землей.

У меня возникло ощущение, будто я не должен тут находиться. Стоило вернуться в помещение с опорами – и ощущение пропало.

Почти.

Я направился в один из трех проемов, а именно – в тот, что соседствовал с глухой кирпичной кладкой. Кто и зачем заделал вход в четвертый коридор? Вопросы, вопросы – и ни одного ответа.

Стены и потолок здесь тоже были из камня, но и близко не такого безукоризненного. По пути попадались двери. Я выбрал наугад. Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы я смог оценить обстановку.

В крошечной комнате стоял железный каркас односпальной кровати. Такие кровати применялись для хосписов. Ромбическая сетка крепилась к раме крючками, на сетке валялось какое-то тряпье. Если вы не представляете, как это пахло, то я вам скажу: ужасно. Смрад дымящихся покрышек, свежепрокопченной резины и старого шкафа, в котором что-то разложилось и высохло. Добро пожаловать в отель «Конец Света».

Я резко обернулся, будто меня застукали в церкви с расстегнутой ширинкой, но за спиной никого не было.

В другой комнате дела обстояли даже хуже. От плохого к худшему. Переступив порог, я начал с энтузиазмом, достойным, впрочем, лучшего применения, шарить лучом по стенам и земляному полу в поисках источника запаха, тут же попытавшегося свалить меня с ног. Ничего не обнаружив, уткнулся носом в сгиб руки и пинком захлопнул дверь, отправив эхо скакать по коридору.

– Для одного дня достаточно, – сказал я.

Казалось, произносимые мной слова обрушиваются в темноту, будто птенцы скворцов из гнезда – в неподвижную траву.

То, что произошло потом, буквально пригвоздило меня к месту. В глубине коридора вспыхнул и погас свет.

– Кто здесь? – крикнул я, хватаясь за пистолет.

Справедливости ради я мог подойти и узнать. А мог убраться ко всем чертям, убедив себя, что это всего лишь игра воображения.

С одеревеневшей спиной, чувствуя на себе неотвязный взгляд, я покинул коридор, пересек помещение с опорами, замешкался перед пятью ходами (только не оборачивайся, только не оборачивайся) – и взял левее, к внешней лестнице. Хлынувший сверху свет затопил меня облегчением. Поднявшись по ступеням, я тяжело привалился к стене и заставил себя выключить фонарик. Солнце уже опустилось за дом, и я стоял в тени каменной стены.

Подвал простирался за пределы особняка. На кой черт делать подвал шире фундамента?

А еще там что-то двинуло коньки. Вероятно, какое-то животное, забравшееся туда в поисках убежища. Может, лис? Рассуждать об этом под открытым небом было проще. Я не верил в ведьм, демонов и прочую ерунду, но решил понаблюдать за домом.

Место для лагеря я выбрал среди берез и лиственниц. Палатку (с повышенной защитой от ветра) установил довольно быстро, бросил на пол самонадувающийся коврик, сверху – спальник. Такие коврики заполнены пористым материалом, который расправляется, стоит открыть клапан. Воздух – лучший теплоизолятор. Спальник я выбрал с запасом по температуре. Уже сейчас, согласно метеосводке, ночная температура на Верхнем полуострове опускалась до двадцати пяти градусов по Фаренгейту. Температура лимита моего спального мешка – пять градусов. Расстегнусь, если станет жарко.

Продравшись сквозь кустарник, я оказался на каменистом берегу. Кристально чистая вода отражала лес. Зимой озеро замерзнет, и можно будет добраться до противоположного берега по льду.

Закат походил на медленно темнеющий старый снимок. К моменту, как я разжег костер, на западе оставалась алая полоса, которая погасла за считаные минуты. Склон холма накрыла глубокая морозная синева. Ни дуновения ветра. Где-то вдалеке залаяли койоты.

Сухой жар костра овевал лицо. Я достал конверт, перечитал открытку, положил ее в огонь и смотрел, как она чернеет, съеживается и вспыхивает.

«Я найду тебя, когда все будет готово».

У меня снова появилось чувство, что за мной наблюдают. Была ли та вспышка плодом моего воображения? Особняк напугал меня, но не так, как пугает аттракцион на летней ярмарке. Скорее, как кровь на каменной стене. Я бы посчитал все это глупым розыгрышем, если бы не Гилберт и не фотографии.

Я вытряхнул фотографии из конверта.

Зак, мой младший брат, курил и разговаривал по мобильнику возле входа в какое-то ночное заведение, где, судя по очереди, выстроившейся перед секьюрити, кипела жизнь.

На втором снимке Диана Митчелл направлялась к своему автомобилю, припаркованному на подъездной дорожке дома в Ньюарке, Огайо, в котором выросли мы с братом. Растущие вдоль улицы ясени пожелтели.

Я взял последнюю фотографию.

Вивиан шла по улице, темно-каштановые волосы завязаны в хвост, авиаторы с зелеными линзами небрежно сдвинуты на голову. Терракотовый свитер, джинсы, на плече – стеганая сумочка с замком в виде двойной буквы «С». Бог использовал все самое лучшее, что у него было, чтобы создать эту женщину. Она была прекрасна, абсолютное совершенство.

Вивиан смотрела мимо фотографа – на что-то, недоступное моему взору. Он подобрался к ней ближе, чем к моим брату и матери. Возможно, она даже видела его лицо, заглядывала ему в глаза, прошла мимо него в непосредственной близости. Уловил ли он запах ее духов? Коснулся ли ее волос?

Я положил фотографию Вивиан во внутренний карман куртки и представил, как направляю ружье ему в лицо и жму на спуск.

– Виви, – сказал я, коснувшись обручального кольца – нити из белого золота, – он убил нашего пса.

Накрутив горелку на баллон, я поставил на нее котелок и разогрел суп. Поужинав, достал бутылку виски четырехлетней выдержки. Ночи в лесу длиннее и темнее ночей в уютной кроватке за закрытой дверью, верно? Вовсе нет, если ты прихватил болеутоляющее и «глок». А в сочетании они сделают меня непобедимым. Защитят от всего на свете, даже от гнева Божьего.

Я смотрел на бутылку в своей руке: из темно-зеленого стекла, с яркой желтой этикеткой и красными буквами – прочными, внушающими доверие закрытыми дверями. Выглядела она превосходно. И мне она была нужна. Я вдруг понял, что ждал этого момента целый день.

А как же то, что ты вчера сказал Уильяму?

Бутылка молча взирала на меня, не осуждая, но и не одобряя моих действий. Меня это более чем устраивало. Подумаешь, всего один глоток. Я справлюсь со всей этой безумной чушью при помощи одного лишь глотка. Старая история! Пальцы уже откручивали крышку. Кто там сказал, что виски – напиток, который сначала разглядывают и только потом пригубливают? Как и красивых женщин.

Ха, подумал я и сделал глоток. Виски обжег пищевод. Ничто не мешает разглядывать и пригубливать одновременно. Особенно женщин.

По телу разлилось тепло, усталость как рукой сняло. Я знал, что это тепло, накопленное внутри моего тела. Я также знал, что оно не задержится в мышцах, поэтому снова подкрепился.

Тишина и покой лежат на дне бутылки, добраться до них можно единственным способом – выжать все до последней капли. Впервые до потери сознания я напился в четырнадцать, правда, сначала я превратился в зверя и только потом отрубился. В каждой бутылке есть звериный блеск. Хотя не исключено, что это всего-навсего отражение ваших собственных глаз.

Вскоре я начал клевать носом. Жизнь вроде бы налаживалась. Нет ничего такого, что не смог бы поправить алкоголь. К черту этого психа. Все это не более, чем увеселительная прогулка, правда?

Не совсем.

Я вновь достал фотографию с Вивиан из внутреннего кармана и почувствовал, как на глазах выступают пьяные слезы…

Второе октября 2010 года, наше первое свидание. Стояли последние погожие деньки и не по сезону мягкие октябрьские ночи. Вивиан двадцать два, мне почти тридцать. Мы знакомы двенадцать дней, я еще ни разу не поцеловал ее. С любой другой я вел бы себя иначе, поэтому, как правило, не дотягивал до третьего свидания. Потрахались, разбежались. Но с Вивиан я заставлял себя притормозить. Мне хотелось растянуть удовольствие, потому что она была той самой, я понял это в тот самый миг, когда наши взгляды встретились.

Мы ходили на ланч, прогуливались по городу, но она всегда уворачивалась, уходила от преследования – не потому, что не хотела, а потому что боялась того, что хочет. В моей груди росло напряжение, точно поверхностное натяжение на стакане, заполненном доверху: еще несколько капель – и вода прольется. Все должно было вот-вот случиться, и мы оба это знали. Поэтому я выкрутил на полную свое фирменное обаяние, и она приняла мое приглашение в парк развлечений.

На ней – светло-голубые джинсы на высокой талии и маленькая зеленая футболочка с Черепашками-ниндзя, которая натянулась там, где надо, и так, как надо. Я гадал, какой на ней бюстгальтер. Какого он цвета? Однозначно тот, что подчеркивает естественную форму ее груди, которая не нуждается в дополнительном объеме. Если на то пошло, в бюстгальтере – тоже. И во всей этой одежде. Такой груди, размышлял я, когда Вивиан рассказывала мне о своих учениках (кажется, я же и спросил ее об этом), нужны тугие спортивные топы, чтобы держать ее при беге. А когда она тянула меня за руку на очередной аттракцион, я не мог поделить внимание между ее узкой спиной и пятой точкой.

Грудь или задница? Я был джентльменом обеих.

Какие на ней трусики?

Я выиграл ей большого черного медведя, сбив из воздушки все фигурки кроликов, и она ходила с ним в обнимку.

– Вивиан, кажется, я начинаю ревновать.

Она рассмеялась и встала на носочки поцеловать меня в щеку. Когда она почти коснулась губами моей щеки, я сжульничал: повернул голову, и поцелуй пришелся на мои губы. Она вспыхнула, у нее даже уши покраснели.

– Дэн, я должна тебе кое в чем признаться…

Я серьезно взглянул на нее:

– Вивиан Кэтрин Эбрайт, вы втрескались в меня по уши?

Вивиан улыбнулась этой своей сногсшибательной улыбкой, с игривым прищуром лисьих глаз.

– Я никогда не была на свидании.

Положив руки ей на плечи, я повернул ее так, чтобы красный неон залил ее лицо праздничным сиянием. От нее пахло яблоками «Гренни Смит», нагретыми солнцем и облитыми луговым медом. В тихом октябрьском вечере аромат мерцал огнями карусели, воспламеняя мою кожу. Морозными утрами, когда Вивиан будет возвращаться с пробежек, аромат раскроется иначе – ветром из яблоневого сада. Луг и стога сена раскалены, а в саду прохладно, поскольку ночью прошел дождь, земля и корни деревьев до сих пор влажные, жужжат насекомые, стрекочут кузнечики. Зной луга, сухость стогов, сладость яблок и душистого горошка.

– Тебя никогда не приглашали на свидание?

– Приглашали. Просто раньше мне не хотелось принять чье-либо приглашение.

Я представил этих несчастных мужчин; конечно, они ее хотели – все до единого.

– Знаю, я чертовски обаятелен… И все же, чем я заслужил такую честь?

– Ну, – Вивиан делано задумалась, – у тебя славный голос.

Ухмылка сошла с моего лица. Я резко и почти что грубо притянул ее к себе, пока она не успела прикрыться медведем, больше не пытаясь контролировать свои инстинкты. Чувствуя, как ее грудь прижимается к моей грудной клетке сквозь ткань, какая она теплая, как колотится ее сердце… Фантастика, подумал я и скользнул ладонями по ее спине, на миг позволив им опуститься ниже, чем положено на первом свидании с девушкой, для которой это в принципе первое свидание.

Вдруг мне пришла в голову дикая мысль.

– Вивиан, могу я задать тебе один вопрос? Не захочешь отвечать – без проблем, назови меня придурком и влепи мне пощечину…

– Слушаю тебя очень внимательно.

– У тебя вообще был… кто-то?

Она покачала головой, на щеки с ямочками осыпались темные локоны.

– Вивиан, ты не представляешь, что это значит для меня…

Она отстранилась и нахмурилась:

– Прости, что ты хочешь этим сказать?

– Ты неправильно меня поняла…

– А я думаю, что правильно. Ты подразумевал, что мы должны заняться сексом.

Я открыл рот, закрыл. Вивиан раскусила меня: конечно, именно это я и подразумевал.

Тут она улыбнулась и легонько стукнула меня кулачком в плечо.

– Брось, Дэн. Вообще-то должны.

Колесо обозрения медленно вращалось над нами.

– Чувствуешь?

Вивиан кивнула, не отводя от меня огромных темных глаз, наполненных алым светом.

Я положил ладонь ей на живот, над джинсами.

– Здесь? – Коснулся ее груди, над сердцем. – Или здесь?

Осенняя ночь вспыхивала сотнями огней, Пол Анка пел о том, что любовь – это игра, в которую невозможно выиграть, и мы танцевали в красном неоне – во всей этой крови с головы до пят.

Февраль 2011 года. Я приехал к ней, сидел на диване, ожидая, пока она соберется. Когда она вышла из спальни, я сказал, что нам надо поговорить. Она с тревогой взглянула на меня. Я заулыбался. Ну, мне просто было любопытно, может, ты хочешь выйти за меня замуж. Вивиан начала плакать, затем достаточно успокоилась, чтобы сказать «да». Я встал на одно колено и надел ей на палец кольцо с желтым бриллиантом, а у нее от волнения тряслись руки.

Заслужил ли я ее? Нет. Стала ли она моей? Да.

Я уже был довольно кривой и с трудом поднялся на ноги. Стоило отойти от костра, как навалилась темнота, а холод запустил в меня свои зубы. В городе забываешь, как бывает темна ночь. Пошатываясь, я расстегнул ширинку и, слушая стук струи по опавшим листьям, прикрыл глаза.

В темноте что-то зашуршало.

Я распахнул глаза так, будто меня ткнули раскаленной кочергой. На границе света что-то было. Я попятился, брызги попали на ботинок. Чертыхнувшись, застегнулся и вернулся за фонариком. То, что я принял за человеческий силуэт, оказалось лиственницей с глубокими трещинами на коре.

Я сел в кровати. Мне снилась авария, теплая волна паники сжимала внутренности. Я потянулся за шипучими таблетками, рука ткнулась в натянутый холодный нейлон. Открыл глаза – в темноту палатки.

Полной уверенности не было, но мне казалось, что я закрывал вход, при этом не помнил, как заползал внутрь, в голове все перемешалось. Потянув «молнию», задержал взгляд на тлеющем небе. Тишина стояла такая, что можно было услышать скольжение Млечного Пути. Звездный свет с сухим шорохом струился на землю.

Во второй раз меня разбудил громкий треск. Поднялся ветер, раздувая звезды, словно белые угли, заставляя их ярко сверкать.

В пятнадцати ярдах лежала береза с вывороченным корневищем.

Я заполз обратно в спальный мешок, уже достаточно протрезвев, чтобы по достоинству оценить самонадувающийся коврик. Лежал, слушая, как в темноте, раскачиваясь на ветру, скрипят деревья. Может, не деревья вовсе, а суставы неведомого зверя.

Утром я выбрался к прогоревшему костру и пустой бутылке. Возле палатки были следы: протекторная подошва с глубоким рисунком, четырнадцатый размер. Ублюдок шатался вокруг моей палатки, вероятно, заглядывал внутрь, смотрел, как я сплю!

Крякнув, будто меня стукнули кулаком в живот, я ломанулся за пистолетом. Насколько я был осведомлен, эта простая тактика часто оканчивается успехом.

– Давай поступим по-настоящему оригинально, – сказал я, учащенно дыша, «глок» в руке. – Ты не будешь об этом думать весь день. Немного подумаешь об этом перед сном, потом ляжешь спать.

Не стану утверждать, что это звучало убедительно, но что вообще может звучать убедительно в сложившихся обстоятельствах?

Помимо прочего, я оставил ботинки снаружи, и за ночь те стали тверже камней на берегу. Опытным путем я обнаружил, что шнуровать задубевшие ботинки куда менее приятное занятие, чем забуриваться в ледяной спальник.

Таблеток от похмелья не было, поэтому я включил походную плиту и сварил кофе – такой крепкий и горький, что сердце мгновенно застучало, туман перепоя начал рассеиваться. Правда, я забыл о фильтр-пакетах, и кофейная гуща поскрипывала на зубах.

За ночь озеро у берега сковал тонкий лед. Я пил кофе, глядя на неподвижную воду, на дальний берег, вырастающий резко – стеной елей. Над озером пролетела большая черная птица. Ворон?

Я вернулся в лагерь, собрал волосы в хвост, вытащил из баула походный топор, складную пилу и приблизился к березе, чье падение разбудило меня среди ночи. В лесу было полно сухостоя и старого валежника, но у березы прочная древесина с прямым волокном, придется потрудиться, чтобы распилить ствол на заготовки и расколоть их на поленья. А мне как раз необходимо было отвлечься. Я принялся сбивать топором ветки, затем поработал пилой. Поленья сложил возле пепелища, не став накрывать их брезентом; пусть полежат под открытым небом на морозце.

Отец постоянно колол дрова. У него был очень острый топор, который он сам вытачивал; говорил, что только таким топором работается легко и приятно.

За целый день я ни разу не приблизился к особняку. Нашел сосну с двумя ведьмиными метлами (или ведьмиными гнездами). Метелка занялась от первой же высеченной искры, оглушительно трещала и сильно дымила. Когда стемнело, я включил походную плиту и приготовил еду из пакета. В таких пакетах бывает что угодно: от пиццы до крем-брюле. У меня оказалась курица по-тайски. Надо только добавить кипяток. К несчастью, я не додумался взять стейк.

Закрыв глаза, я представил, что ем ньокки со сливками и трюфельным маслом, отовсюду доносится приглушенный гул разговоров, играет джаз… Мне не хватало музыки. Правильно подобранная песня может заменить внутренний диалог. А теперь все, что я слышал, это гребаный внутренний диалог.

Одежду я бросил поверх спального мешка; она послужит дополнительным теплоизолирующим слоем, кроме того, утром будет не такой холодной. Натянув шерстяную шапку и еще одни носки, я обеспечил себе вполне сносные условия. Не хватало самой малости – глотка коллекционного шестидесятилетнего коньяка. Хотя, конечно же, глотком я бы не ограничился.

Вспомнив о сигнальном пистолете, я вытащил его из упаковки и отсоединил патронташ от рукоятки. На упаковке было написано, что «Орион» нельзя хранить и носить заряженным. Ну, мне лучше знать. Усмехнувшись, я переломил оранжевый ствол и сунул в него патрон двенадцатого калибра. Затем потренировался хватать «глок» и направлять его на вход. С другой стороны, в качестве приветствия можно пальнуть из сигнального пистолета и подкрепить его рукопожатием из «глока». Привет, как дела.

Вскоре воздух внутри спальника прогрелся. Снаружи палатки тлели угли. Во тьме закричала сова. Ее крик переместился, когда она перелетела на другое дерево.

Я снова проснулся в кромешной темноте, с натянутой на замерзший нос шапкой. Внутри спальника было невыносимо жарко, я выпутался из него, сорвал шапку и сел, чувствуя, как горячий воздух из мешка выходит наружу, в зубодробительный холод. Я учащенно дышал, сердце колотилось в горле. Мне снилось, что я занимаюсь любовью с Вивиан, я до сих пор чувствовал ее горячую спину под своими руками. Давай, детка, зажги мой огонь. Наполни эту ночь огнем.

Над лесом прокатился низкий рокот грома. Я посмотрел в сторону костра как раз в тот момент, когда погасли угли.

Той ночью я больше не спал. В темноте шел дождь, вспышки молний отбрасывали длинные извилистые тени. В стрекоте дождя о нейлон мне мерещились шаги; они то приближались, то отдалялись. У меня не было ни сил, ни желания проверять, есть ли там кто-то на самом деле, или это мое воображение, заигрывающее с паранойей. Так или иначе, я был готов пристрелить любого, кто сунется в мою берлогу, будь то хоть сам дьявол.

Когда стало понемногу сереть, я выглянул из палатки. Продолжал моросить дождь, несколько капель тут же упали мне за шиворот. Я достал из кармана шапку, нахлобучил ее до бровей, когда осознал две вещи. Первая: ботинки. Вторая: дрова. И первое, и второе было мокрым. Пусть полежат на морозце, верно? Какого черта! Соревнование на звание лучшего-бойскаута-за-тридцать-пять проходит в соседнем лесу.

В машине были кроссовки. Но что такое кроссовки в северном лесу? И как я доберусь до Хорслейка, когда с деревьев капает, земля под ногами пружинит, а носки можно выжимать?

Ругая себя последними словами, я спустился к озеру. Дождь колотил по стальной поверхности, острые, точно спицы, ели были подернуты серой дымкой, а мои ноги очень скоро стали ледяными. Я настолько упал духом, что, вернувшись в лагерь, не стал зажигать плиту и позавтракал холодным супом, замерзнув от этого еще сильнее. Счистив грязь с ботинок, взял их с собой в палатку, но что толку теперь?

Когда я открыл глаза, свет снаружи не изменился. Сливавшийся с тенями циферблат Rolex Submariner утверждал, что сейчас – семнадцать минут третьего. Голова раскалывалась, я чувствовал, что заболеваю.

К черту все, с меня хватит! Я могу уехать прямо сейчас. В сухих, мать его, кроссовках.

Выскочив из палатки, я заорал:

– Я ЗДЕСЬ! ЧЕГО ЖЕ ТЫ ЖДЕШЬ?

Со стороны озера донеслось отрывистое карканье.

Натянув брюки и куртку, я схватил пистолет, ключи от машины и побежал в Хорслейк.

Четверть часа спустя я продрался сквозь подлесок и вывалился на Главную улицу. Где-то в середине пути я понял, что не взял фонарь. Распахнув дверцу своего внедорожника, рухнул на водительское кресло, вставил ключ в замок зажигания и… замер.

Моросил дождь, монотонно и беспрерывно.

Достав фотографию Вивиан из внутреннего кармана куртки, я позволил себе снова утонуть в ней. Сколько боли ты можешь причинить женщине, которую любишь? Я грохнул кулаком по клаксону, и мертвая тишина огласилась отрывистым гудком. Как далеко зайдешь? Некоторое время я колотил по рулевому колесу, дверце и сиденью – по всему, до чего мог дотянуться.

Затем разулся, стащил сырые носки, нацепил беговые кроссовки (зачем мне беговые кроссовки, если я не бегаю?) и вышел на дорогу. Мой взгляд упал на второе по высоте после «Хорслейк Инн» здание в городке.

Я не был в церкви уже много лет. Не считал себя атеистом, но и верующим, как бабуля, в чьем доме повсюду были деревянные распятия, словно в каком-нибудь классическом фильме ужасов, тоже не являлся. Я не выносил разговоров о Боге, а воскресные службы, когда приходилось сидеть рядом с незнакомыми людьми, считал вмешательством в свое личное пространство.

Витражи в стрельчатых окнах отсутствовали, под подошвой кроссовок хрустели стекла. Я сидел на скамье во втором ряду, глядя на разрушенный алтарь, с пистолетом на коленях, пока меня не начали одолевать холод и скука. Мои веки медленно, превозмогая жжение, разомкнулись. Шорох дождя напоминал шепот, и церковная тишина казалась неправдоподобно естественной.

Тогда я отправился в закусочную. Надпись у входа по-прежнему была читаема: «ДОМАШНЯЯ ЕДА. ЗАВТРАК ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ. СИГ, ЗАЖАРЕННЫЙ ДО ЗОЛОТИСТОЙ КОРОЧКИ». В глубине зала стояло инвалидное кресло. Меня не пугали подобные места. Чего здесь бояться? Я не верил в истории с привидениями. Вера, в том числе в мистику, часто лишает людей рассудка.

Подобрав меню с пола, я сел за столик, скрипнув пыльным винилом бордового диванчика, и перечислил воображаемой официантке:

– Глазунья, индюшачьи сосиски, жареный картофель. Все должно сочиться маслом и иметь хрустящую корочку. И, конечно, бутылку конька восьмилетней выдержки. Впрочем, если у вас завалялся тот, шестидесятилетний, я, пожалуй, остановлюсь на нем. Да, бутылку, благодарю. Такой джентльмен, как я, не выпивает, а надирается еще до ужина. Вы принимаете к оплате карты?

На обратный путь я затратил вдвое больше времени. Пока я бродил, начало стремительно темнеть. Понимание того, что я заблудился, стало полной неожиданностью, и назвать ее приятной не могу. Кто убегает в лес без фонаря? Правильно, только придурок. Дэниел Митчелл, хренов охотник, хренов художник. Надо возвращаться обратно в Хорслейк. По крайней мере, у меня есть ключи от машины.

Я остановился. Обратно – куда? Туда? Или туда? Холодок первобытного страха, сидевшего так глубоко, что разглядеть его на свету не представлялось возможным, коснулся сердца. Перспектива ночевки в отсыревшем лесу, без фонаря и спичек, потрясла меня до глубины души.

– ЭЙ, КТО-НИБУДЬ!

Мой голос прозвучал жалко. Я велел себе заткнуться, вжал голову в плечи и зашагал дальше, но споткнулся о корягу и ткнулся мордой в грязь. Я знал, что сейчас у меня дикие глаза – зверя, в которого тычут ножом. Сыпля проклятиями, вскочил на ноги, подхватил ботинки и перекинул их через плечо за связанные шнурки. Среди деревьев показалась палатка. А уже через десять минут стало так темно, что я не видел ничего дальше вытянутой руки.

На горизонте протянулись светлые полосы, в разрывах туч вспыхивали все новые звезды.

Умывшись в озере, я ободрал бересту с сырых дров и разрубил их на более мелкие части – так они быстрее подсохнут и загорятся. Из средней части поленьев наделал щепок. Пальцы ломило от холода. Все знают, что лучшая растопка для костров и печей – это набивка старых автомобильных сидений (горит даже мокрая). И только художники могли бы с этим поспорить. Лучшие костры получаются из полотен.

Конструкцию я сложил так, чтобы внутри оказались щепки и береста, а снаружи – небольшие сырые деревяшки.

Вскоре костер уже вовсю трещал, жар был такой силы, что я рискнул заложить несколько больших поленьев; огонь даже не поперхнулся, с готовностью принявшись за них. Еще час назад я был в полной заднице, а теперь все было почти хорошо. Ничто не способно столь же эффективно изгнать из головы малейшую мысль о безумии, как треск огня.

Возле костра я воткнул две палки, на которые нацепил по ботинку; в воздухе вился пар – это из нубука испарялась влага. Сам я сидел, держа ноги на прогретых, среднего диаметра поленьях, и прихлебывал горячий суп. Я провел здесь три дня, и мои припасы значительно сократились. Ну и черт с ними.

Луна поднималась все выше, пока по земле не поползли тени. Скоро полнолуние. Я нашел взглядом Юпитер, второй по яркости объект на ночном небе. Марс скрывали облака, но в отличие от Юпитера он пробудет на небе почти до утра.

Под куполом палатки царил непроглядный мрак. Рывком сев в спальном мешке, я потянулся к фонарику. Свет фонаря слепил, выжигая тени. 5:42.

Расстегнув «молнию», я выбрался наружу. Костер прогорел, лес стоял темный и неподвижный. Темнота над горизонтом еще не поредела, но это уже была не ночь, а астрономические сумерки.

Удивительная тишина. И ощущение пронизывающего взгляда.

Я вглядывался в сторону озера, ожидая увидеть то, что разбудило меня. А именно – треск. Еще одно дерево?

Когда я оглянулся, у меня едва не подкосились ноги. Сквозь деревья пробивалось красное свечение. В разгоряченном мозгу мелькнула мысль, что особняк горит, но сияние было холодным и твердым, как взгляд из темноты.

Даже не набросив куртку, я направился на свет в окнах Ведьминого дома, то и дело натыкаясь на сучья, проклиная старика из магазина с туристическим снаряжением за то, что подбросил мне это название.

Голова змея нависла над деревьями, все три круглых глаза напористо обшаривали темноту, полыхая багровым.

Я стоял у подножия башни, пистолет – в правой руке, фонарь – в левой, и смотрел на окна-иллюминаторы. Что еще придет на свет трехглазого маяка? Выберется из озера и заковыляет по каменистому берегу, а в темных глазницах будет дрожать едва заметный багряный отблеск, то тускнея до едва различимого, то вспыхивая.

Источник света находился в башне. Как, вероятно, и тот, кто включил его.

Я ударил плечом в высокую дубовую дверь, отбрасывая ее к стене. Передо мной лежал коридор, в котором не шевелилось ничего, кроме луча моего фонаря, мечущегося из стороны в сторону, точно паук. Пульс гремел в ушах. Дом был абсолютно безмолвным в предрассветной тишине.

Узкий проем в южной стене башни наполняло свечение. Остановившись у подножия винтовой лестницы, я посмотрел вверх, на кованые ступени, по которым струился красный свет. Оставив фонарь на полу рядом с лестницей, начал подъем. Но еще до того, как над полом показалась моя голова, остановился. Что, если он только и ждет, когда сможет огреть меня чем-то? Впрочем, если бы он хотел размозжить мою пьяную рожу, то сделал бы это еще в первую ночь.

Я взлетел по ступеням.

Сперва мне почудилось, что кто-то стоит у окна. Однако это была металлическая стойка с меня ростом, к которой крепился прожектор; такие используют на стройплощадках и в барах. Я успел сделать два шага по направлению к прожектору, когда винтовая лестница загудела. Кто-то быстро поднимался в башню!

Мир стал четким до рези в глазах. Это сон, прямо сейчас я сплю в палатке. Подняв пистолет в атмосфере нарастающего насилия, я сказал себе: «Ты узнаешь, кто он, что ему надо, потом пристрелишь его и закопаешь в лесу. Ну же, это вроде дозатора в бутылке: стакан не будет перелит, даже если рука дрогнет. А она не дрогнет».

Запахло холодом. Водкой, смешанной с кровью. Сверлящий, зубодробительный запах. Часть меня – та самая, которую я изо всех сил пытался заставить замолчать, – уже знала, что увидит. Так и произошло.

Над полом возникла макушка. Он все поднимался и поднимался, пока не шагнул в комнату.

Моей первой мыслью было: «Господи, да он с ног до головы облит кровью!» Моей второй мыслью было: «Я его знаю».

– Джимми? – пробормотал я.

Шесть футов и четыре дюйма, долговязый, бледный, темные волосы доходят до лацканов черного спортивного пиджака, от двадцати пяти до тридцати.

Это не был Джеймс.

Под спортивным пиджаком угадывалась сложная конструкция из ремней: карманы и крепления по бокам для равномерной нагрузки и заклепки, усиливающие их прочность. Как пояс электромонтажника, когда не обойтись без подручного инструмента. Инструменты, закрепленные на карабинах, терлись о черные джинсы; из отделений выглядывали зубило и плоскогубцы. Все вместе это должно было весить не меньше двенадцати фунтов, но человек стоял так, будто не замечал веса.

Правую руку длинноволосый держал за спиной.

– Дэниел, – сказал он неожиданно тихим и мягким голосом, даже не взглянув на пистолет в моей руке, – все уже готово. Идем.

– Ты спятил? Никуда я с тобой не пойду, твою мать! Мы поговорим здесь и сейчас. Кто ты и что тебе надо?

– Ты хочешь говорить, наставив на меня пистолет?

– Только бездушный псих способен убить собаку! Что ты держишь за спиной? Покажи!

Длинноволосый медленно вывел руку из-за спины, демонстрируя короткую палку – нечто среднее между полицейской дубинкой и бейсбольной битой. Не могу сказать, что я вздохнул с облегчением. По какой-то причине, вероятно, ему показалось, что палка справится с поставленной задачей лучше пистолета или ножа.

– Ты здесь один? Отвечай!

– Да, – ответил человек все так же тихо и мягко. – Разве ты не узнаешь меня?

– Кем был тот, кого я сбил?

– Почему бы тебе не убрать пистолет?

Я издал небольшой смешок.

– Ты не в том положении, чтобы приказывать мне.

– Если ты уберешь пистолет…

– Заткнись и слушай сюда.

Он смотрел на меня с волчьей пристальностью. Всякое дикое животное боится человека. Но бывает, что человек – сам как дикое животное. А такие люди не всегда боятся других людей. Иногда они их совсем не боятся.

– Слушаю, – спокойно произнес он.

– Ты говоришь, какого черта тебе надо…

Угловатые движения его высокой фигуры вызвали у меня еще одну улыбку. Я усмехнулся прежде всего потому, что сам был выпускником этой школы, пока не заматерел. Но также потому, что часть меня получала удовольствие от факта, что преимущество на моей стороне. Я всажу в него все девять пуль, прежде чем он дойдет до центра круглой комнаты. Не сложнее, чем убить оленя. По правде говоря, даже легче. Этот тип весил не больше ста восьмидесяти фунтов. Конечно, это будет легче.

– Иначе я вышибаю тебе мозги.

– Я должен был это услышать, – сказал длинноволосый. И шагнул ко мне. – Стреляй!

Я потянул за спусковой крючок – снова и снова, но долговязый продолжал наступать. Спусковой крючок сухо щелкал. Вдруг человек остановился, вытащил из кармана пиджака горстку патронов и взвесил их в руке.

О нет, нет, нет… Когда я в последний раз проверял патроны? Ошибка, которая может стоить мне жизни.

Я огляделся в поисках того, что могло бы сойти за оружие. Думал схватить металлическую стойку с прожектором, но тогда я окажусь с ним в темноте. Не уверен, чего мне хотелось меньше: драться с ним при свете или в полной темноте.

А еще у него была эта хреновина… дубинка. На его поясе присутствовали куда более угрожающего вида инструменты, но почему-то именно дубинка крайне беспокоила меня.

Проследив за моим взглядом, длинноволосый выше поднял палку:

– Знакомься, это Колода. Хочешь взглянуть, что она умеет?

О боже, вот черт, он дал ей имя, будто это не идиотская деревяшка, а любимый аксессуар вроде портмоне или трубки!

И тут я понял: он заставил меня разыграть небольшую сценку, чтобы привести себя в нужное настроение. Это меня надломило. Я развернулся и бросился к окну-иллюминатору, собираясь…

Воспоминание выплыло из темноты, будто икосаэдр с ответом – из темной жидкости магического шара 8. Я вспомнил чердак в доме, в котором не был уже тридцать лет. На чердаке было круглое окно, в раму которого пробирались насекомые. Мухи, пчелы, осы, жуки – все были там. Какое-то время они жили внутри рамы, потом всходило солнце, нагревало чердак. Жар делал их ярче и чище, взамен получал их цвет. Я был одним из них, и жар поднимающегося солнца собирался забрать мой цвет, оставить от меня сухую оболочку…

Холодным голубым глазом сияла Венера. Небо на востоке напоминало засвеченную фотографию. Я коснулся окна, когда между ушами затрещало, и я повалился на пол. Большие черные ботинки четырнадцатого размера остановились возле моего лица. Я понял, что смотрю на держатель для молотка, на сам молоток с гвоздодером, когда длинноволосый ударил во второй раз. Вдалеке кто-то закричал: «Митчелл, вернись! Ты не можешь вот так взять и уйти!» Темнота накрыла меня, точно свод рухнувшего шатра – мгновенно и необратимо.

Когда я открыл глаза, все залил свет, показавшийся мне ослепительным. Тогда я осторожно огляделся сквозь полуприкрытые веки.

Кемпинговый фонарь, выставленный на минимальную яркость, едва разгонял темноту, заполняя тенями все впадины в камне стен.

Я сел на матрасе, брошенном прямо на земляной пол. Внутри руки что-то болезненно натянулось. Я с изумлением перевел взгляд на иглу для внутривенных вливаний, торчащую из моего левого предплечья под углом в тридцать пять градусов. От нее к пакету с препаратом, висящему на стойке, тянулась трубка.

Отлепив оба пластыря, я выдернул крупную иглу. По внутренней стороне руки побежала струйка крови. Коснулся затылка. «Будто удар алюминиевой биты по мячу, – подумал я и постарался оборвать логическую, по крайней мере для меня, цепочку, но не смог. – Звонкий, как раскалывающееся полено».

Часы пропали, и я не имел ни малейшего представления, сколько прошло времени.

Рядом с матрасом лежала бутылка воды. Рот словно набили ватными стоматологическими валиками, поглотившими всю слюну. Схватив бутылку, я начал пить.

Лязгнул замок.

Я вскочил с дико колотящимся сердцем, проливая воду. Обитая железом дверь открылась бесшумно, без ожидаемого визга петель. На этот раз длинноволосый был без спортивного пиджака, в футболке и джинсах. Первое, что бросилось в глаза, – его руки: крупные кисти, предплечья с выступающим венозным рисунком. Сплошные мышцы, обвитые венами. Подобная сила достигается не монотонным поднятием тяжестей в клубе здоровья, а работой.

Второе – ножны на ремне.

– Я взял на себя смелость поставить тебе капельницу, – сказал человек тем же тихим, мягким голосом. – У тебя было обезвоживание.

И бросил мне антисептическую салфетку. Разорвав упаковку, я приложил салфетку к ранке от иглы.

Мой голос был хриплым от долгого молчания.

– Обезвоживание? Ты чуть не вышиб мне мозги той хренью!

– Ты стрелял в меня, – возразил длинноволосый.

– Ты вытащил патроны из «глока»!

– Странно, что ты не заметил полегчавший на девять пуль пистолет. Я заглянул в твою палатку, когда тебя не было. Дэниел, ты ненадежен и неуправляем, но не непредсказуем.

Его глаза заставляли меня нервничать. Казалось, они знали все то, что я хотел скрыть, и даже то, что забыл. Под их немигающей пристальностью я вновь почувствовал себя шестилетним мальчишкой.

Длинноволосый вышел в коридор и вернулся с пластиковым подносом.

– Кстати, меня зовут Говард. Ты в подвале моего дома.

На подносе были два сэндвича из поджаренного тостерного хлеба с пастрами, вареное яйцо, яблоко, в термокружке – кофе. Могли пройти дни с тех пор, как я ел.

– Ведьмин дом принадлежит тебе?

Говард кивнул мне тем особым снисходительным кивком, который так часто получают старики от молодого поколения.

– Я бы не стал называть его так, но суть ты уловил.

– Что тебе надо? Деньги? Ладно, я понял. Тебе нужны большие деньги. Или много, или ничего. Назови свою сумму. Наверняка ты потратился на покупку этой развалины.

– Я тебе не по карману. Кроме того, в твоем случае деньги меня не интересуют.

– Ложь, – сказал я, но в моем голосе не слышалось уверенности.

– Разве ты не узнаешь меня?

Страх с новой силой сдавил желудок.

– Ты не собираешься меня убивать, тебе не нужны деньги. Сколько ты намерен держать меня взаперти?

– Ты здесь не пленник, а гость. Дэниел, разве ты не узнаешь меня?

Тогда я закрыл глаза и отчетливо увидел лицо – белое, как кость, в свете фар. И глаза – льдисто-голубые.

Лицо Говарда.

Я в ужасе уставился на него.

– Кажется, – усмехнулся он, – человек готов пойти на любые ухищрения, лишь бы быть в мире с самим собой, не так ли?

– Я не хотел… Мне жаль.

– В это я могу поверить. Однако не проси меня поверить в то, что тебе жаль.

– Но как…

– Дэниел, среднестатистический пьяный водитель множество раз сядет за руль, прежде чем попадет в аварию или будет задержан. Десятки, возможно, сотни раз. А если бы это был ребенок, переходивший дорогу?

– Не знаю, что ты…

– Ты отлично знаешь, что я имею в виду. Видишь ли, – негромко продолжал Говард, его глаза больше не были отстраненными, в них что-то зажглось, – в ту ночь я почти убедил себя, что это некое высшее наказание, наконец настигшее меня. Но когда ты вышел из машины, я понял, что ты мертвецки пьян. Это было не возмездие. А безответственный водитель. Ты стоял на дороге, глядя в мою сторону, не видя меня; решал, как поступить. Страх пересилил, и ты уехал.

– Но почему…

– Первое время я хотел наведаться к тебе как можно быстрее. Посадить тебя на стул, взять газовую горелку. Потом я узнал, кто ты, и занял себя работой, хотя сросшиеся кости постоянно ныли. – Говард зачерпнул землю и сунул мне под нос. – Эта грязь – память о работе, проделанной мною в тот период. Смотри внимательно, и ты поймешь.

– Я думал, ты мертв.

Он бросил землю обратно.

– Было бы неплохо, правда?

– Почему ты не дал о себе знать?

– И ты стал бы со мной говорить?

– Да, – ответил я после секундной заминки, а в голове до сих пор гремело: «посадить тебя на стул, взять газовую горелку».

– Действительно, – улыбнулся Говард, – зачем тебе врать? Именно по этой причине в конверте оказались фотографии. Прежде чем совершить ошибку, подумай о своей жене. Иначе о ней подумаю я. – Улыбка исчезла с его лица. – Я был к ней так близко, что мог коснуться, не протягивая руки.

Ярость была подобна выстрелу из дробовика. Притащи меня в подвал, запри в комнате, но не смей втягивать в это Вивиан. Говард развернулся с такой стремительностью, какой я не ожидал от него, доставая нож.

– Никогда не нападай на меня со спины. Смотри мне в глаза, как тогда, когда сбил меня. – Он убрал нож в ножны. – Заверяю тебя, я не трону ее, если ты будешь сотрудничать.

Я отшатнулся. Перед мысленным взором возникла картинка: звенит звонок, вспыхивает свет, у меня течет слюна.

– Что ты подразумеваешь под сотрудничеством?

– Ты будешь писать.

– Ты заставишь меня?

– Нет, – возразил Говард. – Попрошу. Когда поешь, поднимайся наверх. Сверни налево, потом дважды направо. Там будет внутренняя лестница. – Он задержался в дверях. – Дэниел, люди перестают казаться странными, когда узнаешь их ближе. Правда, тогда в тебя начинают закрадываться подозрения, что странным все это время был ты сам.

Проглотив все, что было на подносе, я взял кемпинговый фонарь (ударопрочный, с резиновым основанием и кнопкой включения, утопленной в корпус) и приблизился к двери. Посмотрел направо, налево, сделал шаг вперед.

Я шел мимо отполированных темнотой стен. Почему он позволил мне проделать этот путь самому? Дважды я останавливался, чувствуя, что вот-вот потеряю сознание. Одна лишь мысль о беге вызывала тошноту. Кроме того, было у меня чувство, что, выброси я еще какой-нибудь фокус, Говард снова может достать Колоду. Или нож. Нож, который он вытащил так быстро и непринужденно, словно появился на свет, сжимая его в руке. Он был моложе, в превосходной физической форме и, что самое главное, не казался ценителем виски – алкоголя вообще; лицо свежее свежевыскобленного черепа.

«Дэнни, ты напишешь все, что он захочет. Будешь хорошим послушным парнем. Иначе он отрежет тебе пальцы, предложит макнуть их в «церулеум» или «кобальт синий» и повозюкать по холсту. Годами будет держать тебя здесь. Звенит звонок, вспыхивает свет, течет слюна, помнишь? Продавать твои картины».

– Ему не нужны деньги, – пробормотал я.

«Это он так говорит. Ты не знаешь, что ему на самом деле надо – помимо того, что он заставит тебя писать».

– Попросит.

«Нет, заставит. Ты хочешь этого? Чего ты хочешь, так это выбраться из этой дыры, вернуться домой и залить полные баки».

– Он не производит впечатления психа.

«Даже после того, как шмякнул тебя Колодой? Заметь, нарочно! Этот человек убил твоего пса, угрожал твоей семье, твоей женщине, следил за тобой. «Потом я узнал, кто ты…» Что еще он знает о тебе?»

– Во всяком случае, он не может знать всего.

Я еще раз свернул направо – и вышел к лестнице.

На этом марше с углом наклона около сорока градусов и небольшой шириной ступеней не разойтись двум людям. Раз, два, три, четыре, еще двадцать ступеней – и я толкнул дверь, выпуская из-под земли змею сквозняка. Если бы в камине пылал огонь, он бы в то же мгновение разгорелся сильнее, выплевывая искры.

Выключив фонарь, я уставился на каменный очаг на фоне лиловых обоев – замытых, как старые пятна крови, в которых плавал некий узор, будто остаточное изображение в глазном яблоке.

В конце длинного сумрачного коридора сверкал клочок неба. Прикрыв глаза ладонью, я остановился на крыльце, окруженный воздухом и светом, с дико блуждающим взором, пытаясь убедить себя, что все это настоящее и не исчезнет, когда я проснусь в темноте подвала.

Выпал снег. Все как будто звенело – бокал, по которому отстукивают ножом, оставляя прожилки трещин. К вечеру воздух отяжелеет и медленно тронется с места, толкаясь в деревья, окна-иллюминаторы башни и в постройки Хорслейка, приводя в движение флюгер в форме лошади.

Говард прислонился к стене, уставившись на меня пустыми глазами, – тишейдами с серебристым зеркальным покрытием. Впервые мне представилась возможность рассмотреть его при свете дня. На футболку наброшена серая шерстяная рубашка в клетку, на запястье – старые Tissot с потертым ремешком и голубовато-белым циферблатом. Его волосы оказались не черные, а темно-русые – холодный оттенок, без рыжины. Кожа без малейших следов естественного румянца – скорее результат нехватки солнца, чем нездоровая бледность; я вполне мог представить его загорелым.

– Сколько времени я провел внизу? – спросил я.

– Два дня.

Я таращился на отражения своего идиотского бородатого лица в двух озерах ртути. Неужели сегодня двадцать шестое, последний четверг ноября? День благодарения. С тех пор как я похоронил Гилберта и нашел конверт, прошла почти неделя.

Раздевшись и взяв мыло, я приблизился к одному из четырех душевых кранов. Возникло ощущение, словно я иду по дну школьного бассейна: девочки направо, мальчики налево. Между кранами не было перегородок: ни дверцы, ни шторки, ни поддона, в который можно поставить шампунь. Только бледная плитка, три раковины и блестящий хром новых кранов.

– Так и будешь смотреть, как я моюсь?

– Я еще не вполне доверяю тебе.

Открыв книгу в мягкой обложке с обтрепанными углами, Говард углубился в чтение. На обложке было изображено некое строение, напоминающее Ведьмин дом. На переднем плане – кривая береза, облепленная не то ведьмиными метлами, не то черными птицами, не то их гнездами. И все это на фоне меланхоличного неба, которое вполне могло принадлежать кисти Альфреда Сислея.

Его профиль четко вырисовывался на фоне плитки. Интересно, сколько раз он ломал нос? Я не мог избавиться от мысли, что этот тип может убить меня, стоит повернуться к нему спиной. Но делать было нечего: от меня несло, как от мешка со сгнившими овощами, а флиска задеревенела от крови.

– Вода прохладная, но ты привыкнешь.

Ледяные струи ударили в плечо, точно приклад. Толчок не был сильным, и все же он едва не свалил меня с ног. Я сжал зубы, а затем, набрав полную грудь воздуха, завопил:

– Прохладная? ПРОХЛАДНАЯ? ДА ОТ МЕНЯ СЕЙЧАС ПАР ПОЙДЕТ!

И начал намыливаться.

Когда я перекрыл воду, в тишине продолжали стучать мои зубы. Говард по-прежнему таращился в книгу с отрешенным видом. Я бросился к сумке и начал быстро одеваться: натянул трусы, две пары носков, футболку, толстовку, спортивные брюки и беговые кроссовки, сверху набросил куртку. Постепенно меня перестало колотить, и я почувствовал себя в разы лучше.

Говард провел мне небольшую экскурсию по особняку. Мы шли по обветшалому коридору второго этажа, который, вероятно, ничуть не изменился за последнюю четверть века, а именно – выглядел так, будто его возраст исчислялся столетиями.

– Какое твое полное имя?

Он остановился в дверях комнаты с чучелом головы лося и камином. Теперь кровать была застелена. Вот где он спит.

– Говард Холт.

Впервые слышу. Конечно, с таким же успехом он мог назваться Даффи Даком.

– Ты с Верхнего полуострова?

– Ну, я живу на Верхнем полуострове уже некоторое время.

– Ты из Мичигана?

Он промолчал. Его голос не выдавал акцента – никакого, вообще.

– Зачем тебе особняк?

– Я же сказал, что готовился к встрече с тобой.

– Хочешь сказать, что купил Ведьмин дом для того, чтобы засунуть меня в подвал?

Как курицу – в курятник, в который не представляет труда заглянуть с ружьем или с газовой горелкой для опаливания перьев.

– Насколько я вижу, ты сейчас не в подвале, – сказал Говард.

Впрочем, именно туда мы и направились.

Рулоны дорогих льняных холстов, тюбики с масляными красками, разбавители. Парочка новеньких палитр. Мастихины каплевидной формы, ретушный лак, скобозабивной пистолет, скобковыниматель, плоскогубцы, щипцы для натяжки холста. Коробка ветоши, гора белых бумажных полотенец, влажные салфетки. Мольберт, аккумуляторные светильники. Пахло как в мастерских, где делают рамы и подрамники, но под сосновой стружкой притаилось что-то колкое, сухое, словно запах покинутой норы. Возможно, виной тому цементный пол.

Обводя вокруг себя блуждающим взглядом, я стоял на пороге своей студии, перенесенной в подвал Ведьминого дома, и ошеломленно молчал. Холт оставил кругленькую сумму в художественном магазине, в точности зная, что я использую и чему отдаю предпочтение.

– Я взял на себя смелость снабдить тебя готовыми подрамниками из сосны, – заметил он. – Но при необходимости могу достать подрамник того размера, какой ты укажешь.

Кистей было больше тридцати, и среди них я с непроизвольным облегчением заметил те, которые использовал чаще остальных. Коснулся флейца, кисти с длинным мягким синтетическим ворсом, когда мой взгляд остановился на канцелярском ноже.

– Ты подгонишь и натянешь холст в моем присутствии. Потом я заберу все, что будет мешать тебе думать исключительно о работе… Что-нибудь не так?

– Здесь нет музыкального центра.

– Знаю, – бодро сообщил Холт. – Видишь ли, я глубоко убежден, что в тишине ты найдешь то, что оставалось скрытым от тебя в грохоте музыки.

Я встретился с ним взглядом:

– Я не работаю в тишине.

– С этого дня работаешь.

– Говард, я не могу…

Его глаза утратили мягкость.

– Не бывает одного без другого: красоты без уродства, смысла без отречения, силы без боли, знания без тишины. Предназначения без жертвы. Жертва неотъемлема.

Я отвернулся:

– Когда я могу приступить к работе?

– Прямо сейчас, если пожелаешь.

Скажу так: ему не пришлось заталкивать масляную краску мне в глотку. Если между мной и свободой стоит картина, я ее напишу.

Когда Говард ушел, прихватив канцелярский нож и заперев меня, я поднял голову и прислушался. От упавшей тишины звенело в ушах. Я немного побродил по комнате, перебирая имеющийся инвентарь. Среди вещей нашел записку, на которой тем же почерком, что и на открытке, было написано: «Человек делает, порождает несравненно больше того, что может или должен вынести. Вот так он и узнает, что может вынести все». Подпись: «Свет в августе» Уильям Фолкнер. Вивиан наверняка читала Фолкнера.

Я замер перед холстом, натянутым на подрамник, установленным на мольберт, пытаясь понять, что вижу. Вернее, почему не вижу ничего. Я чувствовал себя зверем, которого заперли в клетке – более тесной и темной, чем та, в которой он привык сидеть. Часть меня до сих пор надеялась, что это происходит с кем-то другим.

У меня больше не было жены, дома, бухла. Зато у меня была куча свободного времени. И прекрасный чистый холст. Я вспомнил, как стоял в дверях своей студии, гадая, когда вернусь к работе и вернусь ли когда-нибудь. Что ж, я не ожидал, что это случится так скоро.

Мне надо создать что-то, что произведет на Говарда впечатление. А что у меня получается лучше всего? Я вглядывался в холст, а руки уже перебирали тюбики с краской.

Щелкнул замок, Говард заглянул в комнату:

– Ужин скоро будет готов.

И он напомнил мне, как добраться до внутренней лестницы. Очень предусмотрительно, я уже собирался блуждать в темноте до скончания времен. Все равно часы он отобрал.

Закрыв разбавитель крышкой, я подумал о бутылке в мини-баре в Сент-Игнас. В тот же миг жажда крепко вцепилась в мои кишки. Обычно к этому моменту я уже был пьян и трудился над тем, чтобы где-нибудь отключиться.

Мы ужинали на кухне за единственным в особняке столом. Быстро расправившись со стейком, шпинатом и мини-морковками, Говард открыл книгу, которую читал в душевой. Я отметил, что толщина прочитанных страниц заметно увеличилась.

– Когда ты отпустишь меня? – спросил я, не притронувшись к еде. – Хоть примерно.

Меня тревожила наступающая ночь. Я перевел взгляд на серрейторный нож, лежавший возле тарелки, – с удобной на вид рукоятью и с зубчатой заточкой четырехдюймового клинка. Ножи с такой заточкой прекрасно справляются с разрезанием стейков, пальцев, пиццы.

– Не думай об этом, – вторя моим мыслям, сказал Холт, прозрачные в свете кемпингового фонаря глаза бегали по строчкам. Ему приходилось придерживать книгу, чтобы она не закрылась. – Время, проведенное здесь, пойдет тебе на пользу.

– Значит, рано или поздно ты отпустишь меня.

Он кивнул.

– После всего, что я сделал.

Уголки его губ дрогнули.

– И не тронешь мою семью.

– Если ты прекратишь искать легкие пути.

Я снова уставился в тарелку – складную, со стенками из силикона, – на стейк в окружении овощей. Многие домохозяйки испытали бы трепет и унижение перед такой подачей. Я был голоден, но без аппетита.

– И все? – вырвалось у меня.

Наконец Говард взглянул на меня:

– Тебе мало?

– Ну вообще-то я был уверен, что ты убьешь меня.

– Разве это не по твоей части?

Я взял легкую вилку, серрейтор, отрезал от стейка кусок и затолкал его себе в рот. Мясо оказалось бесподобным, однако я, не раздумывая, предпочел бы ему одну-единственную бутылочку из мини-бара. Открыть, налить, опрокинуть, расслабиться. Но это был бы легкий путь, верно?

– Депрессивная обложка, – проговорил я с набитым ртом.

Холт поднял книгу, чтобы я смог разобрать название романа и автора.

– И что, – я продолжал апатично жевать, – мертвые души этого Гоголя разгуливают по лесу?

– Ты можешь прочитать роман после меня.

– Если бы я хотел читать, – огрызнулся я, сдвигая мини-морковки на край тарелки, – то отправился бы в книжный клуб, а не в Хорслейк.

Вновь уткнувшись в книгу, Холт поинтересовался:

– Художники никогда не моют руки, верно?

Мои руки были в засохшей краске, и едва ли меня это беспокоило.

После ужина, убедившись, что нож остался на столе, а не переместился в мой карман, Говард отвел меня обратно в конуру с земляным полом и дверью, обитой металлом. Тело изнутри стало ледяным, во рту пересохло, я туго завернулся в спальник и попытался поверить, что проснусь на Холлоу-драйв.

Мне показалось, что я проснулся практически сразу. Почему так темно? Кажется, я на борту самолета, в теплой колыбели одеяла, в салоне не горит свет, и я вроде бы могу разглядеть синюю нить горизонта, над которой громоздятся тучи. Я начал погружаться обратно в сон, словно падал в ружейный ствол, катился по нему, все быстрее и быстрее, как по горке, смазанной кровью, в темноту, пахнущую картофельным клубнем… когда нить лопнула и иллюзию раскололо понимание, что в самолетах нет таких одеял.

Значит, я в отеле. Даже убедил себя, что слышу вой пожарной машины, несущейся по 59-й Вэст-стрит, и запах роз в вазе на прикроватном столике – нежный, изысканный, с теми же нотками сырости.

Я на ощупь продвигался вдоль стены. Должно быть, чертовы шторы на окнах высотой от пола до потолка, к тому же наглухо задернуты, раз не видно огней города – вообще ничего.

Дэнни, чувствуешь? В воздухе потянуло жареным. И это не вспыхнувший холст.

Я был заперт в горящем отеле!

Я начал носиться по комнате с воплем, рвущимся из горла. Внезапно обо что-то споткнулся и растянулся на земле. Кемпинговый фонарь! Яркий свет вернул меня из-за черты помешательства обратно в подвал Ведьминого дома. Дрожа, я заполз на матрас и еще долго не мог перевести дыхание.

Проснувшись, я какое-то время продолжал лежать, крепко зажмурившись, потом саданул себя кулаком по лицу и, подождав с минуту, открыл глаза.

Каменные стены, земляной пол. Дверь приоткрыта. Наверное, Говард отпер меня, пока я спал.

Прихватив фонарь, я поднялся наверх, следуя уже знакомым мне путем: один поворот налево, два – направо. Дом встречал меня темнотой и стылым камином. На обеденном столе стояла лампа. Я подергал кухонные ящики – заперты. В шкафах было полно еды – и ни одного острого предмета.

Тогда я выглянул в щель между досок.

Говард бежал по целинному снегу по направлению к дому, работая руками, выдерживая ровный, неустанный темп. Он был в тонкой ветрозащитной куртке, флисовой кофте, тайтсах, поверх которых надел спортивные шорты; гейтор, перчатки, шапка, зимние трейловые кроссовки с шипами в подошве. Все черное. Я смотрел, как бежит человек, который два года назад полз по дороге, подтягивая ноги, прочь от красного сияния тормозных огней моего автомобиля. Как он выжил? Как добрался до больницы? Что делал ночью в лесу?

Когда хлопнула входная дверь, я молол кофейные зерна в компактной ручной кофемолке. Говард прошел в кухню, на ходу снимая рукавицы, гейтор и шапку и бросая их на стол. Его лицо раскраснелось от холода, от одежды исходила колючая прохлада, наэлектризованные волосы он небрежно завязал в хвост.

– Как спалось?

Я промолчал.

Холт достал из шкафчика большую коробку «Фростед Флейкс»[7].

Существует три вида людей, которые выпивают: те, кто умеет пить, те, кто не умеет пить, и те, кто пьет по-черному. Я умел пить, но часто пил по-черному.

Что делать, когда ты не бухаешь? Работать. Что делать, когда ты не работаешь? Бухать. Конечно, так было не всегда. Но рано или поздно я начинал нестись вниз по нисходящей спирали. Я терял все постепенно, а двадцатого ноября лишился всего и сразу. Отчетливо увидел, как за мной закрылась дверь. Или передо мной? В любом случае какие-то двери закрылись, возможно, навсегда, но оставалось еще много других дверей – да, в Ведьмином доме.

Даже когда все разваливается на куски, часть тебя находит радость в боли, крови и хаосе. Когда умер Джеймс, я не остановился. Не остановился, когда сбил Говарда, когда ушла Вивиан.

И вот он был, мой шанс.

У меня выработался четкий распорядок: я поднимался на кухню еще затемно, завтракал, спускался обратно в подвал, работал до полудня, набрасывался на еду, которую Говард оставлял на подносе под дверью (о том, что уже полдень, сигнализировало появление подноса), возвращался к работе, мыл кисти, чистил палитру и поднимался к ужину. К тому моменту уже темнело. Я мог отправиться на короткую прогулку к озеру, а мог устроиться напротив камина. Говард позволил мне гулять на длинном поводке.

Он синий? Твой поводок – синий?

После ужина я заползал в спальник и тут же отключался.

Для меня стал привычен маршрут из подвала на первый этаж, я мог проделать его с закрытыми глазами: как из моего «президентского люкса», так и из студии.

После того как полотенце набиралось краски и растворителя, я бросал его в старую плетеную корзину для белья, которую Говард регулярно опустошал. Я использовал как бумажные, так и тканевые полотенца. Кисти промывал следующим образом: смочив ворс в проточной воде, круговыми движениями водил им по поверхности мыла, пока не образовывалась пена. Чистые кисти раскладывал на полотенце на полу душевой, предварительно расправив ворс и уложив его волосок к волоску.

Время от времени у меня начинали трястись руки, и я был вынужден прерывать работу. Ходил по комнате, разминал пальцы.

Первое время я возвращался в подвал сразу после ужина, но постепенно стал задерживаться наверху. Вскоре я разделил с Говардом обязанность по колке дров. Начал читать «По направлению к Свану» Пруста. Отчасти – из-за Утвиллера, который прочитал все семь томов из цикла «В поисках утраченного времени», и я держался за мысль, что однажды расскажу ему о своем подвиге. В основном – из-за отсутствия личных предпочтений. Я не любил читать и внезапно не полюбил, просто чтение оказалось не хуже любого другого способа заполнить вечера. Почему бы и нет? Благо хватало меня ненадолго.

В один из таких вечеров я поинтересовался, почему на месте одного из проемов в подвале – кирпичная кладка. Говард ответил, что понятия не имеет. Но лестницу заменил ты? Легкая улыбка. Что насчет хода с низким потолком и гладкими каменными стенами? Кто его пробил, для чего и куда он ведет? Вот тут Холт мог… должен был сказать, что не знает. Но он промолчал.

По этой причине я не отважился спросить о панцирной кровати.

Не уверен, что хуже: молчание или правда. Молчание подтверждает все твои домыслы, а правда, как правило, страшнее самых страшных из них.

Через несколько дней Говард бросил на стол колоду карт.

– Только скажи, если тебе потребуется утешение после провальной игры. – Я взял колоду и не глядя начал ее тасовать. – Могу полежать рядом, пока ты не убаюкаешь себя слезами. Потому что, черт возьми, я тебя уничтожу.

Говард усмехнулся, завязывая волосы в хвост. Я заметил, что его глаза могут менять оттенок. Кажется, это зависело от окружающего пространства, в котором чередовались то тени, то свет и, отражаясь в его радужке, влияли на ее оттенок. Как синева неба: чем меньше в атмосфере дымки и влаги, тем более насыщенным и глубоким получается цвет. Что, если на самом деле его радужка бесцветная, просто внутри ее свет ведет себя как в атмосфере – рассеивается в голубую часть спектра?

– Значит, карты, – продолжал я. – Это и есть твое хобби? Нет? Тогда что? Книжный клуб? Кулинария? Гитара?

Он коротко глянул на меня.

Играл Говард из рук вон плохо, но ему постоянно везло. Как-то я пообещал вырвать ему печень, если он выиграет еще хоть раз. И он выиграл. Трезвая злость ощущалась иначе: ею было проще управлять, в то же время она жгла больнее.

Проведя какое-то время в особняке, я начал сомневаться, кто в кого пророс: Говард в дом, лес и озеро или это они возникли вокруг него.

Нравился ли мне Холт? Нет. Но он обладал чертами, которые я находил… располагающими. Он был терпелив, умел слушать и ему было что сказать.

Но, конечно, это не отменяло того, что он сделал. Того, что сделал я.

Откуда у него деньги? С южной стороны особняка была припаркована белая «Тойота ФДж Круизер», а один кемпинговый фонарь, которых у него было до полудюжины, стоил двести баксов. Не говоря уже о том, что он оборудовал мне студию в доме, который купил. Совершенно точно, в деньгах Говард не нуждался. Может, у него богатый папочка? Эта мысль показалась мне дикой. С трудом верилось, что у таких, как Холт, есть родители. Что его родила женщина, а не какая-нибудь волчица. Может, он даже приезжает на семейные обеды.

Теперь я постоянно думал о кровавом следе, ведущим под деревья. Так сбитый волк пытается уползти в подлесок. Разумеется, стукни его по-настоящему сильно – и никуда он не уползет. Да, Говард был крепким – крепче, чем когда-либо был я. Но не бессмертным; об этом свидетельствовала кровь на дорожном полотне.

Кое-что начало складываться у меня в голове. Я не просто причинил Говарду боль, а напугал его. Что-то подсказывало мне, что это с ним случалось нечасто. Может, мне удалось то, что прежде не удавалось никому: причинить боль и напугать Говарда Холта.

И вот тут-то вставал куда более волнительный вопрос: кем он был? Кажется, впервые у меня появился какой-никакой ответ: кем-то вроде охотника, только некоторая его добыча ходила на двух ногах.

Когда озеро сковало льдом, а на льду образовался снежный перемет, произошли два события. Первое: Говард перестал запирать дверь. Я знал, что она не заперта, но теперь в подвале меня держала не дверь, а картина.

Второе: я начал чувствовать себя лучше. Это не произошло за один день, я не проснулся, радуясь трезвости, но потихоньку научился чувствовать себя комфортнее в ней. Вроде кожанки, которая жмет в плечах, однако со временем разнашивается.

Я по-прежнему не был до конца убежден, что выпивка не заслуживает моего внимания, а я – ее. Вряд ли это когда-нибудь произойдет. Скорее всего, если бы мне вложили в руку бутылку, я бы сказал: «А пошло оно к черту». Да что там! Конечно, так бы и сказал. И накатил.

Алкоголь был для меня чем-то вроде болеутоляющего – сжимал, словно сетчатый питон, пока кости не начинали трещать. Но даже это изнурительное объятие я всегда принимал с благодарностью. Так жар делает мир ярче и чище. Часть меня рвалась в жар и только там, в огне, обугливаясь, находила успокоение.

В подвале не было кровати из массива дуба, пледа из шерсти, шелка и кашемира, меховых тапочек, роскошной отделки стен, но именно здесь я прекратил просыпаться в тумане похмелья и выбираться из собственной блевотины.

Говард поджег лучину. Березовые поленья занимались неохотно, но горели дольше сосновых и давали больше тепла.

– У нас заканчиваются припасы, – заметил он, поднимаясь на ноги.

Повседневные закупки, подсказал внутренний голос. Помнишь, что это такое? Кто отправится за повседневными закупками? Это будет Вивиан? Это будет Зак? Или ты, Дэнни? Это будешь ты?

Я оторвался от книги, которую пытался читать при свете фонаря. Под синим ветхим пыльником прятался твердый тканевый переплет со сбитыми углами. Издание 1956 года, шестьсот одиннадцать затхлых страниц.

Чертов Пруст, подумал я и с глухим стуком захлопнул книгу.

– В Парадайс есть супермаркет.

– Добыть мясо можно лишь убив живое существо.

– Я множество раз ходил на охоту, – огрызнулся я, – и знаю порядок действий.

Говард широко улыбнулся:

– Но ты не ходил на охоту со мной.

Мне между глаз будто вбили строительный оцинкованный гвоздь. Улыбка полностью преобразила его лицо; я увидел в нем мальчишку, который крутит педали велосипеда – так быстро, что ветер гудит в ушах. Мальчишку, долговязого и нескладного, который гоняет по лужам, перепрыгивает сразу через несколько ступеней, вытирает шапкой раскрасневшееся на морозе лицо. Хвалил ли его отец? Взъерошивала ли ему волосы мать?

Завтра был ранний подъем, и я перенес вещи в комнату второго этажа, с широкой кроватью (вторая кровать была в комнате с чучелом головы лося, и на ней спал Холт). Лес за окном простирался покуда хватает глаз – гравюра, выполненная в технике офорт, когда штрихи и линии процарапываются иглами, после чего металлическая пластина помещается в кислоту для более глубокого травления.

– А как же наша пижамная вечеринка? – буркнул я, раскладывая спальник на голом матрасе.

Говард стоял в дверях, за освещенным кругом.

– Знаешь. – Я провел пальцем по деревянной спинке, чувствуя прикосновение обугленного металла, оставшегося в подвале. Отель «Конец Света». – Как-то раз я перестрелял соседских кур из ружья.

– Почему?

– Мне было скучно. – Я вытащил фотографию Вивиан из внутреннего кармана куртки и положил ее возле спальника. – А еще я был пьян. Вспышки озаряли стены курятника. Куры забились в дальний угол. Одной я отстрелил голову, а она начала носиться по курятнику. Я хохотал до слез и продолжал смеяться, когда лег мордой в землю с поднятыми руками. Я признал свою вину и был приговорен к восьмидесяти часам общественных работ, девяноста дням испытательного срока, выплате штрафа в размере десяти тысяч. Ах да, и посещению собраний Анонимных Алкоголиков.

То есть Послушных Парней.

Разувшись, я забрался в спальник.

– Единственное, о чем я жалел, – когда прибыла полиция, в кармане моего халата оставались патроны, а в курятнике – куры. Я переехал на Холлоу-драйв, все равно прежние соседи мне не нравились. Непристойное поведение, нарушение общественного порядка, общественное пьянство, сопротивление при аресте, обнажение… В этих делах у меня всегда был надежный сообщник.

– Тебе не хватает его? – спросил Говард.

Я выключил фонарь и отвернулся к стене.

Грунтовка закончилась, мы проехали мимо фигурки зайца – той самой, которая напоминала штудию Дюрера, – и выехали на Главную улицу. Церковь проплыла мимо, сугробом вздымаясь в небо. Крест вынырнул и снова погрузился в темноту. Закусочная слева, «Хорслейк Инн» и мой внедорожник – справа. Затем строения закончились, но дорога вела дальше, в коридоре гигантских елей, к шоссе 123.

Свет фар пронесшегося мимо автомобиля выхватил из темноты наши бледные сосредоточенные лица. Когда через четверть часа Холт свернул с шоссе на проселок, я почувствовал себя спокойнее. В моей груди уже нарастало напряжение, известное всем охотникам.

На востоке поднималась луна. Говард привязал к бечевке чистую тряпку, на которую налил средство, имитирующее запах выделений самки оленя. На нас были одинаковые каучуковые сапоги; подошву Холт обработал нейтрализатором запаха в виде аэрозоля. Перед отбытием я также принял душ с блокатором запаха и надел новую одежду.

Темнота поредела на западе. Было около семнадцати градусов. Говард шагал в десяти футах позади. У него было ружье и бечевка с тряпкой, которую он волок за собой, у меня – бинокль. Сквозь далекий рев толпы прорывался голос спортивного комментатора: «Никакого оружия для Митчелла по вполне понятным причинам! Случись такое с другим джентльменом, впору было бы говорить о провале. Но Дэнни Митчелл – не всякий джентльмен. Его умению держать маску и сохранять присутствие духа может поучиться любой из его честолюбивых коллег. Впрочем, с биноклем и в каучуковых сапогах вряд ли когда-нибудь он смотрелся более жалко».

Я поглядывал на Холта. Из-за длинных рук и ног он мог показаться нескладным, но это ощущение пропадало, когда он бежал или брал в руки топор, нож или ружье. Рядом с ним – и в его руках – вещи казались меньше, чем были на самом деле. Когда он прошмыгивал в комнату, его присутствие невозможно было игнорировать. Такие типы не станут крушить все вокруг и в порыве ярости поднимать руку на женщину. Правда, это не значит, что он не делал много чего другого.

Каждые сто ярдов Говард добавлял на ткань немного ароматизатора. Мы прошли расстояние в два футбольных поля, когда деревья вместе с густым кустарником закончились у подножия холма. Граница леса и поляны с нетронутым снегом была четкой, словно удар топора.

Говард бросил тряпку с бечевкой на один из кустов. Поднявшись на холм, мы устроились в засаде среди веток, сохраняя молчание. В безветрие олень способен услышать приближение человека за четверть мили. А также – учуять. У оленей настолько развито обоняние, что они могли бы передвигаться с закрытыми глазами. Ты не подберешься к нему даже на расстояние выстрела, если не обманешь его нюх.

Умирающая луна плыла над головой; с первыми лучами солнца она достигнет зенита и начнет падать.

Когда рассвело, поднялся ветерок, дувший нам в спины. Ветер слегка перебирал верхушки деревьев, но тряпка в ста ярдах внизу висела неподвижно. Солнце всходило за нашими спинами, и тень холма лежала обелиском.

Примерно в девять, судя по положению солнца в небе, среди зарослей кустарника показался самец белохвостого оленя. Принюхиваясь задранным вверх носом, он не спешил покидать укрытие. Несколько раз ударил копытом по снегу. Опустил голову к земле, поднял, осмотрелся. Левое ухо непрерывно подергивалось.

Затем вышел на поляну, прямиком к своей гибели.

Я представил, как, найдя просвет в ветвях, навожу перекрестие прицела ему в плечо и на выдохе тяну за спусковой крючок.

Ну же, Холт, достань его.

Но время шло, ничего не происходило. Вдруг олень повернул голову, глянув чуть левее нас, после чего большими прыжками унесся обратно под деревья.

Я опустил бинокль и уставился на Говарда. «Я не стану злиться, это глупо», – сказал я себе. Но, конечно же, я злился. Не настолько, чтобы ударить его (вероятно, не настолько), но где-то около того.

– Какого черта? – прошипел я. – Это был первоклассный, мать его, олень!

– Это не тот, ради кого мы здесь, – ответил Говард, взгляд его бледно-голубых глаз, кажущихся еще пронзительнее под открытым небом, все так же был направлен на деревья. – Да, он большой, может, четыре с половиной года, но он еще не достиг пика своего потенциала. Дэнни, самое трудное – отпустить, когда остается только нажать на спуск. Но это необходимо. Где-то здесь ходит огромный самец. Ты все поймешь, когда увидишь его.

– Заткнись, – огрызнулся я, отворачиваясь. – Первый, мать его, класс. И он достанется кому-то другому.

Ближе к полудню из-за деревьев возник еще один олень. Клянусь, я разучился дышать. Осторожно ступая по снегу, он выбрался на поляну и высоко поднял голову. Его нос был заполнен запахом оленихи. Мои ладони вспотели, во рту пересохло, я припал к биноклю. Толстая шея, плотное тело, слегка обвисший живот. Господи, он был огромен, настоящий монстр! Двести пятьдесят фунтов, не меньше. Шесть с половиной лет.

Звук выстрела широко прокатился по лесу. Пуля с небрежной эффективностью ударила аккурат над левой передней ногой. Олень сорвался с места и здоровенными прыжками унесся обратно в лес. Я проводил его взглядом и опустил бинокль, широко улыбаясь.

Десять минут спустя мы стояли над ним. Самец лежал на правом боку с остекленевшими глазами. Это были те же коричневые красивые глаза, но со смертью из них ушла осмысленность. Я взял его за огромные рога, оленья голова подалась, точно бескостная, из носа и рта капала кровь.

– Ты был прав, – сказал я, коснувшись все еще теплого горла. – Это самый большой самец, которого я когда-либо видел. И, уж точно, которого когда-либо добывал. Хотя технически его добыл ты.

Говард прислонил ружье к сосне, снял куртку, закатал рукава на шерстяной рубашке и подтянул штанину. На щиколотке были ножны. Расстегнув их, он достал нож: рукоять из темной древесины со вставкой из бересты, меньше его основного ножа.

И протянул клинок рукоятью вперед.

– Ты серьезно? – Я взял нож. – Спасибо.

А сам подумал: не им ли он надругался над Гилбертом? Мысль, впрочем, не задержалась в голове.

– Надеюсь, мне не придется напоминать…

– Холт, – я начал лыбиться, – плевать я на тебя хотел, когда передо мной лежит столько мяса.

Его глаза горели, но этот огонь был ледяным – цинковые белила, которые нанесли на холст толстым мазком, а остатки подобрали мастихином. Я не мог больше выносить их немигающей пристальности и отвел взгляд.

Нож идеально лег в ладонь; до него этим могли похвастаться три вещи: мой охотничий нож, бутылка и кувалда.

– Если правая рука – то, кто ты есть, – негромко заметил Холт, – то левая – то, чему ты научился.

Ухмыльнувшись, я переложил нож в левую руку. Рассекая мышцы брюшины оленя, сделал надрез от ануса до горла и вывалил в снег внутренности, тут же протопившие в нем углубление; от них шел пар.

Верхушки деревьев напоминали зажженные факелы, тени наполняли впадины в снегу. Когда солнце опустилось ниже, тени расползлись, словно змеи, и лес накрыла глубокая тишина. К тому моменту мы вырезали все, что могли унести: в первую очередь филей, расположенный параллельно хребту, в последнюю – окорок.

– Из него мог бы выйти превосходный охотничий трофей, – заметил я. В паутине ветвей запутались глухие декабрьские сумерки. В ускользающем свете мои руки были темными от крови, рукава флиски одеревенели. Воспитание в себе аккуратности требует волевых усилий, а мне сила воли нужна была для других задач. – Мы оставим его так?

– Еще до конца ночи от него ничего не останется. – Говард вытер о штанину клинок своего основного ножа, потом, не глядя, сунул его в поясные ножны. – Проголодался?

После целого дня, проведенного на воздухе, у меня разыгрался зверский аппетит. Я был готов сожрать мясо сырым, зубами разрывая жесткие волокна.

– Еще бы!

– Если попросишь полную прожарку, – заметил Холт, очищая руки о снег, – я буду вынужден отказать тебе.

Расстегнув воротник-стойку, я подставил разгоряченную шею под ледяное лезвие наступающей ночи.

Говард сходил к машине и вернулся с топором, чугунной решеткой и сумкой с каким-то барахлом. Пока я заканчивал с оленем, он разжег костер. Филей он промыл, нарезал на куски и поместил в брусничный маринад. Когда дрова прогорели, оставив после себя слой мерцающих углей, Холт бросил темно-красное мясо на чугунную решетку, смазал все оливковым маслом и пристроил решетку над углями.

Без преувеличения, это был лучший ужин в моей жизни. Вкус оленины ни с чем не спутать, а вкус свежеприготовленной оленины, вырезанной собственными руками, подобен пению ангельского хора. Я проникся искренней симпатией к своему таланту к свежеванию.

– Как насчет короткой молитвы? – предложил я, вытирая бороду о рукав флиски. – Может, посидим и подержимся за руки? Поклоняясь одному из кровавых богов.

– Некоторые боги неимоверно стары. – Говард хмыкнул с набитым ртом. – Старше страха человека перед темнотой.

Позже он подложил дров в костер, растопил снег в котелке и приготовил пойло из еловых веток, которое почему-то назвал чаем.

– Когда ты видел его? – спросил я, прихлебывая из кружки.

– В прошлом году, в начале октября. Лес пах недавно прошедшим дождем, над деревьями поднималась луна. Сама природа толкала оленя передвигаться в светлое время суток в поисках самки. Внезапно я остановился. Подняв голову, самец сверлил меня взглядом. Он стоял в двадцати ярдах, капли дождя блестели на шерсти и рогах. Он был готов к бою, искал малейший предлог. Я как можно медленней передвинул приклад на плечо, когда он развернулся и унесся прочь.

Мы молча смотрели на огонь.

– Сейчас бы чего-нибудь покрепче драных еловых веток, – сказал я. – Например, бутылку дорогого шотландского виски, хранившегося годами. Тебе бы тоже перепало.

– Можно заехать в Парадайс.

Я медленно повернул голову и уставился на Холта, не пытаясь подобрать отвисшую челюсть.

– Значит, я могу зашибить муху?

– А ты хочешь?

Скажи «да». Ну же, открой свой гребаный рот и скажи «да, да, да». Я открыл рот:

– Не знаю. Говард? Как сильно я тебя стукнул?

– Я бы не сидел здесь, едь ты на пять миль быстрее.

Я вглядывался в его лицо, на котором метались красно-оранжевые отсветы костра, словно крылья горящих птиц. О чем он думал? Я ехал со скоростью сорок миль в час, столкновение в любом случае должно было убить его. Тот кровавый след… Наверняка я сломал ему ногу, может, обе. Не исключено, что руку. И ребра. Как он выжил? Как добрался до больницы?

– Как ты освободился от боли? – тихо спросил я.

Огонь был таким ярким, что вокруг нас на снегу лежали тени.

– Никак, – ответил Говард. – Она по-прежнему со мной, однако теперь я могу жить с ней.

– Таблетки?

– Первое время. Рано или поздно медикаменты перестают помогать.

Точно нога, подумал я. Но он не хромает. Прошло два года. Дело не в том, сколько прошло, а в том, что он выбрал встать на ноги. Остеосинтез? Очевидно. Долгие месяцы физиотерапии, попытки восстановить подвижность. Тот, кто привык бежать, заново учился ходить: сгибать ногу, сидеть, стоять, все дольше с каждым днем, делать первые неуверенные шажки. Я представил Говарда в больничной палате, с бледным лицом, опирающегося на костыли. Должно быть, у него было много времени на размышления. И первым делом он идет – и не убивает меня.

– Я тоже могу жить со своей болью, – пробормотал я, отворачиваясь от огня.

– Нет, ты перекладываешь ее на других, хотя она целиком и полностью принадлежит тебе. Лишь заглянув ей в лицо, ты сможешь принять ее.

– Но болеть не перестанет.

Холт пожал плечами:

– Точно.

– Говард… Какое у нее лицо? У твоей боли.

Он глянул на меня, но ничего не ответил.

Я помню двух Джозефов Митчеллов. Первый читал мне перед сном, катал меня на шее, позволял держать фонарь, когда он лазил под капотом своего грузовичка, учил ездить на велике, бежал со мной на руках, пока я заливал все своей кровью.

Красные капли на снегу.

Второй шипел сквозь зубы, чтобы я держал ложку правильно («Возьми чертову ложку правильно своими кривыми пальцами»), поднимал руку на мать, на меня, когда я нарушал правила, о существовании которых даже не подозревал. И вечно торчал в гараже. Садовые инструменты висят на крюках, будто инструменты на поясе Говарда; у каждого – свой крюк и предназначение. Ножницы для живой изгороди, секатор и пила садовая для веток. Кованая коса для травы. Изолента для мусорных мешков. Топор для дров.

Я представлял, как отец сидит и смотрит в одну точку остановившимся взглядом. О чем он думал? На что решался? Я бы ни за что не осмелился подсмотреть.

Иногда его шаги останавливались за дверью в мою комнату. Скрип половиц, звук его дыхания. Как-то он простоял так целый час. Прислушивался. Ждал, когда я засну. В какой-то миг дверная ручка начала поворачиваться. Я набрал полные легкие воздуха, крик застрял в пересохшем горле. Дверь распахнулась, и там была мама.

В такие моменты я почти хотел, чтобы их не стало: и отца, и его двойника. Чтобы он покончил с собой, как отец Рэнди Скотта, который повесился в лесу и провисел день на жаре. Когда его нашли, он весьма потерял форму: лицо раздулось, потемнело и было облеплено мухами, а во рту торчал кляп со следами рвоты. Рэнди рассказал нам все, когда мы возвращались с реки, катя велики рядом с собой – было слишком жарко, чтобы крутить педали.

Джозеф Митчелл действительно повесился, только годом позже.

В начале мая, за неделю до того, как я попал в больницу, отец пришел ко мне ночью. Открыв глаза, я увидел, что он стоит возле моей кровати. Высокая всклокоченная фигура, резко пахнущая виски. Это был тот, второй, который торчит в гараже и крушит мебель до утра. Мой мочевой пузырь тут же посоветовал мне расслабиться. Сырое одеяло, сырая простыня, пижама, матрас. Уютная сырость.

Но у двойника был голос отца – тихий и мягкий, которым он читал мне на ночь и командовал передать гаечный ключ. Он подоткнул мне одеяло, говорил со мной.

Через неделю я проснулся посреди ночи от першения в горле и спустился на кухню глотнуть сиропа из корня солодки. Во время приступов кашля мама давала мне сироп солодки; когда она отворачивалась, я мог хлебнуть прямо из баночки – вязкий, сладкий, парализующий яд. Потом я узнал, что лакричные конфеты делаются из корня солодки, и с тех пор не прикасался к сиропу. Хотя, конечно, причина была в другом.

Кто-то стоял сбоку от двери.

– Мама?

Фигура чем-то махнула в мою сторону, будто отгоняла муху. Что-то горячее полилось на пижаму, застучало по полу. «Это сироп», – подумал я. Вязкий, сладкий, парализующий. И опустился на колени, не издав ни звука. Я глотнул из баночки и пролил на пижаму, вот в чем дело.

Долгий миг отец смотрел на меня, а я – на него. Затем зажал мою рану пальцами и завопил:

– Ди, вызывай «Скорую», Дэнни порезался!

Если бы не быстрота реакции отца, я бы умер в течение трех минут. Ах да, будь порез чуть выше, у меня не было бы ни единого шанса.

Я сказал, что взял нож, чтобы открыть крышку на сиропе от кашля. Полицейские и социальный работник явно были недовольны моим рассказом. Но я не жертва, понимаете? Никогда ею не был.

Меня словно хлопнули по лицу сырым полотенцем, от которого по телу расползся липкий холод.

– Зак? – пробормотал я, в первые мгновения решив, что нахожусь в доме в Ньюарке и брат дерзнул подкрасться ко мне и отомстить за… В общем, поводов у него всегда хватало.

Перевернувшись на бок, я схватил его за руку. «Попался, говнюк», – застряло в горле, когда рука прошла сквозь воздух и сжалась в кулак.

Я открыл глаза. Комната полнилась тенями. Что-то необъяснимое, но совершенно ощутимое заставило мой желудок заледенеть.

– Говард?

Меня схватили за ноги и выдернули с кровати. В легких образовалась жуткая пустота. Свет ударил в лицо. Когда я попытался встать, Холт поставил колено мне на грудь.

– Слезь с меня, ты, сука! – прошипел я, временно ослепнув.

Он обыскал меня. Когда наконец его чертово колено исчезло с моей груди, я вскочил и смотрел, как он переворачивает матрас.

– Что ты делаешь? Как видишь, матрас сухой. Трезвым я, как правило, не дую под себя. Хотя пятна там все же есть. Знаешь, по ночам бывает очень одиноко.

Говард развернулся ко мне, волосы упали на бледное лицо. Он был в черной футболке и спортивных брюках.

– Где он? – спросил он тихо.

– Не знаю, о чем ты. Вообще-то я по старинке «душу гуся»…

– Нож. Где он?

Секунду я таращился на него, потом закинул голову и расхохотался. Ничего не мог с собой поделать.

– Ты забрал его, помнишь? Сунул в ножны на щиколотке. Свой чертов нож. Тебе что-то приснилось? Может, что я собираюсь перерезать тебе горло, пока ты во власти Морфея? Ты, гребаный псих. Во-первых, я еще не настолько выжил из ума. Во-вторых, для тебя, Холт, клянусь, я выберу что-нибудь повнушительнее лезвия шириной в полтора дюйма.

Говард таращился на меня. Казалось, его глаза сжигают кислород в комнате.

– Ты не доверяешь мне, – сказал я.

– Я никому не доверяю. Особенно тебе.

Все еще настолько уставший, что готов был заснуть на битом стекле, я поднял спальник, бросил матрас обратно… и резко выпрямился, чувствуя холод, разливающийся в груди.

Звук поднимался из леса, разносясь под звездами, пока не стало казаться, что пол под ногами вибрирует. Когда он медленно угас, упала такая тишина, что можно было услышать, как каждый волосок на моем теле встает по стойке «смирно».

– Что за чертовщина? – пробормотал я, потянувшись к лампе.

Старый юпер был прав. Что бы ни издавало звук такой мощи, оно было большим. Я представил нечто мохнатое, продирающееся сквозь подлесок. И вряд ли оно носит ботинки четырнадцатого размера. А если бы оно объявилось, пока я торчал в палатке? Разрядить пистолет ему в лицо? Пальнуть сигнальным патроном в глаза?

Говард выключил фонарик и прошмыгнул к окну, бесшумно ступая босыми ногами.

– Не зажигай света, – предупредил он.

– Почему?

Звук снова начал набирать силу. На этот раз он прозвучал ближе. Интересно, если бы вокруг дома были датчики движения, они бы уже сработали? Я почти захотел оказаться в подвале, за дверью, обитой железом, с ружьем в обнимку.

Усилившись до вопля, пронзающего барабанные перепонки, звук опять сошел на нет, теперь доносясь слабеющим эхом.

Прилив-отлив.

Бездонная темнота за окном, казалось, пульсирует. Ни с того ни с сего я представил крест церкви Хорслейка, белеющий в темноте.

– Что это кричит? – Я говорил хриплым напряженным голосом.

– Зовет. Это зов о помощи. Но не на каждый зов о помощи следует отзываться. – Говард не отрывал от леса глаз – горящих так, будто у него температура, скорее всего, просто отразивших толику звездного света. – Может, это пума.

– Но это не пума.

– Да, пожалуй.

Звук не повторился. В тишине прокричала сова. Я забрался в спальник и отвернулся к стене; слышал, как Холт идет к двери, но не то, как она закрылась. Утром я скажу себе, что все это мне приснилось. Так я и сделал.

Вытирая кисть тряпкой, я смотрел на картину, беззвучно шевеля губами. Слепящее зимнее солнце, бесцветное небо, сухие стебли, пучки жухлой прошлогодней травы и холм – холодного белого цвета, с легким голубоватым оттенком и беспокойной тенью от ветвей березы.

Когда работа близилась к концу, я поместил на холм фигурку мальчишки в легкой курточке и сапогах. Он взбирался на пригорок, к криво растущей березе. Что-то тревожило его, он куда-то спешил, даже куртку не застегнул. Порыв ветра разметал пшеничные волосы, почти сорвал с головы шапку, одна рукавица осталась лежать в снегу.

Я знал этот холм, вырос рядом с ним. Казалось, снова мог взобраться на него, прямо из подвала, остановиться на вершине и понять что-то важное для себя. Или о себе? За холмом несла свои воды река Элк, а предшествовал ему забор, из которого торчали штыри.

Говард стоял и смотрел на картину.

– Ну? – спросил я.

– Она великолепна.

Я ощутил холодок, скользнувший по позвоночнику.

– Но, – сказал я. – Есть одно «но».

– Ты мог постараться увидеть его лицо.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ты нарисуешь еще одну картину.

Моей первой реакцией было «эй, погоди, что ты такое говоришь». Моей второй реакцией было намерение убить ублюдка.

Я кинулся вперед, головой тараня живот Холта. Мне дважды удалось ткнуть его кулаком, когда ударил он. Я вылетел в коридор. Хрипло втянув в себя воздух, попробовал встать, с ртом, полным крови, и не смог; так всегда бывает после хорошего тычка в физиономию.

– Дэниел, мне показалось, ты немного не в себе.

– Что не так с картиной?

– Ты можешь лучше.

– Я не пишу лица.

Холт убрал нож.

– Когда я увидел твои работы, я подумал: на что еще он способен? На то же, что и ты? Или на большее?

– Я не пишу лица, – повторил я, сплевывая кровь и осторожно касаясь носа.

– Если ты позволишь себе, ты превзойдешь их всех.

Я вытаращил глаза:

– Что? Позволю себе? Ты вообще слышишь, что я говорю, придурок? Или ты оглох?

– Смею лишь надеяться, что мой скромный вклад станет частью мастерства, движущего тебя к высочайшим вершинам.

Я затрясся от плохо сдерживаемого хохота. Глядя на Говарда плачущими от смеха и боли глазами, покачал головой:

– После того как ты двинул меня Колодой, я не ждал многого от времяпрепровождения в подвале, но это пытка! Просто, мать его, пытка! Я больше не пишу лица, Холт, и ничто этого не изменит!

Не знаю, кого я в тот момент ненавидел сильнее: себя или Говарда. Ладно, он хочет, чтобы я продолжал писать. Что в этом плохого? «Холм» был одной из лучших моих работ. И мне не нужен был кто-то, чтобы подтвердить это или опровергнуть. Но я не писал лица последние пять лет. И не знал, что должно произойти, чтобы я нашел в себе силы сделать это снова.

С вершины холма я наблюдал, как солнце опускается за темную громаду дома. Восточный берег озера был как на ладони. Морозный воздух обжигал ссадину на лбу.

На обратном пути я вновь миновал нагромождение камней, заваленных снегом; из отверстия чувствовался поток воздуха.

После ужина Говард попросил меня спуститься обратно в подвал, куда уже перенес мой спальник. Возле спальника – книги, питьевая вода, ведро и запас еды: вяленое мясо, кешью, бананы. В тот момент я не придал этому значения, по-прежнему раздавленный и враждебный. Но когда проснулся, дверь все еще была заперта. В первые мгновения я подумал, что с Холтом что-то случилось и это вся моя вода и еда на ближайшую вечность. Потом до меня дошло: он заранее все спланировал и куда-то свалил.

Говард толкал тележку между рядов в «Уолмарт Суперсентер». Девятое декабря, среда, 7:06 на часах, магазин открылся четыре минуты назад, и пока что он был единственным покупателем.

Первым делом Говард надел бейсболку с большой желтой «М», относящейся к студенческой баскетбольной команде «Мичиган Вулверинс». Он был на ногах уже двадцать шесть часов и, как только закончит здесь, собирался вздремнуть, а во второй половине дня – отправиться обратно на Верхний полуостров.

Играла фоновая музыка, поскрипывало левое колесико тележки. Говард шагал в своих больших черных ботинках. Вокруг было полно рождественского декора. Он прошел мимо детских рюкзаков с «Холодным сердцем», Молнией МакКуин и Человеком-пауком. Мимо гамаков, луков, стрел, трекинговых палок, палаток по девяносто восемь баксов, складных стульев.

А вот и то, что он искал: кислотное средство для чистки ванных комнат. А также респиратор и желтые резиновые перчатки. Прежде чем оставить машину, он пройдется этой хренью в багажнике. На упаковке написано, что средство обладает приятным запахом. Имея опыт использования подобных щелочных штук, Говард в этом сильно сомневался. А вот то, что оно справлялось с «различными загрязнениями» – чистая правда. Чистейшая. Он знал еще двоих, кто использовал именно это средство.

– Лили, немедленно остановись!

Девочка лет пяти с копной темных кудряшек бежала по проходу, размахивая игрушечным пистолетом. Она была в небесно-голубой футболке с изображением Дороти и ее друзей – Железного Дровосека, Страшилы и Трусливого Льва – на фоне Изумрудного города из фильма 1939 года.

– Держите ее!

Говард поставил банку обратно на полку, в три шага покрыл разделявшее их расстояние и осторожно подхватил ребенка на руки.

Девочка засмеялась, приставила пистолет к его груди над сердцем и выстрелила. Сухо щелкнул спусковой крючок.

– Пиф, паф, пуф! Я убила тебя.

– Точно, – сказал он.

– А ты умеешь стрелять из пистолета?

Говард мягко высвободил игрушечный пистолет из детской ладони, взвесил его в руке, быстрым движением навел на полку с консервированной фасолью и дважды нажал на спуск. Двойной сухой щелчок. Потом вернул пистолет.

– Умеешь, – кивнула девочка с серьезным видом. – Когда я вырасту, то стану охотником.

Подбежала молодая женщина со следами усталости на лице.

Девочка помахала ему пистолетом.

Говард взял банку, бросил к остальным продуктам и покатил тележку дальше.

Когда тележка была забита доверху, он направил ее к кассам, но у стеллажа с журналами притормозил. Улыбающиеся женщины и мужчины, чьи жизни проходили мимо него. Он не смотрел «ящик», не ходил в кино, а все эти люди так или иначе имели отношение либо к одному, либо к другому.

Все, кроме него.

Говард сжал поручень тележки до побелевших костяшек, но после непродолжительной борьбы с собой все же вытащил один из журналов – с Митчеллом на обложке, окруженным своей обычной аурой нарастающего насилия.

Внутри была их совместная фотография: мистер и миссис Дэнни Митчелл. На ней – короткое черное платье с длинными рукавами, босоножки на тонком каблуке с ремешком на щиколотке и кольцо с желтым бриллиантом изумрудной огранки в окружении двух бесцветных алмазов бриллиантовой огранки. Говард помнил, как она шла к своей машине. Не бежала, не кричала, не плакала, просто шла. С лицом, залитым кровью.

Выкатив тележку из магазина, Говард толкал ее по полупустой парковке к серому «Шевроле Лумина» 1999 года выпуска. Автомат, чудовищный пробег, вмятина на дверце, подголовник не рассчитан на высоких. Но серый металлик – скользкий цвет: глаз так и соскальзывает.

В руке звякнули два засаленных ключа с брелоком, изображавшим обнаженную женщину. Сгрузив покупки на заднее сиденье, Говард захлопнул дверцу, оставил тележку на соседнем парковочном месте и поднял воротник куртки. Срывающийся с низкого неба снег все равно добрался до шеи.

«Сабвэй» откроется только в одиннадцать, так что он заглянул в другой фастфуд, деливший с «Уолмартом» одну парковку. Как правило, он не посещал подобные места, но сегодня выбирать не из чего.

Надвинув козырек бейсболки на глаза, Говард стоял перед кассой, таращаясь на меню. Девчонка на кассе тараторила, перечисляя открывавшиеся перед ним дегустационные возможности. Встретившись с ним взглядом, она покраснела до самых ушей. Светловолосая, хорошенькая, с пирсингом в носу.

В итоге Говард остановился на рыбном бургере, салате и чае. Захватив номерок, сел за боковой столик, под которым еле уместил колени. Конечно, он мог взять еду навынос, но салон «Лумины» настолько пропах сигаретным дымом, будто в нем состоялась встреча клуба курцов. А на переднем пассажирском – огромное старое пятно, частично замытое, что также наводило на определенные мысли. Кроме того, ему еще там спать.

Столешница была липкой, бургер – посредственным, чай – пожалуй, в порядке. Ну а от сетевого салата многого и не стоило ожидать, верно? Кроме него в забегаловке находились еще четыре человека: пожилая пара, одинокий старик и прыщавый парень. Говард доедал салат, когда к нему подошла девчонка с кассы и предложила сходить куда-нибудь вместе. Как насчет этого вечера? Может, завтра? Или на выходных? Говард сказал, что у него кое-кто есть. Хотя это было не так. Наверное, не так.

А что он должен был ей сказать? Уточнить, не хочет ли она потрахаться? Потому что он не ходил на свидания. Впрочем, уровень его уверенности в себе был достаточным, чтобы замечать, когда с ним флиртуют, и не задаваться вопросом: «Интересно, это она подает какие-то сигналы или просто так легла на спину и раздвинула ноги?»

Одиночество может быть опасным, размышлял он, садясь за руль. Одиночество может быть опасным, потому что к нему привыкаешь. С того самого момента, как ты находишь в нем верного спутника, у тебя пропадает всякое желание иметь дело с людьми.

Будильник прозвенел в середине сна. Говард вернул водительское кресло в исходное положение, провернул ключ в замке зажигания и выехал на дорогу.

Во сне он сразу притянул ее к себе и, чувствуя ее дыхание на своем лице, рванул застежку на черном платье – с той решительностью, с какой поднимал ружье; пуговицы застучали по полу (то, что там пуговицы, а не «молния», было всего лишь смелым предположением).

– Ты чудовище, Говард Холт, – тихо сказала она и расстегнула ремень на его джинсах.

Сон таял, словно туман под утренним солнцем. В воде отражалось темнеющее небо.

Под Индиан Ривер Говард открыл багажник «Лумины» – огромный, но низкий. Мальчик был укрыт пледом, на голове – сеточка для волос, рукава и штанины плюшевого кигуруми, изображавшего Элмо из «Улицы Сезам», демонстрировали тонкие лодыжки и запястья. Такие кигуруми носят малыши или мальчишки, которые совсем скоро попрощаются с детством. Но, бывает, они прощаются с ним значительно раньше, просто продолжают держаться за вещи, которые напоминают о нем – о солнечных беззаботных днях, когда имеют значение лишь родители, мультфильмы и игрушки.

В умирающем свете дня на челюсти мальчика желтел кровоподтек.

В любом случае Говард купил ему другую пижаму и ворох разнообразной одежды. Когда в пять утра он пробрался к мальчишке в спальню, тот спал так крепко, что даже не проснулся от укола, а просто перешел из одного сна в другой.

Говард перенес его в багажник своего внедорожника, вместе с пледом и подушкой, и вернулся за покупками. Потом надел респиратор, резиновые перчатки и взял кислотное средство для чистки ванных комнат.

Весь день я провел взаперти, читая «Остров сокровищ» при свете кемпингового фонаря. Справедливости ради я предполагал, что весь день, ведь стопроцентной уверенности не было: ни окон, ни часов.

Я как раз перешел к главе «Падение главаря», когда щелкнул замок и дверь распахнулась. Говард стоял на пороге и улыбался.

– «Остров сокровищ»? Разве ты не читал Стивенсона в детстве?

Я захлопнул книгу.

– Пошел ты, Холт! Я торчал здесь целый день.

– У меня для тебя сюрприз.

Я рассмеялся:

– Ты шутишь, да?

Говард не засмеялся.

– Идем.

Я стоял на ступенях, глядя на притихший лес, будто написанный густыми объемными мазками в стиле импасто, пока не перестал чувствовать пальцы на руках.

Тем временем Говард выложил покупки на стол: упаковки индюшачьих сосисок и уже нарезанной болонской колбасы из курицы и говядины, каперсы, «Твинкис»[8], «Фростед Флейкс», два галлона апельсинового сока, соевое и миндальное молоко, яйца, клубничное мороженое, арахисовая паста, кефир.

– Да ты просто мамочка года!.. Кефир? Что это вообще такое? И зачем нам сосиски и колбаса? Разве у нас мало мяса?

В бумажном пакете был ворох одежды с бирками. Я выхватил чек. Холт не пытался меня остановить. Гипермаркет в городе Лансинг, Мичиган.

– Ты ездил в Лансинг? – Я поднял на него взгляд. – Какого хрена ты забыл в Лансинге?

Я не заметил на его лице следов усталости. Правда, его лицо было таким же выразительным, как волчья морда. Вытащив из пакета, Говард бросил мне какую-то тряпку; я выхватил ее из воздуха. Тряпкой оказался халат с синтетическим мехом, напоминающим колтуны под хвостом у бродячей бешеной собаки.

– Это и есть твой сюрприз? Ты ездил в Лансинг, чтобы купить мне халатик?.. Это что, полиэстер? Ощущение, будто глажу оголенный искрящийся провод. – Я отшвырнул халат. – По-твоему, это смешно?

– Спускайся в студию и жди меня там.

Я задержал на нем взгляд.

– Мне это не нравится. О, мне это совсем не нравится.

Я мерил шагами студию, когда Говард завел в комнату бледного мальчишку лет девяти с повязкой на глазах. Мальчик был в малахитовом свитере и джинсах, которые пришлось подвернуть над черными ботинками. Темно-русые волосы давно не стригли. Уже сейчас становилось понятно, что он будет высоким и худощавым. Он мог бы быть сыном Холта.

Большего кошмара я в своей жизни не видел.

– Чт… Говард, что…

– Никаких имен. Знакомься, это Питер Бакли.

– Что он… Как он здесь оказался?

– Его привез я.

– Ты… похитил его?

– Все в порядке, можешь называть вещи своими именами.

В груди у меня появилось что-то, мешающее мне двинуться, закричать, сказать нечто осмысленное, а не тупо повторять имя Холта. Пожалуй, именно в тот момент я впервые в полной мере осознал последствия собственных поступков – безрассудных, самоубийственных.

– Твой стиль определяют как гиперреализм или магический реализм.

– Говард…

– Никаких имен, – терпеливо напомнил он. – Но ты работаешь, не покидая студии, не позволяя никому, даже натурщику, наблюдать за тобой. Хотя та картина, которую ты написал после смерти Джеймса… Ты делал наброски с натуры, верно?

– Говард…

Он надел маску римского гладиатора. И протянул мне что-то.

– Питер не может весь вечер стоять тут в повязке на лице. Ты должен видеть его глаза, чтобы сделать наброски.

Я опустил взгляд – с Гладиатора на Багза Банни: два крупных передних резца, розовая изнанка ушей, дыры на месте зрачков. Обе маски были пластиковыми. Должно быть, детвора щеголяла в таких на Хеллоуин сорокалетней давности. Я легко мог представить в них Вилли-младшего и Вайолет.

– Еще есть Папай Морячок и Таз, – заметил Говард.

Я медленно поднес Багза к лицу, подумав, что изнутри все маски одинаковы – незнакомый рельеф, будто чья-то кожа, плотно прилегающая к твоей. Снимая которую вроде сбрасываешь шкуру – змеиный выползок, сползший единым чулком, с линзами.

Говард снял повязку с мальчишки.

Питер сощурился от яркого света и потер глаза – детский жест.

Нет, не девять лет, тут же понял я. А все двенадцать – голодные, худые двенадцать. Мальчик выглядел более щуплым по сравнению со своими сверстниками – ребенком, но не беззащитным.

– Где я? – спросил он.

– В студии, – ответил Холт. – Багз – художник и собирается хорошенько порисовать. Он напишет твой портрет.

Питер напомнил мне кого-то…

– Багз, – негромко позвал Говард.

Я представил, как мои глазные яблоки метнулись в дырах маски, точно в двух бездонных воронках, из которых выглядывает незнакомец. Глаза не то серые, не то голубые, не то моего отца. И они видели ребенка, стоявшего перед ними. Видели его всего.

Наверное, отец остался бы доволен Ведьминым домом. Нет, не домом. А подвалом. От подвала Джозеф Митчелл был бы в восторге.

– Я не смогу.

– Подумай о своей подружке, Лоле Банни. Что будет с ней?

Сколько боли ты можешь причинить женщине, которую любишь? Я взял тюбик с краской и выдавил его на палитру трясущимися руками. Потом понял, что проделал это на автомате – для краски рано, – и взял карандаш.

Бывало, я работал без предварительной зарисовки элементов. Но не сегодня. Не сегодня.

Дэнни, картины – лишь один из инструментов. Есть много способов уничтожить человека. Например, открыть ему правду о себе. Правду, которая на самом деле так проста, когда смотришь ей прямо в лицо.

Я увидел картину сразу, целиком; основной набросок сделал примерно за два часа. Как только Холт увел мальчика, я отшвырнул маску и заставил себя привести рабочее место в порядок.

Когда я вышел в коридор, Говард уже был там, быстрым шагом направлялся ко мне. Слова входили в мои уши, но не добирались до мозга. Я набросился на него. Мы обменялись ударами, и я оттолкнул его двумя руками.

– Зачем, Холт? – заорал я ему в лицо, чувствуя, как кровь капает на грудь. – Я бы и так написал все, что ты скажешь!

Он просто стоял там, глядя на меня.

– Я думал, мы достигли взаимопонимания! Думал, мы…

– Пожалуйста, пройди в свою комнату.

– Он где-то здесь, в подвале? ПИТЕР! – Я понесся по коридору, колотя в двери. Понимал, что это ни к чему не приведет, но к тому времени практически потерял рассудок. – ПИТЕР!

– Дэн, его здесь нет.

Я развернулся.

– ГДЕ ОН?

– Тебе это знать ни к чему.

– Я видел синяк у него на лице! Это ты его приложил? Что теперь? Убьешь его?

Что-то дрогнуло в лице Говарда. Тут он заговорил – тихо, почти вкрадчиво:

– А что тебе подсказывает твое чутье?

– Заткнись…

– У твоего отца было чутье.

– Хватит…

– У тебя оно тоже должно быть.

– ХВАТИТ!

Эхо метнулось по пустым коридорам, будто кролик, которому вот-вот прилетит в ухо металлической пулькой из игрушечного «кольта».

– Говард, пожалуйста. Хватит. – Из коленей ушла сила, и я опустился на пол. – Ты все спланировал. С самого начала.

– Дэн, – сказал он, глядя на меня сверху вниз, – прошлое имеет над тобой только ту власть, какой ты сам наделяешь его. Если ты постараешься, ты покинешь это место по-настоящему сильным. Да, это изнурительная работа. Медленный, почти незаметный прогресс. Но иначе не получится.

Я задумчиво ощупывал разбитую губу.

Холт протянул руку и поставил меня на ноги.

– Ты знаешь, что это будет лучшая твоя работа. Смотри ему в лицо, и тогда мне не придется ехать за Вивиан.

Когда он вошел в комнату, Питер читал «Остров сокровищ». В камине потрескивало пламя, багряные отсветы дрожали на стенах, потолке и чучеле головы лося подобно пульсации крови. На прикроватном столике – кемпинговый фонарь, «Твинкис», два яблока, бутылка воды. Фонарь и еду потеснили настольные игры: «Шедевр: Художественный аукцион», «Монополия», «Флинстоуны». Порыжевшая крышка от «Кролика Питера» отброшена, в изножье кровати лежат фишки с изображениями морковки, редиса и номерков и потрепанное игровое поле.

– Уже играл? – спросил Говард, опуская поднос с ужином на кровать.

– Мне двенадцать, – сказал Питер таким тоном, будто Говард его смертельно оскорбил. Он сидел под пледом в новой пижаме. – А это игра для малышей. К тому же тут нет карточки с Макгрегором. Он гонится за кроликами, схватив грабли. Думаю, он хотел бы стукнуть граблями каждого из них, – той стороной, где зубья. Понимаете, о чем я?

– Кто побеждает?

– Тот, кто первым пересечет игровое поле, переворачивая фишки и продвигая своего кролика по клеткам садовой дорожки… Эта игра была в доме дедушки. Он умер два года назад. – Питер взял другую коробку. – Вот что выглядит многообещающе, но здесь нужны хотя бы три игрока.

– Могу составить тебе компанию.

– Вы когда-нибудь играли в «Шедевр»?

Говард усмехнулся под маской, отметив, что мальчишка по-своему сложил книги, разделив их на две башни.

– Нет.

– На обороте написано, что Барон Дитрих фон Оберлитцер, частный коллекционер, делает ставку на полмиллиона… Я не нашел Оберлитцера среди участников аукциона. В любом случае картины не должны попадать в частные коллекции, где их никто не увидит.

– В прошлом году объем мирового рынка произведений искусства составил шестьдесят восемь миллиардов. Многие с тобой не согласятся.

– Ладно, где вы их достали? «Кролик Питер» и «Шедевр» 1978 года, а «Флинстоуны» 1971-го. Небось кинули все в корзину у одного продавца ради скидки на eBay, да? Ох, и обу-у-ул же он вас. Обул, как мартышку! Неужели вы не видели, что покупали?

– Не нравится – не играй.

– Все равно в такое одному не сыграть. Может, позовете Багза? Черт, чувствую себя кретином, говоря это. Но раз он художник, то должен смыслить в этом.

Говард покачал головой.

Питер подался вперед:

– Я увижу законченную работу?

Он снова покачал головой.

– Ладно, я понял. – Мальчик смотрел на него очень прямо. – Я не вчера родился, и у меня есть кабельное и Интернет. Мир – жестокое место, и чем темнее становится, чем более голодны монстры. Вы убьете меня.

Приблизившись к камину, Говард поворошил угли короткой кочергой и подложил дрова в очаг. Огонь затрещал, зашумел и вспыхнул. Этого должно хватить до конца ночи. Потом проверил окно: в щели почти не задувало. Оставить в распоряжении своего гостя окно и кочергу? Еще бы! Но Питер стал исключением. Кроме того, это самая теплая комната в особняке.

– Ты вернешься домой.

Мальчишка отшатнулся, его глаза расширились как от боли.

– Я собирался бежать, когда появились вы. Вернувшись, я убегу снова.

Говард все это знал. Он вышел, закрыв за собой дверь.

Питер не звал его, не просил вернуться.

Взрослый ребенок.

Возможно, кое-что он все же мог сделать.

На следующий день я перетащил в студию матрас со спальником и бросил его у стены. Я спал по четыре часа, открывал глаза в темноту, скатывался с матраса и, чувствуя, как холодный бетон обжигает ступни ног сквозь носки, включал все лампы. Отжимался, выпивал бутылку воды и вставал перед мольбертом. Я перестал подниматься наверх, перестал мыться, ел один раз в день, и то на ходу; еда ждала меня на подносе под дверью, часто – уже остывшая. Хотя кулинарные способности Говарда выходили далеко за рамки «достать из морозилки и сунуть в микроволновку», в том состоянии, в котором я пребывал, я бы не отличил великолепный гуляш от холодной резины.

По моим ощущениям, Говард всегда приводил Питера в одно и то же время. Приглушал свет, зажигал стеариновую свечу, которая горела дольше восковой и не дымила, и ставил перед мальчиком. У меня было часа четыре, чтобы видеть Питера сквозь прорези в маске.

Казалось, кто-то управляет моей рукой. Я понимал, что нахожусь на грани помешательства, но даже если бы захотел, уже не смог бы остановиться. А я не хотел.

Питер Бакли напомнил мне одного мальчика, Тимоти Шейфера. Если бы Тим дожил до двенадцати, то выглядел бы в точности как Питер. Но он никогда не перерастет свои семь с половиной.

Я мог бы только год писать каменную стену за ребенком; было в ней что-то от поля поспевающей ржи, что-то от стогов, что-то от вспаханной земли, что-то от холма. И где-то там – дверь: не та, сквозь которую я попал сюда, а та, сквозь которую мог выйти.

Второй раз в жизни я писал, четко осознавая – почему и для чего.

В какой-то момент я понял, что Говард мягко снимает с меня маску.

– Нет! – хрипло крикнул я и попытался удержать маску.

Но она осталась в руках Холта. Я огляделся. Питера в комнате не было. Тогда я медленно поднял взгляд на Питера на картине. Взгляд его темных глаз пристально следил за мной. На пару мгновений я разучился дышать. Затем схватил стул и занес его над полотном. Достаточно одного удара, чтобы нанести холсту непоправимый урон.

– Теперь ты понимаешь? – негромко спросил Говард; он не пытался меня остановить.

Выражение безумия постепенно сошло с моего лица, я опустил стул.

– Да, – ответил я. Никогда прежде это слово не звучало так страшно. – Понимаю.

– Как ты ее назовешь?

– У нее не будет названия.

Я не собирался мыть кисти и палитры – сегодня, завтра, вообще. Что ты делаешь, когда создаешь свою лучшую работу? Правильно, оставляешь краску сохнуть.

Я сидел на дугообразных ступенях в основании башни и смотрел на лес. Дверь за спиной открылась.

– Я подумал, тебе захочется отпраздновать.

Говард протягивал мне бутылку виски.

– Спаиваешь меня?

– Ты можешь отказаться.

Завязав пить, ты не становишься автоматически хорошим послушным парнем. Нет, ты становишься собой. А это в разы хуже, чем быть хорошим послушным парнем. Сколько можно прожить без маски? Я посещал собрания АА. Там все без масок. Послушные парни. Такие долго не живут.

Это потому, что ты слаб, Дэнни.

Я скрутил крышку негнущимися пальцами, испачканными в краске, и хорошенько приложился. Виски обжег пищевод. Господи, как же мне этого не хватало!

Волны стеклянно-морозного воздуха разбивались о меня, но алкоголь уже начал выстраивать стену, делать меня нечувствительным к холоду. Ко многим вещам. Выбил меня из колеи – в ту колею, которая мне так нравилась.

Я лишь хотел, чтобы боль ушла. И она ушла.

– Где мальчик? – спросил я безразличным голосом.

– Забудь о нем.

– Об этой жертве ты говорил?

Глаза Холта смягчились.

– Ты видишь самую жестокую часть мира, но в то же время – это его самая прекрасная часть. Идем в дом.

– Нет, я собираюсь торчать здесь, пока ад не замерзнет. К тому же мне уже гораздо теплее.

– Это ложное ощущение. С алкоголем ты замерзнешь быстрее.

– Теперь отпустишь меня?

– Ты веришь, что сможешь вернуться к прежней жизни?

Это не означало «нет». Но и «да» это не было. Он спрашивал, верю ли я, что смогу вернуться к тому, от чего уехал, и вновь стать его частью.

Так верил ли я?

– Отвези меня в бар, – буркнул я. – Хочу сконцентрироваться на пьянстве.

Взгляд Говарда утратил мягкость.

– Накинь куртку.

Для меня это звучало очень хорошо.

Если после просмотра сияющих картин Тёрнера, особенно его поздних работ, нужно дать глазам время привыкнуть к тусклому окружающему миру, то после моих, наоборот, – наполнить их светом, загнать темноту по норам.

Парадайс был сверкающими нитями, протянутыми в ночи. Все украшено к Рождеству. Рокотали снегоходы, вдоль дороги ползла снегоуборочная машина, кто-то прогревал двигатель, кто-то хлопнул дверцей.

Как же странно – снова оказаться среди людей, света и звуков. Звуков! Стоя на расчищенной парковке, я ощущал себя голодающим, истосковавшимся по сочному стейку. Однако этот голод был не обычным, а каким-то звериным – резким, неумолимым, почти что противоестественным. В пределах видимости были несколько привлекательных женщин, но я приехал ради одной – той самой, из зеленого стекла.

– Ну что, Холт, идем гонять девок.

– Ты женат.

– Ты куда?

– Мне надо ненадолго отлучиться. Надеюсь, нет нужды напоминать, чтобы ты помалкивал…

– Да-да, мистер Зануда. Как насчет небольшого поощрения? Я, знаешь ли, неспроста вхожу в число самых богатых ныне живущих художников.

В зеркале за барной стойкой мелькнул незнакомец.

Мои глаза и щеки ввалились, рот терялся за курчавой бородой цвета верескового меда, на лице – заживающие ссадины и синяки. Волосы касались воротника рабочей куртки, которую я одолжил у Говарда. Куртка была мне широковата в плечах и длиннее, чем должна быть подобная одежда. Под курткой – растянутый свитер, скрывавший впалый живот (такого живота у меня не было с двадцати пяти). Один из карманов брюк карго топорщился – в него я заталкивал рабочее полотенце.

В жизни не носил такого приличного костюма. Я выглядел – нет, не консервативно. А как бездомный алкаш. Или одержимый бездомный алкаш. По сравнению со мной Холт с его деревенским стилем был образчиком элегантности.

Правда, не только гигиеническая запущенность и одежда с чужого плеча вызывали ощущение, что я выделяюсь среди присутствующих. Я был враждебен, зажат, угрюм и поглощен своими мыслями. Ничего общего с тем парнем с обложки; тот тоже был обросшим, угрюмым и неразговорчивым. Но этот парень стал тем, кем парень с обложки боялся (или хотел?) стать.

Наш с Вивиан сын… если бы у нас был сын, что бы он видел? Как отец запирается в студии, потом быстренько накидывается и распускает руки? Я нашел свое место – в подвале.

Причины разводов после года брака отличаются от причин разводов после четырех лет брака. И они совершенно не связаны с тем, что ты плохо представляешь, что за человек, с которым ты каждый день засыпаешь и просыпаешься. Сперва это всегда недосказанность, осторожность, возможно, недоверие, но потом остается только боль.

Я помню себя злым. Я был злым половину своей жизни, и иногда – часто – злость прорывалась сквозь маску равнодушия. Меня не пугала мысль о семье. Меня пугало, что однажды ее не станет по моей вине. Вдруг я не буду любить своего сына? Пойму, что мне это попросту не нужно?

Что тогда, Дэнни? Уйдешь? Заставишь ее… их уйти? Или будешь вселять в них ужас, пока не случится что-то очень плохое? Как тридцать лет назад. Как три месяца назад.

Мне дико не хватало Вивиан. Она поступила правильно, оставив меня. А Говард поступил правильно, заперев меня в Ведьмином доме. Тем забавнее, что это больше не было заточением.

А еще я не чувствовал раскаяния и угрызений совести из-за Питера.

Уже пора, наверное.

Но – нет, ничего.

Я перестал считать выпитое после десятого рокса чистого виски, прихватил бутылку и перебрался за дальний столик, чтобы продолжить пить там. Подальше от зеркала за баром, в котором мельком видел Джозефа Митчелла.

В чертовом захолустье были сплошные роксы и ни одного тумблера.

Он завез Дэниела в бар, заехал на заправку и направился к телефону-автомату, на ходу выуживая из кармана четвертаки. Вуд поднял трубку на пятом гудке.

– Давно я не звонил, – сказал Говард.

– Я тебе не мамаша, чтобы ты звонил мне по выходным и просился на коленки.

– Да, точно. Слушай, мне нужно связаться с кем-то, кто готов обучать.

Сказав это, Говард легко представил, как из глаз Вуда уходит свет.

Он помнил, как впервые увидел Теодора Вуда – так, словно это было вчера, хотя прошло уже девять лет. Двадцать девятое июля 2007 года, день полнолуния. Согласно «Альманаху старого фермера», в котором начиная с 30-х годов публиковали названия для полнолуний коренных жителей Северной Америки, в июле всходит Оленья Луна. На июль у самцов припадает пик роста рогов, пройдет еще два месяца, прежде чем панты, покрытые тонкой бархатистой кожей, наполненные кровью, легко повреждаемые, затвердеют и обретут острые края. Сам процесс тоже кровавый. Говарду девятнадцать; меньше чем через месяц исполнится двадцать. Служба только закончилась, они вышли из церкви, он поддерживает мать под руку («Не надо, Говард, я еще могу идти без посторонней помощи»), чувствуя, какой легкой она стала. Пахнет раскаленным асфальтом, резиной и мамиными духами – белые цветы, теплая пудра. Открыв перед матерью дверцу машины, Говард вдруг ощущает холодок, скользнувший по рукам. Подняв голову, встречается взглядом с человеком, курившим возле своего внедорожника на той стороне улицы. Вьющиеся светло-рыжие волосы, серая штормовка, замшевые ботинки, часы Omega Seamaster. И твердый, внимательный взгляд, нацеленный на него. По этому взгляду еще нельзя угадать, явился тот другом или врагом (вообще-то ни тем и ни другим), но кое-что Говард понимает сразу: рыжеволосый способен отнять чужую жизнь и спокойно спать по ночам.

– У тебя появился протеже?

– Ну так что?

– Сейчас, только очки найду.

Говард вновь легко представил, как тот слюнявит палец и переворачивает страницы.

Девять месяцев назад он проезжал мимо фермы и видел Вуда издалека – в резиновых сапогах, линялых джинсах и рубашке в клетку, закатанной на сильных предплечьях. Годы пощадили его, но лицо все равно отяжелело, а внешность огрубела еще больше. Он два года как отошел от дел, но так и не обзавелся семьей. Говард не смог заставить себя выйти из машины. Что бы он сказал ему? Привет, как поживаешь?

Тёрнера называют «учителем» Джексона Поллока и Дэниела Митчелла. Вуд был учителем Говарда, без кавычек.

Наконец тот прорезался снова:

– Ломбардо.

– Он готов взять кого-то?

– Вероятно. – Вуд помолчал, жуя дужку очков. – Если я настою.

– Какие у тебя с ним общие дела?

– Скорее, индивидуальные обязательства. Ты где?

Говард назвал.

Вуд хрипло засмеялся:

– Какого черта ты там забыл?

– Тебе отправить открытку?

– Как трогательно, – неприятным голосом отозвался тот. – Перезвони через десять минут.

И повесил трубку.

Через десять минут Говард перезвонил.

Он даст Митчеллу время до половины десятого. А пока вернется в Хорслейк за Питером, оставит его в мотеле в Траут Лейк, возможно, они даже заглянут в таверну. Съедят по сэндвичу «Рубен»: поджаренный ржаной хлеб, солонина из говядины, нарезанная тонкими ломтиками, квашеная капуста, соус на основе кетчупа, майонеза и хрена. После чего, если будет свободная минутка, Говард откроет книгу в мягкой обложке на восемьсот страниц – «Анна Каренина» Толстого. Русские имена немного каверзные: обычно он проговаривал их вслух, чтобы сообразить, что к чему.

«Гонять девок», – усмехаясь себе под нос, подумал Говард, пересекая парковку по направлению к своему внедорожнику.

Ни одно животное не станет прикасаться к тому, что способно причинить ему вред. Я чувствовал, как яд отравляет меня, и сопротивлялся каждому глотку, но не так-то просто забыть темные проторенные дорожки.

Когда я в следующий раз отлепил взгляд от столешницы, стрелки часов в углу бара показывали четверть десятого. Что я делал три с половиной часа? Надо мной стоял Говард. Каким образом я почувствовал, что он рядом?

– Дэниел, – сказал он. – Вставай. Достаточно на сегодня.

В конце концов, я всегда хотел, чтобы что-то держало мою жизнь под контролем. Раньше это была выпивка, теперь – Говард Холт. Наличие двух главных ориентиров моей жизни в одном месте одновременно показалось мне чуть ли не пророческим.

– А, долбаный Холт. – Язык заплетался. – Выпей со мной.

Я подвинул к нему бутылку, но не рассчитал энтузиазма, бутылка опрокинулась ему на джинсы и ботинки. Он продолжал стоять, будто ничего не произошло.

– Какого хрена ты это сделал? – рявкнул я.

– Бесконечно противоречивое сочетание таланта и глупости.

– Что ты там бормочешь, черт тебя побрал?

– Ты выпил достаточно. Идем.

– Черта лысого ты это сказал! – Я подумал и добавил: – Черта лысого достаточно. Послушай, ты видел колокол Эдмунда Фитцджеральда?

– Видел. Вставай.

Я попытался выбраться из-за стола, но ноги не слушались.

– Почему бы тебе не отвести своего братца подышать воздухом? – поинтересовался какой-то тип.

Я развернулся в сторону наглого ублюдка, но никак не мог сфокусировать взгляд.

– Он мне не брат, ты, кусок дерьма! – зарычал я сквозь зубы.

Добродушия в голосе сукина сына поубавилось:

– Как ты назвал меня, урод?

Не помню точно, что я сказал, но помню, что в моем ответе присутствовали словосочетания «пошел на…» и «поцелуй меня в…».

Звук отодвигаемого стула, грохот шагов, ругань. Кулак ударяет в мою физиономию, будто замороженная рыбина, которой выстрелили из пушки. Комната перевернулась и оказалась под углом. Я прижимался щекой к полу, глядя на большие черные ботинки.

Говард закинул мою руку себе на плечи и потащил меня к выходу. Неон вывески окрасил его лицо в цвет сырого мяса – как тогда, в башне. Снег падал сквозь алое мерцание. И вся эта кровь на моих руках и под ногами.

– Почему ты не защитил мою честь? – проворчал я, чувствуя, как кровь – настоящая, не электрическая – течет по губам, капает на свитер под расстегнутой курткой.

Холод немного прочистил мне голову – достаточно, чтобы я разозлился и вырвался вперед. Мне казалось, что я иду твердой походкой, на самом деле петлял зигзагами, то замедляясь, то ускоряясь, пару раз чуть не свалился – с кем не бывает? Все, чего мне всегда хотелось после выпивки, – влезть за руль. Вернуть контроль над ситуацией.

Потом я начал представлять, что возвращаюсь из бара со своим лучшим другом.

– Прости меня, Джимми. Я поговорю с Джиной… Давай вызовем такси, не надо садиться за руль.

– Дэн. – Говард протягивал руку.

Мы стояли на парковке, которую делили между собой закусочная и продуктовый магазин. Уайтфиш-Пойнт-роуд вела к мысу, маяку и музею, а шоссе 123 – на запад, прочь от озера.

«Ты никогда не заменишь его», – подумал я и вложил в руку Холта осколок, который подобрал еще в баре и нагрел в своей ладони. Разрушать жизни проще чем-то маленьким и незаметным.

– Ты бы не простил себе, случись что-то с картиной.

На секунду – всего лишь на секунду – я увидел нож, приставленный к его горлу, ощутил брызги крови на лице подобно соленому ветру на побережье, в котором угадывается нагретая солнцем галька и что-то сухое, колючее, вроде пожелтевших листьев, перетертых с солью.

– Так ты теперь у нас неплохой парень? Говард Холт, тот, кто помог Митчеллу создать его лучшую работу. Почему ты смягчился? Чувствуешь себя сильным? Теперь, когда я сдался. ТЫ УБИЛ МОЕГО ПСА! – заорал я ему в лицо и занес кулак. – Чертов маньяк. Пошел ты! С меня хватит!

Говард не отстранился, даже на кулак не глянул. Убрал волосы за уши. Будничность этого жеста остудила мой гнев. Я опустил кулак.

– Слушай сюда, сука. – Мой голос упал до шепота. – Убей меня. Пристрели. Я хочу увидеть свои мозги на асфальте, как они дымятся и дымятся и…

– Дэн, поехали домой.

Домой?

Я отшатнулся. Нет, я должен сесть за руль и распасться в огне, как автомобиль Джеймса… Как картина, которую я сжег на заднем дворе… Как…

Говард засунул меня на переднее пассажирское сиденье, захлопнул дверцу, обошел внедорожник, открыл дверцу со стороны водителя и влез за руль. Я не сопротивлялся. Хотел быть замкнутым – в подвал, под землю, в могилу, глубже. Куда угодно, лишь бы хоть на мгновение убежать от самого себя.

Любая одержимость неизбежно ведет к трагедии. А мы привыкли винить в своих трагедиях кого угодно, кроме самих себя. Одержимость – это предлог, чтобы не оставаться наедине с собой. Нет общества более обременительного и невыносимого, чем свое собственное.

– Сходи к нему на могилу, – сказал Холт, выруливая на шоссе 123.

Я тупо таращился на него:

– Что?

– Навести его. Тебе это необходимо. И отпусти его. Хватит ненавидеть себя. Та картина была бесподобна. Уверен, она бы ему понравилась.

Он не мог знать всего… И он не знал. Не знал!

Говард включил радио на песне Led Zeppelin: «Закрой двери, выключи свет. Этой ночью они не вернутся домой…» Я скатился в безразличие. Представлял, что в багажнике в этот самый момент лежит труп. Может, это двойное убийство. Я часто представлял подобное, когда нагружался. Возможно, моя «добыча» еще жива, и я потрачу время, чтобы рассказать ей, что произойдет с ней в ближайшие часы. Должно быть, это очень захватывающе – рассказывать человеку, что его ждет. Спрашивать о планах на будущее. Понимать, что ничего этого не будет. Интересно, отец согласился бы со мной?

Сталь их доспехов блестит… В них нет пощады, они не попросят пощады…

Моя добыча… Что я наделал?

Как только Говард втащил меня за порог, я двинул его под дых и тут же оказался на полу, а его неподъемное колено – на моем горле.

– Успокойся, – отрезал он.

И потащил меня вверх по лестнице. Я продолжал пытаться стукнуть его, рыча что-то вроде:

– Я взорву твое милое личико как тюбик с краской!

Он вволок меня в комнату и швырнул на кровать. Включив светильник, стоял и смотрел на меня, учащенно дыша. Есть у него при себе оружие? Отрежет он мне голову, как только я отрублюсь? Какого черта! Мне было плевать. Постель обладала собственным гравитационным полем.

– Говард… Говард… Говард…

– Заткнись, – коротко бросил он.

– Говард… Говард… Говард…

– Или говори, или закрой рот.

– Я не знал, что такое любовь, пока не встретился с ней взглядом… Пусть это и звучит как самая дешевая мыло… мыло… мелодраматичная хрень на свете, но именно так все и было… Говард?.. Говард!

Он шумно выдохнул. Кажется, я действовал ему на нервы. Как правило, он лучше держался.

– Но иногда, – мой голос упал до слюнявого шепота, – во время ссор, когда она делала вид, что я пустое место… Иногда я хотел размозжить ей голову кувалдой. Скажи мне, разве это не самая ужасная вещь в мире?

– Тот, кто никогда не использовал кувалду, скажет тебе, что это плохо. Только опытным путем можно познать собственную мораль.

– Но как можно хотеть уничтожить то, что так сильно любишь?

– Ты хотел уничтожить не ее, а себя – что-то, что никогда не понимал и всегда боялся.

– А ты, Говард? – Я повернул голову и уставился на него сухими, воспаленными от недосыпания и алкоголя глазами. – Ты когда-нибудь влюблялся? Любил? У тебя есть подружка? Миссис Холт. Вы гуляете с псом по кличке Герберт, посещаете церковь, а потом ты хорошенько засаживаешь ей под распятием в спальне. Уверен, ты в этом хорош. Есть вообще что-то, чего ты не умеешь? Может, как раз любить? Ладно, приятель, не бери в голову. – Я ухмылялся. – Ты кого предпочитаешь: блондинок или брюнеток? Может, рыженьких? Глупых Шлюшек или Умниц Всезнаек? Дай угадаю. Конечно, Глупых Шлюшек. Умницы Всезнайки скучны, а Глупые Шлюшки – навязчивы, но с ними проще.

Комната никак не хотела попадать в фокус, и я совершил ошибку – закрыл глаза. Я падал снова и снова, а кровать подхватывала меня, качая все быстрее.

– О боже, – простонал я.

– Думаешь, он все еще любит тебя?

После короткой борьбы с собственными внутренностями я бросился к ведру. Отрубился я поперек спальника, на матрасе, с бородой, от которой несло кислятиной. Последнее, что запомнил, был шорох снега по оконному стеклу, исчезавшего без следа в холодной пустоте моего сердца.

Мне было тяжело дышать. Я лежал на животе, уткнувшись лицом в спальник. Перевернувшись на спину, вытер слюну и поморщился. Скула пульсировала, будто жаровня, на которую плеснули кровью. Смутно припоминался бар, тип, зарядивший мне в физиономию, и Холт, волочащий меня к Ведьминому дому. Мне чудилось, что он стоит у двери, и у него почему-то рога безоарового козла.

Ведро пропало.

Глухая ночь.

Я спустился на первый этаж в полной темноте. Все было промерзшим и застывшим, вода в котелке покрылась коркой льда. Подхватив с обеденного стола начатую бутылку, я покинул дом.

Я шел по свирепо скрипящему снегу, то и дело прикладываясь к виски. Алкоголь, как и анестезия, работал особенным образом: я не чувствовал боли, но ощущал соприкосновение с окружающим миром.

Сев в снег, я привалился к березе и собрался наконец дать себе замерзнуть. Подумал о шкафе для сухого вызревания мяса, где превосходные отрубы ждут своего часа. Решил сидеть здесь, пока не стану куском мороженого мяса.

Это должно походить на засыпание, как при потере крови, правда? Я терял кровь: сознание угасает, боль слабеет, свет меркнет. Спокойствие, равнодушие. Совсем не страшно. Пожалуй, в какой-то момент приходит понимание, что все, чем мы занимаемся в жизни, это ищем способ умереть получше.

Я представлял, что Утвиллер сидит рядом со мной, встряхивает тумблер с неразбавленным виски, потягивает его маленькими глотками, задерживая каждый во рту, и бормочет Роберта Бернса: «Пускай сойду я в мрачный дол, где ночь кругом, где тьма кругом…»[9]

Время от времени в тишине что-то трескалось, словно кто-то хлопал ладонями.

Я с трудом открыл глаза.

Рядом валялась пустая бутылка.

Сколько времени я пробыл в отключке? Впрочем, от плана отступать не собирался.

– Ложись-ка, на хрен, спать, девочка, – пробормотал я, вжимая голову в плечи, пряча пальцы под мышками.

Облачка дыхания покачивались в воздухе подобно кроличьим лапкам на зеркалах заднего обзора. Вдавив затылок в шершавую бересту, я начал считать. Досчитал до двухсот семидесяти восьми, когда услышал что-то. Повернул голову, открыл глаза. На один короткий страшный миг мне показалось, что там стоит отец. Я смотрел на него, и внутри меня боролось множество чувств: от генетической любви до огромной ненависти.

Я моргнул.

Это был волк.

Некоторое время мы смотрели друг на друга.

Затем волк затрусил обратно под деревья.

Наклонившись, я выблевал все выпитое в снег, пальцами снял иней с ресниц, огляделся и заметил дорожку следов, ведущую на пригорок.

Ввалившись в дом, я двинулся прямиком к очагу, где принялся раздувать едва теплящиеся угли. Дрожащими руками сунул в камин несколько поленьев. Вскоре огонь уже вовсю трещал, хлеща по древесине. Снег, налипший на ботинки, лужицами блестел на паркете. Я никак не мог согреться.

– Я видел волка, – сказал я, не оборачиваясь.

Говард бросил мне спасательное одеяло – тонкую легкую пленку с металлизированным напылением.

Стоило закрыть глаза, и я видел волков, штук пять или семь, несущихся на меня. Я на озере, спрятаться негде, поэтому просто стою и жду. Налетев, они валят меня на лед и рвут на мне одежду, один из них вгрызается мне в челюсть, что-то горячее заливает шею, хлещет за воротник. Боли нет, только ощущение, что это конец.

В другой раз здоровенный темный волк с льдисто-голубыми глазами, сомкнув челюсти на моей ноге, тащил меня по льду к чему-то, что мне никак не удавалось разглядеть. В какой-то момент я неизменно оказывался в подвале, в почерневшей, словно после пожара, тьме. И где-то там меня ждал железный каркас кровати.

Ворочаясь в спальнике, я наконец встал, обулся и постучал в дверь дальше по коридору. Говард сел в постели, включил лампу и сбросил ноги на пол – движение несколько нелепое, но не вызывающее улыбки. Так волк вываливает себя в какой-то вонючей дряни вроде падали или дерьма другого хищника: выглядит глупо, но в любой миг он может вскочить и вцепиться тебе в глотку.

Осознание, что я впервые вломился к нему без приглашения, заставило меня забыть, ради чего я здесь. Я окинул комнату ничего не упускающим взглядом. Было бы что упускать! Большие черные ботинки слегка задвинуты под кровать, джинсы сложены на стуле, тусклый блеск пряжки ремня. Никаких личных вещей, кроме книг и старых Tissot. Казарменный порядок. Где нож, пистолет, ружье?

Интересно, больничная палата, в которой он лежал, тоже была пустой, как свежевыкопанная могила? Помнил о нем кто-нибудь? Приносил цветы – что-нибудь непритязательное, но приятное вроде гербер и кустовых хризантем? А шарики и открытки с пожеланиями скорейшего выздоровления? «Старик, желаю побыстрее встать на ноги и порезать на куски того конченого алкаша». «Холлмарк» – открытки на все случаи жизни.

Я вдруг понял, что ищу ключи – что-то, что укажет на жизнь Холта вне Ведьминого дома, за пределами Хорслейка, Верхнего полуострова, Мичигана. Например, фотографии отца, матери, школьной возлюбленной, которую он тискал в кинотеатре или на заднем сиденье. Где его настоящий – не ведьмин – дом? Место, где он может закрыть глаза и медленно отойти в сон, зная, что с ним ничего не произойдет, пока он спит.

– Ты что-нибудь хотел? – холодно поинтересовался Говард.

– Не могу уснуть.

– Жди у себя в комнате.

Я сидел на краю кровати, задумчиво касаясь рубца на шее, когда появился Холт. Шел он очень прямо, в черных тренировочных брюках и мятой футболке, волосы висят вдоль лица. Высокая худая зверюга с узким лицом, застывшим взглядом умных глаз, впалым животом, молниеносными рефлексами и реакциями.

– Почему ты стукнул меня Колодой, вместо того чтобы вкатить что-нибудь? Тогда, в башне. Ведь ты знал, что в пистолете нет патронов.

Разорвав упаковку со шприцом с коротким, злым треском, Говард открыл ампулу и набрал лекарство – жест не то рассчитанно-небрежный, не то чисто автоматический.

– Я должен был выпустить пар.

– Выпустить пар? – Я смотрел на него в упор. – Разве ты не фантазировал о том, что сделаешь со мной? Уверен, твоя гребаная Колода в этот процесс не входила. Полагаю, для начала ты бы предпочел отрубить мне пальцы, а затем – выжечь мне глаза. Что ты на это скажешь?

Говард даже не глянул на меня. От антибактериальной салфетки по предплечью расползся пощипывающий холодок. Запах абстрактной чистоты был сверлящим, почти болезненным.

Я опустил взгляд на иглу и негромко спросил:

– Почему ты помогаешь мне?

Выпустив из шприца воздух вместе с каплей лекарства, Холт сделал мне укол. Игла вошла легко, но не безболезненно. На миг я ощутил, какая она холодная. Плавно выжав поршень, он убрал шприц. Я отмахнулся от антисептика и смотрел, как на коже появляется бусина крови.

– Ладно, – я едва ворочал языком, забираясь в спальник, – а теперь проваливай. Спать вместе совсем не обязательно, играть в карты – тоже. Достаточно разойтись по своим комнатам. Если только ты не хочешь спеть мне колыбельную.

Вот теперь, со шприцом в руке, Говард посмотрел на меня. Его голос разбивался о сгущающуюся темноту, будто волны о берег.

– Но ты оступишься. Вместо того чтобы принять правду, когда она приоткроется тебе, ты отвернешься от ее лица…

Я перехватил его взгляд в сторону фотографии с Вивиан, наполовину затесавшейся под спальник. Часть меня не придала этому значения, но другая… другая шепнула: «Ты узнаешь этот взгляд. С таким же успехом он мог бы сказать то, о чем думал, вслух».

– Это оно? – пробормотал я, закрывая глаза. – Сейчас отрубит?

– …и все разрушишь, – закончила темнота голосом Холта.

Утром, в половине девятого, Говард стоял с Питером на заснеженной обочине шоссе 123 близ Траут Лейк. Он вспомнил, как полз по такой же обочине, лежал в неглубоком овраге…

В овраге уже насыпало несколько дюймов снега. Задние габариты автомобиля, сбившего его, растворились в темноте. Как только Говард выровнял дыхание, он начал слушать лес. Снег падал в абсолютной тишине. Периодически раздавался треск, будто кто-то хлопал ладонями или ломал ветку; звук доносился с разных сторон, а один раз прозвучал совсем рядом. Неожиданной оказалась мысль, что это дразнилка, что сама Смерть играет с ним, подбирается к нему. Еще более неожиданным был укол страха.

Кое-что Говард не мог объяснить: не почему это случилось с ним, а почему он до сих пор жив.

Он снял рюкзак, достал фонарь. Смотрел на ногу и размышлял, можно ли это исправить. Он дрожал – последствия шока. Вернее, частично шока. Когда лежишь в снегу, теряя кровь, рано или поздно начинаешь замерзать. А замерзая, руки перестают слушаться, движения теряют хирургическую точность, становятся движениями человека, который попал в передрягу. Ты совершаешь ошибки.

Говард избавился не только от содержимого рюкзака, но и от ножа. После чего наложил жгут, а следом, сделав глубокий вдох, – давящую повязку; прикосновение ткани к кости едва не катапультировало его во тьму.

Добраться до больницы было непросто. Откровенно говоря, это было труднее многих вещей, что ему доводилось делать. Кости терлись в ноге, доставляя самые разнообразные ощущения – где-то между непереносимыми страданиями и невероятными мучениями. Он все думал о штифте, который вырезал часом ранее, предполагая, что в скором будущем ему самому может понадобиться такой же.

К сожалению, он не мог позволить себе отрубиться. Удар пришелся в левый бок, где, очевидно, были сломаны ребра. Но было кое-что еще – похуже ребер и, наверное, ноги. Дело в том, что у него чудовищно разболелся живот, острая боль отдавала в плечо.

Почему он не попытался избежать столкновения? Почему стоял и целое мгновение смотрел на приближающийся автомобиль? Нет, он смотрел не на автомобиль, а в глаза человека, который был за рулем. Говард вспомнил волка, которого однажды сбил. Это был самец весом в сто тридцать фунтов, шесть футов в длину. Он выбежал на дорогу прямо под колеса, повернул голову и посмотрел на него своими пронзительными серыми глазами, выбеленными светом фар. Говард утопил педаль газа, однако скорость автомобиля на момент столкновения все равно составляла сорок пять миль в час. Оставив дверцу открытой, он приблизился к волку; тот нашел его взглядом, морда и левое ухо в крови, сделал еще четыре вдоха, пятого не последовало.

Старик, который подобрал Говарда, цеплялся за рулевое колесо и все повторял, чтобы он не смотрел на ногу. Парень, не смотри на ногу! Да что же с тобой случилось? Господи милосердный, ты бледный как смерть! Кажется, сейчас отключишься. И так далее и тому подобное.

Но Говард был благодарен тому за нескончаемую болтовню (водителя звали Хэнк, он несколько раз навещал его в больнице, а его жена, Кейти, принесла цветы и шарик «Выздоравливай скорей!»). Хотя он не собирался отключаться (наверное) и сидел на сиденье прямо (вероятно), устремив на дорогу застывший взгляд, чувствуя поток воздуха из печки и холодную испарину, покрывавшую тело, он не исключал, что это может случиться вне его смены. И, соответственно, воли.

Автомобиль несся сквозь снег, словно сквозь плотную вуаль.

Он не помнил, как очутился в больнице. Стук колес по полу, мельтешение люминесцентных ламп, голоса врачей, писк приборов. Выяснилось, что у него произошел разрыв селезенки. Теперь на его животе – толстый вертикальный рубец, побелевший со временем.

Он пролежал три недели, заново учился ходить с металлической конструкцией в ноге. Если быть последовательным в вещах, беспокоивших Говарда в тот период, то их было несколько. Первая: человек, сбивший его. Вторая: вероятная хромота. Третья: боль. Приливы, когда опускаешь ногу, это нечто.

У него также были вопросы. Вернее, всего один вопрос: когда он сможет наступать на ногу – без приливов, без боли, без хромоты.

Двигательные функции ноги восстановились в полном объеме, но в двух пальцах стопы осталось ощущение холода.

Первую вылазку на Холлоу-драйв он предпринял спустя десять месяцев после аварии. Впоследствии много раз бывал в доме Митчелла. Иногда тот начинал пить с момента пробуждения вплоть до того, как вырубался, где бы это его не застигало.

Двадцатого сентября Вивиан бросила дорожную сумку на заднее сиденье «Хонды».

Восемнадцатого октября Говард приехал в Кливленд. Через девять дней – полнолуние. Октябрь – месяц Охотничьей Луны. Время для охоты и сбора урожая в преддверии зимы.

Воскресенье, читальный зал библиотеки. Она сидела неподвижно, время от времени переворачивая страницы, при этом жизни в ней было столько, что его взгляд то и дело возвращался к ней. Тот факт, что она была полностью поглощена книгой и ничего не замечала вокруг, лишь подстегнул его интерес. Хотел бы он знать, что она читала.

Покинув библиотеку за несколько минут до закрытия, Вивиан прошла мимо пекарни, парка с фонтанами и, замешкавшись перед витриной книжного магазина, в которой были выставлены бестселлеры, направилась к гриль-бару. Авиаторы с зелеными линзами, волосы вспыхивают медью на солнце.

Мужчина в джинсовке, с австралийской овчаркой на поводке, ожидая, пока пес сделает свои дела, тоже провожал ее взглядом. В какой-то момент пес обнюхал ботинок Говарда, поднял морду с вкраплениями черных, рыжих и белых пятен, посмотрел на него и завилял хвостом. Говард переглянулся с типом в джинсовке, и тот («Идем, Джастис») повел пса дальше по улице.

Скрипнув кожанкой, поправив лямку рюкзака на плече, будто это был ремень ружья, Говард зашагал к гриль-бару.

Внутри было людно, работал телевизор. Возвышаясь над всеми, Говард протиснулся прямиком к стойке и, убрав волосы за уши, сел на табурет. Вивиан уже заказала сэндвич и банку содовой. Ела она не спеша, поглядывая на телевизор над баром. Несколько раз скользнула по нему взглядом – спокойно, без всякого выражения, как смотрят на незнакомцев на улице, погруженная в свои мысли.

Говард стал исподволь наблюдать за ней.

От кровоподтека под глазом и на скуле не осталось ни следа. Впрочем, как и от обручального и помолвочного колец на левой руке. На короткой цепочке вокруг шеи – кольцо из желтого золота, кажущегося ярче на фоне ее волос, с единственным белым камнем над оправой с шестью крапанами. От него веяло чистотой, невинностью. Именно поэтому он готов был спорить, что кольцо не имеет никакого отношения к Митчеллу.

В какой-то момент Вивиан потянулась за салфеткой. Оголилась рука: тонкое запястье, гладкая кожа, тяжелые металлические часы, промельк рубца от рваной раны, начинающегося сразу за часами… Вдруг она повернула голову и посмотрела прямо на него.

Говард быстро опустил взгляд на свои руки.

Всю свою сознательную жизнь он шел подобно отцовским часам – четко, последовательно, не замедляясь, не ускоряясь и тем более не спотыкаясь. Но в тот октябрьский день стрелки впервые споткнулись. До того момента вопроса «что если» не существовало. Вопрос появился аккурат тогда, когда она встретилась с ним взглядом – по-настоящему увидев его, а не безликого прохожего с улицы.

Потом, в темноте одиноких ночей, голос, задающий один и тот же вопрос, будет обретать силу, да такую, что Говард не сможет игнорировать его. Будет выбираться из-под одеяла и выходить на прогулку, как делал, когда жил в Альбукерке, – по высокогорной пустыне, залитой лунным светом, слыша запах полыни, принесенный холодным ветром. А утром возвращаться к своей обычной жизни. И пройдет какое-то время, прежде чем голос снова обретет достаточную силу, чтобы выгнать его из теплой постели и задать вопрос.

Что, если бы ты первым встретил ее?

Этот вопрос.

Бросив деньги на стойку рядом с недоеденным сэндвичем с пастрами, Говард направился к выходу. Когда Вивиан вышла из гриль-бара, он сделал несколько снимков. Стоял и смотрел, как она идет по тротуару, мимо магазинов и заведений, вспыхивающих огнями в сгущающихся сумерках.

Он очень серьезно относился к обещаниям: как к данным, так и к нарушенным. Если Дэниел оступится, он сделает то, что должен. Даже вопреки вопросу? Даже вопреки ему. По крайней мере, ему хотелось в это верить.

За спиной Питера был рюкзак, набитый книгами и новым барахлом; в боковом кармашке – бутерброды. Делая бутерброды, шлепая куски болонской колбасы на хлеб, Говард напомнил себе: ты ему не мамаша. Однако ответственность за ребенка не то же самое, что ответственность за собственную шкуру, – в некотором смысле это труднее.

Он положил руку мальчишке на голову, вспомнив, как пару дней назад учил его стрелять из ружья.

Так они и стояли, пока мимо не проехал болотный «Шевроле Астро» 1995 года выпуска. Тогда Питер снял руку Говарда со своей головы и на секунду крепко сжал. А затем шагнул назад. Выпуская его руку.

Через пятнадцать ярдов «Шевроле» съехал на обочину. На дорогу выбрался человек – в футболке с изображением графа Чокулы, джинсах, сапогах со сбитыми носками и в шапке крупной вязки с меховым помпоном.

– Обойдемся без долгого дружеского поцелуя, лады? – Хлопнув дверцей шестнадцатифутового минивэна, Ломбардо принялся натягивать зеленое пончо. Шапка и пончо были новыми, видимо, куплены по дороге на Верхний полуостров из мест, где снега нет. Должно быть, катил всю ночь. – Худышка, ты только полюбуйся! Я сказал Барсуку: «Мне срочно нужен транспорт». И вот что из этого вышло.

Он грохнул кулаком по короткому капоту.

Говард задумчиво кивнул.

– А теперь представь: «Шевроле Лумина» 99-го года, пропахшее сигаретным дымом, на переднем пассажирском – большое старое пятно крови.

– Ну ладно, – проговорил Ломбардо с легкой насмешкой, – признаю, я еще легко отделался. Двигатель работает как часы, печка греет отлично, в салоне места хоть отбавляй… Да и Барсучок тщательно следует инструкциям, точно профессиональная работница кол-центра.

– Правда, он не такой непринужденный.

– Что да, то да. По сравнению с ним граф Орлок из «Носферату, симфония ужаса» – сама непосредственность. Между прочим, Вуд плакался, что ты не звонишь.

– В самом деле?

– Черт возьми, да! Все уши мне прожужжал: Говард то, Говард се… Знаешь, ты ведь ему как сын, которого у него никогда не было. – В голосе Ломбардо проклюнулись доверительные нотки, которые совершенно не заслуживали доверия. Он поднял руку, словно на ней была кукла-перчатка Бибабо, и плаксивым голоском протянул: – Старость сделала Тедди Вуда сентиментальным.

– Он еще не стар.

Воображаемая кукла-перчатка медленно повернулась, плаксивый голосок стал свирепым рычанием:

– Еще не стар? Твою мать, ему пятьдесят семь! – Опустив руку, Ломбардо тихонько посмеялся. – Холт, Теодор жил в доисторические времена, когда мужчины заправляли футболки в джинсы.

– Он состарился как хорошее вино.

– Состариться как хорошее вино – вежливый способ сказать, что ты выглядишь как кусок дерьма. Иными словами, когда вино становится уксусом.

– Вуд – плохая тема для шуток.

Тот выкатил глаза и невинно захлопал отсутствующими ресницами.

– А кто шутил?

Говард смотрел на Ломбардо, начал улыбаться, потом откинул голову и расхохотался.

– Черт, слышал бы он это!

– В любом случае рыжий хотя бы сохранил свои волосы и, распустив их, все еще мог бы остановить Кристофера Ли, то есть мумию[10]. Чего, очевидно, не скажешь обо мне. И он всегда был таким злобным сучонком, поэтому мы и любим его.

– Ты ужасный человек, – выдавил Говард, глядя на владельца зеленого пончо сияющими глазами, – потому что заставил меня смеяться.

Два быстрых шага – и Ломбардо с неожиданно ожесточившимся лицом навис над мальчишкой. Возникшая на лице Питера улыбка, пока взрослые разговаривали, исчезла, будто унесенная ветром.

– Подслушиваешь?

– Нет, сэр!

– Нет, сэр, – грубо передразнил его высокий человек. И с наигранной нежностью положил крупные загорелые кисти мальчишке на плечи. – Что тут у нас? Кролик Питер?

Пусть Ломбардо и согнулся треснувшей зубочисткой, силы в нем было как в натянутом стальном тросе Макинака.

– Как тебя звать?

– Питер Бакли, сэр.

– Забудь это имя. Теперь ты Харли Морган. – Он снял шапку с помпоном, под которой сверкнула гладкая, словно шар для боулинга, голова, и нацепил ее на мальчишку. – Или хочешь, чтобы тебя узнали? Может, хочешь вернуться к мамочке и спрятаться у нее под юбкой?

– Нет, сэр.

– А нюни распустить?

– Нет, сэр.

Ломбардо ухмыльнулся Говарду:

– Он говорит «сэр». Как я отстал от жизни!

Я не помнил, что мне снилось. Отрывками всплывали разговоры из прошлого, голос Вивиан, ее нежные руки, твердо сжимающие мое запястье; она трясет меня, лежащего в луже блевотины на каменном полу, пытается привести меня в чувство. Дэн, очнись! Щупает мой пульс на шее. Ну же, Дэниел, помоги мне! А потом воспоминания превратились в мешанину тьмы и низкого тревожного гула, налетавшего со всех сторон. И появилось ощущение, будто все рушится, необратимо уезжает из-под ног в глубокую бездну.

Очнулся я внезапно, хватаясь за шею, с криком, застрявшим в горле.

В морозной тишине потрескивал дом. Холод тонкими шурупами ввинчивался в щели досок. Утро выдалось серым, будто из него выпустили всю кровь, как из туши. Темнота отступила, скрывшись в низинах, под деревьями и в норах. Мечтая, чтобы отбойный молоток, с жутким грохотом раскалывающий мои мозги, остановился, я спустился с дугообразных ступеней, сделал десять шагов, упал на колени и сунул голову в сугроб.

Хруст снега под ботинками.

Я приоткрыл левый глаз ровно настолько, чтобы увидеть Говарда, протягивающего мне аспирин. Снег налип на волосы и бороду. Забросив в рот сразу две таблетки, я разжевал их, пока рот не наполнился горечью.

– Кажется, я сейчас умру, – простонал я.

Говард усмехнулся:

– Я так не думаю.

Ближе к вечеру повалил снег. Синева сумерек сменилась темнотой, точно кто-то щелкнул выключателем. Я сидел за столом в застегнутой куртке, дыхание облачками вырывалось в ледяной воздух, растворяясь в отсвете кемпингового фонаря. Температура опустилась до десяти градусов; в доме было ненамного теплее. Пока что это был самый холодный день с тех пор, как я оказался на Верхнем полуострове. Впрочем, ночь обещала побить все рекорды. Я уже предвкушал, как заберусь в спальник и замерзну еще больше.

Говард сидел напротив и пришивал пуговицу к шерстяной рубашке. Мужчина прибегает к подобному по двум причинам. Первая: когда привык полагаться только на самого себя. Вторая: когда нет того, кто пришьет пуговицу за тебя. Например, матери. Или подружки.

И вот что: у него не получалось. У Говарда Холта что-то не получается! Он возился с пуговицей уже целую вечность. Наконец, ни разу не выразив недовольства, Говард оторвал зубами нитку и сунул иглу обратно в несессер – к булавкам, ножницам, вдевателю ниток и запасным пуговицам. «Молнию» несессера застегнул коротким резким движением. Пришить пуговицу может только человек с окрепшей психикой или полный псих.

Когда раздался стук, я едва не выронил вилку. Мы с Говардом переглянулись. И если мое тупое, испуганное лицо было полно недоумения, то его оставалось нейтральным.

– Есть тут кто-нибудь? – Кто-то вновь постучал в дубовые входные двери. – Эй, я вижу свет!

Я уставился на Говарда с отвисшей челюстью.

– Ты не можешь впустить его.

– Ты слышал, что он сказал, – возразил Говард.

В желудок словно плеснули кислоты.

– Холт, ты не можешь впустить его!

– Он видел свет.

– Он уйдет.

– Только после того, как обнаружит вход в подвал. – Говард сверлил меня взглядом. – Я не запер его. Даже не представляю, что он может найти внизу.

– Ты все спланировал! – Последнее слово я выплюнул вместе с куском непрожеванной оленины, с грохотом обрушил кулаки на стол и встал, едва не опрокинув стул.

– Зачем мне это? – спокойно поинтересовался Говард. – В любом случае все уже решено.

– Что решено?

– Мы пригласим его войти.

Я ощутил, как в горле сжимается холодный ком, который я не могу проглотить.

– Он увидит картины.

Холт вроде бы улыбнулся, но с таким же успехом его улыбка могла быть игрой тени и света.

– Ты предпочтешь дать ему замерзнуть, нежели позволить узнать тебя? – Это его развеселило, теперь он в самом деле улыбался. – Дэниел, твой талант превосходит лишь твой эгоизм.

– Уж лучше ему замерзнуть, чем оказаться здесь, с тобой.

– Если он продержится ночь в лесу, то вернется.

– На кой черт ему возвращаться?

– Может, потому что он не должен быть здесь. Может, также потому, что мы не должны знать, что он был здесь. А может, потому что он не первый, кто выходит к особняку.

– Что это значит?

Говард встал из-за стола.

– Ты куда? Холт!

Но он уже скрылся в темном проеме, и его шаги быстро отдалялись.

Кулаки разжались, руки дрожали.

О господи. Вот черт.

Я поспешил за Говардом.

Снег шел в полной тишине. На пороге стоял мужчина в парке с меховым капюшоном. Без фонаря, с рюкзаком за плечами. На бороде вокруг рта намерзли сосульки, во взъерошенной гриве блестят снежинки, а с раскрасневшегося лица смотрят яркие синие глаза. На вид от сорока до сорока пяти.

– Привет! – сказал Говард, пропуская его в дом.

За бородачом на полу оставались бруски снега.

Десятью минутами позже мужчина, представившийся Биллом Берком, грелся у камина, прихлебывая чай из термокружки. Парку он снял, оставшись в фиолетовой флисовой кофте и утепленных оранжевых брюках с черными вставками, шорох которых, пока он устраивался на паркете, смешивался с треском пламени.

– Я уж хотел двигать в Хорслейк на ночевку. Спасибо, что впустили. Между прочим, я видел волков. – Он поскреб щеку и кивнул на картины: – Чья это работа? Выглядит здорово.

Кажется, я застонал.

Оба полотна стояли под северной стеной. Пульсация огня погружала в темноту одни детали, а другие, напротив, поднимала на передний план, будто обломки кораблекрушения – из студеной воды. Глаза Говарда пристально следили за мной.

– Картины были в доме, когда мы пришли, – сказал Холт.

Берк окинул гостиную долгим взглядом, задержавшимся на крюке под лепным потолком и на вензеле «ДХ».

– Кому все это принадлежит?

– Понятия не имею. Билл, ты откуда?

– Из Алегзандрии, Вирджиния. В Верхний Мичиган приехал за рыбалкой и водопадами.

Говард принес ему тушеную оленину с овощами. Берк с благодарностью принял тарелку.

– Оленина? Вы охотники?

– Точно. Где ты остановился?

– В Ньюберри.

– Ньюберри в тридцати милях, а ты в глуши и без транспорта.

– Ну, вообще-то… – бородач сунул титановую ложку-вилку в рот и закончил фразу уже с набитым ртом: – я хотел узнать свой предел прочности.

Говард стоял возле камина, лицом к путнику, неподвижный в отсветах огня. То, как он смотрел на Берка… Так он смотрел на меня в башне. Кажется, он принял какое-то решение.

– Одним дано охотиться, – заметил Холт, завязывая волосы в хвост, – другим – быть добычей. Хотя неосторожный или потерявший бдительность охотник тоже может стать добычей. Чтобы выяснить свой предел прочности, сперва надо определить, кто ты: хищник или жертва?

Я держался в тени. Действительно, что Берк делал в лесу? Отвернувшись от огня, я увидел пустынное шоссе, свои руки, сжимающие рулевое колесо, и человека, выхваченного из темноты светом фар. Он переходил дорогу – без фонаря, с рюкзаком, следуя своей цели, пока я не словил его в капкан света.

Неосторожный или потерявший бдительность охотник тоже может стать добычей.

Я увидел определенное сходство между Говардом и Берком.

– Представь, что у тебя есть яблоко и живой кролик, – сказал Говард. – Что ты выберешь в пищу?

– Я не умею потрошить кроликов, – рассеянно отозвался бородач, всецело поглощенный едой. Кажется, он нагулял зверский аппетит.

– Одну минуту, Билл. Прежде чем приступать к потрошению и разделке, сначала кролика надо убить.

– Ладно.

– Если я правильно понял, у тебя не возникло бы с этим проблем.

– Пожалуй.

– Какой способ ты предпочтешь?

– А какие есть?

– Можно проломить кролику череп, ударив камнем по теменной кости. Можно нанести удар палкой за ушами; об успехе будет свидетельствовать кровь в ноздрях и в ушах. А можно свернуть кролику шею.

– Последнее звучит неплохо.

– Дальше – не сложнее. Кроличья шкура очень тонкая и легко рвется пальцами после прокола. Однако кости желательно сохранить целыми, поскольку они образуют мелкие и острые осколки.

Знаете, что было хуже всего? Голос Холта обладал усыпляющим эффектом. Его хотелось слушать. Кажется, именно так люди оказываются привязанными к стулу в ожидании мучительной смерти.

Берк усмехнулся в бороду:

– Значит, Кролик Питер.

Пламя зашумело и затрещало. У меня стукнуло в висках, и на мгновение мне почудилось, что напротив камина сидит вовсе не человек. Я отчетливо увидел желтую книгу «1000 способов приготовить кролика», которую держит Даффи Дак в мультфильме «Стрельба по кроликам» 1951 года.

Собрав остатки жаркого, Берк отставил тарелку, допил чай и зевнул.

Говард жестом подозвал меня. Его длинная тень первой выскользнула за порог гостиной. Мы вышли в коридор и остановились возле рисунка на стене. Вдруг до меня дошло, кого мне напоминает рогатое граффити: та же линия челюсти, тонких губ, чуть искривленной перегородки носа… Сходство меня неприятно поразило. Говард Холт, хозяин Ведьминого дома, хороший послушный парень.

– В чем дело? – спросил я.

– Он лжет.

– Что?

– Загляни в его рюкзак.

– Зачем?

На миг Говард прикрыл глаза.

– Иногда ты меня ужасно утомляешь.

– Ответь на вопрос, черт побери.

– Назовем это предчувствием.

– Но это не предчувствие.

– Нет, – согласился Говард. – Это уверенность.

– Ладно, я загляну в его рюкзак. Но если не найду там ничего такого, ты отпустишь его.

– Найдешь.

Я шагнул к нему, понизив голос до хриплого шепота:

– Но если не найду, то утром он уйдет отсюда целым и невредимым.

Говард неотрывно смотрел на меня, казалось, высасывая кровь из моих жил.

– Хорошо.

– Откуда мне знать, что ты сдержишь слово?

– Тебе придется принять этот факт.

– Поклянись мне, что…

Холт юркнул мимо меня, давая понять, что разговор окончен. До меня донеслось:

– Билл, утром я отвезу тебя в Ньюберри. Кстати, где твой мобильник?

– В куртке. Все равно здесь нет сигнала. – Бородач обернулся и с улыбкой глянул на меня: – Надеюсь, я не помешал вам.

Я молча взирал на него.

Пока Говард беседовал с Берком у камина, я осторожно подхватил рюкзак и вынес его из гостиной.

Рюкзак был легким. Разумеется, ни спальника, ни палатки в нем быть не могло. Я обнаружил протеиновый батончик, охотничий нож и водительское удостоверение на имя Эдмунда Кромака, Мадисон, Висконсин. А также серый слипшийся ком.

Я смотрел на ком, и что-то шевельнулось во мне, как тогда, когда я заталкивал коробку из-под пиццы в мусорное ведро, где, помимо пустой бутылки, тоже был ком, серый и слипшийся, напомнивший мне… Запустив руку внутрь рюкзака, я выдернул из него, точно из оленьего живота, что-то мягкое, но совершенно холодное – хлопковый лонгслив. И он был сырым. Ощутив толчок в районе солнечного сплетения, вслед за лонгсливом я вытащил пижамную кофту и расправил ее трясущимися руками. Детская. Левый манжет остался чистым, розовым. Пижамная кофта тоже была сырой.

Я поднес ладони к свету.

Кровь обозначила узор из мельчайших впадин и пиков на подушечках пальцев.

На ватных ногах я отошел в сторону, уверенный, что меня сейчас вывернет. Потом сложил все обратно, застегнул «молнию» и отнес рюкзак в гостиную.

– Еще чай? – спросил Говард у гостя.

– Не откажусь.

– Откуда ты знал? – спросил я, как только мы очутились в световом круге кемпингового фонаря, стоявшего на обеденном столе рядом с несессером и двумя тарелками с уже абсолютно промерзшим ужином.

– Знал – что?

Под походным чайником вспыхнул огонь.

– Что он лжет.

– Дэниел, когда смотришь в глаза, никакая маска тебя не обманет.

– Его зовут Эдмунд Кромак, он из Висконсина. С собой у него нож и детская кофта, залитая кровью. Вероятно, это ошибка.

– Ошибка?

– Просто не надо делать поспешных выводов.

– Поспешных выводов?

Я с трудом удержался, чтобы не пнуть его и не зарычать: «Смотри на меня, долговязая сука, когда я с тобой разговариваю».

– Что, если я солгал о том, что нашел в его рюкзаке?

Говард повернулся и задержал взгляд на моем лице. Затем выключил плиту, долил кипяток в термокружку. Шел он быстро. В гостиной устремился прямиком к Берку, то есть Кромаку, и разлил на него воду. Бородач вскочил, от его сонливости не осталось и следа. Чай застучал по половицам. От капель поднимался пар.

– Ого, – монотонно сказал Говард. – Извини, приятель. Раздевайся.

Кромак струшивал воду, будто сбивал огонь.

– Что?

– Ты же не хочешь лечь спать в мокрой одежде? – Холт шагнул вперед, нависая над ним. – Раздевайся.

Лицо бородача выразило недоумение. Он неуверенно расстегнул фиолетовую кофту.

– Поторопись, Билл. Мы не можем играть в эту игру всю ночь.

Кромак бросил флиску на половицы и потянул со спины черную термокофту. Он был в отличной форме. Спортзал трижды в неделю? Кожа порозовела там, где кипяток коснулся тела сквозь одежду. А еще он был испачкан краской. Краской?

– Брюки.

Мужчина медленно отступил, сквозь бороду выглянула испуганная улыбка.

– Но…

– Билл, не заставляй меня повторять дважды.

Чтобы снять брюки, ему пришлось разуться. Когда оранжевые брюки на пуху оказались на полу рядом с термокофтой, произошло вот что: сверкнуло лезвие, на животе Кромака появился порез, темная кровь хлынула на трусы. Глаза над бородой расширились. Я буквально видел его страх – черный шар из эпоксидной смолы, который скользит по дорожке, залитой красным неоном, и с громким треском выбивает кегли. Такой страх, когда ты способен думать лишь крохотным уголком мозга.

Увидев кровь, Кромак завопил и рванул по коридору прочь из дома. Проводив его задумчивым взглядом, Говард остановился возле его рюкзака, вытащил из него нож и с сосредоточенностью, граничащей с маниакальностью, уставился на него.

– Хороший выбор, – наконец сказал он.

Сунув клинок обратно, Говард взлетел по лестнице на второй этаж, а спускался уже с ружьем. Губы сжаты, плечи под серой шерстяной рубашкой напряжены. Он был взволнован. Бунтарей так могут взволновать деньги, красивая женщина или выпивка, охотников – добыча. Но Холт не относился к их числу. Вернее, не совсем.

Он купил особняк, оборудовал мне студию, похитил Питера. То, что он нес в рюкзаке, когда я сбил его. Его слова: «Я тебе не по карману».

Грохоча ботинками по половицам, мимо пустых комнат, Говард направился к входным дверям.

Полагаю, Говард Холт взял что-то вроде творческого отпуска, который проводил в Ведьмином доме. У наемных убийц ведь бывает творческий отпуск?

Глаза привыкли к темноте и стали различать кровь на снегу. Мы шли по следу.

– Эдмунд, до тебя тут побывали трое, – говорил Холт, медленно поворачивая голову из стороны в сторону. – Такие же, как ты, любители адреналина. Я показал им адреналин. Они не оценили моего гостеприимства.

Какое-то движение, слева. Говард вскинул ружье. Я толкнул его. Он обжег меня взглядом, но промолчал.

Мы остановились возле высокой сосны, Кромак как раз преодолел отметку в восемь футов. Холт мог протянуть руку и сжать его щиколотку. Вместо этого смотрел, как тот карабкается на сосну. Смотрел и я.

– А вот это впервые, – негромко заметил он.

Снег стал гуще. Можно было уловить шорох, с каким он падал в глубокую тишину леса. Казалось, в сугробах ворочается притихший ветер, словно статические помехи.

Не знаю, сколько мы так стояли, но Кромак за это время добрался до ветки на высоте четырнадцати футов, сел на нее и обхватил ствол руками. Его трясло, глаза были дикими. На голове и плечах Холта уже скопился снег. Я вытер нос кулаком и словил себя на мысли, что он является частью леса, как волки, лисы или совы. Снег попадал мне за шиворот, где тут же таял, но я не чувствовал холода – ничего, кроме отчаяния, так тесно переплетающегося с ужасом, что я не мог отделить одно от другого.

– Спускайся, Эдмунд.

– Вы хотели меня убить!

– И до сих пор хочу, – пробормотал Говард. – Кстати, кто такой Билл Берк?

– Просто знакомый… Просто знакомый, клянусь!

– Ну, прекрати. Я верю тебе.

– Тогда уходите! Оставьте меня в покое.

– При пяти градусах на дереве долго не просидеть. Рано или поздно тебе придется спуститься.

– Я понял! Вам нужны деньги. У меня есть деньги! Назовите свою сумму, и покончим с…

Говард вскинул ружье к плечу с жуткой, беззвучной быстротой. Достижение, которое мне не повторить и за сто лет. Грохнул выстрел. Ночная тишина зазвенела, будто огромный черный колокол. Эдмунд пролетел четырнадцать футов и свалился в снег, вопя от боли. Его ногу едва задело.

– Никаких денег, – сказал Холт. – Твоей крови будет достаточно. На случай, если ты проникся к нему сочувствием, – он направил ружье мне в лицо, – сделай пять шагов назад.

Я сделал пять шагов назад, вспомнив, что тоже предлагал Говарду деньги, полагая, что они способны решить мои проблемы. Я мог оказаться на месте Кромака.

Говард закинул ружье за спину, перекинул руку Эдмунда через плечо и повел его обратно к дому. Казалось, у мужчины закончилась всякая воля к сопротивлению. Пошатываясь, как пьяный, тот брел по сугробам, проминая их босыми ногами, в трусах, пропитанных спереди кровью.

Я резко обернулся. Среди деревьев что-то двигалось. Мутно блеснули глаза. Я пятился, пока не развернулся и не побежал.

Волки провожали нас до особняка, но потом просто остались среди деревьев. Высокая дубовая дверь стояла распахнутой, в конце коридора дрожало алое зарево, словно огонь за заслонкой дровяной печи. Холт прошел мимо башни. Я знал, куда он направляется, и от этого мне захотелось кричать.

Я остановился на верху лестницы в подвал, ожидая, когда мои глаза начнут хоть что-то различать.

Разумеется, этого не произошло.

Говард затащил Кромака в подвал, как лис – кролика в свою нору, в кромешной темноте.

– Дэнни? – позвал голос из тьмы, лежавшей подо мной. – Спускайся, иначе все пропустишь.

Господи, как же я ненавидел его в тот момент!

И все же я спустился, считая ступени: Кромак на дереве, один, Кромак на дереве, два, Говард Холт собирается убить тебя, три… Каждый раз, когда подошвы моих ботинок находили опору, в темноте начинала греметь одна из песен The Doors, чья музыка наполняла мое короткое детство.

Эй, тюремщик, тюремщик, тюремщик…

В течение двадцати четырех ступеней я мечтал оступиться и полететь во мрак, ломая себе ноги и шею. Часть меня предпочла бы увечье, страшное и мучительное, чем то, что ждало меня внизу. Словно вторя моим мыслям, в глубине коридора вспыхнул свет.

Другая моя часть нашла вспыхнувший свет прекрасным.

На негнущихся ногах я брел мимо внутренних опор большого помещения, дважды задев их плечом (так я понял, где нахожусь), едва обратив на это внимание, все дальше уходя от внешней лестницы. Я не отводил потухших глаз от мерцающей приманки на конце «удочки» рыбы-удильщика – света, лившегося из приоткрытой двери в глубине одного из проемов.

Остановившись на пороге, я почувствовал, как страх с новой силой сжимает мои внутренности. Грубая каменная кладка, земляной пол, в углу – ящик с каким-то барахлом. Под потолком – светодиодный фонарь в виде лампочки на карабине. И П-образная металлическая скоба, напоминающая ходовую скобу лестницы для бетонных колодцев – с тем лишь отличием, что она была закреплена не на стене, а на потолке, от которого выступала на пять дюймов. На такую скобу не поставить ногу, но на ней можно повиснуть.

Или повесить что-то.

Скоба была вся ржавая, будто долгое время находилась под воздействием влажной среды.

Изо рта шел пар. «Вот он, – вдруг подумал я. – Шкаф для сухого вызревания мяса. Только здесь их подвешивают за скобу».

– Смелее, – подбодрил Говард, стоя ко мне спиной. Рубашку он закатал на предплечьях, его пальцы напоминали пальцы хирурга или пианиста, каждое движение было точным и выверенным.

Что он делает?

Я поискал взглядом ружье. Должно быть, он оставил его где-то по дороге; ящик для этого слишком мал. Если я успею отыскать ружье… В одном из стволов оставался патрон. Да, если Холт не вытащил его.

– У меня семья, сын… – Кромак с мольбой вскинул на меня глаза. – Помогите, прошу вас!

Мое сердце провалилось в пустоту, а пульс начал бить чечетку в сто восемнадцать ударов в минуту. Наконец я понял, чем Говард был занят: неторопливо связывал бородачу руки.

Я ничем не отличался от зевак, которые толпятся возле автомобильной аварии и глазеют, как спасатели срезают крышу и деблокируют пострадавших при помощи спецоборудования. Лучший Аттракцион Преисподней.

Впервые я лицезрел Холта за его настоящей работой.

Внезапно Кромак засмеялся сквозь слезы.

– Вы меня разыгрываете! Это все шутка!

– Если это шутка, – возразил Говард, перебрасывая веревку через металлическую скобу, – то очень злая, не так ли?

Говард стоял без малейших следов усталости, будто только что поднялся с ортопедического матраса, принял душ и взял свой любимый нож.

– Эдмунд, есть одна история, которая может показаться нам интересной. Расскажи, кем она была.

Я сидел под стеной, вытянув одну ногу, вторую согнув в колене, глядя на Кромака, висящего в десяти дюймах над полом. Говард поднял его в одиночку. Я подумал об электрической лебедке: трос наматывается на барабан, задние ноги оленя расставлены и зафиксированы планкой, олень медленно поднимается, пока его голова не отрывается от земли и не повисает коротким бескостным движением.

– Просто девочка, – ответил Кромак.

Если зажмуриться, можно заставить себя поверить, что в действительности я сплю на втором этаже, а все это – кошмарный сон.

– Продолжай, Эдмунд. Сбрось груз со своей души.

Кромак плакал, пот блестел на его лбу, порез на животе уже не кровоточил, но из раны в бедре на земляной пол периодически капала кровь.

Кап-кап-кап.

Этот звук действовал мне на нервы.

– Я увидел ее в кафе в Ньюберри, она была с родителями. То, как она посмотрела на меня… У меня никогда ни с кем не было настоящей душевной близости, даже с собственной матерью. Но в тот момент я ощутил… что-то. Я тысячи раз представлял, как это будет… Понимал, что отправься я за ней, это была бы фатальная ошибка. Но не мог придумать ни одной причины, почему не должен этого сделать.

Некоторое время он раскачивался с тихим поскрипывающим звуком.

Кап-кап.

– Оставив машину в Ньюберри, я направился в Пайн-Стамп-Джанкшен. Это почти двадцать миль, шесть часов пешком. Сказал себе, что просто взгляну на нее еще разок… – Взгляд Эдмунда был пустым; мысленно он находился далеко. – Они уехали кататься на снегоходах. Я видел, как они уезжают. Дверь была не заперта. Я вошел. Она смотрела телевизор, сидя в пижаме на кровати… «Улицу Сезам». Я замотал ее в одеяло и забрал с собой. Когда… когда я пришел в себя, валил снег. Стало стремительно темнеть и холодать. Я решил переночевать в Хорслейке, а утром добраться до Ньюберри. Но немного не рассчитал рывок и вышел прямиком к особняку.

Кап.

Я потерял дар речи. С одной стороны, я хотел разорвать Кромака голыми руками, с другой – убежать отсюда.

Говард был совершенно безмятежен.

– Где ты ее оставил?

Эдмунд посмотрел на него так, будто стена заговорила.

– Я покажу вам место, если вы отпустите меня.

– Она первая у тебя? Не лги мне, Эдмунд, я все равно найду способ узнать. И поверь мне, он тебе не понравится.

Мужчина зажмурился:

– Да.

– Ты уже думал о продолжении?

Бородач кивнул.

– Что скажешь?

Я не сразу сообразил, что Холт обращается ко мне. Но что я мог сказать?

– Вы убьете меня? – спросил Кромак. – Я не хочу умирать!

Говард покачал головой, не сводя с меня глаз.

– Часто это слышу.

– Отпустите меня!

– Вообще-то ты должен просить о другом.

– О чем?

Как насчет спасительного стоп-слова? Промычав его, Кромак получит спасательное одеяло, воду и протеиновый батончик, а Холт похлопает его по плечу, скажет, что он отлично справился. Ты можешь ненавидеть игру, но не игроков.

– О смерти, – мягко произнес Говард, вновь нацеливая на бородача взгляд бледно-голубых глаз. Они горели, точно пламя в камине, но их огонь был ледяным. – Иначе твои мучения растянутся на несколько дней. Страдания не убивают – они ломают. Рано или поздно ты все равно захочешь умереть. Поэтому попроси о смерти сейчас, Эдмунд.

Кромак начал кричать. Его вопли были такими громкими, что эхо, казалось, затопило весь подвал.

– ПОМОГИТЕ!

Никто не откликнулся. У бородача от ужаса закатились глаза. Он вопил, пока Говард не заклеил скотчем ему рот.

Интересно, есть ли такая шутка, начинающаяся словами «трое убийц собрались в подвале Ведьминого дома»?

Выражение лица Кромака было почти идиотским. Холт ударил его по щеке, приподнял веко. Сверкнул белок. Либо обморок, либо шок.

На долгие секунды, кажущиеся мне минутами, которые в действительности могли быть часами, я отводил взгляд, но всякий раз он возвращался к металлической скобе.

– Дэн, подойди.

– Нет.

Я опустил глаза – на «Глок-17».

– Брось, Дэниел, мы должны это обсудить.

Я приблизился к Говарду. Не глядя, он вытащил нож из поясных ножен и протянул мне рукоятью вперед.

– Помнишь того оленя?

Я перевел взгляд с ножа на его лицо – пустое, как темнота за порогом.

– Это ничем не отличается.

– Замолчи, – прохрипел я. – Замолчи! Пожалуйста, замолчи. Я… я не могу.

Говард положил руку мне на затылок и притянул меня к себе, будто мы как минимум клялись друг другу в вечной любви.

– Даже после того, что он сделал?

– Он мог выдумать все это.

– Но не выдумал, и ты это знаешь. Дэниел, я не буду просить тебя выпотрошить его. Полагаю, для тебя это станет слишком большим потрясением. Но я хочу, чтобы ты взял этот нож и перерезал ему горло.

Я отшатнулся.

– Черт возьми, я не могу просто взять и убить его!

Холт некоторое время молчал, видимо, обдумывая мою последнюю фразу. Потом сунул пистолет сзади за ремень. Я чуть не прослезился от степени его доверия ко мне. С другой стороны, в руке у него по-прежнему оставался нож.

– Дэниел, я и не говорил, что это будет просто. Полагаю, мне стоит объяснить еще раз. Я оставлю его висеть. Поверь, подобное положение чрезвычайно болезненно. Да, длительность страданий важнее смерти, но в данном случае меня интересует исключительно его смерть. Гуманизм, если пожелаешь, не всегда выглядит пристойно.

Он толкнул Кромака, и тот закачался над полом.

Мой голос сполна передал отвращение, которое я испытывал:

– Знаешь что, пошел ты, Холт! Пошел ты, ясно?

Я отвернулся и успел сделать два шага. Удар был таким сильным, что я на некоторое время отключился. А когда пришел в себя, Говард сидел на мне. В следующий миг давление со спины исчезло, я вскочил на ноги. Адреналин хлестал в крови, и шприц в руке Холта был совершенно отчетливым.

Лицо онемело. Качнувшись вперед, я обнаружил, что онемение распространилось на руки, ноги и грудную клетку. Дышать стало трудно. Нет, нет, нет, только не это… Я протянул руку сгрести его за рубашку, пальцы царапнули воздух. А затем мои мысли, потеряв опору, покатились в темноту, словно по обледенелому склону – в пропасть, все быстрее и быстрее. И в этой пропасти кто-то кричал: «Митчелл, вернись!»

Я падал и падал. Не помнил, как коснулся земли.

Мне снилось, что я спас Эдмунда Кромака. На скобе покачивался Говард.

Я присел, Кромак обхватил руками мою шею.

– Держись! – велел я.

Расположив стопы чуть шире плеч, я встал на выдохе, будто делал упражнение со штангой, прижимая локоть к боку и удерживая руки Кромака, сцепленные под моим подбородком. Правую руку я оставил для игрушечного «кольта», стреляющего металлическими пульками, – точной копии настоящего пистолета. Такой был у Зака в детстве.

Мы шли в кромешном мраке. Над ухом – дыхание другого живого существа. Мне мерещилось, что я несу на спине своего брата, как в тот день, когда… Я наткнулся на лестницу и без промедления начал подъем. Мышцы пришли в восторг на шестой ступени и задрожали. Сердце колотилось отбойным молотком. Вдруг ступени закончились – но не темнота.

Темнота тянулась дальше.

Тут я понял, что тяжесть со спины исчезла.

Я остался один, во тьме, и наконец осознал, что Кромак совсем скоро умрет.

Казалось, я уже вечность таращусь на свои колени. Ноги были зафиксированы у ножек стула пластиковыми наручниками-стяжками. Руки заведены за спину и стянуты, судя по всему, ими же. Я даже не был уверен, что моргаю. Закрыл глаза. Мне стоило больших усилий снова разлепить веки. Впрочем, для того чтобы поднять голову, то и дело ныряющую обратно, и оглядеться, пришлось собрать все свои силы.

Эдмунд покачивался над полом. Увидев, что я очнулся, он задергался и замычал.

«Меня сейчас вырвет, – подумал я. – Господи, что эта сука вкатила мне?» Действие препарата не имело ничего общего с уколом, который помог мне уснуть, обвив сильным чешуйчатым телом, и я не был против, начни он ломать мне кости.

А этот был ударом Колоды в жидком виде.

Говард не хотел мягко усыпить меня – нет, он хотел причинить мне боль и вселить в меня страх. Как будто боли и страха было мало. Он знал, что я стану упрямиться, и подготовил шприц.

Я перевел взгляд на ящик в углу.

Может, там полно шприцов и ампул. Может, не только их – еще жгутов, антисептиков, нюхательной соли. Арсенал современного убийцы включает не только пути причинения боли, но и способы ее продления.

Я подался вперед, стяжки впились в запястья.

– Эдмунд, – глухо сказал я. Если он немедленно не прекратит извиваться, как червяк на крючке, то его паника передастся мне. Слова ватными шариками прилипали к языку. – Ты должен успокоиться… Дыши. Дыши, твою мать! Глубокий вдох, медленный выдох… вот так.

Постепенно он перестал дергаться и повис, словно мятый костюм на вешалке. Его грудь тяжело вздымалась и опадала, пот градом катился по лицу. Он не верил мне, но очень хотел верить.

– Ты чувствуешь руки?

Он помотал головой, его взгляд остановился на мне.

Это не был взгляд кролика.

Я почувствовал, как что-то важное покидает мое лицо, и оно становится холодным и твердым. А внутри ощутил отвращение, презрение и – неужели это возможно? – готовность.

Кромак смотрел на меня без проблеска понимания. Я пялился на него в ответ. Как бы сейчас выглядел отец? Была бы у него такая же борода? А морщинки в уголках глаз, какие появляются от избытка солнца и смеха?

Вновь закрыв глаза, я ощутил вкус сиропа из корня солодки. Старые раны открылись и кровоточили. Воспоминания разворачивались, будто кольца голубого бунгаруса.

– Дэнни, ты точно не видел, куда пошел Тимоти?

– Триш…

– Может, заметил что-то подозрительное…

– Триш, ты пугаешь его…

– Диана, ради всего святого! Почему он просто не может ответить на чертов вопрос?

– Потому что он напуган.

– Черта с два он напуган! Он видел, куда ушел мой сын. И он скажет мне это. Или я сделаю так, чтобы он сказал!

– Я вынужден просить тебя уйти.

– Джозеф, еще неизвестно, кто больше темнит: ты или твой сын.

Голос отца оставался спокойным, он перехватил руку миссис Шейфер, когда она попыталась дотянуться до моего горла.

– Надеюсь, ты сама найдешь выход.

Еще мгновение миссис Шейфер прожигала меня взглядом, полным боли и непонимания:

– Недалеко же укатилось яблоко от яблони.

Потом рванула прочь. Отец закрыл за ней дверь и повернулся, глядя на меня. А я все пытался понять, о чем умоляли ее глаза.

Когда отца арестуют, Патриция Шейфер разобьет окна в нашем доме и зальет кровью кусты гортензии; ее увезут в больницу со жгутами на руках, а она будет кричать и вырываться. Тем летом гортензия цвела в полную силу – огромными белыми шаровидными соцветиями, которые я не мог обхватить двумя руками. Их диаметр был не меньше восьми дюймов, стебли постепенно склонялись к земле, не выдерживая тяжести цветков. Мама не обрезала кусты к холодам, потому что мы уехали раньше. Должно быть, гортензия цвела до самых заморозков.

Тим пропал в конце февраля. Родственники проверили все места, где он бывал и куда мог пойти. Через двадцать четыре часа к поиску подключилась полиция округа Канава. Фотографии Тима были повсюду. Добровольцы прочесывали местность в радиусе десяти миль: кусты, овраги, норы. На этом этапе к поиску присоединились водолазы: если Тим свалился в реку, его отнесло течением.

И тут появляется свидетель. Живший по соседству старик, сухо кашляя, заявил, что в день исчезновения мальчишки Шейферов видел того в белом фургоне. Кажется, «Додж Рэм-1500» 1982 года, но он не уверен, поскольку у него плохое зрение. А еще эта чертова трубка в горле.

Полиция опросила всех владельцев фургонов «Додж Рэм-1500». Одним из них оказался мистер Шейфер. Так или иначе, когда ребенок не возвращается домой, первое подозрение всегда падает на его родителей.

Люди, принимавшие участие в поисках, теперь приезжали целыми семьями, чтобы увидеть дом, в котором жил Тимоти Шейфер. Они же третьего апреля 1987 года пришли на распродажу имущества Шейферов. На распродаже всем заправляла бабушка Тимоти. После исчезновения внука она из Северной Каролины перебралась к дочери в Западную Вирджинию. Я держал «Убить пересмешника», первое издание 1960 года, на черно-красном пыльнике изображено дерево с зелеными листьями. Иногда отец читал мне перед сном, но с тех пор, как исчез Тим, прекратил.

– Хочешь эту книгу? – спросила бабушка Тимоти с легким южным акцентом.

– Да, мэм.

– Что ж, она твоя.

– Сколько я вам должен?

– Нисколько. Это подарок. – Меня нервировали ее глаза; они смотрели глубоко и видели все, что мне хотелось бы скрыть. – Убить пересмешника, что поет всем на радость, большой грех.

Я уставился на дерево на пыльнике. Ветки подергивались. Внезапно, сбросив листья, они заскользили в правый нижний угол, где-то по пути слившись и став змеей… Она синяя, Дэнни? Змея синяя?

Миссис Шейфер вскоре пошла прилечь. Она больше не пыталась дотянуться до моего горла, скользнула по мне безразличным взглядом. По правде говоря, она выглядела до такой степени пьяной, что едва переставляла ноги. Из тихих разговоров присутствующих я узнал, что это действие таблеток со сложным названием.

Был организован стол с закусками. Предстоял долгий день, надо было все увидеть, обсудить, поторговаться и, конечно, выведать подробности. Когда Тима видели в последний раз? Живым. Что Тим ел на завтрак в тот день? Живым. Сколько попросите за этот компас? Живым. Будет ли мистер Шейфер на мероприятии? Теперь полиция постоянно беседовала с ним – уже без прежней приязни, намекая на определенного рода обстоятельства. Например, на чистосердечное признание. В кузове его грузовичка нашли кровь. В тот день мистер Шейфер ездил на охоту и утверждал, что не видел сына с утра.

Вечером, после распродажи имущества, мистер Шейфер сядет на кровать, поставит «ремингтон» между ног (выпущенное в 1958 году, ружье тем не менее было в отличном состоянии), сунет двадцативосьмидюймовый ствол себе в рот, задев зубами мушку, коснется нёба, на миг ощутит сырой металлический привкус – и вышибет себе мозги патроном двенадцатого калибра на обои и репродукцию картины Бабушки Мозес «Поймать индейку на День благодарения».

В прошлом году я был в Бенингтоне, штат Вермонт, где находилась коллекция работ Бабушки Мозес. Сельские пейзажи, отсутствие пропорций и идеальной перспективы. Нет, не детские рисунки, а словно картинки из детства. То, как мальчишка видит мир. И там была эта картина – «Поймать индейку на День благодарения». Глядя на фермера в красной охотничьей шапке, на индеек, на кружащий снег, я вспомнил мистера Шейфера.

В марте в Уолтоне пропали сразу два мальчика, братья девяти и одиннадцати лет. Ранее они уже убегали из дома: добирались автостопом в Чарльстон, в кинотеатр.

В тот день они так и не попали на фильм «Аллан Коутермейн и потерянный город золота» с Ричардом Чемберленом в главной роли.

Кто-то видел двух мальчиков, подходящих под описание пропавших братьев, на шоссе 151 в белом грузовичке «Фольксваген Рэббит» 1982 года.

Рано утром автомобиль помощника шерифа округа Канава остановился возле дома Митчеллов. Помощник шерифа, Кит Ричардсон, лучший друг отца со школьной скамьи, проверил документы на отцовский «Фольксваген Рэббит» 1982 года выпуска и провел поверхностный осмотр. Простая формальность, Джо, тебе не о чем беспокоиться.

В июне, проезжая по удаленному участку дороги, разнорабочий заметил в подлеске детский зимний ботинок. В тот момент по радио звучала песня барда о сельских дорогах в Западной Вирджинии.

В лесополосе, в канаве вдоль Вулф-Крик-роуд, к юго-западу от общины Хармони, названной в честь местной церкви, округ Роан, в неглубоких могилах, в мусорных мешках, перемотанных скотчем, были обнаружены останки всех троих. Дикие звери разрыли землю, привлеченные запахом, и разбросали кости.

На этот раз был проведен тщательный обыск автомобиля Джозефа Митчелла, в ходе которого обнаружены несколько замытых пятен крови в кузове, моток скотча (предположительно того самого, что и на пакетах), синий ингалятор, пуговица с куртки Тимоти Шейфера, поляроиды.

Помню, я выбежал босиком на газон, чувствуя идущую от него прохладу. Фонари еще не зажглись, в летних сумерках мерцали проблесковые маячки – красно-синие вспышки. Звон сверчков заглушал треск раций. На подъездных дорожках стояли соседи, глядя на наш дом со смесью страха и любопытства.

На плечо легла тяжелая рука, слова пролетали мимо моих ушей. Я вырвался и побежал к гаражу:

– Папа! Папа!

Кто-то попытался перехватить меня. Увернувшись, я бросился дальше.

– Держите мальчишку!

Дорогу мне перегородил здоровенный тип в униформе с рубцом на щеке и решительно сжатыми губами – помощник шерифа. На фотографии в гостиной дядя Кит улыбался от уха до уха, стоя рядом с ухмыляющимся отцом и мамой в облегающем белом платье с оголенными плечами и пышной фатой на светлых волосах.

Дядя Кит схватил меня, а я вопил и лягался, злые слезы обожгли глаза.

Отца вывели из гаража.

– ПАПА!

Он смотрел на меня, пока его, закованного в наручники, засовывали в полицейскую машину. Одними губами позвал «Дэнни» – затем дядя Кит внес меня в дом. Я перестал вырываться и обмяк, беззвучно плача. Дядя Кит посадил меня на диван, а мама, придерживаясь за живот, опустилась на колени передо мной.

– Дэн, – сказала она, убирая волосы с моего лба, – ты должен быть сильным. Ради брата, ради меня.

Она коснулась моей шеи, и я ударил ее по руке.

Ту ночь мы провели в мотеле в Чарльстоне.

Потом Рэнди Скотт – мальчик, у которого отец повесился в лесу – рассказал, что однажды мистер Митчелл окликнул его, высунувшись в окно грузовичка. Эй, Рэнди, не хочешь прокатиться? Есть одно непыльное дельце, в котором ты мог бы мне очень помочь. Если бы в тот день у Рэнди не болел живот, то, конечно, он бы принял предложение мистера Митчелла.

Тем летом я не был на речке, не катался на велике – Тима не было, а мать Рэнди запретила ему общаться со мной. Торчал либо в номере мотеля, либо в своей комнате за плотно задернутыми шторами, с книгой о ван Гоге.

Был новостной сюжет. Кадры, где находят останки. Череп, присыпанный землей, с пучком волос. Куртка, напоминающая грязную тряпку. Красный пол в гараже – просто краска, но нужный эффект был достигнут.

Отца проверяли на причастность к другим нераскрытым преступлениям, произошедшим за последние годы в штате и за его пределами. Десятки пропавших без вести детей и подростков. «Джозеф Хантер Митчелл, американский серийный убийца, который в 1987 году совершил серию из как минимум трех убийств на территории Западной Вирджинии, в городах вдоль шоссе 119».

Был конец августа, удушающая жара, когда он повесился.

Я ни разу не был на его могиле.

Приехал фургон по перевозке мебели. Мы перебрались в Ньюарк, Огайо. Родился Закари. В Ньюарке нас никто не знал.

Мне было четырнадцать, когда я впервые напился до потери сознания и незаметно для себя занял место отца: шатался пьяным по дому, наводя ужас на маленького брата. Однажды я зашел к Закари пожелать ему спокойной ночи, а он расплакался и стал звать маму. Зак готов был драться со мной до последней капли крови, когда я был трезв, но, выпивший, я внушал ему абсолютный страх. И, судя по его бледному перекошенному лицу, я хорошо с этим справлялся. Лучше всех. Видимо, страх передался ему вместе с молоком матери.

Полагаю, у каждого найдутся тяжелые эпизоды в жизни. Страдания вообще невозможно измерить, не придумали еще такую шкалу.

– Развяжи меня, – сказал я, когда Говард вошел в комнату.

Он смотрел на меня с леденящей пристальностью.

– Не шевелись, – наконец бросил он, – иначе я порежу тебе руки.

И освободил меня от стяжек.

Я встал, потирая запястья.

Говард что-то вложил в мою ладонь.

Обхватывая рукоять, я опустил взгляд. Тот самый нож, из рюкзака Кромака. Иногда детали имеют бесконечно важное значение. Иногда это все, что имеет значение.

– Я отпущу его, – тихо произнес Холт. – Только скажи.

Я представил, как бросаюсь на Говарда с ножом и он вышибает мне мозги. Смерть была бы избавлением. Впрочем, если быть до конца честным (а честность – единственный верный путь, когда в твоей руке нож), гораздо сильнее я хотел другого.

Никакого ощущения времени. Прошел час или год? Я смотрел на красную фигуру скрипача с работы Матисса «Музыка». Как его звали в мире живых? Билл Берк? Нет, Эдмунд Кромак. Теперь Эдмунд Кромак принадлежал миру Говарда Холта – подвалу и тьме. Его звали Кромак, и он больше не кричал, даже не булькал. Был настолько красным, будто его погрузили в краску и повесили сушиться. А краска продолжала капать.

Я бросил нож и заковылял прочь из комнаты.

Говард не окликнул меня.

Мне все мерещился скрип суставов зверя, следовавшего за мной по пятам сквозь темноту коридоров. Может, это скрипела веревка? В скрипе звучало мое имя.

Как и в своем сне, я наткнулся на лестницу и посмотрел вверх.

Снег прекратился, в небе плыла луна – яркая, будто осколок света. По сугробам протянулись тени. Ни дуновения ветра. Мороз и луна сделали воздух кристально прозрачным.

Я выбрался из подвала, упал в снег и зажал рот ладонью: если начну смеяться, то не остановлюсь, пока мозги не поедут набекрень.

«Я схожу с ума», – сказал я себе.

Правда заключалась в том, что это было не так. Во мне не осталось ни страха, ни злости, ни слез. Безумием это тоже не было. Я оцепенел и одновременно воспринимал мир как никогда остро. Его стерильность, тишину. Чувствовал кровь, бегущую по венам, сердце, колотящееся в груди, холод, впивающийся в пальцы. Чувствовал, сколько жизни в каждой клеточке моего тела. Ничто прежде не было способно на это. Даже алкоголь.

Полная свобода, рожденная в неволе.

Абсолютное одиночество.

Пустота.

Я ковылял к озеру. Кофта задеревенела на холоде. Спустился по каменистому берегу, взял камень, разбил лед, опустился на колени и погрузил лицо в воду. Держал руки в воде, пока они не онемели. Животные в неволе непредсказуемы. Я никогда не освобожусь от Говарда, пока один из нас не умрет. Одно я знал наверняка: если я пережил этот день, то переживу еще один.

В утренней тишине ветви елей просели под весом наметенного снега. Открыв глаза, я тут же попробовал перенестись в свое счастливое место, к Вивиан, но не смог уйти дальше лестницы в подвал. Висит ли еще внизу тело? Сейчас нельзя думать о нем как о человеке, помнить его имя. Я сконцентрировался на дыхании: четыре счета – вдох, четыре счета – выдох, между вдохом и выдохом тоже четыре счета. Ночью произошло кое-что. «Кое-что» звучит неплохо, верно?

Сев в спальнике, я выскреб из уха спекшуюся кровь. На мне была чистая одежда. Я не помнил, как переодевался.

Когда я спустился на кухню, на походной плите закипал чайник. Резко и горько пахло молотым кофе. Рядом с плитой – две термокружки, банка с кофе, кофемолка. Говард, с волосами, влажными после душа, сидел за столом и ел кукурузные хлопья, залитые молоком; перед ним – раскрытая книга и большая синяя коробка с тигром Тони (для всей семьи).

– Я ухожу, – сказал я.

– В самом деле?

Не отрываясь от чтения, Холт сунул ложку в рот. Он ел только «Фростед Флейкс», ими был забит один из шкафов. Я представил, как он толкает тележку по продуктовому магазину, мимо полок с сухими завтраками, и на меня вдруг нахлынуло спокойствие.

– Ты не станешь меня удерживать. Я выполнил свою часть договора.

– Не было никакого договора.

– Я сделал то, что ты хотел.

– Нет, ты делал то, что хотел сам.

– Я ухожу, черт бы тебя побрал!

– Но как ты уйдешь от себя самого? – спокойно поинтересовался он.

– Тогда пристрели меня.

Говард выпустил ложку, встал, выключил плиту и взял ружье, прислоненное к стене, но не спешил его поднимать.

– Убей меня, – со злостью выкрикнул я. – Стреляй. Давай же!

Холт смотрел на меня своими яркими, словно цинковые белила, глазами.

– Сделай это! СДЕЛАЙ ЭТО!

Три долгие секунды я был уверен, что он пальнет. Но он так и не вскинул ружье.

– Дэниел…

Я вышел из кухни. Он не может убить меня, я для него что-то вроде гримуара для ведьмы. И вообще, я на отдыхе в лесном бунгало, вот сейчас доберусь до машины и свалю отсюда.

Декабрьское солнце едва обозначало свое присутствие за затянувшими небо снежными тучами. Я услышал, как открылась дверь, но не остановился. Запах опасности – стерильный, сверлящий, будто мир окунули в водку и сбрызнули кровью.

БУМ!

Что-то ударило в ногу, и я полетел в сугроб. Сев, я смотрел, как Говард спускается по ступеням крыльца, доставая из кармана два патрона.

– Дэниел, – сказал он. – Ты такой трус, что даже не способен признать существование своих желаний.

Остановившись напротив скульптуры мальчика с веслом, Холт переломил ружье и поместил патроны в стволы.

– Потому что твои желания настолько ужасны, – стволы с щелчком встали на место, – что пугают тебя гораздо сильнее твоих страхов.

Снег вокруг правой ноги покраснел. Эта сука подстрелила меня! Однако при более тщательном осмотре я обнаружил, что мне достался неполный заряд. Вероятно, дробинка-другая. Или картечина? Крупных животных сподручнее стрелять картечью, разве нет?

Возьми он немного левее и выше… Но он не хотел меня убивать – только напугать, верно?

Верно?

Говард направлялся ко мне, готовый выстрелом из ружья содрать с меня мясо и переломать мне кости.

Щелчок вставших на место стволов.

Щелк, щелк, щелк.

На миг страх парализовал меня. Затем инстинкты взяли контроль над телом, я вскочил и побежал в укрытие деревьев. Все, о чем я мог думать: как сохранить дистанцию между мной и зарядом того, что Холт припас для меня.

Уши ломило от холода. Я старался не обращать внимания на кровь, пропитывающую штанину. Но нога болела все сильнее, и вскоре я начал слышать далекий рев толпы вместе с голосом спортивного комментатора: «Ну что тут сказать? Митчелл, конечно, допустил несколько ошибок, но он и сам это знает. Зато потом он собрал оставшиеся силы, вставил челюсть и вернулся в Ведьмин дом, где разорвал Говарда Холта голыми руками, а голову швырнул в камин».

Среди еловых лап появился просвет. Звук двигателя. Автомобиль! На короткий период я потерял самообладание. По лицу хлестнула ветка, по щеке потекла кровь – и я выбежал на дорогу, размахивая руками. Вопить я не мог – воздуха не хватало. Водитель ударил по тормозам, бампер пикапа остановился в нескольких дюймах от моих ног. Открылась дверца, и пожилой мужчина в бейсболке с волосами цвета перца с солью вышел на дорогу.

Спасен. Спасен! Осознание этого наполнило меня таким облегчением, что я едва не свалился на капот.

– Черт возьми, я чуть вас не зашиб! – Майк Хенли одарил меня убийственным взглядом серо-голубых глаз. – Я видел ваш внедорожник, занесенный снегом. Что с вами стряслось? Выглядите так, будто вас прожевал и выплюнул сасквач. Или перевертыш? А ведь я предупреждал.

– Я вам все расскажу, как только мы уберемся отсюда. Полиция… Вы позвонили в полицию?

Старик снял синюю бейсболку, пробежал рукой по волосам и напялил ее обратно.

– Нет.

Сердце ухнуло вниз.

– Вы дали кому-то знать, куда направляетесь?

– Судя по вашему состоянию, стоило бы, да?

Он собирался сказать что-то еще, когда меня ослепило горячее облако.

В ушах звенело.

Когда я протер глаза, Майк лежал на земле, кровь дождем осыпала снег вокруг. Бейсболку сдуло прочь. Моргнув, я увидел зеленое лицо, темно-синюю бороду, желтую скрипку. Бейсболка стала фиолетовой и превратилась в кепи. Я уже видел скрипача однажды, в музее Гуггенхайма. Марк Шагал «Зеленый скрипач».

Говард стоял на границе деревьев и как раз переводил ружье на меня. Я непроизвольно вскинул руки. Ничто не способно дать столь же исчерпывающее представление об осторожности, как ружье, направленное тебе в лицо.

Значит, в левом стволе была пуля. Тогда что в правом? Что он припас для дальнего выстрела? То, что остановит подранка.

Холт не улыбался.

– Дэн, Дэн… А ты подумал, что было бы с тобой, позвони старик в полицию? Кромак до сих пор в подвале. Не говоря о ноже, которым ты убил его. Возможно, детская кофта тоже была бы найдена. В любом случае никто б не удивился, зная, кем был твой отец.

Он перевел ружье в сторону и потянул за спусковой крючок. Мне показалось, что эти два события произошли одновременно. Выстрел выбил щепки из ели за моей спиной, я схватился за живот, готовый поклясться, что почувствовал удар, отшибающий дыхание, и холод, простреливший меня от горла до паха.

Говард опустил ружье и закинул его за спину.

– Я хочу, чтобы мы относились друг к другу уважительно. К несчастью, после всего, что я сделал для тебя, наши отношения по-прежнему носят характер противостояния. – Он протянул руку: – Идем. Возьми меня за руку, я помогу тебе.

Я не сдвинулся с места.

– Нет.

– Нет? – Его голос зазвучал тихо и угрожающе. Он любезно ждал, подняв брови, придерживая ремень ружья. Но руку опустил. – Я могу причинить тебе такую боль, которая вскроет все замки, распахнет все двери, которые ты закрывал годами. Это сразу уничтожит тебя. Этого ты хочешь?

Я опустился на колени, склонив голову; волосы, слипшиеся от крови, упали на лицо.

– Так сделай это. Убей меня.

– Убей? – переспросил Холт. – Ты в самом деле думаешь, что я бы позволил этому случиться так быстро? Ты слаб, Дэниел. Вот почему твои руки дрожат, а мои твердые, как камень.

Он все еще держал дверь открытой – для всех, кто хотел в нее войти. Я тупо смотрел, как он подхватывает Майка под мышки и затаскивает на заднее сиденье пикапа.

– Ну и развалюха! Автомобиль Фрэда Флинстоуна посовременней был. – Говард поднял синюю бейсболку и, прежде чем швырнуть ее следом, задумчиво уставился на нее. – От тебя столько проблем, – признался он будничным тоном, захлопывая дверцу. – Кстати, я заезжал в его магазин. Ты знал, что у него остались жена и трое детей? И, держу пари, дюжина внуков. Вставай, мы проедемся.

Кровь – вот и все, о чем я мог думать в тот момент. Не та, что пролилась, а та, что осталась непролитой. Наверное, так и бывает: ты по уши в крови, а тебе мало. Я представлял, как на полной скорости переезжаю Говарда и сдаю назад – до того, как он уползет в кусты.

– Докажи, что ты понял, что от тебя требуется. – Он ждал меня возле открытой дверцы со стороны водителя. – Скажи мне, что от тебя требуется?

Боль, гнев, ненависть, страх, отчаяние.

Я улыбнулся в застывшее лицо Говарда, потому что хотел закричать.

– Сесть в машину.

– Я всегда верил в тебя, Дэнни. Видишь, ты не безнадежен.

Я мог избежать аварии. А мог утопить педаль газа в пол и стереть Говарда Холта с лица земли.

– Куда мы едем? – спросил я.

Говард бросил на меня короткий взгляд и снова отвернулся к дороге. Я сидел на переднем пассажирском, Майк вытянулся на заднем сиденье – лицом вниз, левая рука свесилась.

– Я помогу тебе понять кое-что еще о себе.

– Что, – монотонно произнес я.

Адреналин схлынул, оставив после себя опустошенность. В салоне работала печка, и я начал клевать носом; готов был заснуть с Холтом за рулем и трупом на заднем сиденье. Должно быть, так чувствует себя косуля, прекратившая бороться в пасти волка. В ее глазах безысходность, но не ужас. Жестоко, но все по законам природы.

Говард остановил пикап и поставил его на ручник.

– Выходи из машины. И не вздумай выкинуть какой-нибудь фокус, если не хочешь, чтобы я потащил тебя с простреленной ногой.

На кресле осталась кровь. Холод тут же забрался под одежду, нога разболелась с новой силой. Я старался не смотреть на старика.

Прихватив ружье, Говард вышел следом.

Увидев озеро, я испытал новый приступ ужаса, хотя полагал, что моя восприимчивость к ужасу притупилась шоком. Из расщелины торчал голый куст. Я отыскал взглядом точку, где спускался к озеру со стороны Ведьминого дома, затем – восточный берег (каменистый откос и стена елей), оказавшийся ощутимо ближе, хотя я по-прежнему не мог разглядеть, что скрывал ельник.

– Раздевайся, – велел Говард.

Я повернулся к нему, уверенный, что не замечу быстрого движения клинка, рассекающего мой живот, как порез на животе Кромака. Вместо этого вновь уставился в стволы ружья.

– Раздевайся, – повторил он.

Трясущимися руками я снял свитер.

– Джинсы.

– Говард…

– Не люблю повторять.

Это я знал.

Разувшись и отлепив штанину от ноги, я бросил джинсы в снег. После чего стянул футболку, заведя руки за голову и потянув за верхний край.

– Трусы.

– Я… я не захватил плавки…

Холт повел ружьем. Я снял трусы. Снег вокруг правой ступни потемнел; нога напоминала карамельную трость – белую с красными полосами, пахнущую металлической сыростью.

– Теперь – на лед.

Я спустился по камням, несколько раз едва не упав, и ступил на лед.

Каждый мой шаг сопровождали щелчки. Что-то отзывалось во мне на эти щелчки – так паук вздрагивает и замирает, когда паутина начинает дрожать… Когда земля уходит из-под ног. Или что-то уходит в землю.

Звуки далеко разносились в неподвижном воздухе над озером.

Сделав восемь шагов, я остановился.

За мной тянулась цепочка следов, состоящих из неполного отпечатка одной ступни.

– Дальше.

Я продолжил идти.

Снова и снова, словно кто-то стрелял из пистолета с глушителем, лед трескался под моими ста восьмьюдесятью пятью фунтами (хотя сейчас я наверняка весил меньше).

С деревьев, будто пепел, выдутый из костра, сорвались вороны, когда лед подо мной проломился и я с головой ушел под воду – в сосредоточие ледяного огня.

Тело стало невесомым. В ушах нарастало давление, пульс колотил в барабанные перепонки.

Чем глубже я погружался, тем крепче сжимала вода.

Когда мне было четыре, я упал в реку Элк и без единого звука пошел на дно. Клянусь, я не вспоминал об этом с тех самых пор. Руки отца, тянущие меня к поверхности, к новой боли. И слова, пришедшие из дальнего уголка памяти: «Все мы сделаны из одного теста, Дэнни».

Хватая ртом воздух, я цеплялся за лед. Почему-то адски болели пальцы на ногах, а холодный воздух обжигал кожу сильнее воды. Все мы сделаны из одного теста. Вот только хорошие послушные парни умирают первыми, а бунтари доживают до финала и им достаются все женщины.

Когда я выбрался на лед, меня начало выворачивать озерной водой. Я кашлял, пока не содрал горло. После чего пополз к берегу. Сосуды сузились, рана на ноге больше не кровила. Я полз и думал о долбаных моржах. Морж помогает себе передвигаться по мерзлому грунту и льду – нет, не своим моржовым прибором, а клыками, в том числе благодаря мощной шее и ластам. Думал о своем хозяйстве, о том, что, вероятно, больше не смогу полюбить Вивиан так, как мужчина способен любить женщину, потому что у меня там все к чертям смерзлось.

На берегу я свалился лицом в снег.

– Если не будешь двигаться, то умрешь, – сказал Говард.

Я принялся натягивать футболку и свитер. Пальцы ломило от боли. Поднявшись на ноги, нацепил трусы и джинсы, но зашнуровать ботинки не успел – прерывисто втянул бритвенно-острый воздух носом и потерял сознание.

Кто-то бил меня по щекам. Разлепив замерзшие ресницы, я открыл глаза и повернул голову. Говард опустился на корточки рядом со мной.

– Ну что, ты готов умереть?

Я поднялся на ноги и захромал к машине.

Полагаю, это и был ответ.

Забравшись в спальник, я собрался задохнуться в нем, как в брюхе змеи. Майк Хенли умер по моей вине. Хотелось бы убедить себя, что он просто проезжал мимо и я не имею к произошедшему ни малейшего отношения. Что угодно, лишь бы его смерть хоть в незначительной степени была не на моей совести. Но разве существует единица измерения, позволяющая определить, насколько ваша совесть обременена?

Мне не забыть его лица – я смотрел на него в момент, когда все произошло. Как смотрел в лицо Холта, Питера Бакли, Кромака.

– Голоден?

– Убирайся.

– Дэн, нам надо поговорить.

– Мне не о чем с тобой разговаривать, сучара.

– Это касается твоего отбытия.

Я сел в спальнике.

– Ты отпускаешь меня?

Холт устремил взгляд, потухший и беспредметный, куда-то в глубину коридора, где мимо дверей шуршала подошвами своих многочисленных ног тьма с головой лося. Впервые я видел его уставшим.

– Идем к озеру. Ветер стих, в лесу прекрасно.

Правая штанина по-прежнему была сырой от крови.

– Позволь взглянуть на твою ногу.

– Нет, – отрезал я.

Мы спускались к озеру. В просветах туч сверкали звезды. Уже достаточно стемнело, и я не видел его лица, только высокий силуэт, напоминающий длинное лезвие.

– Я уезжаю, – сказал Говард, – первого февраля.

– Куда?

Я почувствовал его взгляд, будто нож, приставленный к горлу, готовый полоснуть.

– Ты можешь уехать со мной. Начать все заново.

Темнота закачалась. Однако Холт говорил не о картине.

– У меня не получится.

– Думаю, получится, если ты захочешь.

– Оставить все… Вивиан…

– Тебе решать. Я буду ждать тебя в особняке первого февраля, до полудня.

Над головой что-то пронзительно закричало. Я включил фонарь и направил луч света на ветви бальзамического тополя. В двадцати футах над землей сидел мохноногий сыч – небольшой, с крупной головой, коротким коричневым хвостом и огромными желтыми глазами. Посмотрев на меня, сыч утратил ко мне интерес. Я опустил фонарь. Пусть стережет свою жертву, нападает, пускает кровь.

– Что, если я не вернусь?

– Тогда я уеду, и ты больше не увидишь меня.

Вернувшись домой, я забрался в ледяной спальный мешок. Нет, не домой – в Ведьмин дом. Ведьмин дом – не мой дом. Мой дом на Холлоу-драйв.

В темноте комнат, коридоров, лестниц что-то стучало, поскрипывало и щелкало. В этом был свой ритм, будто биение всепрощающего материнского сердца.

На следующее утро, счистив снег с капота и крыши, расчистив ветровое стекло и зеркала, я оказался в комфорте премиум-класса после холодной дыры подвала. На пассажирском сиденье лежали мои часы и швейцарский нож. Должно быть, остальное Говард сунул в багажник. Так или иначе, все это больше не имело значения.

Я вставил ключ в замок зажигания… и не смог повернуть его. Сейчас раздастся стук в боковое окно, я поверну голову и увижу стволы ружья, как много раз до этого. Однако на этот раз они выстрелят: ослепительная вспышка, вонь горячего металла, обжигающие сгустки крови и воспоминаний разлетятся по всему салону.

Прошлое имеет над тобой только ту власть, какой ты сам его наделяешь… Если ты постараешься, то покинешь это место по-настоящему сильным… Ты такой трус, что даже не способен признать существование своих желаний… Вот почему твои руки дрожат, а мои твердые, как камень.

Я медленно повернул голову.

В окне никого не было.

Часть меня тянулась к людям. Другой нравился подвал. Третья наблюдала со стороны, не чувствуя ни жалости, ни сожаления. Зверь, которого выпустили из клетки, разрешили вернуться в лес. Но хотел ли он покидать клетку? Кажется, она никогда не была заперта.

Единственное, что я намеренно взял с собой из Ведьминого дома, была фотография Вивиан.

Включив радио, я перепрыгивал с рождественской музыки на джаз, с джаза на рекламу, с рекламы – на выпуск новостей. На новостях запнулся, но все же заставил себя переключить радиостанцию. Впрочем, если ее имя я мог постараться забыть, то пижамную кофту буду помнить до конца своих дней.

На шоссе 123 я надавил на газ. Автомобиль только этого и ждал. Скорость привела меня в восторг. Все может закончиться здесь и сейчас, достаточно отстегнуть ремень безопасности и отпустить руль. Я вдруг осознал, что уже сделал это, когда из-за поворота показался минивэн. Сколько в нем детишек? Они хотят увидеть водопады перед Рождеством… Я выровнял автомобиль и пронесся мимо минивэна, мельком заметив лицо ребенка. Cuttin Crew тем временем заполнял салон своей знаменитой рок-балладой 86-го года: «Я просто умер в твоих объятиях».

За девять с половиной часов, преодолев более пятисот пятидесяти миль, я остановился лишь раз – залить полный бак и купить энергетик. Покинув Мичиган, я катил через Толедо, Порт Клинтон, огибая озеро Эри. Через Кливленд, по шоссе 90. Миновал небоскреб, напоминавший серебристое долото, где работал Уильям. Мимо пристаней, парков, домов. И наконец огни мегаполиса остались позади. Передо мной лежало двухполосное шоссе в коридоре деревьев и снега, ведущее к Шардону.

Правильно ли мы с Говардом поступили? Правосудие или кровь? Душу Эдмунда Кромака не бросят на весы, он не выслушает приговора, его имя не станет синонимом монстра, как имя Джозефа Митчелла.

Что бы выбрал отец, потерявший дочь: правосудие или кровь? Передал бы Кромака полиции? А потом? Видеть его на заседаниях суда в чистой тюремной форме, в окружении охранников, стерегущих его права, безопасность, душу. Не иметь возможности прикоснуться к нему. Взять нож, выпустить из него кровь, вырезать из него душу и бросить ее в землю.

Так правосудие или кровь? Что бы отдал человек, у которого отняли ребенка, за одно или другое? И что отдал я, чтобы сбежать?

Ответ один: все.

Кромак тоже сбежал. Как и мой отец. А смерть обнуляет все.

В начале шестого вечера, двадцать третьего декабря, я свернул с Уилсон-Милс-роуд на Холлоу-драйв. Призрачный декабрьский закат касался моего лица – холодного и застывшего – и соскальзывал вниз, за горловину свитера, ни за что не зацепившись.

Был сочельник, и за большим обеденным столом в Ньюарке собралась вся семья: мама, я, мой младший брат Закари и его девушка, Блейк.

– Надо вознести молитву перед едой, – сказала мама.

Мы взялись за руки. Блейк сжала мою правую ладонь. Рука Дианы была прохладной. Она выглядела моложе своих пятидесяти восьми, пшеничные волосы без намека на седину. За эти годы мама встречалась с несколькими типами, но ни один из них так и не стал мне отчимом. Думаю, после отца с нее было довольно.

Диана всегда поощряла мой интерес к живописи, водила меня по художественным музеям и предлагала зарисовать увиденное. Одно из ярких воспоминаний: мы в парке, Зак спит в коляске, а я не выпускаю из рук карандаш и альбом для эскизов. Я рано начал работать, чтобы финансово помогать ей.

– Дорогой Господь, – начал Зак, закрыв глаза, – благодарим Тебя за еду на этом столе, за то, что мы живы, здоровы и в безопасности. Просим уберечь наши сердца от искушения и греха. Во имя Иисуса Христа из Назарета, благодарим Тебя. Аминь.

– Аминь!

Зазвякали столовые приборы. Дом был погружен в тишину, пушистая ель мигала разноцветными огоньками.

– Закари, это было очень мило.

– Спасибо, ма. Я открыл в себе талант возносителя молитв благодаря моему потерянному и вновь обретенному брату. Чувствую себя благословленным, ведь наконец могу сжать его в объятиях. – Брат проникновенно уставился на меня. – Мы так тебя любим!

Я хмыкнул, вспомнив, как Диана угрозами и увещеваниями (в основном угрозами) пыталась удержать нас с Заком за столом, а мы стремились как можно быстрее пропихнуть в глотку все, что лежало в тарелке, и вернуться к куда более увлекательным занятиям.

– Дэнни, что с твоим лицом? – спросила мама.

У меня были подбиты оба глаза, мое сходство с Фестером Аддамсом лишь подчеркивала черная одежда, скрадывающая худобу и остальные синяки.

– Не будем омрачать ужин болтовней обо мне.

– Неужели Утвиллер наконец навалял тебе? – Закари с тихим хлопком вытащил пробку из бутылки вина.

– Зак, ты два месяца провел в…

– Вот именно, ма! Так почему никто не разделяет моей радости? – Брат покрутил вино в бокале. – Кстати, Дэнни, рекомендую. Конечно, это не курорт, однако там очень мило, как в пекле. Правда, я б и ломаного гроша не поставил на то, что ты продержишься там дольше двадцати четырех часов.

Я глянул на Блейк. Мы встретились взглядами. Неделю назад она подписала контракт с известным домом мод, став официальным лицом марки на грядущий сезон. С Заком они познакомились на какой-то тусовке. Брат работал в одном популярном клоповнике, где тусили знаменитости, а вышибалы напоминали разозленных ротвейлеров. Когда надо, Зак мог быть до чертей обаятельным. Он был на дюйм выше меня, не такой широкий в плечах, а волосы всегда стриг по-армейски коротко. В его чертах было больше от матери, чем от отца. Смазливая саркастическая морда, которую многие находили привлекательной. Я неоднократно бил его по этой морде.

Он впервые привел девушку в родительский дом. Впрочем, я сомневался, что, встретив Блейк, Закари Лоренс Митчелл перестанет приударять за девчонками. Хотя, признаю, я всегда думал о нем хуже, чем он заслуживал.

Брат перегнулся через стол с бутылкой вина. Я отодвинул бокал.

– Уверен, старик?

– Уверен.

– Завязать с выпивкой в разгар праздников? Ну-ну.

Диана смотрела на меня, ее глаза умоляли: «Дэниел, ни слова, черт бы тебя побрал». Думаю, мама никогда не осознавала масштабов, которые приняли наши с Заком пристрастия – разные, как и мы.

Последний раз мы с братом виделись в августе. Закари был настолько обдолбан, что не мог говорить, лишь издавал какие-то тихие беспомощные звуки горлом. Я грозился застрелить его, если он немедленно не заткнется. А он рванул рубашку на груди, пуговицы застучали по полу, и, клокоча, точно индюк, показал, куда стрелять. Я не выдерживаю, ору что-то вроде «ну все, ты труп, твою мать» и бросаюсь за ружьем. Каждую нашу встречу происходило одно и то же. Старая добрая традиция мужчин семейства Митчелл. Если бы не Утвиллер, не знаю, чем бы все кончилось. Через месяц брат угодил в реабилитационный центр.

Диана положила мне брюссельской капусты.

– Почему ты приехал без Вивиан?

Скрипнув зубами, я отодвинул капусту на край тарелки.

– Она часть нашей семьи, – упорствовала мама. – Где она?

– Вернулась в Кливленд.

– Ты должен позвонить ей.

– Прошло три месяца. – Зак полил мясо клюквенным соусом. У меня забегали мурашки по спине, и я прогнал вставшее перед глазами лицо Майка. – Такая малышка, как Виви, давно нашла себе кого-то.

– Закари, – предупредил я.

– Если бы у вас был ребенок…

– Вместо ребенка у них непреодолимые разногласия. – Брат вновь подхватил бокал. – Уверен, именно это будет указано в бумажке о разводе. Ужасный итог!

Я поймал себя на мысли, что как будто смотрю по «ящику» документалку о себе. Знаете, такие, где рассказывают о человеке, который наделал кучу ошибок в жизни и теперь пытается все исправить. «Как я надрался в баре, сел за руль, сбил парня, оказавшегося наемным убийцей, уехал с места аварии – и что из этого вышло. История Дэнни». В моей документалке полно склеек с комментариями моих знакомых, моего арт-агента, Вилли, Софии, Вивиан, ее отца, ее друзей, считающих меня маньяком и отморозком. А также надписей на экране под функциональную музыку. «На данный момент Дэнни четыре дня как не прикасался к бухлу». «Мать и брат Дэнни сдержанно обрадовались встрече с ним на сочельник». «Жена Дэнни ушла от него». «Пес Дэнни закопан на заднем дворе его дома». Далее идут общие планы Ведьминого дома, леса и меня на матрасе на земляном полу, с равнодушной скукой в блеклых глазах: «Этот парень споткнулся несколько раз, а потом было поздно». Вот и все, ребята!

– Дэн, я была на твоей выставке в октябре, – прервав затянувшуюся паузу, бодрым голосом сказала Блейк.

Вивиан тоже отлично держалась, когда я впервые привел ее сюда: сидела на том же месте, на котором сейчас сидела Блейк, я весь вечер не отводил от нее глаз, а на обратном пути мы занялись любовью в машине.

– Откровенно говоря, я под большим впечатлением, – добавила Блейк. – Зак много рассказывал о тебе.

Я посмотрел на брата. Он пожал плечами и ухмыльнулся. Господи, в какой момент мы стали такими?

– В самом деле? Закари никогда не отзывался обо мне излишне благожелательно.

– Слышал, ты закорешился с Кори Тейлором[11].

– Он был на открытии «Пустых комнат».

– Дэнни, – брат проникновенно заглянул мне в глаза, – так и знай: твоя маска ощутимо страшнее.

Мама с Блейк остались убирать со стола, а мы с Заком вышли на заднюю веранду. Синие сумерки сменились темнотой. Время от времени брат поглядывал на свой мобильник, на экране которого высвечивались бесконечные эмодзи с сердечками, отпечатками накрашенных губ, рокерскими «козами». Он всегда легко заводил друзей.

– Сегодня ты невероятно терпелив. – Закари с опаской вгляделся в мое лицо. – Что случилось? Ты узнал, что смертельно болен? Или принял Иисуса Христа как своего Спасителя? Впрочем, во всем черном, с длинными патлами ты больше похож на жреца Церкви Сатаны, который держит в подвале мертвых змей для ритуалов.

– У меня выдался трудный месяц.

– Ты трезв.

– Трудный не поэтому. – Подумав, я добавил: – Не только поэтому.

Некоторое время мы молчали.

– Знаешь, – тихо произнес брат, – был там один тип, с которым мы беседовали трижды в неделю… Как-то он сказал, что иногда насилие – единственная ситуация, когда ребенок мог ощущать любовь к себе, и что потом бывает трудно встроить этот секрет во взрослую жизнь.

Мы вновь замолчали.

– Зак, пойми меня правильно, я не каждый день рассуждаю на такие темы… Когда мы повздорили с тобой в последний раз… Я бы никогда…

– Брось, старик. Все в порядке. Я тоже обошелся с тобой не слишком любезно. Дэниел?

– Да? – отозвался я. – Что, Закари?

– Помнишь, в 99-м вы с Джеймсом взяли меня на концерт Mötley Crüe?

Мемориал Холл, Дейтон, Огайо, двадцать седьмое февраля, Заку одиннадцать. Он упал нам с Джеймсом на хвост, потом месяц был моей сучкой: приносил мне завтрак в постель, поднимал мои мокрые полотенца, стирал мои вещи.

– Ты не дал мне хлебнуть пивка и сам в тот вечер не пил. Сто миль туда, сто обратно. Иначе бы мама тебя четвертовала.

– Просто на тот момент она еще не потеряла надежду вырастить из тебя человека.

– Конечно, мне было далеко до твоего бунтарского поведения, но, видит бог, я старался. Помнишь, как я угнал ее машину?

– Я угонял ее миллион раз.

Брат смотрел перед собой, в мыслях он был далеко.

– Я все помню… Тогда я был моложе, чем мне, наверное, следовало быть, но каждый миг в тот вечер приводил меня в восторг. Первой они исполнили «Доктор Филгуд». – Он чиркнул колесиком зажигалки, его лицо озарилось оранжевым светом. – Дэн, я уволился. Трудно поддерживать тот же ритм, когда ты чистый. Сам знаешь, дело не в алкоголе; он не был моей первой любовью. – Два огонька танцевало в его широко раскрытых глазах. – Порой мне кажется, что вся моя жизнь – охота, и я в ней – добровольная жертва.

– Что у вас с Блейк? Сдается мне, вы довольно близки.

Закари моргнул, достал из пачки сигарету, прикурил и на выдохе ответил:

– О, если бы ты только знал!

Я ухмыльнулся:

– Избавь меня от подробностей.

– Я просто хотел сказать, что когда она впервые улыбнулась мне, я чуть не свалился ей под ноги. Надеюсь, она не бросит меня после сегодняшнего.

– Она нашла с мамой общий язык.

– Блейк – хорошая девочка и никогда не водилась с такими типами, как мы.

– Как и Вивиан.

Зак передал мне сигарету. Пожав плечами, я затянулся и хрипло произнес:

– Я бы не смог влюбиться в самого себя.

Брат похлопал меня по спине.

– Ничего страшного, я бы тоже не смог влюбиться в тебя. – Он взял сигарету и задумчиво уставился на дым. – Дэнни, если тебе неинтересно мое мнение, укажи мне место, куда я могу его засунуть. А если интересно… верни Виви. Будь для нее тем, кого она заслуживает рядом с собой. А не тем, кем ты считаешь себя из-за отца. Поверь мне, спустя годы, оглядываясь назад, ты будешь задавать себе только один вопрос: а стоило ли быть таким придурком? Вивиан – лучшее, что случилось с тобой.

– Когда я смотрюсь в зеркало, я вижу его… Черт, у нас даже имя одно на двоих.

– Ты – не он. – Закари втоптал окурок в снег. – Как думаешь, он ненавидел детей?

– Зак, он был болен.

– Его признали вменяемым.

Мы молча смотрели на дорогу, по которой, мимо ясеней, раздетых холодами, проехала машина.

– Это поступок труса.

– Дэн. – Брат достал кнопарь, выкинул лезвие и смахнул им снег с деревянного поручня; он везде с собой таскал кнопарь. – Нет ничего трусливого в том, чтобы решиться на это. В сущности, это требует чрезвычайной смелости. К тому же перед смертью человек получает от Него один хороший день… Я решил отложить это удовольствие до следующей жизни, без шуток. Какой в этом дерьме смысл, если даже ты бросил? Ты всегда во всем опережал меня: был старше, привлекательней, брекеты не носил. И дрался лучше.

Ухмыльнувшись, Закари кивнул на поручень, на котором было вырезано «зак мелкий змееныш», результат моих стараний этим самым ножом. Внезапно брат показался мне невероятно уставшим. Однако его улыбка была такой же открытой, будто ему вновь тринадцать. Мне что-то попало в глаз, и я поспешно отвернулся.

Перемигивались гирлянды на деревьях и кустах у домов.

– Замерз? – спросил я.

– Да я сейчас околею, твою мать. Думаешь, мама ничего не унюхает?

– Я похороню тебя в ближайшем сугробе, если свалишь все на меня.

Вернувшись в дом, я подошел к камину и окинул взглядом часы моего прадеда, пресс-папье, чьи голубые вкрапления натолкнули меня на мысли о метели, выхваченной из воздуха и помещенной в стекло. И фотографии в рамках.

Вот я на школьном выпускном: гладковыбритый, с волосами, убранными за уши, в мантии. На маме – приталенное платье и босоножки, она обнимает меня, а десятилетний Зак улыбается от уха до уха в моей шапке выпускника, брюках карго камуфляжной расцветки и доставшейся ему от меня футболке Slayer Slaytanic 1994, с зубастым черепом в шлеме, в темных глазницах которого блестит багряный отблеск. Почему-то этот снимок всегда напоминал мне семейное фото, где я – не сын и старший брат, а муж и отец.

Я перевел взгляд на семейную рождественскую открытку – традиция, которая у нас не прижилась. Под надписью «Счастливого Рождества! С любовью от Дэна, Вивиан и Гилберта» я обнимаю свою жену и держу синий поводок. Втроем мы стоим на фоне раскидистого кедра, я примостил телефон на ветку дерева, выставил таймер и вспышку. Снимок сделан в ноябре 2013 года. Мы женаты два года. Через неделю выпадет первый снег, я собью Говарда, а через два года залью гостиную своей кровью.

На очереди были подарки. Диане и Блейк я подарил по жемчужной нити: лавандовую и белую. Брат тут же нацепил подаренный мной халат.

– Старик, это было серьезной ошибкой с твоей стороны! Я не вылезу из него до самой смерти.

Мама встал на носочки и обняла нас с братом.

– Я люблю тебя, Дэнни. Я люблю тебя, Зак.

Дорога из Ньюарка в Шардон заняла больше двух часов. Где-то между Гриром и Нашвиллом ремень безопасности отправил меня обратно на сиденье. Я уставился на желтый спидометр. С лошади, вставшей на дыбы, перевел взгляд на крупного самца оленя.

Застыв перед низким капотом, он смотрел на меня с расстояния в десять футов. Немигающий взгляд его темных глаз встретился с моим. О чем он думает? Одинок ли он? Я представил, как вскидываю ружье, одновременно нажимая на спуск. По телу пробежала дрожь. Я закрыл глаза, а открыв их, почувствовал себя немного лучше. Сердце колотилось в горле, но я больше не дрожал.

– Сукин сын, – пробормотал я.

Постояв в свете фар, олень перешел дорогу и скрылся среди деревьев. Еще какое-то время я слышал треск ломающихся веток, затем под злостный рык двигателя сорвался с места.

Была ночь на пятницу, вернее, раннее утро пятницы. За сто шестьдесят миль, проведенных за рулем, нога разболелась и пульсировала. Хромая к входной двери, я отдавал себе отчет, что не могу и дальше откладывать то, что должен был сделать еще по возвращении с Верхнего полуострова.

Бросив ключи от машины на столик, замшевую куртку – на банкетку, я направился через холл прямиком на кухню. Лопата лежала там же, под банкеткой.

Эхо моих шагов отскакивало от стен дома, который «Архитектурный дайджест» нашел бы примечательным. Но вы же знаете: в примечательных домах, как правило, трудно жить. Годятся для модных фотографий, но не для жизни. Каменной норе не стать уютным гнездышком. Разве что для змеи. Пока я не сломал стены кувалдой и не заменил дерево на камень, дом был настоящим, теперь же напоминал порождение гаснущего сознания.

Выдвигая кухонные ящики, я коснулся ножа для рыбы.

– Спятил? Вот канцелярский нож – другое дело.

Но, едва переступив порог студии, я замер, воззрившись на луну. На худого мужчину с темными волосами. На хижину. На свою незавершенную картину.

Тень косым росчерком высилась на тяжелых шторах.

Не обращая внимания на боль, я приблизился к полотну и остановился перед мольбертом, заглядывая в мир, из которого вернулся.

Краска высохла, думал я, перебирая кисти. Краска высохла, пора возвращаться к работе.

Так и стоял, с сухой кистью, пока руки не начали трястись. Что я мог такими руками? Только пускать кровь.

Да, картина была не закончена, но теперь у нее появилось название.

Возможно, «Ведьмин дом» никогда не будет дописан – из-за смерти художника.

Бросив кисть, даже не глянув в сторону канцелярского ножа, я потащился в спальню. С некоторых пор я держал охотничий нож на прикроватном столике вместе с пистолетом. Длина фиксированного клинка – почти пять дюймов, рукоять из розового дерева, с двумя стальными лайнерами. На обухе – зона с насечкой для большого пальца.

В ванную я хромал с ножом в руке.

Включив свет, я разложил все на белом полотенце возле раковины. В шкафу под раковиной нашлись ватные диски, антисептические влажные салфетки и пинцет. У меня также были ватные палочки и прокладки; прокладки радовали меня больше всего в этом наборе. Ладно, это тоже не соревнование за звание лучшего-бойскаута-за-тридцать-пять.

Я вспомнил, что в процессе работы над «Холмом» точно так же раскладывал вымытые кисти. Полотна… Где они? Там же, где и Кромак? Может, он сжег их? Нет. То, как Говард смотрел на них… Он не посмеет.

В любом случае, что бы ни двигало моей рукой, когда я писал их, оно осталось в Ведьмином доме. Когда ты концентрируешься на чем-то, лишая себя сна, еды, отдыха, ты либо сходишь с ума, либо сгораешь. Иногда это одно и то же, иногда – нет.

На часах 3:34 ночи.

Я завязал волосы в пучок на затылке. Мне бы следовало обратиться в больницу, но как я объясню, откуда в моей ноге охотничья дробь? Или картечь.

Вооружившись фонариком, я стащил джинсы, оставшись в трусах, и посветил на бедро под правой ягодицей. Кожа была горячей на ощупь, с багрово-желтоватой гематомой вокруг затянувшейся раны.

Отложив фонарик, я взял нож, коснулся большим пальцем ледяной насечки на обухе. Затем поднял глаза – на отражение «Лежащей обнаженной» Амедео Модильяни. Было в женщине на полотне что-то змеиное, подстрекающее, опасное – полная противоположность Вивиан. Я вспомнил, как стоял перед другим полотном Модильяни. Метрополитен-музей, Нью-Йорк. Портрет Анны Зборовской, 1917 год. Тогда меня потряс контраст рук и лица: если ее рук хотелось коснуться, то лицо пугало своей холодностью и отстраненностью. Мне вдруг пришло в голову, что она похожа на Холта; он мог быть братом Анны Зборовской в видении итальянского художника.

Я перевел взгляд на свое отражение.

Кто ты – хороший послушный парень или бунтарь?

Досчитав до пяти, я вытер клинок дезинфицирующей салфеткой и ткнул себя ножом.

Тут же выронив нож, вцепился в диспенсер для мыла и сжал его с такой силой, что он треснул.

– Ну же, Митчелл. – Мой голос потерял твердость, стал глухим и хриплым. – Всхлипываешь о своей ножке, как маленькая сучка. Продолжай.

Я поставил диспенсер обратно и обратился к предметам, разложенным на полотенце.

Взял пинцет.

Вечность спустя окровавленный свинцовый шарик звякнул о дно стакана, в который я прежде бросал шипучие таблетки. Меня колотило, футболка прилипла к спине. Я прикинул, что это крупная охотничья дробь диаметром либо 4,57 мм, номер ВВ, либо 4,83 мм, номер ВВВ. Я бы сказал – ВВ.

Охотничью дробь от 4,49 мм до 5,08 мм иногда называют полукартечью; она применяется при стрельбе крупной пернатой дичи, косуль и других зверей среднего размера. Волков стреляют картечью от 5,08 мм.

Кровь лилась на плитку пола. Расхаживая по ванной комнате под действием адреналина, я оставлял за собой капли размером с десятицентовик. Скоро к каплям прибавился неполный отпечаток правой ступни. Как в ночь с двадцатого на двадцать первое сентября, в половине четвертого утра.

Проснувшись, я первым делом опорожнил домашний бар и все запасы бухла – не выпил, а вылил в раковину, бутылка за бутылкой. Хотя один раз поднес горлышко к носу и едва не послал все на хрен.

– Черт! – пробормотал я, переворачивая бутылку над раковиной.

Труднее всего было расстаться с виски и водкой. Они годами входили в мои повседневные закупки: апельсиновый сок, тостерный хлеб, внедорожник, дом, виски, водка. Алкоголь был такой же моей частью, как живопись, Вивиан и темнота.

Я сложил бутылки в мусорный пакет и, прихрамывая, в одних черных тренировочных штанах, отволок его к баку, будто мертвую тушу. В некотором смысле так и было. Бутылки оглушительно звенели, но мне казалось, что звенит у меня под черепом. Безусловно, все это здорово и наверняка входит в какую-нибудь реабилитационную программу, делающую из бунтарей хороших послушных парней, но я только что вылил и сунул в бак часть себя.

– Дэнни, кажется, у тебя закончилось бухло. Почему бы тебе не прокатиться в Шардон? – пошутил я, но смешным мне это не показалось.

Что делает алкаш, когда у него заканчивается бухло? Правильно, идет и покупает новое.

Внутри меня была пустая коробка, в которой металось сердце. Чувствуя, что еще чуть-чуть – и побегу обратно к баку, чтобы допить то, что могло остаться на дне бутылок, я надел беговые кроссовки и толстовку. Я не мог найти свои серые тренировочные штаны, в которых обычно работал: их не было ни в корзине для грязного белья, ни в шкафу.

Если я сейчас потеряю контроль, мне его уже не вернуть. На первый взгляд фраза «конченый алкаш» звучит слишком грубо. Но это только на первый взгляд. Потом она звучит как правда.

Я бродил по Холлоу-драйв до половины пятого вечера, пока не утратил интерес ко всему. Было Рождество.

Пару дней спустя я вышел из дома затемно и еще до рассвета прошел несколько миль. Луна в фазе между первой четвертью и полнолунием, с острыми, словно у опасной бритвы, краями плыла над деревьями. На ремне через мое правое плечо висело ружье. Этому ружью было много лет, оно мокло и мерзло со мной под дождем, падало в воду, лежало в снегу. За десять лет я привык к нему, вскидывал быстро и уверенно, направляя туда, куда надо, без поправок.

Всякий раз, когда я представлял, как беру в руки кисть и встаю перед холстом, мои руки начинали трястись. Что может художник трясущимися руками? Но стоило мне представить, как я обхватываю цевье и прижимаю щеку к прикладу, мой пульс возвращался в норму.

В норму.

Ружье тоже было связано со страхом, но это был страх других.

Полагаю, проблема также была в холсте – в его молчаливой пустоте. И где-то там висела красная фигура с работы Матисса, и ей играл зеленолицый скрипач.

Что-то ушло.

А что-то не захотело уходить.

Поэтому.

Что, если однажды это произойдет и с Говардом? Перестанет он думать о крови? Это был зверь совсем другого рода, замаскированный под человека. Такие живут среди людей, ходят на задних лапах, подражая людям. Но это не делает их людьми. И разницу знают лишь жертвы, заглянувшие им в глаза перед самой смертью.

А ты, Дэнни? На кого похож ты? Так ли уж ты отличаешься от Говарда? Потому что от Джозефа ты совсем не отличаешься.

Что должно произойти, чтобы Говард Холт выбрал яблоко, а не кролика? Может, влюбиться? Разве такие, как он, способны на сильное чувство? А что может быть сильнее любви?

Знал я кое-что, что сильнее любви.

Над горизонтом появилась и начала шириться полоса света, когда, не покидая укрытия деревьев, я набрел на проселок и заметил следы. Вдалеке лаяла собака.

Взобравшись на небольшую возвышенность, я лег за поваленным деревом, снял ружье с плеча и поднес бинокль к глазам. Осмотрел деревья, окружавшие прогалину, перевел взгляд на мужчину. Один долгий миг я лицезрел Эдмунда Кромака в его оранжевых брюках на пуху.

Но Кромак был мертв, покачивался над земляным полом, теперь – такая же часть подвала, как металлическая скоба. Это не Кромак, а мужчина, которого я вижу впервые. Не отнимая телефона от уха, он бросил псу ветку; его губы шевелились, но я слышал лишь стук собственного сердца.

Золотистый ретривер сорвался с места.

Взяв ружье, я прильнул к ложу из граба – полированному, износостойкому и гладкому, без сколов. Из-за высокой плотности древесины приклад был тяжелее других, но при балансировке это только плюс. Поймал пса в перекрестие оптического прицела. Перевел взгляд на человека, снял ружье с предохранителя, положил палец на спусковой крючок – и услышал тихий голос Холта: «Дэнни, самое трудное – отпустить, когда остается только нажать на спуск».

Общество строго делит людей на хороших и плохих, но зло многолико, у него много граней и полутонов. Что такое зло? С чего оно начинается? Как его распознать, если граница размыта – до такой степени, что под определенным углом оно перестает быть злом и становится чем-то еще.

У меня был не самый гладкий старт в жизни. Я совершал ошибки, был склонен к агрессии, но это не делало меня моим отцом, просто мне было немного легче сорваться, чем другим.

Не обязательно быть хорошим или плохим, но ты либо охотник, либо нет.

Ретривер сел напротив мужчины и выронил ветку к его ногам. Пуля выбила щепу из дерева в двадцати футах за ними. Треск выстрела с запозданием прокатился над деревьями, нарушив утреннее безмолвие.

Эхо еще не замолкло, когда, прикрывая голову руками, мужчина рухнул в снег. Пес начал носиться по прогалине; кажется, он лаял, но я временно оглох. Убрал палец со спускового крючка, сунул в карман стреляную гильзу, поставил ружье на предохранитель, закинул ремень на плечо и спустился с возвышенности.

– Боже мой! – воскликнул Вилли, когда я открыл входную дверь. – Что здесь, на хрен, так смердит?

– Наверное, я.

– Точно, ты. Митчелл, ты выглядишь как восставший из ада. Прорвался на ту сторону?

– Только что вернулся с пробежки и еще не успел принять душ.

Дежавю. Кто-то уже бегал по утрам. Ах да.

– С каких это пор ты бегаешь по утрам?

Я пожал плечами.

Уильям скрутил «Архитектурный дайджест» и похлопывал им по ладони. Он шел за мной по пятам.

– Когда ты вернулся с ретрита?

– Дней пять назад.

– И не заглянул ко мне.

– Как раз собирался.

– Имей в виду, я рад за тебя, но не от всего сердца. Мне-то отдых в ближайшее время не светит.

– Вообще-то… Утвиллер! Хватит пихать меня в задницу своим журналом.

– Это не журнал.

– Чертов извращенец.

– Ты прихрамываешь. – В голос Уильяма просочилось сочувствие. – Откуда синяки? Тебя избивали в лечебных целях? Хоть на один вопрос ответишь?

– Не-а, – протянул я, на ходу снимая футболку и бросая ее на пол.

Приняв душ, я спустился в гостиную. Друг сидел на диване, листая один из старых каталогов выставок, которые я собирал. Подняв голову, окинул меня взглядом.

– У тебя странный вид, – заметил он. – То есть у тебя всегда странный вид… – Уильям закрыл каталог. – Только не говори, что…

– Ради всего святого! Это было не романтическое приключение.

– Романтическое приключение? – Но в голосе Утвиллера явственно прозвучало облегчение. Он решил, что я нашел замену Вивиан. Никто не заменит Вивиан. Таких, как она, больше нет. Раньше я думал… Заблуждался. – Понимаю, ты старше меня и тебе сорок девять… но разве так говорит кто-то моложе девяноста? Вероятно, ты имел в виду старый добрый перепихон.

Я покачал головой. Между нами повисла недосказанность – уже не в первый раз за последнее время.

– Я прочитал «По направлению к Свану».

Утвиллер в ужасе уставился на меня, его брови поползли вверх:

– И?

– Полная бессмыслица.

– Точно читал, – пробормотал он, не отрывая от меня серых глаз. – Дэн, где Гилберт? Почему ты не привез его от матери?

Долгую минуту я смотрел на друга, потом зашагал прочь, на ходу завязывая мокрые волосы в узел на затылке.

– Идем, – бросил я, не оборачиваясь. – Ты хотел знать, разве нет?

Десять минут спустя мы стояли среди деревьев. Было тихо, будто в звуконепроницаемой комнате.

– Вот он, – сказал я.

Где-то пропела птица – и вновь все погрузилось в сверхъестественную тишину.

– Кто?

– Гилберт.

Вилли начал улыбаться, но увидел мои глаза, улыбка увяла.

Я опустился на колени. Казалось, то утро было в жизни другого человека. Тот, что сейчас стоял на коленях в снегу, был хуже. Слабее. А должно быть наоборот, верно? Испытания должны делать сильнее. А меня они сделали убийцей. Правосудие или кровь? Кровь. Всегда кровь. Вся эта…

– Дэн?

– Я закопал его здесь двадцатого ноября. Ты видел лопату, с которой я вышел вам навстречу; она до сих пор под банкеткой, я не смог заставить себя убрать ее… прикоснуться к ней.

Уильям привалился к стволу березы. Кашемировое пальто прямого фасона расстегнуто, края рубашки выглядывают из-под джемпера, брюки из молескина топорщатся над ботинками челси. Сжав зубами край перчатки, он высвободил правую руку, выплюнул перчатку себе под ноги и сунул сигарету в рот.

– Кожа здорово впитывает дым, – объяснил он, чиркнул колесиком зажигалки и затянулся до хруста бумаги.

Утвиллер курил самые крепкие сигареты, какие только были. Я всегда находил это идущим вразрез с тем, кем он был. Вроде как прийти в церковь с «Сатанинской библией» в сумочке. Да, рассчитанное неистовство его затяжек наводило на определенные мысли. У каждого – свои секреты. И у Вилли они были.

Холод сжимал мою голову двумя замороженными ладонями.

– Ты же бросал.

– Речь не обо мне, Дэн. Ты похоронил вашего с Вивиан пса еще в ноябре и никому ничего не сказал. Ведь не сказал? Как ты мог засыпать и просыпаться с этим?

Я открыл рот, но не смог смыть боль словами.

– В любом случае ты никогда не был простым парнем. Помнишь, как мы познакомились? – Вилли резким щелчком струсил пепел. – Мы никогда не говорили об этом. Ты хотел дать мне в морду, едва на ногах держался, собирался сесть за руль, однако твои глаза умоляли спасти тебя.

– К чему ты…

– С тех пор я всегда был готов помочь тебе всем, чем смогу. Но втроем – ты, твоя ярость и выпивка – вы продолжали уничтожать Дэна Митчелла. Дэн, ты мой лучший друг. Знаю, я скучный семьянин. Но я здесь ради тебя. Был все эти пять лет. Так сделай одолжение и мне. Скажи, что с тобой случилось?

О нет, Дэнни, он спрашивает не столько о том, что произошло пять лет назад, два года назад, в конце концов, два месяца назад… Он хочет знать, что ты такое.

– Хочешь знать, не я ли убил Гилберта?

– Дэн…

– Нет, Уильям, – сказал я, – это был не я.

Я рассказал ему, что два года назад кое-что случилось, и теперь я борюсь с последствиями. С волнами, поднятыми брошенным камнем. Множеством брошенных камней. Озеро не отдает своих мертвецов. Поэтому я уезжал. Поэтому мне снова надо будет уехать.

Сигарета Утвиллера давно догорела до фильтра, столбик пепла осыпался в снег.

– Я собираюсь поставить в этой истории точку.

– Точку? Что значит – точку?

– А что бы сделал ты…

Если бы кто-то угрожал твоим близким: твоей жене, твоим детям. Вайолет с ее волосами, напоминающими шапочку одуванчика. Что бы сделал ты, Уильям?

Этого я не произнес вслух.

– Тот, кто убил Гилберта… К нему ты ездил в ноябре? И снова поедешь?

Я поднялся на ноги и отошел к лиственнице, одной из двух в изголовье могилы.

– Дэн, – сказал друг, – я понял, что в тебе изменилось. Твой взгляд. Ты смотришь с таким напряжением, что мне становится не по себе.

«Если бы ты только знал», – подумал я и глянул на Rolex Submariner.

– Ладно, хватит болтать. Мне надо в Кливленд по делам.

Уильям забыл о перчатке, забыл о потухшей сигарете – так и стоял, в расстегнутом пальто, глядя на меня. Я задел его своей холодностью, но сейчас ничего не мог с этим поделать. Не мог и не хотел. За весь обратный путь Вилли не проронил ни слова. Когда мы вышли на лужайку перед моим домом, он повернулся ко мне спиной и направился к Холлоу-драйв.

Поднявшись в спальню, из бельевого комода я извлек конверт, подписанный «Вручить Уильяму Коннору Утвиллеру».

Кливленд сиял праздничными огнями. В центре царило оживление. Мы с Джерри Флемингом, моим арт-агентом, ужинали во французском ресторане за небольшим круглым столиком на манер тех, которые можно увидеть в парижских бистро.

– Ты похудел, – заметил Джерри, вручая официанту меню. – И в целом выглядишь лучше. В чем секрет? Пиявки? Обертывания? Сок из ростков пшеницы?

Я заставил себя улыбнуться, будто сочтя эти слова за шутку. Мне не доводилось слышать от Флеминга шуток. Я был в джинсах, ботинках со сбитыми носками, замшевой байкерской куртке; из карманов торчали кожаные перчатки и связка ключей. Сам Джерри, в костюме с иголочки, оттеняющем светло-рыжие волосы и брови, напоминал менеджера казино или школьного завуча.

Ему принесли горку рубленого мяса, а мне – ризотто с морепродуктами.

– У сырого мяса толком нет вкуса. Все зависит от возраста животного, его откорма, способа разделки и хранения. – Джеральд положил на стол маленький сверток из коричневой крафт-бумаги и как ни в чем не бывало вернулся к еде: проколол вилкой желток и помог ему растечься. – Раньше сырую говядину я признавал только в виде карпаччо, но главное – начать.

Выглядело ризотто невероятно, но я уставился на сверток:

– Что это?

– Подарок.

– Подарок? Разве есть повод?

– Предположим, у нас годовщина.

Я хмыкнул:

– Наша годовщина в августе.

– Тогда это подарок на Рождество.

– Не стоило.

– Знаю. Я и не собирался, но когда увидел ее, то не смог пройти мимо. Можно сказать, она все решила за меня.

– Она?

– Открой – и сам все увидишь.

Я сорвал оберточную бумагу и повторил:

– Что это?

– Фоторамка в форме лошадиного стремени. Изготовлена вручную из посеребренного металла.

– Зачем мне это?

Флеминг улыбнулся:

– Не благодари.

– И не собирался. – Я повертел рамку в руках, уже зная, что помещу в нее. – Почему лошадиное стремя?

– Понятия не имею.

Джеральд набрал на вилку мясо, перемешанное с желтком, каперсами и луком, поместил его на тост и откусил. Я смотрел, как он жует. Промокнув рот тканевой салфеткой, он глотнул из бокала вино насыщенного рубинового цвета и поинтересовался:

– О чем ты хотел поговорить?

– Я прекращаю писать.

Джерри отставил бокал и помог растечься оставшейся части желтка.

– Могу я поинтересоваться почему?

– Это личное.

– Понимаю. Если тебе нужен перерыв, так и скажи. Месяц, полгода, год… Без проблем.

Закрыв глаза, я услышал, как в темноте скрипят деревья. Ощутил запах костра. Увидел себя, спрятавшегося за стволом поваленного дерева, вспомнил движение спускового крючка под пальцем. Перекрестие, направленное на левый висок мужчины. Эхо выстрела вплетается в гул разговоров и звон столовых приборов. Кровь брызжет на снег, ручьем стекает на куртку.

Ты веришь, что сможешь вернуться к прежней жизни?

Нет, Говард. На самом деле не верю.

– Оставь гребаный желток в покое, – тихо попросил я.

– Прости?

– Я прекращаю писать вообще. Больше не будет ни одной картины.

Это взволновало Флеминга не больше, чем кубик мяса, упавший с тоста на скатерть.

– Не знаю, через что ты проходишь в данный момент. – Он отложил вилку вместе с ножом и посмотрел на меня. – Однако в последнее время тебе пришлось нелегко.

– Что ты имеешь в виду?

– От тебя ушла жена. Думаешь, люди не толкуют? Дэниел, только мертвые сохраняют молчание, и то не всегда. Когда Вивиан ушла, все начало разваливаться. Полагаю, это случилось еще в октябре. Видел бы ты свое лицо, когда официант нес торт…

Я запрокинул голову и уставился на люстру. Джерри продолжал что-то говорить своим рассудительным, таким профессиональным голосом. Джеральд и Говард были похожи: оба видели мою темноту, только первый продавал ее, а второй – стремился освободить и посмотреть, как далеко она сможет… захочет уйти от подвала.

Интересно, что бы сказал Флеминг, если бы увидел картины, написанные мной в Ведьмином доме?

Я медленно опустил подбородок и посмотрел на своего арт-агента.

– Все разваливается не из-за Вивиан, а из-за меня.

Джерри замолчал на полуслове.

– Дэниел, мы знакомы больше десяти лет, – наконец произнес он. – Мы никогда не были друзьями, и вряд ли хоть один из нас испытывал в этом потребность. Но позволь дать тебе дружеский совет, пожалуй, первый и единственный: не руби с плеча. Возьми паузу, позвони Вивиан, проведи с ней время где-нибудь в глуши, где нет мобильной связи и Интернета, скажем, в хижине в лесу. Дэниел, ты не можешь отвернуться от столь значимой части себя.

Впрочем, мы с Джерри явно имели в виду разные части: он – художника, я – убийцу. Может ли художник существовать без убийцы? А убийца без художника? И что останется от Дэниела Митчелла, если их не станет?

Я блуждал в полной темноте, касаясь гладких каменных стен и низкого потолка. Пытался отыскать хоть какой-нибудь источник света, но в конце концов сползал в бесконечную мглу, где, коснувшись своего лица, понимал, что у меня нет глаз, а вместо моей кожи – чешуя.

В тот же миг все менялось. Я шел по освещенному подвальному коридору, мимо своих работ. Чем дальше заходил, тем менее узнаваемыми они становились. Там был «Холм», но без мальчишки, следы уводили за пригорок.

Почувствовав чье-то присутствие, я медленно повернулся. Кромак был в красном костюме, борода и волосы слиплись, глаза, синие, немигающие, лихорадочно блестят.

– Краска высохла, – сказал он.

– Эдмунд…

– Билл, – мягко поправил он. Его лицо было приветливым и заинтересованным. – Билл Берк. Эдмунд Кромак принадлежит Говарду Холту и подвалу, помнишь? А Берк – нет. Думал, что избавился от меня? Но я все еще здесь.

В его ногах лежал кролик. Сперва я решил, что это кролик-альбинос. Но алый цвет не просто наполнял его глаза, а тек по короткой серой шерстке и блестел в ушной раковине. Лапы мелко дрожали, зверек глотал воздух, пытался противостоять неизбежному, повернуть время вспять, вновь стать тем кроликом, который копошился в кустах, но в последний момент не выпрыгнул навстречу смерти.

Берк… Кромак поднял кролика за задние лапы и бросил в камин. Пламя вспыхнуло, искры взвились в воздух, мимо елей и инициалов «ДХ», вырезанных на каминной доске.

– Краска высохла, – повторил он, раскрасневшись, просто сияя, вкладывая топор в мои руки, – пора возвращаться к работе.

Я ничего не понимал, не мог собраться с мыслями, сообразить, что происходит. Что-то препятствовало. Кромак только неопределенно улыбнулся.

– Это все краска, Даниил.

– Не называй меня так, – рявкнул я, изо всех сил стараясь изгнать из голоса дрожь, и не думаю, что мне это удалось.

– Разве ты не сидел в яме со львами? Или это были не львы? А что-то намного хуже. Посмотрим, тронут они теперь тебя или нет.

Я сжал пальцы, обхватывая березовое топорище, сухое, теплое, гладкое. А когда вскинул глаза, Кромак исчез, на его месте стоял отец. Плечистый, в джинсовке на овчине, коротко стриженные волосы цвета дозревающей ржи, серо-голубые глаза, на гладковыбритом лице – ухмылка, плавная и твердая, точно изгиб топорища.

Я смотрел ему в глаза. Говорят, глаза – зеркало души.

Опустил взгляд на его руки.

Крупные кисти, загрубевшие костяшки, коротко остриженные ногти.

Но руки – руки могут рассказать о человеке все.

– Сколько их было? – спросил я.

– Много, – спокойно сказал Джозеф Митчелл. – Больше, чем ты можешь себе представить.

И отступил в сторону, словно ярмарочный заводила – от входа на Лучший Аттракцион Преисподней. Вспыхнул свет. Я прикрыл глаза тыльной стороной руки. Трое мальчишек стояли на коленях, спиной ко мне, руки замотаны скотчем. Один из них полуобернулся. Рот заклеен, глаз блестит, как у загнанной лошади.

– Ты сделаешь это ради меня? – спросил отец.

Я коснулся заточенного лезвия, которое будто бы зазвенело от прикосновения к живой материи.

«Да, – подумал я с тошнотворным ужасом. – Да, отец».

Я проснулся от собственного сдавленного вопля. Во рту был привкус ржавчины. Темнота сжималась. И где-то в ней взметнулся топор, готовый опуститься на мою шею.

Ослепнув от ужаса, я выпутался из спальника и скатился с матраса. Вместо того чтобы тут же ощутить холодную землю, я пролетел три фута и рухнул на пол. Боль от ушибленного колена привела меня в чувство. Сев, я смотрел на тяжелые шторы, на комод, на стены цвета сосновых пустошей. Я был на Холлоу-драйв, а не в подвале Ведьминого дома.

Пальцы ныли от желания взять нож, пистолет или ружье. Но сильнее всего я нуждался в свете. Свет – вот что могло загнать монстров по комнатам. Или нет? Впервые за годы я чувствовал присутствие отца, будто повеяло из подвала с земляным полом. Чем-то, что пролежало в темном углу несколько столетий и успело тысячу раз разложиться.

Мой рот приоткрылся, я часто-часто дышал, как тот кролик. Несколько раз стукнул себя кулаком по подбородку, пока не почувствовал горячую солоноватость крови, наполняющую рот.

И тут я понял, что мне надо сделать. Забравшись обратно на кровать и закинув руки за голову, смотрел в потолок. Где-то там, в темноте, гудел ветер. Кто еще, помимо ветра, не спит в этот самый момент?

Когда мне кажется, что больше всего на свете мне нужно поговорить с Джеймсом, я не иду к нему на могилу. Земля, кости, камень. Не с кем там говорить. Не знаю, почему я сделал это сегодня. Было ли дело в том, что мы не виделись уже пять лет. Или в том, что мы познакомились детьми, теперь я подбирался к сорока, а он нет. Может, дело в Ведьмином доме и в Говарде.

«Навести его. Тебе это необходимо. И отпусти его».

Склоны холмов поросли елями, кедрами и кленами, среди которых торчали обелиски и покосившиеся надгробия. Ярко светило солнце, но все равно было очень холодно; замшевая куртка совершенно не грела. Я не был здесь уже два с половиной года, тем не менее сразу нашел дорогу. У могилы снял перчатки и, ощущая звериную тоску и удушающую ненависть к себе, расчистил от снега надгробный камень.

ДЖЕЙМС ЛИ ХОЛЛ.

Даты рождения и смерти.

Кто-то побывал на могиле до меня: букет из укороченных белых гвоздик был накрыт снежной шапкой, лепестки еще не успели съежиться и зачахнуть.

Когда я шел обратно, мои колени прострелила раскаленная очередь сильнейшего страха. Я упал в снег, чувствуя, какой он горячий, и коснулся надгробного камня – того самого, о который споткнулся брат после похорон. Полы пальто хлопают на ветру, струйки крови, далекие крики… Чем отчаянней пытаешься что-то забыть, тем глубже оно врастает в тебя.

На лбу выступила испарина, затылок онемел, тело изнутри стало ледяным, воздуха не хватало. Я расстегнул куртку и отодвинул ворот футболки от горла. Волны мучительного ужаса захлестывали меня с головой, я не успевал сделать вдох. Подняв голову, сквозь волосы, упавшие на лицо, увидел, что ко мне спешит человек.

Это он, мелькнула паническая мысль. Холт.

Но это был просто какой-то высокий старик. Вероятно, кладбищенский сторож. Я поднял руку и покачал головой. Нет, я не умираю, всего лишь пытаюсь справиться с тем, что мне не под силу.

Отпустить Джеймса? Я отпустил его уже раз и больше не собирался. Не мог.

Постепенно я снова начал мерзнуть, но застегиваться не стал. Боль стала какой-то плоской, оставив после себя ощущение опустошения. Загребая ботинками снег, я вывалился на дорожку, вдоль которой росли подвязанные к столбикам саженцы клена. Пройдет не один год, прежде чем на дорогу ляжет тень.

Я нашел несколько фотографий особняка.

Фотография первая: столовая.

Длинный обеденный стол в окружении стульев, обитых тканью с гранатовым узором, с высокими изогнутыми ножками кабриоль. Над столом – роскошная люстра, у северной стены – функциональная витрина из массива дуба, с резьбой и такими же ножками кабриоль. Ромбовидный узор очага воскрешал в памяти готические витражи, над порталом с изображением лошади – острые пики. На окнах – тяжелые портьеры. Снимок был черно-белым, но я готов был спорить, что портьеры изумрудные.

Фотография вторая: библиотека.

Дубовые панели на стенах и на потолке, стеллажи, доверху набитые книгами, угловой камин в духе английской готики, с растительным орнаментом на каминной доске, на полке – статуэтка лошади, вставшей на дыбы. Я более чем мог представить Холта в этой библиотеке – в костюме джентльмена начала прошлого столетия, восседающего в кресле.

Фотография третья: комната ожидания.

Огромный ковер, обилие мебели, ламп, картин, зеркал. И, конечно, еще один камин – облицованный мелкой плиткой, с круглой формой очага. Количество мельчайших деталей декоративной отделки просто поражало. На диване, вполоборота к фотографу, закинув ногу на ногу, в бриджах и высоких кожаных сапогах, сидела молодая женщина и читала книгу. Редингот и перчатки брошены на спинку дивана, а длинные локоны словно вырезаны из темного дерева.

Я всматривался в портрет мужчины возле камина. Как и молодая женщина с книгой, он меня крайне заинтересовал. Однако разрешение снимка было плачевным, с таким же успехом на месте его лица могла быть пустота. Черные волосы, спадающие на плечи, бледный мазок лица – вот и все, что приоткрылось мне.

Во всех деталях и предметах обстановки особняка был особый смысл. Это чувствовалось, когда я был там, чувствовалось и теперь, когда разглядывал снимки на экране ноутбука. А еще я вдруг очень ясно ощутил его молчаливое внимание. Я несправедливо сравнил его со старым слепым вороном.

Комната со светло-лиловыми обоями, лепным потолком и камином с вензелем «ДХ» в верхней части портала, по всей видимости, была Розовой гостиной. Я нашел упоминание о ней, и ни одной фотографии. Оставалось гадать, какой она была на пике своей красоты.

Я не сомневался, что часть ходов вела за пределы подвала. Например, тот, с гладким камнем стен и низким потолком. Так на кой черт делать подвал шире фундамента? Допустим, в процессе строительства выясняется, что ты не первый, кто строит что-либо на этой земле, вернее – в ней. Выбор прост: либо заложить обнаруженные ходы, либо соединить их с подвалом.

Я пытался отыскать информацию об этом ДХ, но тщетно. Полагаю, для этого надо обращаться в архив.

Гугл не смог дать ни одного внятного ответа, какой цели служил особняк ориентировочно с середины прошлого столетия. Будь это что-то официальное вроде санатория или школы-интерната, об этом нашлись бы упоминания. Но именно в тот период появилась душевая, были уничтожены почти все камины и фреска, а львиная доля мебели и декора утрачены, вероятно, навсегда. Во всем доме осталось только два очага, и один из них – тот, что в Розовой гостиной, – был наиболее удивительным из всех, что мне когда-либо доводилось видеть.

Кто-то испытывал к дому огромную неприязнь и разрушил большую часть его величия. Наверняка этому есть вполне логичное объяснение, не противоречащее здравому смыслу.

Хотя нет, вряд ли. Каждый хочет прикоснуться к искусству, и лишь немногие хотят его уничтожить.

Предположительно особняк был заброшен в конце шестидесятых (семидесятых?), тогда и началась его нынешняя история, когда он стал Ведьминым домом.

С высоты птичьего полета озеро Хорслейк напоминало голову лошади.

Я вбил в поисковик «Говард Холт». Ни фотографий, ни упоминаний, ничего. Конечно, я нашел и фотографии, и упоминания, но это были другие говарды холты: тип с козлиной бородкой, мужчина с рыжим кокер-спаниелем на поводке, мальчишка в футболке Judas Priest.

А на что я рассчитывал? Что он торчит в Facebook, Twitter, что у него есть аккаунт в Instagram или страничка в LiveJournal?

Но ведь корни у него должны быть. Место, где он родился и вырос. Мать, собиравшая сэндвич ему в школу. Библиотека, в которой он торчал. Как он стал тем, кем стал?

Я просмотрел все совпадения в Facebook. Попробовал несколько вариантов написания имени и фамилии. Может, Хоулт? Ховард? Ховарт? Как его называл отец? Хоуи? Харви? Кстати, имя «Говард» произошло от среднескандинавского «Хавард», части которого означают «высокий» и «хранитель», «страж».

Я стукнул кулаком по тачпаду и набрал «Питер Бакли». Все еще не найден. Я знал, что Говард не тронул его; он был кем угодно, но не детоубийцей. Почему-то пришло в голову, что не каждый ребенок хочет, чтобы его нашли.

Так, «Майкл Хенли». Пропал без вести. Снегопады затрудняли поиски.

И, наконец, «Эдмунд Кромак». Тоже числился пропавшим без вести. Его машину обнаружили в Ньюберри, Мичиган. Фотография улыбающегося Кромака на берегу озера со спиннингом в руках. У него остался двенадцатилетний сын. Будет ли мальчишка скучать по отцу? Он не сможет прийти к нему на могилу – о ней знали лишь Говард и дикие звери.

А потом я совершил ошибку: продолжил просматривать заголовки местных новостей и наткнулся на новость месячной давности о пропаже ребенка в Пайн-Стамп-Джанкшен. Я захлопнул крышку ноутбука и вскочил с дивана как ошпаренный, но было уже поздно: фотография голубоглазой девочки со светлыми волосами, в футболке с логотипом жвачки Bazooka, была везде, куда бы я ни посмотрел.

Я подумал о Вайолет. Это невыносимо больно, если ты дядя. А если отец? Какая эта боль? Прожигающая дыры в душе? Или сжигающая ее дотла?

Будь это дочь Утвиллера, я бы…

Что, Дэнни? Ты бы – что?

Я зажмурился. Слезы обожгли глаза.

Я бы вспорол Кромака от паха до горла и умылся его кровью.

Да, я бы снова убил Кромака, если бы это вернуло ребенка. Делал бы это каждый день, трижды в день, до конца своей жизни, гарантируй это ребенку безопасность. Но смерть – всего лишь смерть: она может сохранить жизнь, но к жизни не вернет.

Больше я ничего не «гуглил».

Бывали ночи, когда я отрубался, стоило моей голове коснуться подушки. А бывали и такие, когда я лежал без сна, потея, чувствуя, как колотится сердце.

Больше всего на свете мне хотелось спуститься вниз и поискать по шкафчикам на кухне. Где-то там должно прятаться то, что поможет мне отвлечься, взглянуть на все в перспективе. Стать лучше, сильнее. НАГРУЗИТЬСЯ. То, в чем я так нуждался. Всего один глоток.

Тогда я вставал, шел в ванную и, не включая свет, пил воду из-под крана, пока у меня не начинал болеть живот. Затем таращился на свое отражение в зеркале. Ну кто еще, пустив свою жизнь под откос, одаривает публику такой обаятельной улыбкой? Только Дэниел Митчелл.

Любой алкаш знает, как важно застолбить за собой право выпивать по вечерам после работы, а иногда – по утрам и в обед. Даже если для этого требуется помочиться на каждый забор в округе. Уничтожить все вокруг себя, облить уайт-спиритом и поджечь. Я пил не потому, что был художником, а оттого, что был слаб. Так делал мой отец. Так было проще.

Лежи спокойно, Дэнни, это не больно.

Но это было больно. Еще как, черт подери.

В одну из таких ночей я натянул спортивные брюки, толстовку, кроссовки на босу ногу, захватил документы, конверт и отправился на пробежку по Холлоу-драйв.

Я был трезв, испуган и совершенно не понимал, как жить дальше. Мне дико на хватало Вивиан. Но я опасался, что она не захочет говорить со мной по телефону, видеть меня. В конце концов, прошло четыре месяца. Кроме того, может, она уже кого-то нашла – еще одного урода, которому нравится бить женщин.

Кто теперь подтыкает твоей женушке одеяло?

Я опустил голову и побежал быстрее, пока ветер не загудел в ушах.

На Холлоу-драйв одиннадцать домов, но деревья растут так плотно, что можно забыть о существовании соседей. Дом Утвиллеров стоял в тупике – там, где кольцевая развязка. О том, что в чаще кто-то живет, свидетельствовал почтовый ящик возле подъездной дорожки, петлявшей среди осин. В октябре осины вспыхивали золотом, и асфальт утопал в желтых листьях. Долгие летние вечера мы с Вивиан проводили у Утвиллеров, наблюдая за тем, как детвора резвится в бассейне, а Вилли переворачивает на гриле вегетарианские бургеры и полоски цуккини.

Я взбежал на крыльцо и постучался в дверь. Вилли открыл пять минут спустя. Он был в розовом халате, наброшенном на пижамные штаны и футболку с пирамидальной призмой, преломляющей световой луч. На миг я пожалел, что разбудил его. Должно быть, он по ошибке нацепил халат жены и до сих пор не понял, что произошло.

– Митчелл, – прошипел Утвиллер, – ты знаешь, который час?

– Четыре часа утра. Я думал о тебе всю ночь.

– Не может быть!

– Нам надо поговорить.

– Не хочу оскорблять твои чувства, но не может ли это подождать до утра?

– Утром я пойму, что совершил ошибку. В четыре утра совершать ошибки проще.

Я протиснулся мимо Уильяма в дом.

– Только не шуми, – проворчал Утвиллер, запахивая халат, – дети спят.

Тут он опустил взгляд и негромко выругался.

Вилли сидел на краю кресла и таращился на бумаги, разложенные перед ним на журнальном столике. Это кресло подарил ему я на прошлое Рождество. Оно было из страусиной кожи и кожи буйвола, но, клянусь, напоминало маску Томаса Хьюитта из «Техасской резни бензопилой» 1974 года. Я был уверен, что Уильям засунет кресло в гараж, но он поставил его в гостиной на самом видном месте. Мне до сих пор было неловко, в какой восторг его приводил этот кожаный выродок.

– Твою мать, очки остались в спальне… – Утвиллер поднял голову и посмотрел на меня. – На кой черт мне сдались твои картины?

– С прошедшим Рождеством! Правда, здорово? Постарайся не фонтанировать восторгом.

Лицо Уильяма выражало недоумение и озадаченность, как тогда, на парковке, когда тот хрен разбил ему нос. Тени, наполнявшие гостиную, делали его замешательство глубже, острее.

– О, так ты потерял рассу-у-удок.

– «Ирисы» написаны человеком, потерявшим рассудок. Ну и что? Боль проходит, а красота остается. Кстати, это сказал Ренуар.

Уильям вскочил с кресла, взлохмаченный, в розовом халате.

– Да пошел ты со своим Ренуаром! И ван Гога забери туда же! Они не мои друзья. Ты мой друг, Дэниел гребаный Митчелл! Неужели ты до сих пор этого не понял?

Я улыбался, отчетливо представив его за рабочим столом в кабинете на двадцать девятом этаже в One Cleveland Center.

– Не шуми, детей разбудишь. Полегчало?

Вилли потер лоб.

– Немного.

– Однажды тебе перейдет коллекция картин твоего прадеда. Считай, это мой вклад.

Который потянет на десятки миллионов, если я пропаду без вести. Ничто так не способствует росту продаж картин, как исчезновение или смерть художника.

Я пододвинул к Утвиллеру конверт, а где-то на задворках сознания, точно спичка, вспыхнула мысль, что я передаю ему эстафету в соревновании жестокости. Два месяца назад я тоже взял конверт с журнального столика. Вилли оказался на моем месте с тем лишь исключением, что он – хороший человек. Нет, не исключением, а главным отличием. Уильям – хороший человек, я – нет. По его душу не придет дьявол, чтобы вырезать ее, бросить в раковину и выжечь газовой горелкой. Ты можешь ненавидеть игру, но не игроков.

Утвиллер даже не глянул на конверт.

– Ты решился на это не только из-за Гилберта.

– Уильям…

– Он угрожал Вивиан, я прав? Кто он? Что между вами произошло?

Между кем? Мной и Виви? Или – мной и Говардом? Может, между нами тремя?

– Я не могу тебе рассказать.

– Обратись в полицию.

– Не могу.

– Значит, ты не передумал?

Он ждал моего ответа. Справедливости ради вопрос не был риторическим.

– Нет.

– Могу я сказать или сделать что-нибудь, чтобы ты передумал?

– Нет.

– Ты уверен?

– Нет, – негромко повторил я после паузы. – Прочитай письмо, если я не вернусь до третьего февраля. Я могу на тебя положиться?

Вилли рухнул обратно в кресло.

– Ты знаешь ответ. Всегда.

Я вернулся домой в половине шестого утра, поднялся прямиком в спальню и, не раздеваясь, забрался под одеяло. Проснулся в полдень и до конца дня завершал приготовления.

На часах было начало восьмого вечера, а я по-прежнему не опрокинул ни одного стакана: ни сегодня, ни вчера, вот уже месяц как. Я приготовил утиную грудку в винном соусе со спаржей и ужинал за обеденным столом, в сумрачной тишине. Получилось грубовато, но вкусно. Говард научил меня ценить процесс приготовления пищи. Оставшееся вино я сунул в холодильник, равнодушный к его присутствию. Само по себе это произвело на меня впечатление странное, почти пьянящее.

Ранним утром, двадцать первого января, я покинул Шардон. К моей воображаемой документалке «Как я надрался в баре, сел за руль, сбил парня, оказавшегося наемным убийцей, уехал с места аварии – и что из этого вышло. История Дэнни» следует добавить еще одну надпись.

Готовы?

Кадр моего застывшего лица – и надпись: «Дэнни надеется убить Говарда и наладить отношения с женой».

Сделав почти двести восемьдесят миль, я остановился перекусить в придорожном кафе.

Я как раз ковырялся в омлете, когда ко мне подошел этот тип. Шесть с половиной футов, возможно, выше, мощное телосложение, гладковыбритый, примерно моего возраста. Синий пуховой жилет, лонгслив, поверх которого надета футболка, брюки с накладными карманами. У него было что-то с лицом. Я непроизвольно отвел взгляд, однако заставил себя снова посмотреть. Здоровяк заметил, как мой взгляд метнулся в сторону, но, кажется, его это не задело. Невежливо таращиться на шрамы, но отводить взгляд еще хуже. Впрочем, вежливость в списке моих приоритетов шла не во втором десятке, и даже не в третьем.

На футболке здоровяка было написано: «Отгребись, иначе я убью тебя».

– Привет! – сказал он. – А я узнал тебя. Ты тот художник, Дэнни Митчелл.

Я сухо улыбнулся и отложил вилку. От него тянуло сигаретным дымом, в который было завернуто что-то приторное, знакомое.

– Между прочим, вы можете называть меня Дэниел. Моя мать – единственный человек, который может звать меня Дэнни. Вы что-нибудь хотели?

– Как насчет автографа? Репродукция твоего рисунка висит в моей гостиной.

Я ощутил, как на моем лице проступает гримаса отвращения, и сжал зубы. Здоровяк протянул мне ручку и бумажку, выдранную из блокнота на пружине. Пока я расписывался, он сверлил меня взглядом черных непроницаемых глаз.

– Сколько ни тряси, одна капелька все равно попадет на трусы.

Я медленно поднял на него взгляд, уверенный, что, черт возьми, ослышался.

– Прошу прощения?

Он кивнул на мои брюки. Рядом с ширинкой было пятно. Сушилка в уборной едва фурычила, бумажные полотенца закончились, так что я вернулся за столик с мокрыми руками.

– Сколько не тряси, одна капелька все равно попадет на трусы, – повторил здоровяк, будто я не расслышал с первого раза.

Вот ублюдок. Я не считал необходимым оправдываться перед этим типом и все же сказал:

– Это вода.

Он усмехнулся, усмешка говорила: «А как же, вода, ты, долбаный алкаш. Всем известно, что алкаши мочатся прямо в штаны».

Я расписался, и здоровяк отвалил, окончательно испортив мне аппетит.

В пять вечера я заехал на стоянку к единственному на территории Парадайса продуктовому магазину. В голове, словно электрическое шипение, раздавался голос Холта: «Возможно, детская кофта тоже была бы найдена. В любом случае никто б не удивился, зная, кем был твой отец».

И нож Кромака.

Нож, которым я убил его.

У Говарда было все: мои тайны, отпечатки, картины. Я не мог позволить ему уехать. С ним все это может исчезнуть – не из Ведьминого дома, а с лица земли. И кое-что еще. Дело в том, что часть меня хотела принять его приглашение. Повернуть назад, вернуться первого февраля.

Я причинил ему боль, а теперь собирался убить его. Или умереть самому. Я почувствовал, как ужас сдавливает грудь, и тут же ощутил презрение к себе за слабость.

А как же твоя семья, Вивиан? О них ты подумал? Что он сделает с ними, если твой план провалится?

Я пинком отправил голос обратно в темноту и захлопнул дверь, отсекая крики.

С Говардом все может исчезнуть. Должно исчезнуть.

Я вылез из внедорожника, застегнул куртку и нахлобучил шапку. Снег мельтешил в свете фонарей. Было около семнадцати градусов – достаточно, чтобы мечтать о теплой кроватке, согретой женским телом. На той стороне парковки находилось кафе с чучелом гольца-кристивомера, закрывшееся еще в четыре. Я прошел мимо бара, в котором надрался в декабре, на несколько мгновений окунувшись в алый неон вывески, словно в купель; даже обернулся – убедиться, что не оставляю на снегу кровавый след.

Магазин туристического снаряжения, со звездно-полосатым и креслом-качалкой, был погружен в темноту; вывески «ЖИВАЯ НАЖИВКА» и «ОТКРЫТО» сливались с тьмой, образованной вплотную подступающим лесом. Догадывался ли кто-то, что убийца семидесятичетырехлетнего старика в это самое мгновение беспрепятственно шагает вдоль озера Верхнее?

Дальше по улице был паб, перед которым выстроилось пять автомобилей и два снегохода Polaris. Паб работал до десяти. Официантка провела меня под балкой с прикрученной к ней подковой, мимо дровяной печи и сцены с колонками и микрофоном, к одному из последних свободных столиков. «Караоке по пятницам», – сообщала надпись, сделанная маркером на специальной доске. Что может быть хуже караоке? Только поэтический вечер открытого микрофона.

Над столиком нависала полудюжина оленьих голов, а чуть дальше, возле музыкального автомата, замерла на полушаге рысь, взрослая особь около четырех футов в длину. Ощущая легкую тревогу, я оценил меню. Ставка на какую лошадь принесет выигрыш? Что из меню окажется умеренно невкусным? В итоге заказал суп чили, бургер с беконом и двумя видами сыра и вишневую колу. Кола напоминала водопроводную воду, бургер был пережарен, зато суп оказался что надо: острота появлялась через пару секунд и постепенно усиливалась. Если есть слишком быстро, я бы описал остроту как всепоглощающую.

Паб я покинул получасом позже.

– Эй! Да, вы! Подождите!

Я застыл, не в силах сдвинуться с места, желудок налился свинцом. Какая-то часть мозга надрывалась: беги, кролик, беги…

Ко мне подбежал парень в расстегнутой парке.

– Вот! Вы обронили.

Он протягивал мне мою шапку.

Перейдя через дорогу, я помочился на вывеску «МУЗЕЙ КОРАБЛЕКРУШЕНИЙ ПРЯМО ПО КУРСУ», в котором за тринадцать баксов можно увидеть колокол Эдмунда Кромака, то есть Фицджеральда.

Купив в супермаркете кое-что из еды, я прихватил из машины дорожную сумку из коричневой кожи и свернул на шоссе 123. Помимо дорожной сумки, с собой у меня был рюкзак с минимальным набором вещей, пистолет и семифунтовое ружье в чехле.

Мимо проехал пикап, вспыхнули тормозные огни. Придерживая ремень ружья, я потрусил к машине. Перегнувшись через сиденье, водитель открыл дверцу и пристально посмотрел на меня – решал, какой я человек. Я спокойно встретил его взгляд. Обладателю шерстяной с начесом рубашки и усов в форме подковы, спускающихся до подбородка, было за шестьдесят; из нагрудного кармана рубашки выглядывали очки. Он не был похож на Майка Хенли, кроме, пожалуй, цвета волос и морщин, но в моих глазах они были чуть ли не близнецами.

– Запрыгивайте, – наконец бросил он. – При одном условии.

– Каком?

– Что вы любите рок.

В итоге мы немного потрясли головами в такт музыке. Потом водитель (я так и не узнал его имя) спросил, какого черта я забыл ночью на шоссе. Может, моя машина сломалась? Я сказал, что хочу узнать свой предел прочности. Яблоко или кролик? В общем, он принял меня за охотника. Я собирался убить человека с безопасного расстояния и закопать его в глубокой могиле. Разве это не то, что делает охотник? В точности то.

Водитель высадил меня, не доезжая пару миль до поворота на Хорслейк.

Поправив чехол с ружьем на плече, я зашагал по обочине.

Больше всего в ночевках в лесу я не любил ветер. Я не против снега, но ветер треплет палатку, задувает во все щели, ломает ветки и деревья. А деревья имеют тенденцию падать на палатки. На этот раз у меня не было с собой палатки, зато было место, где я мог укрыться.

Я шел, не включая фонаря, минуя деревянные столбы и высокие ели, шатающиеся под порывами ветра. Ближе к ночи в разрывах туч показались звезды, ударил мороз. Пальцы болели от холода. Я вспоминал один из наших разговоров…

Был черед Говарда колоть дрова. Ребенок во мне задерживал дыхание всякий раз, когда он заносил топор. Дрова раскалывались со звенящим треском. Сунув руки со следами краски в карманы куртки, я вжимал голову в плечи.

– Ты когда-нибудь узнавал свою работу в найденных полицией останках? – с усмешкой спросил я, полагая, что он улыбнется в ответ, скажет «нет, что ты, вообще-то я учитель младших классов».

Говард бросил обе части расколотого полена к остальным, поставил чурбак на пень и снова опустил топор.

– Дэниел, с таким же успехом ты можешь обнаружить оленьи кости и спросить, чья это работа.

– Понял, вас много. Ты поддерживаешь с кем-то связь?

Холт молча глянул в мою сторону.

Я собирал дрова в баул с вертикальной загрузкой.

– Что было в твоем рюкзаке, когда я сбил тебя?

– Голова и штифт.

Я выпрямился.

– Разве это не то, что делают плохие парни? Отрезают головы и суют их в сумки.

Говард со всего маха вогнал топор в пень, смахнул волосы с лица и посмотрел на меня. В свете галогеновой лампы его лицо сияло ярче снега.

– Я не зло, Дэниел. Антигерой, если пожелаешь. Я был рожден для этого, как хищник рожден для крови.

Пройдя около мили, я увидел, что дорогу пересекают следы от нескольких снегоходов. Впереди показался «Хорслейк Инн»; флюгер в форме лошади, вставшей на дыбы, вращался со скрипом – я не видел его, но слышал. На каменных ступенях гостиницы я остановился, снял перчатки и сунул правую руку в левый рукав, а левую – в правый, обхватывая запястья.

Я знал, что Говард где-то поблизости. Чувствовал это, словно между нами протянулась нить. Поддерживал ли он с кем-то связь? С тем, кто подхватит эстафету в соревновании жестокости, если Холт, к примеру, не позвонит в условленный день.

Может, никого и нет. Может, главным заводилой в игре жестокости теперь стал я.

Всегда был ты, Дэнни.

Согрев руки, я вытащил пистолет, включил фонарь и вошел в гостиницу. Регистрационная стойка, два дивана, два кресла, кирпичный камин, лестница, застеленная синим ковром.

Я не спеша двигался по коридору второго этажа, мимо закрытых дверей с латунными номерками, однако напротив чучела медведя остановился и изучил его холодным, оценивающим взглядом. Медведь стоял на задних лапах, разинув пасть, с когтями, готовыми содрать мое лицо с черепа. Совершенно чудовищное и непристойное изделие.

Повернувшись к чучелу спиной, я посветил на ряд дверей.

На первый этаж я вернулся уже без дорожной сумки. Чертово чучело действовало мне на нервы. Знания, что оно по-прежнему стоит в темноте и таращится в никуда, оказалось достаточно, чтобы всерьез рассмотреть идею ночевки в другом месте. Скажем, в закусочной, возле того милого инвалидного кресла, которое заскрипит и медленно подъедет ко мне, как только я начну проваливаться в сон. Интересно, куда подевался хозяин кресла? Встал, станцевал чечетку и убрался на своих двоих?

Забвение – вот что ждет все маленькие городки. А еще зов из темноты. Зов о помощи – так его назвал Холт. Не на каждый зов о помощи следует отзываться.

Я не верил в призраков, демонов, монстров. Но я верил в людей, теряющих человеческое обличье. Не в перевертышей, а в зверей, ходящих на задних лапах, с глазами холодными, как лед. Как у того верзилы, который брал у меня автограф. Почему я вспомнил о нем? Вероятно, из-за чучела медведя, вернее, из-за черного вулканического стекла его глаз, зияющих глубоко в глазницах. Когда придет время, из них вырвется пламя и уже не утихнет, пока не получит желаемого. У здоровяка были такие же глаза.

Перекусив вяленым мясом, я разложился в зоне отдыха, расшнуровал ботинки, забрался в спальник и провел большим пальцем по экрану мобильника. Сигнала не было. Идеальное место, если хочешь сбежать от мира. Или заставить кого-то исчезнуть.

Я выключил фонарик.

Фойе погрузилось во тьму.

Я множество раз снимал оружие с предохранителя, наводил на живое существо и тянул за спусковой крючок. Но направить ружье, заряженное, снятое с предохранителя, в человека… Сама мысль была мне неприятна, как может быть неприятна сырая одежда на голом теле. Впрочем, когда дойдет до дела, моя рука не дрогнет. В этом я уже убедился.

Постепенно из темноты выступили очертания лестницы, регистрационной стойки и люстры. Я призвал старую фантазию: номер с видом на Центральный парк, белые хрустящие простыни, розы в вазе на прикроватном столике… И не заметил, как оступился в сон.

Где-то там – в темноте такой яркой, что она стала почти светом, – продолжал поскрипывать флюгер.

Меня что-то разбудило. Захватив пистолет, я вышел из гостиницы. Небо снова затянуло. Снег сыпал в луче фонаря, точно искры от бесшумной сварки. Пока я спал, намело еще дюйм. Перед гостиницей стоял лис и внимательно смотрел на меня. Самцы менее пугливы и чаще выходят к людям. Я бросил ему несколько полосок мяса. Лис сгустком огня метнулся к мясу, поддел его зубами и стремительно юркнул в укрытие деревьев.

Некоторое время я продолжал смотреть ему вслед. Затем вернулся в «Хорслейк Инн». Забираясь в спальный мешок, представлял, как лис забирается в свою нору и устраивается поудобнее, чтобы остаток ночи провести в безопасной темноте.

Я проснулся от тусклого света, наполнявшего пыльное фойе. Сегодня все закончится. С этой мыслью я шнуровал ледяные ботинки. Меня немного мутило, но я заставил себя доесть вяленое мясо.

Вековые ели высились в предрассветном молчании, под их раскидистыми ветвями у корней до сих пор лежала ночь. Я свернул в лес, на нетронутую целину, где вскоре наткнулся на отпечатки лисьих лап, глубоко проваливавшихся в сугробы. То, что здесь пробегала самка, я понял, изучив следы: шаг короче, лапа изящнее. Люди часто звонят в полицию, принимая лисьи крики за женские.

Холм напоминал вспененный вал. Солнце только взошло, осветив его восточный склон. В морозном воздухе искрились кристаллики льда. Я поднялся на вершину, снял ружье с плеча и, вспомнив, как стоял тут накануне встречи с Питером Бакли, приложил бинокль к глазам.

Солнце слепило.

Ярко блестела озерная гладь – снег, покрывавший лед.

Больше никаких следов я не заметил. Но их мог скрыть ночной снегопад. В конце концов, озеро не отдает своих…

Сердце пропустило удар.

Минуточку.

Опустив бинокль, я обвел взглядом округу. Тени торчали штырями. Снова поднес его к глазам. Опустил. Еще один неторопливый взгляд.

Ошибки быть не могло.

Из ельника на противоположном берегу вилась струйка дыма.

Я провел на холме около пяти часов, наблюдая за противоположным берегом. Там была хижина, в которой кто-то топил дровяную печь.

Ни разу не бросив взор в сторону особняка, я спустился до середины холма. Остановился возле расщелины в камнях, посмотрел на оставленные мной следы и забрался в сумрак. Стараясь не задеть головой низкий неровный потолок, я включил фонарь. И очень вовремя, доложу вам. Иначе полетел бы вверх тормашками с восьмифутового нагромождения камней.

Не знаю, как я преодолел спуск с фонарем в одной руке и рюкзаком – за спиной. Вглубь уводил узкий ход. На одно безумное мгновение я увидел впереди что-то огромное и чешуйчатое, с жуткими розовыми глазами – и вышел к тупику. На уровне пола был лаз, в который взрослому человеку не протиснуться. Сбросив рюкзак и чехол с ружьем, я лег на живот и посветил в лаз. Ничего. Камень и земля.

Как обмануть невероятно умное животное? Согласно статистике, почти всех оленей убивают с расстояния в сто ярдов, реже – с двухсот. Триста – редко. Так как обмануть невероятно умное животное? Все просто: подобраться, занять удобную для смертельного выстрела позицию.

У меня было время обдумать варианты развития событий. Я закапываю Говарда. Сбрасываю его в озеро, предварительно чем-то утяжелив. Оставляю волкам, как того оленя.

Холт замечает меня, но мне удается его ранить. Он ползет по снегу, оставляя за собой красные полосы, а я медленно иду за ним, возможно, сперва перебиваю ему ноги… Нет. Достаточно одного выстрела. И не в затылок. Он должен смотреть мне в глаза, когда его лицо исчезнет.

Или Холт находит меня раньше.

В голове застряла картинка, от которой я не мог избавиться: я спускаюсь в подвал бесконечно долго, ступень за ступенью, в кромешном мраке. А также образы скобы под потолком, почерневшего каркаса кровати с ромбической сеткой… Что это было? Уайт-спирит и спички? Как он его поджарил? Кем был тот человек? Сколько пыток в его арсенале? Подвесить, растянуть, усадить…

Как и животные, на которых мы охотимся, мы тоже ждем своего разрешения умереть.

Вечером я перейду озеро по льду, подберусь к хижине и убью Говарда. Потом пойдет снег – и будет идти, пока не отрежет это место от остального мира, до весны.

Я открыл глаза – в кромешную тьму. Минуту лежал, пытаясь понять, где фонарик, нож и в какой стороне «молния». Кажется, к палатке приблизилось какое-то животное, потому что я чувствовал внимательный взгляд из темноты. В лесу полно всякой живности, которая замечает тебя раньше, чем ты ее.

Затем я сообразил, что ни того ни другого здесь нет, и сел в спальнике, продрогший до костей. В пещере было около тридцати восьми градусов – значительно теплее, чем снаружи. Сверился со спортивными часами и негромко выругался. 18:12. Я был уверен, что ставил будильник на 16:00. Вместо трех часов я проспал пять с половиной, и головная боль превратилась в грохот отбойного молотка.

– Вставай, твою мать. Не торчать же здесь до ночи.

Включив фонарь, я потянулся за бутылкой воды.

За спиной что-то прошуршало.

Я вскочил, резко оборачиваясь. Передо мной был тупик с лазом у самого пола. Что-то пробралось мимо меня, пока я спал? Может, птица? Или это эхо?

Замкнутое пространство начинало действовать мне на нервы. Я скатал спальник, застегнул рюкзак, сунул пистолет в карман, подхватил ружье и начал проталкиваться к расселине.

Шорох повторился.

Я выключил фонарь. Тяжесть страха в груди и темнота приковали меня к месту. Я начал считать про себя и досчитал до пятидесяти семи. Это были самые долгие пятьдесят семь секунд в моей жизни.

В итоге решил, что пришел подходящий момент спросить:

– Кто здесь?

Крик эхом укатился в темноту.

А потом появился запах, сверлящий и стерильный, будто ватка со спиртом, которую затолкали тебе в глотку. Мысленно я представил охотничий нож, с рукоятью из мореного дуба, вонзающийся мне в живот.

Я включил фонарь.

Говард был в рабочей курке, волосы завязаны в хвост. От солнечного сплетения до паха разлился невыносимый холод.

– Наконец-то ты проснулся. Что в чехле?

– Говард…

– Что в чехле? Я должен услышать это от тебя.

– Ружье.

Он закрыл глаза, свободно держа «Глок-17» в опущенной вдоль тела руке.

– Дай угадаю. Ты поставил все на кон из-за старика.

Я забыл о пистолете в кармане куртки. Забыл обо всем – ошеломленный, как при первой нашей встрече на шоссе в свете фар.

– Говард, послушай…

Он открыл глаза и посмотрел на меня:

– Или нет. Точно, нет. Ты вернулся ради себя. Дэниел, как и два месяца назад, ты вернулся ради себя.

Мой взгляд поскользнулся на его обледенелых, побелевших от гнева глазах, словно птица на льду.

– Разумеется, теперь ты полон раскаяния и хочешь все исправить при помощи ружья. На этом строился твой план? Залезть в печь и выбраться живым через пару часов? Или не в печь. В холодную воду. Под лед.

– Это не то, что ты…

– Дэниел, в тот момент, когда я увидел, как ты перерезаешь горло Кромаку, я понял, что твой потенциал насилия столь же огромен, как и потенциал художника. Понял, что, что бы ни ждало нас впереди, ты будешь поступать в точности как я. Думать, как я. И я думаю, – Холт шагнул ко мне, его глаза сверкали, как две блесны, и мое внимание было поделено между ними и пистолетом в его руке, – что ты хочешь убить меня. Вещи можешь оставить здесь. Они тебе больше не понадобятся.

Говард отдавал себе отчет, что его голос стал глухим от злости, но ему было плевать. Пробрался ли он в дом Митчелла после того, как встал на ноги? Да. Выпотрошил ли его в его собственной кровати? Нет. Он злился на Митчелла – не за то, что тот предал его, а потому что оправдал его ожидания. Впервые в жизни Говард хотел ошибиться. Но люди предсказуемы, особенно с таким прошлым. Покажи им выход, и сначала они попытаются забить тебе его в глотку, а затем вырвать ее. Слишком слабы, чтобы жить, приняв свою природу. Даже умереть не могут, перекладывают это на других, утаскивают за собой близких.

Смерть есть смерть, пока она не становится личной. На кладбище вся смерть – дело личное, потому на надгробиях и пишут что-то вроде «любимому отцу» или «дорогой матери». С такой смертью рука об руку идут чувства – сильные, опасные.

Но так даже лучше. Просто превосходно.

Ступени вели в темноту. Как только я спущусь, сбежать будет невозможно. Говард предупредил, что прострелит мне колено, если я рискну выкинуть какой-нибудь фокус.

Так что я спустился вниз.

В какой-то момент он велел мне остановиться.

– Всегда было любопытно… – Я облизал пересохшие губы. – Как ты здесь ориентируешься? Тут же миллион ходов.

– Может, я лис, а это моя лисья нора. Только после тебя.

Я открыл дверь. Говард направил в комнату луч света. Мое внимание приковал предмет, стоящий в центре земляного пола, окруженный каменными стенами, словно жертвенным кругом. На один безумный миг я увидел козленка, привязанного к штырю за крепкую веревку – как с четырьмя копытцами, так и двуногого, без рожек и короткой курчавой шерсти.

Я прикусил губу до крови.

– Дэниел, стул появился в подвале вместе со студией. Я полагал, что приму окончательное решение – в пользу одного или второго – в момент нашей встречи. Ты мог прийти в себя не под капельницей, а на этом стуле. Но твои глаза умоляли о помощи. Когда смотришь в глаза, никакая маска тебя не обманет.

– Как ты нашел меня? Отправился по следу?

– Не совсем. Солнечный блик может привлечь внимание на большом расстоянии.

– Что за озером?

Говард ответил с усмешкой:

– Какая теперь разница?

– Ты убьешь меня?

– В итоге да, – сказал он, – к этому все идет.

Я начал оборачиваться, чтобы посмотреть ему в глаза, когда пистолет рявкнул над моим правым ухом. Говард наклонился к моему левому уху, и все равно я едва слышал его за пронзительным звоном:

– В следующий раз я возьму немного левее.

– Ты не хочешь этого.

– В действительности хочу. Раздевайся.

И я разделся. Изо рта шел пар, а от земли – могильный холод.

– На стул. Руки за спину. Извини, на стуле есть занозы.

Я дал ему себя привязать. На стуле в самом деле были занозы, я ощущал их спиной и задницей. Дернулся, когда острая щепка ткнулась в заднюю поверхность ноги. И медленно опустил стекленеющий взгляд – на ствол, вдавившийся в мое колено.

Все было взаправду, боль тоже была настоящей.

– Как ты себя чувствуешь? – поинтересовался Говард.

Я сжал кулаки, веревка впилась в запястья.

– Благодаря тебе мне тепло и уютно, как на коленках у твоей мамочки.

– Дэниел, почти любая пытка начинается с подготовки. Чем тщательнее подготовка, тем меньше вероятность, что ты отрубишься преждевременно. Твое тело должно свыкнуться с новой враждебной средой, понять, что в ней нет ничего возвышенного.

Пытка? Он сказал пытка? Он будет меня пытать? Дешевый прием. Дешевый…

Говард остановился у меня за спиной.

– Прежде чем я начну, ты должен знать, что тобой я не ограничусь. Как насчет небольшой компании? Тесного семейного круга.

Я открыл рот, когда между мной и воздухом возник пакет. Склонившись над моим плечом, Холт пристально смотрел на меня сквозь упавшие ему на глаза волосы. Что он хотел разглядеть во мне? Что искал? Быть может, мы всегда видели друг в друге то, чего боялись. Или же то, чего каждому из нас не хватало в себе. Хотя это могло быть одно и то же и мы просто смотрелись в зеркало.

Когда мир начинал меркнуть и продолжала тлеть лишь вольфрамовая нить ужаса, Говард убирал пакет и задавал мне вопросы. По вопросу за раз. Я предпочел бы умереть, чем говорить с этим психом о ней, поэтому вскоре к пакету присоединился шокер.

Даже короткого, меньше секунды, разряда достаточно, чтобы оценить силу шокера. Когда Говард подносил шокер, я инстинктивно пытался отодвинуться, но он все равно прижимал его к моей руке или ноге, и меня пронзала боль.

Нет такой части тела, которая не была бы невосприимчива к электричеству. Однако среди очагов боли были горящие скважины, из которых с грохотом рвалось пламя; я узнал об этом случайно, когда Холт применил шокер к верхней части моей груди и оставил его на три секунды.

Три секунды. Как странно. Я подумал об электрическом стуле, за который выложил кругленькую сумму на аукционе семь лет назад. С 1917 по 1956 год в Джорджии на нем поджарили сто тридцать человек. Кому взбредет в голову покупать инструмент убийства? Ножи, пистолеты, ружья. Первый набор дешевых синтетических кистей, дороже которых для тебя в восемь лет нет ничего. Первая пролитая кровь.

Чем больше крови ты теряешь, тем больше темноты в тебя проникает. Боль притягивает темноту. В сломанных людях всегда много темноты. Все начинается с боли и крови, ими же и заканчивается.

Дед, отец отца, пробрался в дом через заднюю дверь, переломал кисти, этюдник, расшвырял краски и карандаши, срывал со стен мои рисунки, схватил разделочный нож и принялся кромсать холст. Затем потащил все к камину, намереваясь сжечь. Полиция, заковывающая его в наручники. На этот раз я оставался совершенно спокоен, спрятался за маской. На тот момент я уже два года знал о существовании маски, изучил ее изнутри и снаружи; мне не нравилась маска, но она помогала отгородиться от боли. Годы шли, я надевал ее все чаще, пока она не стала частью меня. И я уже не мог отличить, где я, а где маска: когда пишу за закрытой дверью, когда напиваюсь, когда сжимаю кулак.

Я отчетливо увидел, как Холт опускает рубильник, я вдыхаю наэлектризованный воздух – и меня прошивает молния. Ослепительно-белая, с голубоватым оттенком, словно цинковые белила.

Больше всего меня пугало не то, что я причинял Вивиан боль, а то, как сильно хотел этого.

Я был так близок к тому, чтобы ничего этого не случилось, – и все испортил.

Мне казалось, что я пробыл в отключке часы, но Говард сказал, что прошло десять минут.

Когда он наконец ушел, выключив кемпинговый фонарь, я понял, что слышу писк: он то накатывал из тьмы, то отдалялся. Мне в голову пришла забавная мысль, и я почти захихикал. Если ты персонаж мультфильма и слышишь такой звук, то с минуты на минуту тебе на голову свалится наковальня. Теперь представьте более интересную ситуацию… Хотя куда уж интереснее? Я был не против наковальни.

Снег сопротивлялся, был рыхлым и неустойчивым. Взбивая сугробы протекторной подошвой кроссовок, Говард бежал по лесу. Он начал бегать по снегу год назад, когда приехал на Верхний полуостров, быстро укрепил мышцы и вернулся в прежнюю мышечную форму.

Как неутешительно, размышлял он, активно работая руками. Можно подумать, люди соглашаются на дружбу, чтобы не быть одни. Это не так: дело не в одиночестве, а в желании поделиться с другим человеком чем-то личным и очень важным именно для тебя.

Что ж, теперь Дэниел занял то место в его жизни, которое было отведено ему с самого начала – стул в пустой комнате. Впервые стул возник перед его мысленным взором, когда он лежал в овраге, и с тех пор преследовал его. Говард закрывал глаза и оказывался перед стулом, устойчивым, с высокой спинкой и довольно широкими подлокотниками, глядя на человека, который развернул его жизнь на пятачке.

И вот наконец.

То, чего он давно хотел, но с недавних пор почти готов был отказаться от навязчивых образов.

Дэниел все решил за него.

Итак, он отрубился на стуле, вымотанный криками и бессонной ночью. Говард оставил его в темноте и закрыл дверь.

Воистину, черт возьми, неутешительно. И все же до сих пор они могли разделить друг с другом кое-что очень личное и важное. Вероятно, более личное и важное, чем все, что было прежде. А что может быть важнее боли?

Говард усмехнулся в бафф, взбираясь на холм, мимо расселины в камнях. Он выяснил, что Митчелл зовет ее Виви, что они не виделись с двадцатого сентября, а также – многое другое. Какой ее любимый цвет? Блюдо? Что она предпочитает: чай или кофе? В какой-то момент Говард поймал себя на мысли, что происходящее напоминает не допрос, а подготовку к свиданию. Он собирался на свидание и хотел узнать о своей пассии больше. Свидание! Он не ходил на свидания – он встречал женщин и трахал их. Просто потребность, как потребность в отдыхе и пище. Как люди ведут себя на свидании? Они должны говорить о чем-то, верно? Во-первых, Говард предпочитал слушать. Во-вторых, еще ни одна женщина не вызвала у него желания поговорить с ней о чем-либо.

Но один вопрос так и остался без ответа: что она читала в библиотеке восемнадцатого октября? Такой простой вопрос. Может, «Братья Карамазовы» Достоевского? Или «Дикие пальмы» Фолкнера?

Из снега со следами ботинок двенадцатого и четырнадцатого размеров торчали ветки кустов. На вершине он остановился, стянул с лица флисовый бафф, вытащил из нейлонового бегового рюкзака мягкую флягу и сделал глоток. Потом достал мобильник Митчелла, выбрал номер из списка контактов и нажал «вызов».

После шестого гудка Говард услышал голос – тихий, немного испуганный.

– Алло?

– Вивиан. – Он обвел взглядом лес и замерзшее озеро, собираясь произнести самые необычные слова за всю свою жизнь. – Я скучал по тебе.

– Дэн, ты знаешь, который час?

– Нам надо поговорить.

Пауза.

– Ты пьян?

– Ты сказала, чтобы я позвонил, когда протрезвею. Поверь мне, Виви, никогда еще я не был трезвее. По правде говоря, я теперь другой человек.

– О чем ты хотел поговорить?

– Ты знаешь о чем.

Еще одна пауза, дольше предыдущей.

– Это не может подождать?

– Нет.

Высоко в небе летел самолет, оставляя на скрипучей январской синеве тающий инверсионный след.

– Говори.

– Не по телефону.

– Дэн, если ты думаешь, что я в эту же минуту сорвусь с места…

Конечно, он так не думал. Он совсем так не думал. Говард вслушивался в ее дыхание. Представил, как она лежит под одеялом, прижимая телефон к уху. Шепот теплого воздуха, циркулирующего в комнате, гул проезжающих по дороге автомобилей. Свет бьет в окна, будто мир за ними превратился в стеклянный шар, и в этом ослепительном потоке ее длинные каштановые волосы, разметавшиеся по подушке, вспыхивают.

Но для солнца еще слишком рано.

Впрочем, там, где она, солнце взойдет на полчаса раньше.

Говард вновь окинул широким взглядом лес, на десятки миль вокруг знакомый ему, уже различимый в гражданских сумерках. Тишина, холод, уединение. После чего достал из кармана серые тишейды с шорами и надел их, превратив робкое предложение света в привычную темноту.

– Помнишь нашу поездку к озеру Джефферсон?

После долгой паузы:

– Да.

– Помнишь, как хорошо нам было? Два дня назад я уехал из Шардона и остановился в одном уединенном месте. Здесь тоже есть озеро. Вивиан, это место значительно поправило мое положение дел и, несомненно, изменило мои взгляды на наш брак. Я понял свои ошибки, порожденные в равной степени моим невежеством и эгоистичностью.

– Дэн…

– Возьми спальник, остановись в «Хорслейк Инн», это гостиница на Главной улице. Я найду тебя. Никому не говори, куда направляешься. Это касается только нас с тобой. Вспомни о клятвах: и в горе, и в радости. Пообещай мне, что никому не скажешь.

Она пообещала – тем же тихим голосом, в котором почти что звучало страдание. Говард знал, что она никому ничего не скажет, но все равно подумал: «Скрестила ли ты пальцы, Вивиан?»

Убрав мобильник, он различил шорох – где-то осыпался снег. Он всегда хотел поселиться в глуши. Застрять перед компьютером, с боссом, сидящим в шести футах, контролирующим каждый твой шаг? Когда целый мир лежал сразу за его «офисом». Он мог работать, когда пожелает, и завершать работу, когда пожелает, без дюжины людей, стремящихся занять его место.

Говард спустился к замерзшему озеру с наветренной стороны холма и направился к противоположному берегу. Возле проруби, сделанной им пару часов назад, остановился (лед в этом месте был толщиной не менее пяти дюймов) и начал раздеваться. Очки, шапка, перчатки, ветровка, лонгслив, кроссовки с протекторной подошвой и шнуровкой для затягивания одним движением, гамаши от попадания снега, брюки софтшелл, термобелье.

На холоде шрамы побагровели.

Говард коснулся вертикального рубца на впалом животе, глянул на длинный рубец вдоль большой берцовой кости. Перевел взгляд на шрамы от резаных, колотых, рваных ран, покрывавших его тело. На старый ожог.

Ни одна из этих ран не напугала его так, как то, что он увидел в овраге, светя фонариком на ногу. Он не боялся смерти. Чего он боялся, так это оказаться совершенно беззащитным перед ее лицом – возникшим внезапно, откуда он ее не ждал. У смерти было бородатое лицо с глазами, налитыми кровью от количества выпитого, и всклокоченными волосами цвета созревшей, готовой к жатве ржи.

Говард пробил ногой успевшую намерзнуть тонкую корку льда. Физиотерапия уменьшает боль. Но физиотерапия – это новая боль. Боль лечится болью, не медикаментами. Боль нельзя обмануть, как оленя.

Он подумал – как думал всякий раз, погружаясь в ледяную воду, – о картине Каспара Давида Фридриха «Северный Ледовитый океан». Об острых, словно осколки кости, глыбах арктического льда; о том, что никогда не видел снимка, который действительно передавал, насколько они огромны.

Чувствуя давление приближающегося рассвета на плечах, Говард погрузился в воду. Льдинки бились о тело. Он делал глубокие вдохи носом и медленные выдохи ртом. Взглянул на деревья, перевел взгляд на небо – и с головой ушел под воду.

В первые мгновения тебе одновременно и холодно, и жарко, потом наступает покой.

Выбравшись из воды, Говард выпрямился в полный рост. Он был такой же частью всего, что его окружало, как лис – леса. Каркал ворон. Свечение разгорающегося на востоке дня показалось ему ослепительным. Что-то надвигалось. Он опасался грядущего, но, как и тогда, когда Митчелл сбил его, был не в силах что-либо предотвратить.

В любом случае сегодня у него еще куча дел. И то стоматологическое кресло. Он думал о нем с тех пор, как увидел год назад.

Сквозь раздвинутые шторы в небольшую квартирку на третьем этаже недалеко от Театра Аллена, где в 70-м The Doors дали два концерта, проникал бледный зимний рассвет. На часах 7:31, тем не менее соседи за стенкой уже шумно выясняли отношения. Вот бы они помогли Вивиан в этом, потому что она давно перестала что-либо понимать.

Говорят, чтобы полюбить человека, надо как следует в нем разобраться. Это не так. Не нужно ничего, чтобы полюбить человека. Зато, как следует разобравшись в человеке, его можно… разлюбить? Нет, начать бояться.

Вивиан хотела укрыться с головой и проспать до девяти. А потом? Надела бы беговые кроссовки с протектором и отправилась на пробежку. Нашла бы, чем заняться в субботу.

Оба кольца – помолвочное и обручальное – лежали на прикроватном столике: она сняла их еще двадцатого сентября и не смогла заставить себя снова их надеть. На крупном желтом бриллианте скопился слой пыли. Почему она до сих пор не подала на развод? Ведь если быть до конца откровенной, Вивиан сомневалась, что последние два года Дэн любил ее – вероятно, просто считал, что имеет на нее право.

Хотелось бы сказать, что ему пришлось постараться, чтобы добиться ее расположения, но это было не так. В тот самый миг, когда она встретилась взглядом с высоким бородачом с волосами цвета спелой ржи, завязанными в хвост, в замшевой байкерской куртке, с ключами от машины, взблескивающими в руке, словно блесны с маленькими острыми крючками, у нее задрожали колени, и она знала, что выйдет за этого человека замуж. Вот и весь секрет, как она стала его, и ничьей больше. В конце концов, Дэн всегда получал все, что хотел.

Почему она согласилась приехать? Из-за того, что он напомнил ей о поездке на озеро Джефферсон, о счастливейшем времени в ее – их совместной жизни? Они рыбачили, гуляли по лесу, много смеялись, холодными ночами согревались крепким виски, и он как будто все время чувствовал голод – не мог насытиться ею.

В апреле их браку могло исполниться пять лет.

Нет, дело не только в озере, а в голосе, который она не слышала четыре месяца, хотя казалось, гораздо дольше. Вероятно, не слышала никогда. В голосе, который назвал ее «Виви»… Он показался ей странным, разве нет? Был мягче, тише, менее опасным. И в нем было что-то странно утешительное и убедительное.

А еще этот Дэн говорил… по-другому. «Я понял свои ошибки, порожденные в равной степени моим невежеством и эгоистичностью». Тот Дэн, который вывалился на крыльцо, заливая все своей кровью, сказал бы иначе, и в его речи нашлось бы место слову «гребаный». «Виви, я был гребаным мудаком» – вот как бы он сказал.

«Я теперь другой человек». Насколько другой?

Так почему она согласилась приехать? Осталось ли что-нибудь от данных и полученных клятв? «Я полюбил тебя с той самой минуты, как увидел…» Если даже от кровоподтеков ничего не осталось.

Но кого-то же она любила, кому-то давала обет перед алтарем. Что ж, явно не тому, кто называл ее сукой и попытался запустить собачьей миской ей в голову. Шутка, над которой можно посмеяться до слез или сквозь слезы.

Надо было сказать ему «нет», но в горло словно затолкали стоматологический валик. «Да» оказалось сказать проще. Впрочем, это было весьма специфическое «да», относящееся к вполне конкретному вопросу. Приедет ли она? Да. Вернется ли к нему?

Вивиан посмотрела в окно, позволив свету наполнить глаза.

Вернется ли она к нему?

Первая буква «н», вторая «е»… Не знаю.

Разбив в сковороду два яйца, Вивиан бросила в чашку пакетик зеленого чая с жасмином и залила его горячей водой. На чашке был изображен силуэт человека с трекинговой палкой и рюкзаком за плечами на фоне гранитного монолита Эль-Капитан. Чашка была у нее с того времени, как они с отцом ездили в Йосемити. Сентябрь, 2005 год, в воздухе тянет запахом костров и камней… У камней тоже есть свой запах, который Вивиан безотчетно ассоциировала с древностью.

Глядя на пар, поднимающийся над чаем, пронизанный солнечным светом, она подумала о водопаде Хорстейл, что на восточном склоне Эль-Капитан. Отражая свечение закатного февральского солнца, в сумерках водопад превращался в пылающую оранжевую нить.

Давай, детка, зажги мой огонь. Наполни эту ночь огнем.

Две минуты – и нить меркнет, огонь гаснет.

Позавтракав, Вивиан приняла душ и встала перед зеркалом.

В ноябре она поставила брекеты – не лингвальные, не прозрачные, а старые добрые металлические, самые надежные и самые уродливые. Сначала на верхнюю, потом на нижнюю челюсть. В четверг ей подтянули дуги и все почистили; после подобных манипуляций зубы всегда ныли. Снимать, вернее, отламывать брекеты будут большими кусачками. Еще никогда она так не ждала, чтобы мужчина залез кусачками ей в рот.

Вивиан провела языком по замочкам и дуге на верхней челюсти. Уже сейчас зубы были почти идеально ровными. «Идеально» – что за дурацкое слово! А еще «детка», «куколка», «красотка».

Вот ее мама была настоящей красавицей. Обладательница копны темно-рыжих волос и пронзительных ореховых глаз, Кэтрин Хоули с детства знала, что хочет связать свою жизнь с лошадьми. Она подрабатывала моделью, чтобы накопить денег на занятия конным спортом, но в итоге рассталась с лошадьми на пять лет. Ей было двадцать два, когда она, бросив все, переехала в сельскую глубинку вместе с тридцатилетним Джоном Эбрайтом, ветеринаром в маленькой ветклинике в Эль Рино, штат Оклахома. А через девять месяцев родилась Вивиан. Джон Эбрайт влюбился в свою будущую жену, увидев ее на обложке модного журнала, и отправился за ней за полторы тысячи миль.

На полях лежало заготовленное сено в рулонах, над головой – безграничное небо, вокруг – зернохранилища. От асфальтовой дороги отходил проселок, превращавшийся в болото после каждого дождя, так что пройти по нему можно было только в резиновых сапогах. У них были лошади – Искра, Хамелеон, Лукреция. Запах сена, навоза и плодородной земли.

Через восемь лет мама уйдет в эту землю, отец продаст дом, лошадей, и они переберутся в Атенс, город на юго-востоке штата Огайо. Лошади были такой же частью Кэтрин Хоули, как и обручальное кольцо. Вот только кольцо Вивиан смогла оставить себе.

Временами становится легче. А временами кажется, что легче никогда не станет.

Она позвонила отцу. Пап, я не приеду на ужин… Наверное, простудилась… Только не волнуйся, ладно?

Это не была частичная правда или полуправда – нет, это была откровенная ложь. Отец до сих пор не знал, что она ушла от Дэна, и Вивиан не собиралась посвящать его в это. Особенно теперь, когда она – что? Совершает ошибку?

Вытащив рюкзак из стенного шкафа в спальне, Вивиан, немного подумав, сдвинула вешалки влево, протянула руку в темноту и извлекла компрессионный мешок, в котором хранила спальник – в форме кокона, с синтетическим двухслойным утеплителем и анатомическим капюшоном. Стоит однажды извлечь спальник из «родного» чехла, как запихнуть его обратно уже будет невозможно.

В рюкзак отправилась сменная одежда; фонарь и косметичку с зубной щеткой, пастой и полоскалкой она засунула в боковое отделение. Рюкзак был компактным, с узкими плечевыми лямками цвета графита, креплением для ледоруба и большим карманом спереди. Вивиан купила его еще в колледже и с тех пор брала во все походы. Например, на озеро Джефферсон.

Она надела брюки карго, футболку, сверху – флисовую толстовку с воротником-стойкой и короткой «молнией». Собрала волосы в высокий хвост и двумя невидимками подхватила непослушные пряди, тут же упавшие ей на глаза. Можно было бы сделать низкий пучок – не то балетный, не то свадебный, – но для этого волосы надо расчесать тщательнее, чем обычно. Кроме того, пучок распадется к концу дня под тяжестью ее волос, сменив «дорогую небрежность» на обыкновенную неряшливость, а хвост делается быстро, выглядит сносно и держится до победного.

Зашнуровав ботинки и накинув коричневую куртку, Вивиан остановилась на пороге. Возникло чувство, что она больше никогда сюда не вернется. Может, надо было лучше подготовиться? Как будто можно подготовиться к тому, что твоя жизнь изменится через считаные часы.

Однако чувство прошло, она закрыла дверь, закинула рюкзак на плечо и подхватила спальник. Что ж, кое-что она все же выяснила: от клятв еще что-то осталось – достаточно, чтобы проехать пятьсот миль.

Вивиан подумала о кольцах на прикроватном столике. Глубоко внутри она знала: это в прошлом. Хотя прошлое всегда будет частью настоящего и будущего.

– Сегодня она будет здесь, – сообщил Говард, бодрым шагом входя в комнату и включая кемпинговый фонарь в углу.

Я временно ослеп. Когда зрение вернулось, я увидел, что с собой он принес ведро – то самое, в которое я имел честь пару раз проблеваться. Пока не пришел Холт, я был уверен, что сижу за столиком в ресторане и жестом показываю официанту, что хочу еще один виски, культурно разбавленный крупными кусками льда.

– Говард, – прохрипел я, сжимая кулаки. Нейлоновые веревки на запястьях потемнели от крови, кисти распухли; такими руками я не расчертил бы даже поле для крестиков-ноликов. – Не ввязывай ее в наши с тобой дела.

– У меня с тобой больше нет никаких дел. Я просто хочу сделать тебе больно. – И Говард окатил меня из ведра – водой с кусками нерастаявшего снега. – Надеюсь, тебе удалось поспать. Потому что впереди у нас целый день.

После прелюдии в виде ледяного душа мы продолжили с того, на чем остановились накануне. Периодически я терял сознание, и он приводил меня в чувство ударами открытой ладони по затылку, повторяющимися с разницей в несколько секунд. Если и это не помогало, он возвращался с ведром.

Как-то Холт ногой отправил меня на землю вместе со стулом. Схватив меня за волосы, погружал мою голову в воду, позволял сделать несколько глотков воздуха, снова окунал. Я не мог решить, что хуже – пакет, шокер или вода. Наверное, все же вода, потому что совсем скоро моя башка превратилась в льдину, а легкие горели. Я хорошо изучил стенки и дно ведра. Как будто они нуждались в этом.

– Дэниел Джозеф Митчелл, – сказал Говард, когда я жадно глотал воздух сквозь залепившие лицо волосы, – есть у меня предчувствие, что из тебя выйдет толк.

Временами Холт куда-то уходил, но всегда возвращался. Я обращался ко всем, кто готов был меня слушать, просил их, чтобы с ним что-то случилось – несчастный случай, сердечный приступ, в Ведьмин дом нагрянет полиция. Но он всегда возвращался. Его бледное лицо было сосредоточенным, движения – осторожны и неторопливы, обращенные не на облегчение боли, а на ее причинение. Я вдруг подумал, что, должно быть, выгляжу так же, когда пишу.

Мимо пролетали всевозможные светящиеся указатели и дорожные знаки, когда из снежной пелены вынырнула одна из башен Макинака.

Вивиан въехала на мост в 16:59 на скорости двадцать миль в час – ограничение, введенное из-за ветра. До того как мост был возведен, между полуостровами курсировали автомобильные паромы. По радио звучал «Блюз придорожной гостиницы»[12]: «Смотри на дорогу, держи руки на руле. Да, мы едем в придорожную гостиницу. Мы прекрасно проведем время».

Снег проносился сквозь синее свечение фонарных столбов, выраставших высоко над головой подобно перевернутым ребрам некоего доисторического змееподобного существа. Еще выше – тросы оранжевого света, тянущиеся к башням. Справа – поверхность озера Гурон, едва различимая за круговертью, слева – озеро Мичиган.

Вцепившись в рулевое колесо, Вивиан напряженно смотрела на дорогу. Все четыре полосы движения были издевательски узкими, отсутствовал какой-либо разделительный барьер. А соседняя полоса и вовсе была из сетчатого, насквозь продуваемого металла; звук, который она издавала, когда едешь по ней, вызывал непередаваемые ощущения, преимущественно связанные с ужасом. Каково это, остановиться на ней и посмотреть вниз? Почувствовать запах холодного металла, льдин и чего-то еще – не то больницы, не то стоматологии.

У Вивиан расширились глаза – резко, как от боли. Особенно сильный порыв ветра чуть подвинул ее автомобиль к зеленому бортику, за которым зияла двухсотфутовая пропасть. Она сбросила скорость до десяти миль. Все пропало из виду – пролив, остров, полоска суши впереди, башня над головой – и закружилось в снежном вихре. На мгновение сквозь снег показался автомобиль, ехавший впереди. Новый порыв ветра – и видение пропало.

Можно ударить по тормозам, зажмуриться и ждать, пока ее не снимут отсюда. А можно восстановить сброшенную скорость и ехать дальше.

«Я проснулся и открыл баночку пива. Будущее неясно, а смерть всегда рядом».

Вивиан стала подпевать, все громче, и не заметила, как миновала мост.

Перед пунктом взыскания пошлины за проезд по Макинаку выстроилась небольшая очередь: четыре автомобиля, ближайший – автодом. Соседняя линия была для обладателей Мак-Пропуска.

Сборщик пошлины, молодой парень в форменной одежде с эмблемой моста и в очках в проволочной оправе, встречал ее широкой улыбкой из-за стекла. Доброжелательное безразличие. Вивиан протянула ему четыре доллара, он вручил ей квитанцию (для информации о Мак-Пропуске посетите сайт) и пожелал хорошей погоды, когда она в следующий раз будет пересекать Могучий Мак.

Проехав мимо вывески «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ВЕРХНИЙ ПОЛУОСТРОВ МИЧИГАНА», Вивиан заехала на ярко освещенную заправку, залила полный бак, купила бутылку воды, питьевой йогурт, сырные палочки и карту дорог (на случай, если электронная зависнет).

Снег, преследовавший ее на пути на север, догнавший в Индиан Ривер и сопровождавший через пролив, поредел, потом и вовсе прекратился. В разрывах туч, словно с картины Рейсдала, показались звезды. И проблеск заката, пронизанного темными нитями кровеносных сосудов. Вивиан опустила стекло, позволив последнему свету гаснущего дня коснуться кожи.

К северо-востоку уже взошла луна.

Съехав с внештатной автомагистрали 75, она покатила по шоссе 123. Метеорологическая служба сообщала о шестнадцати дюймах снега в Айронвуде и десяти в районе Мунизинга. До Такваменон Фолс – шестьдесят семь миль.

Через Траут Лейк. За низким сетчатым забором – кладбище. Промельк каменного креста. Мотель, закусочная, таверна. Рукописный баннер таверны сообщал: «ЗАВТРАК 8.00–11.30». Сразу за старыми железнодорожными путями, пересекавшими дорогу, шоссе делало поворот, уводя из городка.

Редкие встречные автомобили слепили дальним светом, ветровое стекло давало блики, приходилось зажмуривать один глаз и открывать его после разъезда. Шоссе 123 тянулось вдоль участка реки Такваменон, где та впадала в озеро Верхнее; выше по реке были водопады.

Когда Вивиан было шесть, она видела водопады: сорокафутовые матовые глыбы льда, грохот воды оттенка корневого пива. Дело в танинах, фенольных соединениях растительного происхождения: они попадали в Такваменон из кедровых болот, расположенных выше по течению, и окрашивали воду.

Мама была уроженкой Верхнего Мичигана, хотя юперского в ее выговоре совсем не осталось. А прапрадед Вивиан был финским иммигрантом, перебравшимся на Верхний полуостров в 1895 году. Многие юперы – потомки финских иммигрантов.

Вскоре среди деревьев вновь замелькали аккуратные одноэтажные домики, публичная библиотека, католическая церковь. Возле Общественного центра была табличка: «ВЫ ВЪЕЗЖАЕТЕ В ПАРАДАЙС. РАДЫ, ЧТО ВЫ ДОБРАЛИСЬ». Мимо с жужжащим ревом пронесся красный Polaris Khaos, его догонял салатовый Arctic Cat Crossfire. Около дюжины снегоходов Polaris и Arctic Cat стояли возле заправочной станции, под вывеской «АРЕНДА».

Прибрежная зона покрылась льдом, но центральная часть озера никогда не замерзала из-за штормов. Впереди был мыс Уайтфиш.

Вивиан пришлось сделать еще одну остановку, иначе ее мочевой пузырь лопнул бы. Под ногами раскатисто скрипел снег. Оставив дверцу открытой, она поспешно отошла от машины, расстегнула брюки карго, стянула их до колен и, чувствуя себя немного глупо, присела. Колючий воздух тут же прижался к бедрам. В салоне горел свет. Вивиан подняла взгляд. В разрывах туч виднелись звезды – их бритвенно-острое мерцание напоминало блеск колотого льда, острых гвоздей, серебристых игл.

Она подтянула брюки, и холод быстро растаял под прикосновением ткани, нагретой ее телом.

Тормоза были резкие. Сдав назад, Вивиан уставилась на дорогу, отходящую от шоссе.

А на что ты рассчитывала? Это не путешествие в Диснейленд.

Дорога ползла в коридоре огромных пушистых елей и покосившихся столбов линии электропередач с бессильно поникшими, а кое-где оборванными проводами. В отличие от шоссе расчищена она не была – гладкая, как стекло. Должно быть, прошедший с четверга снегопад завалил колеи, оставленные автомобилем Дэна.

В подлеске что-то мелькнуло. Почтовый ящик? Может, ворота?

По днищу автомобиля шуршал снег; еще несколько дюймов, и обратно ей не выехать. Тогда, вероятно, придется оставить «Хонду» и уехать вместе с Дэном. Эта мысль заставила сердце учащенно забиться. Так, стоя в очереди, предвкушаешь поездку на американских горках: живот сводит от радости и возбуждения, замешанных на страхе.

Нет, не американские горки, это не путешествие в Диснейленд, помнишь? А приемная стоматолога: ты сидишь и ждешь, когда тебя позовут в кабинет, где пахнет альдегидами, невыносимо холодными и пронзительными, точно февральский ветер, на кресло, под яркую лампу.

Шум двигателя был единственным звуком, разносящимся по округе. Колючие вершины елей терялись в темноте. Оглянувшись, Вивиан отчетливо увидела две колеи, проделанные протекторами ее машины на двух с половиной милях дороги, в красном свете задних габаритных огней. Продолжая сжимать руль, повернулась на сиденье и посмотрела на Главную улицу: дорога тянулась еще полмили и упиралась в круто возносящийся лес.

После Парадайса Хорслейк казался шокирующе неподвижным. Здесь было все – дома, церковь, даже парочка автомобилей. Все, кроме людей и света. Свет и люди составляли основу любого города.

Ни Дэна, ни его внедорожника.

Выбрав последний контакт из списка входящих вызовов, Вивиан прокрутила в голове сказанные им слова: «Это место значительно поправило мое положение дел». Вызов сорвался еще до первого гудка. Она глянула на экран аккурат в тот момент, когда пропала последняя черточка сигнала.

Оставив телефон в бардачке, на квитанции за проезд по Макинаку, Вивиан включила верхний свет и, чувствуя себя рыбкой в аквариуме, развернула на руле дорожную карту. В трех милях на северо-востоке было одноименное озеро. Дэн упоминал о нем. Впрочем, на Верхнем полуострове 4300 внутренних озер; где бы ты ни был, рядом всегда будет какое-нибудь озерцо.

И сплошной лес.

Здание, возле которого она припарковалась, оказалось гостиницей. «ХОРСЛЕЙК ИНН» – надпись полукругом на окне-витрине. Белые буквы, красная тень. На другой стороне улицы, в пятидесяти ярдах, была закусочная в той же цветовой гамме. Чем не «Отель Моррисона» и не «Хард-Рок-Кафе»?[13]

Да, мы едем в придорожную гостиницу. Мы прекрасно проведем время.

Вивиан вытащила ключ из замка зажигания, поставила «Хонду» на ручник и открыла дверцу.

Перед гостиницей были следы ботинок двенадцатого размера, уводящие в сторону леса.

Когда на луну наплывали облака, лес погружался в темноту. Затем свет прорывался снова – столь яркий, что у него были резко очерченные границы, будто вырезанные ножом.

Очень тихо.

Тишина пугала, но ее невозможно было прекратить слушать, как если бы, бесшумно пересекая сугробы, не оставляя следов, к городку приближалась сама Смерть. Смерть была основой естественного хода вещей, тишина – ее часовым механизмом, и стрелки кружили по кругу, по целине циферблата, как скользят тени при перемещении источника света.

Коснувшись еще не остывшего капота, в тишине, абсолютной до звона, Вивиан глянула на гостиницу – и зашагала по улице. Ей необходимо было размяться, отвлечься, не смотреть на дорогу, не держать руки на руле. Может, заглянуть в несколько домов? В конце концов, Хорслейк больше не принадлежал людям. А лесу. Или лисам? Собирались здесь лисы, как в норе?

После смерти матери Вивиан стала много времени проводить у бабушки и деда по отцу. Дед греб на середину озера, весла стучали в уключинах, потом одним движением забрасывал их вдоль бортов лодки. У него было полно наживки. Как ни странно, лучше всего зарекомендовали себя куриные потрошки – они не извивались в пальцах, когда она подносила их к тонкому крючку. Вот черви – другое дело. Насаживать червей нужно уметь, иначе рыба, перекусив, уплывет, а крючок останется пустым. Как-то раз она предложила привязывать червяков к крючку швейными нитками. Это вызвало у деда улыбку. Виви, червяки глупые, у них отсутствуют болевые рецепторы. Им не больно, когда их протыкают крючком.

А рыбе? Больно ли рыбе?

Леска время от времени вспыхивала в озерной воде, точно серебристая нить, тянущаяся в темноту.

Обратно они возвращались уже в сумерках, и белые брюшка и желтые глаза гоголей, летящих над озером на ночевку, были прекрасно различимы.

Слышишь? Дед убирал непослушные локоны Виви за уши. Их крылья хлопают с пронзительным свистом. Да, многие утки могут похвастаться свистящим хлопаньем, но только у гоголя звук столь звонкий. Даже с закрытыми глазами ты не пропустишь полет гоголя.

Гоголи высиживали яйца в дуплах старых осин на берегу озера. Стоило подняться ветру, и шум осиновых листьев заполнял лес. Осенью буквально за пару ночей осинник мог вспыхнуть золотом и багрянцем.

А еще возле озера рос огромный кедр. Кедр не казался Вивиан каким-то особенным, пока она не узнала, что он может жить восемьсот лет, а отдельные представители вида – два тысячелетия. Должно быть, кедр до сих пор высится там. Он переживет всех. И ее тоже.

Однажды Дэн вернулся с рыбалки с двумя красными снепперами. Виви, как насчет запечь мерзавцев на ужин? Снепперы бились за свою жизнь на каменном полу кухни, их жабры раздувались, рты открывались и закрывались, глаза смотрели в пустоту. Отличала ли рыба боль от других ощущений? Холодный камень – от озерной воды? Скользящее прикосновение других рыб – от ножа? Чувствовала ли, когда Вивиан сделала надрез по направлению к ее голове, не погружая нож глубоко, чтобы не повредить внутренности? У рыб ведь есть сердце? Что-то же она вычистила в мойку, но не смогла отрезать им головы и тронуть глаза.

Позже, когда они ужинали, Вивиан готова была поклясться, что снепперы смотрят на нее через стол. Дэниел спросил, почему она не отрезала им головы. Надо было отрезать им их гребаные головы и вырезать глаза. Я научу тебя, Умница Всезнайка. И он прошел к ящикам, взял нож – тот самый, каким она выпотрошила их, – подцепил рыбий глаз, вытер о салфетку, скомкал и, ухмыляясь, бросил в нее. Ты не хищник, если брезгуешь головой, глазами, кровью, дерьмом, кишками. Примитивное убийство ради еды.

На следующее утро Дэн оставил ей подарок возле кровати: две рыбьи головы на блюде, все три глаза выложены перед ними, как трофеи трофеев.

Первые два года были незабываемыми, хотя даже тогда он бывал жесток. Те снепперы – капля в море. Но затем все покатилось под гору. Два года назад, когда он ночью возвращался домой, с ним что-то произошло. Вивиан видела его остановившийся взгляд, чувствовала исходящий от него запах, точно от животного, за которым гонятся, смешанный с резким запахом алкоголя. Он ничего не рассказал ей, но это повлияло на него: из его полотен исчез последний свет, солнце зашло, наступила ночь, и он стал больше пить.

Принимая решение убить, человек проходит точку невозврата и с этим решением живет до конца. Она не смогла бы убить, даже чтобы спасти собственную жизнь. А жизнь того, кого любит?

Дэн принимал решение убить всякий раз, отправляясь на охоту.

В школе, в которой Вивиан работала, был живой уголок с террариумом. Многие думают, что змеи холодные и скользкие, словно дождевые черви. Это не так. В действительности змеи теплые (вернее, позаимствовавшие тепло от термоковрика) и сухие, с гладким рельефом на шкуре.

Уборка в террариуме и кормежка змей часто ложились на нее. В террариуме жили один молодой и один взрослый королевские питоны. Однако оба отдавали предпочтение одному и тому же – темноте, тесноте и уединению своей норы. А также мелким млекопитающим. Например, крысам и мышам. От крыс и мышей питоны были в восторге.

Молодые (до года) питоны едят чаще – один раз в неделю. Взрослых (старше года) можно кормить примерно раз в две недели. Еда может быть как замороженной, так и живой, но непременно цельной – с шерстью, костями, внутренними органами, из которых змея получает нужные витамины и таким образом лучше растет.

Ты не хищник, если брезгуешь.

После кормления змею нельзя беспокоить, нужно дать ей время все спокойно переварить.

Вивиан предпочитала заморозку, предварительно умерщвленную и рассортированную по пакетам. Дальше – дело за малым: достать из морозилки, опустить пакет с кормовым объектом в холодную воду, подхватить пинцетом и, имитируя подергивания, предложить змее.

Однако иной раз кормовой объект не был ни замороженным, ни оглушенным. В таких случаях Вивиан старалась лишний раз не смотреть, но это не всегда получалось. Чаще это совсем не получалось. И она не только смотрела, но и не отводила взгляда.

Примитивное убийство ради еды.

Иногда Дэн напоминал ей змею. Но люди заводят змей, кормят их, целуют, даже кладут с собой в постель. Делая это, они должны отдавать себе отчет, кто хищник, а кто – жертва.

Пандус белой дощатой церкви проломился и заканчивался сугробом. Темнота внутри церкви всколыхнула воспоминания о часовне, которую она обнаружила десять лет назад, блуждая по бесконечным больничным коридорам с гипсом на руке…

Возле очередной неприметной двери была табличка с рельефно-точечным рисунком шрифта Брайля. Помнится, ее потряс контраст безликих коридоров и темного дерева, подчеркнутого солнечным светом, льющимся сквозь витражи. В часовне не было ни единой живой души. Не пахло чистящими средствами и лекарствами. Ни разговоров, ни мыслей.

Медленно переставляя ноги, Вивиан прошла по ряду, стекла хрустят под ботинками, и опустилась на скамью. Лица святых церкви Хорслейка вспыхнули в луче фонаря. Она опустила фонарь, свет собрался в лужу на полу. До тех пор пока ты их не видишь, они не видят тебя.

В приемной стоматолога стояли два коричневых дивана на металлических ножках, в выдвинутых ящиках архивного шкафа – папки с файлами пациентов. Все обволакивал слой пыли.

В пыли теснились отпечатки подошв ботинок четырнадцатого размера, к двери вела широкая полоса, а в кабинете не хватало одного стоматологического кресла. От оставшегося кресла веяло холодом; Вивиан коснулась скользкого долговечного винила, который, впрочем, в мгновение ока раскалится и прилипнет к коже, стоит на него сесть. Взгляд ее темных глаз вновь скользнул по широкой полосе, проложенной через кабинет, приемную, дальше, в сторону леса, – и уперся в виниловое кресло. Кто бы это ни был, он смог в одиночку уволочь эту громоздкую штуку.

Перед гаражом с проломленной крышей, в котором стоял пикап, ржавчиной сожранный до дыр, тоже были следы. Рукавом куртки, натянутым на пальцы, Вивиан струсила с ботинок снег, открыла дверь и шагнула в дом.

Луч поочередно выхватывал дровяную печь, белые коньки, висящие на гвозде на пожелтевших шнурках, ящик с углем, ржавую банку лукового супа. Холодильник цвета яичной скорлупы был подсоединен к розетке, но молчал – электричества не было.

Вивиан пересекла короткий коридорчик, в конце которого была спальня. У окна стояла детская кроватка, одеяльце отброшено. На желтом, как перья щегла, покрывале двуспальной кровати лежала раскрытая книга – «Унесенные ветром» Маргарет Митчелл. Первое издание, 1936 год. Вивиан коснулась серого тканевого переплета. Где пыльник? Она была уверена, что книга рассыплется в ее руках тысячью страницами – тысячью и тридцатью семью, если быть точной. Но этого не произошло. Страницы отмечало рыжее пятно в нижнем правом углу. Вероятно, чей-то вариант подписи, как подпись Дэна.

Вивиан подставила страницы под свет фонаря. Книга была отложена на моменте, когда Скарлетт отправляется на звонкие удары топора и находит Эшли во фруктовом саду. Он обтесывает колья, чтобы восстановить изгородь, сожженную янки. Они говорят о трусости, немыслимой храбрости, ржании гибнущих лошадей. Скарлетт просит Эшли уехать вместе с ней. Он не может разбить сердце Мелани, однако в порыве целует Скарлетт.

Интересно, узнал ли предыдущий читатель, что произошло дальше? Или для него история навсегда остановилась на этом моменте?

Оставив книгу на прикроватной тумбе, Вивиан прошла через переднюю и очутилась в гостиной. Луч продвигался справа налево: телевизор, диван, два кресла, журнальный столик, зеленый ковер, полупустой книжный стеллаж. На журнальном столике – телевизионный гид, датированный июлем восемьдесят седьмого, а возле дивана – книги и виниловые пластинки. Среди настольных игр оказались «Монополия», «Флинстоуны», «Кролик Питер» и «Шедевр: Художественный аукцион». В эти игры играли задолго до ее рождения, но кто-то играл в них незадолго до ее прибытия в Хорслейк.

Несмотря на пыль и молчание электроприборов, все выглядело нетронутым, будто жильцы покинули дом пару минут назад. Да, пару минут и тридцать лет назад. Наверняка этому есть совершенно обыденное, даже скучное объяснение: налоги, электричество, погодные условия… Что должно произойти, чтобы ты начал жизнь с чистого листа?

Вивиан убрала ногу с «Подсолнухов» ван Гога и «Пашни» Констебля, подняла одну из карточек – «Буфетчицу» Эдуарда Мане. По ковру были разбросаны репродукции размером с поляроид. Кажется, он споткнулся об угол ковра и уронил коробку «Шедевра».

Стараясь больше не наступать на карточки, она приблизилась к окну, уже зная, что увидит: следы ботинок четырнадцатого размера. Он попал в дом через переднюю дверь, а слинял через окно. Вивиан попробовала поднять раму, та сдвинулась на десять дюймов, а дальше застряла.

Среди пластинок был двухцветный конверт «Эл Боулли и Рей Нобл: шестнадцать лучших композиций» 1969 года. Ей представилось, как биг-бэнд звучит в тишине Главной улицы, слабым эхом отражаясь от зданий.

Перед тем как уйти, Вивиан собрала репродукции, в том числе карточку с Бароном Дитрихом фон Оберлитцером, валявшуюся под диваном, и сложила все в коробку.

Итак, в Хорслейк побывали два человека, носивших ботинки двенадцатого и четырнадцатого размеров. Одному понадобилось старое стоматологическое кресло, другой заглядывал в гостиницу. Оба ушли в сторону озера. Можно пойти по следу – и найти одного из них. Не исключено, что не того, кого нужно.

Следы ботинок, но не колеи.

Где Дэн оставил машину? 20:29.

Где-то между посещениями церкви и стоматологического кабинета в горле начало першить. В голове гремела песня – все та же, о придорожной гостинице, – и мысли вязли в ней, словно ноги в резиновых сапогах – в размытом дождями проселке. «Остановись в «Хорслейк Инн». Я найду тебя». 20:30.

По крайней мере, вздремнуть не помешает.

В фойе гостиницы Вивиан стащила с плеч рюкзак, бросила на пыльный пол вместе с компрессионным мешком и включила фонарь.

– Милый, я дома.

Слева – регистрационная стойка, справа – зона отдыха (два кожаных бордовых дивана, два клетчатых тканевых кресла, журнальный столик и высокий камин из кирпича, на каминной полке – подсвечник из оленьих рогов), по центру – широкая лестница, застеленная синей ковровой дорожкой.

Немая пустота коридора второго этажа поглощала звук ее шагов. По обе стороны коридора тянулись двери с латунными номерками, словно в номерах были постояльцы, и если она не хочет потревожить их, то должна постараться не шуметь… Луч скользнул по дальней стене. Вивиан отшатнулась, споткнулась о собственные ноги, фонарь выпал из руки и глухо стукнулся о пол. Все погрузилось во мрак.

Неужели придется возвращаться в фойе в темноте? Эта мысль сменилась нарастающим ужасом, который отозвался онемением в коленях. Не просто пробираться, а убегать, выставив вперед руку, чтобы на нее пришелся основной удар в случае столкновения с чем-то. Иначе монстр схватит тебя за руку, толкнет к стене и навалится следом.

Вивиан бросилась за фонарем и, казалось, полчаса шарила в темноте, пока ногти не царапнули алюминиевый корпус. Следующие полчаса нажимала на кнопку. Луч вспорол темноту, вываливая из нее семифутовое чучело медведя в нападающей позе. Вивиан всю пронзил холод, несколько долгих секунд она не дышала, потом заставила себя улыбнуться.

– Черт, – с чувством выдохнула она и коснулась лапы с длинными черными когтями.

Парную шкуру недостаточно просто уложить и сшить на манекене. В процессе сушки чучело меняется до неузнаваемости. Важно довести работу до конца – усаживать кожу на нужное место. Это может занять несколько месяцев. Чучело медведя было сделано на совесть.

Вивиан посмотрела на оскалившуюся морду, для этого пришлось задрать голову. Создавая иллюзию движения глазных яблок, на дне стеклянных, почти по-человечески свирепо прищуренных глаз плескался свет. «Я разорву эту девчонку на части», – читалось во взгляде. Звериный блеск – вот что это было.

Глупости.

И тем не менее она бы ни за что не коснулась его зубов.

Она вспомнила черного плюшевого медведя, которого ей выиграл Дэн на их первом свидании в парке развлечений. Дэн высмеял бы ее испуг и наверняка назвал бы чучело «тварью» или «выродком».

Никаких призраков и монстров нет… Но в местах вроде Хорслейка, когда опускается ночь, всходит луна, а ты совершенно один, все остальное кажется неважным. Все, кроме призраков и монстров. Впрочем, разве человек – не самое опасное создание?

Выпив йогурт и съев сырные палочки, она прихватила косметичку и вышла из гостиницы почистить зубы. Перед ступенями стоял лис и внимательно смотрел на нее.

– У меня ничего нет. Извини.

Лис юркнул обратно в подлесок.

Без туристического коврика ощущался идущий от пола холод, зато она могла наконец вытянуть ноги. Вытянуть ноги! Боже, как здорово!

Вивиан поправила на руке часы – тяжелые, металлические, с рыболовным и лунным календарями, комбинированным циферблатом (стрелки и цифры) и царапинами на минеральном стекле. Она не снимала часы с тех пор, как три месяца назад нашла их у отца и подогнала браслет под свою руку.

Глаза слипались. В животе урчало. Что может быть хуже сна на голодный желудок? Только невозможность вытянуть ноги. В час пополудни она останавливалась перекусить, но почему-то не заказала яйца «Бенедикт», бургер с картошкой, морковный пирог, кофейник кофе – с настоящим сахаром, не сахарозаменителем… И ванильную колу, конечно.

Дэн ненавидел морковный пирог. Нет, не так. Он. Ненавидел. Гребаный. Морковный. Пирог. Когда они куда-то выбирались и останавливались в дороге перекусить, а она, боже упаси, заказывала гребаный-морковный-пирог, он смотрел на нее с таким видом, будто она вдруг стала ему омерзительна. Вивиан, ты в самом деле собираешься ЭТО есть? Непременно заглавными буквами.

Вивиан выключила фонарь. Все равно луч заметно потускнел – этим батарейкам года четыре, а запасных у нее не было. Но ведь она думала, что к этому моменту уже будет не одна. И мысленно продолжила: «А Дэн к этому моменту обычно бывал пьян». Она отогнала эту мысль. А с ней – другую, менее приятную. Что, если?..

Открыв глаза, Вивиан уставилась в темноту.

Где-то закричала ночная птица. Сова или сыч? Вероятно, сова.

Теперь, когда она забралась в спальник, вопросы сыпались один за другим. Что, если он прихватил ружье? Что, если придется защищаться от собственного мужа? Что ж, не в первый раз. Она вспомнила, как он кулаком ударил ее по лицу. Вот что точно было в первый раз. Двадцатое сентября, шесть вечера, а в семь она уже въезжала в Кливленд, вцепившись в рулевое колесо так, что костяшки побелели.

И этот голос по телефону – необычайно спокойный, почти чужой.

Прошло четыре месяца. Я теперь другой человек.

Насколько другой?

Вивиан снова закрыла глаза, отгородившись от внешней темноты темнотой внутренней, прятавшейся под веками. Легкий ветерок коснулся лица. Возможно, это Дэн идет за ней с ружьем. Или медведь. Она подумала, что неплохо бы испугаться, но уже спала.

Да, до тех пор, пока ты их не видишь, они не видят тебя.

Луна собралась в яркую белую точку над елями – искра, которая вот-вот коснется острых верхушек и заставит их вспыхнуть, наполнить ночь холодным огнем. В полночь она пересечет меридиан, продолжит свой путь в западной части неба, а в восемь скроется за горизонтом.

Завтра полнолуние.

В это время в Хорслейке жили одни тени.

Когда он узнал, что город выставлен на продажу, то не раздумывал ни минуты. А переехать захотел, как только вышел из машины и окинул взором пустые дома. Ни телефона, ни электричества.

Численность Хорслейка коснулась нулевой отметки сразу: он стал призраком еще в 1987-м, потеряв не только статус муниципального образования, но и почтовый адрес. За почтой надо ездить в Парадайс.

Говард был одним из многих покупателей городов-призраков. Правда, большинство таких городов являлись шахтерскими. Здесь не было ни шахты, ни заброшенного серебряного рудника, ничего такого – только лес.

И колодец.

Помнится, риелтор, облокотившись на свой автомобиль, хотел казаться беззаботным, но явно чувствовал себя не в своей тарелке из-за молчаливой пустоты Главной улицы. Он все пытался выведать, что Говард собирается делать с городком. Может, основать свой религиозный культ? Церковь есть, адепты будут в восторге. Привлечь туристов? Или этих пройдох, ищущих вдохновения, которые зовут себя писателями? Аттракцион вроде тех, когда людей добровольно похищают и помогают им выяснить их предел прочности, со стоп-словом, прописанным в договоре? В конце концов, вид крови всегда приводил толпу в восторг. Слышали о гильотине, главном инструменте казни во Франции вплоть до начала восьмидесятых? Так вот, в качестве сувенира зрители смачивали в крови носовые платки. А некоторые были не прочь передернуть на отсеченную голову. Риелтор нервно хихикнул. Воистину, вид крови приводил толпу в восторг.

Говард сказал, что у него нет таких планов – в том числе планов применять гильотину, чем вызвал еще один нервный смешок. Ему просто хочется тишины.

Это риелтор мог понять. В современном мире тишина продается и покупается.

В общем, сделка состоялась.

Ах да, мистер Холт, здесь неподалеку есть старый дом… Особняк – громкое название для полуразрушенного дома в глуши. Он не входит в стоимость… Хотите взглянуть?

Говард хотел.

В Хорслейк его привело обещание тишины, а в особняк – случай. Особняк не был целью, но Говард понял, что нашел то, что искал, как только увидел его темную громаду на фоне октябрьского бледнеющего неба.

Так ему стали принадлежать все девятнадцать зданий Хорслейка, включая «Хорслейк Инн», мебель, книги, чужие воспоминания. И дом, прозванный Ведьминым, по мнению Говарда, совершенно несправедливо.

Когда он переступил порог Розовой гостиной, под окнами лежали сугробы, дымоход был забит, а пол усеивали осколки, разломанная мебель и мертвая лиса. Он приблизился к трупу. Выглядела лиса таким образом, будто всего пять минут назад забралась в особняк, сделала несколько шагов по направлению к двери в подвал и упала замертво. Но пахла так, точно три дня пролежала на солнцепеке.

Надев перчатки, Говард поместил лису в мешок, отнес ее в лес, прикрыл осыпавшейся хвоей и опавшими листьями. На следующее утро на месте лисы были кости, обтянутые грязным мехом. Фокус-покус. Говард поднял голову, поискал взглядом следы – что-то, что смогло бы объяснить изменения, которые происходят за месяц под открытым небом, а вовсе не за одну ночь.

Это было до того, как он обнаружил колодец.

На втором этаже было чище; пентаграммы он стер, впрочем, разломанное распятие и граффити не тронул. В целом его не волновало ни первое, ни второе.

Ту зиму он провел на Верхнем полуострове. Объезжал свои владения на черном Arctic Cat High Country – в шлеме, перчатках и двух флисках. Он не только стал владельцем построек прошлого столетия, но также хранителем, реставратором, стражем. Впервые за много лет по лесу вновь разнесся стук молотка, словно стук желны.

Однажды к дому пришли люди. Закат наполнил лес тишиной, в его багряном свете оседали сугробы, громкие голоса и смех были слышны за милю. К счастью для них, они так и не осмелились войти. На следующее утро Говард стоял возле ворот на въезде в городок: цепь перекушена арматурными ножницами, замок валяется в снегу.

Что ж, можно сказать, Хорслейк – не типичный город-призрак: здесь никогда не будет экскурсионных туров. Кроме того, в данный момент здесь и так слишком людно.

Под большими черными ботинками поскрипывал снег. Он не чувствовал холода. Впрочем, волнения тоже. Ничего захватывающего в том, чтобы идти по Главной улице, больше не было. Посещение Хорслейка потеряло свою новизну. Он проходил здесь, как другие проходят мимо парка по пути на работу, каждый день, день ото дня, месяц за месяцем, и перестают обращать внимание на то, что раньше вызывало интерес.

Хотя интерес все же был.

Что-то звенело.

Говард остановился и убрал волосы за уши. Посмотрел на дорогу, «Хонду», «Хорслейк Инн».

Флюгер на крыше гостиницы застыл на фоне звездного неба.

Звон не прекращался.

Когда он поднимался по ступеням гостиницы, в звоне отчетливо проступило потрескивание виниловой пластинки. Вроде бы зазвучал медленный фокстрот в исполнении Рея Нобла и его оркестра. И Эл Боулли пел: «Полночь со звездами и с тобой, полночь и свидание».

Поднявшись по ступеням, Говард открыл дверь и шагнул в фойе.

Внутри было светло. С такой-то луной! Лунный свет струился искоса в угол, где в спальнике была она. Кажется, он и звенел.

В тот же миг Говард захотел развернуться и уйти. Пусть уезжает. Собирает свои гребаные вещи и валит на хрен.

Но она видела следы, знает, что Митчелл где-то здесь. Отправится к озеру, найдет особняк, спустится в подвал…

Некоторое время Говард стоял, слушая ее дыхание. Это не входило в план. Что именно? Отпустить ее? Стоять и таращиться на нее? Он никогда не замирал, предвкушая предстоящую работу. Приходил и сразу приступал к делу. Брал все, что положено, – быстро и яростно. Работа есть работа.

Если на то пошло, ничего из этого не входило в план – в последний настоящий план два года и два месяца назад. Когда он возвращался в мотель, собираясь принять душ, перекусить и лечь спать. Впервые за два года Говард пожалел, что ничто не задержало его в ночь с шестнадцатого на семнадцатое ноября. Сожаление настигло его внезапно, стукнуло автомобилем Митчелла, что-то ломая внутри его.

Нет, не задержало, вдруг понял он.

Наоборот, не заставило ускорить шаг.

Побежать.

И причина лежала перед ним.

Говард вспомнил слова Митчелла о кувалде. Представил, как расставляет ноги, заносит тупоносую кувалду с одиннадцатифунтовым бойком. Обрывает звон, который оставляет после себя давящую тишину.

Давящую? Тишина не бывает давящей.

Замешательство окончательно проявилось.

Что, если бы ты первым встретил ее?

Говард понял, что стоит рядом со спальником, вдыхая запах дождя, прошедшего над диким лугом где-нибудь севернее Альберты, где лето позднее и короткое, а выглянувшее солнце медленно прогревает травы и цветы. Он слышал холодную воду. Зеленое яблоко, вымытое в этой воде, высушенное солнцем. А еще кедр, обдуваемый легким ветерком.

Что-то, что уже какое-то время раскачивалось над головой, опустилось достаточно низко и порезало его. Если можно порезаться изнутри.

Нет ничего правдивее лица спящего человека. И человека, испытывающего боль. Прежде чем снять защитный колпачок с иглы, он подумал: видела ли она чучело медведя в коридоре второго этажа?

Вивиан резко села в спальном мешке, глядя на каплю крови на внутренней стороне сгиба руки, черную в свете луны. Кажется, прошло всего несколько минут с тех пор, как она закрыла глаза, но в окна уже заглядывала луна – ее сон длился значительно дольше. И был крепким – она не слышала, как он приблизился к ней. Если только не шел очень тихо.

– Дэн? – шепнула Вивиан и потянулась за фонариком, но на прежнем месте его не оказалось.

Впрочем, она и так уже поняла, что человек, сидящий на корточках возле ее спальника, Дэном не был. Он что-то держал в руке. Колотый лед, острый гвоздь, серебристая игла… Игла! Шприц. Вот откуда кровь. Он сделал ей укол.

Чувствуя, как паника сдавливает грудь, Вивиан попыталась выбраться из спальника.

– Тсс. – Он положил руку ей на плечо, заставляя ее лечь обратно. – Тсс-тсс-тсс.

Она легла, не сопротивляясь, хватая ртом воздух.

– Дыши. – У него оказался неожиданно мягкий голос. – Скоро все закончится.

Скоро? Что закончится? Найдут ли ее останки? Или ее костям суждено лежать в безымянной могиле, к которой приходят только дикие звери? Вспомнит ли ее лицо кто-то, кто видел ее по пути в Хорслейк? Нечего вспоминать. У нее больше не было лица, его забрала темнота.

Вивиан показалось, что звезды за окнами фойе зазвенели, как тибетские поющие чаши. Она ощутила сильную тошноту. И страх – столь мучительный, что ей захотелось тихонько всхлипывать… Как вдруг все прошло. Ее накрыло чистое блаженство. Это даже лучше, чем вытянуть ноги. Намного лучше.

Волшебная таблетка, стирающая боль и страх. Король Ящериц, у которого этих таблеток полно. Странно, почему она всю жизнь противилась этому? Вивиан не могла вспомнить. Она снова посмотрела на мужчину. Интересно, какой у него размах рук? Он сидел на корточках, но все равно было понятно, что он довольно высок. А еще эти большие черные ботинки. Четырнадцатого размера. Вот кто уволок стоматологическое кресло и рассыпал карточки «Шедевра».

Вивиан улыбнулась и взяла его за руку. Ее горячая кисть утонула в его холодной руке – с широкой ладонью и заживающими рассечениями на костяшках. Даже в расслабленном состоянии в ней ощущались сила и тяжесть. Этими руками много работали; в них должно многое помещаться. Например, цепная пила, ружье, женская шея и грудь.

Вивиан подняла глаза. Все остальное у него тоже ничего. Как говорила бабуля Эбрайт, симпатичное личико портит мужчину. Но красота и привлекательность – не одно и то же. А дело вкуса. И больших рук.

Он не был красавчиком, но иногда всякие мелкие штрихи делают мужчину привлекательнее признанных красавчиков. У него было в избытке этих штрихов.

Ее правая рука вдруг отяжелела и выпала из его руки, гулко стукнувшись костяшками о половицы.

– Что ты читала в библиотеке восемнадцатого октября?

В темноте вновь что-то зазвенело.

– В октябре я читала «Унесенные ветром». Кстати, фамилия моего мужа – Митчелл. Да, я девчонка замужняя. – Язык отяжелел вслед за правой рукой и как будто перестал помещаться во рту. – Но я ушла от него. Видишь, нет колец. – Вивиан попробовала вытащить левую руку из спальника, но не смогла пошевелить даже мизинцем. – Так что можешь пригласить меня на танцы или в кино, или куда сейчас ходят на свидания… Кроме того, Эшли Уилкс тоже был женат, но это не мешало ему поцеловать Скарлетт, когда он обтесывал колья…

– Почему ты не взяла книгу с собой?

Если присмотреться, звезды были окружены отдельными точками и мазками, как на полотнах Поля Синьяка, а небо написано воронками, точно у Винсента ван Гога.

– Старые издания только для читального зала. Но так даже лучше. Люблю запах библиотек.

Тьма омывала ее теплыми волнами, все более настойчивыми.

Кажется, я словила пуантилизм, то есть кайф.

– Ты отведешь меня к Дэну?

– Да, – ответил он.

– Ну, вряд ли я могу идти.

– Полагаю, я отнесу тебя.

Сквозь звон, теперь уже оглушительный, она услышала крик совы.

Застежка-«молния», вдруг поняла Вивиан. Слайдер, разъединяющий половинки. Вот что звенит.

Стоило ей это осознать, как звон оборвался. Он расстегнул ее спальник. Сова закричала снова – остатками голоса. Вивиан закрыла глаза. Она так устала, что могла бы проспать тысячу лет.

Еще какое-то время Говард продолжал вслушиваться. Ни звона, ни потрескивания виниловой пластинки, ни мелодии 30-х годов.

Тишина.

Давящая?

Он поднес к уху отцовские часы. Едва различимое тиканье не смогло заглушить вопрос «что, если», но в нем он услышал голос отца.

Отец подтверждал: он не спятил и не оглох.

Просто тишина. Не давящая.

За ее вещами он вернется позже.

Говард обул ее, завязав шнурки на коричневых трекинговых ботинках, и легко поднял ее на руки. Стоял и смотрел на луну в окне.

Полночь со звездами и с тобой, полночь и свидание.

Я пришел в себя в комнате с бетонным полом. Слегка откинувшись, таращился в потолок. Как я здесь очутился? Руки были притянуты к подлокотникам чем-то вроде ремней. Еще два ремня перетягивали меня в районе живота и бедер. Ноги стояли на поддоне, какие бывают на аттракционах.

Или на старых стоматологических креслах.

Острейший укол страха пронзил мои заторможенные мысли. Я уже сидел в подобном кресле, будучи ребенком. Хотя в комнате было прохладно, меня бросило в жар, на лице выступила испарина. Я убедил себя, что Холт вот-вот наденет мне на голову пакет или запихнет мне в рот засаленную тряпку. От этого страх стал тошнотворным ужасом.

– Дыши, – бросил Говард, не оборачиваясь. – Считай вдохи и выдохи.

Постепенно воздух охладился, и я начал стучать зубами.

– В Хорслейке есть кабинет зубного. – Завязывая волосы в низкий хвост, Говард, в черной футболке и черных джинсах, подошел к стеллажу. – Там еще много всяких интересных вещей, старого оборудования.

Отлепившись от винилового сиденья с непристойным звуком, я пытался идентифицировать предметы на всех четырех полках стеллажа. Тот болезненный интерес, который заставляет опускать стекло, проезжая место аварии, и искать глазами кровь на асфальте. Страх вынуждает отвернуться, обещание крови – смотреть.

Коробка с голубыми латексными перчатками, герметично упакованные шприцы с голубыми штоками, пузырек из темного стекла… Я вглядывался в кое-что – современное, с блестящим соплом и пьезоподжигом, несомненно, имеющее важное значение…

Меня отвлек резкий звук. Холт перебирал инструменты в лотке. Металлический звон очень некстати напомнил мне о последнем посещении заботливого хирурга, который под местной анестезией выковырил мне из пальца занозу.

Заноза, мать ее. Очень смешно. Обхохочешься.

– Говард, где Вивиан?

Он отобрал несколько инструментов, разложил их на хирургическом столике и включил лампу. Я вздрогнул, когда свет с жужжанием ударил мне в глаза.

– Это что, операционный светильник?

Холт убрал волосы за уши и надел медицинскую маску – так, будто проделывал это множество раз.

– У тебя уши торчат.

Я не хотел это говорить, но человеческий мозг устроен забавно: в худших ситуациях в голове срабатывает предохранитель, который помогает не спятить от страха и заставляет шутить на самые страшные темы. Правда, от боли он не ограждал.

– На данный момент рекорд принадлежит одному парню из Юты. – Говард подтянул столик к стоматологическому креслу: колесики заскрежетали по голому бетону, задребезжало то, что лежало на нем. Дребезжание металла о металл таки нашло дорогу в мою грудь и коснулось там твердого кома страха. – Он продержался двадцать девять часов. Умер, так и не приходя в сознание, хотя я очень старался вернуть его к жизни. Надеюсь, ты улучшишь его результат. Хотя что-то подсказывает мне, что ты из святых ныряльщиков: кричишь и тонешь.

Дэниел Митчелл и Говард Холт…

Я ошеломленно молчал. Правая ступня непроизвольно подергивалась, я сжимал и разжимал кулаки. От одного вида инструментов меня потянуло на рвоту.

– Не смей, – предупредил Говард, надевая латексные перчатки. – Я еще даже не начал.

– Холт, ну ладно, прекрати…

Он взял скальпель. Нахмурился, поправил лампу. Провел рукой по моей груди, под которой тугими кольцами скрутилась паника. Подушечки его пальцев были обжигающе холодными. У меня глаза полезли на лоб.

И тут меня прорвало:

– Что ты собираешься делать? Давай, расскажи мне все в подробностях, доктор Психопат. Или Филгуд? Доктор Филгуд! – Я засмеялся. – Как насчет массажа? Тогда уж не забудь передернуть мне, ладно? Кто знает, может, мне так понравится, что я прибегу к тебе за добавкой, точно пес к любимой подушке.

Говард поднял голову и посмотрел на меня – впервые с того момента, как я пришел в себя на кресле.

– Я хочу видеть, как у тебя течет кровь. – Он поднес скальпель к моей груди. – А теперь перестань мне докучать, иначе я увлекусь.

Воздух снова раскалился – где-то там ревело пламя, хлеща огненными языками. Выжигая кислород.

Дэниел Митчелл и Говард Холт… Что ж, эти парни играют в очень разные игры.

Есть что-то нестерпимо пугающее в простой геометрии пореза. Впервые увидев ровные края раны, наполняющиеся кровью, ты начинаешь кое-что понимать в ножах. Во-первых, ножом можно порезаться. Во-вторых, ножом можно порезать.

Но если в ножах я и так неплохо разбирался, то скальпели стали для меня головокружительным открытием.

Боль была сокрушительной. Я обливался потом и орал, пока не сорвал горло. Мои мысли обернулись пульсирующим хаосом – так знакомая мелодия, пропущенная через различные эффекты, утрачивает узнаваемость и становится сгустком давящего шума. Лампа превратилась в бледную тень на фоне подступающей темноты. Говард приложил что-то к моему носу. Я дернулся, заморгал, сердце застучало, на несколько секунд свет вновь стал ослепительным.

Холт опустил медицинскую маску на подбородок. Его тихий голос. Что-то про аммиачную соль. Кажется, он спросил, взбодрился ли я.

Однако сияние опять начало меркнуть, я сорвался с крючка и оказался в кромешной тьме могилы. Мгновение осознавал эту темноту и себя в ней, успел подумать, что никогда не забуду запах крови, воспаленный, металлический, когда все ушло.

Свет бил в лицо.

Я застонал, крепче зажмурился и хотел прикрыть глаза рукой, но не смог оторвать ее от подлокотника.

Говард выключил фонарь, которым светил мне в глаза.

Он стоял без маски, без футболки, в черных джинсах, выбившиеся из хвоста пряди прилипли ко лбу. Засохшая кровь на груди, толстый вертикальный рубец на впалом животе. Мелькнула мысль: откуда рубец? Он дышал так, будто пробежал марафон. Что-то в его руке издавало мягкое шипение и редкие синие вспышки – длинные и тонкие, как нервы. В голове почему-то крутилось слово «опаливание». Опаливание кур, уток, клеток кроликов.

– Вероятно, ты хочешь знать… Ты заслуживаешь знать, правда?

Я отрубился раньше, чем услышал что-либо еще.

Когда Вивиан открывала глаза, то чувствовала себя неимоверно уставшей и снова закрывала их. Как будто она целыми днями таскала мешки. Целыми днями? Она пыталась проснуться уже… Вивиан точно не знала, как долго, но ей казалось, что целую вечность. Мягкий голос Моррисона, очень похожий на тот, другой голос, то набирал силу, то вновь делался едва различимым: «Когда музыка смолкнет, потуши все огни… Потуши все огни… Потуши все огни…»

Она поверила, что ей снова восемь.

После похорон в доме постоянно крутились тетушки – подруги мамы из той, другой жизни. Они совершенно не вписывались в сельский пейзаж со своими модными костюмами и укладками. Но, переодевшись в джинсы и сапоги, храбро взялись за дело: собирали ее в школу, забирали из школы, кормили, убирали, вели хозяйство.

Иногда Джон Эбрайт днями не покидал опустевшую спальню.

Иногда по ночам Вивиан слышала, как он плачет.

Иногда, загнав боль достаточно глубоко, отец возил ее поесть мороженого, даже улыбался, однако к вечеру боль всегда выбиралась на поверхность. Его лицо тяжелело, он едва ворочал языком, еле ходил и выглядел так, будто мертвецки напился. С трудом взбирался по лестнице, ковылял в спальню, падал на кровать и засыпал беспробудным сном – в одежде, в обуви.

Как-то раз, уже в их новом доме в Атенсе, одноэтажном и пустом, среди неразобранных коробок, он разрыдался прямо за обеденным столом. На тот момент он держался почти месяц, а если и плакал, то делал все возможное, чтобы она об этом не знала. Сорвался он из-за рецепта бананового хлеба из маминой тетради. Скрип дверцы духового шкафа, стук формы для выпекания о столешницу. В рецепте четко указано: выпекать сорок минут. Но здесь другая духовка. Отец рухнул на стул, не глядя на Вивиан, в термостойких рукавицах с изображением Большой Желтой Птицы из «Улицы Сезам». Черт возьми! Другая, мать ее, духовка!

Разумеется, дело было не в духовке, а в том, что мама пекла лучший банановый хлеб на свете. Просто горелая корка была еще одним напоминанием, что ничего никогда уже не будет прежним.

Вот только ей давно не восемь, она не в Эль Рино, не в Атенсе, а в темноте. На земле. Причем в ботинках. Она разувалась, перед тем как забраться в спальник, кроме того, в фойе «Хорслейк Инн» не было земли…

Ее утащили лисы?

Вивиан думала об отце, потом открывала глаза, вспоминала о высоком человеке с голосом Моррисона, снова закрывала их и забывала обо всем. Хождение по замкнутому кругу. Это чувствовал отец? Так выглядит боль, которую насильно бросили вниз, а не спустились с ней добровольно, прижимая ее к груди, как любимую игрушку?

В носу защипало, глаза наполнились слезами, которые горячими ручейками заструились по вискам.

Ужасно хотелось пить.

Однажды ее отвели к Королю Ящериц. Вивиан не могла решить, что хуже: отец, избегавший смотреть на нее, или Король Ящериц, не сводивший с нее глаз. Так или иначе, она не хотела передавать свою боль – ни ему, ни таблеткам, никому; как и обручальное кольцо, та стала принадлежать ей.

Издалека долетал приглушенный гул музыки. Грохочущие барабаны, бензопильные пауэр-аккорды. Вивиан удалось перевернуться на бок и подняться на четвереньки. По лицу снова потекли слезы. Придерживаясь за стену, она выпрямилась – вот теперь, с четвертой попытки, удалось – и направилась вдоль стены.

Отражаясь от камня, дыхание щекочущим теплом касалось лица.

У двери она задержалась, затем вернулась туда, где земля хранила тепло ее тела.

Дверь, земляной пол, примерно четырнадцать на семнадцать футов – вот и все, что было в ее распоряжении.

Вивиан нажала на кнопку подсветки. В течение двух секунд дисплей часов горел бледной бирюзой. Даже столь слабый свет резанул по глазам. Когда подсветка погасла, в темноте остались люминесцентные стрелки, словно две яркие рыбки ломбардо.

Стрелки что-то показывали. Казалось, они блуждали в каком-то далеком-далеком краю, куда она не могла за ними последовать. Не подскажете, который час? Три часа пополудни? Пять часов вечера? Десять минут восьмого? Это стрелки в вашем кармане или вы просто рады меня видеть?

Было невозможно сосредоточиться, не хватало сил вытянуть время из часов, как Дэну – свою лучшую часть… Откуда? Из подвала?

Может, к ней вернется эта способность.

Позже.

Что такое «позже» в темноте, в которой мысли ходят по кругу?

Забавно, насколько рассудок зависит от крошечного огонька.

По периметру комнаты земля была тверже камня, но в землю в центре Вивиан при должном упорстве могла бы погрузить пальцы. И продолжить копать, будь у нее такое желание.

Рыхлая земля… Августовская ночь, ее разбудили громкие голоса, смех. Накинув халат, она спускается на первый этаж и отодвигает стеклянную дверь, ведущую на задний двор. То, что она видит, лишает ее дара речи: Дэн топчет ее цветы, а Зак пытается оттащить его от цветника со странным, почти страдальческим выражением на лице. Вдруг Дэниел поднимает голову и замечает ее. Несколько ударов сердца они смотрят друг на друга, после чего он усмехается и продолжает уничтожать цветы.

Вивиан сжимала невидимки в руке так давно, что перестала их ощущать.

Тогда она решилась.

В углу на уровне пола был каменный выступ с зазубриной, точь-в-точь бородка ключа. Потребовалось время, чтобы пробиться под утоптанную корку; кажется, в процессе она сломала несколько ногтей.

Вивиан догадывалась, что это подвал, но где находится сам дом? Однажды Дэн хотел бросить ее в подвал. Что, если он сдержал слово? Что, если тот человек работал на него? Работал? Нет. Он работал руками, а не на кого-то. И еще: откуда ей известно, что его руки напоминают кору кедра – жесткую, шершавую, покрытую мелкими трещинами?

Закопав невидимки, Вивиан разровняла землю и, закрыв глаза, увидела волнистые, цвета спелой ржи волосы Дэна.

Открыв глаза, я какое-то время решал, где могу находиться и где меня быть не может. Темнота позволяет делать такие предположения. Мне удалось бежать, я вернулся домой и лежу в большой двуспальной кровати из массива дуба. Вот одеяло, вот прикроватный столик. Я пытался удержать это ощущение, но оно ускользало, как вода сквозь пальцы.

В темноте грохотала музыка. Сердце заколотилось от выброса адреналина. Я был в точности там, где вырубился, – в одной из множества комнат под Ведьминым домом.

Грудь пекло, будто по ней прошлись горелкой. Пахло палеными волосами и закипевшей кожей. Горелка, однозначно. Пронзительная боль порезов даже немного стушевалась под ревом свежего ожога.

Я попробовал сжать кулаки, но пальцы не сгибались, словно в каждой руке на протяжении многих миль я тащил по пятигаллонной канистре. Звуки впивались в голову – гвозди, заколачиваемые молотком, выдираемые гвоздодером, снова вколачиваемые и выдираемые…

Внезапная мысль – острая режущая кромка – пронзила меня. Вслед за кромкой я увидел кончик лезвия, обушок, шейку, ручку, держащие ее длинные пальцы в голубых хирургических перчатках – так, как я держу кисть. Увидел, как он подносит скальпель к моему глазу…

– ГОВАРД? – хрипло заревел я, пытаясь перекричать музыку. – Я НИ ХРЕНА НЕ ВИЖУ, ТВОЮ МАТЬ! ГОВАРД!

Вспыхнул свет. Мои гребаные глаза были на месте, в глазницах, где им и положено быть. Слезясь, они смотрели на Холта. Он переступил порог, в руке – миска кукурузных хлопьев, плавающих в молоке, с титановой ложкой-вилкой, быть может, той самой, которой Кромак ел жаркое из оленины. Кажется, Говарда ничуть не смущал запах.

– Дэнни, ты чего кричишь? – поинтересовался он бесцветным голосом, выключив музыкальный центр. – Все равно я собирался отпустить тебя.

В ушах продолжало звенеть. Я издал какой-то жалкий звук – то ли смешок, то ли всхлип.

– Отпустить?

– На свидание с женой.

– Она здесь? Вивиан здесь?

Холт поставил миску на полку стеллажа, отстегнул меня и помог выбраться из кресла.

– Пожалуйста, только не пытайся чудить после всей моей заботы, – предупредил он, перекидывая мою руку себе через плечо, и на короткое мгновение я всем сердцем поверил, что занял место Кромака. – Дэниел?

– Что? – рявкнул я сквозь зубы. Тело болело так, будто я угодил под каток, ноги дрожали от слабости.

Лицо Говарда было в нескольких дюймах от моего. Он устало улыбнулся:

– Не прощайся с креслом.

Он позволил мне одеться. Терпеливо ожидал, пока я натягивал штаны. Флисовая кофта терлась об ожог, и я сжал зубы, чтобы не начать всхлипывать.

Сопроводив меня по коридору, Холт оставил меня в комнате с земляным полом. Пока мы шли, вернее, он шел, а я ковылял, я представлял его на обложке каталога инструментов. «Лучшие акционные предложения января». «Начало пыточного сезона: как разнообразить пыточную рутину». «Газовые горелки: за и против». Говард, в окровавленных латексных перчатках, медицинской маске, с голым торсом и ножом на ремне, стоит посреди комнаты, смотрит аккурат в объектив камеры и показывает фотографу большой палец – так, что становится ясно: жест для него непривычен и он чувствует себя по-идиотски.

«Сегодня в арсенале шокер, скальпель и газовая горелка, – говорит он из-под маски, опускает ее на подбородок и продолжает с улыбкой: – Я слежу за тем, чтобы он не отъехал раньше времени. Врать не буду: могу увлечься, и тогда никому не будет пощады».

– Говард, – прохрипел я, опускаясь на землю, – если соберешься зайти – предупреди заранее. Я подготовлюсь и надену свою лучшую маску.

Он посмотрел на меня с выражением, которое можно было принять за жалость, но теперь-то я знал, что это всего-навсего игра тени и света.

Когда щелкнул замок, Вивиан ощутила во рту привкус боли и, придерживаясь за стену, поднялась на ноги. Она задремала в неудобной позе, и теперь ноги колола тысяча игл для шитья.

В темноте появился запах. Снежные альдегиды. Мороз, пронзительный до скрипа. Соленое тепло, наполняющее рот, стекающее в горло. Она вновь на мосту через пролив, стоит на металлической решетке, а далеко внизу – льдины.

Вивиан потерла икры, глядя на полоску света под дверью; когда она засыпала, ее не было.

Дверь открылась, свет ударил в глаза, временно ослепив. Когда она наконец убрала руки от глаз, вспышка оказалась приглушенным свечением светодиодной лампы. Вивиан смотрела за дверь, запоминая то, что доступно ее взору.

Потом перевела взгляд на него.

Говард уверенно вошел в комнату, неся в руке кемпинговый фонарь. Он был в черной толстовке с капюшоном и черных джинсах. Волосы завязаны в хвост. На ремне – ножны и какие-то кармашки. Резкие черты лица, острый, наблюдательный взгляд. Холодные голубые глаза видели ее всю: от растрепанных волос до грязных ботинок. Взгляд не упускал ничего; в нем не было нетерпения, злости или волнения, не был он и раздевающим, но от него у Вивиан все равно бежал холодок по спине.

Он протянул ей пластиковую бутылку. Боже, вода! В горле будто поскребли опасной бритвой, но Вивиан пила, не отрываясь, чем наверняка вызвала снисходительную улыбку. Наполовину опустошив бутылку, перевела дыхание и, едва возвышаясь над его плечом, вскинула глаза. Он не улыбался.

– Я должен тебя обыскать.

В голосе Дэна никогда не было такой тишины или мягкости – только легкая хрипотца. И он почти всегда чуть посмеивался, даже когда говорил страшные вещи. Хотя по телефону разница была не столь очевидна.

Несомненно, их голоса были похожи, но заключено в них, как и в работах художников, было разное: голос Дэна мог оцарапать, а его – был тихим, точно снегопад.

Говард шагнул к ней. Вивиан отшатнулась и наткнулась на стену, так сильно сжав в кулаке бутылку, что часть воды пролилась, сопровождаемая громким хрустом пластика, а другая – булькнула в животе. Она не заметила, что облилась.

Они смотрели друг на друга.

Было в нем что-то… дикое. Нет, не одичавшее. Зверь становится одичавшим в случае, если сбежит от людей в лес. Но дикий зверь не знает, что такое дикость, потому что он на своем месте, среди себе подобных. Тот лис, выбежавший на дорогу, был таким. Вот и в человеке было что-то дикое; среди кого бы он ни ходил – людей или зверей, – оно всегда будет выглядывать из его глаз.

– Повернись, – сказал ей Говард. Она заколебалась. – Повернись, – повторил он.

Чувствуя, как стекленеют глаза, Вивиан медленно повернулась.

Только не раздевай меня. Пожалуйста, только не раздевай меня.

Он охлопал ее руки, поясницу, штанины, проверил каждый карман, каких хватало на брюках карго, расшнуровал ботинки – сначала правый, затем левый, заглянул в оба. Взял ее за стопу – сначала левую, потом правую, помог ей обуться, тщательно завязал шнурки. Все это время она чувствовала на себе его взгляд, одновременно обжигающий и ледяной.

– Повернись.

Говард стянул резинку с ее волос, позволив им рассыпаться по плечам и упасть ей на спину, после чего запустил в них руку.

Новое воспоминание ударило Вивиан под дых, почти заставив согнуться: она берет его за руку (рассеченные костяшки, мозоли, шершавые пальцы), а он в ответ на мгновение крепко сжимает ее руку. Фойе «Хорслейк Инн» – вот откуда она знала, что его ладони напоминают кору кедра.

– Вивиан, я думаю, ты кое-что прячешь от меня.

– Верно. – Она через силу улыбнулась – так, чтобы он увидел брекеты. – У тебя есть кусачки?

Он продолжал в упор смотреть ей в глаза.

– Чтобы бы ты ни прятала, оно сейчас не при тебе. Конечно, я мог бы все выяснить, но позволь кое-что прояснить: тебе оно не поможет. Ты только зря потеряешь время – свое и мое. – Его взгляд переместился ей на шею. – Что это?

Вивиан коснулась кольца на цепочке вокруг шеи.

– Обручальное кольцо моей матери.

– Когда это произошло?

Как он понял? По голосу? Или по блеску боли в ее глазах?

– Мне было восемь.

– Что это было?

– Пьяный водитель.

Говард вытащил из кармана сверток из бурой оберточной бумаги. Внутри был сэндвич: поджаренный тостерный хлеб, ветчина, сыр. Что-то заставило Вивиан нахмуриться. Горячий сэндвич с ветчиной, сыром и помидором – то, что она заказывала всякий раз, когда заходила в…

– Где Дэн?

– Хочешь вернуться к нему? Разве ты не сняла кольца? Кроме того, что досталось тебе от матери.

И он направился к двери.

Сжимая бутылку в одной руке, теплый сверток – в другой, Вивиан шагнула за ним:

– Не оставляй меня в темноте. Достаточно коробка спичек… Трех спичек.

Он закрыл дверь, отсекая ее голос, унося свет с собой. Некоторое время у темноты сохранялся оранжевый оттенок; Вивиан держалась за него, пока он не соскользнул с сетчатки, оставив после себя абсолютную черноту.

Говард стоял напротив камина, глядя в огонь и время от времени кусая яблоко. Он призвал на помощь все свое самообладание, чтобы просто переступить порог комнаты, в которой оставил ее семнадцать часов назад. Хотя должен был а) сделать это намного раньше и б) следом отвести ее к Митчеллу.

А затем взять Колоду.

Митчелл должен был слышать ее крики.

Однако с этим возникли некоторые трудности. Некоторые существенные трудности. Вероятно, непреодолимые. Ему не хотелось еще больше отступать от плана… Отступать от плана? Он сухо усмехнулся. Замешкаться на семнадцать часов! Вообще-то все летело к чертям.

Пламя взвилось, на миг ярко осветив Розовую гостиную. Каждая неровность на потолке отбрасывала тень, точно язычок темного огня.

В «Хорслейк Инн» кое-что произошло, что теперь не давало ему покоя. Он расстегивал ее спальник, когда она взяла его за руку. Ее горячая рука утонула в его ледяной, бесчувственной ладони. Он помнил, как чуть сжал свою руку и ощутил, как трепещут ее пальцы, обхватившие его ладонь.

– Она была не в себе, и тебе это известно, – негромко произнес он, огонь отражался в его зрачках.

Но это было далеко не все.

Взяв его за руку, она улыбнулась ему. Тут-то Говард и увидел их – отчетливо, будто мог коснуться. Нити, серебристые в лунном свете. Брекеты, мрачно подумал он. И все же не только они. Эти нити – другие, не металлические – возникли не из страха или боли, как в случае с Дэниелом. Они тянулись и тянулись, пока не зазвенели, как струны.

Все началось с вопроса «что, если»… Или несколько раньше – когда он впервые увидел ее в гостиной дома на Холлоу-драйв сквозь окно во всю стену.

Ну и что?

Она – жена Митчелла.

Но она сняла кольца. Колец не было в октябре, не появились и теперь – он удостоверился в этом, как только расстегнул спальник. Мельком бросил взгляд, словно если глянуть быстро, то это не будет считаться.

Пусть колец не было, она все еще жена Митчелла. Проехала пятьсот миль, в другой штат, в глушь. К Митчеллу. Может, даже собиралась вернуться к нему. Любила его.

А Митчелл оступился.

Он попытается снова. Еще один раз. Принесет ей еду. Прощупает почву. Прислушается к своим ощущениям.

А если ничего не изменится? Что тогда? Вызвать ей такси?

– Ты можешь пригласить ее на танцы или в кино, – сказал Говард, яблоко в руке давно порыжело. – Или куда сейчас ходят на свидания.

А мысленно продолжил, слово в слово: Эшли Уилкс тоже был женат, но это не мешало ему поцеловать Скарлетт, когда он обтесывал колья.

Из леса донесся одинокий вой. Сегодня полнолуние. Нет ничего ярче и холоднее январского полнолуния – Волчьей Луны. Швырнув огрызок в камин, Говард вышел из гостиной. Несомненно, Вивиан держалась лучше Дэниела. В разы лучше. Кто бы мог подумать… Но она еще ничего не видела. Только темноту.

Говард разделся и улегся в постель. Заложил руки за голову и стал смотреть в темноту.

Есть вещи похуже, чем быть в темноте. Например, не быть в ней.

Во тьме я отчетливо увидел «Картину с черной аркой» Василия Кандинского – яркую, будто театральная декорация, подсвеченная софитами. Я взбирался по черной арке, объединявшей три больших цветных блока: синий, фиолетовый и красный. Поднялся на арку с синего, местами окрашенного в грязно-желтый и красно-оранжевый, пересек фиолетовую форму – и рухнул в алый. В безумие.

На обратном пути я вышел из себя. Сжал ее коленку, повел рукой выше, погладил ляжку, снова сжал, сильнее. Это не могло быть не больно, но Вивиан продолжала смотреть на дорогу застывшим взглядом.

Ее упрямые, тяжелые локоны, которые выдержит не каждая резинка. Ее спокойное, почти отрешенное лицо.

Дэн…

Ее гребаные волосы, которые мне хотелось намотать на кулак. Ее гребаное лицо, которое я пригрозил разбить ей, если она не перестанет делать вид, что я пустое место. То есть ее обычный вид. Вид Умницы Всезнайки, чьи надежды не оправдались. И этими надеждами был я.

Ты знала, за кого выходишь замуж. Я не Багз Банни, не Даффи Дак, не Винни, мать его, Пух. Это не путешествие в Диснейленд.

Дэн…

Я сосредоточился на дороге. Из чистой неудовлетворенности стукнул кулаком по сиденью. Лишь бы не по ней. И это не значит, что не хотел.

Ни хрена это не значит.

На следующий день она ушла.

Телефонный звонок, рано утром.

– Дэн…

Что-то в голосе брата схватило меня за сердце.

– Что случилось?

– Это касается Джима…

Я понял все в тот же миг.

– Он ранен? Но он будет в порядке, ведь так? – Я уже бежал по холлу, в пижамных штанах, прижимая мобильник к уху. – В какой он больнице? Я немедленно выезжаю.

– Дэн, его больше нет.

Ты понимаешь, но не осознаешь. Так всегда бывает с необратимым. Понимаешь, но не осознаешь.

Я схватил ключи от машины и замер.

– В смысле – нет?

– Он мертв.

Мой лучший друг со времен средней школы выехал на встречку прямо перед тягачом. Удар был такой силы, что куски его автомобиля раскидало по четырем полосам. Больше никто не пострадал. Я видел видео с камер наблюдения. Видел, как жизнь распадается в огне. Точно полотно, которое облили уайт-спиритом и подожгли.

Трудно представить, что Джеймс был трезв, когда это случилось. Для него было обычной практикой запрыгнуть за руль после стаканчика-другого. Откуда я это знал? Как правило, я сидел рядом. Предаваться самосожжению гораздо веселее, когда вы делаете это вдвоем. Разве самосожжение – не суть искусства? Нельзя создать что-то, не уничтожив пару-тройку душ.

Я заперся в студии. Совершенно голый, разбил стакан и сильно порезался, когда пытался собрать осколки. Тогда я взял кисть и поместил в композицию лицо Джеймса, использовав зарисовки, сделанные годом ранее. Помнится, он подтрунивал надо мной, но сидел на месте. Ухмыляясь, предложил скинуть одежду, чтобы я зарисовал его главное достоинство. А я сказал, что для того мизера, что у него есть, понадобится увеличительное стекло.

Кровь текла по руке, кисть скользила в пальцах. Я испачкал холст, тряпкой смахнул пятно.

Годом позже «Охота» стала моим самым дорогим произведением, проданным на открытых торгах. Я не мог на нее смотреть. Не взглянул на нее с того самого дня, как поставил подпись Mitchell в правом нижнем углу.

Потом наступил день похорон. Вид закрытого гроба, заваленного цветами, приводил меня в ярость. Мне хотелось поднять крышку и встряхнуть Джеймса как следует, заорать, чтобы он прекратил валять дурака, идем пропустим по стаканчику. Лишь бы не оставаться наедине с этой молчаливой пустотой. Зак сидел рядом, полагаю, готовый в любую секунду броситься за мной, захватить меня сзади за шею рукой, повалить и удерживать, пока не поспеет подмога.

Еще там была Джина, восемнадцатилетняя сестра Джеймса.

– Привет, Зак.

– Джина, прими мои соболезнования.

– Да, спасибо… Привет, Дэн…

– Вот черт.

– Ты не отвечаешь на мои звонки… Нам нужно поговорить…

Я схватил ее за локоть и поволок туда, где нам никто не помешает. Никто, кроме Зака, не обратил на нас внимания. Не знаю, что выражал его взгляд в тот момент, но он определенно что-то знал. Про меня, про Джеймса, про Вивиан, про всех нас. Про то, что будет. Про то, чем все кончится. Про то, что нужна боль, много боли, чтобы маска наконец треснула, как яичная скорлупа.

– Дэн…

Я прижал Джину к стене, положил пятерню ей на живот. Адреналин щекотал кончики пальцев. Она не сводила огромных глаз с моего лица. Я внушал ей ужас, при виде которого почувствовал не только холод в желудке, но и возбуждение. Я метался между ужасом и возбуждением, их смесь сделала мои ощущения острее. Возбуждение, впрочем, победило.

Склонившись над Джиной, я произнес:

– Между нами все кончено. Скажешь Вивиан хоть слово, и я изувечу тебя. Разобью твое лицо о камни, мокрого места не оставлю. Ты веришь мне, Джина? Веришь, что я сделаю это?

Она кивнула. Она верила.

Я помог вынести гроб из церкви.

Когда священник закончил молитву, случилось то, чему суждено было случиться: Элизабет бросилась на гроб. Я вспомнил, как на их свадьбе с такой же яростной целеустремленностью выскочил из церкви и блевал в кустах, и церемония приостановилась, потому что кольца были у меня. Учитывая тот факт, что к тому моменту я уже был совершенно обдолбан, меня это мало заботило. Перед этим Джеймс, я и Закари закрылись в уборной; я высыпал на столешницу порошок. Как насчет принять лекарство, слабаки?

Резкий щелчок.

Элизабет удалось открыть первый замок.

На бесконечно долгий миг все погрузилось в тишину, ветер потерял в силе, снег падал, как в стеклянном шаре. Все стояли возле могилы, с нетерпением ожидая крушения поезда.

Потом кто-то закричал:

– Держите ее!

Я, Закари и старик Джеймса с трудом оттащили Элизабет.

Память непрерывно воспроизводила щелчок замка, похожий на пистолетный выстрел. Что-то глубоко внутри меня хотело открыться навстречу снегу и боли. Чтобы помешать этому, я схватил Элизабет за плечи, встряхнул ее – так, что у нее клацнули зубы, – и заорал ей в лицо:

– Там стоит твой сын! Возьми себя в руки ради своего сына!

А сам подумал, возвращая себе контроль над ситуацией, над замками: «Ха-ха, все равно что пытаться трахнуть вдову на похоронах».

Никто не обращал внимания на шестилетнего мальчика в расстегнутой куртке, костюме и галстучке. Мне было жаль парня; ему придется расти в этой долбаной семейке, взрослеть с мыслью, что его отца соскребали с шоссе.

Джина держала ребенка за руку, ее глаза остекленели, взгляд прикован к фокуснику, помощнице фокусника и волшебному ящику…

Июнь, день рождения мальчика. Джина держит племянника за руку, а фокусник вытаскивает из шляпы кролика-альбиноса. За шесть лет, которые я ее не видел, из невинного дитя в по-детски неуклюжих и милых платьях она превратилась в красивую молодую женщину, которая не стесняется своих прелестей.

Когда я приехал, Джина помогала Элизабет на кухне. Она сделала вид, что не заметила, как я вытаращился на нее; Джина только окончила школу и поступила в колледж Кливленда.

Позже, когда все вышли на лужайку, звучала музыка и фокусник развлекал толпу малышни, я подошел к ней и сказал, что помню время лет эдак пятнадцать назад, когда она носилась по дому без трусиков. Заглянув мне в глаза, Джина заметила, что, выходит, я видел все и скрывать ей нечего. Не все, возразил я. Она улыбнулась и сделала глоток минеральной воды со льдом и лимоном.

Когда разрезали торт, мы поднялись в ванную на втором этаже, я толкнул ее на каменную столешницу и стянул с нее джинсы.

Зак и отец Джеймса продолжали держать Элизабет, однако теперь она вырывалась с намерением добраться до моего горла. Она разошлась не на шутку. Ветер трепал ее длинные темно-рыжие волосы. Я помню это, потому что ее волосы навеяли мне мысли о крови, в которой утопал мир.

– Это ты виноват! Ты убил Джима! Будь ты проклят, Митчелл! БУДЬ ТЫ ПРОКЛЯТ! УБИЙЦА!

Сердцебиение зашкаливало, затылок онемел, голову как будто сдавило под прессом. Дикая боль сзади на шее. Невыносимый ужас, накатывающий волнами. Я не мог собраться с мыслями. Казалось, кто-то стоит за моей спиной и щелкает, щелкает, щелкает…

Зак потащил меня прочь. Мело вовсю, узел моего галстука съехал набок, волосы хлестали по лицу, полы пальто хлопали вокруг ног. Рыдания теперь доносились с реверберацией. Затухающий, замирающий звук, потерявший то значение, которым был наделен возле могилы.

Закари споткнулся о надгробный камень. Он хотел, чтобы я вместе с ним поехал к матери. Я был против. Мы немного потолкались среди надгробий. Я саданул его кулаком по скуле и зашагал к машине. Ветер, словно голодный волк, рвал на мне пальто. Брат не окликнул меня, не пытался догнать. Стоял среди могил и смотрел, как я исчезаю в белой мгле.

Последние пять лет мне временами снился один и тот же сон. Я стою перед мольбертом, когда кисть выпадает у меня из руки. Пытаюсь сжать кулак, но пальцы не двигаются. Выбегаю в коридор, скатываюсь с лестницы, влетаю на кухню. Рука болтается вдоль тела, точно носок, набитый дерьмом.

– Вивиан! – реву я. – Вивиан!

Ее нигде нет. Тишина. Одиночество. Пустые комнаты. Моя рука мертва, а значит, мертво мое творчество, моя карьера, я сам. Я изгнан из самого безопасного места на земле – моей студии, куда сбегал, запирал дверь, врубал музыку, вставал перед холстом. Рука была ключом, который теперь сломан.

Вивиан разбудило ощущение, будто к ней прикасаются сквозь плотную ткань, как при местной анестезии.

Темно.

Голова была тяжелой, в висках стучало. Вивиан не могла заставить себя сдвинуться с нагретой теплом своего тела земли. Она понимала (хотя бы в некоторой степени), что таки заболела. Лежала и думала о кусте гортензии, который рос на Холлоу-драйв. Она так и не срезала с него засохшие метелки соцветий, с осени не держала секатор в руках. Представляла, как берет секатор и приводит куст в порядок. Она бы узнала любой садовый инструмент, возьми его в руки хоть в темноте, хоть через сто лет.

Но было кое-что, что Вивиан забыла. То, что осталось в земле.

А потом потолок исчез, и розовая луна взошла над каменной горловиной, заглядывая в нее, словно глаз – в горлышко бутылки.

Вивиан, ты заглядывала в колодец? В глубокий темный колодец, из которого веет сыростью даже в жаркий день. Так заглядывала? Признавайся.

На самом деле луна не была розовой (золотистой над горизонтом, ослепительно-белой по мере скольжения вверх), просто немного больше и ярче обычной полной луны.

Розовое Суперлуние означало, что время пришло.

Голову окутывал туман, она растворялась в нем. Не могла встряхнуться и сосредоточиться. В темноте не было ничего, за что можно зацепиться. Говорить она не могла, двинуться тоже. Земля под ней раскалилась. Кажется, Вивиан скрестила пальцы.

Перебирая вещи в ее рюкзаке, Говард вдруг замер. Прежде чем убрать руки или остановить себя, он знал, что они изумрудные, гладкие и мягкие. Представил, как они плотно облегают изгибы ее тела. И услышал голос Митчелла, его низкий хриплый смех: «Ну, Холт, гребаный извращенец! Считай, тебе удалось залезть в трусики к моей жене».

Он стоял перед дверью, поднеся к ней обветренный кулак. «Глупо», – подумал он, без стука открыл дверь и вошел.

Она лежала, подтянув колени к груди.

Некоторое время Говард не двигался с места, пытаясь понять: дышит она или нет? Что он будет чувствовать, если нет? Будет ли чувствовать хоть что-то?

Наконец, поставив поднос на пол, приблизился к ней, не отводя от нее глаз, которым было лет сто. Коснулся ее плеча – то же самое, что положить руку на решетку печи.

Она что-то невнятно пробормотала.

Чувство облегчения было неожиданным и невообразимым. Говард выпрямился. Стоял очень прямо, его глаза потемнели, к нему вернулись часто посещавшие его мысли.

– Уходи, – сказал он себе с какой-то нервирующей серьезностью. – И все вновь станет простым и понятным. То, что произошло в «Хорслейк Инн», – полная хрень. Иначе потом не сможешь уйти.

– Дэн? Ты больше не бросишь меня в темноте?

Он знал, что она обращалась не к нему, но…

К черту.

Говард поднял Вивиан на руки и вынес из комнаты. Дверь с внутренней лестницы в Розовую гостиную он распахнул плечом.

Он отнес ее наверх, положил в кровать, разул и укрыл одеялом. Она сильно дрожала. Спустя несколько минут вернулся с водой и таблетками, просунул руку ей под плечи и, поддерживая ее голову другой рукой, приподнял. На простынке и подушке остались крупинки подвальной земли. Его взгляд блуждал по ее лицу. Вообще-то Говард не мог оторвать от нее глаз. Он подумал, что его сердце сейчас выскочит из груди.

Сев на кровать, он положил ее голову себе на плечо и поднес бутылку к ее губам. Она и не думала пить.

Нет, так не получится.

Прижимая ее к себе, Говард с сухим щелчком извлек таблетку из блистерной упаковки. Вивиан открыла глаза и посмотрела на него с расстояния в пять дюймов.

Митчелл заблуждался. Во время ссор она не могла смотреть на него как на пустое место… Даже на него. Дело не в ней, а в гневе, повисшем на его шее. В гневе, который заставлял его отворачиваться. Много ли можно увидеть, отвернувшись?

– Привет, – сказал он.

Привет? Серьезно?

– Дэнни?

Ее голос был тихим и неуверенным, и он чувствовал, что она одновременно дрожит и сгорает.

– Вивиан, помоги мне.

– Где я?

Он открыл ей рот, вложил в него таблетку, вновь поднес бутылку к ее губам. Она облилась, но горло дернулось.

– Меня все-таки утащили лисы, – вздохнула Вивиан.

Говард осторожно опустил ее и укрыл, длинные локоны разметались по подушке, совсем как он себе это представлял. Только здесь не было солнца, а в свете лампы ее волосы казались темно-каштановыми – почти такими же темными, как его собственные.

Он вернулся через два часа. Жар прошел, она спала, перевернувшись на бок и подложив ладонь под щеку. Ее лицо было спокойным, будто глубокая вода в предвечернем сумраке, а рот приоткрыт, и она слегка посапывала.

Теперь Говард знал наверняка: он не сможет. Что вынудило его думать иначе? Митчелл, которому предназначались ее крики. Но теперь это касалось их обоих. Ее крики причинили бы боль и ему. Возможно, более сильную, чем та, которую причинил ему Митчелл. Не исключено, что ничего сильнее этой боли он еще не знал.

Когда умирала мать, он чувствовал бессилие и ярость. Когда Вуд впервые избил его до полусмерти, он почувствовал готовность убить его. А рядом с ней это был страх, от которого сводит живот. Страх, что он не сможет прикоснуться к ней, не вызвав в ней отвращения. И страха.

Что, если?..

Говарду вдруг захотелось, чтобы она увидела в нем того, кем он являлся на самом деле. Кем же? Был он кем-то еще, помимо специалиста своего дела, чье дело – убивать? Всегда было что-то, что замедляло его сердцебиение, делало его глаза холодными, а движения – точными.

Вот только рядом с ней его сердце колотилось с необыкновенной силой.

Спускаясь по лестнице на первый этаж, он смотрел в темноту, но его мысли были заняты ею. И, конечно, страхом, что, быть может, он уже не сможет выбросить ее из головы.

Из темноты накатывал голос, словно прибой на отутюженный берег, выбрасывая на него плавник и дохлую рыбу. Клочья пены несутся по песку… Бесконечный грохот воды. Прилив-отлив. Ясность-выпивка-ярость-похмелье. Прибой и темнота.

– Как я выжил? Я сказал, что заглянул в лицо своей боли. Это не вся правда. Я был напуган. И зол. На тебя. Страх и злость, потом – ежесекундный, ежечасный труд. День ото дня, неделя за неделей, месяц за месяцем. Сквозь боль, которая не отпускает даже во сне. Которая не уйдет, когда кости срастутся и уплотнятся, когда образуется рубец.

Холодное шершавое прикосновение к рубцу на моей ноге.

Я поднял голову и уставился в кромешный мрак, учащенно задышав.

– Говард?

– Боль, от которой все тело покрывается испариной. – Холт провел пальцем по моему лбу и струсил пот мне на лицо. – Думаешь, ты знаком с болью? Ты всю жизнь бежал от нее, передавал ее тем, кто доверял тебе. В том числе своему личному божку – из зеленого стекла, с красными глазами. Вместо того чтобы признать ее и научиться с ней жить.

– Говард… Что…

– Ты, Вивиан или Зак? Ты должен выбрать, Дэнни. Но выбирай с умом. Потому что, сделав выбор, назад уже не отыграть. Ты, Вивиан или Зак.

– Что ты делаешь?

– Все эти годы ты провел в поисках ответа на вопрос, которого даже не знал. Вот он – вопрос: ты, Вивиан или Зак?

Я умолял его заткнуться, оставить меня в покое, но он не уходил. Пока мне не начало казаться, что страх сведет меня с ума. Страх смерти? Не совсем. Страх потерять контроль. Тело, липкое от пота, дышать невозможно… Что-то рвалось наружу. И я сделал свой выбор.

Холт произнес откуда-то сверху:

– Ты спрашивал, какое лицо у моей боли… – Слабое касание ногтя о мое лицо. – Дэниел, ты сплошное разочарование. На этот раз я бы отпустил тебя, но слабый человек готов уничтожить все вокруг себя, лишь бы остаться на плаву.

– Говард!

Поток холода иссяк вместе с негромким хлопком двери.

Я вновь остался один.

Прокатившись в Парадайс, Говард написал пару писем и заглянул в супермаркет за воздушно-пузырчатой пленкой.

Адриан недавно проснулся и успел позавтракать (омлет, индюшачьи сосиски, тосты с соленым маслом и сиропом), когда почувствовал это.

Как правило, он проверял электронную почту дважды в неделю – по вторникам и субботам. Но что-то толкало его сделать это в начале девятого, двадцать пятого января, в понедельник. Сегодня, сейчас, немедленно.

Так, спам, рассылка.

И письмо от Говарда.

На миг он замер, перестал дышать. Что ж. У них обоих было по-настоящему хорошее чутье. Что будет, если на лесной тропе встретятся два зверя с острым чутьем?

– Провидение, – сказал Адриан, поерзал на стуле, подвел курсор к письму и клацнул мышкой.

Вивиан открывала и закрывала глаза. Она не знала, где находится, впрочем, ее это не сильно беспокоило. Закрывая глаза, она с трудом могла вспомнить, что только что видела.

Холодные пальцы с огрубевшей кожей пролезли ей в рот, под языком появилась таблетка. Вивиан хотела выплюнуть ее, потому что таблетка была ужасно горькая, когда та ударила ее в основание черепа подобно слесарному трехфунтовому молотку. По сосудам прокатилась мягкая волна тепла, и ее стало клонить в сон с неудержимой силой.

Знаешь, Умница Всезнайка, кажется, ты забыла заглянуть в Шестой Параграф в «Своде законов темноты», гласящий: «Нельзя допускать, чтобы темнота захватила тебя».

Вивиан была уверена, что все еще сопротивляется темноте, хотя давно уже спала.

Под луной, маленькой и яркой, будто свет, собранный в точку увеличительным стеклом, дул ледяной ветер. В камине потрескивали дрова, красные отсветы дрожали на чучеле головы лося. Она лежала под одеялом и смотрела на мир за окном. Где-то в отдалении, среди глубокой тишины леса, раздавался звенящий гул, словно крылья летящих гоголей, – из тех ночных звуков, которые наплывают из тьмы и держатся в воздухе. И в нем Вивиан различила слова: «Когда музыка смолкнет, когда музыка смолкнет, когда музыка смолкнет…»

Что-то заставило ее повернуть голову, прочь от луны и колючих звезд. Он стоял рядом, беспокойное мерцание огня очертило в полутьме его левый бок, а половину лица наполнило легким оттенком человеческого тепла. Но стоило огню взять секундную передышку, как его лицо делалось твердым и холодным, точно оконное стекло.

Вивиан села в постели. Руки дрожали от слабости, грязи под обломанными ногтями было больше, чем в цветнике на Холлоу-драйв. С отстраненным любопытством она задалась вопросом: это правда мои руки? И что она ими делала? Кажется, она забыла что-то важное – смутная мысль, точно водоворот пыли в луче фонаря.

Говард включил автономный светильник на прикроватном столике. Свет предназначался для нее: он прекрасно обходился темнотой.

Вивиан подняла на него расширенные глаза.

Темные, почти черные волосы бросали резкую тень на впалые щеки и выступающие скулы, взгляд прозрачно-голубых глаз устремлен на нее. Он был бледен, но эта бледность не была болезненной или изнуренной, скорее, результатом нехватки солнца.

– Где я?

– На втором этаже.

– Ты перенес меня?

– У тебя был жар.

– Сколько я пробыла без сознания?

Говард протянул ей термокружку:

– Почти сутки. Спускайся на первый этаж, когда достаточно придешь в себя. – И, помедлив, добавил: – Ты вернешься в подвал, но сперва поешь. Я не разогревал суп, потому что не знал, когда ты проснешься.

Откинув одеяло, Вивиан почувствовала такое облегчение, что у нее закружилась голова: он не раздевал ее. Облегчение сменилось пониманием, что от нее воняет. Кажется, она пропотела и, хуже того, могла надуть под себя. Однако постельное белье было сухим и пахло несравненно лучше ее – леденящий аромат, словно на тебя вылили ведро озерной воды.

– Постой!

Он уже очутился за световым кругом, но в развороте его плеч чувствовалось молчаливое внимание. Она хотела спросить, почему она здесь, кто он, как его зовут. Вместо этого сказала:

– Мне надо помыться.

– Душевая на первом этаже.

И он ушел, оставив дверь приоткрытой.

Вивиан прислушивалась к замирающему вдали звуку шагов. Вскоре они стихли, и она глянула на часы. На ее глазах цифры сменились на 22:58. Понедельник, двадцать пятое января. Вчера было полнолуние; луна уже начала убывать. Впрочем, первые дни неполная освещенность лунного диска едва заметна. Он позвонил ей в субботу утром. Прошло всего два дня, сорок восемь часов, а пути обратно уже не было.

Она перевела взгляд на окно.

Разбить стекло, спрыгнуть в снег, постараться не сломать ноги, бежать так быстро, как не бегала никогда прежде…

Возле кровати стояли ботинки. Перед тем как укрыть, он разул ее и аккуратно задвинул обувь под кровать. На лице Вивиан мелькнула неуверенность. Трудно сказать, что именно в увиденном привлекло ее внимание. Но, завязывая шнурки, она думала о других шнурках – пожелтевших, хлопковых, без пропитки, на которых на кухне покинутого дома висели коньки. Должно быть, они шли в комплекте с коньками. Теперь шнурки наверняка порвутся, если попытаться их затянуть. А ведь узел должен быть крепким – с таким натяжением, чтобы невозможно было просунуть палец под шнуровку.

Напиток в термокружке напоминал травяной чай, только с медом и куркумой.

Заторможенность и слабость медленно отступали. Вивиан брела мимо пустых комнат – без мебели, с отходящими от стен обоями. Поликарбонатная линза, заключенная в ударопрочный полимерный корпус, давала ровный мягкий свет на триста шестьдесят градусов вокруг себя. Фонарь сдвигал темноту в дальние углы, но темнота смыкалась вновь, населенная чучелом головы лося да мутными дверными ручками, на миг вспыхивающими в свете фонаря, словно глаза рыб.

В одной из комнат была еще одна кровать, в углу – ведро. В другой, на потолке – остатки фрески. Темные глаза Вивиан задумчиво рассматривали фреску. Что она изображала? Может, лошадей?

Спустившись по лестнице, она остановилась в сумрачном холле. В круглой стене башни обнажился арочный проем со смутной тенью винтовой лестницы.

А вот и кухня: большой обеденный стол с двумя стульями, на походной плите – котелок, рядом – банка кофе, кофемолка, термокружка, несколько банок с супами (клэм-чаудер, биск, куриный суп с лапшой) и большая синяя коробка «Фростед Флейкс», неряшливо надорванная. «ОНИ ПРОБУДЯТ В ВАС ТИГРА! ХОРОШИ ЛИ ОНИ? ОНИ ПРЕКР-Р-РАСНЫ!» – говорит старина Тони голосом Терла Рейвенскрофта.

Кто сидел на втором стуле?

Особняк был старше домов на Главной улице, старше Хорслейка. Кому он принадлежал? Кто перестелил полы, заколотил досками окна?

Плиточный пол душевой потрескивал под ботинками. На раковине – автономный светильник и мыло, на полу – ее перебранный рюкзак и куртка. Поставив фонарь возле рюкзака, Вивиан расстегнула короткую «молнию» на воротнике-стойке флисовой толстовки, сняла ботинки, брюки, футболку. Мгновение стояла в нижнем белье, потом сняла и его, завернула в флиску и сложила все под раковиной.

Отметив, что в смешанном свете ламп на фоне бело-голубых плиток ее кожа кажется загорелой, Вивиан взяла брусок мыла и приблизилась к одному из кранов. Перед тем как открыть воду, прижала руку к шее, коснулась кольца. Страха не было – его она отложила вместе с грязной одеждой.

Она ожидала, что вентиль провернется с трудом, поэтому приложила усилия. Зря! Трубы коротко протрубили, и струи воды ударили о пол с такой силой, что брызги разлетелись во все стороны. Вивиан разучилась дышать.

С осени она каждые несколько дней снижала температуру на термостате: начинала со ста градусов, к зиме дошла до пятидесяти и остановилась на этой цифре, боясь двинуться ниже. Но если пятидесятиградусная вода была просто чертовски прохладной, то эта оказалась ледяным огнем.

Холодная вода обладает силой, которая сперва пугает, а потом притягивает – холод становится тише, больше не обжигает. Когда Вивиан наконец перекрыла вентиль, по телу уже разливался жар. Смыть с себя грязь было облегчением. Теперь от нее пахло кристальной чистотой вымороженного постельного белья, которое занесли в дом. Это был его запах, раскрывшийся тише, мягче на ее коже.

Так, синие носки с Коржиком, спортивный топ, джинсы, бесшовная кофта для бега. Она выжала волосы, застегнула зеленую флиску, вытрусила землю из ботинок, накинула куртку. Затем почистила зубы, поработала зубной нитью, прополоскала рот, коснулась языком верхней и нижней дуг, каждого замочка. Все выглядело стабильно. Стабильно ужасно – Вивиан убедилась в этом при помощи маленького зеркальца. На щеках появились ямочки, уголки губ дрогнули, а затем медленно опустились.

В большом очаге трещал огонь, в воздух выстреливали искры. Этот камин был в два раза больше того, который остался в комнате с чучелом головы лося. Над каминной полкой, среди силуэтов елей – буквы «ДХ».

Пересекши гостиную, пройдя под крюком для люстры, точно под рождественской омелой, под которой принято дарить и получать поцелуи, Вивиан коснулась букв – как раз на уровне ее глаз. Затем сняла капюшон, позволяя теплу добраться до волос, опустилась на доски, выложенные английской «елкой» – кропотливая работа столяра-краснодеревщика. И обратила безучастный взгляд в камин.

Когда пряди у лица высохли и пошли крупными локонами, рядом с ней остановились большие черные ботинки, над которыми топорщились черные джинсы. Поставив туристический котелок на пол, Говард накинул на нее спасательное одеяло и, согнув длинные ноги в коленях, опустился на половицы.

Неловкие движения его высокой фигуры вызвали легкую улыбку, которая на этот раз не померкла. Это был только повод. Что-то поднималось в груди Вивиан. Она улыбнулась шире, плевать хотев на всепобеждающее очарование металлических брекетов, начала смеяться и, наконец, расхохоталась, да так, что на глазах выступили слезы.

Конечно, она пыталась подавить смех, но все попытки лишь усиливали его. Нет смеха более непреодолимого, чем тот, что нападает не вовремя и в неподобающих обстоятельствах. Дэн, Хорслейк, особняк… Можно было бы поплакать, но и это сойдет. Кроме того, по ее щекам и так текли слезы.

Говард сидел рядом и смотрел на нее. О чем он думал? О чем думает дикий зверь?

Всхлипнув, Вивиан вытерла лицо рукавом куртки, спасательное одеяло отозвалось шорохом. Из отверстий для слива воды на крышке струился пар, огненный в отсвете камина, точь-в-точь водопад Хорстейл на закате… Второе октября, их с Дэном первое свидание, отовсюду звенит музыка, они стоят в тени чертова колеса, чье алое свечение напоминает зарево пожара – столь плотное, что его почти можно коснуться, намотать на палец, как сладкую вату… Или пар над туристическим котелком, пять лет спустя, сотни миль на север, в покинутом особняке среди глухого леса.

– Какая твоя любимая книга? – спросил Говард.

В котелке был куриный суп с лапшой – тот самый, из детства, вернее, из банки. Поставив котелок перед собой, Вивиан привычным движением перекинула волосы на спину, убрала их за уши и взяла ложку.

– «Старик и море».

– Почему?

– Ее мне читал дедушка перед сном.

– Ты любишь рыбалку.

Это не был вопрос, но она все равно ответила:

– Вовсе нет.

– Тогда зачем тебе такие часы?

– Это часы моего отца.

Он посмотрел на свои часы (потертый ремешок, серебристо-белый циферблат, стрелки и деления – тонкие иглы). Просто посмотрел – не для того, чтобы узнать время или поторопить ее.

Вивиан тайком наблюдала за ним.

– Думаешь, рыбе больно? – Его голос прозвучал задумчиво. Вдруг он повернул голову и встретил ее взгляд холодно и невозмутимо. – Гораздо больше страдания рыбе причиняет не рана от крючка, а страх.

Что-то блеснуло в его глазах. Вивиан почему-то подумала о леске, вспыхивающей в озерной воде. Он отвел взгляд, и когда вновь посмотрел на нее, в нем уже ничего не было.

Так они и сидели, он смотрел в камин, а она ела. Пламя струилось и вспыхивало, крюк поблескивал под потолком – не то омела, не то ведьмина метла, не то грачиное гнездо. Дрова давали много жара; в ближайшие часы они превратятся в газ, воду и уголь. Вивиан подумала, что все это чертовски дико, но почему-то естественно и от этого еще более жутко.

Он отвел ее обратно в подвал – в комнату с дверью, обитой металлом, с ее спальником, брошенном на матрас. Тут-то Вивиан и вспомнила: невидимки остались в земляном полу, под выступом с зазубриной в форме бородки ключа.

– Ты заглядывала в колодец, – шепнула она. – Ты что-то придумаешь.

Поставив фонарь рядом с матрасом, она забралась в спальник, а куртку бросила сверху. Шесть режимов яркости, одна оранжевая кнопка. Индикатор уровня заряда показывал две лампочки из четырех. Много это или мало? Сердце или глаза? Свет или темнота?

Вивиан выключила фонарь.

Неизвестно, насколько хватит аккумуляторов. Может, на четыре часа. Или на сорок. Недавно она была согласна на одну-единственную спичку. А спичка сгорает за двадцать секунд, если держать ее за самый кончик, пока она не начнет жечь пальцы.

Казалось, если темноту разложить в каком-то особом порядке, взглянуть на нее со стороны и обдумать увиденное, она найдет всему объяснение. Но, конечно, как бы она ее ни раскладывала, объяснения не было – ни хорошего, ни плохого.

Адриан оставил «Шевроле Каптива» 2011 года выпуска цвета серый металлик дальше по улице. Кто дважды посмотрит на такую машину? На машину папаши из пригорода – нормальную, как белый штакетник, автоматический разбрызгиватель и гараж, забитый бесполезными примочками вроде кустореза, аккумуляторной воздуходувки и мотобура. Даже он в такой машине становился нормальным, невидимым.

Надев бахилы поверх ботинок пятнадцатого размера, нацепив латексные перчатки, Адриан открыл заднюю дверь и переступил порог кухни в тот момент, когда в воздухе появились первые снежинки.

Пахло сгоревшими тостами. На столешнице – пустая бутылка вина. Цифры на дисплее микроволновки мигнули и сменились на 22:58.

Обладая колоссальным терпением в сочетании с фантастической вовлеченностью в процесс, он стоял совершенно неподвижно, прислушиваясь к царившей в доме тишине. Пока не начал различать совсем слабые звуки: бормотание холодильника, тиканье часов, шорох снега за окном.

Со второго этажа доносился мужской голос.

Адриан открыл холодильник. Яйца, какая-то ерунда, завернутая в пищевую пленку, арахисовая паста, банка майонеза, лайм, тостерный хлеб. Черт, что он ест?

В навесном шкафу нашлись сухие завтраки с Бу Берри, Франкен Берри и с маршмеллоу в виде летучих мышей. Поскольку маскоты хлопьев – монстры, в продаже они появлялись в преддверии Хеллоуина. Где граф Чокула? Впрочем, абсолютным любимцем Адриана всегда был Франкен Берри со вкусом клубники.

Пусто и одиноко. Во всех домах, в которых он бывал, оказывалось пусто и одиноко, и речь не о мебели, картинах или людях. На самом деле в одиночестве нет ничего плохого. Многие дела требуют одиночества. Например, чтение. Или созерцание. Уголки губ Адриана дрогнули. Или тишина. Настоящая тишина требует полного одиночества, поэтому в городах ее днем с огнем не сыскать.

Интересно, в Хорслейке тихо?

Левая перчатка отлепилась от столешницы с тихим чмоканьем; на столешнице был круглый ободок, вероятно, от бокала. Закрыв холодильник, со взглядом, безжизненно устремленным вперед, Адриан прошел в гостиную и опустился в кресло.

Не спеши, сказал он себе. Посиди еще немного. Еще рано. И медленно провел пальцами по швам на брюках – один из механизмов снятия напряжения.

Болевой порог – момент, когда ты начинаешь ощущать боль. Порог терпимости – период, когда ты способен ее переносить. Гребаная агония – когда боли столько, что ты перестаешь ее замечать. Сколько боли ты можешь вынести? Как долго можешь существовать в ней? Пробыть в костре, пока не начнешь обугливаться? Долго. Неделя, две недели, месяц. В итоге ты понимаешь, что в действительности никогда не покидал темноту и стул в темноте, просто тебе удалось убедить себя в обратном.

Надо же. Спустя годы он все еще искал тот стул во всем, что его окружало. Мог бы он провести вечность на кресле Захарии Митчелла? А на кухонном табурете? Где-то там его ждал стул, на который он сядет и наконец обретет что-то давно утерянное.

– Милая, я дома, – сказал Адриан и, поднявшись из кресла, приблизился к книжному стеллажу.

К корешкам книг прислонилась фотография, на которой были запечатлены братья Митчелл. На вид старшему одиннадцать, может, двенадцать, значит, младшему – пять. Старший держит лук, а его грудь поверх толстовки с логотипом Slayer в виде пентаграммы из скрещенных мечей пересекает ремень колчана с традиционными стрелами. Оперение (из натуральных перьев хищной птицы) того же оттенка, что и его волосы, а контрастный узор подчеркивает наполняющие их рыжеватые блики, будто ливень над полем дозревающей ржи. Перья берутся исключительно из крыльев, причем для одной стрелы используют перья из одного и того же крыла.

В отличие от старшего младший коротко стрижен, одет в полосатую футболку и джинсы и вооружен игрушечным «кольтом».

Оба брата смотрят в объектив камеры и не улыбаются. Но если в глазах младшего есть смех, то глаза старшего напоминают плитку бассейна, вспыхнувшую в луче фонаря.

Братья были похожи, но каждый нес свою историю, как колчан со стрелами. В свои одиннадцать старший столкнулся со смертью, с темнотой, в которой та жила, и с потерей чистоты, присутствовавшей в его младшем брате – как на детском снимке, так и на том, что Говард прикрепил к письму. Звеневшей, словно музыка ветра.

Да, братья были похожи – как охотничий и выкидной ножи.

Что они видят? Кого? О чем думают?

Адриан стоял, ощущая растущее возбуждение. Будто кто-то пролез в его тело и перебирает нервные окончания, точно струны бас-гитары. Он мог стоять так всю ночь, предвкушая, как поднимается по лестнице, идет по коридору.

Но у него не было всей ночи.

Поднявшись по лестнице, Адриан двинулся в направлении голоса. Коснулся латунной ручки; сквозь латекс металл казался мокрым.

– …Он так меня злит, Стив. Знаешь, что он сделал? Тебе лучше сесть. Такие новости, без шуток, надо сообщать сидящему человеку… Он насыпал землю в слив! И теперь в моей ванне полно вонючей воды. Он довел мою ванну до такой мерзости… Но хуже всего то, что мне повсюду мерещится земля, будто я в яме, а она падает, засыпает меня… Сантехник придет завтра…

В животе протяжно заурчало. В следующую секунду Адриана скрутила колика, да такая, что ноги стали ватными. Он направился в ванную комнату в конце коридора – не бегом, просто довольно быстрым шагом. Выбери Захария этот момент, чтобы выйти в коридор, он бы вырубил его на месте и таки дошел бы до туалета… В грязных трусах.

Комната была однородной и скучной. Свет он не включал, хватало отсвета снега, сочившегося сквозь окно. Расстегивая ремень на брюках, Адриан прикинул, почувствует ли хозяин запах из-за вони, поднимающейся от жижи на дне ванны.

Когда шум воды стих, минуту он сидел неподвижно. Пощупал живот. Живот показался ему слегка надувшимся. И – вот тут сомнений не было – горячим. Горячим, как завтрак, который он съел? Или как пастелитос с курицей, которыми перекусил около шести вечера?

Натянув трусы, спущенные до колен, Адриан подтянул брюки, застегнул армейский ремень, поправил ножны. Затем, не глядя, сменил перчатки, старые сунул в карман синего пухового жилета. Перевел взгляд на навесной зеркальный шкаф над раковиной. Шизотрон Шерман уставился на него в ответ; на его лице, темном и пустом, как стоячая вода, отражения своих мыслей он не нашел. Немигающий взгляд черных глаз, чья темнота иногда становилась вроде света, казалось, сосредоточился на чем-то очень далеком.

Ощутив слабое отвращение, Адриан открыл навесной шкаф. Ни аспирина, ни противопростудных или противодиарейных препаратов на полках не было. Он снял с расчески длинный светлый волос. Некоторое время смотрел на него, наконец бросил в раковину, закрыл шкаф и вновь встретился взглядом с Шизиком.

– Думаешь, так не будет? – спросил Шизик. – Готов поспорить с тобой на что угодно, что именно так и будет.

– Убирайся, – сказал Адриан и вернулся к двери спальни.

– …Даже не знаю, старик. Я более, чем уверен, что он настраивает Блейк против меня, говорит что-то вроде «твой экс был лучше». Ладно, мне завтра рано вставать… Нет, не был… Ну ты и ушлый черт! Договорились.

Шорох покрывала, приближающиеся шаги. Адриан стоял слева от дверного проема. Захария свернул вправо. Шел он медленно и как-то неуверенно, волоча ноги, будто на него давит тяжелый пресс.

Внутри Адриана шевельнулось узнавание.

Ванную комнату залил резкий люминесцентный свет, который был ничуть не лучше сумрака. Под звон струи, направленной в унитаз, слышалась ругань:

– Милый боже! Какого черта здесь так смердит?

Смыв воду, молодой мужчина зашаркал обратно. Выключив лампу на прикроватном столике, не снимая халата, забрался под одеяло. Адриан наблюдал за ним из-за дверцы встроенного шкафа.

Внезапно Захария сел в кровати.

– Ты, грязное маленькое животное, – тщательно выговаривая слова, произнес он. – Ты испачкал трусы? Как ты посмел!

Адриан подался вперед, пристально глядя на брата художника из темноты более плотной, чем та, что, словно черная замша, наполняла спальню.

– Хочешь, чтобы я это сделал? Отвечай. Хочешь, чтобы я искупал тебя в водичке, мелкий змееныш?

Захария говорил сам с собой, вернее, обращался к невидимому собеседнику, а вовсе не к нему. Так же неспешно, как подался вперед, Адриан позволил темноте снова обнять себя.

Еще не время.

– Извиняйся! Повторяй за мной: «Я виноват, Зак. Я не должен был сыпать землю в слив твоей ванны».

Рухнув обратно на подушку, Захария меньше чем через минуту уже крепко спал.

Четверть часа спустя Адриан выбрался из шкафа. Пока он сидел в шкафу, ему дважды казалось, будто в живот ему выстрелили из гаубицы. Дважды он был уверен, что навалит кучу прямо там.

Он назвал его Шкафом Терпения.

Прятаться в доме человека, которого собираешься похитить, еще куда ни шло, но обделаться… Это беспокоило Адриана. Однажды он наткнулся на растерзанное тело на дне ущелья недалеко от Сандерсона, Техас. Солнце уже оторвалось от горизонта и начало прогревать пыль, тени от камней и мельчайших возвышенностей протянулись на мили. Но в ущелье было темно, стучала вода, наполняя стылый воздух речным ароматом.

Это было отвратительно по трем причинам. Во-первых, убийца не закопал ее; вопрос времени, когда до нее доберутся койоты. Во-вторых, наложил несколько куч под действием адреналина, из чего Адриан сделал вывод, что перед ним работа любителя. В-третьих, Адриан вступил в дерьмо, а потом, скрежеща зубами, долго промывал ботинок в реке.

Почему раньше он не вспоминал об этом случае? Может, царившая в Шкафу Терпения болезненная тишина заставила его вспомнить?

Снег продолжал падать; на газонах, кустах, крышках мусорных баков уже образовался дюймовый слой.

Сняв защитный колпачок с иглы, Адриан приблизился к кровати.

Что-то звякнуло под ногами.

Лицо Захарии оставалось умиротворенным, левая рука покоилась поверх одеяла, глазные яблоки трепетали под веками. Что ему снится?

Адриан опустил взгляд – на бокал, который сшиб ботинком.

Выпустив из шприца пузырьки воздуха, потянул рукав черного халата из шелка и кашемира и погрузил иглу в предплечье.

Раз, два, три, четыре…

Брат художника открыл глаза, но даже не попытался оторвать голову от подушки.

– Что вы делаете в моем доме?

– Он насыпал землю в слив твоей ванны. – Адриан выдернул иглу и подоткнул одеяло. – Сколько ему?

– Д-десять.

– С десятилетним ребенком уж как-нибудь ты бы справился.

– Это происходит наяву? – Захария зажмурился. Вроде бы во второй раз открыть глаза ему было труднее. – Или я сплю?

Разглядывая повзрослевшее лицо с детской фотографии, Адриан размышлял о том, что заставило сработать у него в мозгу древний охранный механизм. Захария должен был попытаться вскочить, закричать, пустить слюну, умолять – что угодно. Вместо этого продолжал лежать и таращиться на него, как… как граф Чокула – на миску хлопьев. Только без дурацкой улыбочки.

Да, брат художника боялся, но недостаточно… интенсивно.

Что-то было не так.

Ладони в перчатках стали влажными, над верхней губой выступила испарина. Боль в животе вернулась, штопором вворачиваясь в кишки. Вот что было интенсивно. Интенсивней некуда. Он знал, что стал белее мела, но и только – даже дыхание не участилось.

– Ты будешь спать, и спать крепко. Но сейчас ты не спишь. Ты должен был наказать его.

– Я бы не смог ударить ребенка, – сказал Захария, медленно моргая.

– Но хотел?

– Да.

Боль ужалила. Не отрывая глаз от брата художника, Адриан задрожал: сначала колени, потом грудь, дрожь достигла левого глаза. Он сжал губы. Вместо рта задергалась щека. Чего ему хотелось, так это прилечь. Зажечь сигарету. Смотреть в потолок. Он потер латексными пальцами швы на брюках.

– Захария, позволь снять бремя с твоих плеч. Я здесь не для того, чтобы убить тебя, ограбить или изнасиловать. Но я заберу тебя с собой. Понимаю, тебе страшно. Одно дело солдат, который представляет, что может внезапно умереть. Другое дело – обычный человек, который сегодня лежит в своей кровати, а завтра… – Адриан замолк на полуслове. – Ты думаешь, я псих.

Он чуть не сказал «Шизотрон Шерман». Но тот так на него посмотрел… словно каким-то образом все знал.

– Ч-что?

– Думаешь, что я псих или вроде того. Не очень здоровый. Псих.

– Нет, я не…

Поздно.

– Как в этих книгах, в которых автор, когда приходит время, раскрывает причину разрушительного поведения главного героя или, если на то пошло, антигероя. Это может быть что-то до ужаса банальное вроде пережитого в детстве насилия или, наоборот, трудное к восприятию.

– Я не…

– Но что, если главный герой, вернее, антигерой, не псих, а просто странный? Что, если он всегда был таким? Если это его природа? Я не псих, Захария. В каждом человеке есть темнота, но у большинства она находит выход в безобидных формах. А в ком-то горит нефтяной скважиной, пока не прожигает насквозь.

На краю прикроватного столика завибрировал мобильник.

Блейк.

Адриан смотрел на телефон, будто оказавшись во власти неких воспоминаний, выплывавших на светодиодное мерцание. В действительности дело было в проклятом штопоре, вновь попытавшемся ввинтиться в его желудок. Дождавшись, когда вызов был сброшен, он протянул мобильник его владельцу:

– Разблокируй.

На заставке была фотография блондинки в нижнем белье. Адриан уже видел ее лицо. В галерее он обнаружил множество их совместных фото, в том числе откровенных. Оторвав взгляд от экрана, посмотрел на брата художника:

– Ты любишь ее?

Захария пробовал что-то произнести, но лыка не вязал. Та бутылка вина… Нет, дело не в вине.

Отложив телефон, Адриан дернул верхний ящик прикроватной тумбы, когда рядом с подушкой заметил пузырек с таблетками. Их он узнал в его походке. На Захарию давил не пресс, а таблетки. Впрочем, часто это одно и то же.

Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы справиться с голосом.

– Сколько ты принял?

– Две…

– Две? – еле слышно переспросил Адриан.

– Или три.

– Хочешь сказать, что я ширнул тебя поверх трех таблеток снотворного?

Адриан резко отошел к Шкафу Терпения. Сначала живот, потом это. Все трещало по швам. Он коснулся охотничьего ножа в горизонтальных ножнах на ремне, спрятанного под жилетом, – с семидюймовым клинком, гардой, рукоятью из черного матового пластика. Больше всего на свете ему хотелось вытащить нож. Но он не животное, не псих. А профессионал. У профессионалов есть стандарты.

Снег мел сквозь световой ореол ближайшего фонаря.

Адриан опустился на край кровати всеми своими шестью футами и шестью дюймами роста и двумястами пятьюдесятью фунтами веса.

– Захария, у тебя когда-нибудь было это ощущение? Когда ты почти уснул, и в этой молчащей черноте, когда отступают слова, эмоции, понимание того, что ты – это ты… Что все это просто обстоятельства, захватившие тебя, имена, начертанные водой. И вот-вот тебе приоткроется истина…

Брат художника в третий раз закрыл глаза и больше не пытался их открыть.

– Меня зовут Закари. Не Захария.

– Зачем мы здесь?

– Что со мной будет?

– Да. Это тоже. Что со мной будет.

– Я хочу жить… пожалуйста.

– Смерть – единственное, ради чего следует жить. Самое увлекательное путешествие, в которое человек может отправиться. В конце дороги ты узнаешь о себе все.

– Любовь…

– Смерть сильнее любви. – Адриан посидел еще немного, глядя на снежинки. – И не вздумай обоссаться, как твой братец.

Потом подхватил Захарию на руки и покинул дом. Никто не шел ему навстречу, не смотрел на него из окон – на смерть в человеческом обличье. Что ж, он сделал все, что мог. Шансы пятьдесят на пятьдесят: либо дыхание остановится во сне, либо нет. Умереть во сне – какое невероятное везение!

Адриан заехал в круглосуточный супермаркет и направился прямиком в отдел лекарств, но притормозил у полок с пазлами, а именно – возле коробки на тысячу деталей. Он уже видел эту картину. Имя художника никак не хотело попадать в лунку…

Рэмбо!

Адриан поморщился.

Точно не Рэмбо.

Тысяча деталей. А сколько среди них лиц, острых пик, даже барабан есть…

– Рембрандт, – сказал он.

Он читал о Рембрандте. Такой же одинокий лист на ветру, как и все остальные.

Бутылочки цвета Порки Пиг были заметны еще издалека. Все его недомогания, именуемые «слабый желудок», мать лечила проверенной годами схемой: заливала в него противодиарейную суспензию, пока та не начинала течь у него из ушей. Хватит петь Лазаря, Адриан, иначе я поставлю тебе клизму! И он сжимал губы, чтобы они не дрожали, с суеверным ужасом представляя «Пепто-Бисмол», ползущий по его сосудам с выверенной медлительностью хищника.

Но как только ему исполнилось тринадцать, день в день, он перестал болеть и с тех пор был здоровее буйвола.

Ну, почти.

Сорвав с крышки защитную пленку, Адриан сделал большой глоток. Он не мог позволить недомоганию (гребаному слабому желудку) помешать ему выполнить работу, особенно теперь, когда в его багажнике забылся тяжелым сном брат художника.

Жизнь нормальная, как Безумные Мелодии Луни Тюнз. В жизни тоже есть создания, ударом кувалды оставляющие от тебя мокрое место.

Не знаю, сколько я провалялся в бреду, когда вынырнул на поверхность, обратно во тьму. В голове стучало. Так стук капель, падающих с небольшой высоты, отскакивая от сводов пещеры, становится грохотом водопада.

Холт все не приходил. Что, если он больше не придет? Я прогнал эту безумную мысль. Или не такую уж и безумную?

Я полз вдоль стены. Жар помешательства разгорался, все тоньше становилась граница между реальностью и кошмаром…

Наш брак не был беспросветным адом. Но беспросветного в этом аду хватало. А я был главным заводилой в игре жестокости.

Колючие брызги от шипучей таблетки, терпкий запах пресной воды, большие руки Холта – те самые, которые держали скальпель, – стягивают трусики с моей жены…

НЕТ!

Я на каменном берегу подземного озера, смотрю на гладкую черную поверхность. Если окунусь в озеро, боль и судороги исчезнут, а вместе с ними – и я. Я начал соскальзывать…

Вдруг пальцы коснулись чего-то, что не было землей или камнем. Схватив пластиковую бутылку, я открутил крышку и начал пить, пока вода не смыла жар помешательства и не принесла облегчение.

Вивиан села в спальнике.

– Идем, – сказал Говард.

Он сопровождал ее в темноте – поворот налево, два направо – и включил фонарь лишь тогда, когда они вышли к узкой внутренней лестнице, ведущей в гостиную с большим камином.

Вивиан остановилась и отвела глаза от того, что стояло под стеной. Казалось, кто-то тут же обхватил ее голову руками и сжал, заставляя взглянуть еще разок. Впрочем, одного раза было достаточно, чтобы увиденное врезалось в память.

Пространство внутри картины освещено скрытым источником света, вероятно, свечой. Пламя дрожит, то выхватывая детали из сумрака, то позволяя им исчезнуть. Оранжевые огоньки плавают в больших темных глазах, внимательно, почти равнодушно взирающих на нее. Сдержанность, самообладание – вот что читается в этом взгляде. Интересно, в ее взгляде есть сдержанность? А самообладание? Или только страх?

Но бояться – не слабость. Слабость – позволить страху одержать над тобой верх.

Пусть подпись отсутствовала, в том, что картина принадлежит кисти Дэна, сомнений не было. Но когда он ее создал? При каких обстоятельствах?

Как картина оказалась здесь?

Кто этот ребенок? И почему именно он?

Дэн не писал лиц – после Джеймса на сумеречной дороге. Хотя она предполагала, что существовало еще одно полотно – либо его автопортрет, либо портрет его отца, который он сжег на заднем дворе. Помнила его бледное, сосредоточенное лицо, по которому ползали огненные отсветы, и ощущение, будто проснулась посреди кошмара и стала свидетелем чего-то нечестивого, запретного. А еще – мысль, испугавшую ее больше всего: что-то в нем светится от удовольствия, потому что тот свет в его глазах не являлся отражением огня.

Вивиан смотрела на темноволосого мальчика на полотне. Каким-то образом история этого произведения соприкоснулась с ее жизнью – не только через Дэниела, а через что-то еще, лишенное света.

19:32. Вторник, двадцать шестое января. Должно быть, ее уже ищут, а отец места себе не находит.

Луна еще не взошла.

Из темноты закричала сова.

Вивиан сделала десять шагов и обернулась.

Башня из темного камня с круглыми окнами почему-то напомнила ей крытый колодец. К башне была обращена скульптура не то мальчика, не то юноши с исчезнувшим лицом. В глубине коридора мерцал красно-оранжевый отсвет камина.

Говард стоял в дверях, чуть ссутулив широкие плечи, и не отводил глаз от непроницаемой стены леса. Его первым импульсом было соскочить с крыльца, чтобы защитить ее. Но он знал, что они не тронут ее. Они просто пришли на нее посмотреть. А на кого еще? На него они давно не обращали внимания.

Вивиан проследила за его взглядом. Среди деревьев что-то двигалось. Она не столько их увидела, скорее почувствовала. Вдруг прямо перед ней вспыхнули две луны, на миг отразившие слабый свет, льющийся из дома. Потом услышала шорох лап. Ее глаза расширились, но она осталась стоять на месте.

В следующее мгновение над лесом разнесся вой, по пронзительности сравнимый с тонким порезом, наполняющимся кровью. Затихнув, вой оставил после себя ощущение невыразимой тоски.

– На Верхнем полуострове по меньшей мере шестьсот волков. Это больше ста двадцати стай; в 92-м их было всего двадцать.

С окаменевшим затылком и остановившимся взглядом Вивиан направилась обратно к особняку. Волки не последовали за ней, но она продолжала чувствовать спиной их изучающие взгляды.

– У них сейчас гон, который закончится в феврале. Вокруг волчицы собираются несколько волков. Драки самцов за самку часто кончаются увечьями и смертью. Отогнав остальных, сильнейший из группы преследует волчицу, ни на минуту не покидая ее, пока она не сдастся.

Поднявшись по ступеням, Вивиан натянула рукав куртки на пальцы и стряхнула снег с ботинок. Ее сердце продолжало биться так сильно, что она была уверена: он все слышит.

– Я отведу тебя в Хорслейк.

Чтобы заглянуть ему в глаза, ей пришлось задрать голову – как тогда, когда она стояла перед чучелом медведя.

– Ты отпускаешь меня?

– Но ты никому ничего не должна рассказывать. Вивиан, поверь, я не из тех, кто делает подобные предложения.

В его глазах не было звериного блеска. Тем не менее некий блеск все же угадывался – глыб голубого льда, наслаивающихся друг на друга. Условий для образования голубого льда всего два. Первое: отсутствие пузырьков, позволяющее свету пронизывать лед. Второе: температура воздуха в районе тридцати двух градусов, так что свежевыпавший снег становится частью льда.

– Что у тебя с руками?

Он чуть сжал пальцы, будто хотел спрятать руки, но в последний момент остановил себя.

– Не люблю работать в перчатках.

И все же никакой он не плотник и не столяр, хотя бывает ими. Не отшельник, со всем этим туристическим снаряжением. А скиталец, странник. Человек, который что-то ловит, будь то дорога или другое живое существо.

Что связывало двух столь разных мужчин: художника и охотника? Может, двух охотников? Или охотника и добычу? И кто из них кто?

Она здесь из-за Дэна, но наживку забросил он.

– Отведи меня к Дэниелу, – попросила Вивиан.

Ничего не видя, она коснулась его лица: веки сомкнуты, ресницы дрожат. Его грудь была одной сплошной раной, ее пальцы намокли, когда под ними от легчайшего прикосновения лопнул пузырь от ожога. Он метался во сне и что-то неразборчиво бормотал – то жалобно, то свирепо, сиплым хрипом, будто кричал так долго и так громко, что сорвал голос.

Она легла на землю рядом с ним.

Вивиан гладила меня по волосам и лицу, ее дыхание касалось моих губ. Я решил, что это сон, и заплакал, а она утешала меня, шептала, что все будет хорошо. Одна лишь мысль, что Вивиан в Ведьмином доме, пронзала мое сердце ножом. Но в этом жестоком факте присутствовала жестокость чрезвычайная: он привел ее ко мне, позволил прикоснуться к ней, но не увидеть.

Или нет? Дэнни, может, чрезвычайная жестокость как раз в том, что она здесь по твоей вине?

Половина девятого вечера. Над проливом светили яркие звезды. Луна только-только взошла, все еще низкая и огромная. Макино-Айленд был пятном света, а озера Мичиган и Гурон напоминали бездонные чаши, ощетинившиеся заснеженными глыбами льда; не хватало тонущего корабля с картины того художника, с которым сравнивают Митчелла.

Покинув Нижний полуостров, Адриан пересекал Биг Мак по внутренней полосе, представлявшей собой металлическую решетку, сквозь которую далеко внизу виднелся пролив. «Шевроле Каптива» полз со скоростью сорок пять миль в час – предельно допустимая скорость на мосту для легковых автомобилей, а для грузовиков – двадцать миль в час. При сильном ветре ограничение двадцать миль в час действовало для всех.

Башни вздымались над водой на высоту пятисот пятидесяти двух футов. Решетка издавала раскатистый гул. Адриан опустил стекло, и колючий ветер, несущий в себе запахи озерной воды и снега – стерильной чистоты операционной, – наполнил салон. А еще соли; вероятно, так пахнет холодный металл.

Расставшись с четырьмя долларами и получив квитанцию от сборщика пошлины – типа в проволочных очках, назвавшего мост Могучим Маком, – он оказался на Верхнем полуострове.

«ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ НА ВЕРХНИЙ ПОЛУОСТРОВ МИЧИГАНА».

На заправке в Сент-Игнас Адриан проверил шины, наполнил бензобак и купил перекусить. С берега мост напоминал синюю гирлянду.

Вчера было весело.

Забрав Захарию, он собирался катить до Сент-Игнаса, снять номер, выспаться. Но ему резко стало хуже. Штопор вернулся, вкручиваясь по часовой стрелке с удвоенным рвением – до тех пор, пока вся спираль не вошла в кишки. Затем опустился невидимый рычаг, и что-то внутри его подалось вверх, точно пробка из бутылки. Необходимо было отсидеться где-нибудь в спокойном месте. Из последних сил он добрался до ближайшего отеля.

Ночной администратор с опаской поглядывал на него. Адриан отдавал себе отчет, что выглядит хуже мертвеца: восковая кожа, испарина, глаза яркие и пустые, как два куска угля.

– Номера остались только двухместные.

– Пойдет.

– У нас…

– Ключи, – перебил его Адриан леденяще спокойным голосом и громко пустил ветра. Сжав губы, чтобы они не дрожали, он продолжил говорить с полузакрытыми глазами. Надо беречь силы, пока он не окажется рядом с унитазом. Через глаза, оказывается, уходит до тридцати процентов энергии. – Иначе придется вызывать специалистов по обеззараживанию особо опасных биологических отходов. То есть горы дерьма.

Всю ночь он провел между кроватью и туалетом. В итоге отрубился на полу в ванной, земля его уже не держала. Пил воду из-под крана и вновь растягивался на полу, в одной футболке и трусах. В голове крутилось: восполняй потерянную жидкость, не допускай появления жажды, обезвоживание – твой главный враг. Как в пустыне. Огонь, песок.

Но ночь прошла, а лучше не стало. Тогда он позвонил на стойку регистрации и попросил купить ему что-то от засора труб, вернее, от пищеварительного расстройства. А также от головы и тошноты.

– Только не «Пепто-Бисмол», – прорычал он в трубку.

В какой-то момент его разобрал смех. Его свалила кишечная инфекция! Что, если ему уже не полегчает? От поноса можно умереть?

Перед тем как смениться, ночной администратор оставил под его дверью пакет с таблетками, крекерами, бутылкой дистиллированной воды и сдачей с сотки, которую Адриан предусмотрительно просунул под дверь. Приняв сразу три капсулы, он завалился поверх покрывала.

В окно заглядывало зимнее солнце, когда Адриан, открыв глаза, понял, что его отпустило. Он лежал на спине, глядя на пятна света на потолке. Всю ночь он боролся с волнами, а теперь дрейфовал по морю спокойствия. Прислушивался к позабытому ощущению покоя в кишках. Будто ничего и не было; об обратном свидетельствовали пришедшие в негодность трусы.

Как там Захария? Ощущает недостаток веселья? Звонил ли Стив? А та блондинка? Приходил уже сантехник?

Запив крекеры водой, Адриан принял душ, оделся и покинул отель. Из багажника не доносилось ни звука.

Около шести вечера он съехал с шоссе номер 23 – на дорогу, тянущуюся мимо амбаров для сельхозтехники и ржавых почтовых ящиков.

Там он наконец смог заглянуть в багажник.

Захария не просыпался, его лоб был холодным, губы пересохли.

Адриан огляделся.

Поля засыпал снег, из которого торчали сухие стебли – то, что осталось от урожая кукурузы. Зернохранилища напоминали те штуки с картин в доме художника. Если вбить «Дэниел Джозеф Митчелл» в поисковую строку, то одна из первых фотографий будет следующей: художник стоит на фоне трех «Стогов» в своей огромной пустой гостиной. Кому взбредет в голову нарисовать стога сена?

– Живописцу, вот кому. – Адриан уставился на брата художника. – Это импрессионизм.

Он бы не смог любоваться некрасивой картиной исключительно потому, что она стоит кучу денег. Впрочем, красота ничего не значит. Поэтому – пустой картиной. У Митчелла не было пустых работ, а вот у других художников, по мнению Адриана, их хватало. Взять, к примеру, абстрактный экспрессионизм. Все равно что таращиться в лужу крови.

Захлопнув крышку, Адриан помочился с обочины, глядя на зернохранилища и размышляя, что надо бы купить нейтрализатор запаха и распылить его внутри багажника.

Вместе с ним на заправке остановился внедорожник. Папочка, мамочка, на заднем сиденье – двое спящих детишек. Куда они направлялись? Дальше, на Верхний полуостров? Или через мост, на большую землю?

Ожидая, пока наполнится бак, Адриан наблюдал за женщиной: невысокая, темноволосая, бретельки бюстгальтера, заметные под бесшовной беговой кофтой. Он поймал ее взгляд. Брюнетка торопливо опустила голову, подошла к внедорожнику и что-то сказала своему мужу. Тот оглянулся и посмотрел на него – не предостерегающе или свирепо. Просто посмотрел, как смотрят на что-то не слишком приятное, вызывающее интерес вперемешку с недоумением.

Адриан потер ладонью щеку, будто наждачку. Не мешало бы побриться. Но проблема, конечно, была не в щетине, а в шрамах. В ярком сиянии фонарей он напоминал актера театра кабуки.

Выставив руки ладонями вперед, Адриан покачал головой, мол, без проблем. А сам подумал: «Молоденькие официантки раз, молоденькие официантки два, я с радостью поглядел бы, как ты пытаешься сделать вдох с ножом в горле, три».

Но трое – это ровно на два больше, чем можно с комфортом разместить в багажнике «Шевроле Каптива». Кроме того, он не должен опоздать на встречу.

Вытащив заправочный пистолет, Адриан закрыл пальцем одну ноздрю, высморкался и вернулся в машину, при этом пластик в салоне отозвался скрипом, который исчезнет после прогрева.

Он ехал через Ньюберри, по шоссе номер 2, вдоль заснеженных дюн побережья озера Мичиган. За бортом – шестнадцать градусов. Поток воздуха, дувший сверху вниз из печки, раскалил шнурки, но подошва ботинок оставалась ледяной.

По обе стороны дороги, отходившей от шоссе 123, стояла пехота столетних елей и кривых столбов линии электропередач с оборванными проводами. Выкрутив громкость до разумной, то есть максимальной, Адриан постукивал по рулевому колесу с четко контролируемой яростью. Музыка помогала ему прийти в продуктивное настроение. Он где-то читал о положительном влиянии тишины на нервную систему. Но разве тишина – не самый громкий звук? Музыка не бывает злой, но она может быть о зле. А тишина часто о зле.

Он вспомнил, как слушал эту песню, грохотавшую на бесконечном повторе: голый, в маске из корки крови, уверенный, что ослеп, зуд под коркой медленно сводит с ума. Сердце сжалось от воспоминаний. Тогда его донимали не столько неистовая мощь музыки и возможная слепота, сколько невозможность почесаться.

Разбитая дорога плавно превратилась в разбитую Главную улицу. Он проехал мимо нескольких нежилых домов и остановился возле здания с каменными ступенями. Дорога тянулась еще четверть мили и упиралась в деревья. Последний рубеж, конец цивилизации яблочных пирожков и системы автоматического полива. Дальше начиналась настоящая глушь, где не было электричества. Хотя что-то там все же было.

Адриан снял антибликовые очки с желтыми линзами и заушниками черепахового оттенка, погасил фары и вытащил ключ из замка зажигания. В ушах продолжало гудеть, и где-то там Хэтфилд все еще пел: «Поиск… найти и уничтожить». Некоторое время он сидел неподвижно. Потом, захватив фонарь, вышел на дорогу. Звук захлопнувшейся дверцы громом разнесся по округе. Удивительно, что навстречу ему тут же не вышли все, кто навсегда остался в этих лесах в разной степени разложения. Мир, где мертвые учат живых.

Луна висела над верхушками елей, готовая зажечь их, словно лучины. Звезды тлели в небе, как фальшфейеры белого огня. Такие звезды бывают только вдали городов. Например, в Тактояктуке, деревушке на берегу Северного Ледовитого океана.

Адриан приблизился к синей «Хонде Цивик». Рукавом смахнул снег с бокового окна и, держа фонарь обратным хватом, посветил в салон. На переднем пассажирском – дорожная карта штата Мичиган и мятная гигиеническая помада.

Отправив плевок на расстояние шести футов, он зашагал по дороге, мимо покинутых домов. Закусочная напоминала забегаловки из его детства, он даже разобрал надпись: «ДОМАШНЯЯ ЕДА. ЗАВТРАК ЦЕЛЫЙ ДЕНЬ. СИГ, ЗАЖАРЕННЫЙ ДО ЗОЛОТИСТОЙ КОРОЧКИ». В двухстах ярдах высилась церковь – темная, пустая.

Внезапно Адриан остановился, мгновение светил на Говарда, затем уважительно опустил фонарь.

Они молча пошли обратно.

Говард грыз большое зеленое яблоко. Швырнув огрызок в подлесок, достал из кармана рабочей куртки сэндвич с арахисовой пастой. Ели в тишине: один – сушеные бананы, другой – сэндвич. Молчание не было натянутым, каждый думал о своем, готовился к чему-то.

Адриан поглядывал на Говарда. Те же пристальные светло-голубые глаза – таким бывает небо на рассвете ясного зимнего дня где-нибудь над Северо-Западными территориями. Долговязый, но не нескладный. Молчун, но не чудаковатый. Никогда у него не было таких длинных волос, в Небраске они едва прикрывали уши. Еще он был бледен, без бронзового загара. Стал больше времени проводить в темноте?

Но это были далеко не все изменения.

А вот о чем думал Говард, он не знал и вряд ли осмелился бы спросить, даже если бы гарантированно получил ответ.

Скомкав упаковку в кулаке, Адриан сунул ее в карман жилета, к латексным перчаткам, поднял крышку багажника и посветил фонарем внутрь.

– Он уже сутки не приходил в сознание. Закинулся тремя таблетками снотворного перед тем, как я вмазал ему. Я не знал об этом. Смотри, – он хмыкнул, – когда из Кайфолома выйдет вся дурь, не исключено, что он захочет снова упороться. Не подпускай его к аптечке.

– Я намерен держать его без сознания.

Адриан отошел от машины и сунул в рот первую за день сигарету. Он терпеть не мог запах дыма, оседающий на кожаных сиденьях. Затянувшись до хруста бумаги, посветил на темный фасад «Хорслейк Инн».

– Ну и дыра! – Дым расползался в воздухе, искал себе место среди ветвей. – Где ты остановился?

– В доме у озера.

– Интересно, кому все это принадлежит?

– Мне.

– Ты купил город-призрак? – Адриан щурился сквозь дым, держа сигарету между указательным и средним пальцами. – Я был на Верхнем полуострове год назад, в Сидарвилле, мог заглянуть на огонек… Ты пропал.

– Я был занят.

– Митчеллом?

Говард смотрел в багажник. Он и не думал отвечать.

– Верно. Извини. Просто любопытно. Я был на его выставке в октябре. Мне нравится его мазня, я ее понимаю… Чей это автомобиль? На нем приехала женщина.

Вновь молчание в ответ.

Но теперь Адриан кое-что понял. Если здесь брат Митчелла, сам Митчелл, то почему не может быть и миссис Митчелл? Что, если «Хонда» принадлежит жене художника? Он вспомнил ее имя.

Вивиан.

У него уже пробегало несколько липких мыслей о ней. Он был бы не прочь, чтобы его миссис посидела у него на коленках. Разглядел в ней женщину, с которой мог бы хорошо провести время.

Зачем Говарду лисьи крики, если одна лиса уже была у него в руках?

Фильтр обжег губы. Ни с того ни с сего его стукнуло догадкой, будто мяч, брошенный в Шизотрона Шермана одним из игроков школьной команды под одобрительный гомон. У Говарда Холта появилась подружка! И не просто подружка – он положил глаз на жену художника. А если ты положил глаз на замужнюю девчонку, рано или поздно придется что-то делать с ее муженьком.

Вернувшись к «Шевроле», он похлопал Захарию по бедру.

– Ты убьешь его, – сказал Адриан, выдыхая дым в сторону, и потер пальцами швы на брюках. – А ее? Что ты сделаешь с ней?

Говард промолчал. Но это и был ответ.

Щелчком отбросив сигарету, Адриан вытащил брата художника из багажника и не слишком бережно бросил в снег.

– Неплохо было в Небраске, – заметил он, захлопнул крышку, расстегнул внутренний карман на жилете и достал флешку.

– Я у тебя в долгу, – сказал Говард, пряча флешку в карман джинсов.

Адриан задержал взгляд на бледном лице.

– Увидимся. И желаю удачи.

– И тебе.

Говард легко поднял и взвалил Захарию на плечи. Адриан смотрел, как тот идет по Главной улице, удерживая брата художника за ноги и руку.

Потом выключил фонарь.

Говард изменился. С ним что-то произошло. В Небраске, два с половиной года назад, он был сильным, как прилив, как ветер в полях, а сейчас стал слабее. И дело не в том, что, вероятно, у него возник романтический интерес. Дело не в женщине. Не только в ней.

Ярость всегда вырастает из личного, а личное – из страха. Говарда ослабил страх, потому что у него появился недруг. Подружки приходят и уходят, а недруги остаются. Само слово «недруг» очень личное: назвать кого-то недругом все равно что признаться в любви. Конечно, с любовью это имеет мало общего. К тому же любовь слабее смерти.

Чем Митчелл напугал Говарда Холта?

Адриан обошел машину, ввинтился за руль и включил зажигание.

Говард упомянул дом у озера… Возможно, он вернется на Верхний полуостров, скажем, в начале марта. Кто знает, что он найдет, пройдя по дороге чуть дальше. Но сперва убедится, что вторгся в частные владения, когда хозяин отсутствует. Ведь не исключено, что, пройдя чуть дальше, он уже не сможет остановиться, пока не дойдет до конца.

– Дэн, у тебя сильный жар. Ты весь горишь.

Голова раскалывалась, а в основание шеи будто всыпали кучу красного угля, подернутого пеплом. Грудь тоже была подернута пеплом, под которым при малейшем движении воздуха вспыхивала боль. Прикосновения Вивиан дарили облегчение, но на короткое время – пока мой лоб не нагревал ее ладонь.

Прикосновения Вивиан. Боже, какая фантастика!

– Он не оставил тайленол на прикроватном столике? Вот ублюдок. Я сейчас позвоню на стойку регистрации. Виви, захвати Perrier из мини-бара и подоткни мне одеяло.

Она сменила нагревшуюся ладонь на прохладную, и у меня тут же застучали зубы. Ее голос был тихим и испуганным:

– Дэн, кто он?

– Психопат.

– Как его зовут?

Скажи ей.

– Говард Холт.

Она долго молчала. Я почти убедил себя, что остался один, и уже хотел звать ее.

– Вы были знакомы?

– Нет, – ответил я.

Ложь.

– Почему он делает это?

– Не знаю.

Снова ложь.

– Я видела портрет.

Мои мысли смешались с мыльной водой: их набирают на кисть, стряхивают на холст, набирают и стряхивают… Сколько ни тряси, одна капелька все равно попадет на трусы.

Значит, он показал ей Питера. Что еще он показал ей? Мужчины делали и не такое, чтобы перепихнуться.

– Говард Холт – художник-реалист. Не люблю реализм в живописи, но его картины – это нечто. Нечто! – Я поднял руки, умоляя о пощаде. – Встаю, встаю. Пора возвращаться к работе, цинковые белила уже высохли…

Вивиан снова сменила ладонь. Кажется, она охлаждала их, прижимая к стене. Затем поднесла горлышко бутылки к моим губам.

– Нет, нет, постой, если это последняя вода…

– Пей. Ты теряешь много влаги с потом.

Пахло сиропом из корня солодки. Пижамная кофта прилипла к груди, штаны насквозь мокрые. Я снова обмочился во сне? Ножки каталки сложились подо мной, и меня засунули в «Скорую».

– Мама? Мама!

– Тише.

– Вивиан? Это ты? Я не могу спать на кроватях с пружинами. Слышу, как они скрипят подо мной, внутри меня… Положи меня на пол и позови Утвиллеров, Зака, маму. Я должен с ними проститься. – Я начал рыдать без слез. – Я еще гожусь на что-то хорошее. Из меня еще может выйти толк. Отец, из меня должен выйти толк. Это ужасно! Ужасно! Это нечто!

Постепенно стук и треск ветра в темноте превратились в успокаивающий шепот сквозняка. Вивиан поила меня водой. В какой-то момент на моем лбу появился холодный компресс.

– Он делал тебе больно? – прохрипел я.

– Нет.

– Виви? Я бы хотел увидеть твое лицо… Я скучал по тебе.

Она промолчала, но не отстранилась.

Как странно вновь лежать со своей женой. Я не мог вспомнить, когда мы в последний раз просто лежали рядом и говорили. Последние месяцы перед ее уходом я отключался поверх покрывала.

Дэнни, есть одна история, которая может показаться ей интересной. Такой же интересной, как история Эдмунда.

Как бы я ни хотел продлить это ощущение близости, я должен был оттолкнуть ее.

– Хочу рассказать тебе кое-что.

– Что?

– Я похоронил Гилберта в лесу за задним двором. Завернул в его любимый плед и положил рядом Коржика.

Вивиан вздрогнула, как от удара. Даже в темноте я ощутил на себе ее взгляд.

– Это сделал ты?

Как и Утвиллер, она сразу подумала на тебя. Это о чем-то говорит, не так ли? Конечно же, о том, какой ты хороший послушный парень.

– Вивиан…

– Ты ненавидел его.

Я сел, не пытаясь дотронуться до нее. Она по-прежнему была близко, но теперь – недосягаемой.

– Нет, нет…

– И мечтал бросить в костер.

– С чего ты взяла?

– Ты сам сказал, когда был пьян.

– Тогда какого черта, – я шептал, – ты не забрала его?

– Потому что ты не позволил мне! Сказал, что я могу катиться к черту, но без него. Дэн, кто это был?

Ее голос оставался неизменно тихим, однако что-то из него ушло. Как то, что уходит в ночь с тридцать первого августа на первое сентября. Вечером песня сверчков вновь наполнит темноту, но будет уже другой. Все угасает. Лето не вечно. Ничто не вечно. В эту игру невозможно выиграть.

– Говард.

– Почему?

– Полагаю, хотел продемонстрировать серьезность своих намерений. Он следил за тобой, мамой, Заком.

– Что случилось два года назад?

– Я сбил человека и уехал с места аварии. Этим человеком был Говард.

Вивиан принялась меня колотить. Я просто сидел, а она проходилась по мне обеими руками. От удара по груди темнота вспыхнула красным и синим – цвета пламени газовой горелки. Прямоугольниками, выстроенными в вертикальный ряд, равномерно тлеющими в поле темноты. Марк Ротко «Номер 14». Абстрактный экспрессионизм. Живопись цветового поля. Распознавание и трансформация образов.

Кажется, я отключился на пару мгновений. Обнял Вивиан. Она застыла в моих объятиях. Я отстранился от нее как можно нежнее.

– Прости меня, Виви.

– Ты был пьян.

– Конечно.

Вивиан поднялась на ноги и отошла в темноту. Я уперся рукой в землю, чтобы не упасть.

– Мою мать сбил такой же мерзавец, как ты.

Я онемел. А вслед за онемением пришла злость.

– Ты сравниваешь Холта со своей матерью?

– Нет, Дэниел. Я сравниваю тебя и убийцу моей матери.

Я прислонился к стене и закрыл глаза, слушая, как она всхлипывает… Я на полной скорости слетаю с шоссе и врезаюсь в дерево. «Скорая» доставит меня в больницу, захлебывающегося кровью из-за пробитых обломками ребер легких, где врачи констатируют мою смерть. Закари, Уильям и Джеральд будут нести мой гроб. Вивиан, безутешная молодая вдова. Говард Холт продолжит идти своей дорогой.

Почему я не разбился насмерть?

– Вивиан, – прошептал я, – прости меня.

Говорят, в темноте можно различить даже самый слабый свет. Но Вивиан не видела никакого света – только темноту; ее она различила очень хорошо. И где-то в этой темноте, в уголке, о существовании которого прежде не догадывалась, она не испытывала жалости к Дэниелу.

Вивиан помнила ту ночь. Она ждала его в гостиной вместе с Гилли. Свет фар плеснул по стенам и потолку, автомобиль заехал на подъездную дорожку, бормотание мотора стихло. Она сразу поняла: на дороге что-то произошло. Видела трещины на ветровом стекле. Предполагала, что это был олень. Но Дэн изменился. Это не был олень – их он убивал всю свою жизнь.

Они должны были попасть в пустую комнату с земляным полом, чтобы он все ей рассказал. Хотя в том самом уголке, глубоко внутри, Вивиан всегда знала правду.

Разница между Дэном и безымянным водителем все же была: Дэн не ушел безнаказанным.

Сколько ударов сердца жила Кэтрин Хоули после того, как габаритные огни автомобиля растворились в темноте? Ее нашли в неглубоком овраге, в котором уже насыпало четыре дюйма снега. Притормозил ли ее убийца? Вспоминал ли ее лицо? Или забыл на следующий же день? Если вообще его помнил.

Все эти годы, снова и снова, Вивиан спрашивала себя, что бы она сделала с убийцей своей матери. И лишь недавно этот вопрос обрел огромную важность. Смогла бы она причинить ему такую же боль, какую он причинил ей и отцу? Да, это не вернуло бы маму, но некая часть Вивиан – теперь, когда ее глаза ничего не видели, она смогла наконец разглядеть ее – хотела искупаться в его крови и радовалась бы его крикам.

Заслуживал ли Дэн боль? А она? Мы созданы для боли. Наши тела и наши души. Вся ее жизнь состояла из разных этапов боли. Боль была ее частью с тех пор, как ей исполнилось восемь.

Она помнила, как Джон Эбрайт вскочил со скамьи. Кто-то закричал: «Держите его!» Лица мужчин вытянулись. Дед сохранял каменное молчание, бабушка обратила растерянный взгляд на распятие. Удивительно, как легко и живо запоминается кошмар. Отец коснулся замков, когда его подхватили и оттащили от гроба, а он упал в проходе между скамьями, издавая звук, который Вивиан будет помнить до конца своей жизни. В этом звуке было столько страдания, что он просто не мог принадлежать человеку. Скорее, раненому и умирающему животному. Кто-то отвел ее в сторонку. Это должен был быть отец, но он был полностью сосредоточен на собственном горе.

Они никогда не говорили о том дне. Даже когда Вивиан повзрослела. Рана не перестает болеть, просто боль со временем становится тише, и ты учишься с ней жить – столько, сколько сможешь.

Она легла рядом.

Они смотрели друг на друга сквозь дюймы тьмы.

Все начиналось с тревоги и трепета, а осталась лишь темнота.

– Я не помню тот вечер… двадцатого сентября… Что я наделал?

Вопрос мог бы быть риторическим, если бы не мольба в его голосе.

– Виви, ты должна рассказать мне.

С чего начать? Стоит ли?

– Ладно. Что ты помнишь?

– Я… разозлился, что ты уходишь. Хотел заставить тебя забрать Гилберта… По крайней мере, так мне казалось… Но он укусил меня за пальцы. Тогда я взял собачью миску – ту, тяжелую, металлическую. – Дэн замолчал. – Полагаю, я хотел разбить тебе голову, но свалился в кусты… Жаль, шею не сломал.

– А что было до этого?

– Я не помню.

Пламя разгоралось все ярче, и в его багряных отсветах Вивиан вновь увидела сентябрьский вечер, четыре месяца назад…

– Ты шел ко мне босиком, в одних тренировочных штанах, с бутылкой в руке. Сперва я подумала, что твои руки в крови. Но это была краска. Ты хотел, чтобы я поехала в Шардон, купила тебе виски. Я сказала, что никуда не поеду. Не удержавшись на ногах, ты упал. Бутылка разбилась. Попытался собрать осколки. Порезался. Смотрел на свои руки, и что-то выстраивалось в твоей голове. – Голос Вивиан был тихим, будто снег, падающий в сумерках. – Тогда ты поднял голову, взглянул на меня и сказал, сказал очень спокойно, что собираешься проехаться в Шардон за повседневными закупками. Повседневные закупки – так ты их называл. Но сперва позаботишься обо мне: бросишь меня, дрянь эгоистичную, в подвал.

Я попробовала обойти тебя, но ты схватил меня за волосы. Гилберт вцепился зубами в твою штанину. Ты отшатнулся, наступил на осколок. Я сразу побежала. Ты догнал меня на верху лестницы и ударил кулаком, один-единственный раз, по лицу. Затем опустился на пол. Сидел и смотрел, как я собираю вещи. Не пытался остановить меня, когда я прошла мимо тебя с дорожной сумкой. Но затем выскочил на крыльцо, с миской в руке, заливая все своей кровью.

– Вивиан… Господи… – Он плакал. – Это был не я. Почему ты приехала?

– Он звучал убедительно.

– Ты поверила ему.

– Я поверила тебе, Дэн.

– Эй, детка, помнишь, как мы познакомились?

– Дэн, сейчас не самое подходящее…

– А по-моему, лучшего времени не придумать. Представь, что дом обесточен, мы лежим под одеялом, нам тепло, уютно. И я прошу свою жену напомнить мне, как я впервые увидел ее – и потерял голову.

Вивиан легонько стукнула меня локтем в бок.

– Ну так что, миссис Митчелл, расскажете о том прекрасном дне?

– Обычно я брала кофе навынос в другой кофейне, но в тот день…

– Ты зашла в кофейню кампуса, где варили лучший кофе.

– Не лучший, но определенно хороший.

– А дальше?

– Ты подошел ко мне, когда я стояла в очереди, и заявил, что я должна немедленно сказать тебе свое имя.

– Иначе я от тебя не отвяжусь.

В ее словах прозвучала улыбка – тихая, слабая.

– Иначе ты от меня не отвяжешься.

Я перебирал ее волосы.

– Вивиан, ты собиралась вернуться?

– Не знаю. – Она коснулась моей щеки. – Извини.

– Виви? – Круговыми движениями большого пальца он гладил ее левую ладонь. – Где они?

– На прикроватном столике.

– Давно ты сняла их?

– В тот же день.

– Ты смотрела на них, когда засыпала и просыпалась?

Вдруг он сжал ее руку и поднес к своей груди. Вивиан вспомнила, как скользила подушечками пальцев по его рубцам, осыпала поцелуями его шею, лежала на его коленях, щекой прижимаясь к шраму, наложенному, словно жгут, над его правым коленом. Для того чтобы видеть каждый стежок, каждую неровность, можно не открывать глаз, не включать света… Она ощутила жар и струпья крови, когда он пальцем нарисовал крест над своим сердцем.

– Чувствуешь? Я покрестил сердце. Он не получит тебя.

– Дэн…

– И я смогу забрать тебя себе. – Поняв, что улыбается один, он замолчал. – Прости, это было не смешно.

Вивиан пришло в голову, что во фразе «он не получит тебя» не хватало одного слова. На самом деле она подумала, что это должно было прозвучать следующим образом: он не получит тебя живой.

Голова Вивиан лежала на моей руке, когда звук, разбудивший меня, повторился.

Открылась дверь, Говард переступил порог комнаты. Яркий свет обжег глаза.

Когда зрение вновь вернулось ко мне, я различил, что Холт, с фонарем в левой руке, смотрит на нас с Вивиан. И готов был поклясться, что ему не нравится то, что он видит. За время, проведенное в его обществе, я научился видеть в его лице больше, чем на нем отображалось, словно на картинах Герхарда Рихтера, молчаливых и безупречных.

– НЕТ! – закричал я и бросился на него.

Грохнул выстрел, оглушительный в замкнутом пространстве.

Голос Холта был на пределе слышимости, и в нем сквозил чистый гнев, точно холодный западный ветер на картине Уайета.

– Хочешь, чтобы я застрелил тебя у нее на глазах? Чтобы она запачкалась твоими мозгами? Это ты припас для нее?

Чья-то рука тянула меня назад.

Вивиан.

– Дэн, пожалуйста, не надо! Не делай этого!

Кажется, она кричала. В ушах звенело. Я опустил взгляд. Дуло пистолета смотрело мне в лицо. Если дернусь, он застрелит меня. Проще простого. Проще всего остального.

– Бери мою душу, но ее не трогай.

– Ты сделал свой выбор. Или ты забыл?

Вивиан прошла мимо меня. Я схватил ее за руку.

– Не иди!

– Не могу. Разве ты не видишь? – Она мягко высвободила свою руку из моей. – Я люблю тебя.

Я смотрел на Холта.

– Я убью тебя. – Из моих глаз покатились бессильные слезы. – Я убью тебя!

Говард перевел взгляд на Вивиан, последовал за ней и закрыл за собой дверь.

Щелчок замка.

Все почернело, закачалось.

Щелчок повторился – снова, и снова, и снова. Теперь он колотился о стенки черепа, гремел в ушах, бился о зрительный нерв, наполняя темноту оранжевыми всполохами, безумием, ища выход.

Я покажу ей выход, я покажу…

Держите ее! Митчелл, вернись!

Я подполз к стене и несколько раз приложился головой, пока что-то горячее не потекло вдоль переносицы и не закапало с носа.

Вивиан шла в трех футах, в кромешном мраке.

Стала бы она говорить «я люблю тебя», расскажи Митчелл ей правду? Нет. Проблема с честностью заключается в том, что, как правило, честен ты один.

Она не приняла его предложение уехать, поэтому сейчас он не мог ее отпустить. Все, что касалось ее, отзывалось в нем целым спектром странных и сложных чувств – от недоумения до чего-то горячего и безмерного, чему он не знал названия. Говард вспоминал, как они сидели напротив камина, и их тени протянулись через всю гостиную.

Ты больше не бросишь меня в темноте?

Но он был зол. На Митчелла. На себя. Много ли можно увидеть, отвернувшись? А в темноте?

Постепенно коридор сужался до пяти футов. Вообще-то до четырех футов и шести дюймов. По его расчетам, они уже некоторое время шагали под деревьями, отдаляясь от подвала и особняка. Старые ходы были найдены строителями в 1916 году.

Говард продолжал идти, закрыв глаза. Его лицо было бесстрастным.

Дверей в коридоре было всего две.

Они прошли мимо первой комнаты, в земляном полу которой весной 2015 года он обнаружил девять безымянных могил глубиной по три-четыре фута. Останки, на его взгляд, принадлежали детям. Говард не знал, кем они были или что с ними случилось, поскольку они жили и умерли задолго до его рождения. Он все равно перенес их и похоронил в лесу.

Но могила – необязательное условие: если нет тела, то и предавать земле нечего.

– Стой, – велел Говард.

Вивиан остановилась.

Он открыл вторую дверь – ту, что в тупике.

Это ты называешь походом в кино или на танцы?

За дверью была комната с земляным полом (земля очень утоптана), в котором обосновалось сооружение, внутренний диаметр которого не превышал два фута.

Если бы его спросили, сколько лет колодцу, он бы сказал, что, пожалуй, лет двести. Возможно, больше. Старше особняка, старше озера. Кто его вырыл? Была ли там когда-то вода? Предназначалось ли это сооружение для воды?

Говард заглянул в колодец лишь раз, после чего разобрал выступающую над землей горловину, закрыл ее бетонной крышкой, засыпал землей. Люди нанимают рабочих углублять подвалы. Но в некоторых случаях подвал, наоборот, надо сделать не таким глубоким. А колодец был глубок. Когда Говард бросил в него камень, то не услышал, как тот коснулся дна: ни стука, ни плеска.

Иной раз по ночам ему казалось, что он слышит ветер, проносящийся над колодцем, словно над горлышком бутылки. Он чувствовал отвращение, неловкость и – желание. Желание спуститься в подвал, отодвинуть бетонную крышку, заглянуть в темноту, возможно, не с пустыми руками, а с чем-то теплым, испуганным… Когда желание становилось физическим, он вставал, закрывал дверь комнаты на замок и отжимался, пока руки не начинали дрожать.

Говард во многое не верил, однако он верил своим глазам.

Что-то он чувствовал.

Что-то знал.

Видел мертвую лису, видел детские кости. Во что тут верить? Точно, не во что.

Теперь колодец был так же пуст, как и все остальные комнаты особняка.

Вдруг Вивиан споткнулась – без единого звука, просто шорох ткани и щекочущее прикосновение ее волос. Прежде чем остановить себя, Говард поднял руки с намерением подхватить ее. Но она уже переступила порог и отдалялась от него – в темноту более глубокую, чем в коридоре.

Та самая комната. Вивиан нашла каменный выступ, на нем – зазубрину, напоминающую бородку ключа (или точки шрифта Брайля на табличке больничной часовни), и начала копать, ломая последние ногти о твердую землю. А сама с ужасом поняла (той частью мозга, чей мысленный взор продолжал вглядываться в прошлое), что, произнося «я убью тебя» с перекошенным от страха и гнева лицом, Дэн смаргивал слезы.

Шагая обратно в темноте, Говард пару раз заехал кулаком по стене. Перед глазами пульсировала красная пелена, отзываясь на биение сердца.

Он думал о Дэниеле Холдене, который возвел особняк на месте старинного колодца. О скульптуре мальчишки с веслом, сгоревшей конюшне, разрушенных каминах, уничтоженной фреске. О Хорслейке. О зове, впервые услышав который в прошлом году, он молча взял ружье и вышел на крыльцо с намерением подстрелить то, что издавало его. Но оно так и не приблизилось на расстояние выстрела, ходило кругами, потом просто замолчало.

О том, что говорила его мать: «Темноту не надо искать, достаточно закрыть глаза».

О странных и сложных чувствах, которые не были злостью, гневом, страхом.

В комнату, едва переставляя ноги в одних носках, вошел мужчина. Отблеск фонаря озарил глубоко запавшие глаза – остекленевшие, как у оленя, убитого Холтом, выпотрошенного и освежеванного мной. Мужчина щурился на тусклый свет, будто долгое время находился в темноте, грязь на черном халате и в коротких волосах.

– Дэнни? – пробормотал брат потрескавшимися губами. – Где я?

Я онемел. За меня ответил Говард, вошедший следом:

– Хорслейк, Верхний полуостров Мичигана.

– Мичиган?.. Я был дома, когда появился этот верзила… полный псих… Он ширнул меня чем-то, нес какое-то дерьмо… Как я сюда попал?

– В багажнике, – снова ответил Холт.

– Сукин сын запихал меня в багажник? – Зак беспомощно огляделся. – Здесь нет окон… Какое сегодня число?

– Двадцать девятое января.

– Твою мать! Я отрубился двадцать пятого! Куда делись четыре дня?

– Я держал тебя без сознания.

Закари потянул рукав халата; на сгибе правой руки темнели следы от уколов.

– Дэн, – тихо позвал брат, его взгляд переместился со следов от уколов на ножны на ремне Холта, – что это за место? – Он попытался улыбнуться. – Неужели подвал Грязного Ларри?

– Знаешь, – на этот раз Говард обращался ко мне, – за что я люблю ножи? Они придают людям любопытное выражение.

– Прошу тебя, Говард, не надо…

– Ты сделал свой выбор. Помнишь?

Закари медленно повернул голову и уставился на Говарда, когда тот встал перед ним, заслоняя брата от меня.

– Человек, которому перерезали яремную вену, может прожить две минуты и шестнадцать секунд. Затем наступает потеря сорока процентов крови, несовместимая с жизнью.

В свете лампы сверкнула сталь.

Глаза Зака расширились от удивления.

Кровь не била непрерывным фонтаном, но выплескивалась с каждым ударом сердца – темно-красная, почти черная.

Говард вытер клинок о полу халата Зака, посмотрел на меня и вышел из комнаты, оставив дверь открытой.

– Дэнни? – позвал брат.

В отчаянии я навалился на него, зажав вену. Кровь стучала в висках, кровь стучала под пальцами. Делай, как отец. Почему у меня не получается? Где «Скорая»? Где все?

– Дэн… Насчет того, что Он дарит один хороший день… Не день, а одну большую кучу грязи. А теперь слезь с меня.

Закари встал на колени, потом поднялся на ноги, зажимая горло рукой.

– Дэнни? – Брат плакал. – Мне страшно. – Опять рухнул на колени, снова поднялся. – Не иди за мной. – Его голос звенел как разбитое стекло. – Пожалуйста!

Я смотрел на свои руки.

Это краска.

Что-то трепыхнулось внутри меня и прекратило свое существование.

Я нашел его дальше по коридору, запахнул халат. Его лицо было холодным, а рука не ответила на пожатие. Я держал его за руку, пока она не нагрелась под моим прикосновением.

Затем поднял его и внес по внутренней лестнице в Розовую гостиную. Крюк под потолком отразил слабый свет. Что-то стукнулось о половицы, когда я шел по коридору к входным дверям; я не стал останавливаться и смотреть, что это.

Возле дверей была лопата.

Я выбрал место у подножия холма, под старой березой. Мне потребовался час, чтобы расчистить снег и начать копать. Каждое погружение лопаты требовало невероятных усилий. Я стер руки в кровавые мозоли, пока выдалбливал яму. Мне казалось, я копаю могилу самому себе. Это я лежу на снегу в черном халате и носках. Эта мысль наполнила меня спокойствием, и я удвоил рвение.

Наконец-то ты окажешься там, где должен.

Снег сверкал на солнце. Я закрыл глаза и подумал о церкви Хорслейка: просто сидеть на скамье, не слышать ни собственных мыслей, ни Бога. А когда открыл, мир горел цинковыми белилами и всей этой кровью.

Возвращаясь из Парадайса с двумя бутылками виски в сумке, Говард постукивал по рулю в такт музыке. Джон Фогерти пел о малышке Сьюзи Кью.

Когда солнце опустилось к горизонту, я закончил копать. Бросил лопату и взглянул на брата. Он исчез, на снегу осталась вмятина, цепочка следов вела обратно к особняку.

Тогда я посмотрел в яму, и мне показалось, что там что-то есть. Чем дольше я смотрел, тем большую четкость он обретал, пока не стал тем Закари, которого я знал.

Разве мог я оставить его здесь – в холодной темнеющей тишине, одного?

Зак, мне страшно. Почему это так страшно?

Наверное, надо что-то сказать, сделать что-то еще… Однако брат на дух не переносил любые церемонии. Я представил, как он усмехается и хлопает меня по плечу.

Ритуалы не нужны мертвым, но очень нужны живым. Доделать то, что не было сделано при жизни. Сказать «прощай» в последний раз. Всю жизнь нас учат всякой ерунде, но не учат ничему, что связано со смертью. Со смертью каждый справляется, как может.

Комья промерзлого грунта рассыпались по халату. Я старался не бросать землю на его лицо.

Но пришло время, и я сделал это.

Когда все было кончено, я упал на колени рядом с могилой и затрясся в беззвучных рыданиях. Рыдал, пока слез не осталось, а меня не наполнила тяжелая, неподвижная тишина. Огляделся в поисках камня, которым мог бы разбить себе голову. Если бы не Вивиан, я бы наложил на себя руки.

Ручной пес Говарда Холта, мой поводок по-прежнему в его руке. Поводок, за который он отведет меня в лес.

Поднявшись на ноги, я потащился к дому. Спустился в подвал, завернул за угол, дальше – мимо закрытых дверей. Преодолел весь путь на автопилоте. Теперь я мог думать только об одном.

Вивиан.

Я пытался вспомнить ее улыбку, но перед глазами стояло лицо Зака, покрытое землей.

Дэнни, он перережет ей горло у тебя на глазах. Привяжет к стулу, заставит смотреть. И ты не сможешь ему помешать.

Засыпал я или умирал? А это имело значение?

Говард подключил флешку к музыкальному центру. Что-то внутри его воспротивилось этому – так пес упирается лапами, когда его тащат мыться, – но всего на мгновение. Еще в сентябре он бы не заколебался даже в мыслях, где время текло иначе.

На флешке был аудиофайл продолжительностью в сорок три минуты. Сколько у Адриана таких аудиофайлов? Сколько девушек пропадает ежегодно? Сколько из них перед смертью заглянули в глаза из черного вулканического стекла? Что именно ему не понравилось в этой мысли, Говард не знал.

Выкрутив громкость, он запустил аудиофайл.

Через час он вернется и снова поставит его на воспроизведение. Крики тех, кого любишь, хуже многих – если не всех – видов боли. А длительность страданий важнее смерти, верно?

Говард провел меня обратно на стоматологическое кресло. Винил был темным от крови, на подлокотниках остались следы от моих ногтей. Я позволил ему пристегнуть меня. Смотрел, как он выключает свет и закрывает дверь.

Потом начался сущий кошмар. Нет, Холт не пришел с газовой горелкой, хотя я надеялся на это. Он вообще не пришел – остался с Вивиан. И она кричала.

Затем начал кричать я.

Я был уверен, что удушье ужаснее боли. Нет ничего ужаснее боли. Боли женщины, которую ты любишь, которой не можешь помочь и которая кричит по твоей вине.

Крики Вивиан проникали глубоко – глубже всего, у чего есть режущая кромка. Глубже костей.

Мои мысли будто пропустили через лезвия газонокосилки. Я орал – сначала яростно, в последующем – умоляюще. Орал, что все понял, что согласен на любую боль, лишь бы он прекратил.

Но как он мог? То, как он смотрел на нее…

Когда послышались шаги, я уже впал в полубезумное состояние. Говард переступил порог моей камеры. Я поднял голову и уставился на него, слюна стекала по подбородку. Не только слюна: я до крови закусил губу. Мой рассудок напоминал натянутую резинку, которая либо вот-вот порвется, либо хлестнет обратно, обжигая.

Говард остановился напротив стоматологического кресла. Впившись зубами в крупное зеленое яблоко, с хрустом вырвал из него кусок и, не прекращая жевать, произнес:

– Я раздел ее и растянул на панцирной кровати, зафиксировав руки и ноги.

– Кто это кричал? – спросил я сипящим хрипом. Теперь, когда я окончательно сорвал голос, он мог бы принадлежать моему отцу.

– Согласен, это не шибко тонкая работа, но удары Колодой по пяткам невероятно болезненны.

– Кто это кричал?

– Потом человек несколько месяцев не может нормально ходить.

– Кто это кричал? Кто это кричал? Ктоэтокричалктоэтокри…

Говард вновь вгрызся в яблоко, не сводя с меня бледных глаз. Он словно знал некую отменную шутку, способную поставить тебя на колени, но не собирался делиться ею.

– Ты знаешь кто, не правда ли?

Я замотал головой:

– Нет. Ты не мог. Не мог! Я не верю тебе!

– Нет, веришь. Иначе не стал бы звать меня и умолять прекратить.

Темнота больше не внушала Вивиан прежнего ужаса. А вот крики внушали. Возможно, они не продолжались так уж долго (ровно сорок три минуты, затем женщина молчала шестнадцать минут, после чего все возобновилось с прежним надрывом), однако ей показалось, что женщина кричит бесконечно.

Сорок три минуты – пауза – заново.

Часть Вивиан была уверена, что если засечь время, то ровно через сорок три минуты крики снова прекратятся и спустя какое-то время возобновятся с: «Ааа, нет, пожалуйста! Нет, нет, нееет!»

Другая ее часть совсем не была в этом уверена.

Но кое-что она знала наверняка: еще сорок три минуты, и она не сможет сделать то, что должна. Что-то внутри ее сломается. Хрустнет косточкой. Тогда она тоже начнет кричать и не остановится, пока не сорвет горло. Правда, и тогда вряд ли остановится.

Вивиан подползла к стене и дважды стукнулась лбом о камень. На правое веко потекла горячая струйка крови, капнула с подбородка. В голове прояснилось. Безумие, скребущее по камню, подбирающееся когтями к затылочной кости, отступило – до поры до времени.

В руке Вивиан сжимала невидимки.

Рука дрожала.

– Прекрати, – сказала она. – Собери чертову волю в кулак.

Смаргивая кровь, Вивиан сделала несколько медленных глубоких вдохов, сняла куртку и, двигаясь вдоль стены, касаясь ее плечом, приблизилась к двери.

Она всегда умела убежать далеко и быстро. Но что делать, если между тобой и бегом – запертая дверь? Все просто: уметь открыть ее. В темноте, с закрытыми глазами – не важно. Видеть больше, чем доступно взору, позволить пальцам делать свою работу. Наверное, в этом больше от живописи, чем от ловкости.

Поэтому она всегда подбирала волосы невидимками – на случай, если между ней и бегом окажется дверь. Умела делать отмычки, сколько помнила себя. Вернее, сколько помнила колодец – и себя в нем. Да, внизу не было двери с замочной скважиной – сам колодец был замочной скважиной.

Крики мешали сосредоточиться, но пальцы уже сгибали невидимки.

Пора выбираться со дна колодца.

Замок щелкнул, дверь открылась, Вивиан сделала два шага и уперлась в стену. Включила подсветку на часах. 5:10. Дня или ночи? Сунула отмычку в маленький кармашек на джинсах, затянула шнурки на ботинках, убрала волосы с лица (жаль, нечем завязать их), повернула вправо и двинулась вдоль стены – так, как он привел ее сюда.

Она сразу поняла, когда узкий коридор закончился, даже обернулась, хотя, разумеется, ничего не увидела. Этот коридор был шире, и темнота здесь была другой.

Впереди разгорался свет. Он лился из-за двери. Теперь Вивиан видела свои руки – грязные, с обломанными ногтями.

Чем ближе она подходила, тем сильнее хотела повернуть назад.

Надо всего лишь пройти мимо.

Крики били по ушам; в них не осталось слов.

Всего лишь?

Рот у Вивиан приоткрылся, что-то вспыхнуло и погасло в ее глазах, она бесшумно опустилась на колени…

Вставай. Или хочешь остаться?

Вивиан поднялась и двинулась мимо стены, в кладке которой использовались не только кирпичи, но и булыжники.

Не дыши. Не оборачивайся. Смотри на дорогу, держи руки на руле. Это игра: обернешься – и проиграешь.

Сорок три минуты.

Постепенно свет снова сменился тьмой. Стало тише. По обе стороны хода были двери; она касалась их кончиками пальцев и неизменно двигалась дальше. Камень, дерево, камень, дерево… Почти как в «Хорслейк Инн». Есть ли на этих дверях латунные номерки, а за ними – постояльцы? Ждет ли ее в конце коридора чучело медведя?

Вдруг Вивиан замерла, будто натолкнулась на невидимую преграду. Если бы ее спросили, почему она остановилась, она не смогла бы дать вразумительный ответ. Что-то было за дверью, что притянуло ее, как блесна – рыбу. Она взялась за ручку и медленно повернула ее.

Пол был бетонным. Все та же темнота, однако теперь в ней появился запах больницы и чего-то еще, от чего гулко заколотилось сердце. Вивиан закрыла глаза и увидела спелую рожь. Открыла, не видя ничего.

– Дэн?

В тишине расходились далекие крики, словно круги от камня, брошенного в немую воду. И голос – слабый, на грани слышимости.

– Вивиан?

Что-то скрипнуло. Скрип показался ей знакомым. Почему-то совершенно отчетливо представилось старое стоматологическое кресло, с подножкой и подголовником, на круглой подставке. Как в Хорслейке, в кабинете зубного. Когда-то там стояли два кресла… Нет, она пока не готова анализировать это. Только не здесь – в месте, где пахнет операционной и поскрипывает что-то относительно комфортное, функциональное, с откидной спинкой, подголовником, регулируемым по высоте, ножной педалью, гидравлическим подъемником и… и…

Сосредоточься.

Что она увидит, если включит свет? Сможет ли не закричать?

Темнота была препятствием, но иногда – иногда она была спасением.

– Вивиан, это ты?

– Да.

– Что Говард с тобой сделал?

– Ничего такого. Я собираюсь освободить тебя… Сейчас, только…

Говоря это, она медленно двигалась вперед, подошвы ботинок шуршали о бетон.

– Нет, нет, нет, Виви, не надо… Не приближайся! НЕ ПРИБЛИЖАЙСЯ!

Достаточно сделать еще один шаг.

Вивиан остановилась и зажала рот ладонью, стиснув пальцами лицо, чувствуя на пересохших губах колючее прикосновение земли.

Когда она отняла руку, темнота немного успокоилась.

– Почему?

– Уходи! Прямо сейчас!

Нет такой вещи, как идеальный брак. Во всех браках есть взлеты и падения, хорошие дни и плохие – такие, как этот.

– Куда я пойду без тебя?

Вы только посмотрите, какая хорошая жена! Была со своим мужчиной и в крови, и в ярости. Очень серьезно отнеслась к свадебным клятвам.

Снова скрип. Винилового сиденья, мысленно продолжила Вивиан. Да, в отличие от убийцы ее матери, Дэн не ушел безнаказанным, поэтому теперь его глаза, в которые она заглянула лишь раз с тех пор, как покинула Холлоу-драйв, стали глазами раненого зверя, запертого во тьме, доведенного до отчаяния, неуверенного – нападать ему или забиться в угол.

– Вивиан, послушай меня. На это нет времени. Доберись до машины и уезжай. Или беги к дороге, лови попутку…

Она подняла голову. Что-то изменилось.

– Дэн? – Даже шепот показался ей непростительно громким. – Она больше не кричит.

– ВИВИАН, БЕГИ!

Слова были наполнены таким отчаянием и решительностью, что их частичка передалась и ей. Она попятилась в коридор и побежала, выставив вперед руку, другой защищая лицо на случай столкновения с чем-то.

Дважды она останавливалась и прислушивалась. Сколько прошло времени с 5:10? А с тех пор, как прекратились крики? Десять минут? Час? Пять часов? Люминесцентные стрелки лежали мертвые, она не стала включать подсветку, опасаясь, что он заметит вспышку и придет за ней. Может, он давно следует за ней, а она не слышит его приближения за оглушительным стуком сердца.

Нет, он не в подвале, но вот-вот спустится.

Сколько здесь лестниц? Внутренняя, крутая и узкая, вела в гостиную с обоями верескового цвета, досками, уложенным английской «елкой», и инициалами «ДХ», вырезанными над камином. Три поворота от двери, обитой металлом: один налево, два направо. Считай шаги до места, где закопан сундук мертвеца.

Вот только где эта дверь?

Впрочем, должна быть еще и внешняя лестница, вход в подвал с улицы, верно?

Какую лестницу выберет он?

В какой-то момент стены раздвинулись, Вивиан выскочила в большое помещение, в котором перемещались воздушные потоки – едва ощутимые, словно взмахи крыльев мотылька. И тут же, промахнувшись рукой, налетела на одну из опор. В ноздрях стало горячо, их щекотно заполнила кровь и потекла на губы.

Вивиан упрямо брела дальше.

Из помещения тянулось несколько ходов. Возле одного из них она опустилась на колени. Из глубокой темноты дохнуло сухостью – настолько резкой и колючей, будто сунул нос в банку с молотым перцем. Это не был поток воздуха, а что-то вроде воздушной подушки, ударяющей в лицо, когда открываешь шкаф, долгое время стоявший закрытым.

Вивиан лизнула ладонь и выставила перед собой, заведомо зная две вещи. Первая: выход не там. Вторая: даже если выход там, она не войдет в этот ход.

Ни холодка, ни шевеления воздуха, только колючая сухость.

Прежде чем перейти к соседнему проему, она немного проползла вперед и коснулась стены. Скользкий, отшлифованный водой камень. Или не водой. Тут она сообразила: было что-то в резкой сухости от школьного террариума. От королевского питона, щелкающего языком, улавливая запах того, что движется в темноте и тесноте его норы: хищник или жертва? Затем – заглатывающего кормовой объект, из пасти торчат подергивающиеся задние лапы и хвост.

Стоя на четвереньках, Вивиан отползала, пока не перестала слышать сухую перченость.

Еще один ход. Повторить действия: лизнуть ладонь, выставить руку, задержать дыхание.

Опять ничего.

Еще раз.

Холодок!

Поднявшись на ноги, Вивиан сорвалась на бег.

Мрак поредел. Двадцать четыре ступени – и она выскочила под холодные звезды. Звездный свет показался невыносимо ярким. Убывающая луна висела над головой.

Добежав до деревьев, Вивиан остановилась, вытерла рукавом кровь с губ и медленно повернулась к чернеющей глубине подвала. Что-то похожее на боль мелькнуло на ее лице. Теперь она знала, что Говард выбрал внутреннюю лестницу, они разминулись: она здесь, а он в этот самый миг направляется к Дэну.

Поэтому она должна вернуться.

Проваливаясь в снег, Вивиан обошла дом, поднялась по ступеням и толкнула высокую дубовую дверь. Постояла, давая глазам привыкнуть к темноте; к этой темноте можно привыкнуть.

Что она хочет найти?

Она направилась прямиком на кухню.

Ящики и шкафы были пустыми – все, кроме шкафчика под раковиной.

Вивиан взяла «Орион» двенадцатого калибра – легкий, оранжевый, из углепластика, надпись на рукоятке: «Не игрушка. Держать подальше от детей. Не направлять на человека. Не хранить и не носить заряженным». Внизу рукоятки – отверстие для крепления патронташа на шесть патронов; самого патронташа нигде не было. У деда был такой.

С гулко колотящимся сердцем Вивиан переломила ствол сигнального пистолета и коснулась патрона.

По полу сосредоточенно бежал паук.

Есть ли у тебя инстинкт убийцы, Умница Всезнайка?

Дед никогда не убивал пауков, а сажал их в банку и относил в сад, где выпускал.

Сунув сигнальный пистолет в карман, Вивиан выскочила в тающую темноту.

С тех пор как Вивиан убежала, я сидел и молился. По правде говоря, я не обращался к Нему уже долгие годы, не помнил ни одной молитвы, к тому же не был уверен, что Он хочет меня слышать. Но ледяная игла, медленно пронзающая мое сердце, и внутренний голос, повторяющий «глубже» снова и снова, заставляли бормотать все быстрее:

– Господи, прошу тебя, пусть она выберется. Помоги ей уйти в сторону света. В сторону света. В сторону…

Глубже.

На дно.

Вспыхнул свет. Я почувствовал, как у меня оборвалось сердце и тут же бешено заколотилось. Подняв окаменевшее лицо, я уставился на Холта.

– Либо я проявил исключительную невнимательность, либо ты нашел способ освободиться, что также маловероятно.

Я затрясся, ремни обняли меня покрепче.

– И все же дверь открыта. Видишь ли, я что-то слышал. Не подскажешь, что это могло быть?

Скажи что-нибудь, отвлекли его, даже если для этого потребуется подставить шею под нож.

– А, ослиный кадык! Подскажу, конечно. Это была твоя мать. Она упала в обморок, когда я показал ей свой член.

Вдруг Говард склонил голову, вслушиваясь во что-то.

– Знаете, молодой человек, – мой голос натянулся от страха, я почти кричал, – я мог бы стать вашим папашей. Держу пари, твоя мать бросила бы твоего старика, как только…

Он ударил меня кулаком по лицу.

– Вот что я тебе скажу, – тихо проговорил Говард, опуская кулак. – Я не тронул твою мать, и ничто из того, что ты скажешь или сделаешь, не изменит этого. Ты не утянешь всех за собой. Останутся выжившие, как выжил ты тридцать лет назад. Ты никогда не был жертвой, Дэниел. Нет, ты был нарушителем. Захватчиком.

– Заверяю, это была лишь невинная шутка.

Говард закрыл глаза и потер переносицу.

– Значит, ты знаешь.

– Знаю – что?

– Это была не она, – признался Холт. – Я не смог. Не смог сделать это с ней.

– Почему?

Опустошенность выжгло страхом. Что-то вдруг испугало меня едва ли не сильнее всего, через что провел меня стоящий передо мной человек. Я заглянул ему в глаза и увидел в их бледной глубине то, чего прежде там не было. Нечто более сильное, чем гнев, боль и страх – настолько сильное, что сделало его слабее.

– ПОЧЕМУ?

Холт коротко усмехнулся, доставая из кармана шприц.

– Теперь я знаю, что ты умеешь молиться.

Вивиан бегала и в жару, и в слякоть, и в снег. Главное – соответствующая одежда. Летом – шорты, топ, майка, легкие беговые кроссовки, в холодное время – мембранная куртка, лонгслив, тайтсы, термобелье, шапка, шарф, варежки, беговые кроссовки с протектором. Но ей еще не доводилось бегать в трекинговых ботинках, джинсах и с сигнальным пистолетом в кармане, к тому же по такому снегу. Утопая в снегу.

В детстве она удирала быстрее всех, в младшей школе проскакивала дистанции одной из первых. В старшей – участвовала в городских соревнованиях: первой не приходила, в хвосте тоже, с дистанции не сходила. Она была неплохим бегуном. А в последний год бег стал для нее чем-то вроде поддерживающей терапии: Вивиан пробегала по три-четыре мили три раза в неделю, в октябре – по шесть миль, иной раз рано утром, чтобы успеть на работу. Концентрировалась на технике, следила за дыханием, пока мысли не замедляли свой бег. И тогда она начинала бежать быстрее. Возвращалась домой, едва переставляя ноги, боль в мышцах заставляла отступать ту, другую боль.

Сидячая работа? Бегай. Хочешь стать выносливее? Бегай! Колотит муж? Бегай быстрее! Беги что есть мочи, весь день, всю ночь, и поглубже спрячь свои чувства.

Вивиан бежала, выдергивая ноги из сугробов, и думала о горячей неподвижности августа, о шепоте ветра в кронах яблонь. Просыпаешься, а на градуснике уже восемьдесят шесть градусов. Дышать таким воздухом все равно что плеснуть водой на раскаленные камни и вдохнуть пар…

Впереди что-то было.

Уверенная, что сейчас выплюнет легкие, она остановилась и вытащила из кармана сигнальный пистолет.

Два коротких вдоха носом и один длинный выдох через рот.

Он повернул голову и посмотрел на нее.

Вдох-вдох-выдох.

Вдох-вдох-выдох.

Минуту они смотрели друг на друга сквозь темноту. Потом лось вернулся к прерванному занятию: отрывал и жевал мягкие побеги бумажной березы.

Вивиан зачерпнула снег обеими руками и терла им лицо, пока оно не онемело. 6:04.

Когда навигационные сумерки сменились синевой гражданских, она выскочила на Главную улицу.

Все было неподвижным, как в стеклянном шаре со снегом: «Хорслейк Инн», флюгер в виде вставшей на дыбы лошади, ели.

Маленькие городки, шоссе, грунтовки, уводящие в никуда, церкви, уводящие еще дальше, заправки, круглосуточные супермаркеты, вывески, обочины. И голос Моррисона: «Будущее неясно, а смерть всегда рядом».

Стекла «Хонды» облепил снег. Вивиан проверила везде: под козырьком, ковриком, сиденьем.

Ключей не было.

Она выпрямилась.

Бежать к шоссе, ловить попутку?

Коснулась сигнального пистолета. Время горения сигнального патрона – семь секунд. Сколько боли можно причинить за семь секунд?

Она здесь не только из-за Дэна – из-за них обоих. Втроем они передавали боль по кругу, как горячую картофелину, были связаны ею.

Желание калечить и убивать сидит в нас на уровне инстинкта. Принимая решение убить, человек проходит точку невозврата и с этим решением живет до конца.

Ты убьешь его, если… когда он догонит тебя. Как убила снепперов. А потом вернешься в особняк и освободишь Дэна.

Однако ее собственные мысли звучали так, словно она пыталась убедить саму себя. Что-то в ней сомневалось в Дэне. И, пожалуй, в себе. Хорслейк поправил положение и ее дел, изменил взгляды на многие вещи.

Но клятвы остались. Стояли, как дом из темного камня.

На переднем пассажирском – дорожная карта и гигиеническая помада. В бардачке – упаковка влажных салфеток, ключи от квартиры, расческа, мобильник.

Вивиан вдавила кнопку включения. Опять выбор: сердце или глаза, свет или темнота, помощь или прощание. Разумеется, если мобильник включится и найдет сеть.

Она отсчитывала мгновения. Экран зажегся на седьмом счете. Батарея мигала, разряженная. Мощность сигнала – одно деление, готовое вот-вот исчезнуть. Вивиан выбрала предпоследний контакт из списка исходящих вызовов.

В воздухе чувствовалось нарастающее давление света. Первый свет всегда белый, лишенный оттенков. Она делала глубокие вдохи и медленные выдохи. Речь – вторичная функция дыхательной системы. Прежде чем речь станет возможной, необходимо восстановить дыхание. Она не будет задыхаться в трубку, тем более кричать. Это разрушит отца.

Вивиан перевела взгляд на фасад гостиницы.

– Да, мы едем в придорожную гостиницу. Мы отлично проведем время.

Джон Эбрайт ответил на четвертом гудке. То, что она слышала каждый из четырех сигналов, зная, что в это самое мгновение телефон звонит в доме, в котором она росла, было чудом.

– Алло?

– Папочка…

– Вивиан! Слава богу! Тебя все ищут!

Вблизи что-то треснуло. Это мог быть как лось, так и волк. Она вздрогнула и прижала телефон к уху, но не повернулась на звук.

– Вивиан? Ты слышишь меня?

– Да, – шепнула она одними губами.

– Где ты? С Дэном? Я не могу к нему дозвониться.

О Говарде можно говорить бесконечно, но триста слов она будет пытаться сократить в одно. И это одно слово зачеркнет. Сказать «я в порядке» проще.

Значит, прощание.

– Папочка, со мной все в порядке.

– Виви, где ты? Скажи мне, и я немедленно приеду.

Она хотела попросить его не переживать за нее, сказать, что любит его и маму, когда телефон в руке оглох.

Страх – просто эмоция. От страха не умирают.

Выронив мобильник, Вивиан метнулась под деревья.

За спиной раздался какой-то шорох. Быстрые пружинящие шаги. Ее что-то преследовало – неслось быстро и почти беззвучно, точно дикий зверь, обладающий сумеречным зрением. Она оглянулась – и в следующий миг без единого звука рухнула в овраг, лицом в нанесенный внизу толстый слой снега, скрывший прошлогоднюю листву и корни деревьев.

Сердце стучало так сильно, что в глазах мутилось. Вивиан села, убрала волосы за уши и прислушалась.

Край оврага был в шести футах над головой. Ветви образовывали подобие клетки, сквозь прутья которой проглядывало равнодушное небо со слепым призраком луны. Вспомнился почему-то «Лес гарпий», гравюра, созданная Гюставом Доре в 1858 году, в мельчайших деталях изображающая седьмой круг ада, описанный Данте. На иллюстрации люди воплощены в деревья, на чьих ветвях восседают гарпии, царапая их когтями.

Вдруг что-то вырвалось из снега у ее ног, издавая громкий трещащий звук. Вовсе не гарпия, а самец воротничкового рябчика, зарывшегося на ночь в сугроб. Громко хлопая крыльями, рябчик вылетел из оврага. Вивиан проводила его взглядом, сделав какое-то беспомощное движение губами, стерла снег с лица и заставила себя подняться на ноги.

Сперва она ощутила запах холодных альдегидов. Затем увидела его, ярдах в двадцати. Под ее ботинком скрипнул снег. Говард резко обернулся. Его глаза отразили тусклый свет. Долгий миг они смотрели друг на друга, но в итоге он прошел мимо.

Стоя на четвереньках, Вивиан слушала удаляющиеся шаги. Почему он ушел? Он же смотрел прямо на нее! Должен был видеть следы, обрывающиеся над оврагом. Все же не заметил их?

А вот и нет, Умница Всезнайка. Вспомни его глаза. Все он заметил. Выбирайся и беги так быстро, как не бегала никогда прежде.

Вивиан медленно выпрямилась. В следующую секунду Говард вытащил ее из оврага, как рыбу из реки, взвалил себе на плечо и зашагал с ней по лесу.

Вивиан не закричала, даже не вскрикнула, в тишине колотила по нему руками и ногами, пока он не поперхнулся. Видимо, один из ударов достиг цели. Она была уверена, что он швырнет ее на землю, но он посадил ее на сломанную березу – так, что у нее отшибло дыхание. Их лица оказались на одном уровне. Вивиан взвела курок, направила сигнальный пистолет ему в живот и нажала на спуск.

Сноп оранжевых искр, глухой хлопок. Летя по дуге, сигнальный патрон взорвался ослепительным зеленым сиянием. Деревья отбросили тени, скользящие по сугробам вслед за полетом зеленого огня. Затем патрон врезался в ствол бальзамического тополя, упал в снег и погас, испустив облако дыма.

Семь секунд прошли.

В глазах плавало остаточное изображение зеленого огненного шара; куда бы она ни посмотрела, сияние оказывалось там, словно призрак.

Когда он успел обезоружить ее и отскочить?

– Вивиан, – сказал Говард, вновь загораживая собой лес. – Это было глупо.

У нее закружилась голова.

– Сигнальный патрон рикошетом опалил бы тебя. Другое дело, попади ты мне в голову с расстояния в тридцать ярдов. Вот тогда можно было бы говорить об успехе.

Сунув сигнальный пистолет в задний карман джинсов, Говард оперся руками о дерево и подался вперед, его дыхание на ее лице, ее колени уткнулись в его шерстяную рубашку. Впервые она смотрела ему в глаза со столь близкого расстояния. Будто стояла на льду и заглядывала в бездну – пронизанную светом в июле, темную зимой, подо льдом и полуночным солнцем.

– Знаешь, что я думаю? – негромко поинтересовался он. – Раз ты без промедления направила в меня пистолет и нажала на спуск, возможно, тебе стоит попробовать это с чем-то, что обладает куда более разрушительной силой. Например, ружье. Тебе может понравиться.

Вивиан по-прежнему ощущала запах колких альдегидов, но он больше не обжигал ноздри. Стал чистым прохладным воздухом, стволами деревьев, темными от влаги, пробуждающимися из состояния глубокого покоя, талым снегом, безошибочно указывающим на то, что зима наконец закончилась.

Он снял ее с березы и поставил в снег.

– Ты должна вернуться в особняк.

– Ты убьешь его?

– А что бы ты сделала с человеком, лишившим тебя матери?

Обратный путь они проделали в молчании. Уже достаточно рассвело. Вивиан шагала с опущенной головой, погруженная в безнадежные мысли. Лишь изредка она слышала шорох снега или треск ветки, свидетельствовавшие о том, что он по-прежнему следует за ней.

Быстрым и точным движением Говард открыл никелированный браслет и с характерным звуком зубцов неплотно застегнул на ее правом запястье.

– Вивиан, я больше не стану тебя запирать. Идея с наручниками мне тоже не нравится, – пропустив цепь под винтовым поручнем лестницы, Говард застегнул на ней второй браслет, тоже с зазором, – но вряд ли ты посидишь смирно, если я попрошу, я прав?

– Я останусь, если ты отпустишь его.

Проверив фиксацию браслетов, он опустился на корточки и с уже знакомой ей тщательностью завязал шнурок на ее ботинке. После чего коснулся маленького кармашка на ее джинсах.

– Останешься здесь, со мной? – Не сводя с нее глаз, он выпрямился и провел холодным шершавым пальцем по засохшей полоске крови на ее щеке. – Это убьет его. Одна только мысль, что я могу коснуться тебя – просто коснуться, не причиняя боль, – невыносима ему. Даже более невыносима, чем твои крики. Я не сразу это понял.

– Крики были записанными?

– Да.

– Кто она?

– Не знаю, – отозвался Говард, – запись принадлежит не мне. – Он стоял очень прямо, глядя на нее сверху вниз, отмычка исчезла в кулаке. Когда он снова заговорил, его голос вернул себе прежнюю безжизненность: – В любом случае я давно должен был сделать это. Гораздо больше страдания рыбе причиняет не рана от крючка, а страх.

Сделать – что?

– Постой… пожалуйста.

Он остановился в арочном проеме.

– Я бы заставила его вспомнить ее лицо. Сделала бы так, чтобы он его уже не забыл. А то, что останется от него, бросила бы волкам. Вот что я бы сделала с человеком, лишившим меня матери. – Говоря это, Вивиан смотрела Говарду в глаза. – Но он мой муж.

– Ты любишь его.

– Я давала клятвы.

– Так ты любишь его? – мягко спросил Говард.

Вивиан отвернулась.

Время близилось к полудню, но просачивающийся в щели между досок свет соответствовал поздним сумеркам. Вероятно, скоро пойдет снег.

Когда она уставала стоять, то опускалась на пол. Когда уставала держать руки над головой – поднималась на ноги. Говард дважды проходил под окном, его шаги замирали вдали; один раз мелькнул в арочном проеме, неся то, что могло быть только картиной, упакованной в пузырчатую пленку.

Он все не возвращался.

Если бы это был какой-нибудь фильм или роман, то главный герой непременно нашел бы выход из сложившейся ситуации. Уже пора. Самое время. Но жизнь по сценарию не работает. В жизни все идет по другому пути – вниз, в темноту. Летит к чертям с крутого обрыва. Кроме того, она не была уверена, что Дэн – главный герой.

Тогда кто? Говард?

Вивиан в очередной раз постаралась вытащить руки из браслетов – тянула, пока слезы не обожгли глаза. Кисти опухли и побагровели, а в бороздах, оставленных браслетами, выступила кровь. Мы не задумываемся о том, что в нас есть сосуды, пока они не начинают кровоточить. Интересно, кожа может лопнуть? Как тюбик с краской, на который наступили.

Вивиан снова потянула. Теперь ее руки были в конце темного туннеля и стремительно отдалялись. Неужели она грохнется в обморок? Когда она в последний раз ела или спала? От одной мысли о еде ее затошнило.

Дыши, просто дыши.

Постепенно темнота отступила, железнодорожный туннель исчез. Левая рука почти проскользнула сквозь браслет, не хватало совсем чуть-чуть. У нее были тонкие кисти, но браслеты оказались у́же; Вивиан продолжит тянуть, пока не повредит себе что-то.

Она перевела взгляд на большой палец.

Вполне вероятно, что кисть высвободится, если сделать с ним… что-то. Но ведь это будет больно. Не может не быть больно. Пальцы – не глупые червяки, у которых отсутствуют болевые рецепторы. Что, если она отключится? Теряла ли она когда-нибудь сознание от боли? Да, один-единственный раз в жизни. Когда упала с Хамелеона.

Джон Эбрайт не мог даже смотреть на лошадей. А первое время после похорон избегал смотреть и на нее. Когда боль становилась злостью, Вивиан задавалась вопросом: почему отец не отдал ее? Разве она не была продолжением Кэтрин Хоули? «Надо было избавиться и от меня! – мысленно прокричала она ему в лицо, когда он рыдал за обеденным столом над банановым хлебом. – Как ты избавился от лошадей!»

Когда ей исполнилось шестнадцать, заручившись поддержкой деда, она отыскала лошадей. Искры не стало на следующий год после смерти мамы, а Лукреции – месяц назад. Остался Хамелеон, причем в часе езды от Атенса!

Недавно по впервые скошенной траве прошел дождь. Июньское небо напоминало акварель. Дед хмуро сидел за рулем. Он был не в восторге от затеи Вивиан, но, как и в своей невестке, души в ней не чаял, не смог сказать «нет». Мы забываем о боли других, для нас реальна только наша боль. Дед любил Кэтрин и тяжело пережил утрату, но на первом месте всегда была боль отца.

Лошади высовывали над дверьми денников свои любопытные мордашки в надежде, что их погладят. Когда Вивиан приблизилась к стойлу с табличкой «ХАМЕЛЕОН», конь едва удостоил ее взглядом. Стоял с гордо поднятой головой. Длинноногий, худой, цвета ночи, до наступления которой отложены все темные дела. Будто сама тьма приняла форму лошади. Не только таинственное, но и довольно злое создание, и эта злость чувствовалась в наклоне его головы, в том, как он бил копытом или хвостом, как несся вперед. Такая же злость присутствовала в урагане или в летнем ливне.

– Виви. – Дед выглядел обеспокоенным. – Может, не надо? Что, если он цапнет тебя? Он же здоровенный, как дьявол!

Вивиан зашла в стойло.

Хамелеон неспешно повернулся к ней, некоторое время стоял, взирая на нее сверху вниз, и шумно тянул воздух. Потом ткнулся влажными ноздрями ей в шею, где на цепочке было обручальное кольцо.

– Ты не забыл ее, – шепнула Вивиан.

Хамелеон был одной из семи лошадей Хэнка и Кейти Бенефилд. Хэнк провел собственное расследование и выяснил, что за восемь лет Хамелеон сменил около дюжины владельцев, а до этого семь лет жил в Оклахоме. Прежний владелец хотел избавиться от него во что бы то ни стало, поэтому фактически вынудил Хэнка купить его за бесценок.

Когда Хэнк привез Хамелеона в Огайо, тот был кожа да кости. Да-да, это он еще немного наел. Умный, своенравный, мстительный, обидчивый, он отказывался покидать денник, общаться с другими лошадьми, не давал к себе прикоснуться. Хэнк был уверен, что совершил самую большую ошибку в своей жизни, купив сумасшедшего коня.

А потом появилась Вивиан.

Она ездила к Бенефилдам на протяжении всего лета; когда начались занятия – дважды в неделю после школы. Отец знал, где Вивиан проводит время, за исключением того, что там Хамелеон.

Вивиан чистила его, убирала за ним, кормила, меняла воду. Это был самый большой конь, которого она когда-либо видела: выше шести футов в холке, большие копыта, крупная голова. Чтобы его почистить, приходилось вставать на носочки. Когда Хамелеон был в настроении, то начинал скакать, выбрасывая задние ноги. В иные дни Вивиан даже не пыталась вывести его из стойла – вряд ли его голова, раздувшаяся от мании величия, пролезла бы в двери.

Несмотря на переменчивый нрав, угощение из рук Хамелеон всегда брал одними губами, и уж за свои пальцы можно было не переживать. Постепенно он набрал вес, стал более коммуникабельным, даже Хэнк перестал бояться подходить к нему, хотя они оба продолжали следить друг за другом краем глаза.

Хамелеон был необъезженным, когда попал к Кэтрин Хоули. Одно из первых воспоминаний Вивиан: мамины содранные ладони, в которые она берет расческу и расчесывает ей волосы перед сном. Затем указательным пальцем касается сначала своего носа, потом – носа Вивиан: «Смогла я, значит, сможешь и ты». Кажется, мама знала что-то такое о Хамелеоне, чего не знал больше никто – с того самого момента, как двадцатидвухлетняя молодая женщина встретилась взглядом с черным, точно сама тьма, конем и тот позволил ей себя погладить.

Оба раза, когда Вивиан сидела на Хамелеоне, ее ноги не доставали до стремян. Он не был покладистой лошадкой, которая тянет повозочку с малышней, но терпел Виви, ведь об этом его попросила Кэтрин. Смотри, я же терплю эту маленькую козявку! Терпел, хотя мог куснуть исподтишка или боднуть, и тут же горделиво встряхивал головой, делая такие глаза, будто Виви первая начала. Вивиан никогда не плакала, сразу поднималась на ноги, помня слова мамы: «Если всадник слаб, конь это почувствует». Глупо, конечно, потому что всадником она не была. Но однажды могла стать.

После похорон она пришла в конюшню и села перед денниками. Искра и Лукреция топтались на месте и переговаривались, а Хамелеон отвернулся к стене, слился с тенями. Молчал, когда приехал покупатель. Молчал, когда его завели в прицеп, предназначенный для перевозки сразу двух лошадей, и закрыли дверцу.

Впервые Вивиан решилась оседлать его через два месяца после того, как попала на ферму к Бенефилдам. Как только Хамелеон понял, что происходит, то начал брыкаться. Но вдруг уступил и поскакал так быстро, что ветер засвистел в ушах. Вивиан непроизвольно прижалась к нему. Топот копыт и ее сердцебиение отчетливо гремели в тишине. В те мгновения она, как никогда, ясно ощутила присутствие матери. Кэтрин стояла под деревьями, мимо которых пронеслась Вивиан, – еще совсем девчонка, чуть старше ее самой.

Несколько раз она падала, но всегда успевала увернуться, сгруппироваться.

До того случая, почти год спустя.

Из метеосводки Вивиан знала, что в течение часа разразится майская гроза, но все равно отправилась на прогулку. Над полем вместе с тучами сгустилась почти осязаемая тяжесть предстоящего дождя. Она как раз разворачивала Хамелеона, когда все залил ослепительный свет, на несколько ударов сердца мир превратился в фиолетовый негатив.

В следующий миг Хамелеон встал на дыбы и рухнул обратно, крутясь то в одном направлении, то в другом. Вивиан чудом не попала под копыта, даже испугаться не успела. Лежала в траве, чувствуя, как запах перебитых сочных стеблей заполняет ноздри и горло вместе с кровью, и пересчитывала языком зубы, когда увидела лучевую кость, торчащую из руки.

Пребывая в шоковом состоянии, с одной лишь мыслью, засевшей в голове («Нельзя оставить его в поле»), Вивиан здоровой рукой подхватила поводья Хамелеона.

Дважды она останавливалась: первый раз ее вырвало, во второй раз – опустилась на землю. Вокруг роились насекомые, кровь капала на цветы душистого горошка… Вивиан пришла в себя в высокой траве. По кости ползала муха. От земли поднимался жар и что-то еще – удушливое, грубоватое, просоленное, почти непристойное. Земля, в которую ударила молния и пролилась кровь, – вот что это было. Муха добралась до верхней точки кости – ствола осины, сломанного ветром, – и взлетела.

Выбеленные очередной молнией, облака гипнотизировали, в них был какой-то странный смысл.

Смогла и я, значит, сможешь и ты.

Сначала Вивиан встала на колени, затем поднялась на ноги и повела Хамелеона дальше. Уже когда они шли мимо загона, сорвались первые капли. Футболка и джинсы спереди были залиты кровью. Ее пришлось уговаривать сесть. Пока ехала «Скорая», Хэнк наложил ей жгут.

Отец был вне себя. Ты обманывала меня! И, что хуже всего, подвергала себя опасности с этой злобной тварью! Джон ненавидел Хамелеона, и это, насколько Вивиан помнила, было взаимно. Он заставил ее поклясться. Поклянись, что больше никогда не приблизишься к нему! Поклянись, что я тебя не потеряю.

После случившегося отец почти два года не разговаривал с дедом. Вот что было хуже всего.

Кажется, у нее начиналась резь в животе. Вивиан даже слышала ее – тихий скрежет в тишине особняка. Это не помешало ей сжать левый кулак большим пальцем внутрь.

Усиль давление. Надави. Ну же!

В висках стучало, она усилила давление…

Скрежет повторился.

Взгляд упал на винтовой поручень.

Показалось?

Она схватилась за балясину. В том месте, где винтовой поручень крепился к балясине, заскрежетало.

Придерживая цепь наручников, чтобы та не звенела, Вивиан поднялась по лестнице и скользнула в комнату, куда он перенес ее, когда она была без сознания.

Изредка в воздухе мелькали снежные хлопья, будто пепел с пепелища, раздуваемый ветром. Пролетая мимо окна, они тонули в потемневшем воздухе. Казалось, все пространство от земли до неба наполнено немой угрозой. Деревья точно прислушивались к чему-то.

Вивиан перевела взгляд с окна на широкую кровать. Тусклый свет лежал на стволах, спаренных в горизонтальной плоскости, и она очень ясно представила, как они двигаются налево и направо, выискивая цель. Милый боже, сигнальный пистолет не внушал ей такого ужаса, какой внушало ружье!

Она коснулась ложа из клена, мягко обхватила цевье левой рукой…

Хлопок входной двери.

Выпустив ружье, Вивиан огляделась. Забраться под кровать? Он вот-вот поймет, что ее нет возле винтовой лестницы.

Вторя ее мыслям, снизу донесся голос:

– Вивиан? У меня нет времени на игры в прятки.

Стук ботинок по ступеням лестницы.

Длина цепи позволяет развести руки на фут. Возьми ружье, дождись его, потяни за спусковой крючок…

Вивиан попятилась из комнаты и метнулась в темноту. Толкнула дверь в конце коридора, забилась в угол каморки и зажмурилась, попробовав мысленно перенестись в один из застывших во времени, словно поляроидный снимок, счастливых моментов.

Жаркий летний полдень, монотонное гудение насекомых, солнце прогревает кроны яблонь и плоды, поспевающие на ветвях, высвечивает носящиеся в воздухе паутинки, до первых заморозков еще далеко…

Половицы скрипели под большими черными ботинками.

От холода и нехватки сна Вивиан овладело оцепенение. В животе образовалась пустота, похожая на ту, которая предшествует обмороку. Все представлялось каким-то нелепым, ненастоящим – мучительное сновидение, которое продолжает липнуть к телу после пробуждения.

Дверь открылась.

– Тебе не спасти его, ты понимаешь меня? Единственный человек, кто может спасти Дэниела, – он сам. – Говард что-то достал из кармана шерстяной рубашки и опустился на корточки перед ней. – Дай мне свою руку.

Если она еще могла что-то сделать с замком, с наручниками, то содержимое шприца ломало ноги, волю к сопротивлению и захлопывало дверь.

– Пожалуйста, не делай этого, – тихо сказала Вивиан.

Что-то мелькнуло на его лице – настолько быстро, что эмоцию невозможно было уловить.

– Я действительно сожалею, что втянул тебя во все это. – Он снял колпачок с иглы. – Если бы я мог что-то изменить, это был бы звонок тебе. Когда ты проснешься, все будет позади.

И ударил шприцом ей в бедро. Все произошло настолько быстро, что она не успела опомниться. Смотрела, как он плавно давит большим пальцем на поршень.

Я не причиню тебе вреда… мне жаль… гораздо больше страдания рыбе причиняет страх… и в крови, и в ярости…

Говард достал иглу, введенную почти на всю длину. Боль тут же ушла, и Вивиан погрузилась в чистое блаженство. Хотелось спать месяцами, годами, десятилетиями. Мысль о Дэне потеряла свою остроту, стала шепотом в высокой траве. Тишину наполнил звук биения сердца. Зачем бороться, если цепи нашей жизни выкованы давным-давно?

Глаза закрывались. Вивиан продолжала медленно моргать. Видела, как он потянулся к ней, но не почувствовала прикосновения, будто ее накачали обезболивающим.

Нет, не обезболивающим. Лучше. Безразличием.

Сердце ударило еще раз – оглушительно, – и все исчезло.

Говард опустил ее на кровать рядом с ружьем, в комнате, в которой девяносто лет назад спал Дэниел Холден с супругой. Снял с нее наручники, укрыл. Какое-то время стоял и смотрел на нее – как тогда, когда она шла в немых октябрьских сумерках, опускающихся на Кливленд. Или в фойе «Хорслейк Инн», восемь дней назад. Вспомнил ее глаза в отсвете огня: ореховые, с пятнами зелени, причем левый глаз казался более ореховым, а правый – более зеленым. В темноте чулана ее глаза и волосы сливались с тенями.

Найти кого-нибудь, кто возьмет тебя за руку, заставит притормозить, вновь наполнит слово «дом» смыслом. Стать кем-то большим, чем убийца. Он был уверен, что ему это не нужно. Но у него всегда были эти мысли, а он их не слышал, воспринимал как шум неисправной сигнализации. Потом она встретилась с ним взглядом, и он первым отвел глаза. Секундная слабость, почему-то ощущающаяся не поражением, а чем-то вроде двери, о существовании которой он даже не догадывался, и тут щелкнул замок.

Когда ему было семнадцать, он думал, что влюбился. Но в семнадцать у него был выбор, сейчас – нет.

То, с какой решительностью она навела на него сигнальный пистолет… Ты слышал ее, напомнил себе Говард. Она любит его, она давала клятвы. Ты сам просил ее вспомнить о них. А она и не забывала.

Вивиан никогда не простит ему то, что он сделает с Дэниелом. Не прикоснется к нему по собственному желанию, без отвращения и страха. Не будет ответа на вопрос «что, если». Она очнется на пассажирском сиденье его внедорожника, когда Хорслейк останется далеко позади; они поговорят, вероятно, в какой-нибудь придорожной забегаловке, после чего их дороги разойдутся. А он не сможет выбросить ее из головы.

– Для тебя было бы лучше, если б ты уехала неделю назад. – Голос прозвучал неожиданно блекло, не громче сквозняка у пола.

Вдруг Говард почувствовал себя усталым и опустошенным до крайности. Подоткнув одеяло, как это делала его мать, когда он был ребенком, он вышел, тихо прикрыв за собой дверь, словно мог разбудить ее.

Самое время вернуться в подвал. Вивиан была последней нитью, связывающей его с Митчеллом. Других нитей не осталось: они разорвались и были унесены северным ветром.

Я пришел в себя на грубо сколоченном стуле, снова раздетый до трусов, покрытый засохшей кровью, грязью, кровоподтеками, порезами, ожогами. Боли было столько, что я не замечал заноз, впивающихся мне в спину и ноги.

Под потолком, подвешенный за карабин, сиял светодиодный фонарь в виде лампочки. Такой фонарь был в комнате, в которой я полоснул Кромака по горлу – глубоко, до кости – и смотрел, как кровь заливает его грудь, капает с больших пальцев ног…

Зарывая босые ступни в землю, я вывернул голову и похолодел. Это была та самая комната – с металлической скобой.

Чувствуя, как учащается сердцебиение, я попытался восстановить ход событий. Проще собрать по черепкам разбитый сервиз… Голос Вивиан из темноты. Уходи, немедленно. Потом пришел Холт. Игла, погрузившаяся мне в шею. И тьма, которую он выжал в меня вместе с поршнем.

Вивиан спаслась? Сколько прошло времени? Возможно, она уже в Парадайс, и в эту самую минуту на Главную улицу Хорслейка въезжают полицейские внедорожники.

Говард стоял, прислонившись к двери, сложив руки на груди. Он не выглядел зверем, в чье логово вот-вот нагрянут охотники. Или, если на то пошло, от которого сбежала добыча.

– Где Вивиан? Говард, ты должен мне сказать!

Он вытащил две бутылки из сумки у своих ног. Бутылки были из зеленого стекла, с двумя большими красными буквами…

Буквы напомнили мне о красной отметине от оплеухи на щеке Вивиан. О разбитой губе Зака, когда мы сцепились на кладбище после похорон. О крови, капнувшей на снег, когда Джеймс наклонился поднять ключи. О каплях в кузове «Фольксваген Рэббит». О крови, заливающей мою пижамную кофту. О другой пижамной кофте, девчачьей… Я бы ударил себя по лицу, чтобы оборвать эту вереницу образов, но руки были связаны. Опустил голову, позволив спутанным волосам упасть на лицо.

– Я принес тебе то, что ты любишь больше всего на свете.

Я закрыл глаза:

– Где Вивиан?

Резкий хруст, прекрасно знакомый мне. Звук откручиваемой крышки.

– Давай, Дэнни, не вредничай. Не мне учить тебя, как это делается. Ты же алкоголик со стажем… Тебе нравилось причинять ей боль, не так ли? Ты похож на своего отца больше, чем думаешь.

Я готов был согласиться с чем угодно – искренне, от всего сердца, – лишь бы он сказал, где Вивиан.

– Да, я знаю, знаю. Где Вивиан?

– Вероятно, он даже любил тебя. А ты любил его. Иначе бы давно наложил на себя руки. С тобой его наследие продолжает жить. Пей, Дэниел. Пей за Джозефа Митчелла!

Я отвернулся и сжал зубы. Что-то кольнуло меня в живот. Я опустил глаза. Струйка крови побежала сквозь волосы на животе и впиталась в резинку трусов. Говард улыбнулся и нажал ножом сильнее. Мои глаза полезли на лоб. Рукоять из темного дерева, фиксированный шестидюймовый клинок. Это был нож Кромака – тот самый, которым я убил его.

Иногда детали… Ножи, лица… Иногда это все, что имеет значение.

– Таким ножом можно отделить конечность от сустава, отрезать голову, расколоть кость. Тем более он подойдет для более тонкой работы, – Холт смотрел мне в глаза, – вроде этой.

Чувствуя, как острие клинка проникает в меня, я открыл рот.

Если пить тумблерами, у этого виски довольно богатый, с золотисто-янтарными оттенками меда и яблок вкус и приятное, согревающее послевкусие. Если же пить залпом, вкус становится резким, а послевкусие – жестким, будто штырь, распарывающий тебе ногу.

Когда я начинал отворачиваться или сжимать зубы, Холт напоминал о ноже у моего живота. Стул подо мной был мокрым от крови и пролитого алкоголя. Я пил и не пьянел, но это была лишь половина бутылки. Говард удвоил дозу – до целой бутылки.

Потом взял вторую бутылку.

– Знаешь, – сказал он, глядя на меня, бутылка в одной руке, нож Кромака – в другой, – мы оба взрослые люди, пора говорить о своих желаниях.

– Гврд…

– Ты был прав. Мне было мало тех ударов Колодой в башне. Мне было мало, когда я ударил тебя ногой в лицо. Когда стрелял в тебя… Ты не представляешь, – его голос упал до шепота, – чего мне стоило отвести ружье в последний момент.

– Гврд…

– Я хотел твоей крови. Увидеть, как она наполняет края раны, как течет.

– Гврд…

– Как послевкусие? Это очень хороший виски. Встряхнуть бутылку, покрутить в стакане, плеснуть содовой, бросить лед… Тебе некогда возиться с этим, правда? Виски может приятно усыпить, а может двинуть кувалдой. Ты всегда предпочитал кувалду. Кстати, само слово «виски» является калькой с кельтского и дословно означает «вода жизни».

– Гврд… С-сука…

Он втолкнул горлышко мне в рот, стукнув по зубам. Я проглотил половину второй бутылки, когда меня начало тошнить себе на грудь и ноги.

Говард вытирал руки о какую-то тряпку. Я тяжело дышал, в голове оглушительно стучало.

– Дэниел, должен сказать, я огорчен. Что за манеры!

Накачанный до краев, я поднял голову и посмотрел на него сквозь пелену слез.

– Клянусь богом, я убью тебя.

– Хотелось бы на это посмотреть.

– Я убью тебя, долговязая сука!

– Тише, Дэнни, иначе разбудишь свою жену.

Я задергался на стуле. Говард смотрел на меня с холодным интересом, без малейшего смущения, волнения или злорадного наслаждения моим испугом. Мелькнула мысль, что точно так же он смотрел на Кромака, когда тот висел на скобе и рассказывал свою историю.

– Позволь снять тяжесть с твоей души. – Говард отшвырнул тряпку. – Она в безопасности. Видишь ли, – он схватил меня за волосы, поднял мою голову, все норовившую повиснуть, и заглянул мне в глаза, – Вивиан вызывает во мне сильные чувства.

– Что? – Но я не сомневался, что понял его правильно.

Он способен на сильные чувства? А что может быть сильнее любви? Словно читая мои мысли, Холт коснулся моего обручального кольца – нити из белого золота, потемневшей под засохшей кровью.

Я сжал кулак.

– Это случилось в октябре, – сказал он, отвечая на повисший между нами немой вопрос. – Когда я приехал в Кливленд сделать ту фотографию.

Наше первое свидание…

Мне почудилось, что Говард хочет что-то добавить – что-то очень важное и, вне всякого сомнения, неприятное для меня.

Я плюнул ему в лицо.

Он медленно выпрямился, с плевком, ползущим по щеке.

– Ты спрашивал, что за озером. Не хочу, чтобы между нами оставались секреты. Ты не доживешь до утра. Больше никаких секретов.

И, вытащив из сумки, Говард бросил мне ворох одежды.

Виски плескался в желудке, желваки сводило, меня тянуло на рвоту. Руки были стерты лопатой, на распухших запястьях – следы от веревки. Я мог пересчитать свои ребра, а джинсы, которые раньше были мне в самый раз, теперь болтались на бедрах, так что я затянул ремень потуже.

Застегивая пуговицы не на те петли, я затуманенным взором различил, что это одна из шерстяных рубашек Холта. Тут-то я и бросил взгляд на свою грудь. До этого мне не приходило в голову разглядеть, над чем же он трудился. А я помнил (насколько вообще можно что-либо запомнить, когда испытываешь невероятную боль), что рука Говарда подчинялась некой цели. Он не просто кромсал, а что-то… выводил. Чертил. Писал. Потом закрыл все газовой горелкой.

Кажется… кажется, это была перевернутая буква «д»… Еще там были «о», «е»…

Нет, я не могу сейчас с этим разбираться, просто не могу.

– А куртка? – прохрипел я.

Говард взглянул на меня безразлично. Мне показалось, что по его лицу скользнуло выражение злой насмешки. Или отвращения? И вдруг болезненная, тоскливая мысль: «Все это уже было».

Красные буквы – двери, которые оставались надежно запертыми на протяжении долгих лет, теперь открывались…

Что-то всегда откликалось во мне при виде крови. Я был в кофейне кампуса после небольшого перепихона с Джиной на заднем сиденье машины, ее запах все еще на мне, когда в кофейню вошла Вивиан.

Последний олень, которого я убил… Я не пил несколько недель и искал что-то, что заставило бы боль уйти. Отправился на охоту и подстрелил крупного самца. Вывалив внутренности, белесые и натянутые, как грунтованные холсты, на палую листву, я почувствовал запах крови. Мое сердце забилось чаще, я вспотел. Но это не был страх. А радостное возбуждение – ярче и острее, чем при виде бутылки или обнаженной Вивиан. Жертвы, женщины, хищники, охотники. Я вырезал его сердце, получая удовольствие в процессе. Но, вернувшись в машину, понял, что оставляю пятна, опустил зеркало заднего обзора и увидел… увидел всю ту кровь.

Ты можешь ненавидеть игру, но не игроков.

Есть разные типы пьяниц. Те, кто начинает клевать носом. Те, кого алкоголь делает веселым и добродушным. Как и Джеймс, я был злым, агрессивным алкашом. Никто из нас никогда не отказывался от хорошей драки. Мы начали со словесной перепалки, которая уступила место грязным личным оскорблениям и вылилась в физическую расправу.

Нет, все было не так.

В тот вечер все было иначе.

Мы вышли из бара в половине восьмого и шли по парковке. Снег падал в свете фонарей. Скоро Рождество. Была моя очередь сидеть за рулем (с выездом на скоростное шоссе), поэтому я выпил вполовину меньше.

Джеймс спросил, что у меня с Джиной. Я сказал, что мы по-прежнему находим точки соприкосновения и стал совать указательный палец в кулак. Я думал, он улыбнется, однако он помрачнел.

– Дэн, ты мой лучший друг, я всегда поддерживал тебя во всем… Но, черт, в последнее время ты как с катушек сорвался.

– Да ладно тебе, Джимми.

– Как же Вивиан?

– Одно другому не мешает.

Джеймс на автомате доковылял до темно-серого «Форда Мустанг Шелби» 1967 года выпуска, моего свадебного подарка для мистера и миссис Джимми Холл.

– Послушай, – от Джеймса разило виски, черные волосы растрепаны, светло-голубые глаза налились кровью, – она еще несовершеннолетняя.

– Ей вот-вот исполнится девятнадцать, – возразил я.

– Девятнадцать! Ты не можешь крутить с двумя.

– Моей любви хватит на двоих. Кроме того, Джина знает о Вивиан.

– А Вивиан знает, что ты изменяешь ей с девушкой-подростком?

Я развел руками, усмехаясь, и покачал головой.

– Вивиан – прелесть. Я тебе говорил, что я у нее первый?

Джеймс в упор смотрел на меня. Когда он снова заговорил, в его горле что-то перекатывалось:

– Джина надеется, что в итоге ты останешься с ней.

– Черт возьми, она не может быть такой дурой.

– Она моя сестра!

– А Вивиан – моя будущая жена. Я собираюсь сделать ей предложение, уже выбрал кольцо. Но, если хочешь, можешь трахнуть ее. Видишь, я умею делиться. Кроме того, это даже не будет считаться изменой: Вивиан – типаж Элизабет. При одном условии, – я похлопал его по плечу, – я должен это видеть.

Джеймс отшатнулся, его лицо напоминало маску, а в глазах застыла злая насмешка. Или отвращение? Мое сердце забилось сильнее.

– Оставь Джину в покое, – сказал он с таким видом, будто мог бы сказать еще многое, но сдерживался.

– Уверен, она этого не хочет.

– Она больше не знает, чего хочет. Ты запудрил ей мозги.

– Не только мозги. Кстати, у нее довольно агрессивные сексуальные фантазии. Ей нравится, когда я беру нож. Признавайся. – Я подался вперед, усмешка примерзла к моим губам. Красные буквы требовали крови. – Ты когда-нибудь фантазировал о ней? Я хочу сказать, ты видел, какая у нее задница? Может, я так бешу тебя, потому что опередил тебя? С этой маленькой глупой…

Джеймс ударил первым. Мы обменялись ударами, чего с нами никогда прежде не случалось. Вернее, не так, не взаправду.

Минуту мы стояли, прожигая друг друга взглядами.

– Пошел ты к черту со своими комплексами, эгоцентричная скотина, – качая головой, тихо произнес Джеймс.

Я по-прежнему ухмылялся, чувствуя, как кровь из разбитого носа бежит по губам и окрашивает мне зубы. Я сказал: «Ты еле держишься на ногах, я отвезу тебя домой». Нет, я сказал: «Почему бы тебе просто не умереть? Все равно краше в гроб кладут».

– Митчелл, вернись! – крикнул Джеймс. – Ты не можешь вот так взять и уйти!

Не оборачиваясь, я небрежно вскинул средний палец, сел в машину и уехал, оставив его растерянно ронять и поднимать ключи.

Что-то двигалось в коридоре, какая-то теплая тяжелая масса. Я продолжал идти, и тогда она сначала бросила меня в стену плечом, потом прижала к полу.

– Как поистине трагично. Дэниел, ты безобразно пьян и еле держишься на ногах.

– Заткнись!

– Я начинаю сомневаться, что ты дойдешь.

– Закрой пасть!

Придерживаясь за стену, я поднялся на ноги. Обычно в таком состоянии я становился неуправляем, но сегодня шел, повинуясь одной-единственной мысли, захватившей все мое существо.

Вивиан.

Тебе не перейти озеро. Ты должен придумать, как перехватить инициативу, стать главным заводилой в игре жестокости… Это будешь ты, Дэнни? Это будет Говард?

Ветер с яростью задувал в замочную скважину, крупинки снега проносились в луче фонаря. В вое ветра угадывалась джазовая мелодия: она то замедлялась, меняя тональность, приобретая тревожный оттенок, то почти исчезала за скрежетом метели.

Нужно поработать кувалдой, нужно поработать белилами…

Я обернулся.

Говард стоял шестью ступенями ниже, на узком лице блуждала полуулыбка, совершенно не излучавшая тепла. Я попытался сфокусировать взгляд на его руках; в них не было пистолета, впрочем, это не делало его менее опасным, а меня – менее пьяным.

Когда я открыл дверь, метель обрушилась со всех сторон, а скопившийся у двери снег провалился в проем.

– Смелее, – подбодрил Холт.

Я потащился к деревьям вслед за своей тенью, Говард – за мной. Как тогда, на охоте.

Джинсы мгновенно намокли, тяжелые ноги вязли где-то позади. Тени раскачивались, точно колокола, туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда… Снежная мгла наполнилась звоном. Еще несколько шагов – и я упал в снег. Меня начало рвать, пока в горле не вспыхнул фальшфейер, а из глаз не полились слезы.

– Вставай, – сказал Говард.

Ветер натянул его темные волосы, а черты лица сделал острее. Он напоминал древнего воина… В них нет пощады, они не попросят пощады.

– Вставай, – повторил он.

Я перевел взгляд на пистолет. Холт твердо держал его. Я могу остаться лежать, и он пристрелит меня. Могу сказать «убей меня», и он исполнит мою просьбу.

Что будет с Вивиан?

Я вытер рот рукавом, крепко сжал кулаки и встал.

Виски протопил снег и замерз.

Сквозь раздвинутые шторы в небольшую квартирку на третьем этаже недалеко от Театра Аллена, где в 70-м The Doors дали два концерта, проникал бледный зимний рассвет…

Не было здесь штор. Как и рассвета. Оконная рама дрожала под порывами ветра, снег мел по стеклу, и в сухом шорохе звучали слова: «Музыка – твой единственный друг до самого конца… До самого конца… До самого конца…»

Казалось, то ясное утро – выдумка, его никогда не было. Зато Вивиан очень хорошо помнила темноту – черный холодный бархат. И сон – яркую вспышку в темноте. Ей снился лось в прозрачной озерной воде; огромный, с лопатообразными рогами, он прошел мимо, слегка задев ее голые ноги, и склонился напиться.

Глаза уже начали закрываться, когда она вспомнила чулан, шаги, шприц. Во рту появился ржавый привкус, Вивиан рывком села в постели. Сознание медленно разгоралось, словно лампа, которую не включали очень давно, мысли начали разматываться, прежде стиснутые каменными стенами. Господи, как же хотелось спать! И пить. Она не смогла бы сказать, чего хотела больше. Пожалуй, все же спать; во сне жажда не столь мучительна.

И вот он, стакан. На прикроватном столике. Не термокружка, не алюминиевая фляга-бутылка. Простой стеклянный стакан. И в нем – милый боже! – вода. Руки дрожали, когда она несла его к пересохшим губам, ощутила прохладную сладковатую воду…

Окно задребезжало под очередным порывом ветра. Будто что-то, живущее во тьме, прильнуло к стеклу, скребя по старой раме своим чешуйчатым телом, заглядывая в комнату. «Я вижу тебя, Виви. Иди сюда. У меня для тебя кое-что есть. Кое-что ледяное и твердое. Но имей в виду: Говард мог подмешать что-то в воду, чтобы тебя вновь смыло в темноту колодца и ты не попала ко мне. И я не взял бы тебя быстро и яростно, если хочешь – жестоко, и не заставил бы тебя кричать».

Впервые она заглянула в колодец на похоронах матери – почувствовала сырость каменных стен в тот момент, когда увидела яму, в которую должен был опуститься гроб. Затем, ночью, впервые оказалась внизу. Надо сказать, против она не была. В конце концов, в колодце не было звуков, которые отец издавал на кладбище (его держали под руки, он уже не мог стоять на ногах), потом – дома. Звуков, когда тебе вырывают сердце. В какой-то момент над каменной горловиной появлялась луна и зависала аккурат над головой, заставляя тени исчезнуть, как кроликов – по шляпам.

Стакан выпал из пальцев и покатился по дощатому полу. Комната завращалась. Перегнувшись через край кровати, Вивиан сотрясалась от сухих спазмов. Когда приступ прошел, она откинулась обратно на подушку и прикрыла рукой глаза… Внезапно она поняла, что может свободно двигать руками – наручники исчезли.

На стене чернело что-то массивное, с безжизненной мордой.

– Эй, – позвала она – всего лишь беспомощный шепот.

Если оно ответит мне, то я сойду с ума.

Постепенно глаза стали различать больше. Всего-навсего глупое пыльное чучело головы лося, которое она к тому же уже видела. Интересно, она тоже – охотничий трофей?

Борясь с накатывающими волнами головокружения, Вивиан спустила ноги на пол.

– Что мне делать? – спросила она, не заметив, что ступила в разлитую воду, синие носки с Коржиком теперь насквозь мокрые.

Чучело головы лося глядело на нее пустыми глазами.

Рядом лежало ружье.

Долгую минуту Вивиан смотрела на ружье, потом взяла его и вышла из комнаты.

Жажда крови – единственное, что способно выгнать волка в непогоду. Волка и убийцу.

Лишь с третьей попытки Вивиан удалось переломить стволы. В каждом – по патрону. При виде патронов страх, точно опасная бритва, полоснул по животу. Стволы со щелчком встали на место. Она хотела повесить ружье на плечо, но для ее пяти футов и четырех дюймов оно было слишком длинным.

Будто предчувствуя новую жертву, ветер бросился на входные двери, так что ее обдало шипящим сквозняком. К диссонансным нотам добавились голоса, напоминающие волчьи. Волчьи – потому что ничего человеческого в них не осталось. Ничего, кроме ее имени.

Вивианвивианвивиааа…

Что-то там звало ее по имени.

Стоило приоткрыть дверь, как метель, швырнув ей в лицо пригоршню снега, с грохотом захлопнула ее. Вивиан стояла, опустив голову, обеими руками сжимая ружье. Она была без куртки, перчаток, шапки, с семифунтовым (в лучшем случае) куском металла, который мгновенно станет непосильной ношей. Ее клонило в сон и тошнило от чувства голода. Но лучше не станет, наоборот, она будет постепенно слабеть. Или не постепенно. Возможно, в какой-то момент просто упадет и больше не поднимется. Сколько шагов у нее осталось, прежде чем она не сможет нести ружье, себя, свой страх?

Глазами воображения она увидела Дэна: снег заметает его лицо, глазные яблоки превратились в камни, покрытые тонкой глазурью льда, а из-под сугроба страшно и неестественно торчит рука… У нее вырвался стон, еле слышный в тишине дома, но не внутри ее, где был оглушительным.

– Ну давай! – почти плача, пробормотала Вивиан. И крепко, до побелевших пальцев, сжала ружье. – Давай.

Она налегла на дверь всем телом и оказалась в аду. Где-то там разгуливал сам дьявол, и он был начеку.

Спустившись по ступеням, Вивиан тут же оступилась и упала в снег. Стоя на четвереньках, чувствуя, как промокают джинсы, каким холодным становится металл под пальцами, подумала: а не прилечь ли, свернувшись калачиком, вслушиваясь в асимфонию волчьего хора?

Заставила себя встать.

Сделав десять шагов, обернулась и не увидела ничего, кроме метущего снега.

Ни скульптуры, ни башни, ни света.

Деревья выныривали из мглы и обратно погружались в нее. Вивиан шла, склонив голову, защищая лицо. В какой-то момент что-то вновь заставило ее обернуться. Волосы облепили лицо, она разобрала собственные следы, уже изглаживаемые снегом, – и больше ничего.

Минуточку…

А это что? Отсвет камина?

Нет, не может быть.

С каждым биением сердца пламя становилось все ярче, пока не загудело подобно штормовому ветру. Небо стало оранжевым, деревья скинули тени, точно змеи – кожу. Снег превратился в пепел, вокруг закружились искры, выползки дрожали на земле. Первой мыслью было: особняк горит! Но горело что-то рядом с ним. Сквозь треск огня донеслось ржание лошадей. Конюшня! Там была конюшня! Лошади были в денниках, когда взметнулось пламя. Запертые, обезумевшие, они горели живьем!

Но миг прошел, сердце ударило еще раз, Вивиан вновь обняла гудящая турбиной тьма. Вокруг метались призраки, сотканные из снега. На самом деле она лежит под пятнадцатью футами снега, а все это – особняк, Дэн, Говард – последний всплеск электрической активности в мозгу, предсмертные видения, проносящиеся калейдоскопом.

С трудом удалось сосредоточиться. Если в темноте мысли ходят по кругу, как стрелки, то здесь носятся, словно горящие лошади. Мышцы ног дрожали от слабости. Слишком измученная, чтобы идти, Вивиан нашла в себе силы побежать.

Впереди мигнул свет; покачиваясь, он продвигался слева направо.

По рукам потекли бритвенно-острые струйки страха, она так сильно сжала ружье, что вновь почувствовала покалывание в пальцах.

Тени гарпиями расселись на ветвях. В двадцати ярдах были две фигуры, одна склонялась над другой: пришлый молодой волк – над раненым конкурентом.

Вивиан подняла ружье, вдавила приклад в плечо.

Он повернулся, словно почувствовал что-то. Бледное лицо, темные волосы, ледяные глаза.

Удивительно, как много люди могут сказать друг другу без единого слова, за один долгий взгляд, оставляющий очень мало места для двусмысленности.

Он что-то произнес. Вроде бы ее имя.

Она не успела отвести ружье, когда онемевший палец дернул за спусковой крючок. Вспышка, грохот. Приклад ударил в плечо с такой силой, что она едва не упала. Ружье сделало рывок, который ей удалось погасить.

Он не сводил с нее глаз, потом упал.

Вивиан опустила дымящийся ствол.

Говард свалился в снег. Я не верил своим глазам. Рванув на нем куртку и шерстяную рубашку, увидел пятна крови, расползающиеся на футболке.

Шок окутал меня кипящей волной, угрожая превратить мои ноги в вату. Вытащив «глок», заткнутый за пояс его джинсов, я представил, как прижимаю ствол к его правой глазнице и нажимаю на спуск – раз, другой, третий.

Нет, этого недостаточно.

Тогда я потянул из поясных ножен основной нож Холта. Рукоять была прямой, без упоров, выступов, выемок, чтобы при многочасовой работе не натереть мозолей, и достаточно крупной – в самый раз для его рук. Хотя на рукояти ножа Кромака присутствовала выемка для более короткого хвата, оба эти ножа могли быть братьями-близнецами.

Я сжал рукоять, и она показалась мне теплой. Вой ветра стал тише, деревья отодвинулись от светового круга, в котором мы были. Склонив над Холтом свое грязное, забрызганное кровью лицо, я приставил режущую кромку к его горлу.

Тонкий порез стал наполняться кровью.

Тоже недостаточно.

Я хотел смотреть ему в глаза, когда перережу ему глотку.

Ложь.

Надо найти Вивиан.

Снова ложь.

Дело не в том, что Говард был в полной моей власти. И не в Вивиан. А в том, что если я начну, то не остановлюсь, пока не отрежу ему голову и не искупаюсь в его крови. То есть окончательно не лишусь рассудка.

Ты боишься этого маленького необходимого безумия, Дэнни.

Поэтому я не слишком бережно содрал с Говарда куртку, положил пистолет вместе с ножом в накладной карман с клапаном, снял с него часы, поднял фонарь. Поддавшись порыву, угостил его пинком. Помедлив, четырежды стукнул его кулаком по лицу, пока не задрожал от отвращения и ненависти – столь сильных, что они почти стали удовольствием.

Снег хлестал по голым участкам тела, будто сотня порезов от бумаги на пике боли. Я быстро трезвел на холоде. Правда, недостаточно быстро. Гораздо быстрее я околею.

Долго мне не продержаться.

Боль нарастала.

Я провалился в снег.

Стоя по пояс в снегу, закрыл глаза и перенесся домой, в Шардон. Рокот ветра превратился в треск поленьев в камине, а холод – в легкий сквознячок у пола. По радио предупредили о снегопаде, который начнется ночью. Первые снежинки уже кружат в свете садового фонаря. Тихо играет джаз, хотя сам он далеко не тихий, а бибоп – быстрый и резкий, как автомобиль, ныряющий то в одну сторону, то в другую. Саксофон Сонни Ститта, труба Майлза Дэвиса. Рядом посапывает Гилберт. Голова Вивиан на моих коленях, аромат зеленых яблок, нагретых солнцем и облитых луговым медом. Я мог бы остаться здесь…

Выбравшись из ямы, я побежал так быстро, словно у меня волосы на голове горели.

– ВИВИАН! – ревел я сорванным голосом, едва перекрывавшим вой ветра. – ВИВИАН!

Луч фонаря выхватил что-то из снежного водоворота. Ее уже начало заметать.

– Дэн… Я рук не чувствую.

Я застегнул на Вивиан куртку Говарда, в которой она утонула, взял ее руки и сунул их себе под рубашку. Едва ли это помогло – тепла во мне осталось меньше, чем в остывающем мертвеце.

– Где он?

Ее близкое дыхание на моем лице.

– Ты подстрелила его. Виви, тебе надо согреться. Вставай.

– Дэн…

– Вставай!

Она не шелохнулась, сидя в снегу, опустив голову.

Я подхватил ее на руки, мышцы запротестовали, но я уже бежал, прижимая Вивиан к себе, рывками выдергивая ботинки из снега, высоко поднимая ноги, будто передо мной была полоса препятствий из шин. На несколько мгновений все залил белый предобморочный свет, а в ушах раздался звон, будто из-под снега зазвонила сотня телефонов.

Почему трава такая холодная, а ноги словно два куска бесчувственного неуправляемого мяса?

Глубоко втянув в себя ослепительное сияние вместе со звоном, ничего не видя, я несся, пока вокруг вновь не упала ночь. Теперь я бежал в темноте, сквозь непрекращающиеся стоны метели, а луч света скакал у моих ног, точно белый кролик.

Потом меня осенило.

– Виви, где ружье?

– Я оставила его…

– Где?

– Не знаю. Оно было таким тяжелым…

Ведьмин дом возник внезапно. Я поднялся по ступеням и врезался в дверь плечом, отбрасывая ее к стене, заваливаясь в переднюю.

Тени брызнули из-под ног, словно узорчатые полозы – из норы. Снежинки скользнули по дощатому полу, будто клочья пены – по берегу. Шторм остался позади. Я закрыл дверь и направился в глубь дома, оставляя на половицах бруски снега – как те, что осыпались с ботинок Эдмунда Кромака.

Опустив Вивиан на пол в Розовой гостиной, я подергал дверь, ведущую в подвал. Заперта. Если что-то попытается протолкнуть ключ в ржавый замок и повернуть его, я услышу. Ничто не поднимется из-под земли без моего ведома. Если что-то и объявится, оно придет на четырех лапах, вернее, двух ногах. Покажется из снега обещанием боли.

Но не из-за двери в подвал.

Я протрезвел, под черепом заработала камнедробилка; ее грохот отдавался в ушах, заглушая тяжелый стук сердца. Я смотрел на дрова возле камина. Вернее, на то, что от них осталось. Почему дров так мало? Они прогорят задолго до наступления утра.

Я начал срывать со стен остатки обоев. Будь здесь мои картины, я бы сжег их все, без малейшего промедления. Даже «Холм». Даже мальчишку. Как тогда, когда на заднем дворе сжег свой автопортрет, который оказался портретом отца. Или наоборот?

Спички нашлись на каминной полке. Когда бумага вспыхнула, я обложил ее двумя березовыми поленьями из трех и остановился, не зная, что делать дальше. В камине трещало пламя, бросая тревожные отсветы на стены, пол и потолок.

Думай, думай!

Наколов дров, мы с Говардом оставляли их в двух местах: в гостиной и…

Я схватил фонарь и бросился на кухню.

Все было промерзшим, в щели заколоченных досками окон задувал ветер. Ни походной печки, ни светильника, ни тарелок. Ни гребаных хлопьев.

«Я буду ждать тебя в особняке первого февраля, до полудня».

Холт готовился покинуть Хорслейк первого февраля. Поэтому израсходовал запасы дров, а новые не заготовил. Не видел в этом необходимости.

Какое сегодня число? Я приехал на Верхний полуостров двадцать первого января, на следующий день оказался в подвале. С тех пор почти не спал, не ел, не знал ничего, кроме страха, боли, темноты.

Двадцать девятого января Холт привел Зака.

Может, уже февраль.

Выдвигая ящики и заглядывая в шкафы (пусто, пусто, пусто), я вспомнил столб дыма, поднимавшийся с дальнего берега озера. Там могут быть спички, топор, аптечка. И еда. Вивиан нужны силы. Черт, они были нужны и мне; я не мог вспомнить, когда в мой желудок попадало что-то кроме виски.

Над головой в башне ворочался ветер. Где-то трещало дерево, сжатое морозом. Изо рта шел пар. Я представил, что сижу в комнате на втором этаже, закутавшись в спальник, и пытаюсь читать Пруста…

Я пнул стул. Будет не так-то просто разломать его.

Снаружи ветер продолжал стучать и выть. Под этот непонятный звук вспоминалось страшное: шея Зака под моими пальцами, Вивиан, поворачивающаяся ко мне спиной, шорох газового пламени, вонь выжигаемой крови и запечатывающихся ран.

У меня было ощущение, что на месте моих кистей – по софтбольной перчатке. Ладони и запястья болели так, будто я сунул их под проходящий товарняк. Кажется, вдобавок ко всему я вывихнул несколько пальцев, когда крушил стулья. Впрочем, это больше не имело значения. Теперь я бы подставил руки под газовую горелку, облил их уайт-спиритом, сунул в костер – что угодно, лишь бы просто согреть Вивиан. Какая, к черту, разница? Я больше не собирался писать.

Я поднес часы к свету.

Tissot Camping, вероятно, конец пятидесятых. Между пятью и десятью на циферблате – затертое пятно. «Глубина» Поллока. Нет, Гилберт на снегу. Учитывая их состояние, в лучшем случае сотка на eBay.

Приблизив циферблат к уху, я различил тихие щелчки секундной стрелки. Приложил потертый ремешок к руке. На задней стенке была гравировка: «Артуру Холту, с любовью от Виктории».

– Знаю, я похож на своего отца, а ты – на своего, – сказал я, глядя на гравировку, будто она вобрала в себя чужие жизни. Борозды наполнялись то темнотой, то светом, словно рубцы. – Как насчет твоей матери, Говард? Ты бы смог трахнуть свою мать?

Положив часы на пол, я наступил на них: раз, два, три, четыре, камень, череп, часы, ботинок. Пока треск уничтожаемой вещи не стал хождением по костям. То, что осталось, смахнул к стене. Помедлив, поднял заднюю крышку и перевернул. «Сделано в Швейцарии» и серийный номер, по которому можно узнать дату их сборки.

Когда я ковылял обратно, что-то привлекло мое внимание. Сгрузив щепки на пол, я пошарил в темноте…

Длина металлической рукояти с накладками из натурального дерева – четыре дюйма, длина лезвия – три дюйма.

Я бы понял, что держу в руке, даже ослепнув, даже в полной темноте. Нажал на кнопку и выбросил клинок, как делал до этого миллион раз.

Брат повсюду таскал с собой кнопарь: отчасти – из-за паранойи, в основном – потому что так делал я, когда был подростком.

Вот что выпало из кармана его халата.

Выкидной нож не попал в руки полиции, похитителя Зака, Говарда, а вернулся ко мне. Повинуясь порыву, я сунул его в правый ботинок.

Вернувшись в гостиную, я подбросил в огонь последнее полено, обложил его щепками и ободрал еще обоев. Раскаленный воздух обжег носоглотку. Этого должно хватить до конца ночи.

Тогда я выключил фонарь, расшнуровал ботинки Вивиан, почти разрывая шнурки, стащил с нее мокрые носки. Из накладного кармана куртки достал «глок», извлек магазин, убедился, что он снаряжен, со щелчком вогнал обратно в рукоятку. Сунул пистолет спереди за пояс джинсов, прикрыв его рубашкой, и опустился на половицы рядом с Вивиан.

Потрескивало прогораемое дерево. За заколоченными окнами не смолкал слаженный демонический хор.

Брат…

Я смотрел в огонь, и что-то внутри меня отзывалось при виде этого тления. Сколько боли ты можешь причинить тем, кого любишь? Ответ: много. И даже больше.

Я подумал, что теперь, когда Вивиан начала отогреваться, надо найти Холта и убедиться, что он больше нас не потревожит. Утром мы покинем Ведьмин дом. Я увезу Вивиан отсюда. Неужели все кончено? Это конец? Весь этот ужас позади.

Если это так, почему я не верил в это?

Красные отблески камина освещали лицо Вивиан, делая его похожим на неудачно раскрашенную вручную фотографию, которой не хватает реалистичности и цветовой гармонии. Высохшие волосы крупными локонами лежали на куртке Холта. Расширенные зрачки, отражая пламя, горели каким-то лихорадочным огнем. При неверном свете ушибы на ее лице – шишка на лбу, ссадина на щеке, корка крови в ноздрях – имели зловещий вид. А еще борозды на запястьях, какие остаются от браслетов наручников.

Через что она прошла?

Мы шептались в темноте, как дети – возле костра в летнем лагере. Что ты на это скажешь, Джерри? Я провожу время с женой в домике в глуши. Может, дать второй шанс рождественским семейным открыткам? Снимок на фоне Ведьминого дома. Можно и в подвале. Мать будет в восторге.

– Он мертв?

Было бы неплохо, правда?

– Да.

– Пить очень хочется… Нет, не уходи! – Вивиан схватила меня за руку. – О господи, твои руки…

В ту же секунду я знал, о чем она подумала – о дне, когда ушла от меня. Тогда она произнесла то же самое («О господи, Дэн, у тебя кровь… ты порезался»).

– Ничего страшного.

– Тебе больно?

– Немного.

Вивиан мягко притянула меня к себе и поцеловала – легко, нежно. Ее губы были потрескавшимися, но в моем мире не было ничего более желанного.

Второе октября 2010 года. Мы знакомы двенадцать дней, но я еще ни разу не поцеловал ее. Наше первое свидание. Она встала на носочки, чтобы поцеловать меня в щеку, но я сжульничал: в последний момент повернул голову, и ее губы прижались к моим…

Я заставил себя отстраниться.

– Вивиан, я не ополаскивался со времен Всемирного потопа…

– Мне все равно.

– Вивиан…

Ее глаза то вспыхивали, повинуясь движению огня, становясь рыжими, с вкраплениями зелени, будто хвойные деревья в осеннем смешанном лесу с высоты птичьего полета, то темнели, когда пламя брало секундную передышку.

– Поцелуй меня, – попросила она.

И я поцеловал – так, будто целую ее в последний раз. Ее язык проскользнул ко мне в рот. Он был прохладен, будто она напилась воды со льдом. С трудом осознавая, что делаю, я провел руками по ее бедрам, не переставая целовать ее. Она опустилась на нагретые половицы, увлекая меня за собой. Она была глотком воды, болеутоляющим, лучом солнца в бесконечной ночи.

Я кое-как расстегнул пуговицу и «молнию» на ее джинсах и вцепился в них вместе с нижним бельем, намереваясь сдернуть все одним рывком, когда ее руки скользнули мне под рубашку… Я смотрел, как на ее лице застывает мученическое выражение. На губах выступила кровь – ей было больно, когда я целовал ее. Но теперь, когда она коснулась работы Говарда, ей было жаль меня. Жалость хуже боли. Я не заслуживал ее жалости.

Я скатился с нее и, превозмогая боль в пальцах, застегнул рубашку.

– Я должен рассказать тебе кое-что.

– Ты еще кого-то сбил?

– Помнишь сестру Джеймса, Джину?

– Прекрати, пожалуйста, – вдруг взмолилась Вивиан.

– Ты хочешь знать, – возразил я. – Разве нет? Она приходила несколько раз, вы виделись.

– Ты спал с ней.

До меня не сразу дошло.

– Откуда…

– То, как она на тебя смотрела. То, как она смотрела на меня. Женщины чувствуют такое.

– Почему ты ничего мне не сказала?

– Не знаю, – сказала Вивиан без выражения. – Разве она не была просто еще одной помехой в том варианте светлого будущего, которое ты нам приготовил?

Я вспомнил слова Зака: «Такая малышка, как Виви, давно нашла себе кого-то». И слова Говарда: «Это случилось в октябре».

– Вивиан, – негромко проговорил я, глядя на свои ботинки, – у тебя был кто-то? За четыре месяца ты могла найти себе кого-то.

Она медленно повернула голову и посмотрела на меня.

– А ты как считаешь?

Я поднял голову и встретился с ней взглядом. После месяцев порознь, дней, проведенных в дюймах друг от друга, разделенные преградой более непреодолимой, чем каменная стена, я заглянул ей в глаза – глубже, чем прежде.

По-настоящему видя ее.

В глазах Вивиан не осталось ничего безопасного – ледяная глубина, в которой скрыты боль и знание. Спустя миллионы лет темноты и холода янтарь нагреется и оживет, если положить его на солнце или прижать к коже. Но все равно останется твердым, неприступным. Можно заглянуть в янтарь и увидеть, как сверкает заключенная в него рыбья чешуя, но не коснуться ее.

И вдруг меня наполнило странное и неожиданное ощущение ненависти к Вивиан. Возбуждение боролось с ужасом. Ее взгляд был прямым, а мой – лишен твердости. Ужас победил.

И я понял: что-то все же произошло. В ее мыслях побывал кто-то. Теперь я знал: что бы она ни сказала, она скажет не все, что у нее на уме.

Нет, это была не ненависть. Я принял одно чувство за другое. Разве ты не любишь ее до безумия? Не жаждешь ее отчаянно? Не обожаешь в ней все? Вся ваша любовь…

Слова вырвались прежде, чем я успел их удержать. Но хотел ли я их удерживать?

– Ты говоришь как Холт. – Я начал улыбаться. – Ладно. Нас трое. Мы должны это обсудить, не так ли? Больше никаких секретов. Так вот, Вивиан, ты вызываешь в нем сильные чувства. Он сам мне это сказал. Неровно дышит, положил глаз… – Я улыбался все шире, зная, что белки моих глаз красные, но взгляд блестит трезво. – Это не про него. Я знаю Говарда. Он любит тебя. От тебя, малышка Виви, Говард Холт в восторге. Твоя очередь: вы уже трахались? Пока я торчал в подвале на стуле.

Почему я говорил о нем в настоящем времени?

Вивиан отвернулась.

– Вот только где? Я муж, мне любопытно. У той стены? Или на кровати в его комнате? Ты дала ему развлечься по полной? Как давала развлечься мне.

– Прекрати, – тихо повторила она.

Эта минута была ужасно похожа на ту, когда мы стояли в алом сиянии колеса обозрения. Все должно было вот-вот случиться, и мы оба это знали. Правда, на этот раз мы не станем ближе. Когда мы запрыгнули в кабинку, а я подался вперед, Вивиан, как и полагается приличным девушкам, сдвинула колени, будто была в юбке, а не в джинсах.

Что ж, теперь-то она не стеснялась раздвинуть их, не так ли, Дэнни? Трое: ты, он, она. Кто-то должен уйти. Или остаться? Да, конечно. Остаться. Это будет она? Это будет Говард? Это будешь ты? Это будешь ты, Дэнни?

– А его ты просила прекратить? – с ненаигранным весельем спросил я. – В любом случае, что ты в нем нашла? В этом длинном, неказистом ублюдке с психопатическими наклонностями.

Той ночью я все же узнал, какими они были – тонкими, плотно облегающими и, в отличие от бюстгальтера, непрозрачными. Идеальные трусики принадлежали Умнице Всезнайке, а развратный бюстгальтер – Глупой Шлюшке. Ах да, он был цвета мерло. Как стены в комнате Холта. Цвета лошадиной крови.

Больше не тайна, а?

– Все в порядке, – заверил я. – Даже опытные люди не могут с ходу распознать психопата. Хотя Говард не особо маскируется. Впрочем, с тобой он явно куда любезнее. Дай угадаю, он высокий, голубоглазый и милый… Вивиан Эбрайт расцветает на глазах! Вполне вероятно, что скоро для нее вновь зазвучат свадебные колокола. Столь яркой красавице не хватало рядом такого хорошего и послушного парня, как Говард Холт. Я не такой, детка, – протянул я плаксивым голоском. – Не такой, как твой муженек.

Если бы Вивиан попыталась встать, я бы вернул ее на место; это уже было, множество раз. Но она застыла, глядя в огонь. Меня прошиб пот. Мысленно я схватил ее за руку. «Смотри на меня, Вивиан. Смотри на меня, маленькая сучка, черт бы тебя побрал, как ты смотрела на него, когда он стаскивал с тебя трусики». На ее коже остаются отметины от моих пальцев, которые тут же краснеют, краснеют, краснеют…

Легкий холодок коснулся затылка. Схватив фонарь, я посветил на дверной проем. Темнота образовывала десятки укромных уголков. Взгляд Вивиан не последовал за лучом.

– Показалось, – пробормотал я. – Показалось.

Снаружи ветер испустил сверлящий визг, который становился все громче, пока я не захотел закричать вместе с ним. Вместо этого стиснул зубы, но не сразу опустил фонарь.

Вскоре дерево в камине прогорело, и темноту наполнило багряное свечение углей. Вивиан лежала, свернувшись калачиком, подложив руку под голову.

– Ты куда? – шепнула она, когда я поднялся на ноги.

– Принесу щепок, заодно поищу что-то, в чем можно растопить снег.

Теперь, когда угли едва мерцали, Вивиан была всего лишь тенью на темной поверхности.

– Я так устала бояться, – медленным шепотом произнесла она.

Взяв фонарик, я вышел из гостиной.

Что заставило такую девушку захотеть такого типа? Нет, ее захотел я, а она не смогла убежать. Как Джозеф захотел Диану. Чувство, знакомое всем охотникам. Холодный трепет, обещание крови. Олениха, прятавшаяся в кустах. Что бы видел наш сын? То же, что видел я в детстве? Два разных Дэниела Митчелла: один хороший послушный парень, другой – бунтарь.

Не доходя до кухни, я остановился как вкопанный. В голове оглушительно стучало, правый висок раскалывался от боли, боль отдавала в глаз, я почти видел ее периферийным зрением – пульсирующую, словно молния, нить.

Или не ее.

Я повернулся к дверному проему.

В темноте, пахнущей холодом и кровью, что-то было. Звук, который ни с чем не спутать: дыхание другого живого существа. Темнота бесшумно шагнула мне навстречу, целясь мне в лицо из охотничьего ружья.

– Дважды убегала, дважды стреляла в меня… Никогда не встречал таких, как она.

– Как тебе удалось…

– Заткнись, – сказал Говард.

Я послушался.

Лицо Говарда было мертвенно-бледным, на шее – порез. Дышал он чаще обычного. Из-за боли? Может, злости? Или желания превратить мое лицо в фарш?

– Где они?

– Что?

– Часы. Где они?

Вопреки здравому смыслу я ощутил непреодолимое желание сказать ему правду. Я смотрел на Холта, чувствуя, как мои губы расходятся в улыбке. Думаю, я до конца не осознавал, насколько ужасна эта ухмылка, что она – копия ухмылки Джозефа со свадебной фотографии. Когда все случилось, я мечтал, чтобы дядя Кит оказался моим отцом, однако отражение в зеркале с каждым годом все упорнее твердило обратное.

Итак, я смотрел на Говарда и ухмылялся, гадая, какие воспоминания населяют темноту за его высоким бледным лбом, точно невидимая жизнь – озеро подо льдом. Воспоминания о детстве, доме, часах, доставшихся ему от отца.

Только это больше не имело ни малейшего значения.

– На кухне, – сказал я. – То, что от них осталось.

Палец Холта медленно надавил на спусковой крючок. В мыслях все замедлилось. На что это похоже? Ощущение полного заряда дроби, застревающего в черепе. Мозги, разлетающиеся по всему коридору.

– Ты понимаешь, – произнес Говард, с той же четкой медлительностью убирая палец со спуска, – что наделал?

– А ты? Ты уничтожил наш брак!

– Уничтожил ваш брак? – тихо переспросил он, его улыбка становилась шире по мере того, как моя исчезала. – Конечно, ты тут ни при чем. Просто жертва обстоятельств. Это все обстоятельства, захватившие тебя. Вся твоя жизнь – обстоятельства. Имена, написанные на воде. Почему ты не убил меня, когда представился случай?

Я заглянул ему в глаза:

– Я бы не остановился, пока не разобрал тебя на части.

– Точно. Таким, как ты, мало просто убить, сперва надо сломать. Разве часть тебя не получает удовольствия от происходящего? Возвращайся к камину.

– Говард, пожалуйста, послушай меня…

Он шагнул вперед. Ружье твердо смотрело мне в лицо. Я не сдвинулся с места.

– Слушаю.

То ли подействовало «пожалуйста», то ли еще что, но он действительно слушал.

– Она спасала меня, это все из-за меня.

– Хорошо, что ты наконец это понял.

– Я останусь. Дай ей уйти.

– Забавно, – заметил Говард, – она сказала то же самое. Но что, если теперь она захочет другого?

Он замолчал, позволив последнему слову повиснуть между нами. Больше он не улыбался, на его шее от напряжения напухла жила, будто посиневшая веревка.

Слова застряли в горле, не добравшись до языка.

Захочет другого…

– Что, если она захочет уехать со мной? – Голос Холта не выдавал волнения в отличие от глаз. – Ты сам сказал, что торчал в подвале на стуле, разве нет? Ты замечал, что ей очень идет изумрудный?

В голове, дребезжа, словно инструменты на полке хирургического столика, который толкают по неровному бетонному полу, катался большой черный шар боли. Внутренним взором я увидел двери, а в замках – ключи. Ключи были у меня все это время, надежно упрятанные. Что может быть сильнее любви? Боль? Смерть? Может, ты? Это ты, Дэнни?

– Возвращайся к камину, – повторил Говард. – Прежде чем я увезу ее отсюда, ты расскажешь ей кое-что еще. О Гилберте.

Мой голос дрогнул.

– О чем ты?

– Не волнуйся, я не стану убивать тебя у нее на глазах. Это слишком жестоко. Но ты можешь показать ей свое истинное лицо. Она должна понять, кто здесь настоящее чудовище… Хотя, думаю, она это и так уже понимает.

Вивиан что-то услышала. Натянув высохшие носки и ботинки, она поднялась с нагретых половиц. От отдачи после выстрела из ружья болело плечо.

– Дэн?

Сделав два шага, Вивиан остановилась. В голове стучало, и каждый шаг отзывался в ней как-то криво. В пересохшем рту был металлический привкус, будто она облизала клинок и порезала язык. Почему он не отвечает?

– Дэн, ты пугаешь меня. Что…

Она не успела договорить, когда одновременно произошли две вещи, и обе ужасные.

Он шагнул в дверной проем.

Вспышка огня – такого яркого, что ее ослепило.

– Дэн, – прошептала Вивиан, опустившись на пол. Что-то горячее пропитывало джинсы, как тогда, когда она упала с Хамелеона и сломала руку. – У меня идет кровь.

Пистолет глухо стукнулся о доски. По его грязным щекам бежали слезы и терялись в бороде. Вивиан подумала, что он выглядит как раненый и умирающий зверь. В груди что-то шевельнулось и перестало существовать.

Мысли были, но не чувства, словно ее выпотрошили, как она выпотрошила тех снепперов. А еще слабость в коленях, особенно в левом.

Теперь она знала ответы на многие вопросы.

Почему она поцеловала его? Ей хотелось хоть мельком увидеть то, что уже ушло. Лопнуло после долгого, изнурительного натяжения. Что-то, не поддающееся замене, как, например, хлопковые шнурки меняют на вощеные. То, что связывало их с того момента, как они впервые встретились взглядами.

В Дэне был свет, но он искрился сквозь мрак, будто солнечные лучи в толще воды. Говард был прав: единственный человек, кто может спасти Дэниела, – он сам. От Дэна зависело, добьет солнце до дна или нет, ведь это была его темнота, он нуждался в ней, как нуждался в Вивиан, живописи, алкоголе, своей ярости.

Вот почему он наговорил ей все те ужасные (правдивые?) вещи. Потому что был зол на себя. Но в отличие от злости Говарда, холодной и тяжелой, как ружье на морозе, злость Дэна была жаром, уничтожавшим все вокруг. Что ты будешь делать, когда зол на самого себя? Рвать и метать. Однако рано или поздно ты обнаружишь себя на пепелище.

Вивиан знала, что прощает его. Здесь, в полумраке гостиной, она подошла к концу длинной извилистой дороги, на которую ступила в день их встречи, пять лет назад. Теперь от той девушки не осталось ничего. Эта мысль не вызвала грусти. Слишком много боли и страха, а она так устала.

Приближался рассвет. Свет давил на звезды, вытесняя темноту.

Я смотрел на свои руки.

Это краска. Художники никогда не моют руки. Старая семейная шутка Митчеллов.

– Ну, Холт! Надеюсь, теперь ты доволен? – Я протянул к нему руки. – Вот моя работа. Смотри внимательно, и ты поймешь.

Нет, не краска.

И тогда я услышал их: щелчки замков в темноте, подобные хрусту суставов, все больше и больше, пока они не стали сыпаться отовсюду – удары, от которых невозможно увернуться. В конце концов нет таких дверей, которые было бы не открыть.

Черепоподобное лицо Говарда медленно повернулось в мою сторону. Он поднял пистолет и засунул его себе за пояс. Я не помнил, как выронил пистолет. Мне показалось, что Говард хочет что-то сказать, вместо этого он вскинул ружье и прижал щеку к ложу из клена. Бледно-голубые глаза вновь утратили всякое человеческое подобие.

«Нет, это закончится не так», – подумал я, глядя в стволы ружья.

– Нет? – тихо спросил Говард.

– Сделаем то, что должны были сделать с самого начала.

– Что же?

– Выясним, кто лучше.

Три быстрых шага – и он ударил меня прикладом, ломая мне нос. Кровь хлынула в глотку. Я перевернулся на живот, когда Говард нанес второй удар.

Когда я вновь открыл глаза, угли в камине едва разгоняли темноту. Говард стоял на одном колене перед Вивиан, загораживая ее от меня. Не оборачиваясь, он предупредил:

– Не двигайся.

Поправив на Вивиан куртку, Холт выпрямился.

Я смотрел на Вивиан. На ее левой ноге был жгут из куска его футболки.

– Кость не задета, – сообщил Говард. – Через час я должен буду ослабить жгут и извлечь пулю.

– Виви…

– Как думаешь, нам хватит часа?

Я перевел взгляд на Холта. Выглядел он неважно, один глаз заплыл, шерстяная рубашка потемнела на животе. Насколько серьезны его раны? Они не могли не болеть.

Одна лишь мысль о движении вызывала тошноту. Встав, я привалился к стене.

– Даю слово, я убью тебя гораздо раньше, – сказал я.

Говард наклонился, подтянул правую штанину джинсов, расстегнул ножны на щиколотке. Рукоять из темного дерева, покрытого берестой, с подпальцевой выемкой; вот что я держал в руке, рассекая мышцы брюшины оленя, снимая с него шкуру, подрезая ее по линиям вспарывания.

Позволив штанине упасть обратно, Говард направился ко мне. Он вбил меня в стену с такой силой, что с потолка посыпалась пыль.

– Не давай обещаний, которых не сможешь сдержать.

Я почувствовал, как острие ножа обжигающим холодом скользит в меня. Лицо Говарда было в трех дюймах от моего.

– Теперь мы на равных, – сказал он, по-прежнему с клинком в моем теле.

– Это не так, – процедил я сквозь зубы.

Он шагнул назад, вместе с ножом.

– Точно.

Покачнувшись, я зажал рукой левый бок и сполз на пол. Кровь сочилась сквозь пальцы. Я пытался справиться с тем, что было мне не под силу.

– Все еще хочешь этого? – спросил Холт.

Мысль о Вивиан помогла мне сосредоточиться на поставленной задаче. Зарычав сквозь зубы, я выпрямился.

– Заткнись, на хрен, и показывай дорогу.

Я заметил слабую улыбку, скользнувшую по его губам.

Мы вновь шли в пелене метущего снега. Луч фонаря в руке Говарда качался из стороны в сторону. Выйдя к озеру, мы ступили на лед и направились к противоположному берегу, проваливаясь в снег.

В ельнике была хижина. Моя тень укорачивалась и съеживалась, пока Говард не остановился рядом со мной: темные волосы развеваются вокруг лица, хлещут по плечам, алюминиевый корпус фонаря в пятнах крови, бурые полумесяцы под ногтями. Я заглянул ему в лицо. Оно было тверже льда, по которому мы только что прошли; взгляд голубых глаз направлен на хижину.

Бледное лицо со впалыми щеками принадлежало человеку совершенно изнуренному, но взгляд выражал бесчувственность.

И оба мы – я и он – знали… Или же думали, будто что-то знаем…

Я вытащил правую ногу из сугроба, потом левую, снова правую… Тень опять начала удлиняться. Лежала, точно стрелка часов. Иди, пока не дойдешь. А потом – дальше, до самого конца.

Огромные старые ели раскачивались из стороны в сторону, как молодняк.

Стуча ботинками по ступеням, я поднялся на узкое крыльцо и толкнул дверь. Говард зажег газовую лампу. Пламя зашипело, выхватывая из темноты дровяную печь, грубо сколоченный стол и лавку под окном, на которую брошен синий спальный мешок. Две полки: посуда, аптечка, бутылка водки, закопченный котелок, запас резьбовых баллонов. Под нижней полкой – кладка дров. Топор. Я заметил большую красную банку «Old Judge Coffee»[14] с изображением совы; судя по этикетке и общему засаленному виду, банка была в ходу еще в начале прошлого века.

Я опустился на лавку, глядя на рукоять ножа, выглядывающую из-за банки. Нож волновал меня куда больше того факта, что я не чувствовал ног.

– Хижина была построена в 1929 году. С тех пор порядок в ней поддерживался небезразличными людьми, которые ценят наследие своей страны. Когда я впервые пришел сюда, в печи была сухая лучина, а под нижней полкой – дрова. Дэниел, я уважаю хижину и призываю тебя постараться ничего не сломать, пока ты здесь.

– Разве твои раны не болят?

– Боль адская, – признался Говард, убрав волосы за уши. Как и я, он был в одной рубашке. – Но мне случалось испытывать и похуже.

– Когда?

– Не заговаривай мне зубы. У нас полчаса.

Свет газовой лампы отразился от грани шестидюймового клинка охотничьего ножа в его руке, опущенной вдоль тела. Когда он успел достать его?

Холт медленно поднял нож и вытер клинок о левое плечо: сначала одну сторону, потом вторую. Затем кивнул на полку:

– Бери его. И начнем.

– Я думал, мы решим все на кулаках.

– Дэниел, – Говард усмехнулся, но лицо осталось пустым, – я действительно хочу как можно быстрее вернуться к твоей жене.

Я схватил нож с полки и обернулся, уверенный, что он уже стоит за моей спиной. Но Холт словно окаменел.

Я бросился на него, подумав очень спокойно и взвешенно: «Хорошо, а теперь отрежь ему голову, вырежи из нее язык и брось в ту красную банку».

Говард сменил хват с прямого на обратный.

– Отлично, – кивнул он. – Думаю, ты понял.

И отмахнул ножом.

Я отскочил к дровяной печи.

– Давай, Дэнни, достань его. Ничего с тобой не случится.

– Обещаешь?

– Ага.

– Крести сердце.

– Ну, ладно. Доволен?

Забор был выше шести футов, а сверху из него торчали штыри. Уж не знаю, кто поставил его, но он был здесь миллион лет, я помнил его, сколько помнил себя.

Мяч приземлился на пустыре аккурат за забором.

– А если не перелезу?

– Ну, тогда у тебя пипетка отвалится и ты станешь девчонкой. Мама будет одевать тебя в платьица и катать на пони. Крести причиндал, что перелезешь! – Тим, ухмыляясь, выставил мизинец. – Смотри, какой малюсенький!

Я разрывался между желанием дать ему в морду и побутсать мяч. Побутсать мяч хотелось сильнее. Домой еще рано идти, а без мяча делать нечего.

В общем, я полез. Перебрался я без проблем, подошел к мячу и запулил его через забор. Но когда перелазил обратно, подошва соскользнула. Штырь воткнулся мне в ногу. На долю секунды он нанизал меня на себя, как рыбу – на крючок. А потом я свалился на землю под тяжестью собственного веса.

Первые мгновения боли нет, все смывает адреналин. Пока ты не посмотришь – боли нет. Но как долго ты можешь не смотреть? Что-то горячее заливало ногу, будто я обмочился. Но я не обмочился (не мочился в постель с весны), даже не закричал.

Тим заорал за меня и убежал. Я с недоумением смотрел ему вслед, он бросил мяч, как какую-то рухлядь, будто не за ним я лез черт знает куда, и тот укатился на гнусную лужайку Дырявой Глотки.

Я перевел взгляд на дом Дырявой Глотки и увидел его самого в окне. Долгую минуту он пялился на меня, затем штора упала на место. Тогда я опустил взгляд на ногу, набрал полные легкие воздуха – и не закричал. Не закричал.

Сверлящий, зубодробительный запах холода. Мои инстинкты кричали: «Опасность!»

Я открыл глаза.

Два удара сердца я был уверен, что нахожусь в Розовой гостиной. Я лежал на спине, Говард склонялся надо мной. На его щеке был порез, кровь с раны на лбу заливала ему глаза; он не утруждался смаргивать ее, поэтому она капала на меня, заливала мои глаза.

– Дэнни, – сказал Говард, – потерпи еще немного.

– Никогда не стесняйся своих шрамов, Дэн. Они рассказывают другим людям о важных событиях, которые произошли в твоей жизни.

Отец повернул голову и посмотрел на меня. Его глаза были скрыты за черными линзами авиаторов, на губах играла слабая улыбка. Я смотрел на человека, чьи чувства были тщательно спрятаны под внешней грубостью. Человека, чьим продолжением был я.

– А что может быть важнее боли? – ровным голосом поинтересовался Джозеф Митчелл.

Когда меня выписали из больницы, выпал снег, а отец вместе с мистером Шейфером уже снесли тот забор.

– Ты отлично держишься, Даниил, – улыбаясь зверской улыбкой с доброго лица, мистер Шейфер взъерошил мне волосы.

Он был выше забора, выше моего отца – выше всего, что ходило на двух ногах. А еще он звал меня Даниил, как того библейского пророка, который сидел в яме со львами. Мне нравился мистер Шейфер, он всегда смешил нас с Тимом и позволял пить содовую столько, сколько влезет.

Когда забора не стало, на пустыре напротив дома Дырявой Глотки стало удобно играть в мяч. Кроме того, мяч никогда не перелетал за холм.

Почему мы прозвали старую калошу Дырявой Глоткой? Причин две. Первая: у мистера Шейфера была кассета с фильмом «Глубокая глотка», которую он прятал в гараже под ящиком с инструментами. Хотя, конечно, старик не имел ничего общего с Линдой Лавлейс в жемчужном ожерелье на конверте кассеты 79-го года.

Вторая: у Дырявой Глотки глотка была дырявой.

Мы шли и обсуждали фильм с Лавлейс, выдвигая предположения, о чем он. Тим перебрасывал из руки в руку снежок, периодически укрепляя его новой порцией снега.

– Смотри! – вдруг сказал он и запустил снежком в открытое окно Дырявой Глотки – то самое, в котором он торчал, пока я лежал с пробитой ногой.

Уж не знаю, во что он попал – мы слиняли, как только услышали звук бьющегося стекла, затем – словно кто-то пытается завести старую газонокосилку. Тим то и дело оборачивался и шипел, что я тащусь, как его бабуля, а она, между прочим, на ходунках. Но я не мог бежать быстрее из-за смеха, сгибающего меня пополам.

На следующий день мы пробрались к старику на задний двор. В доме бубнил телевизор. В стене у самой земли находилось окно. Мало того что оно было грязным, так еще и вело в темноту. Грязь и темнота оказались почти непреодолимой преградой. Бетонный пол подвала был завален какими-то коробками, и никто там не убирался, наверное, с библейских времен. Мы чувствовали себя первопроходцами, обнаружившими вход в ад.

Сделав глубокий шипящий вдох, Тим сунул синий ингалятор обратно во внутренний карман куртки.

– Знаешь, что мне это напоминает?

– Что, Тимоти?

– Лисью нору.

– Чушь собачья! Лисы не живут в подвалах.

– Сколько у него дерьма! Триш вечно ворчит, потому что у отца столько же дерьма в гараже и подвале. Даже капканы есть.

Мне показалось, что из подвала тянет табачным дымом, словно запах въелся в стены. Я хотел прильнуть к окну, но Тим отпихнул меня.

– Интересно, здесь есть капканы? – задумчиво протянул он.

– Залезь – и узнаешь, – буркнул я.

– Кажется, я вижу коробку из-под игры про художественный аукцион, в которую мы играли у тебя… и карточки с картинами…

– Где?

Тим снова оттолкнул меня и попробовал открыть окно.

Я сверлил взглядом его затылок.

– Ничего у тебя не выйдет.

Тим опять приник к стеклу, отгородившись от света ладонями, поставленными на манер шор.

– Кто бы говорил, – заметил он. – Распустил нюни, когда напоролся на штырь.

– Я пробил ногу из-за твоего кретинского мяча. Ты обещал, что со мной ничего не случится.

– Ничего я не обещал.

– Ты крестил сердце!

– Я сказал, что если ты не перелезешь через забор, то у тебя причиндал отвалится. И ты не перелез. А ну покажи, что там у тебя в трусах осталось!

Я толкнул Тима, и он стукнулся головой о стекло – громко, будто в окно со всей дури вмазался скворец. Я вскочил, учащенно дыша, сжимая кулаки. Тим потирал макушку, угрюмо уставившись на меня снизу верх.

– Зачем ты это сделал?

– Потому что ты лгун, сукин сын! Ты крестил сердце, сукин лгун! Иди лучше загляни в трусы своей мамочки, может, капкан найдешь. Капкан, на который попался твой отец.

– Я тебя сейчас вздую. – Тим помрачнел. – Хлюпик, маменькин сынок, говешка.

Внезапно я похолодел.

– Слушай!

Потирая место ушиба, Тим навострил уши.

– Он прикрутил ящик!

Мы вскочили и рванули со двора. Тим споткнулся, ткнулся физиономией в снег и, ошалело моргая, сел. Задняя дверь, ведущая на веранду, уже открывалась, и грохот старой газонокосилки стал оглушительным.

Там стоял он. В халате, едва прикрывавшем сухую грудь, на которую кто-то налепил жесткую седую мочалку, несвежих пижамных штанах и протертых тапочках. Дырявая Глотка собственной персоной. Его кожа по цвету напоминала скисшее молоко, а волосы были зачесаны назад, как у дедушки Ларри. Из потного горла торчала трубка. Раздавшийся голос не мог принадлежать человеку.

– ВЫ, ДВА МЕЛКИХ ЗАСРАНЦА! Я ЕЩЕ СПЛЯШУ НА ВАШИХ МОГИЛАХ!

Мы отбежали на безопасное расстояние. Стряхнув снег с волос, Тим сердито нахлобучил шапку.

– Знаешь, – заметил я, переводя дыхание, – старый сыч видел из окна, как я лежу и заливаю все своей кровью.

– Вот гад ползучий, – бросил Тим.

– Палец о палец не ударил, чтобы помочь мне. Обычно взрослые помогают детям.

– Это потому, что он ненавидит детей.

– Точно.

– Дэн?

– Ну?

– Я не бросил тебя, а побежал за мистером Митчеллом, ты сам видел.

– Ага, спасибо. Если бы не ты, я бы умер.

– Ничего бы ты не умер.

– Умер, умер. Как на войне умирают. Так бы и я умер.

– Чтобы умереть, надо потерять два галлона крови. Или чтоб перерезали горло, а потом вывалили кишки.

– Фу!

– Я все видел, когда отец взял меня на охоту. Они с Триш потом долго собачились. Триш меня слишком опекает. Иногда мне хочется уйти из дома на пару дней, чтобы она понервничала.

Он никогда не говорил «мама», называл ее только по имени.

– Когда я вырасту, – сказал Тим, вновь слепив снежок и перекидывая его из руки в руку, – то стану охотником и буду убивать оленей.

– А капканы?

– Ну уж нет. Одно дело смотреть, как животное мучается, другое – сразу его пристрелить. Первое делают психи, такие, как Дырявая Глотка, второе – охотники. К тому же олени не могут выражать свою боль, как люди. Не кричат, как люди. Думаю, это хреново – не иметь возможности показывать свою боль. По их мордам не скажешь, больно им или нет.

– А как же зрачки?

– Зрачки?

– Когда папа привез меня в больницу, доктор Эллефсон сказал, что у меня зрачки расширены от боли и не реагируют на свет. Думаю, олени могут кричать, у них есть голосовые связки, просто они выбирают не делать этого. А кишки зачем вываливать?

– Чтобы вырезать мясо, дурья ты башка. Ты не настоящий охотник, если не вываливаешь кишки.

– Мерзость!

– Это потому, что ты еще маленький.

– Мне исполнится семь в октябре.

– А мне в августе стукнет восемь. Ты малы-ы-ыш, Дэнни.

– Я не малыш!

– Мамочка кладет тебя, малыша, в колыбельку и кормит тебя из бутылочки.

В тот день домой я вернулся в порванной шапке, с разбитой губой и коркой крови, присохшей в ноздрях.

Я сидел на полу, кровь из рассеченного живота впитывалась в джинсы. Я не помнил, как отполз к стене и переместился в сидячее положение. Ладонями, липкими и горячими, зажимал живот, будто пытался там что-то удержать.

И не мог – не мог перестать думать о том олене.

– Я даже рад, что это случится здесь, – заметил Говард.

Он закатал рукава на рубашке, на окровавленных предплечьях перекатывались жилы. Что он делает? В хижине было очень тихо. В газовой лампе шипело пламя.

– Животные тоже щепетильно готовятся к своей смерти. Уходят от тех, кто им дорог, оставаясь один на один со своим исходом.

Говард был в ярости, однако даже его ярость состояла преимущественно из хладнокровия и расчетливости. Идеальный механизм для убийства вкупе с его нечувствительностью к боли. Он весьма убедительно делал вид, что у меня есть шанс. А тем временем резал меня снова и снова. Адреналин стирал боль, пока его нож не коснулся рубашки в районе живота. Обжигающий холод прострелил меня от горла до паха, в тот же миг появилась боль – тоже обжигающая, но отнюдь не холодная, пропитывающая рубашку. И – ощущение, будто что-то пытается выбраться из меня.

Я стал его добычей. Всегда был ею, просто Холт позволил мне поверить в обратное, в то время как его зубы были на моей глотке.

Я начал отползать, когда Говард схватил меня за ноги и начал обматывать их веревкой.

Он вытащил меня на крыльцо и поволок к озеру, время от времени подтягивая за мной какой-то предмет.

– Что-то вынудило меня прийти в ночь с девятнадцатого на двадцатое ноября, – заговорил Холт. – Некоторое время назад я возобновил наблюдение, гулял по твоему дому, пока ты работал. Я планировал пригласить тебя в гости в январе, но ты все решил за меня.

Запрокинув голову, я смотрел на удаляющийся берег.

– Я стоял среди деревьев, – продолжал Говард, – и видел, как ты ведешь Гилберта на поводке. Когда он упал, ты поднял его на руки. Пока ты был занят, я проехался за открыткой. Час спустя, босиком, в одних спортивных брюках, черных от крови, ты вернулся в дом; снег скрыл твои следы. Я подошел к Гилберту, он все еще был под действием снотворного. Затем, сделав крюк, чтобы утром первым делом ты не наткнулся на отпечатки моих ботинок на заднем дворе, я попал в твой дом. Как? Через окно. Сел на кухне, подписал открытку, вложил в конверт вместе с фотографиями. В ведре для мусора я нашел пузырек снотворного для собак в таблетках. Какое-то время стоял в дверях спальни – смотрел, как ты спишь. Утром ты знал, куда идти, потому что убийц всегда тянет на место преступления. Но ты был искренне напуган. Позволил себе поверить, что это сделал я. Так проще, верно?

Впереди что-то было.

Прорубь, внезапно понял я.

Говард подтянул предмет, как рыбаки тянут сеть. Этим предметом оказалась наковальня весом в семьдесят фунтов.

Мой разум знал многое, воображение – еще больше. Сердце знало все. Еще не уйдя под воду, я знал, как это будет. Холод звал меня. Озеро не отдает своих мертвецов.

Говард поднял наковальню и бросил в прорубь.

Рывок едва не выдернул мне ноги. От холода в голове стало абсолютно пусто. Каким-то образом я удержался, погрузившись лишь по грудь.

– Чувствуешь? – Говард в упор смотрел мне в глаза. – Инстинкт самосохранения. Вот что движет тобой, мной, всеми нами. Каждое мгновение нашей жизни. Дэниел, даю тебе слово, что позабочусь о ней.

Руки соскальзывали.

Холт задержал взгляд на моем лице.

– Ты не заслуживаешь быть похороненным. Я бы сломал тебе ноги и оставил тебя волкам, уже к утру они обнюхивали бы твои внутренности. Но озеро тоже сойдет.

Потом он отвернулся и зашагал к берегу.

Я глянул вверх: высоко в небе над озером ворон делал широкие круги. Что он видит оттуда? О чем думает? Что ему нужно?

Сделав вдох, я ушел под воду.

Холод прижался к глазным яблокам, заполнил уши и ноздри.

Отец, я видел, как Тим садится к тебе в машину. Я хотел поехать с вами, но ты посмотрел на меня. Наши взгляды встретились. Я помню двух Джозефов Митчеллов. И это был ты, который читал мне перед сном, однако с твоего лица взирали глаза двойника.

Руки пытались вытащить что-то из ботинка…

Хорошие послушные парни умирают первыми. Надо поддерживать в ней интерес, унизить, ударить. От этого настоящие отношения станут только крепче. Бунтари доживают до финала, и им достаются все женщины.

Играла музыка, все громче. Я знал эту песню. Пол Анка, «Положи свою голову на мое плечо». Я танцевал под эту песню со своей будущей женой.

Ко мне пришло видение счастливейшего момента моей жизни. Молодая женщина входит в поток света, ее каштановые локоны вспыхивают. На самом деле они темно-рыжие, но настолько «темно», что кажутся каштановыми. Заметив мой взгляд, на ее губах появляется улыбка.

Кофейня, моя будущая жена и далекий сентябрьский день растворились в ослепительном сиянии. После жара мир ярче и чище.

А потом я вновь оказался в подвале Ведьминого дома. Бежал по коридорам, и что-то следовало за мной. Если оно настигнет меня, я умру.

Я вложил в последнее движение всю остававшуюся в моем теле силу.

Ничего не видя, взмахнул немеющими руками.

Раз, другой, третий…

Панические мысли стали приходить одна за другой. Почему ничего не происходит? Неужели меня отнесло? И я сейчас ткнусь в лед! Перед глазами возникли обжигающие полосы паники, когда мое лицо оказалось над поверхностью.

Я сделал самый мучительный вдох в своей жизни, от которого боль разлилась по всей груди.

Лежа в снегу, я закрыл глаза и увидел тонкие тюлевые занавески, подхваченные западным ветром, с картины Эндрю Уайета «Ветер с моря».

Я умер?

Озеро не отдает своих мертвецов. И что-то там осталось. То что звало меня Дэнни, подкрадывалось со змеиной скоростью, шептало на ухо. Теперь я знал, что оно такое. Тот высокий всклокоченный силуэт, резко пахнущий виски, преследовавший меня в темноте коридоров. И лицо, на миг озарившееся ярко, словно полная луна, – усмехающееся, с налитыми кровью глазами.

Я думал, что это отец, так похожи были голос, массивность, запах алкоголя в дыхании.

Но это был я. Всегда был я. У моей боли было мое лицо.

Замешкайся я – и оно догнало бы меня и утянуло за собой в ледяную тьму. Но я вырвался и освободил то, что Вивиан называла моей лучшей частью, посадил себе на спину и поднялся по лестнице.

Я убедил себя, что ботинок Говарда вот-вот опустится мне на голову. Его голос, тихий и мягкий, без нажима и злости: «Если не будешь двигаться, то умрешь».

Сердце колотилось о лед.

Я открыл глаза.

В правой руке я сжимал кнопарь. Снегопад прекратился, между тучами сверкали бледнеющие звезды. Занимался морозный рассвет.

С моей краткосрочной памятью творилось что-то неладное. Я не помнил, как добрался до хижины. В ведре на крыльце была вода. Все, что побывало в моем желудке за последние часы – коктейль из виски, пресной воды и проглоченной крови, – я выблевал.

Обезвоживание, гипотермия, смерть.

Пробив лед, я начал пить.

Потом заполз в хижину, сунул в печь дрова из кладки под нижней полкой. Руки тряслись, я с трудом попал спичкой по коробку. Из дровяной печи потянуло жаром. Я разделся и опустился на пол.

– Ну, давай, помирай.

В конце концов настоящее бессмертие для художника гарантирует только смерть.

Похоже, я задремал…

Когда я отодвинул стеклянную дверь, упали первые снежинки. Сталь их доспехов блестит… Холодная трава под подошвами ног. Гилберт остановился сделать свои дела. Идем, Гилли. И дернул за синий поводок. Не доходя до деревьев, Гилберт лег и дважды ударил хвостом по траве, глядя на меня сквозь падающий снег. Я поднял его на руки и понес дальше.

Утром, когда я направлялся к деревьям, на снегу не было крови. Но настоящий охотник не позволит заблуждениям или страху встать между ним и добычей. Я видел кровь, потому что хотел ее увидеть. Потому что знал, что впереди ее больше, стоит только пройти чуть дальше.

Сон, в котором ты заперт в одной комнате с чудовищем. Сколько краски… крови должно пролиться, чтобы ты наконец понял, что ты и есть это чудовище?

Проснулся я с воплем. Несмотря на волны жара от дровяной печи, меня била дрожь. Тепло расширило сосуды, и свежая кровь блестела на половицах. Колотые раны пульсировали. Длинный порез на животе был липким и горячим.

– Мне просто хреново, у меня жар.

Я перевернулся на бок, комната поплыла вслед за поворотом головы, и меня вырвало.

За окном уже можно было различить промерзший лес. Меня начинало одолевать безразличие ко всему. Я заставил себя встать. Взял котелок. Голый, с кровью, блестевшей на животе и ногах, вышел на крыльцо и набил его снегом.

Я вспомнил слова отца, сказанные им, когда он пришел ко мне ночью. Хотя я никогда не забывал их, просто они стали такими тихими, что их было не разобрать за несмолкаемым грохотом прибоя остальных мыслей. Отец сказал: «В жизни все предопределено. Ты можешь сколько угодно сторониться тьмы, но если ей суждено прожечь тебя насквозь, то так и будет. Просто ты обязан выдержать до конца. Когда бы он ни настал. Еще никому не удалось убежать от смерти».

Поставив котелок на дровяную печь, я подошел к полкам. Говард забрал аптечку. Я захватил водку и скотч, найденный за красной банкой (вероятно, тот самый, которым он заклеивал Кромаку рот). Вернувшись к печи, опустился на доски, вытащил пробку из бутылки и начал считать. Сверлящий запах водки и крови усилили страх, сделав его ужасом, мучительным и всеобъемлющим.

Я крестил сердце и позволил ему забрать ее.

Может, теперь она хотела, чтобы он забрал ее. Нет, она больше не хотела оставаться со мной. Не хотела этого еще с двадцатого сентября.

Но я крестил сердце…

Все клятвы умерли, когда я поднял пистолет. Показал ей, кто здесь нарушитель, захватчик. Настоящее чудовище.

На втором счете я плеснул водкой себе на живот.

Впервые в жизни я видел все, что было, и не видел ничего впереди. Зак был не прав. Куда большей храбрости требует решение жить. Это намного больнее, чем умереть. Справедливость или кровь? Иногда это одно и то же.