Стояла теплая осенняя погода, злато-багряный октябрь воцарялся в тихом провинциальном городке в пятнадцати километрах от Дестауна Новая надежда, штат Мэн. В воздухе повис аромат сжигаемых листьев, свежего навоза, сена и озона от частых проливных осенних дождей. Деревья утопали в золоте и багрянце, что так любил великий русский классик, небо заволокло тучами, а дождь лил чуть ли не каждый день. Местные жители стали проводить последние деньки в огородах и завинчивали последние банки зимних заготовок.

И был в Новой надежде парк, весьма крупный для такого городка, около трех гектаров. Он тут уже с незапамятных времен, а со дня заложения первого кирпича нового городка решили возвести здесь парк, и известно, что до сих пор люди относятся к нему с теплотой даже после тех событий, о которых пойдет речь.

В шестидесятых годах в девяти километрах от будущего городка открыли теплоэлектроцентраль, самую крупную в штате Мэн. На такую громадину рабочих рук в Дестауне, без того заполненном промышленными гигантами, не хватало. ТЭЦ нуждалась в работягах, а завезти их сюда могли только из деревень. Но помимо ТЭЦ разрастался еще градообразующий металлургический комбинат, требуя все больше рабочей силы в свои доменные цеха. Как уже упоминалось, было принято решение завезти рабочих из деревень.

С появлением нужды в рабочей силе на ТЭЦ и комбинате вокруг будущего парка стал разрастаться городок, получивший название Новая надежда, построенном специально для семей рабочих этих двух предприятий. Коммунальными благами поселок по большей части также обеспечивала ТЭЦ. Люди работали там, получали деньги и блага цивилизации. Зарплата, конечно, была не солидной, но на жизнь хватало, никто не жаловался. Государство обеспечило в прошлом деревенских орков бесплатным жильем и сделало из них рабочих, гордостью Соединенных штатов, строителей светлого будущего.

Жили в Новой надежде в основном рабочие с ТЭЦ и металлургического комбината и все новые переселенцы из деревень, решившие перебраться из своих родных захолустных ферм поближе к цивилизованному рабочему обществу (из-за такого переселения возникла целая сельская часть, застроенная частными домиками).

Но не все так радужно и безмятежно было в истории Новой надежды.

Недалеко от ТЭЦ располагалось обширное водохранилище, перегороженное дамбой. Оно так и называлось – водохранилище Новой надежды. Использовалось оно для водоснабжения ТЭЦ. На его берегах позднее вырос другой поселок поменьше. Водохранилище это не отличалось глубиной: ты мог уйти чуть ли не до середины, а вода даже не доставала до шеи. Из-за своего мелководья оно стало слыть любимым местом отдыха семейных пар с малышней, которых не рисковали пускать в настоящую реку. Родители спокойно сидели на берегу, разговаривали, выпивали, поглядывая на ребенка, и безмятежно проводили время.

Но не стоило обольщаться. В определенном месте дно водохранилища резко уходило вниз под откос, словно пропасть посреди чиста поля. Много жутких слухов ходило в Новой надежде, касающиеся этого обрыва на дне водохранилища. Для стариков не было секретом, что для воздвижения водохранилища затопили несколько деревень, располагавшихся в том месте, предварительно переселив оттуда людей в Новую надежду. И там, в низине, до сих пор покоятся те деревни, доступные только водолазам, решившим поплавать по затопленному селению. Жители Новой надежды не понимали решение властей воздвигнуть водохранилище. Они лишились нескольких прекрасных деревень, детского лагеря, находившегося там же, а получили взамен огромную лужу.

Водохранилище пользовалось дурной славой у местных жителей. За все время его существования там утонуло свыше десятка людей. Тонули они всегда в том жутком обрыве, на дне которого покоились деревни, где уже много лет назад застыло время и само понятие жизни. Тела бедолаг так никто и не находил, они бесследно исчезали в толще неподвижной воды, мрачной и холодной к любому, кто перейдет порог.

Как известно: сколько людей – столько и мнений. Сторонников кошмарных мистических теорий также хватало, особенно в новом поселке на берегу водохранилища. Ходили слухи, что некий человек наотрез отказался покидать родную деревню, которую отдали под затопление. Его и в полицию таскали, и по судам, но он с одержимым рвением безумца отстаивал свое право на ветхую лачугу в той деревне и всячески протестовал против затопления. Кое-кто проникся стремлениям этого человека, и у него даже стали появляться свои сторонники из этих же мест. Люди не желали переселяться, говорили, что родились здесь и умрут с достоинством тоже здесь.

Протест продлился недолго. Сторонников того человека то ли сильно запугали, то ли как-то всеми правдами и неправдами удалось их уговорить переселиться в Новую надежду. Но там они не нашли свою звезду пленительного счастья. Жили эти люди обособленно, общались только со «своими» и крайне щепетильно заводили новые знакомства.

А тот безумный гражданин, лишившийся всех своих сподвижников, стал теперь легкой мишенью. Однажды к нему в дом постучала полиция с ультиматумом на принудительное выселение – в противном случае ему стали бы угрожать тюрьмой. Стучали они долго, вглядывались сквозь окна в темные комнаты, но его там не оказалось. Местные утверждали, что уже очень давно тот не появлялся на людях, ходили слухи о его переезде, но это утверждение так доказано и не было. А когда пришел час «Х», день затопления, все деревни опустели. Сельские люди с камнем на душе распрощались со своими домами и уехали в Новую надежду.

Того человека по-прежнему никто не видел. Он словно растворился в воздухе. Но кое-кто все же утверждал, что он никуда и не исчезал, а все сидел в своей лачуге до самого конца. Так и затопили деревню вместе с ним. Говорят, что его мстительный неприкаянный дух до сих пор живет в той затопленной деревушке на дне водохранилища и не может его покинуть. Говорят, именно он утаскивает на дно неосторожных пловцов, оказавшихся на его территории. А что происходит с ними дальше – никто не знает.

История эта давно канула в лету и сейчас ею пугают разве что малышню, чье ребяческое стремление заплыть поглубже было сродни азарту заядлого картежника. Но маленькие городки помнят все, жуткие истории и предания передаются из поколения в поколение, а знаниям местных старожил позавидуют многие исследователи этих мест.

Со временем на ранее упомянутом пустыре стал вырастать парк. К тополям и кустарникам прибавилось большое футбольное поле, размером с крошечный стадион, асфальтированные и выложенные разноцветным кирпичом дорожки, хоккейная коробка – любимое место всей детворы в зимнее время года, скамеечки, спортивные и детские площадки.

Вот только не сажали там ничего: ни деревьев, ни подлеска, ни даже цветы. Все вырастало само. Пролетит какая-нибудь птичка, сбросит семечко, и, глядишь, что-нибудь да вырастет. Никто из ныне живущих в поселке про это не знал, исключением являлись разве что глубокие старики, живущие здесь с заложения первого кирпича.

Вечерами в парке по-прежнему можно встретить влюбленные парочки, собаководов, молодежь с музыкальными колонками на площадке для физических упражнений, пьяниц, лежащих на скамейках у футбольного поля и прочий люд. Каждый проводил здесь досуг как ему нравилось, ведь парк был местом всех и каждого от стара до мала, здесь каждый мог найти что-то свое.

Вечером там достаточно оживленно, а вот утром практически никого не доводится встретить. В лучшем случае наткнешься на одинокую старушку или старика на лавочке, с мудростью прожитых лет смотрящих куда-то вдаль, одинокого подростка на скейтборде, или двоих завсегдатаев, один из которых ведет под руку своего слепого то ли брата, то ли друга, и рассказывает ему о погоде и последних новостях из мира политики и бейсбола. Парк утром – это пристанище одиночек, а парк вечером – место всех и каждого, решивших отдохнуть после тяжелого дня. Только в этом месте Новой надежды можно встретить абсолютно все разновидности его жителей. Никто не брезговал ходить сюда, во всяком случае до тех самых событий. Сейчас тут поменьше народу собирается, так сказать, одни смельчаки и просто те, кому уже все равно. Вот вам слово, если оно для вас хоть что-то значит, – ни один из них (спросите у кого угодно, если доведется побывать здесь) не уверен, что парк стал нормальным (если можно так выразиться).

Ну, все, что общеизвестно об истории Новой надежды и местного парка в частности – сказано. И сейчас вас наверняка интересует вопрос: «А что же все-таки произошло в этом парке?». Можете обрадоваться (или огорчиться), об это этом и повествует сея повесть. Заваривайте чай, присаживайтесь поудобнее, укрывайтесь пледом, возьмите кота и айда окунемся в кошмар Новой надежды вместе.

В центре событий оказался наш герой по имени Марти Ройс. Давайте же с ним познакомимся поближе.

Марти жил в скудном двухэтажном частном доме сельской части Новой Надежды. Жила его семья весьма скромно: Мама Джулия работала продавцом в местном продуктовом магазине, отец сварщиком в частной фирме. Пил он каждые выходные и не редко подливал себе и в будни, из-за чего духу его на работе иногда, с заметной регулярностью, не появлялось. Как его начальник терпел – никто не знает. Как он держался на плаву с кучей кредитов – тоже никто не знает. Вся жизнь Ройса старшего вне дома оставалась тайной для всей семьи. Он почти ничего не рассказывал жене и сыну о своей работе, о том, с кем пьет и где проводит досуг.

Отец почти никак не помогал семье с домашними обязанностями. Чтобы попросить его что-то сделать, нужно было буквально на коленях упрашивать, и то не факт, что он согласится. «Козел, – как его называла Джулия за глаза, – не за такого человека я выходила замуж». Но и поделать она ничего не могла. Уйти от него и жить с Марти на зарплату продавца было бы невозможно (не трейлер же с клопами в подушках арендовать), а так Мартин старший хотя бы обеспечивал семью четырёмстам долларами в месяц (а остальное оставлял себе), да и делал это так, будто бросает своим собакам кость. Считал, что и за эти гроши они должны быть ему благодарны. Зато до оскорблений и побоев не доходило, на том спасибо.

Ройсы придерживались католической церкви, однако в саму церковь ходить почти перестали. Ройс старший считал всех священников кучкой невежд, которые используют свою сутану лишь для поднятия собственного эго, истинной верой они не обладают. Исключения он не признавал и твердо стоял на своем. Атрибуты церкви в виде священного хлеба, вина и распятий он воспринимал лишь как сладкий хлеб, скисшийся виноград и крест с изображением распятого Христа. Его многие принимали за агностика, но все же иногда он просил прощения у Бога, когда совершал что-то через чур плохое. Однажды после пяти кружек пива в баре он подрался с каким-то пареньком, которому едва исполнилось двадцать один, только потому, что он случайно толкнул Ройса и тот вылил пиво на свою новую рубашку. Закончилось все тем, что паренек угодил в больницу с разбитым лицом и сломанными ребрами, а Ройс ту ночь провел в камере полицейского участка. Тогда-то он и попросил прощения у Бога к несказанному удивлению шерифа Паркинсона.

Джулия же пыталась приучить сына к вере в Господа, но особых успехов не добилась. На церковных службах Марти одолевала всепоглощающая скука. Он смотрел на людей вокруг, пришедших послушать проповедь святого отца, и диву давался, как у них хватает терпения высидеть так долго и даже глазом не повести. Джулия ему говорила, что в церковь люди ходят не ради развлечения, а для укрепления своего внутреннего мира и веры в Бога, люди находят в церкви утешение и умиротворение, а исповедь воспринимают лучше любого похода к психотерапевту. Но, как бы Джулия ни старалась, Марти так и не понимал, почему его обязанностью является слушание певчего голоса священника, заучивание «Отче наш» и краска яиц на Пасху. Бог находил место разве что в речи мальчика, но не в сердце.

Марти младший в этой жизни звезд с неба не хватал. Он был невысокого роста, спорт оставался для него лишь словом, в следствие чего у него не доставало ни мышц, ни выносливости, ничего, что могло бы привлечь внимание женского пола и уважение мужского.

На момент трагичных событий Марти Ройс учился в десятом классе, уже достаточно взрослый для ребенка. Но то, что он был на пороге старшей школы, не освобождало его от издевательств со стороны одноклассников и других учеников. Казалось бы, прошлые школьные хулиганы должны повзрослеть, набраться ума, ведь они стоят уже на границе взрослой жизни. Но некоторые люди не меняются или не хотят меняться, они как издевались над слабыми, вроде бедного Марти, так и продолжали это делать. Ребячество должно было остаться в детстве, но они перенесли его и в юность. Это гнусное стремление издеваться нам теми, кто не может дать сдачи, переросло у них чуть ли не в патологию.

Издевались над Марти всегда. Он сменил уже три школы, всякий раз полагая, что в другой школе ребята будут к нему добрее. Что сказать, наивный парень. А родители только шли у него на поводу, потому что он единственный ребенок в семье (Джулия больше не могла иметь детей после тяжелых родов Марти). Ни о ком другом они больше заботиться не могли. Из первой школы он ушел после второго класса, из следующей после пятого, а когда перешел в третью наконец понял, что больше пытаться не стоит, не нужно тешить себя ложными надеждами на лучшее, а просто жить и приспосабливаться.

Во второй школе ребята, вспоминая своего бывшего одноклассника, называли Марти «Перебежчиком», а в новой школе «Зайцем». Дело обстояло в речевом дефекте мальчика. У него еще при рождении выявили заячью губу. Речь его была медленная и монотонная, лишенная яркости. В одиннадцать-двенадцать лет Илья ходил на занятия к логопеду, что заметно сгладило его речь, но осадок все равно остался в виде нескончаемых насмешек и издевательств. У хулиганов хороша память только на вещи, несвязанные с их обязанностями. Еще Марти носил огромные очки-бинокли, которые кое-как позволяли ему видеть дальше своего носа; в лучших школьных традициях его очки не могли остаться без внимания. У него их постоянно стягивали и прятали так, чтобы он не мог их найти и начинал из-за этого ныть. Однажды их повесили на большой папоротник в кабинете математики. Со стороны выглядело это крайне нелепо и забавно, словно растение с очками – это достопочтенный английский джентльмен с зелеными усами и бородой.

Когда его унижали, он даже не мог дать сдачи. Много ли можно добиться просто размахивая руками? В новой школе Марти смекнул, где его место, и стал держаться в стороне от всего класса, старался как можно меньше привлекать к себе внимание. Но, понятное дело, защитный купол он себе выстроить такими действиями не мог, и время от времени ему прилетало. Достоинством Марти перед остальным классом была выдающаяся успеваемость, а среди учителей он ходил в любимчиках. У него много кто списывал, и Марти без лишних слов позволял одноклассникам это делать, так он хотя бы мог отсрочить очередную шутку-выходку в свою сторону.

Если вы подумали, что у Марти не водилось друзей, то окажетесь правы, но с незначительной оговоркой. Был у Марти один «друг». Это был Кайл Глинчески, хотя семья предпочитала именовать себя «Глинами» на американский манер. По отцовской линии Кайл был евреем, а мать – румынкой. Отсюда и его специфический – и даже весьма экзотический – для американца внешний вид.

Марти с ним познакомился во второй школе, когда Кайл перевелся в их пятый класс. У Марти и тогда никаких друзей не водилось, поэтому он принял, наверное, самое правильное решение. Он решил стать первым человеком, который сдружится с новеньким. Непонятно как, верится в это с трудом, но Марти Кайлу приглянулся.

Эти двое являлись полной противоположностью друг друга: Кайл – высокий и физически развитый мальчик, характер имел заводной и слегка грубоватый, ему нравились машины и все, что с ними связано, а Марти был тихим и пассивным, ему нравилось играть в старые игры, установленные с CD-дисков, на своем древнем компьютере и проводить все свободное время в «Фейсбуке». Больше у него никаких увлечений не появлялось – новое он ни за что не хотел для себя открывать.

В этом-то и заключалось отсутствие друзей у Марти. Он не увлекался и не хотел увлекаться ничем. Наверняка, если бы он нашел себе какое-нибудь хобби, то непременно нашел бы и группу людей по интересам. Тогда бы и появились друзья, а, может, и подруги. Но Марти этого не понимал или не хотел понимать. Складывалось впечатление, что его все устраивает.

Но вернемся к Кайлу Глину.

Его отчим работал водителем, а мать оператором связи в банке. Он любил подолгу пропадать в уже ставшем его гараже, где разбирал и собирал старый «Бьюик» отчима и дедовский «Ситроен» семидесятых годов, доставшийся Кайлу по наследству. Со временем он завел себе много друзей и приятелей в новой школе, поэтому занудный Марти ему стал понемногу надоедать. Начиная с класса восьмого, когда семья его друга уже давно переехала, Кайл понял, что раз он у Марти единственный друг, то его можно под видом дружеской помощи заставить разделить грязную работу, порученную Кайлу отчимом. Они и огород пололи, и крышу помогали ремонтировать, и мыли начавшую гнить картошку, и кирпичи с досками разгружали, и даже один раз вместе воровали с соседней фермы деревянные панели.

Взамен Марти получал от друга лишь незначительную помощь в виде помывки велосипеда или части урожая с огорода. Прошло немало времени, как до Марти дошло, что Кайл его просто использовал в своих целях. Тогда он твердо решил оборвать с ним всякие связи, но очень легко забывал об этом, когда Кайл звал его вечером прогуляться по парку, потому что он кого-то там ждет и ему скучно бродить одному. Последние года два Кайл поддерживал общение с Марти только лишь из вежливости. На самом деле он ему давным-давно надоел.

Но назвать Кайла плохим человеком не получается при всей антипатии к нему. Он никогда не заставлял Марти делать грязную работу в одиночку, Кайл ему непременно в чем-то помогал. Он поистине человек своего времени, имевший задатки будущего предпринимателя. Используя Марти, Кайл прекрасно понимал, в каком тот положении. Марти готов был разделить с ним или взять на себя любую грязную работу, сохраняя дружбу, если это ее подобие можно так назвать. Кому-то поступки Кайла покажутся подлыми, а раз так, тогда какой же на них навалит шок, когда они наступят на грабли суровой, проводящей естественный отбор, реальности, где такой вот Кайл окажется их работодателем.

Весна и осень в Новой Англии обычно приходят без стука и надолго не задерживаются. Еще вчера вы могли нежиться на солнце в окружении деревьев с едва пораженными желтизной и краснотой листьями, а, проснувшись на следующий день, вы выходите на улицу взять утреннюю газету, оставленную у порога мальчишкой-почтальоном, как двор уже застилает шуршащий разноцветный ковер, словно разлитые краски живописца, деревья стоят полуголые, а лицо обдувает прохладный ветерок – еще не ураганный предвестник зимы, но уже не тот что вчера. Цвета вокруг становятся тусклыми, дни короче, солнце греет уже не по-летнему, и в голове горит красный сигнал, побуждающий готовиться к зиме, ведь осень надолго не задержится и уйдет также незаметно, как и пришла.

Десятого октября Марти вместе со своим классом сажал в парке, выглядевший до жути пустынно в тот прекрасный осенний день, молодые деревья и кустарники. Муниципальные власти городка посчитали, что парк стал весьма пустоват после того, как демонтировали детскую площадку. Появилось голое пространство, и его следовало чем-то заполнять. Нанимать специальных людей для посадки не стали, а вместо этого устроили ученикам школы на Ворк стрит волонтерскую акцию вместо учебного дня. В маленьких городках это распространенная практика.

На озеленение парка отправили два единственных десятых класса. Кто-то дул щеки и строил недовольную гримасу, кто-то обрадовался редкой отмене скучных уроков, но все равно пошли все. Марти оказался не в восторге, ведь пришлось находиться рядом с задирами бок о бок непрерывно. Если в школе были только перемены, то в парке они не отходили от него ни на шаг.

Погода стояла по-осеннему чудная: бледно-серые тучи разошлись, как в море корабли, выглянуло солнце, ветер разносил приятную послегрозовую прохладу, стих раздражающий моросящий дождь, воздух полнился чистотой и свежестью, листья на деревьях покрылись блестящими, словно хрусталь, каплями воды. На фонарных столбах и проводах каркали вороны, а-ля группа поддержки на футбольном матче. Природа как будто проснулась после длительного сна и радовала своим великолепием каждое живое существо. Если бы не рабочий день у большинства жителей Новой надежды, то улицы и узенькие площади городка полнились от гуляк самых разных возрастов.

Ребята взяли из школы лопаты, перчатки, совки с граблями и пошли в парк с учителями в роли надзирателей.

Уже в парке Марти заметил вдалеке возле часовенки еле заметные ростки, колышущиеся на ветру. Издалека он и не понял, каким деревьям они принадлежали, случайный прохожий даже не заприметил бы их. Но посажены они были посреди свежескошенной травы (вокруг росла высокая трава чуть ли не до колен) вдали от дорожек, куда обычно не захаживали люди. Смотрелось это местечко точно крохотный островок посреди бескрайнего, нависшего стеной, моря или одинокая полянка посреди дремучего леса с высокими, доходящие до небес, соснами. Кто-то целенаправленно посадил эти деревца в таком закутке. «Кто-то побывал здесь до нас. Знали бы, что мы сегодня тоже будем сажать – свои бы не сажали», – подумал Марти и тут же забыл про те ростки.

Марти как всегда старался держаться подальше от одноклассников и старался быть рядом с девушками – те хотя бы не обращали на него внимание, что у другого, уверенного в себе подростка, сильно ударило бы по его самолюбию, он бы даже поставил под сомнение свою привлекательность и значимость. Марти же молча выкапывал ямки, брал саженцы из общей кучи, прикапывал землю и ровнял ее руками. Он был очень аккуратным и трепетным парнем: сажал деревья неспешно и ровнял землю так, будто раскатывал тесто для пиццы. Щепетилен он был в отношении любой порученной ему работы, что в лучшую сторону выделяло его в своем классе; это ему от матери досталось – та тоже не могла допустить даже пустякового просчета, а уж оставить свою семью без обеда или ужина, или дом неприбранным, – было для нее равносильно преступлению.

Марджори Тейлор, наблюдая за ним, ставила в пример его работу другим ребятам, которые относились к своей работе с прохладой. Им, как и Марти, хотелось, чтобы на них обращали как можно меньше внимания. Из-за чрезмерного внимания в их сторону ребята все поглядывали на Марти недобрым взглядом и думали, как его можно проучить.

Вдруг заморосил дождь, но он не застал школьников врасплох, они закончили высаживать деревья и принялись за последние саженцы кустиков. Марти выкопал большую яму, воткнул лопату в землю, с хрустом разогнул спину и почувствовал в ней скрипучую боль. Обычно такое с ним случалось, когда он выберет не самую удачную позу для сна. Возможно, все дело в его сколиозе, хотя наверняка он просто перетрудился.

Марти вытер тыльной стороной руки со лба пот, когда услышал сзади медленные шаги и злорадное хихиканье. Не успел он обернуться, как его кто-то со всей силы столкнул прямиком в свежевырытую яму. Марти взметнул в воздух землю от своих ботинок и через мгновение уже сидел на пятой точке в выкопанной им яме. В глазах тут же помутнело, это с него слетели очки. Вокруг нарастал хохот. Смеялись все: и парни, и девушки, даже учительница параллельного класса болезненно улыбнулась, но сразу же переключилась на серьезное лицо.

«Опять опозорился», – подумал Марти, нащупывая в яме свои слетевшие очки. А, может, они и не сами слетели? Может, их как всегда с него стащили? Очки все не попадались под руку парню, и он решил, что их сейчас примеряет кто-то из этих упырей, столкнувших его в яму на потеху публике.

Это никогда не кончится… Эй! Никогда не говори «никогда», разве забыл, чему тебя учили родители? Ну так возьми себя в руки!

– Что здесь происходит? Немедленно отошли от него, – скомандовала миссис Тейлор – классный руководитель класса Марти.

Смех стал затихать, и она увидела возле ямы четверых здоровых мальчишек, а в самой яме сидел Марти с таким видом, будто с него стянули штаны. Он шарил вымазанными в грязи руками по земле и искал свои очки. Выглядел он очень растерянным и весь дрожал, как осиновый лист. Миссис Тейлор не в первый раз видела подобные выходки этих четверых придурков, случалось и похлеще, но что она могла против них предпринять? Они уже не в начальной школе, где хватало просто припугнуть их визитом родителей.

– Не это ищешь, Заяц? – обратился к Марти один из парней и кинул ему очки с треснувшей линзой.

Марти нашарил очки у себя на животе и нацепил на нос. Тут-то он увидел, что очки треснули: на правой линзе зияла длинная трещина от края до края, разделяя линзу на две неровные половинки. Выругавшись про себя, он встал и отряхнулся, как вдруг раздалась новая волна смеха. Марти с возрастающим чувством стыда озирался по сторонам и вскоре понял причину разрывного хохота. Оказывается, вся его пятая точка насквозь промокла от влажной земли в яме. Лицо Марти стало краснеть и вскоре стало похожим на сливу. Шалость им удалась, впрочем, как и всегда. Он лихорадочно стал искать место, где его бы никто не увидел.

Вскоре Марти отбежал в дальний конец парка, сопровождаемый насмешками и насвистыванием.

Снова опозорился. Снова! Это никогда не кончится, даже после моей смерти надо мной будут смеяться…

– Эй, никогда не говори «никогда», забыл? – услышал он наставительный голос в голове.

– Господам Берку, Кауфману, Маршу и Майерсу по неуду за английский язык и литературу, – пригрозила миссис Тейлор четверым обидчикам.

– …Вы его лицо видели? – донеслись до миссис Тейлор слова Ричи Кауфмана.

– Ага, ну прям как крот испуганный, – отозвался следом Пит Майерс.

– Дурак что ли? Какой он крот – он Заяц! – сказал Стенли Берк и засмеялся.

– Точно, прошу прощения, месье.

– Все, с меня хватит, я позвоню вашим родителям, – сказала миссис Тейлор как можно строже, но голос ее выдавал.

Не стала бы она звонить их родителям. Этих парней воспитывать уже бесполезно. Да и что им родители сделают? Отругают и лишат карманных денег? Какая ерунда! Сейчас родители куда мягче, чем были во времена детства Марджори Тейлор. Тогда и ремнем отлупить могли, и дома запереть на несколько недель без визитов друзей. А сейчас одни гуманисты. Тьфу ты, такая же размазня, как и их дети, думала Марджори Тейлор. Было бы на то у нее право – она каждому из них задала бы такой трепки, что на всю жизнь запомнится. Такой трепки, что они до самого выпускного (если они на него вообще попадут) на коленях бы ползали перед несчастным Марти. Трепки, конечно, не в физическом плане, ни в коем случае. Она, к примеру, сознательно занижала бы им оценки по английскому языку и литературе, вызывала бы к доске чаще других, до экзамена не допустила бы – все для того, чтобы жизнь в школе медом не казалась. Вот тогда и только тогда они смогут исправиться, верила миссис Тейлор. Но этого, к несчастью, никогда не случится… Позволь она себе такое – на нее в тот же день кто-нибудь из родителей напишет жалобу из-за угнетения их сыночки-корзиночки.

В наше время учитель может лишиться работы из-за чего угодно. Позволила сказать миссис Тейлор ученику все, что о нем думает – выговор в лучшем случае, ударила линейкой по голове – уволили, выложила в сеть фото в купальнике – исход очевиден. Приходиться терпеть, хоть бейся головой о школьную доску. Неблагодарная это работа, но другой у миссис Тейлор нет. Она считала ее своим призванием, да и деньги получала неплохие, способные в полной мере обеспечить семью в паре с доходом от забегаловки мужа. Можно, конечно, утверждать, что она в какой-то степени в одной лодке с Марти; Миссис Тейлор жалела его, но поделать ничего не могла.

– Звоните, мне все равно, – напыщенно сказал Ричи.

– И позвоню.

– Довели струю миссис Тейлор, – хихикнул кто-то у нее за спиной.

– Это кто сказал? – обратилась она к ученикам.

– Не я, – друг за другом ответили ребята, помотали головой и рассмеялись.

– Вы у меня все получите, слышите? Все до единого.

Снова по толпе ребят прокатился смешок. Не дети – избалованные ублюдки какие-то. Совсем утратили страх и уважение перед старшими или вообще никогда его не имели. Вот уж действительно поколение без стыда.

Миссис Тейлор пошла за Марти и с сочувствием обратилась к нему:

– Тебе уже легче?

– Да, все нормально, – бросил Марти.

Миссис Тейлор ему нравилась, разумеется, как учитель. Хотя и женщиной она была симпатичной. В свои сорок четыре года миссис Тейлор выглядела моложе своих лет, на нее засматривались из-за спины многие учителя мужского пола в их школе на Ворк стрит – единственной в Новой надежде – а некоторые, как, например, мистер Райтон и мистер Вудз в тайне друг с другом за кружкой пива любили обсуждать ее прелести, выглядывающие из блузки с широким вырезом.

– Не обращай внимание на этих придурков, жизнь их исправит, – заверила учительница. Марти не ответил. Миссис Тейлор вздохнула и сказала:

– Ладно, иди домой, умойся хорошенько, займись своими делами и постарайся забыть то, что случилось. Остальную работу они сами сделают, уж я-то их заставлю ответить за все. Идет?

– Идет, – ответил Марти и взглянул ей в глаза. И только тогда учительница заметила, что у него треснули очки.

– Я заставлю их собрать деньги тебе на линзу, сколько бы она ни стоила. Поверь мне на слово – они все до цента отдадут.

Марти ей не поверил. Слишком уж хорошо он знал своих одноклассников. Сначала они будут кормить классного руководителя обещаниями скоро отдать деньги, потом станут говорить: «С деньгами сейчас проблемы. Отец зарплату получит – отдам». И так будет до тех пор, пока родители Марти сами не купят линзу, а потом все обо всем забудут, будто и не было инцидента. Все до ужаса просто.

Вместо возражения Марти кивнул и направился домой весь разбитый, как его линза в очках.

Марти вернулся домой, но ни матери, ни отца уже не было, дом остался целиком в его распоряжении где-то до шести вечера. Подавленный и опустошенный изнутри он стянул с себя грязную одежду, вымыл руки и застирал самые грязные места на своей одежде с мылом, прежде чем бросить в стиральную машину до общей вечерней стирки. У него уже не осталось сил на кого-либо обижаться, будь то Ричи Кауфман, забравший его очки или другой парень, столкнувший его в яму, а может, это Ричи и был. Единственное, чего хотелось Марти в этот момент – это забыться и проспать до следующего утра без сновидений, просто погрузиться в темноту бездны забвения и блуждать по ней, пока его не вытянет оттуда пронзительный звон будильника.

Марти попытался уснуть, но лишь проворочался больше часа в своей кровати – мысли о сегодняшнем позоре не отпускали его. В голове слышался звонкий девичий смех и надрывистый хохот парней. Проще было сказать, кто не смеялся над ним, и Марти смог выделить лишь миссис Тейлор и миссис Бронски, классного руководителя параллельного десятого класса. Они взрослые люди, и их этим не проймешь, эти две женщины уже не в том возрасте, чтобы смеяться над неудачниками вроде Марти, им становится жалко таких, как он, они хотят заступиться, но не могут.

Но Марти никого не винил: ни хулиганов, ни их родителей, ни миссис Тейлор, ни себя. Он уже давно свыкся с тем, что он изгой, на котором можно выместить скопившуюся желчь.

Марти помнил, что раньше, когда был маленьким, он считал, что все зло исходит от плохих людей, причиняющих другим боль, что им доставляет удовольствие издеваться над слабыми, будто они и есть главный кошмар человечества. Позже, войдя в пубертатный период, Марти начал винить себя. Он чувствовал, что сам провоцирует хулиганов на агрессию в свою сторону, словно он протухший помидор для стаи мух. Но провоцирует чем – так и не разобрался. Марти много кого винил в своих неудачах и ничтожной жизни, а теперь винить стало больше некого, ведь он перебрал всех, включая себя, но так и не нашел истину.

Такое состояние, как в тот день, для него стало привычным, и единственным желанием стало ни о чем не думать. Как бы Марти ни пытался выбросить из головы гнетущие мысли – ему не удавалось. Может, он просто проспал сверх меры? Ведь проснулся Марти на час позже обычного в связи с волонтерским днем. Возможно, но тогда он вообще не сможет заснуть.

Марти прервал свои тщетные попытки уйти в мир снов в согретой им же постели, резко вскочил с нее и застелил. Оставалась единственная отдушина, способная хоть как-то оторвать его от жестокой реальности – его старенький компьютер с не менее старыми играми, скачанные с дисков и пиратских сайтов. Марти запустил компьютер, надел наушники, таким образом он делал вид, что изолирует себя от мира, и ушел в виртуальный мир.

Вечером в начале седьмого с работы вернулась Джулия и, поприветствовав сына, ушла в их с мужем спальню переодеться в домашний халат. До прихода мужа в восьмом часу Джулия крутилась на кухне и готовила курицу в сметанном соусе со спагетти на гарнир. Она давно мечтала приготовить нечто подобное, рецепт она еще месяц назад выведала у подруги, но финансы не позволяли раскошелиться на полтора килограмма куриных бедер и ингредиентов для соуса. Зато спагетти в их доме были всегда и никогда не переводились. Уж что-что, но эта дешевая еда, заправленная кетчупом, являлась постоянным гостем на обеденном столе Ройсов. А сегодня Джулии выдали небольшую премию, и она в окрылении понеслась в супермаркет, дабы порадовать Марти великолепным ужином.

Мартин Ройс пришел домой и, почуяв с кухни непривычную гармонию ароматов жареной курицы и чего-то сливочного, направился туда. Жена стояла у плиты в его любимом домашнем халате и перемешивала содержимое сковородки деревянной лопаткой. Мартин подошел сзади, обнял Джулию за талию, и губы его двигались вдоль ее шеи от подбородка к плечу. Он не стал медлить, и вот уже рука Мартина скользнула под халат жены, нащупывая желанный сосок.

Джулия резким движением оттолкнула от себя мужа, повернулась к нему лицом и сказала:

– Что-то ты, когда трезвый, меня даже не обнимешь, а сейчас вдруг в тебе проснулись ко мне чувства.

– А что, я разве не могу сделать своей жене приятное? – игриво спросил Мартин.

Джулия недовольно хмыкнула.

– Можешь, я даже рада буду, но, пожалуйста, отложи выпивку до следующего раза. А теперь отстань, мне надо готовить. – И вновь принялась помешивать мясо в соусе на сковородке.

На соседней горелке кипели спагетти, и в какой-то момент пар и пузырьки достигли крышки и начали ее приподнимать, грозясь вылиться на плиту. Вода уже стекала по стенкам кастрюльки, когда Джулия успела спохватиться.

– Вот черт!

Джулия подняла крышку и подула внутрь. Скопившаяся наверху пена тут же осела.

– Помочь? – Услышала она слова мужа.

– Сама справлюсь, не корячься тут.

Мартин вразвалку ушел в спальню.

В восемь вечера семья Ройсов собралась за ужином. Джулия напротив мужа, а Марти во главе стола. Каждый молча уплетал курицу со спагетти под сметанным соусом подруги Джулии, еще после первой ложки высказав дань уважения повару. Марти же ел быстрее всех.

– К девчонке спешишь? – заметил Ройс старший.

– Наверное, уроков много задали, – предположила Джулия, ковыряя вилкой в тарелке.

– Нет, сегодня я без них, – ответил Марти, – занятий не было, вместо них мы деревья в парке сажали.

– О как, а почему я не в курсе? – возмутился Мартин. – Я бы тебе дал свою спецовку и перчатки. Ты ж свою одежду запачкал, так ведь?

– Да, уже бросил в стирку.

– Ну вот, а мою спецовку не жалко и в грязи вывалять.

– В твою спецовку Марти влезет в лучшем случае года через два, – сказала Джулия. – Да и нужна она ему будет чисто в гараж с тобой выйти. В ней перед соседями показываться-то стыдно, а ты хочешь, чтоб он ещё и перед всем классом в ней ходил?

По лицу главы семейства прокатилось возмущение, и он не помедлил с возражениями:

– Хорошая у меня спецовка: плотная, не продувается, единственное, в плечах чуть-чуть висит.

Марти понял, что назрела ссора, и поспешил доесть свой ужин. Когда родители собачатся, то лучше закрыться в своей комнате на втором этаже и не вслушиваться в то, о чем они ожесточенно спорят, все равно это бессмысленно и ни к чему не приводит.

Джулия закрыла рукой лицо.

– Ты ее когда последний раз доставал? Она же вся полиняла! Вся штопаная и в заплатках. Увидь кто тебя в ней – на смех бы не подняли, а лишь покрутили бы у виска, приняв за бездомного. Но Марти в твоей спецовке точно засмеют и поймут, в каком положении мы живем, раз не можем нормально одеть сына, чтобы он ничем не выделялся от сверстников.

– Может, лучше у Марти спросим, что он о ней думает? – настаивал Ройс старший.

Джулия повернулась к сыну и сказала:

– Марти, не обращай на отца внимание, иди лучше к себе.

К тому времени он уже все доел и готов был уйти из-за стола. Но мама его вдруг остановила.

– Постой-ка, что у тебя с очками? – Она сняла их с него и пригляделась. На правой линзе зияла приличная трещина от края до края. – Кто тебе их сломал?

– Никто, – соврал Марти, – они на асфальт упали, когда я яму копал.

Джулия повертела очки в руках и сказала мужу приказным тоном:

– Завтра же закажешь Марти новую линзу в оптике. И никаких «но».

– А он так и будет ходить с треснутой?

– Нет, ты сейчас возьмешь и заменишь треснувшую линзу на линзу от старых очков. Марти, принеси их, пожалуйста, – обратилась она к сыну, и тот побежал наверх в свою комнату.

Вскоре он вернулся с футляром от своих старых очков. Отец достал их и положил рядом с собой.

– Руки хоть помой, – сказала Джулия мужу.

– Без тебя знаю. – Мартин направился к раковине.

– Пока походишь в разных линзах, надеюсь, отец не забудет тебе завтра новую заказать. – Джулия улыбнулась, приободрив сына, и наставительно посмотрела на мужа.

– Хорошо, – ответил Марти и ушел обратно в комнату.

Марти досиживал последний урок. Через десять минут должен прозвенеть звонок, и его класс разойдется по домам. Учительница математики Сэнди Фрай в спешке объясняла суть домашнего задания, запинаясь в каждом предложении. У них была очень сложная для общего понимания тема, и она не успевала объяснить ее за выделенные сорок минут. Иногда миссис Фрай жалела, что в школах нет системы пар, как в университетах и колледжах. Уроки по полтора часа сильно облегчили бы ей жизнь, а так она почти после каждого урока чувствовала себя выжатым лимоном, от которого осталась только кожура да косточки.

Марти почувствовал, что в кармане завибрировал телефон. Звонил Кайл. «Что ему надо в это время?», – подумал он и сбросил звонок. Но через считанные секунды Кайл позвонил снова. Марти вздохнул и поднял руку.

– Миссис Фрай, можно выйти ответить? – обратился он к учительнице.

– Президент звонит? Скажи ему, что у тебя математика. – Ее коронная фраза. В таком случае лучше засунуть телефон себе в одно место до перемены.

Миссис Фрай до помешательства не терпела на своих уроках телефоны, даже свой в руки не брала. Если замечала, что кто-то из ее учеников сидит на уроке в телефоне, то она без лишних слов и предзнаменований подходила к провинившемуся и выхватывала телефон из его рук, потом клала его в отдельную коробку из-под конфет на своем столе и отдавала только после урока. Все это сопровождалось диким непониманием и вылупившимися глазами провинившегося ученика, легкими злорадными улыбками других учеников и хищной гримасой миссис Фрай. Как бы ученики ни относились к методам воздействия на них учительницы математики, но ее классы всегда показывали самые высокие баллы среди параллели на контрольных работах и различных тестированиях, от ее классов поступало больше всего заявок на участие в конкурсах по математике, иногда кто-то из учеников даже участвовал в региональных мероприятиях, чему миссис Фрай очень гордилась.

По своему характеру она являлась полной противоположностью классного руководителя класса Марти миссис Тейлор. Если та свою озлобленность на некоторых учеников и недовольство своей работой держала в себе и высказывала разве что мужу, то миссис Фрай демонстрировала свое прагматичное и в некоторой степени пренебрежительное отношение к ученикам всем своим видом и поступками.

На день рождения учительский стол миссис Фрай всегда был завален подарками, поздравительными открытками, ваза на подоконнике чуть ли не падала от переполняющих ее цветов, на переменах от учеников и учителей сыпались поздравления, что свидетельствовало о безусловном доверии и любви к этому педагогу. Хоть миссис Фрай было уже далеко за сорок, но с годами ее хватка только росла. Она пришла в школу из колледжа, где также преподавала математику, отсюда и стремление сделать уроки по полтора часа вместо стандартных сорока минут.

Марти вновь сбросил звонок. Кайл звонил еще пару раз, но телефон уже стоял на беззвучном. Когда урок закончился, миссис Фрай сдула со лба волосы и спросила: всем ли все понятно. Услышав удовлетворительный, но неправдивый ответ, она отпустила учеников и стала собираться домой. Электрочайник вскипел еще полчаса назад, но из-за этой кошмарной по объему темы миссис Фрай так и не успела заварить себе чай и немного расслабиться. Сейчас у нее было лишь одно желание – забыть про гору тетрадей, собранных ею сегодня за весь день для проверки, завалиться на диван с кружкой горячего чая, вытянуть ноги, посадить к себе на колени шпица и погрузиться в какое-нибудь атмосферное кино. Но увы, это оставалось только далекой несбыточной мечтой, как далекие галактики, существующие только в воображении фантастов. В лучшем случае она сможет это себе позволить глубокой ночью, если не будет валиться ото сна. Господи, сколько тетрадей! Они, казалось, никогда не закончатся, и вместо одной проверенной будут появляться две новых.

Марти уже поковылял домой, когда решил ответить Кайлу. Гудки были долгими. Когда Марти ему нужен – он весь телефон обзвонит, а когда наоборот, то хрен возьмет трубку. Пока шли гудки, Марти стал гадать, зачем он понадобился Кайлу. Тут три варианта: либо он попросит его об очень большой просьбе, например, съездить в город в магазин автозапчастей, либо он попросит его по-дружески помочь что-то сделать дома, либо позовет прогуляться, чтобы скоротать время. В первых двух случаях Марти ему вежливо отказал бы, сославшись на дикую усталость и дела по дому, как совсем недавно научился это делать. А вот прогуляться он был не против. Всяко лучше, чем сидеть перед монитором в отупляющих компьютерных играх, как говорила его мама, и правда была на ее стороне.

Но врать не пришлось. Кайл ответил, и его радостный голос буквально фонил позитивной энергетикой, что, казалось, он на другом конце провода прыгает до потолка и бегает по стенам с телефоном в руке. Марти давно не слышал голос друга таким возбужденным и полным энтузиазма.

– Мистер Ройс, не хотите ли по парку пройтись? – заискивающим тоном спросил он.

– Ты зачем мне звонил во время урока? – проигнорировал Марти вопрос друга, хотя прогуляться с Кайлом он бы не отказался.

– Так у тебя урок был? Вот оно как… Я-то ушел уже после третьего.

– Поздравляю, – с обидой ответил Марти, – так что в этот раз?

– Да так, есть о чем хорошем рассказать. Подползай к моему дому, донеров у Глена возьмем и пойдем гулять.

– У меня денег нет.

– Не парься, я угощаю. – «Вот это щедрость», – подумал Марти. – Ну так ты придешь?

– Да, через десять минут приду.

– Жду с предвкушением, – ответил Кайл важным голосом и повесил трубку.

Марти насторожился. Кайл для него почти ничего не делает, а тут решил угостить его донером. Видимо, у него есть хороший повод для этого… даже слишком хороший. Или это какая-нибудь уловка с целью загрузить Марти работой, как это произошло полтора года назад. Кайл позвал его покататься по окрестностям Новой надежды на мотоцикле отчима, но «забыл» уточнить, что в прицеп этого же мотоцикла им придется грузить всякого рода строительный мусор, оставшийся после ремонта крыши, и везти на свалку. Но Марти распирало любопытство, ведь у Кайла явно случилось что-то поистине грандиозное, поэтому он не мог не согласиться. Заодно он решил показать другу проделанную вчера в парке работу. И яму… В которую его швырнули.

По поводу очков. Отец Марти вытащил треснувшую линзу и вставил линзу от старых очков. Да, видел он теперь чуть хуже, но зато в глаза не бросалась огромная трещина от края до края. Отец пообещал заказать ему линзу в магазине оптики, но не сказал насчет сроков. Значит, это может растянуться на недели, а то и на месяцы, что несомненно вызовет очередную ссору.

Марти, как и обещал, через десять минут уже стоял у дома Кайла на Сан стрит. С заднего двора не него лаяла Люси – собака семейства Глинов. Похоже было, что она на каждого так заливается лаем, даже на своих хозяев. Марти постучал в дверь, и оттуда сразу вышел Кайл, чуть не прибив ему нос дверью.

– Что стучишь, я тебя видел, – бросил Кайл и пожал ему руку.

Они вышли со двора дома Глинов и пошли в сторону парка.

– И что ты мне хотел рассказать? – поинтересовался Марти.

– Очень-очень хорошую новость, ты даже представить себе не можешь, насколько хорошую. Уже всем написал, всех обзвонил. В общем, сегодня намечается большая пьянка. Действительно большая, а то обычно я люблю приукрашивать, ну, ты знаешь, но сейчас нисколько не преувеличиваю.

Пока они шли до закусочной Глена Кайл поведал Марти, что ему наконец-то, спустя год, удалось продать свой «Ситроен». Сколько же он денег в это старое корыто вложил! Она принадлежала еще его деду, а когда он умер, машина стала по праву принадлежать Кайлу. Получив на четырнадцатый день рождения заветные ключи, он в тот же день перегнал ее из дедовского гаража в свой.

Возился Кайл с «Ситроеном» двадцать четыре на семь. Мыл чуть ли ни каждый день, занизил гидравлику, наклеил тонировку на все стекла, прочистил салон, поменял все сидения, перекрасил корпус в серебристый цвет, поменял колеса, поставил стереосистему и спойлер. В общем, превратил его из корыта в стиле ретро в мечту автолюбителя-провинциала. А гордости-то за него сколько проснулось у Кайла. Вся галерея в телефоне и «Инстаграм» были забиты ее фотографиями с разных ракурсов.

Когда Кайл заводил разговор о «Ситроене», у Марти первым делом вспоминался день, когда они в начале апреля позапрошлого года в ужасную погоду с ледяным ветром, сопровождаемый мокрым колючим снегом, тонировали ему боковые стекла. Это был какой-то ледяной ад на земле. Марти забыл перчатки, извозил руки в ледяном чистящем средстве и отморозил мизинец. Кайл долго бранился на него за то, что он плохо держит лист тонировки, но Марти ничего не мог поделать – настолько у него замерзли руки. Самому Кайлу, казалось, не был страшен ни холод, ни леденящий тело ветер, ни комья сырой грязи под ногами, ни снег, стремительно застилающий собой каждый квадратный миллиметр машины. Он видел перед собой лишь цель и результат, ничего больше его не волновало.

Но год назад отчим Кайла – Билл Норман – объявил, что готов отдать ему свой «Бьюик» на растерзание, как он любил называть занятия пасынка с машиной, когда купит себе новое авто. И вот он приобрел себе новенькую «Киа Рио», а «Бьюик» остался стоять в гараже. В этот же день Кайл, забыв обо всех вложенных в «Ситроен» деньгах, выставил в Интернет объявление о его продаже и стал уповать на покупателей. Но ему все не везло. За это время он снял с нее всю тонировку, стереосистему, колеса заменил прежними, все навороты переставил на «Бьюик» и стал ждать чуда.

– И вот чудо случилось – «Ситроен» покупают, – с вожделенным трепетом произнес Кайл.

– Это прекрасно. У меня слов нет, – искренне порадовался Марти.

В это время Джимми Глен доставал из гриля два поджаренных донера с курицей и со слегка вытекшим наружу пряным томатным соусом, положил их в пакет вместе с салфетками и отдал друзьям.

– Вот ваши донеры. Приятного аппетита, ребята. Хорошего дня! – сказал Джимми Глен со своим ярко выраженным итальянским акцентом.

– Спасибо, мистер Глен, – ответил Марти.

Они шли по парку, уплетая лучшие донеры, которые они только пробовали в своей жизни.

– Джимми молодец. Сегодня они ему удались, – прокомментировал Марти. Кайл в ответ кивнул.

– Вот, кстати, смотри, что мы вчера посадили. Здорово, правда? – Указал Марти на деревья и подлесок в виде кустов.

– Да, – равнодушно ответил Кайл. Сейчас он был погружен в бескрайние просторы грез, видимые только ему одному. У него уже перед глазами стоял заниженный синий «Бьюик» в тонировке на всех стеклах, он на водительском сидении вальяжно вращает руль одной рукой, а другая высунута наружу, его подруга Сара на пассажирском сидении. Он рассекает ночной город, мимо пролетают миллиарды огней, салон трясет от грома басов стереосистемы. Он шел и шел, пока не почувствовал, что Марти дергает его за рукав.

– Эй, эй, взгляни, – пробуждал Марти друга и указывал на какой-то здоровый куст.

Пока друг Марти пребывал в стране грез, он не отрывал взгляда от куста каких-то невероятных размеров, превышающих человеческий рост. Рос он возле сломанной лавочки по левой стороне центральной асфальтированной дороги – «Трассы», как ее называли местные. По Трассе не стеснялись в летнее время ездить мотоциклисты, отсюда и название. Куст был такой густой, что через него почти не просачивался свет. Ветки едва заметны – все заполонили мелкие круглые листья. Подумаешь, куст как куст, сказал бы любой прохожий. Но те люди, которые ходят через него на работу или учебу (к таким Марти и относился), сразу заметили бы неладное. Марти охватил доселе невиданное чувство, словно этот гигантский куст был принесен на не менее огромной невидимой летающей тарелке странными бесформенными, но похожими на род людской, неведомыми созданиями, которых якобы находили в США в середине прошлого столетия. От осознания того, что именно они с Кайлом столкнулись с чем-то за гранью их понимания, Марти пробирал холод.

– Какой красивый куст! Какие утонченные формы! – обратился Кайл к другу, как к ребенку.

– Да… Куст, – с настороженностью проговорил Марти. – Вот только его тут раньше не было.

Кайл сначала улыбнулся, а затем его прорвало. Он держался за плечо друга и смеялся, как одержимый. Марти скинул его руку и сделал вид, что ничего смешного он не в этом не видит.

– Я серьезно! – выпалил Марти.

В ответ Кайл рассмеялся еще больше. На его белоснежные кроссовки полился томатный соус из недоеденного донера. Марти отвел взгляд и стал перебирать в памяти события прошлого дня. «Может быть, его кто-то посадил, а я этого не заметил?», – пытался он себя успокоить, – «Да нет, такие большие кусты вчера не сажали. Ну, если предположить, что его посадили уже после нашего ухода… Все равно эдакая чепуха, я сегодня здесь в школу шел, и никакого нового куста не видел».

Кайл прекратил смеяться.

– Ну, Марти, не ожидал. Оказывается, ты тот еще юморист. Слушай, не хочешь комиком на Бродвей податься?

– Да я не шучу! Я сегодня тут шел и этого куста тут точно не было, – стоял на своем Марти.

– Сейчас, дай отдышаться. Фух! Значит, не обратил внимание, – успокоил его Кайл и дружески похлопал по плечу. – Ничего сверхъестественного, угомонись.

– Ты это мне говоришь?! Да я тут каждый день хожу! – неожиданно для себя выпалил Марти.

– Вот дурак, – про себя сказал Кайл и обратился к Марти, – значит, вчера посадили, ты мне сам это говорил, забыл?

– Сначала я так и подумал, но вспомнил, что мы такие здоровые кусты не сажали. Погляди вокруг. Ты разве видишь хоть один похожий куст? – настаивал Марти.

Кайл оглядел парк и задумался. Похоже, что Марти говорит правду. Такие кусты тут не росли в помине; один лысый, да маленький, только посаженный подлесок. Но стоило ли из-за этого устраивать истерику? Кайл содрогнулся, но не почувствовал подбирающегося к нему со спины страха неизведанного в отличие от своего друга. Он верил, что всему этому есть вполне рациональное объяснения, уж не с неба этот куст свалился! Кайл вздохнул, хотел начать говорить, но Марти будто прочел его мысли и оборвал его.

– Нет, его не посадили, когда я был в школе, взгляни на землю. – Он слегка толкнул Кайла локтем в бок.

Легкий прохладный ветерок обдувал куст, его листья трепыхались, то шелестя, то затихая. Куст не был каким-то необычным, он не мог сейчас вылезти из земли и наброситься на двоих ребят. Он просто существовал и при этом от него так и веяло какой-то таинственностью, скрытой глубоко в земле в спутанных корнях. Но вот земля, в которую он был вкопан, очень насторожила и Марти, и Кайла. Она оказалась старой и сухой. Ее засыпали опавшие сухие листья и мелкие ветки. Земля ровная, не прикопанная и нерасчищенная. Создавалось впечатление, что куст здесь растет как минимум года два. Но этого не могло быть! Этого куста еще сегодня утром тут не росло в помине.

В голове Кайла стал закрадываться, таившийся в глубине его души безотчетный страх. Уж не сходит ли он с ума? А, может, он сейчас просто спит? Сегодня выдался по-настоящему замечательный день, все шло прекрасно: нашелся покупатель «Ситроена», удалось улизнуть с уроков, ночью намечался грандиозный праздник с кучей алкоголя (лишь бы ему не пришлось потом всех своих друзей развозить по домам). Уж не снится ли ему все это? Такая удача не обрушивалась на него в один день еще никогда, что аж хотелось скакать до потолка и обнимать каждого прохожего на улице.

Но это не могло быть сном, хотя все указывало Кайлу именно на это. В материальном мире не может возникнуть на пустом месте куст, от которого так и веет мистикой и пугающей таинственностью, заставляя постоянно об этом думать.

– Ну раз уж нам обоим кажется, что этого куста не было, то ты точно не сходишь с ума, – подытожил Кайл.

– А, может, мы оба сумасшедшие? – высказал предположение Марти и притих.

Кайл пожал плечами. Он и не знал, как следует к этому относиться. Внезапно для обоих Марти взорвался.

– Ну не могли его так идеально посадить в этот же день, ну не могли, понимаешь? Этого быть не может, должны остаться какие-то следы от посева.

– Черт, да успокойся ты, – толкнул Кайл друга и повысил голос, – да, я тоже не могу понять, как он здесь оказался, ну и что? Когда ты уже себя в руки возьмешь? Тебе семнадцатый год идет, а разум, как у дитя в самом деле! – Внезапно Кайл понял, что высказал Марти то, что о нем в тайне думал, что так тщательно пытался не вымещать на нем, но, Господи, иногда он бывает просто невыносим. Иногда с ним приходится говорить, как с маленьким ребенком, разжевывая каждую деталь.

Все чаще Кайл задавался вопросом: почему он до сих пор с ним общается. Нет, он не считал Илью отсталым, ну, разве что чуть-чуть. Главной причиной ему виделось отсутствие у его друга социализации как таковой. Это пагубно сказалось на его личности, ее практически нет. Занялся бы он собой, нашел бы себе занятие, то непременно у него появились бы друзья. Обычно это так и работает. Коля с детства интересовался машинами и техникой в целом, и таких, как он, великое множество. Поэтому он никогда не испытывал недостатка в общении.

Все эти годы он ощущал какой-то незримый и неощутимый долг перед этим тщедушным парнем, что сейчас сокрушал все вокруг из-за дурацкого куста. Вроде бы, день, когда они познакомились, когда Марти помог ему освоиться в новой школе, остался далеко в прошлом, в темных уголках воспоминаний, но почему-то Кайл не мог порвать с ним дружбу, как бы ему этого ни хотелось. Ведь ему не доставляет проблем прекратить общаться с кем-то из своих многочисленных надоевших приятелей. Но с Марти его как будто что-то связывало, заставляя терпеть и относиться снисходительно. Поэтому Кайл не брезговал подключать Марти в какую-нибудь грязную работу. Если он не может и не хочет с ним полноценно общаться как с другом, то можно заставить Марти разделить с ним неприятное дело. Как уже говорилось, Кайл прекрасно понимал, что у Марти кроме него не было никаких друзей, поэтому без зазрения совести возлагал на него свои обязанности, чтобы Марти думал, что таким образом он сохраняет с Кайлом дружбу.

– И ты это так оставишь?

– Да, представь себе! Это просто чертов куст. Меня не волнует, прикинь, как он тут появился. Сажали его или не сажали, да хоть НЛО – мне все равно. На мою жизнь влияет дурацкий куст? Нет, и на твою тоже.

– Ладно, твоя правда… Это просто чертов куст, – повторил Марти за другом.

– Вот и отлично.

Затем он продолжил:

– На чем же я остановился?.. Твою ж… – Кайл посмотрел на кроссовки, заляпанные соусом и усмехнулся. – Вот куст и повлиял на мою жизнь. – Он нагнулся и вытер салфетками кроссовки, оставив на них жирное пятно, с которым справится только стиральная машина и хороший порошок.

Марти доел свой остывший донер и выбросил пакет из-под него в урну. Двое ребят двинулись дальше. Не пойми откуда взявшийся куст отвлек Кайла от его рассказа, и он, щелкая пальцами, стал вспоминать, что хотел сказать.

– А, вот что! В общем, приглашу Тимми, Сару, Нолли, Мэтта, может быть, Джека, купим пива и напьемся до синьки. Хочешь, приходи, я нисколько не возражаю, – предложил Кайл.

– Ты же знаешь, даже, если бы я не был против шумных гулянок с алкоголем, меня родители не отпустят, – сказал Марти.

– Господи, тебе семнадцатый год идет, – указал Кайл в какой раз, – а ты все еще спрашиваешь разрешения у мамы с папой, чтобы встретиться с другом, – недоумевал Кайл. – Ты у нее спрашиваешь разрешения пойти посрать?

– Прекрати, – обиделся Марти.

– А то что? Маме пожалуешься?

– А то я… – Марти вдруг остановился на полуслове и с диким видом уставился на малюсенький клен с листьями цвета красного гранатового вина, росшего чуть ли не на уложенной разноцветным кирпичом дорожке. Кайл услышал, как у Марти нервно стучат зубы. Он посмотрел в сторону клена и измученным голосом сказал:

– О Боже, ты что, опять? – Марти молчал. Кайл продолжил речь, – Сначала куст, а теперь и дерево? Вот что-что, а оно тут было, я его прекрасно помню. Марти отвел руку влево и тихим безжизненным голосом спросил:

– Ты про то?

Кайл повернул голову в указанную сторону и обомлел. Да, именно тот клен он помнил. Он был повыше этого, листья темнее и их заметно меньше. У того клена, что приковал внимание Марти, высилась густая крона, чуть кривоватый ствол и такая же, как и у куста, сухая ровная земля с мелкими трещинками, какие появляются у комнатных цветов, за которыми давно никто не ухаживал. Из трещинок вылезали крошечные черные муравьи, и в них была видна обширная корневая система. Это дерево тут стояло наверняка дольше, чем ребята живут на свете. От него исходил приятный аромат осенних листьев и свежести, но это лишь на запах. Посмотрев на клен, ребята почувствовали одно и тоже – ту самую мистическую таинственность, как у куста, скрытую в корнях под землей. Такое чувство, словно этот клен и куст – только вершинки айсберга или простая бесформенная оболочка чего-то большего и пугающего, скрытого в недрах за пределами жизни.

– Сколько всего таких деревьев было в парке? – с настороженностью спросил Кайл.

– Только одно, – с уверенностью ответил Марти. – Тебе еще все равно?

– Малость самую, – саркастически отозвался Кайл. Непонятно что на него нашло, наверное, стало не по себе находиться в парке, но он решил давать заднюю. Словно сама земля давила на него всей своей толщей.

– Знаешь, я, пожалуй, пойду, бывай, напиши тогда или позвони, если соберешься пойти со мной, – сказал Кайл, затем прибавил шаг и под конец почти бегом ретировался из парка, даже ни разу не обернувшись. Марти посмотрел ему в след и в мыслях попрощался. Он еще с минуты переводил взгляд с таинственного клена на не менее таинственный куст, и потом ему тоже стало не по себе. Он, как и Кайл, поспешил покинуть парк.

За ужином Марти как бы вскользь упомянул про «свалившиеся с неба» дерево и куст. Ройс старший лишь посмеялся и отмахнулся, а Джулия сказала сыну, что беспокоиться не о чем. «Скорее всего их вчера пересадили. Не бери в голову», – говорила Джулия. Марти начал было говорить, что пересадить целый клен с такой обширной корневой системой невозможно, на что мать ответила: «Сейчас возможно все, если захотеть».

Марти задумался над словами матери, но вскоре выбросил их из головы, как только вспомнил про землю, в которую были посажены растения. Вопросов оказалось много, а дельных ответов никаких.

Все же правда на стороне Кайла. Это просто растения, они никак не влияют на его жизнь, ведь так? Разве что Марти случайно споткнется о корень того клена и разобьет нос о кирпичную дорожку или его бросят хулиганы в тот куст на Трассе, и он выколет ветками себе глаза. Марти заставил себя перестать об этом думать, сделал домашнее задание, пострадал ерундой за компьютером и пошел спать.

Но быстро уснуть у него не получилось. До полуночи Марти просидел в телефоне, поставленным на зарядку и листал ленту «Фейсбука» с «Инстаграммом», в который Кайл уже стал выкладывать фотографии и видео с его праздника в честь продажи «Ситроена».

Оказывается, отмечал он не дома, а в сауне. В центре соседнего городка Шотленд (у того самого городка, в пределах которого раскинулось небезызвестное водохранилище) находился целый мясокомбинат и примыкающий к нему ресторанно-гостиничный комплекс. Был в этом комплексе еще и магазин с продукцией комбината, где товары продавали на порядок дешевле, чем в Новой Надежде, и летний аквапарк, и ларьки с уличным фастфудом, и собственная пивоварня, и, конечно же, сауна.

О сауне в Шотленде местные слагали легенды. Это было излюбленное место любых празднеств: дней рождения и просто шумных алкогольных гулянок. Завсегдатаи любили нахваливать каждый квадратный метр этой сауны, ее персонал и даже бассейн. Говорили, что вода в нем покрыта тонкой коркой льда, а когда в него прыгаешь после распаривания в сауны, то от тела идут клубы пара, а банщик Джек Томсон может доставить своими вениками больше удовольствия, чем женщина.

Кайл со своими приятелями не раз встречал там Новый год и дни рождения. Некоторые из его друзей уже взрослые, и им без проблем продавали алкоголь. И в каждое посещение сауны они напивались до поросячьего визга, всегда оставляя одного трезвого, чтобы он развозил по домам особо загулявших. Периодически таким человеком невольно становился именно Кайл. В свои шестнадцать лет он умел водить машину не хуже любого взрослого, а, может, даже и лучше, так что ему со спокойной душой доверяли крутить баранку. Дорожные патрули в Шотленде – явление пореже шаровой молнии в песчаной пустыне, так что Кайл мог не бояться задержания за езду без прав, превышение скорости или езду на красный. После таких «развозок» напившихся дружков у него в арсенале появлялась далеко не одна веселая история.

И вот, лежа в кровати, Марти просматривал профиль его «Инстаграмма» и еле сдерживал смех. Кайл выложил видео, где он, Нолли, Мэтт, Тимми, и какой-то незнакомый ему парень, обхватив друг друга за талию, катались по кафелю возле бассейна на голых задницах с задранными до колен плавками. Во главе этой «человеческой многоножки» был Нолли, а его за руки тянул Тимми. Он тянул его и вместе с ним остальную процессию. Компания визжала, как голые девушки, когда к ним в душ зашел мужчина с неприкрытым половым органом. В конце видео они всей кутерьмой повалились в тот самый ледяной бассейн.

На лице Кайла уже не виднелось того затаившегося страха, что Марти увидел на нем сегодня в парке. Его друг веселился от души в своей привычной компании, скоро он пересядет на вожделенный «Бьюик», оберегать который он станет лучше себя самого.

Улыбка до ушей растягивала лицо Марти. В глубине души он тоже хотел оказаться с ними, но они вели себя, по его мнению, неподобающе. Марти не терпел алкоголь и гулянки, как бы весело они ни проходили. Да и сауна эта не пользовалась авторитетом культурного заведения. Праздновали бы они по-другому, то, может, он бы и пошел. А так лучше уж сидеть в четырех стенах и заниматься самообразованием, как искренне считал Марти, хотя на деле он даже не читал художественную литературу.

Он уж было хотел снова попробовать заснуть, но напоследок решил проверить ленту новостей в «Фейсбуке».

Пролистав вниз несколько постов, Марти увидел заголовок из новостной группы. В нем сообщалось, что сегодня вечером в Новой надежде из окна шестого этажа выпал Ричи Кауфман – ученик десятого класса местной школы. На данный момент его тело в морге. По спине Марти пробежал холодный пот, футболка на нем взмокла, зрачки расширись и готовы были выпасть из глазниц. Телефон выпал из обессиленных рук, свалился на пол и потух. Марти боялся даже пошевелиться. Он заметил, что сидит с отвисшей челюстью. Сердце вело себя так, словно его что-то грызло изнутри.

«Что, Ричи? – слушал Марти свои мысли. – Но, но как?! Что значит выпал из окна? Люди просто так не падают из окон, вроде бы… Это мог быть только суицид или убийство. Эй, ты себя слышишь вообще? – всколыхнулся он. – Какое к черту убийство? Десятиклассника, черт подери! Да, он не давал мне житья в школе, издевался при каждом удобном случае, но даже у меня и в мыслях не было ему причинить вред. Разве он заслужил смерть, от чего бы она ни случилась?»

Для Марти ответ был очевиден.

Но от этих мыслей Марти спокойней не стало, а наоборот. Он терпеть не мог Ричи Кауфмана. Марти считал его самым противным (хоть и самым безобидным) из всех своих обидчиков. Парень страдал лишним весом и все время носил причудливую старомодную куртку цвета хаки из двух покрытий: одно на внутренней стороне, другое на внешней. В каждом из покрытий можно было ходить: в одном в дождь, в другом в сухую погоду. Неизвестно почему, но он страсть как ею гордился и носил ее каждый божий день кроме зимы (возможно, она у него была не одна). Ричи слыл весельчаком и любил отпускать глупые шутки, подсмотренные в социальных сетях, и смеяться с таких же глупых шуток. И не редко их объектом становился сам Марти.

Как бы Марти ни презирал Ричи Кауфмана, но никогда, никогда даже не думал желать ему зла, а уж тем более смерти. Жизнь их исправит, как говорила миссис Тейлор. Да, он в это верил, но не мог ожидать, что жизнь накажет его так быстро и так жестоко… Уж не наговорил ли Марти чего лишнего, сглазив хулигана? Вздор. Вера в кару Господню также исключалась.

Он просто умер. Этого никто не ожидал, верно, но жизнь не всегда бывает прозрачно предсказуемой.

Марти поднял с пола телефон и вернул его на зарядку. Губы его сжались в узкую щелочку, глаза не моргали, а сердце не думало замедлять бой. Марти снял с себя сырую футболку и достал из шкафа свежую, а старую скомкал и бросил на подлокотник кровати. Он положил голову на подушку и наконец смог закрыть глаза. Марти незаметно погрузился в сон; в его голове промелькнула последняя мысль: «А ведь это может случиться с каждым… Никто не застрахован».

На следующий день в парке появилось новое растение. На сей раз это был маленький облезлый кустик, коих здесь произрастало с лихвой. Кустик на вид выглядел молодым, но пораженным какой-то болезнью. Марти увидел его по дороге в школу. Рос он в десяти метрах от Трассы и никак не привлекал постороннего внимания. Но Марти в то утро проснулся особенно настороженным, потому сразу приметил изменения.

На сей раз он лишь слегка удивился, от чего поразил сам себя. «Почему ты так легко к этому относишься?», – задал себе вопрос Марти, но ответа так и не получил. Смерть Ричи перевернула его настроение с ног на голову. Он уже почти перестал думать о тех двух кошмарных растениях в этом же самом парке, по дорожкам которого он каждый день ходил от дома до школы и обратно. А тут только за одну ночь выросло еще одно!

Марти подошел к кустику, взял его за ветку и чуть надавил. Ветка тут же хрустнула у него в руках. Марти заметил, что некоторые листья были покрыты белым налетом. Мама говорила, что это микроскопический грибок. Если больные ветки оборвать сразу, то можно избежать поражения всего растения. Но этот куст и так был облезлым, листьев на нем почти не осталось, и часть из них уже поражена грибком. Марти помедлил и решил оборвать эти ветки с больными листьями. Он срывал их одну за другой, сам не отдавая себе отчет, зачем это делает.

Когда работа была закончена, он испытал глубокое удовлетворение. Марти чувствовал, что поступил правильно. Зачем – не знал, но понимал, что сделал благое дело. «Как будто перевел бабулю через дорогу», – подумал он.

Марти вышел из парка и побрел к школе. Ему снова вспомнился Ричи. Вчерашний некролог в новостной группе. Он же теперь возвращается в класс, где Ричи сидел еще вчера. Еще вчера он расхаживал по коридорам с Питом, Стенли и Кори Маршем, курил за углом школы и сидел на соседнем от Марти ряду. А теперь его нет. Что же будет сегодня в классе? Миссис Тейлор придет к ним и объявит трагическую новость, выразит соболезнования родителям парня. А какими он увидит своих одноклассников? Скорбящими, молчаливыми, в траурных одеждах или в повседневной? Иными словами, Марти интересовало, насколько им не все равно, но ему не все равно – и это главное. А как поведут себя трое его друзей? Марти почему-то подумал, что не увидит их в школе.

Родители Ричи наверняка места себе не находят: не спали ночь, рыдали друг у друга на плечах и ничего не могли изменить. Их сын умер – его уже не вернуть к жизни.

Мы сидели на кухне, пили чай и смотрели выпуск новостей по телевизору. А Ричи… наш дорогой мальчик в это время сидел на подоконнике у себя в комнате. Мы не знали, что он курит, не могли знать. Он все скрывал от нас. Он скрывал от нас, с кем общается, с кем гуляет, чем увлекается, скрывал свою успеваемость в школе, рассказывал о себе крайне мало. Похоже, что он нам не доверял. Но почему? Что мы ему сделали, из-за чего он нас ни во что не посвящал, выталкивал из своей жизни, как надоевшую собаку? О чем мы думали, оставляя его без присмотра, о чем мы думали, когда давали ему столько свободы? Он увлекся, перестал нас уважать и использовал только как свой кошелек, из которого можно взять деньги на сигареты. Но он наш сын! Слышишь, Бог, если ты есть, ОН НАШ СЫН. Заведи себе еще одного и убивай сколько пожелаешь. Но зачем ты забрал нашего Ричи?! Ты злой Бог. А, может, тебя и нет вовсе, раз у хороших людей гибнут их дети.

Марти не заметил, как оказался возле школы. Что-то он слишком ушел в свою голову. Но скорее всего то, о чем он думал, является чистой правдой. Он снова вспомнил про тот больной кустик в парке. Он, как и деревце с первым кустом, также появился непонятно откуда. Внезапно у Марти промелькнула безумная мысль. Вчера вечером умер Ричи, а сегодня утром он увидел новый куст в парке. Что-то странное происходит. Вдруг, если просто предположить, тот жалкий кустик и смерть Ричи Кауфмана как-то связаны? Марти стоял у дверей, схватившись за ручку, он стоял так уже целую минуту.

Марти собрался с мыслями и вошел в школу.

Миссис Тейлор пришла навестить свой десятый класс на первом уроке. В это время у ребят была история. Миссис Тейлор вместе с другой учительницей, как и ожидалось, объявила трагичную новость. Марти почти не слушал ее, а вертел в пальцах ручку и смотрел на то место, где еще вчера сидел Ричи. Теперь там было пусто. Возможно, туда кого-то пересадят, но сейчас там пустота… Этот пустой деревянный стул вызывал у него необъяснимую тревогу, больше смахивающую на сигнал «SOS».

Ричи был ему противен, безразличен даже, когда не приставал к нему, а сейчас Марти жалел его. Жалел, что ничего не может сделать. Максимум – это выразить соболезнования его родителям. Жалеет своего обидчика. Какой-то это Стокгольмский синдром, получается, но он ничего не мог с собой поделать, это какое-то заложенное в человека подсознательное сочувствие к чужому горю. Это чувство боролось с другим Марти, считавшем, что жалеть своих обидчиков нельзя.

«Помнишь, это он скинул тебя в яму забрал очки», – припоминал ему внутренний голос.

Ну и что? Какое это сейчас имеет значение? О покойниках либо хорошо, либо ничего. Марти ничего хорошего не мог сказать о Ричи и предпочитал помалкивать вместе со всеми.

Марти ошибся, решив, что друзей Ричи не будет в школе. Все они находились за своими партами здесь, но в то же время нет. Похожие на бесчувственных серых мышек, они сидели, уперев безучастный взгляд в парту. Они ни на что не реагировали и ни на кого не обращали внимания. Эта троица обидчиков Марти пребывала в ставшем так близко мире скорби.

Пит Майерс увидел, что Марти смотрит на пустой стул Ричи рядом с ним. Он шикнул на него и жестом велел перестать пялиться, но как-то вяло и отстраненно. У него умер друг, близкий друг, который был ему ближе даже Кайла Глина для Марти. Марти предпочел больше не привлекать к себе его внимание. По крайней мере сегодня. Но что-то ему подсказывало, что ни Пит, ни кто-либо еще его сегодня не побеспокоит. От этого он себя возненавидел. Как он только мог наживаться на чужом горе?

Все обернулось в точности так. Друзья Ричи не обращали на него никакого внимания. На переменах они пропадали где-то с другими ребятами и появлялись в классе после звонка. Марти понимал, что ему следовало радоваться – над ним хоть на один день перестали насмехаться, но он не радовался, а вел себя отстраненно от всего класса, как и эта троица хулиганов. Пребывал в собственном мире.

Этот день выдался чудовищно долгим. Такое ощущение, будто прошло не семь часов, а семь лет. Когда закончился последний урок, Марти даже не поверил, что он наконец-то свободен.

Уже на полпути к дому (Марти решил обойти стороной парк и сделать крюк через две улицы) он заметил Пита Майерса. Тот сел на мотоцикл с каким-то парнем, и они умчались вверх по Голд стрит в сторону Дестауна, подняв в воздух клубы пыли и песка. Провожая взглядом ревущую машину, Марти даже не догадывался, что видит Пита Майерса последний раз.

Эту трагичную новость ему поведала мать. Она пришла с работы и начала рассказывать супругу о том, что ей в свою очередь рассказала коллега.

В три часа дня на главной магистрали штата «Дестаун – Портленд» двоих ребят на мотоцикле сбил пьяный водитель. Джулия говорила, что водителя мотоцикла выкинуло из седла, он пролетел десять метров и упал в кусты на обочине. Парень кричал, пока к нему подбегал сбивший его мужчина. Он вызвал скорую. У того парня бедренные кости были раздроблены, сломано три ребра и вывихнуты лодыжки. Но самым ужасающим зрелищем являлся перелом позвоночника, навсегда приковавший беднягу к инвалидной коляске. Его увезли в больницу; травмы серьезные, но жить будет, как заверили врачи.

А вот другому подростку повезло меньше. Марти на подсознательном уровне понял, о ком речь. Пит Майерс и еще какой-то парень отправились на байке после занятий в сторону города. Пита увезли с места аварии в черном пластиковом мешке.

Никто кроме того пьяного мужчины и санитаров скорой помощи не видел, что случилось с бедолагой. Как только тот мужчина увидел пассажира мопеда, он забился в истерике и стал биться головой об дерево, издавая нечеловеческие вопли. На попытки санитаров скорой помощи привести его в чувство он устроил драку с двумя из них. Мужчине пришлось вколоть успокоительное в двойных дозах, только тогда его наконец удалось усмирить.

Скорее всего виновник аварии сядет надолго и будет выплачивать гигантские компенсации родителям погибшего и пострадавшего. Дополнительной странностью в этой истории стали слова водителя авто. Он божился, что четко контролировал ситуацию, а машина по непонятным причинам сама вильнула вправо и сбила мотоцикл, рулем же, уверял мужчина, он только придерживал ровное положение машины на дороге, да и выпил он всего одну бутылочку пива, что по его меркам значит не пил вовсе.

У Марти, что называется, отвисла челюсть. Мысли в голове перемешались, отказываясь воспринимать рационально полученную информацию. Сначала Ричи, потом Пит. Надо же… компашка редеет! Тут точно что-то не так, убедился Марти второй раз за день. Мысли о случайно наложенном на них сглазе перестали казаться ему такими абсурдными.

Обе смерти произошли из-за несчастного случая. Ричи выпал из окна, Пита на мотоцикле сбил пьяный водитель. В обоих случаях их прямой вины не было. Как будто кто-то или что-то забирает их одного за другим. И когда это все началось? Да вчера, когда Марти с Кайлом нашли новый куст и клен в парке. В этот же день умер Ричи – в парке появляется новый куст уже на следующее утро. Ему вспомнился старый фильм «Салемские вампиры» Тоуба Хупера. В нем жители городка Салемс-лот сначала исчезали или умирали один за одним, а затем превращались в вампиров, что в конечном итоге привело к полному вымиранию городка.

И вот в Новой надежде таинственной смертью умерли двое одноклассников Марти. Он подумал, что это бред чистой воды, но теперь у него возникло жгучее желание пойти и выкопать один из кустов. Главное причиной этому была, разумеется, смерть Ричи и появление на следующее утро нового куста, но другой причиной, более туманной и абстрактной, стала та мистическая аура таинственности, окружающая каждое появившееся в парке растение.

Да ты спятил! Совсем головой тронулся. Зачем тебе выкапывать дурацкий куст? Что ты там найдешь? Корни? Ради этого конечно же нужно брать лопату и идти в парк!

А если это будут не корни? Вдруг кто-то посреди ночи специально зарывает в парке покойников и закрывает их могилы кустами и деревьями. Приезжает туда на грузовике и засаживает сверху растение, чтобы все выглядело так, будто они сами там появились. Ну что, еще не передумал?

– Заткнись, – велел Марти своему внутреннему голосу. Но что-то ему подсказывало, что это надо сделать. Он ощущал себя компьютерным персонажем, которым управляет какой-то жирный избалованный ребенок.

Но до этого он додумался сам. Его вело сердце. Но сердце – оно каменисто и может отправить по ложному пути, который кажется правильным на первый взгляд. Марти всегда считал, что нужно слушать голос разума. Ведь послушай он его, то не нарвался бы на многие неприятности. Послушал бы он его – не менял бы школы, оборвал бы с Кайлом Глином всякие связи и не позволил бы ему себя использовать. Получается, что Марти противоречил сам себе. И в этот раз он снова заткнул свой внутренний голос, этого назойливого маленького гаденыша, который только и ждет, чтобы в ответственный момент оборвать все начинания.

И вот ты решился пойти с лопатой в парк. Когда ты это сделаешь? Вечером, когда там больше всего народу? Когда там нормальные, в отличие от тебя, дети гоняют мяч на поле, когда шныряют туда-сюда родители с маленькими детьми, когда на спортивной площадке полно подростков? Тогда ты хочешь осуществить свое скверное дело, ботанический расхититель?

Да, вечером идти глупо. Его внутренний голос прав. Это можно сделать только под покровом ночи. Утром там все же кто-то гуляет, а вот ночью все спят или смотрят ночные программы, страдая бессонницей. Да, ночью, только ночью. Но все равно придется соблюдать осторожность. Уличные фонари в парке горят, и его могут увидеть. Также его могут из окон многоэтажек на Бронз стрит прямо через дорогу парка.

Что тогда будет? Зная население Новой надежды, люди сначала будут смотреть на Марти как на умалишённого. А уже утром о его ночных раскопках узнают все в Новой надежде. И как тогда он будет смотреть в глаза родителям, одноклассникам, учителям, Кайлу в конце концов? Марти рисковал получить славу наркомана, пришедшего раскопать тайник. Всякий раз, когда мимо него будет кто-то проходить, за его спиной начнут настороженно шептаться: «Этот парень в парке ночью выкапывал кусты. Черт знает зачем, пакетик, наверное, искал. Что за молодежь пошла – ни стыда, ни совести, ни морали».

Забудь про кусты, забудь про парк, лежи в кровати. Хочешь – запрись в комнате с компьютером и просиди за ним хоть всю ночь. Ты же так привык к этому за долгие годы, так зачем же что-то менять? Ты обычный человек, а обычные люди мир не меняют. Для этого нужны сильные волевые люди – ты разве такой?

Вот только Марти не мог это просто так спустить на тормоза. Если и есть ответ на мучивший его вопрос, то он найдет его под теми кустами в парке… И под кленом. Он совсем забыл, что там еще и клен вырос. Возможно, он не преуспеет. Марти в глубине души очень надеялся на это, хотя в упор не хотел признавать. В глубине души он хотел увидеть там самый обычный куст с самыми обычными корнями, переплетенные под землей в клубок змей. Но судьба не всегда так благосклонна. Марти может откопать такое, что заставит его не спать ночами, а то и вообще в добровольно-принудительном порядке отправиться в психушку.

Оступись, пока еще не поздно, – велел внутренний голос. Но Марти уже все решил. Он взял из гаража лопату и мощный фонарь отца, положил их под крыльцом, прикрыл кирпичами и стал ждать ночи.

В начале двенадцатого в комнате родителей Марти погас свет. Марти выждал еще некоторое время, вскочил с кровати и мигом надел спортивные брюки и футболку, заготовленные на спинке его компьютерного кресла. Проделал он эти действия так, как в раннем возрасте дети выжидают прихода Санты. Они, затаив дыхание, прислушиваются к шагам в коридоре, смотрят в окно и превозмогают наступающий на пятки сон. И вот, когда они отходят в туалет или сдаются, побежденные магической силой сна, мама с папой подкладывают под елку подарок и как ни в чем ни бывало отправляются в свою кровать. Вера ребенка в волшебного старца цела, и родители счастливы.

Марти выключил в комнате свет и на цыпочках спустился вниз, обходя скрипучие углы половиц. Он надел старую отцовскую куртку, в которой тот работал в гараже (та самая нелюбимая Джулией куртка мужа), и резиновые сапоги. Марти вышел на крыльцо и тихо закрыл входную дверь.

Под крыльцом его дожидались инструменты, заготовленные сегодня днем. Фонарь он понес в левой руке, лопату в горизонтальном положении – в правой, все равно он ей никого не заденет. Вздохнув, Марти открыл калитку и направился в парк без уверенности в то, зачем идет и что ждет его впереди.

Улица опустела: ни машины, ни света в окнах, ни заработавшихся допоздна в гараже соседей не было на Грин роуд – самой протяженной улицы сельской части Новой надежды, проходящая, словно позвоночник, от одного конца до другого, на ней же располагался скромный дом Ройсов.

Где-то заливистым лаем окликалась голодная собака, запрыгивающая на высокий забор, как отважный солдат на баррикады. У редких домов над подъездной к гаражу дорожке на весь двор горел яркий белый свет. Из-за этого у Марти создавалось впечатление, что хозяева еще не уснули, однако в самом доме давно царит мрак и сонное забытье. Маленькие городки засыпают рано и просыпаются чуть солнце встанет. После десяти шанс встретить хотя бы одного человека на улицах равен где-то одной сотой. Но Марти решил перестраховаться и пошел ближе к полуночи.

Улицы освещались лишь редкими тусклыми фонарями, некоторые из которых то и дело гасли и загорались по новой. Марти проходил улицу за улицей, перекресток за перекрестком, то и дело спотыкаясь о камни на дороге. За весь путь лопата отбила ему всю лодыжку, но он не замечал этого.

Марти вспомнил, как раньше с классом во время летней трудовой практики рыхлил землю вокруг деревьев на территории школы. Вроде в классе восьмом это было. Один раз он копнул слишком глубоко и разгромил в почве внушительный муравейник. Потревоженные черные муравьи бросились врассыпную, а некоторые из них будто в отместку полезли на Марти. Он кричал и пытался смахнуть с себя мелких кусачих насекомых под дикий хохот одноклассников. Смеялись все, кто был рядом. Даже проходивший мимо запойный пьяница с красным лицом выдал остроумную шутку, что Марти следовало бы ублажить их, пососав им попки. Тогда все буквально лопнули от смеха и долго не хотели возвращаться к работе. Муравьи искусали его во многих местах на ногах, на руках, на теле, благо до паха не добрались.

«Я просто иду рыхлить землю вокруг кустов и деревьев, ничего странного в этом нет», – сказал бы Марти, если его кто-нибудь увидел бы, – «А почему ночью? Сейчас ночь?! Ой, кажется я заработался и совсем потерял счет времени. Глупо, правда?»

Ты вообще отдаешь себе отчет о том, что ты сейчас придумал в своем воспаленном мозгу? Любой человек, увидев на плохо освещенной улице посреди ночи парня с лопатой, как минимум потребует объяснений его действиям. И ты собираешься молоть эту чепуху? Ну-ну, так держать! На крайний случай врежь ему лопатой по голове и спрячь тело, тогда-то к тебе точно вопросов не будет!

– Замолчи, ничего такого не будет, – сказал Марти себе под нос.

Рациональная часть упорно стучала кувалдой в его разум и заставляла повернуть назад. Но даже без этого Марти волновался. По мере приближения к парку он все больше убеждался, насколько его решение опрометчивое, необдуманное как следует. В добавок его окутывал первобытный, проникающий во все области сознания страх – страх неведомого. Как бы Марти ни пытался себя заверить, что ничего опасного в выкапывании странных кустов нет, ведь это же просто растения, как говорил Кайл, успокоиться ему не получалось.

Над невысокими домами с острыми крышами показались темные кроны тополей. Марти почти у цели. Надо все провернуть как можно быстрее и уйти отсюда подобру-поздорову. Уйти быстрым шагом без оглядки и без задней мысли в голове. Он представил, как заходит в дом и ложится в свою теплую уютную кровать и спит до обеда, ведь завтра суббота и не нужно никуда идти. Марти проведет этот день с семьей, возможно, встретится с Кайлом от нечего делать и забудет про свою ночную вылазку и уж тем более никому о ней не скажет.

Но он только стоял у дальнего конца Трассы, где начинался парк Новой надежды, а уже вообразил себе, что будет после. Это могло быть только в том случае, если Марти ничего необычного не обнаружит в этих странных кустах.

В темноте зрение Марти становилось на порядок хуже, чем днем. Свет фонаря казался ему похожим на солнце, каким его изображают маленькие дети на своих рисунках: огромная желтая клякса с множеством лучей в разные стороны. Деревья и кусты различались лишь мутными силуэтами. Ему крайне редко доводилось бродить здесь в темное время суток, так что пришлось ориентироваться по памяти. Марти решил первым делом идти к тому кусту, что нашел сегодня утром по пути в школу. Тот маленький кустик с больными листьями. Он должен быть ближе всего к нему. Марти пошел в ту сторону, с опаской осматривая парк на наличие нежелательных наблюдателей.

В парке не было никого, даже бездомная кошка или собака не пробежала. Поход Марти сюда выдался как нельзя удачным. На секунду ему послышалось, что со спортивной площадки доносится музыка и гул голосов, но это был всего лишь ветер, уверил он себя и со спокойной душой выдохнул. Но все только начиналось.

Марти подошел к больному кустику и стал всматриваться в неосвещенную развилку в пятнадцати метрах от него. Там что-то находилось, что-то мутное и непонятное в непроглядном мраке за потухшим фонарным столбом. Было бы у Марти зрение чуточку лучше, то он разглядел бы сразу…

Он решил подойти поближе и тут же почувствовал тяжесть в животе и ногах и настойчивый бой сердца. Его рука заскользила по гладкой рукоятке лопаты, и через несколько секунд Марти обнаружил себя сидящим на кирпичной дорожке с раскрытым ртом, вцепившимся в лопату до побеления пальцев. Лицо его стало бледным, как у вампира из фильма Хупера. Внезапно Марти пожалел, что не сходил в туалет дома.

Неподалеку от больного куста у развилки вырос еще один. На этот раз не больной, а очень даже здоровый и опрятный с пожелтевшими, уже осыпающимися, листьями, пахнущие осенней свежестью. Земля под кустом была такой же старой и потрескавшейся, как и у других давно растущих кустов в парке и, к ужасу, у других неведомо откуда взявшихся растений. Марти вынул лопату из земли и отполз назад, пока не уперся в маленький куст, на котором утром обрывал ветки. Непонятно почему, но рядом с ним Марти почувствовал себя чуть спокойнее, хотя вопросов насчет его появления было не меньше, чем к другим.

Он поднялся на ноги и смахнул грязь и песок с рук. Что-то ему подсказывало, что безопаснее было бы выкопать именно этот куст и на нем же ограничиться. Марти и сам не возражал против этого. Больше всего на свете ему хотелось бежать со всех ног прочь. Еще он пожалел, что не позвал с собой Кайла, который в это время еще даже не ложится. С ним хотя бы не так страшно было бы тут находиться. В компании всегда веселее, верно? Но, вспомнив недавнюю прогулку с ним, Марти поблагодарил себя за достаток мозгов не звать сюда Кайла. Уж лучше такой друг, нежели вообще никакого.

Но Марти находился один в ночном парке и мог рассчитывать только на себя самого. Он взял лопату и вонзил ее черенок в грубую почву, надавил ногой, подцепил землю и отбросил ее в сторону, и еще раз, и еще.

Он стоял в практически полной темноте. Свет мощного фонаря отца, направлявший свой луч вглубь ямы, поблескивал в уже загрязнившейся лопате. Земля летела в сторону от Марти и попадала на дорожку. Неожиданно для себя он увлекся и стал испытывать некий азарт. Не прокопав и полдюжины дюймов почвы вокруг куста, земля стала сырой и все тяжелее поддавалась. На это Марти еще сильнее давил на лопату ногой в резиновом сапоге. Он подумал, что подошва старых сапог может лопнуть от такого нажима на нее, но она пока выдерживала.

На удивление, корневая система больного куста уходила глубоко. Выкопав семидюймовую яму и не найдя ничего кроме корней, Марти собрался уходить. Но тут ему вспомнилась картинка, которую он часто видел на просторах сети. На ней изображались два человека с кирками в руках. Один рыл длинный тоннель, но бросил, хотя до заветных алмазов оставалось пара ударов. Второй также рыл длинный тоннель и его глаза сверкали от возбуждения. Он был настроен добраться до заветной цели, и ему до нее также оставалась лишь пара ударов. Это несколько нелепое воспоминание заставило Марти рыть дальше.

«Еще пять раз копну, и, если ничего не увижу – уйду», – решил он и вновь вонзил лопату в землю.

Как вдруг в свете фонаря Марти увидел инородный материал, похожий на ткань, но разглядеть не смог, так как то, чему принадлежал материал, было надежно зарыто и скреплено природным коконом из корней.

Дальше рыть становилось все сложнее, корней на пути появлялось больше, и они стали меньше и, кажется, тверже. Марти сплюнул в сторону и отбросил лопату. Он опустился на колени, наклонился над ямой и голыми руками (он уже успел пожалеть, что не захватил хозяйственные перчатки) принялся раздвигать ненавистные природные путы в сторону, отбрасывая комья сырой земли назад. Его палец коснулся того куска ткани, который он увидел в свете фонаря. Страх нахлынул с удвоенной силой, но в дополнение к нему пришел к парню возбужденное любопытство, как у второго человека с киркой на картинке из интернета. Не без страха Марти продолжал рыть землю.

Из последних сил он раздвинул корни и схватился рукой за кусок ткани. Корни тут же отреагировали и до безжалостно сдавили кисть с двух сторон. Марти вскрикнул и попытался одернуть руку, но бесполезно – ее сдавило намертво.

Он почувствовал, что плотные корни впиваются в его кожу все глубже, как толстая игла медсестры при сборе крови из вены. Марти уже не вскрикивал, а вопил и проклинал себя за все эти начатые раскопки. В нем поселился самый настоящий страх – страх остаться прикованным корнями к земле на всю ночь, пока кто-нибудь его утром не найдет. А раз его найдут, то какие слухи поползут о нем по Новой надежде – ведомо одному Богу.

Подгоняемый осознанием своего бедственного положения и страхом оказаться объектом обсуждения всего поселка, Марти стал пытаться раздвигать сковавшие его крепкие узы. Свободной рукой он раздвигал корни, выводя на своей зажатой кисти новые кровавые порезы. Он кое-как смог пошевелить рукой, сжал ее в подобие кулака, зачерпнув пригоршню земли, и стал вертеть ею из стороны в сторону.

Пока Марти со всей силы пытался раздвинуть корень, его свободная рука стала пульсировать так, будто он поднял тяжелейшую гантель. Он понял, что долго так держать не сможет. Он уже не думал, зачем шел сюда и что нашел в корнях, его всего занимал только страх провести здесь всю ночь и от холода и травм в нервах кисти лишиться ее чувствительности.

Тяжело дыша и шипя сквозь стиснутые зубы, он крутил зажатой в ловушке кистью, когда вдруг заметил мерное движение земли. Она то поднималась, то опускалась, словно кто-то настойчиво ворочался в глубине ее темных недр.

Марти застыл как мертвых и стал понемногу ослаблять свободную руку, которая уже начала опускаться вместе с корнем в ней. Корень снова зажал ему руку, и он плюхнулся обратно на колени. Земля тем временем продолжала содрогаться изнутри, Марти не мог оторвать от нее глаз. Неужели это то, зачем он пришел? Его возбуждение стало угасать, освобождая место подкатывающему к голове безумию. Чтобы отвлечься, он перевел взгляд на то место, где лежал фонарик, но не обнаружил его там – он под давлением упал в яму и светил в непроглядное черное небо.

Внезапно, без каких-либо звуков, из толщи земли сквозь корни, прорвалась рука и растопырила бледные пальцы. Марти в порыве нахлынувшего пенящейся волной страха истошно закричал и стал пятиться, однако далеко отползти не смог. Бледная рука легла на землю и стала ощупывать пространство вокруг. Толстые посиневшие пальцы не изгибались – двигалась лишь кисть. Вскоре Марти заметил уже всю руку целиком, пробившую себе путь наверх. Он почувствовал холод, пробежавший по спине, и напор каловых масс в кишечнике.

Он разглядел, что рука была в рукаве из какой-то плотной ткани цвета хаки. Марти тут же понял, кому она принадлежит. От испуга он закрыл глаза свободной рукой и заскулил как щенок. В мыслях он уже прощался с жизнью, как вдруг его онемевшая кисть почувствовала прилив крови, а чуть позже – жар.

Марти не поверил своим ощущениям и, не отпуская с глаз руки, одернул освобожденную кисть. До него донесся резкий запах сырости и тухлятины. Нет, не разложения, а именно какой-то тухлятины, будто он нюхал ну очень вчерашнее мясо. Марти убрал с лица руку и вновь закричал так громко, что, наверное, его услышали даже спящие в ближайших домах.

В метре от него стоял Ричи Кауфман: кожа бледнее мела, левый глаз смотрел косо куда-то в бок, а другой смотрел прямо на Марти, темные волосы выглядели ломкими и перемешались с засохшей землей. На нем была его любимая двухслойная куртка, которую он надел болоньевой стороной на тело. Часть его лица была сплюснута, словно от удара утюга, нос превратился в сплошное бесформенное месиво из запекшейся крови и лоскутов кожи, губы треснули и также запеклись кровью, львиная доля зубов отсутствовала, обнажились пустые десна с торчащими из них, как штыки, осколками.

Ричи тупо смотрел на кричащего рядом Марти.

– Не это ищешь, Заяц? – обратился он к нему, как в тот раз, когда Марти сидел в яме без очков.

Теперь Ричи держал на кончике указательного пальца не очки, а пляшущий тусклым светом фонарь Марти. И из ямы вылез на сей раз не Марти, а он. Но находились они в том же положении. Голос Ричи изменился до неузнаваемости. Из высокого, смеющегося и немного дерзкого он понизился, стал заторможенным и обзавелся хрипотцой. Казалось, он говорит по слогам. Ричи продолжал держать в посиневшей руке включенный фонарь, но вскоре тот упал на землю и покатился по уклону прямо в яму, где и потух.

Ричи выставил вперед правую ногу и подтянул к себе левую, будто волоча. Он сделал еще один такой шаг и оказался прямо возле Марти. Тот заскулил и, кажется, заплакал.

– Пожалуйста, уйди, прошу, мне не следовало этого делать! – мямлил Марти.

Ричи оскалился и вскинул то, что осталось у него от сальных бровей. Его улыбка была похожа на улыбку вымученного алкоголика, которому следовало бы уже заснуть мертвым сном. Ричи нагнулся к Марти и прикоснулся к его щеке. Марти тут же отпрянул в порыве ужаса и безграничного отвращения к тому, что некогда было его одноклассником.

– Да…не следовало. Но ты оказался не так туп, как я о тебе думал, – говорил он все тем же заторможенным голосом. – Не надо было меня откапывать и никого не следует. Но лучше уж я, чем Пит или те двое (это еще кто? – подумал Марти). Я хоть и смеюсь над тобой, но, понимаешь, не со зла, а вот он… – Ричи указал на куст у развилки своей мертвецкой рукой, – не был к тебе столь дружелюбен.

– П-п-пит?.. – выдавил из себя Марти.

– Он тебя всегда недолюбливал, мягко говоря. – Ричи словно не слышал его. – Это я его сдерживал, чтобы он тебя не калечил. Шутки за день забываются, а синяки заживают долго, понимаешь.

– Н-но как? Почему ты, почему Пит… Я не понимаю! Вы должны быть… – воскликнул пораженный Марти.

– В этом месте заключена сила, – проговорил Ричи, – почувствовать ее можно только пережив смерть. Не в моих силах тебе о ней поведать.

– Но как ты оказался здесь? – Марти будто вел диалог с персонажем фильма.

Неужели это не галлюцинация и не кошмарный сон? Он же сам прочитал в новостях, что тело Ричи Кауфмана, а затем и Пита, доставили в морг. Если это сон, то он затянулся. Это невозможно, это противоестественно! Не мог же он ожить, сбежать из морга и самолично лечь под куст! Зрелище перед ним представить можно только в страшном сне, но Ричи до него коснулся – и Марти это почувствовал, так же, как чувствует прикосновение живого человека с горячей кровью. Тогда он точно сошел с ума.

Ричи посмотрел на него испепеляющим взглядом. Его голос дрогнул и стал более искаженным. Глаза помутнели и сделались стеклянными.

– Кажется, среди нас посторонний жирный мальчишка, – выпалил он.

Марти задрожал и почувствовал на своих стопах колено Ричи. Внезапно тот тяжело задышал, и его глаза вновь обрели ясность. Голос стал почти как у живого.

– Времени нет, это место – оно одерживает надо мной верх. Пока я там лежал, то боролся с тем, что стало частью меня. Слушай внимательно, действовать надо быстро и ни слова не говори. Понял?

Марти закивал и прочистил горло.

– Ты, наверное, не знал, но у меня была язва в желудке. Крайне противная болячка, чуть что не то съешь – сразу вот она. Поэтому, когда я оказался здесь, мой куст тоже стал больным. А ты оборвал пораженные ветки, в благодарность я дам тебе шанс уйти отсюда живым.

– Нет, ни за что! Наверняка еще можно что-то исправить. – Марти почти орал на своего ожившего одноклассника, превозмогая отвращение, которое понемногу начало ослабевать.

– Да ничего ты не исправишь. Слушай, я мертв, мое настоящее тело лежит в холодной камере морга. Это. – Указал он на себя. – Пустышка, созданная Им. С каждой минутой Оно все больше вытесняет мою душу. Подумай: поможешь мне – спасешь себя, – говорил Ричи. – Оно ненасытное, Оно будет забирать всех, кто был тогда в парке, не остановится, пока не умрет последний, Оно всегда получает свое… – Он хотел что-то добавить, но осекся. Марти насторожился.

– Ты…о чем ты таком говоришь?

– Пока есть время, делай то, что я сказал.

Марти взялся обеими руками за лопату и вытянул ее вперед. Его руки тряслись, лопата не желала плотно держаться в онемевших пальцах.

– Ну же! – взревел Ричи в нетерпении. Его глаза вновь помутнели, а голова болезненно опустилась и уставилась в землю. Затем он с отвратительным хрустом шейных позвонков поднял взгляд на Марти. Марти тут же занес лопату над головой и хотел замахнуться, но не смог.

– Трус! Ты даже этого не можешь сделать. Девке ты тоже просунуть не сможешь? Или нечем? – обратилось к нему существо в теле Ричи.

Это больше не Ричи, говорил себе в голове Марти, настоящий Ричи мертв. Существо бросилось на него бегом. Существо хромало, но все равно передвигалось с поразительным проворством. Когда Марти вновь занес лопату и замахнулся, его отделяло от бывшего Ричи чуть больше метра. На парня навалился удушающий запах могильной земли и протухшего мяса. Наконец, он преодолел себя.

Лопата рассекла воздух и тяжело опустилась на голову богомерзкой твари, раздался оглушающий треск лопнувшего спелого арбуза – это черенок рассек черепную коробку.

Тело Ричи на секунду зависло в воздухе, а потом упало наземь мертвым грузом. Из его черепа под прямым углом торчала лопата. Из места, куда воткнулся черенок, сочилось что-то желтое и склизкое. Голова Ричи от макушки до переносицы перепачкалась кровью. Марти сложил руки у рта и застонал с выпученными глазами, подавляя желание закричать, но не смог.

– О Боже… Что я наделал? Что я наделал?! – в панике кричал он самому себе.

Марти стал осторожно подходить к телу с отвращением на лице, как в тот день, когда он с Кайлом перебирал начавшую гнить картошку. Вот только сейчас перед ним лежал холодный труп.

Он взялся за ручку лопаты, подернул ее и взялся снова. Поколебавшись, Марти обошел тело, уперся ногой в правое плечо Ричи и выдернул черенок лопаты из раскрошившегося черепа. С нее капала на землю желтоватая жидкость вперемешку с кровью. Это было его последнее обдуманное в эту ночь действие.

К горлу парня подступила тошнота, он почти почувствовал кислый привкус рвоты во рту, но в последний момент подавил позыв. Его ужин быстро потек по пищеводу обратно в желудок. Марти отбежал к высокой траве и постарался вытереть лопату об нее, но особого результата это не принесло. На лопате все равно остались разводы. Марти растерялся и хотел было сам провалиться сквозь землю.

Ему пришла в голову скорая идея нарвать травы и обклеить ею черенок лопаты, а дома хорошенько его отмыть, пока родители не проснулись. Логические мысли давались ему с непомерным трудом, казалось, что он действует машинально, как запрограммированный.

Он наконец почувствовал свои пальцы и стал выдергивать сухую траву. Марти удалось собрать приличный пучок, им он обклеил наконечник лопаты со всех сторон, где были видны кроваво-желтые разводы. Тогда он не соображал, что это действие абсолютно бесполезное. Кто может теперь встретиться ему на пути, раз не встретился никто по пути в парк? На плохо освещенных улицах сельской части Новой надежды в любом случае никто не увидит, что осталось у Марти на лопате. Но он об этом тогда не думал – связные мысли не хотели забредать к нему в голову. Руки Марти дрожали в ознобе, сам он был полон отвращения ко всему увиденному и услышанному; от пережитого нечеловеческого ужаса его так и подмывало признать, что он сходит с ума или уже свихнулся.

Его ты тоже облепишь травой? Или пусть валяется, пока его утром не найдет какой-нибудь прохожий? Не самая лучшая идея, правда? Домой понесешь? Вот это будет твоим родителям благоухающий могильной землей подарочек на заднем дворе! Я прямо вижу эту картину: отец по весне вспахивает огород под картошку, а в мягкой невспаханной земле его плуг наткнется на подарочек от Марти, аккуратно прибереженный с осени, как недоеденная индейка с праздничного рождественского стола! – дал о себе знать надоедливый гаденыш.

Но он был прав. Ричи нельзя здесь оставлять. Он сказал, что его тело в морге. Тогда это что лежит на сырой земле? Возможно, Ричи что-то упомянул по этому поводу, но Марти, будучи охваченным стойким ужасом, не верил своим ушам и, как следствие, прослушал. Он нервно захлопал руками по бедрам.

Марти не смог придумать ничего лучше, чем оттащить тело туда, где нашел – под куст. Он взял Ричи за холодную посиневшую руку и стал волочить к яме. У самого углубления он отпустил тело и столкнул его ногой в яму с корнями. Корни прогнулись под его тяжестью, а вместе с ними встряхнулся и куст. Тело лежало где-то в трети метра от поверхности. Неглубоко, но видно не будет.

Зато вонь будет как от засорившейся канализации.

– Заткнись, этого не избежать. Его все равно найдут, – бормотал Марти себе под нос.

Сегодня, может быть, никто ничего не заподозрит, сославшись на сырость. А вот дальше…

Марти отбросил очевидную мысль прочь. Сейчас не до этого. Он схватился за лопату и стал сгребать обратно в яму землю. Когда он почти скрыл тело в толще земли, до него дошло, что он совершенно впустую нарвал травы и облепил ею лопату. Теперь придется делать это снова.

– Черт! – выругался Марти и стал работать интенсивнее.

Через десять минут яма была засыпана. Земли немного не хватило, и Марти дошел до ростков, посаженных его классом тремя днями ранее и позаимствовал оттуда свежей земли. В довершение Марти подровнял место вокруг куста и притоптал ногами. Теперь это выглядело, как недавний неудачный посев. На фоне других ростков выделяться не должен.

Марти бросил взгляд на куст и, прежде чем уйти, проговорил:

– Надеюсь, я сделал все правильно.

Марти стал постепенно ускорять шаг и у выхода из парка почти бежал. Он дико устал, скорее хотелось попасть домой и отмыться от налипшей грязи. Уже сегодня у него будет болеть спина, руки, ноги, поясница, шея. Он взглянул на свою кисть, высвобожденную из корней, и ужаснулся. Она была вся исполосована кривыми царапинами и кровоточила до сих пор. На месте, куда давили корни, содрана старая кожа вместе с молодой, видно было только окровавленную мышцу. Марти вспомнил про лопату. И каково же было его облегчение, когда он увидел ее в своей правой руке. Кровавые следы не просвечивались под слоем налипшей грязи и остатков травы.

Также, как и по пути в парк, Марти никто не встретился. Свет в окнах нигде не горел, разрывали тьму лишь уличные фонари. Ветер гулял в осенних листьях, где-то лаяла собака, возможно та же, что и по пути Марти в парк. Вот все звуки, которые Марти слышал помимо своих шагов и биения сердца.

Он открыл ворота дома и закрыл их на замок, будто и не уходил никуда, затем сразу же побежал на задний двор, наклонился над ржавым тазом и повернул вентиль с холодной водой. Рядом в накрытой клеенкой куче с инструментами Марти нашел скребок, подставил лопату под воду и стал счищать грязь. Ему показалось, что это длилось целую вечность, а не каких-то десять минут. Марти удалось счистить грязь, а содержимое головы Ричи отмыть с мылом. Все это время он не думал ни о чем. Наверное, это глубокий шок, но так даже было лучше, Марти не вспоминал о Ричи и ночном похождении до самого утра.

Когда работа была закончена, он забросил скребок подальше в кучу инструментов, пошел домой и по пути оставил лопату в гараже. Внезапно Марти как будто прошиб мощный разряд тока. Он вспомнил, что не забрал фонарь из парка. Но тут же его пробило снова, когда он вспомнил, что Ричи уронил его в яму. «Я зарыл его вместе с телом! Черт, отец будет в ярости», – подумал Марти. Но у него больше не осталось сил о чем-либо думать. Он спрятал резиновые сапоги под крыльцо, вошел в дом, повесил куртку отца на прежнее место и направился в комнату.

Родители спали и не заметили отсутствие сына. Марти тихо поднялся в свою комнату, там стянул с себя вещи и, не приняв душ, камнем упал на кровать. Он моментально заснул. Было утро. Начало третьего.

В тот день Марти проспал до обеда, чего раньше за ним никогда не водилось. Ему не снилось ничего, и сам сон пролетел в мгновение щелчка. Еще минуту назад он упал без сил на кровать, как вдруг ему в глаза светило солнце в своем зените.

Его разбудил отец.

– Бессонная ночка? – в шутливой форме обратился он к сыну. Марти что-то пробурчал в ответ, потягивая расслабленные конечности.

– Пойдешь со мной в гараж?

Снова бурчание под нос.

– Ладно, как знаешь. Надумаешь прийти – я у себя. – С этими словами Ройс старший вышел из комнаты сына и прикрыл дверь, оставив небольшую щель.

Марти начал с трудом размыкать слипшиеся веки. Первым делом ему стали возвращаться воспоминания о ночном походе в парк с лопатой. Единая картина никак не хотела выстраиваться. Он помнил, как посреди ночи ушел из дома, отрывками помнил, как шел по улице, затем был парк. А что о в парке? В парке он что-то копал, копал долго и явно неправильно, так как то и дело натыкался на корни. В корнях он что-то нашел, а вернее кого-то.

Он вспомнил фонарь, упавший в яму из фиолетовых пальцев, его последний выпущенный луч перед тем, как затухнуть. Глаза. Один, смотрящий вбок, второй прямо в его глаза. А еще запах – запах сырой земли и тухлого мяса.

Марти залился потом, одеяло прилипло к ногам. Он вспомнил, кого он нашел под тем больным кустом, а затем убил и под ним же закопал. Ричи. Точнее, не совсем он… Он говорил, что больше не может контролировать его. Но о ком он говорил? Марти возложил надежды, что все это лишь сон. Тогда он проснулся окончательно.

Он поднял голову с подушки и застонал от боли. Шея ныла так, будто в нее непрерывно вонзали тысячи мелких иголок. Затем Марти сел на край кровати и почувствовал жгучую боль в пояснице. Это дал о себе знать его сколиоз. Старый добрый, нажитый годами, поясничный сколиоз. В какое бы положение он сегодня ни сел и ни лег – спина неизбежно будет ныть. «Сегодня точно сделаю эти дурацкие упражнения», – подумал Марти.

Кого ты обманываешь? Даже если боли не будут затихать ни на минуту, ты не станешь и искать тот давно забытый комплекс оздоровительных упражнений, – внушал внутренний голос.

Еще месяц назад ему ортопед диагностировал поясничный сколиоз. Джулия тогда переполошилась и заставила сына найти в интернете специальные упражнения. «Я сама каждый вечер занимаюсь лечебной гимнастикой, будешь брать с меня пример. А то все жрешь да просиживаешь штаны за компьютером», – говорила она тогда. Марти нашел упражнения, распечатал их и совсем скоро забыл об их существовании. По началу он каждый день себе напоминал, что их нужно выполнять, что так будет правильно, но лень как всегда взяла верх.

Марти поднялся и тут же сел обратно – ноги были ватными. Он вспомнил неуклюжую походку трупа Ричи и поморщился, заставив себя подняться. Теперь он убедился, что все происходило на самом деле. Желудок изнывал от голода, как поглощающая воздух воронка. Марти ничего не ел со вчерашнего вечера. То есть, прошли почти сутки? Марти переоделся в домашнее трико и футболку, надел шлепки и пошел в ванную облегчить мочевой пузырь и почистить зубы.

Закончив свои дела, он пошел на кухню. Там Джулия разделочным топором рубила мясо, то и дело вздыхая и прерываясь. Эту работу должен был делать Ройс старший, но он как обычно послал ее в одно место и уперся в гараж. Она заметила Марти.

– О, проснулся, соня. Что ты так долго? К завтраку не встал, а уже первый час пошел.

Марти отодвинул барный стул из-за стола, влез на него и включил маленький настольный телевизор. Больше всего ему сейчас хотелось отвлечься от скверных мыслей и поесть. Джулия с удивлением посмотрела на сына. Он уже очень давно по своей воле не смотрел телевизор, теле-помойка, как он его называл, и вот зачем-то включил новостной канал, где одетый в дорогой костюм ведущий с серьезным лицом освещал новость об очередном сексуальном скандале с участием неизвестной Марти актрисы.

– Доброе утро, то есть…день, мам. Есть что-нибудь поесть? – уставшим голосом обратился Марти к матери.

– Пожарила прекрасное жаркое. Будешь?

– Конечно. Наложишь мне его в тарелку, пожалуйста? – попросил Марти.

– Возьми да сам наложи, я мясо разделываю.

Марти вздохнул, слез со стула и стал рыться в холодильнике в поисках сковороды с жаркое.

– Да что с тобой сегодня? Сковорода на плите, я только приготовила, – не прекращала удивляться Джулия.

– А! Действительно, что это я! – треснул Марти себя по лбу и засмеялся. Джулия в ответ улыбнулась.

Он подошел к плите и снял крышку со сковороды. Удержать ее в руках ему стоило больших усилий. Плечи тряслись вместе с кистью. Марти взял тарелку с ложкой и стал накладывать жаркое, руки тряслись, вываливая содержимое сковороды на стол.

– Дай сюда! – выхватила Джулия у него ложку и наложила ему жаркое почти до краев. – Столько хватит?

Марти кивнул, и Джулия аккуратно понесла тарелку к столу.

– Постой-ка, а что у тебя с рукой? Боже мой… Это где же ты так? – ужаснулась Джулия.

Марти опешил и взглянул на свою кисть. Она была розовой и исполосованной многочисленными порезами в запекшейся крови. Его глаза беспомощно забегали по комнате, не желая встречаться со взглядом матери. Он почувствовал безвыходность своего положения и необходимость как-то все объяснить, словно он не вытащил разморозиться курицу, когда мама ушла из дома и наказала ему это сделать. Марти вспомнил, как в муках пытался освободить кисть из корней, каких трудов ему это стоило… и того, кто помог ему раздвинуть корни…

– Я… Я упал…неудачно, – выдавил Марти из себя слова, – напоролся на мелкие камни.

– А руку под кипятком держал?

Не зная, что сказать, Марти вымученно улыбнулся и кивнул. Его выручило то, что у матери началась возрастная дальнозоркость. Присмотрись она получше, то увидела бы молодую розовую кожу с клочками пожелтевшей старой. Джулия удивилась глупости сына и сказала:

– Надо было под холодную воду ставить руку, а не под горячую! Это же элементарно. Марти, Марти… ну кто ж так делает? Ладно, иди поставь руку под холодную воду и обработай перекисью, а потом приходи есть.

Марти сходил в ванную и сделал все, что велела ему мать. Внезапно он подумал, что возможно рана загноилась, ведь его рука побывала в грязи, а прошла уже половина суток, однако вскоре отбросить эту мысль, вспомнив, что обмывал на улице лопату и руки от крови.

– Ложку не урони, – сказала Джулия напоследок, когда Марти вернулся за стол.

При одном взгляде на жаркое у Марти всплывала перед глазами голова Ричи, проткнутая лопатой. Из головы сочилась кровь с желтой мозговой жидкостью. Его затошнило, и он стал поглощать хлеб, кусок за куском. Затем, чтобы разбавить красноту соуса в жаркое, добавил в него майонеза и перемешал. Тошнота отступила.

Марти съел всю тарелку и потребовал добавки. На этот раз он наложил себе жаркое сам, хоть руки по-прежнему тряслись. По новостям ни о каком трупе с раскроенной головой в парке Новой надежды не говорилось. Или он пропустил эту сводку, пока спал? В любом случае он узнает об этом рано или поздно. Доев жаркое, он сказал матери:

– Я к папе в гараж схожу. Он меня помочь просил.

Джулия резко изменилась в лице.

– Передай ему, что он козел, – обиделась Джулия. Непонятно: то ли на мужа, то ли на сына. Ни один, ни второй ей сейчас не помогали.

– Что такое? – спросил Марти.

– Попросила нашего любимого папочку разделать мясо, а он меня послал куда подальше.

– Ясно…

Когда Марти надевал куртку и натягивал сапоги в холле, до него донеслись слова Джулии с кухни. Ему было непонятно, себе она это говорила или ему.

– Никакой помощи не дождешься в этом доме, только о себе и думают. Еще возьмет да пойдет напьется вечером с дружками. Сил моих больше нет, – пробормотала Джулия и со всей силы ударила разделочным топором по мясу, представив на его месте голову мужа.

Марти поспешил отвернуться от вида сырого мяса с кровью, иначе его стошнило бы прямо в доме. Он пошел вышел на улицу и направился к отцу в гараж.

Марти застал его наклонившимся над раскрытым капотом своей служебной «Тойоты» (собственной машины у Ройсов не было).

– Вот же хрень, а! – сказал Ройс старший, закрыв капот. – Где он, черт бы его побрал?! Я вчера положил его вот на это место. – Указывал он на пластиковый столик с логотипом «BUD».

– Пап, ты просил меня помочь…

– Да, да, хорошо, что ты пришел, – переключился он на Марти. – Я как раз фонарь ищу. Ты случаем не брал его?

Конечно, брал! Найдешь его в парке под маленьким больным кустиком. Если почувствуешь вонь, то ты не останавливайся – рой дальше! Тебе ведь так нужен этот сраный фонарь. А если повезет, то Ричи почтенно тебе его подаст, прежде чем затолкать в задний проход и перегрызть глотку.

Марти сжал кулаки и сделал усилие прекратить об этом думать.

– Нет, не брал, – протараторил он.

– Я просто спросил, чего ты разнервничался?

– Вовсе я не нервничаю. Помощь нужна какая-нибудь?

– Знаешь, я, наверное, сам справлюсь. Единственное, подай мой телефон, там хоть какой-то фонарик есть, – сказал Ройс старший и снова открыл капот.

Марти принес отцу его кнопочную раскладушку «Самсунг» и ушел из гаража.

Началось все тогда, когда у семьи Стюартов умер пес Фердинанд. Умер за день до посадки школьниками растительности в парке.

Фердинанд был старым и больным псом, ему уже перевалило за пятнадцать лет. Последний месяц своей жизни он не выходил дальше хозяйского двора, стал чаще скулить и подвывать рано утром и поздним вечером, перестал бороться с блохами и клещами (это приходилось делать Стюартам, чтобы не мучать паразитами бедного пса). В туалет ходил он плохо, чуть ли ни выдавливал из себя капли желтой зловонной мочи и при этом скулил. Примерно за месяц до своего окончания жизненного пути Фердинанд стал пить воду, как не в себя. Стюарты постоянно видели его возле поилки и подливали туда кипяченой воды из чайника, выражая друг другу всяческие опасения.

Они любили своего пса, и поэтому обратились к своему знакомому ветеринару в соседнем городке Шотленд сразу, как заметили неладное.

Ветеринар, мягкий, но прямолинейный мужчина, сразу сказал им, что в болезни Фердинанда нет ничего удивительного. Мол, пес старый, а у старых животных такое встречается сплошь и рядом. На вопрос, сможет ли врач что-нибудь сделать для друга семьи Стюартов, тот ответил, что лучше будет пса усыпить, нежели проводить ему сложную операцию, которая не гарантирует выздоровления любимца и может привести к осложнениям. Да и не факт, что Фердинанд проживет после нее хотя бы год. А сама операция вышла бы дорогостоящей, намного превосходя допустимые растраты семьи. Это не та безвредная операция по удалению гнойника у Фердинанда в анальном отверстии несколько лет назад здесь же в Шотлендской клинике. Теперь все стало серьезно, а ухудшение состояния домашнего любимца вызвано далеко не простым гнойником.

С этим Стюарты и увезли пса обратно в свой дом в Новой надежде, решив все хорошенько обдумать и обсудить. Целую неделю они не находили себе места, терзаемые нескончаемым потоком мыслей и выходящими из них решениями.

Луис, которому принадлежал Фердинанд еще с одиннадцати лет, настаивал на том, чтобы не предпринимать никаких мер; он утверждал, что пес сам поправится, ведь он крепкий и прошел за всю жизнь не через одну болезнь и что старость его не сломила. Фердинанд крепкий духом, а это самое главное. Луис верил, что пес сможет побороть свой недуг, если будет бороться с ним.

Но Луис был не глупым мужчиной и в глубине души знал, что таким образом пытается убедить себя и Нэнси, что пес был послан им самим Господом Богом, и смерть ему не грозит тонкой костлявой рукой с косой из неведомых небесных долин. Но неизбежное на то и неизбежное, как бы ты ни отказывался в это верить. Если они оставят все как есть, то это приведет Фердинанда в могилу. Если усыпят, как с камнем на сердце предлагала Нэнси, то пес все равно умрет, но без мучений. Операция, как предупредил их знакомый ветеринар, мало того, что является дорогостоящей и не гарантирует выздоровление пса, так еще может ему навредить, вызвав сбой в работе других органов. Из дружеских и моральных соображений, врач отговаривал Стюартов от операции для Фердинанда, не без тяжести на сердце настаивая на усыплении.

Фердинанда подарили Луису на его одиннадцатый день рождения. Дядя Роберт нес его, крохотного (по меркам этой породы), коричневого, с черным хвостиком и черным носом щенка Сараби за пазухой в крепкий январский мороз через весь городок от своего близкого друга, у которого на днях разродилась их сторожевая сука.

– С днем рождения, племянник, – сказал дядя Роберт и расстегнул куртку.

Из нее на снег выскочило маленькое чудо и забегало в растерянности вокруг людей.

– Заботься о нем, и он будет тебе предан, как больше никто в этом мире. – Луис тогда даже не подозревал, насколько эти слова дяди окажутся пророческими.

Радости маленького Луиса не было предела. Он полюбил этого щенка с первого взгляда и дал ему кличку Фердинанд. Щенок рос и уже через год стал доставлять большие хлопоты дома. Он стал грызть мебель, писать на шторы и пачкать грязными лапами только что вымытый пол, что так хорошо знакомо бесчисленному количеству собаководов.

Было принято единогласное решение обустроить Фердинанду конуру на заднем дворе дома. Отец Луиса вместе с сыном сколотил ее на заднем дворе и прибил на козырек лист белой фанеры. На ней Луис черным маркером вывел кличку: «Фердинанд». Теперь пес жил в ней и в дом почти не заходил.

Луис регулярно выгуливал его перед школой и вечером перед сном, никогда не отлынивая от своей обязанности, ведь Фердинанд стал для него больше, чем просто домашним сторожевым псом. Он стал для него настоящим другом, преданней которого среди людей на земле нет и никогда не будет. Луис настолько привык к псу за все эти годы, что даже не представлял своей жизни без него. А период до того, как дядя Роберт подарил ему щенка, Луис считал неполноценным, но Фердинанд наполнил до краев сосуд души маленького мальчика.

В двадцать один год Луис женился на Нэнси, на девушке, которую он встретил в колледже. Недаром говорят, что большое число людей встречает свою любовь именно там. И он не стал исключением. Фердинанду тогда уже исполнилось десять, но он по-прежнему горел здоровьем. Нэнси понравился пес, и она согласилась взять его в их новый строящийся дом в Новой надежде. Луис верил, что жизнь в провинции пойдет Фердинанду на пользу, как и им с Нэнси.

Фердинанд грустил, когда покидал дом в Дестауне, в котором прожил всю свою жизнь. Он скулил и скребся всю дорогу в двери микроавтобуса. Казалось, что пес лишился целой части себя, а теперь это что-то навсегда осталось в доме родителей его хозяина и больше никогда к нему не вернется. Да и сам хозяин стал другим с появлением в его жизни Нэнси. В новый дом чета Стюартов перевезла конуру Фердинанда с его именем на фанере, его поилку, кормушку, чтобы пес чувствовал себя так, будто и не покидал родного двора.

Но даже такие меры не помогли Фердинанду быстро привыкнуть к новому дому. Несколько недель он почти не высовывал морду из конуры, жалобно скулил и отказывался есть. Только когда Луис с бригадой мастеров закончил отделочные работы и выгрузил всю необходимую мебель, когда к их дому перестали подъезжать грузовики, Фердинанд впервые вышел на прогулку.

На прогулку Стюарты стали выводить пса в тот самый парк Новой надежды, где встречали таких же собаководов на обширных лужайках с покошенной травой. Фердинанд резвился с другими собаками, позволяя молодой паре побыть вдвоем или с другими собаководами.

К Нэнси Фердинанда пришлось буквально приучать.

Поначалу он отказывался выходить с ней гулять и даже лаял в ее присутствии. Не доверял пес незнакомой девушке, ветром ворвавшейся в жизнь его хозяина, еду из ее рук не принимал, к себе не подпускал. Чтобы решить проблему, Луис стал выгуливать пса вместе с Нэнси. Таким образом Фердинанд привык к хозяйке и со временем стал позволять себя гладить, чесать, приносить еду и воду, выгуливать.

Многие собаководы Новой надежды завидовали Стюартам, что у них есть такой шикарный Сараби. Никто и подумать не мог, что ему десять лет и что его не купили за бешеные деньги, а что его родила обычная, лишь наполовину породистая собака.

Все эти годы Фердинанд не подавал ни малейших признаков будущей болезни. Нэнси верила, что он проживет еще очень долго, а Луис, похоже, вообще не верил, что его пес может умереть. Да, у него стала редеть и седеть шерсть, но это возрастное, и от этого никуда не деться. На Фердинанде это никак не отразилось, здоровье его по-прежнему оставалось образцовым.

Болезнь мочеполовой системы пса обрушилась на Стюартов, как камень на голову неосторожного альпиниста. Сначала они все списывали на недостаток воды и подливали ее Фердинанду, но, когда и это не помогло, они забеспокоились и показали его ветеринару.

Оставшиеся недели после консультации со знакомым врачом перед молодоженами стояла непростая моральная задача – усыпить пса или оставить на произвол болезни. Луис ни в какую не желал верить, что Фердинанд, его любимый пес, его хороший мальчик, с которым он прожил полжизни, может умереть. Это и тормозило решение Стюартов. Упрямство и нежелание Луиса признавать очевидное только губило домашнего любимца. Когда он стал много пить, ветеринар сказал, что, вероятно, в его организме все «выгорает». Это добило Луиса, и он в слезах дал добро.

Расставание с Фердинандом прошло тяжело и мрачно. Луис держал пса за лапу, когда душа покидала тело питомца, он стойко сохранял спокойное твердое лицо до конца. Когда все закончилось, Луис стал всхлипывать и вытирать слезы, которые сыпались подобно граду, уже сырым рукавом. Нэнси положила руку на плечо мужа и обняла его за шею, не отводя взгляд от тела пса. От этого Луис зарыдал навзрыд и стал стучать ногами об пол.

– Ему надо выплакаться, – сказал Нэнси ветеринар, привыкший к такого рода драмам. – Прощаться с другом всегда непросто. Вы сейчас нужны Луису как никогда.

Нэнси кивнула и сделала понимающее лицо. Она поглядывала из коридора в открытую стеклянную дверь кабинета, в котором на операционном столе лежал Фердинанд, а рядом сидел прижавшийся к нему Луис.

Минут через десять всхлипывания стали затихать, и Нэнси вошла в кабинет.

– Пойдем, дорогой, нам пора.

В следующий момент Луис сказал то, от чего Нэнси невольно вздрогнула и заставила себя глубоко задуматься над словами мужа.

– Постой! Мы так и не решили, где его схороним, – еле слышным голосом обратился Луис к жене.

Нэнси вспомнила, что они этот вопрос даже не обговаривали. Из-за непреклонной уверенности Луиса в самоизлечении Фердинанда этот вопрос не стоял. Даже когда они везли Фердинанда в его последний визит в ветлечебницу, вопрос похорон поставлен не был, да и вообще за всю дорогу они не сказали друг другу ни слова, ведь они везли умертвлять не просто пса, а самого настоящего члена семьи Стюарт, хоть он и не носил их имя. Но Луис наконец решился и, кажется, от части смирился (во всяком случае тогда он выглядел именно так. Но неизвестно, что будет ночью, ведь именно ночью, пока не удается заснуть, человек вспоминает все свои кошмары и предрассудки).

– Это должно быть красивое место, достойное Фердинанда, – говорил Луис самому себе. – Я хочу, чтобы память о нем жила вечно. – Эту фразу он сказал Нэнси в упор и посмотрел на нее налитыми слезами глазами.

– Не стану возражать, – понимающе ответила Нэнси и обняла его. – Но где бы ты хотел?

– Хотелось бы найти какой-нибудь тихий уголок, про который знали бы только мы двое. Но это не должен быть пустырь или безлюдный закуток. Это стало бы равносильно тому, если бы мы от Фердинанда просто избавились, как от ненужной вещи.

Нэнси молчала. Во благо самому Луису ему нужно выплеснуть эмоции, излить то, что не дает покоя и, быть может, копилось в нем долго-долго в ожидании бурного эмоционального потрясения. Она подозревала, что мысли о похоронах Фердинанда посетили мужа отнюдь не в этот момент, но тогда он не давал им воли. Понимая, что Луис может наговорить лишнего в порыве чувств, Нэнси только ободряюще внимала ему.

Однако со временем Нэнси все сильнее убеждалась, что похороны пса Луис задумал еще давно, ибо речь его становилась все осмысленнее и непохожей на придуманную в порыве эмоций, его речь была казалась заранее отрепетированной что ли…и тогда он как мог вспоминал, что хотел сказать жене после того, как Фердинанда не станет.

Немного помолчав, он добавил:

– Чтобы память о нем жила вечно, нужно сделать что-то вечное. Ну… По крайней мере долговечное.

– Можно посадить возле его могилки деревья, – внезапно предложила Нэнси.

– Было бы здорово. – Он вновь перешел на шепот. – Я уже вижу маленький зеленый холмик…с яблонькой…и вишней… Чтобы раз в год-два Фердинанд посылал нам подарки. А мы будем его помнить.

Меланхолия в муже потрясла Нэнси. Она впервые ясно увидела, насколько Луис чуткий, но в то же время сильный человек. Она убедилась, что он не только переживет смерть Фердинанда, но и примет ее с достоинством, воздвигнув на его могиле своеобразный памятник. Природный памятник.

– Мы похороним его в парке, – заявил Луис и поднялся над телом пса.

– В парке? – не поверила Нэнси словам мужа. – Но ты не хотел…

Как же Нэнси не хотела упоминать при муже выражение «хоронить Фердинанда». Эти слова так и давили ей на душу, словно подбрасывая в ее металлический сосуд все больше и больше камней, создавая мерзкую какофонию, а на Луиса, она уверена, эти слова давили еще сильнее.

– Ты же не хотел делать это в людном месте, не так ли?

– Возле часовенки есть неприметная площадка, Нэнс, вдали от Трассы, которая, она поросло сухой травой, но это ничего, я ее скошу. А вечером тогда приду с лопатой и. – Луис тяжело сглотнул корм в горле. – похороню. Нэнс, ты принесешь саженцы.

– Я сегодня же куплю их, – заверила она Луиса.

– Спасибо, Нэнс. Ты оказываешь ему огромную честь.

Луис уехал вместе с телом Фердинанда домой на своем «Фольксваген Поло». Там он собирался сколотить гробик для пса, пока есть время до вечера. Хоронить друга в обычной картонной коробке он считал кощунством. Нэнси он высадил возле мини-рынка на окраине, где та зашла в садоводческий магазин в городской части Новой надежды возле школы.

Заезд на этот рынок был очень крутой и выходил прямо с Ворк стрит, с ее нескончаемым даже глубоким вечером бушующим потоком проезжающих машин. Замечтавшийся прохожий мог бы запросто попасть под колеса заворачивающей из-за угла на рынок машины или мог найти свою смерть (или инвалидность), выйдя с рынка на проезжую часть. Местные говорили, что это плохая дорога, и что здесь давно пора оборудовать нормальный переход со светофором (единственный находился возле школы). Но к ним никто особо прислушивался.

Проходя этот заезд, Нэнси чуть не нарвалась на черный «Рено», заезжающий на рынок. Остановилась она в последний момент перед тем, как «Рено» отдавил бы ее прекрасные замшевые туфельки.

– Дура, смотри, куда прешь! – крикнул ей водитель и хотел было плюнуть в ее сторону, но передумал, закрыв боковое стекло.

– Козел, – проговорила про себя Нэнси и направилась в садоводческий.

Там она выбрала саженцы вишни и яблони. Отдала чуть больше десяти долларов и пошла домой через весь город, мысленно упрекая мужа за то, что не подождал ее из магазина.

Нэнси застала мужа в гараже с молотком в руке. Рядом с ним лежали попиленные доски с гвоздями. Но вместо того, чтобы строить гробик, Луис сидел на корточках и монотонно молотил по металлическому полу гаража, разнося по нему режущий слух металлический стук, и пустым взглядом смотрел на доски. Когда Нэнси взяла его за плечо, он вскрикнул и повалился, словно только что очнулся от гипноза.

– Я тут все думал… Думал, что ведь… Мы тоже состаримся, тоже заболеем какой-нибудь старческой болезнью. Возможно, Нэнс, ты заработаешь артрит, а я – Альцгеймер, не приведи Господь, конечно. Ты будешь не в состоянии набрать номер в телефоне, а я вспомнить, как зовут нашего сына. Возможно, кто-то из нас будет мочиться в постель и есть мимо рта. И что останется нашим детям? Конечно, отправить нас гнить в дом престарелых и не навещать месяцами или оставить на произвол судьбы одних в пустом доме. Это я к чему? Мы с тобой, Нэнс, не окажемся на месте Фердинанда. Пса можно усыпить и не мучать, а человека вот так просто не усыпить. – Он издал нервный смех. – Ты будешь мучиться, пока не умрешь. А если захочешь, то можешь совершить суицид. Но попробуй это сделать в доме престарелых или дома, будучи прикованным к кровати.

– Луис, ты… Ты вообще себя слышишь? С тобой точно все в порядке? – Нэнси охватил чудовищный ужас.

Еще час назад Луис был в порядке, ну, относительно, а сейчас он говорит какие-то безумные вещи про суицид неизлечимо больных пенсионеров! Да, старость не миновать, также, как и смерть, но неужели их дети позволят себе вот так вот взять и оставить своих больных, возможно, от части обезумевших от старческого маразма родителей одних, что им ничего не останется кроме петли, затянутой на шее, или нескольких упаковок сильных препаратов? Господи, да что с ним случилось? И причем тут Фердинанд?

– Это ужасно, от одной только мысли о неизбежной старости меня бросает в холод. Хреново то, что, когда тебе захочется умереть – ты не сможешь, не сможешь, потому что прикован к постели и ходишь в туалет под себя, а за тобой убирает милая сестричка в хосписе или, что еще хуже, твои собственные дети. Попробуй заставить детей убить своего родителя. Как думаешь, они пойдут на это? – Луис безумными, налитыми кровью глазами смотрел на Нэнси.

– Луис, ты говоришь ужасные вещи. Этого не будет! Никогда, слышишь? Никогда!

– Тебе просто страшно об этом даже задуматься!

Увидев потрясенное лицо жены, Луис отвел взгляд и сказал куда спокойнее:

– Ладно, возможно, я погорячился. Ты саженцы купила?

Нэнси в испуге кивнула. Луис вновь изменился прямо у нее на глазах, не прошло и минуты. Но от этого ей лучше не стало. Нэнси впервые за всю свою совместную жизнь с этим человеком до жути испугалась его.

– Хорошо, выходим в одиннадцать. К тому времени я должен все закончить. Я думал разобрать будку Фердинанда, чтобы в этом доме о нем больше ничего не напоминало… Но все-таки решил оставить.

Вышли они чуть позже из-за заставшего их у порога дождя, и, переждав, тронулись в путь в дождевиках: Луис в зеленом, Нэнси в желтом. Луис нес лопату и сколоченный из белых досок гробик, на котором черным маркером было аккуратно выведено: «ФЕРДИНАНД. ЛУЧШИЙ ДРУГ ИЗ ВСЕХ». Когда-то пятнадцать лет назад он вывел похожую надпись на конуре своего лучшего друга, который тогда был еще большим щенком, а сейчас он вывел его имя на гробу. Жизнь циклична, понял в очередной раз Луис, итерация началась еще в его детстве и закончилась уже в зрелом возрасте.

Нэнси несла саженцы, маленький совочек из садоводческого магазина и хозяйственные перчатки, найденные в кладовке.

Кастел стрит, уходившая в многокилометровую лесную глушь, погрузилась в безмолвие. Фонарей здесь было немного, может, один на сто метров примерно, да и то остались только на устойчивых каменных столбах. В былые времена фонари на металлических столбах помяли любители газовать среди ночи на старых развалюхах, а новые фонари устанавливать никто не стал. Скоро исчезнут последние фонари, и тогда Кастел стрит погрузится во мрак.

Месяц скудно освещал дорогу Стюартам. Где-то лаяли собаки, приближался гул мотора и вскоре сверкнули фары рассекающего тьму «Шевроле Круз». За всю дорогу Луис с Нэнси шли молча, каждый размышляя о своем.

У Луиса промелькнула мысль, что рыть он будет с трудом, но обещание похоронить Фердинанда именно сегодня было выше какой-то сырой земли. Плюсом к этому служил взятый им однодневный выходной, и уже завтра он должен вернуться на работу, но в ту ночь это его мало заботило. Его голова была занята другим.

словами мужа, которые услышала от него в гараже. Сперва она услышала в них лишь охватившее ее мужа безумие, вызванное смертью его самого преданного друга. Но сейчас, шагая бок о бок с ним на похороны Фердинанда, Нэнси увидела в эго словах небольшую долю истины. Зря она так категорически себя повела, но и Луис хорош. Зачем так пугать ее?

Все мы состаримся, если не умрем раньше, и станем не нужны своим детям.

У Нэнси с Луисом не было детей, а был лишь старый пес Фердинанд. Луис заботился о нем, пожалуй, даже лучше, чем некоторые отцы заботятся о своих детях. Он никогда не забывал про него: всегда вычесывал, купал раз в неделю, кормушка и поилка пса никогда не пустовали, выгуливал его утром и вечером. Между ними искрила любовь, которую Луис демонстрировал своими поступками, а Фердинанд – преданностью. Он приветливо гавкал, когда хозяин подходил к нему, вставал на задние лапы и протягивал передние ему. И, главное, Фердинанд каким-то своим внутренним собачьим чутьем всегда знал, когда Луису нужна помощь и поддержка.

Бывало, родители маленького Луиса уезжали то по делам, то в гости, то в командировки и оставляли сына одного. День Луиса проходил нормально: он играл в компьютер, гулял с друзьями, пытался флиртовать с соседской девочкой и занимался прочими мальчишечьими делами.

Но вот когда солнце заходило, на него накатывала тоска и какое-то необъяснимое простыми словами чувство тревожности. Он один в пустом доме, медленно погружающийся во тьму вслед на уходящим солнцем, и Луису, как и дому, надо будет ложиться спать. А лечь спать, значит выключить компьютер и телевизор, вытащить наушники из ушей и попрощаться с друзьями до утра. И тогда приходил он – страх. Луис накрывал себя одеялом, надеясь, что у него за спиной не окажется Дементора из фильмов про Гарри Поттера или жуткой девочки, вылезающей из телевизора, как в фильме «Звонок». А, может, чего-нибудь и пострашнее.

Например, приведения. Скажите, глупо в пятнадцать-шестнадцать лет бояться приведений и полтергейстов. Но после первого просмотра фильма «Паронормальное явление» Луис с вами не согласился бы. Это будучи уже взрослым он пересматривал его с попкорном и усмешкой, а тогда, в подростковые годы, этот фильм напугал его до чертиков и вызвал бесчисленные бессонные ночи.

Больше всего он боялся остаться один в пустом доме. Кто знает, может, призраки не любят большое количество народу в доме. Но одинокая пугливая жертва для них самый лакомый кусочек. Они так и ждут, пока она ляжет под одеяло, чтобы стянуть его и начать скидывать предметы с полок, хлопать дверью и разбивать фотографии своей жертвы в районе лица.

Как герой Iron Maiden в «Страхе темноты», он каждый раз вздрагивал, когда на его пути внезапно погасал уличный фонарь, не мог долго находиться в темной комнате, аж до трясучки, рука лихорадочно ощупывала стену в поисках выключателя, только, когда свет зажжется, Луис мог спокойно выдохнуть.

Дошло до того, что он всерьез стал задумываться над камерами видеонаблюдения в доме и в своей комнате особенно. Понятное дело, что призраков не существует, думал он в зрелом возрасте, и эти камеры стали бы бессмысленной тратой родительских денег и вскоре оказались бы на доске объявлений. Но всегда стоял этот вечный вопрос: «А что, если?». Что было бы с его впечатлительным подростковым мозгом, увидь он вживую призрака? Не на обработанном в «Фотошопе» снимке, не в низкобюджетной киноленте, а именно лицом к лицу со своим главным страхом.

В такие моменты приходил Фердинанд. Луис в свои одинокие дни выпускал пса из конуры, обмывал его и пускал в дом. Фердинанд понимал это всякий раз, когда хозяин приходил отцеплять его. Пес ложился к Луису в ноги и клал морду поперек хозяина, чтобы тот мог его гладить. Тогда страхи отступали, но не пропадали.

С возрастом Луис стал верить, что поборол их, но, когда Фердинанд умер, он стал сомневаться.

Неприкаянных духов он больше не боялся, но появилось то, над чем Луис раньше не хотел задумываться. Смерть. Впервые он осознал ее близость и собственную никчемность перед ее лицом, раз его убить настолько просто, хватит одного разрыва аорты. Человек не бессмертен, а очень даже смертен. Какова вероятность того, что на тебя свалится кирпич? Не нулевая. Каков шанс, что ты заболеешь раком простаты? Вот-вот. Фердинанд умер, преподав хозяину бесценный урок. Но раз случилось, что случилось, то кто теперь защитит Луиса от прожорливых внутренних демонов? Нэнси, – напрашивается ответ. Но способна ли она на это?

Нэнси думала о неизбежном старении. Что, если она станет ненужной своим детям? Что, если они не станут заботиться о ней с Луисом, как он заботился о своем псе? Может быть, это глупое сравнение, но именно это и приходило в голову Нэнси в тот вечер, когда они шли хоронить Фердинанда.

Конечно, все зависит от воспитания. Нэнси верила, что сможет стать хорошей матерью, а Луис – замечательным отцом. Ведь то, что его, он будет хранить и заботиться как о самом сокровенном. Но опять это паршивое: «А что, если?». Что, если дети не вырастут такими, какими их видит Нэнси? Вдруг кто-то из них сопьется, начнет вкалывать тяжелые наркотики, свяжется с дурной компанией? А потом кого-нибудь из них зарежут на шумной гулянке или его размажет на асфальте. Сможет ли она это пережить? Пережить потерю того, на кого потратила свои лучшие годы, в кого вкладывала все свои лучшие качества и растила самоотверженно? А Луис? Он сейчас держится относительно хорошо после смерти Фердинанда, с которым прожил пятнадцать лет. Но внутри него сейчас бушует колоссальной силы шторм, желающий накрыть его рациональную часть огромной волной безумия. Что будет, когда он узнает о гибели собственного ребенка? Нэнси было больно и страшно это представить без наворачивающихся слез.

Пока рано. Ей всего двадцать шесть, а ему двадцать восемь. Еще есть время подумать об ответственности завести детей, тем более вся жизнь впереди и есть куда стремиться. За это время они смогут создать для своих детей лучшие условия, чем есть сейчас, могут набраться опыта от друзей со своими детьми, у родителей посоветоваться в конце концов, излить им все свои эмоции, переживания и душевные терзания. И, если они дадут совет, то пусть он окажется правильным.

– Ну, вот и пришли, про это место я говорил. – Луис со скорбью смотрел на заросшую травой клочок земли, спрятанный во мраке ночи.

Позади полянки за высоким забором виднелась еле различимая часовенка. Представляла она собой вагон списанного пассажирского поезда с вмонтированным сверху маленьким позолоченным куполом. Как пригнали вагон под часовенку в Новую надежду – никто точно сказать не может. Некоторые жители городка утверждают, что его пригнали на тягаче с огромным прицепом. А другие, необремененные интеллектом, говорят, что вагон спустили в парк на вертолете, которых в поселке отродясь не замечали даже высоко в небе.

Служения Господу в часовенке проходят редко, в основном все местные ездят в Дестаун или в близлежащий Шотленд, где есть полноценный католический храм. Но тем не менее в крупные церковные праздники здесь собирается много верующих Новой надежды.

На ее территории стоял закрытый уже добрых два года церковный павильон. Либо прихожане обделяли его вниманием, то ли случилось что, но факт есть факт. Закрылся павильон, и теперь прихожане вынуждены закупать свечки в церковной лавке на мини рынке. А про местного священника, Отца Харрингтона, ходит множество грязных слухов. Ведь он обычный священник в небольшом городке, население которого едва ли больше десяти тысяч, а владеет крупной усадьбой в сельской части Новой надежды и «Бентли» из салона. Помимо нечистого имущества святого отца также ходят по языкам слухи о его пьянстве, что только подтверждает владелец магазинчика алкогольной продукции в Шотленде мистер Уиллер. По его словам, у священника превосходный вкус, ибо берет он только элитный шотландский виски.

– Думаешь, это хорошее место? – обратилась Нэнси к Луису.

– Думаю, ему здесь будет хорошо. Особенно, когда саженцы подрастут.

Нэнси спорить не стала.

– Черт, мы не взяли фонарь! – всполошился Луис. – Как я мог забыть? Нэнс, тебе придется светить мне телефоном.

– Постараюсь.

Луис поставил гробик на землю, взялся за лопату и вгрызся ею в землю.

– Свети. Тут тьма, хоть глаз выколи, – настойчиво велел Луис.

Нэнси положила саженцы и достала смартфон. Экран на максимальной яркости ослепил лицо, и она поспешила убавить ее. Затем включила фонарик и подошла к Луису поближе. Тот с поразительной интенсивностью вгрызался в землю и отбрасывал ее в сторону, точно торопился побыстрее закончить это неприятное дело.

– Луис, ты не мог бы поспокойнее? – испугалась Нэнси, посчитав, что на Луиса снова налетела та волна безумия, что и сегодня днем.

– Просто свети! – прикрикнул он.

– Да что с тобой? С каких это пор ты начал на мне срываться?

Луис с неохотой выпрямился и воткнул лопату в землю. Лицо его было спокойное, а глаза изучали молодую жену. Он хотел что-то сказать, но на вздохе его голос дрогнул, и тогда Луис не нашел ничего лучше, как вернуться к копке. Теперь он копал сдержаннее, и Нэнси немного успокоилась.

Через десять минут Луис вырыл яму в полтора метра глубиной. Она так и смотрела на них с призывом заполнить ее темную пустоту.

– Ну что, вместе? – обратился Луис к Нэнси.

Нэнси отвела взгляд и прочистила горло.

– Он же был твоим… С самого детства. Помнишь, он не воспринимал меня сначала? Мне кажется, я так и осталась для Фердинанда чужой. Тебе лучше сделать все самому.

– Милая. – Луис обнял ее. – Что ты такое говоришь? Фердинанд любил тебя также, как и меня, просто…ему нужно было время.

– Да, наверное, – согласилась Нэнси.

– А помнишь, как вы встретили в этом парке Чихуахуа? Это декоративное лысое нечто, чья хозяйка – миссис Уолберт – разодела ее в розовый свитер с черной каймой. – Луис приободрился. – Фердинанд, когда увидел эту Чихухахуа, вытаращился на нее так, словно это дурно пахнущий фрукт. А потом эта собачонка выпрыгнула из-под мышки женщины и погналась прочь, а он за ней. Когда ты мне рассказала, я катился со смеху. – Луис улыбнулся, из глаз покатились слезы. – Он поймал ее за воротник кофточки и в зубах принес к вам и выставил как кот пойманную мышь перед хозяевами.

Луис заплакал. Нэнси прижала его голову к своему плечу и стала гладить темные волосы. Когда Луис стал успокаиваться, на них с неба упали первые капли вновь начинавшегося дождя. Тогда он отошел от Нэнси, и они оба взялись за края гробика Фердинанда. «ФЕРДИНАНД. ЛУЧШИЙ ДРУГ ИЗ ВСЕХ», – гласила надпись, которая была чистой правдой.

Гробик они погрузили в яму надписью вверх, все, как полагается. Затем, несмотря на бурно моросящий дождь, Луис медленно стал засыпать яму землей. Вышло небольшое углубление, которое он засыпал оборванной сухой травой. Нэнси тем временем подготавливала ямки для посадки саженцев по обоим сторонам сзади могилки. Слева она посадила и прикопала яблоню, Луис сделал тоже самое справа с вишней.

Оба супруга встали рядом друг с другом и с грустной удовлетворенностью глядели на свои труды. Через года эти саженцы начнут прорастать, и они смогут приходить сюда, чтобы вспомнить старого пса и собрать дары природы возле его могилы. Возможно, когда-нибудь, очень нескоро, эти деревья спилят. Тогда о Фердинанде останется только память в сердцах Стюартов.

Сначала они шли пешком, а когда полил ливень – побежали, прижав руками капюшоны дождевиков и шлепая ногами в резиновых сапогах по бурлящим лужам. По дороге обратно они также не сказали друг другу ни слова. Весь этот день они крайне мало разговаривали друг с другом.

Сразу они спать не пошли. Оба из супругов ни на шутку проголодались и решили доесть вчерашнюю курицу с салатом из крабовых палочек. Хоть на ночь есть вредно, но у них был повод, пусть и грустный. Луис нашел в подвале полусухое вино, подаренное Симонсами в прошлом году. Таким образом они решили устроить поминки по Фердинанду.

– Прости, что я на тебе сорвался, – сказал Луис и отпил кисло-сладкого вина из бокала, следом почувствовав приятное тепло в горле. – Я правда не знаю, что на меня тогда нашло.

– Забудь, уже не важно. Мы сделали благое дело, остальное – пустяки, – заверила Нэнси.

– Нет, не пустяки. Я не должен на тебя кричать, Нэнс, также, как и ты на меня. Помнишь, ты мне сама говорила, когда мы только познакомились в колледже: «Крик крайне негативно влияет на отношения». Я тогда окончательно понял, что мы созданы друг для друга. Но вот я на тебе сорвался, тем самым нарушил обещание никогда не кричать не тебя, и теперь прошу прощения.

– Не давай обещания, сдержать которые ты не готов, – с застенчивостью ответила Нэнси.

– А ты знаешь, как на меня надавить. – Луис уставился на бокал и слегка улыбнулся. – Завтра перед работой я скошу там траву. Ты же не против, да?

Утром десятого октября Луис Стюарт проснулся в начале шестого. Сон его длился каких-то три с половиной часа, почти как дневной. Чтобы привести тело в чувство и разомкнуть слипшиеся веки, он выпил две здоровые кружки крепкого растворимого кофе без сахара. Нэнси еще крепко спала наверху с откинутым на ноги одеялом. Ночка выдалась душной, а кондиционером они пока не обзавелись.

Луису в восемь часов нужно было ехать в ресторан, где он работал помощником шеф-повара. Вчера он еле договорился об одном выходном ради Фердинанда, сегодня ему край появиться на месте, иначе шеф сожрал бы его с потрохами.

Но встал он ни свет, ни заря не по этой причине. Он хотел сходить парк на могилу Фердинанда и скосить там траву, как обещал жене, а давать обещания, которые не мог сдержать, Луис после вчерашнего не стал бы. Допив кофе, он оделся потеплее и вышел на улицу, бесшумно закрыл дверь, дабы не потревожить Нэнси, и открыл гараж. Там он среди инструментов, промасленных тряпок и разобранных табуреток нашел газонокосилку.

Газонокосилку Стюарты использовали только несколько раз в году. Они были не из тех, кто брался скащивать траву, как только она подрастет на несколько сантиметров. Колени не щекочет, значит стричь рано, считал Луис. А вот его родители придерживались другого мнения.

Говард и Салли увлекались садоводством, потому терпеть не могли высокую траву, поросшую на их прекрасной подъездной лужайке и возле огорода под яблонями. Как только Говард обучил Луиса пользоваться этой дьявольской машиной, газон в их семье стал стричь только он. Отец наотрез отказывался с тех пор выполнять эту работу за сына. А если он, не дай Бог, халтурил, то Говард заставлял его все перекашивать с самого начала, пока газон не станет идеально ровным. И даже если он замечал хотя бы одну нескошенную травинку, Луису приходилось проходить косилкой заново по всей площади. С тех пор у него к этому аппарату развилось стойкое отвращение.

Но времена меняются, и косилка пригодилась вновь, на этот раз не для дома.

Луис погрузил ее в багажник «Фольксвагена» вместе с хозяйственными перчатками и защитной маской, завел двигатель, включил подогрев сидения и медленно тронулся со двора.

В парк он приехал в начале седьмого, за два часа до того, как в парк пришли школьники сажать деревья. «Фольксваген» Луис оставил на обочине из щебенки в двухстах футах от могилы пса. В воздухе за ночь устоялась не докучающая прохлада, на ветру слегка покалывало щеки, пахло свежестью после дождя, но по собирающимся с юга тучам было понятно, что дождь сегодня еще пройдет, а то и не один раз. Парк покрывала легкая утренняя дымка, сквозь которую проглядывали из-за туч первые лучи солнца. День обещал стать поистине прекрасным.

Луис подошел к могиле Фердинанда и задержался, прежде чем надеть свое снаряжение. Ему все еще не верилось, что это случилось, ведь вчера утром Фердинанд был жив. И тем же утром он с Нэнси повез его в ветлечебницу, где его и не стало. Поняв, что чем дольше он стоит так, тем быстрее подступают слезы. Он надел перчатки и маску и завел газонокосилку.

Участок был небольшой, всего лишь пятнадцать на десять футов, и выкашивать его оказалось сложнее, чем большой родительский газон – Луис старался не задеть саженцы жены.

Как вдруг он стал чувствовать себя нехорошо.

Не сразу, но его состояние стало ухудшаться. Сначала он почувствовал настойчивое биение в сердце и давление из груди, затем закружилась голова. Явных болей не было: ни в голове, ни в животе, ни в спине. Ему постепенно становилось плохо непонятно из-за чего. Но работу он свою закончил.

К тому времени голова его будто плавала в невесомости, появилось помутнение в глазах. Луис никак не мог понять, с чем это связано: с их поминальным ужином или скудным завтраком из одного только кофе или еще от чего неведомого. Пока он шел до машины, то успел поставить под сомнение явку на рабочее место. Дадут ли ему больничный? В любом случае шефу это не понравится – он прогульщиков ох как не любил, даже если те отсутствуют на работе по уважительной причине.

Когда он сел в машину, стало чуточку легче. Луис напомнил себе выпить дома обезболивающее, название которого так и не смог запомнить, поэтому всегда просил Нэнси оставлять его на видном месте. Но остановить рябь перед глазами, головокружение, болезненное сердцебиение и непонятно чем вызванную дурноту он пока не мог. Он все не мог взят в толк, от чего ему стало хуже, ведь ничего способствующего ухудшению его состояния он не делал. Язва в двенадцатиперстной кишке была маловероятным событием, ведь она у него окончательно зарубцевалась еще в семнадцатилетнем возрасте после долгой диеты.

Обратно Луис ехал со страхом куда-нибудь влететь, поэтому всю дорогу боролся с желанием поддать газу. Он испытал несказанное облегчение, когда с одного маху загнал «Фольксваген» во двор. Луис не стал вытаскивать газонокосилку из багажника и медленно поплелся домой, держась руками за живот.

У него хватило сил только на то, чтобы открыть дверь. Луис подался вперед, и его глаза в автоматически включившемся свете перестали различать предметы. Холл вокруг него заходил ходуном и стал похож на закручивающийся туман. Он с треском рухнул на деревянную табуретку у стены и тут же отключился.

Больше Луис Стюарт никогда не проснулся.

А тем временем наверху в спальне лежала неподвижная Нэнси. Лежала в той же позе, в которой ее ранним утром в половине шестого застал Луис. Но только теперь она не дышала.

Весь следующий месяц сотрясал жителей Новой надежды, словно эпидемия чумы. В городке стали один за другим умирать десятиклассники, некоторые по одиночке, другие целыми группами.

Абсолютное большинство смертей выглядели как несчастный случай или чья-то преступная халатность. Прямой вины в своей смерти у умерших школьников не было. Косвенно, по неосторожности, исчезновение без вести – все это имело место.

В одной семье за другой таинственным образом умирали их дети, словно по велению дьявольского заговора. Телефон в муниципалитете разрывался сутками напролет, вгоняя шерифа и его помощников в нервную дрожь. Обстановку нагнетали еще и рассказы одного безумного старика о какой-то проклятой земле, которая забирает детей к себе. Но в эти старческие россказни никто не хотел верить.

Звали этого глубокого старика – Фред Ричардсон. В 2019 году ему исполнялось восемьдесят восемь лет, одной ногой он уже стоял в могиле. Ричардсон был самым старым жителем городка и по совместительству одним из первых, кто поселился в Новой надежде в шестидесятых годах. Приехал в новый городок он из какой-то сельской глуши, а из какой – не помнит уже никто, даже он сам. У Ричардсона прогрессировал Альцгеймер. Он забывал порой не только, зачем пошел на кухню, но и имена своих детей.

Кстати о детях. У него их было двое: дочь и сын, и оба уже лежат на глубине два метра под землей. Младший – Джейсон – погиб в боснийском конфликте в 1993, а старшая дочь – Карен – покинула этот бренный мир всего три года назад, немного не дотянув до шестидесяти, из-за повторного инсульта, который не оставил ей никаких шансов. Жена Ричардсона – Фелиция – также скончалась в 1993 почти сразу же, как узнала о смерти своего любимого Джейсона. Трижды после похорон попадала в больницу из-за нервного срыва, и третий раз стал последним, увозили ее из палаты сразу в холодную камеру морга.

Долгих двадцать шесть лет Ричардсон жил практически в полном одиночестве, если не считать посиделок с другими стариками в заведении Морти. Там они говорили о погоде, о последних новостях городка, из которых самой серьезной в последнее время была лишь измена Джона Мюррея со своей секретаршей. Карен навещала отца не часто, раз в месяц примерно. Она еще в конце восьмидесятых удачно вышла замуж и уехала в Вермонт. А как не стало и ее – здоровье старого Ричардсона еще сильнее подкосилось, благо, по воле Божьей, хотя бы парализованным не остался.

Альцгеймер у него выявили еще раньше, но прогрессировать он стал только после смерти дочери. Он забывал буквально все: имена детей и жены, свой домашний адрес, зачем пошел в то или иное место, терял суть беседы в мгновение щелчка. Да и постарел он заметно. Сейчас он выглядел на все свои восемьдесят восемь лет, без трости уже не передвигался, одевался даже летом в сто одежек, от чего на всю спину у него постоянно зияло огромное мокрое пятно.

Мало кто знал, что Ричардсон любил коротать время в штудировании истории своего родного штата Мэн. Но о своем хобби он почти никому не рассказывал. До той поры, пока в Новой Надежде ни стали умирать десятиклассники. Тогда-то Ричардсон наведывался к Морти каждый день несмотря на свое ухудшающееся здоровье и высказывал крайне безумные предположения насчет происходящего. Он все твердил о том, что земля в городке отравлена, что в нее ни в коем случае нельзя ничего сажать. Но единственное, чего Ричардсон добился – это почетный титул городского сумасшедшего. Стоило ему только завести этот разговор, так от него тут же отсаживались подальше или настойчиво просили сменить тему беседы. Народ в Новой надежде понимал, что у старика проблемы с головой, начавшиеся после смерти его дочери, а некоторые даже считали, что они начались еще раньше – после смерти жены и сына, поэтому, кто мог, всячески старался избегать общения с ним.

Большинство молодого поколения населения Новой надежды приехало сюда из Дестауна и близлежащих районов. Они знать не знали про то, что живет на этой земле испокон веков, и никогда не задавались вопросом, почему в местном парке до десятого октября нынешнего года никто не посадил ни единого растения.

Но как, спросите вы, никто не сажал в парке ничего и никогда? Может, был какой-то запрет, написанный в городском уставе, или негласное табу? Или это все сердобольные местные жители, выступающие против озеленения городов, сдерживали властей от озеленения уголка природы? Ничего подобного.

Новая надежда являлась прекрасным примером городка, где жизнь идет своим чередом, а власти просто поддерживают на месте порядок. Результаты ее «непосильных трудов» откроются вам, как только вы изъявите желание наведаться в Новую надежду, особенно поздней зимой и ранней весной. Полуразбитые дороги, отсутствие ее во многих местах, пришедшие в упадок многоквартирные дома, которым давно необходим капитальный ремонт, неработающие уличные фонари и многое-многое другое. Городская часть больше походила на бедные районы столиц штатов вроде окраин Портленда. Ранней весной городок больше напоминал декорации к фильму про пост апокалипсис или заброшенный рабочий поселок. Стоит ли упоминать об озеленении парка?

Да, там есть футбольное поле, хоккейная коробка, спортивная площадка и множество скамеек, но они появились там только потому, что нужно было под что-то отдать огромную площадь земли. Благоустраивать городок тоже хоть как-то надо было. Подумали о детях, наверное. Озеленением парка власти не хотели заниматься, посчитав ненужной тратой денег, там и так росло множество деревьев и кустарников.

За все время существования Новой надежды там неоднократно обновляли детские и спортивные площадки, по словам одного из бывших мэров, на самом деле их просто перекрашивали. Всего один раз там что-то по-настоящему меняли. В 2008 поставили новую детскую площадку, а затем в 2019 снесли, признав небезопасной после трагического падения с качелей маленькой девочки. Тросы, соединяющие качели с верхней перекладиной вдруг оборвались, и бедняжка получила закрытую черепно-мозговую травму.

В парке хватало всего. И вот только после сноса места детской радости встал вопрос о том, что делать с освободившейся площадью. Власти решили сделать то, что еще ни разу не делали в парке за всю его историю: от души насадить растительности, сделав из места, где ранее стояла детская площадка, что-то подобие тенистого уголка. После того, как деревья и редкие кустики подрастут, там планировалось выложить плитку и поставить скамейки с урнами. В теории получалось место отдыха, где в жаркий день можно будет отдохнуть на лавочке под защитой от палящего солнца.

Но вышло не столь радужно, как всем бы хотелось. Озеленение парка стоило Новой надежде десятков смертей десятиклассников.

Смерть Ричи Кауфмана все приняли как несчастный случай, вызванный неосторожностью парня. Как ему вообще могло прийти, проживая на шестом этаже, сидеть на подоконнике при распахнутом окне и при этом потягивать сигарету? На лицо все признаки безалаберности с обоих сторон.

Прямо скажем, родители Ричи были непутевыми. Наверное, если бы их сын пропал на несколько суток, а потом вернулся бы поздним вечером без одежды, с фонарем под глазом и в ободранных кроссовках, надетыми на руки, то они даже глазом не повели бы. «Привет, Ричи, где был?», – вот все, что они сказали бы ему, прежде чем уткнуться снова в телевизор. Неудивительно, что он связался с дурной компанией, начал курить и выпивать. В его возрасте порой хочется попробовать все, но вкусить запретный плод не позволяют либо родители, либо моральные устои. Ведь соблазн очень велик, и если раз с содроганием ему поддаешься, то за тобой впоследствии замечаются и мелкие кражи пива с энергетиками из супермаркетов, и потягивания сигарет со взрослыми приятелями за школой.

В случае с Ричи не было ни моральных устоев, ни достаточного контроля родителей. Парень почти все время жил сам по себе. Именно поэтому он никогда не боялся, когда ему в школе начинали угрожать предками. Все всё понимали. Учитель выполнял свой долг, уведомляя ученика о том, что, если он не прекратит насмехаться над тем же Марти Ройсом, то он позвонит родителям, и тогда Ричи получит заслуженное наказание.

Ричи во время таких воспитательных бесед надевал на лицо маску приниженного ученика, а в глубине души ехидно улыбался. Он, как и все в школе, знал здешние порядки и как следует себя вести, дабы остаться на плаву. Ричи все прекрасно осознавал и потому не перегибал палку.

Сколько раз он оказывался после уроков наедине с педагогами или в кабинете директора! Из раза в раз повторялся один сценарий, и из раза в раз Ричи говорил одно и то же: «Простите меня, я так больше не буду». Да и что было бы, позвони действительно учитель или директор родителям? Обещание серьезно поговорить с сыном? Возможно, если их дома застанут и если будет на то ИХ собственное желание. Ведь вечерние посиделки на мягком диване с баночкой холодного пива перед телевизором или просиживания часами в устаревших компьютерных играх, пользующиеся спросом лишь среди старшего поколения, куда важнее, чем воспитание сына.

Их изменила его смерть. Как рассказывали потом соседи, казалось, что они впервые после того, как забрали его из роддома, о нем вспомнили. Их остолбенелый, полный ужаса взгляд был полон не то что горя, а глубокого сожаления. Сожаления, что не были в тот момент с ним, когда он садился на этот проклятый подоконник и зажигал сигарету. И только отец осмелился взглянуть на сына, когда ему дали право снять с его тела плотную ткань, прикрывавшую парня от посторонних глаз.

Выглядел Ричи в точности так же, каким предстал перед Марти в парке Новой надежды. Левый глаз от падения вывернуло набок и скосило. Лицо сплюснуто, видимо, удар пришелся на него, от носа осталось кровавое месиво, губы треснули, выпали зубы. Левая нога оказалась сломана везде, где только возможно было ей сломаться. Множественные переломы ребер только усугубляли вид его мертвого тела. В какой-то степени Ричи повезло, что его семья не жила этажа на четыре выше, иначе бы от него осталось лишь мокрое окровавленное место.

Его отец был человеком не из плаксивых, но тут даже он отвернулся и попросил накрыть тело сына обратно, а сам ушел далеко в сторону и прижался лбом к дереву и так и стоял там в одиночестве, пока к нему не подошла жена.

Тело увезли в морг и схоронили двумя днями позже. Чтобы заказать гроб и ритуальные услуги, семье Кауфманов пришлось влезть в немаленький долг. Жили они небогато и никогда не откладывали больших сбережений, так как знали, что спустят их очень быстро. Похороны сына их попросту разорили.

Но не успели схоронить Ричи, как следом умер еще один десятиклассник – его близкий друг и одноклассник Пит Майерс. А затем и другие. Тогда городок содрогнулся от ужаса.

После третьей смерти школьника все жители Новой надежды ни на шутку забеспокоились. Волновались, как за своих собственных отпрысков. Пока безумный старик Ричардсон безуспешно пытался привлечь к себе внимание всего городка, просиживая в заведении Морти, мэр Купер и весь муниципалитет не находили себе места, с содроганием встречая известия об очередной кончине.

Когда ранним утром четырнадцатого октября у Марго Кларк случился припадок прямо посреди урока, все классы в течение пары дней были отправлены под домашний контроль без четких объяснений причин.

После третьего трагичного инцидента приняли решение отправить все классы по домам, чтобы еще больше не портить репутацию школы, без того омраченную смертью двух других детей. В этой тернистой истории, дойди дело до проверок и поиска виноватых, крайней всегда оказалась бы школа, под горячую руку попадало бы руководство и учителя, позволяющие себе строгое обращение с учениками, как Сэнди Фрай. Никто не хотел проблем себе и своим семьям, и уж тем более никто не хотел, чтобы посреди учебного дня с кем-нибудь из детей случилось то же, что и с бедной мисс Кларк. Никто пока и не смел помыслить, что на этом все не закончится.

Руководство школы приняло спешное решение распустить учеников, хотя никаких официальных мотивов на это не было кроме возможного ухудшения репутации. Решили разобраться в проблеме и выяснить причины, не поднимая лишнего шума. И не нашлось ничего лучшего, чем отправить школьников домой на «карантин» под эгидой: «Ну, они ж все равно учиться не любят и будут только рады лишний раз посидеть дома, а, значит, должны помалкивать».

Распустить всю школу, ученики которой и так были напуганы (весть о смерти Марго разлетелась в считанные минуты. Понаблюдать, как ее бездыханное тело увозят на машине скорой помощи, пришли все ученики, хотя им запретили покидать аудитории) в кратчайшие сроки не представлялось возможным. Школа Новой надежды не была так хорошо подготовлена в техническом плане, чтобы организовать дистанционное обучение всем ученикам. А отправить их на бессрочные каникулы под домашний контроль оказалось бы просто невозможно, даже обеспечив их всеми необходимыми заданиями.

Современные школы слишком скованны учебным планом, где все расписано по дням, малейшее отклонение приходилось компенсировать. А где найти на это время, если потеряна куча дней и куча тем из учебной программы? Выход один: сжимать материал. Но в таком случае, что усвоили бы школьники?

Сперва решили запустить удаленное обучение в тестовом режиме и отправить по домам только два класса, а именно десятые, с коих и начались «инциденты».

Для них создали в «Дискорде» общие чаты, где учителя в режиме видеозвонка проводили уроки. Учителя посещали работу как обычно, но вели его не у доски, а в личном компьютере. На какое-то время это решило проблему…

Смерть Ричи и Пита остальные ученики восприняли достаточно прохладно (за исключением их друзей). Они не слыли хорошими ребятами, с их поведения мало кто хотел брать пример, их смерть сочли вполне естественной. Решившие погонять по автостраде на двухколесных машинах разбиваются сотнями, да иногда так, что их приходится собирать по частям с асфальта и снимать по кускам с деревьев. Ну а Ричи? Ему просто не повезло. Докурился, наклонился чуть в бок и через секунду уже летел навстречу асфальту.

Другое дело Марго Кларк.

Скромная, вежливая девушка, красавица-гимнастка, примерная ученица, одинаково ладящая и с девушками, и с парнями. Она пользовалась большой популярностью в школе, участвовала во множестве фотосессий в качестве модели. Не было в школе ни единого человека, которому она не симпатизировала бы. Будьте уверены, многие парни сохнули по ней, но лишь немногие добивались ее внимания. Эти счастливчики постоянно появлялись с ней на фотографиях в социальных сетях.

За всю жизнь она никому ничего плохого не сделала, а наоборот – старалась помогать людям. Помимо базовой помощи родителям, Марго всегда откликалась, когда ее о чем-то просили, не имело значения, знала она этих людей или нет, если им нужна была помощь – она бескорыстно ее оказывала. Никто и не думал ее использовать, как Кайл Марти, у людей просто не хватало совести. Также она оба последних сезона получала должность вожатой в летнем лагере и участвовала в волонтерском движении. Не человек, а настоящий самородок, как говорили о ней близкие и наставники.

Ее смерть потрясла всех. И не только ее родителей, друзей, одноклассников с учителями. Она потрясла всю школу, а затем и весь поселок. Еще несколько дней можно было услышать от людей горькие переживания по поводу ее кончины. Квартира ее родителей не пустовала почти круглые сутки. В ней постоянно сидели гости, решившие выразить свои соболезнования, телефоны родителей разрывались днями напролет. Все эти люди так или иначе знали Марго и ее семью. С чьими-то детьми она дружила и встречалась в разные периоды времени, с кем-то ходила в одну группу по гимнастике, другим помогала когда-то.

Казалось, этот припадок пришел из неоткуда, словно метеорит, прорвавший земную атмосферу. Сначала Марго почувствовала недомогание, и ее лицо страшно побледнело. Это заметила ее соседка – Барбара. Она же и сообщила учителю, что Марго нездоровится, затем получила наказ сопроводить захворавшую подругу в медпункт.

В этот момент девушке стало совсем плохо. Голова разрывалась шрапнелью, все тело взмокло от пота, в глазах начало темнеть, ноги стали невесомыми, словно их набили ватой. На лицо все признаки обострившейся лихорадки. Барбара еле довела Марго под руку до медпункта, постоянно придерживая ее от падений.

Когда Марго усадили на белую кушетку в шуршащей пленке и раскрыли форточку, ей стало лучше. В глазах прояснилось, головокружение потихоньку проходило, к ногам подступила кровь.

На не доверительный взгляд медсестры, решившей, что девочки что-то задумали, Барбара клятвенно уверила ее, что Марго чуть было не упала в обморок у нее на руках в школьных коридорах.

Медсестра нехотя осмотрела ее и задала Марго несколько вопросов по типу: «Завтракала ли ты, дорогуша, сегодня? Если да, то чем?», «Хорошо ли спала ночью?», «С утра чувствовала себя нормально?», «Не переутомлялась?». Спала ночью Марго хорошо и без сновидений, легла как обычно в одиннадцать вечера, на тренировке не перетруждалась, утром чувствовала себя хорошо, на завтрак ела печенье с молоком.

В глаза великовозрастного медика промелькнула искорка, будто она нашла точку, за которую могла зацепиться. Медсестра заверила, что это все случилось с Марго из-за неправильного питания с утра. На завтрак надо есть кашу, сказала она, а печенье – это баловство, которое может сгодиться для перерыва между обедом и ужином. Но уверенности в ее голосе не хватало. Скорее всего, школьная медсестра не могла точно объяснить причину случившегося с Марго, за все время ее врачебной практики такой неочевидный и резкий случай ухудшения здоровья она наблюдала впервые.

Она велела Марго идти домой, поесть нормальной еды и хорошенько проветрить комнату, а сама сообщила по телефону родителям о недомогании их дочери. Медсестра выдала ей справку и отправила за вещами в класс. Марго же, приведя себя в чувство, уходить не собиралась. Медсестра, однако, слушать ее не стала и была непреклонна в своем решении. В конечном итоге Марго согласилась на компромисс: она досиживает эти несчастные двадцать пять минут от урока и уходит домой. Медсестра согласилась, выдала ей справку и отпустила.

В следующий раз она увидела Марго из окна своего кабинета, лежащую мертвой на носилках.

Случилось все слишком быстро, как это обычно и бывает. Не досидев до конца урока, неожиданно для всех Марго свалилась со стула, никто даже опомниться не успел, и ударилась головой о ножку соседней парты, ее ноги в судороге задергались, тело начало извиваться, словно пластилиновое, и биться в судорогах. Одноклассники в ужасе закричали, учительница тут же подбежала к дергающейся на полу Марго. В этот момент из ее рта пошла пена, сначала немного, а потом бурным потоком, глаза стали пустыми и безжизненными. Ее пытались держать, но безуспешно. Еще через несколько секунд ее тело обмякло – припадок закончился. Но Марго уже не дышала.

Трудно описать, что творилось в этот момент среди одноклассников Марго. Кто-то плакал, кто-то пытался говорить с уже умершей девушкой, учительница в сердцах звонила в скорую и кричала в трубку оператору, затем сквозь слезы родителям Марго, которым еще десять минут назад звонила медсестра и заверяла, что Марго уже лучше и что она скоро будет дома. В дверях класса стали собираться ученики со всего этажа, но ребята из десятого класса загородили проход, не давая другим пройти и увидеть, что случилось с их одноклассницей.

Вскоре приехала скорая. Санитары прорвались сквозь толпу ребят, быстро водрузили тело Марго на носилки, накрыли брезентом и понесли к выходу. Что было дальше – уже известно.

В этот день на третьем уроке к десятиклассникам пришли после совещания с директором их классные руководители и заявили, что они сразу же по звонку отправляются по домам, никуда не захаживая. Родители должны сегодня же позвонить или написать, во сколько их дети пришли домой. Объяснялись такие строгие меры введением неофициальных каникул, на бумаге нигде не прописанные, сроков не имеющие, поэтому школа формально несла ответственность за жизни детей в учебные часы. Короче, на бумаге десятиклассники посещали школу и учились, а по факту должны были сидеть дома и учиться самостоятельно. О сроках, когда будут распущены по домам остальные классы, пока не сообщалось.

Сначала все несказанно обрадовались – никому лишний раз не хотелось ходить по школьным коридорам и слушать разговоры про Марго Кларк и Ричи с Питом. Этого они уже наслушались днями ранее и не хотели вспоминать еще раз, но уже через несколько дней прочувствовали всю возложенную на них тягость.

Плохой Интернет у учителей, как следствие неполадки с «Дискордом», прогульщики, просиживание за компьютером с тетрадками семь часов ежедневно, плюс домашнее задание. И это лишь самая ничтожная часть того, с чем столкнулись десятиклассники в этот период.

Ситуация накалялась новыми смертями. Бедные дети ждали следующий день как собственный конец. После череды смертей одних и тех же детей в пределах двух классов, всем окончательно стало ясно, что их жизнь может оборваться в любой момент. Все местные сообщества и СМИ пестрели заголовками и некрологами, уведомляющие жителей Новой надежды об еще одной гибели школьника.

Очень быстро происходящее в Новой надежде дошло до федеральных и независимых СМИ.

Но до получения тихим провинциальным городком известности на всю страну на момент десятых числе октября еще достаточно много времени. Давайте же пойдем по порядку. Событий много, и все хочется описать подробно.

Пережившие этот нелегкий период свидетели и пострадавшие сейчас стараются замять и переврать всю эту историю: «Вы не правы, вы все врете». От правды остаются лишь осколки, которые приходится собирать буквально по необработанным песчинкам. Очевидцев и пострадавших от тех событий сейчас стараются запугать, чтобы они ненароком не проболтались. Среди жителей Новой надежды, спустя почти целый год, теперь не принято обсуждать вслух те кошмарные месяцы уходящего 2019 года. Теперь там все называют период гибели десятиклассников, словно больных Юстиниановой чумой, «Теми событиями», да и сами воспоминания даются им лишь с огромной душевной болью. Многие местные жители изменились с тех пор: кто-то постарел до неузнаваемости, кто-то стал постоянным клиентом психиатра, кто-то даже решил свести счеты с жизнью.

Но все же будем придерживаться четкой хронологии и начнем с того момента, когда всех десятиклассников отправили под самый настоящий домашний арест.

Марго Кларк училась в параллельном десятом классе Марти. Он узнал о ее смерти одним из первых и был среди тех, кто видел, как ее тело увозят на скорой. Наверное, именно в этот день он в полной мере осознал всю реальность происходящего.

На выходных Марти как мог старался выбросить у себя из головы ночной поход в парк и встречу с Ричи. В какой-то степени у него это получилось. В ход пошло все от компьютерных игр до тяжелой работы, на которую он вызывался сам, чем очень радовал родителей.

В понедельник, когда умерла Марго, казалось, что он уже не думал о якобы случайных смертях его обидчиков и выросших после этого в парке кустов, под которыми лежат их тела. Но ее гибель вернула Марти в реальность.

Сам он не знал Марго и уж тем более не пытался завести с ней дружбу, хотя слышал о ней много хорошего от одноклассников и от родителей. Для него она стала очередной жертвой неведомой силы, что забирает себе десятиклассников в Новой надежде, однако ее смерть отрезвила Марти, поэтому весть о том, что их отправляют под домашний контроль, он принял, как должное. Марти не видел другого выхода из сложившейся ситуации, кроме как запереть всех дома. Он знал, что это не остановит смерти, но значительно сократит их темп (в этом он не ошибся).

Из слов Ричи в ту злосчастную ночь следует, что то самое зло, забирающее жизни детей, не остановить, повесив на дверь замок, но можно усложнить ему задачу, решил Марти. На улице жертву достать просто, подстроив абсолютно любой несчастный случай. Пит Майерс тому подтверждение. Но дома тоже небезопасно. Марго умерла от припадка в закрытом помещении класса. Поэтому что мешает такому могущественному злу сделать тоже самое с теми, кто сидит дома?

Он не видел выхода из этой ситуации. Десятиклассники все равно умрут рано или поздно. А это значит…что умрет и сам Марти. Вот что имел в виду Ричи, когда замялся на полуслове: «Оно ненасытное, Оно будет забирать всех, кто был тогда в парке, не остановится, пока не умрет последний, Оно всегда получает свое…»

Это заставило его глубоко уйти в себя, впасть в депрессию. Он мог умереть уже на следующий день, просто выйдя во двор своего дома или упав с лестницы, ведущей на второй этаж. Он, как и позднее другие десятиклассники, ждал своего часа каждый божий день. Он боялся, что может лечь спать, а на утро не проснуться… Никто не знал, когда настанет их черед. Марти, как и остальные дети, никогда так близко не стоял перед чертой, которая всю жизнь была для него где-то там, высоко.

Марти представлял себя на дороге, которая делает крутой поворот. Нельзя посмотреть, что за ним, но он должен пойти дальше по дороге и повернуть вместе с ней. Но он не хочет этого делать, хочет остаться на месте, врасти в дорогу, потому что знает: если он пойдет дальше, то умрет от того, что ждет его за тем неведомым поворотом. Но также Марти знал, останься он на месте, то нечто рано или поздно настигнет его, и он умрет. Замкнутый круг без надежды и мечты.

В день, когда десятиклассников отправили по домам, опустошенный Марти шел через парк. Состояние у него было близко к тому проклятому дню, когда его толкнули в вырытую яму. Тогда у него промокли штаны и треснуло стеклышко очков, он помнил, как все над ним смеялись. А затем он, как последний трус, поспешил скрыться с глаз долой… Опозоренный, сломленный, без малейшей надежды на то, что издевательства когда-нибудь закончатся. Даже его тело обмякло, силы и желание что-либо делать покинули его. А теперь… Еще одна смерть, случившаяся чуть ли не у него на глазах. Как бы Марти ни старался отрицать очевидное, увидев все однажды своими глазами, но теперь смерти подростков перестали быть случайностями. Что-то или кто-то целенаправленно забирает их жизни, а затем воссоздает тела умерших детей под землей в этом некогда прекрасном парке, надежно спрятав их в природных путах.

Но, если сказать по правде, душевное и физическое состояние Марти были в сто крат хуже, чем в день, когда обидчики бросили его в яму. Если к постоянными насмешками и издевательствами он свыкся с годами, привык всегда быть козлом отпущения, стал воспринимать свою долю как должное, тупо не знал другой жизни, то к смерти он оказался не готов. Черт, ему только-только исполнялось семнадцать. Он еще совсем молод, считай, ребенок, а теперь совсем скоро его ждала гибель, у него висели все шансы не дожить до своего дня рождения…

Марти интересовало то, как скоро родители десятиклассников, да и его собственные, поймут всю неслучайность ситуации, что процесс необратим, что их дети все равно умрут, как бы их ни старались оберегать. То зло, пустившее корни в Новой надежде, доберется до них. Оно очень изощренное, оно знает любые способы, как довести человека до могилы. В его власти управлять человеческими жизнями. Сегодня оно заберет одного, а завтра другого, а послезавтра, может быть, и тебя. Если в его власти вот так распоряжаться судьбами людей, то оно всемогуще, подобно Богу. А, может, оно и есть Бог?

Марти однажды столкнулся с ним лицом к лицу и даже смог победить частичку его. Раньше оно было скрыто под выращенной импровизированной могилой-кустом Ричи, и, кто знает, сколько еще таких тел лежит под растениями в парке. Тут много тополей, деревьев поменьше, кустарников. А что, если они также в свое время появились здесь не случайно? Вдруг в разное время разные люди на этой земле скоропостижно умирали, а затем материализовались под выросшим растением? Звучит очень безумно и невероятно, но кто может это исключать?

Наверное, именно в ту ночь встречи с Ричи Марти начал свой путь становления другим человеком, хоть и сильно запоздалый. Смерть еще никогда не подбиралась к нему так близко, а тогда он буквально ощутил ее зловонное дыхание. Каждый его прожитый день, казалось, так и притягивал старуху с косой. И не знал Марти, как близко она подкралась к нему в тот или иной час. Для него каждый день стал как последний. Неизвестно, что он точно тогда чувствовал, но, наверное, это можно назвать переворотом в его сознании.

Марти Ройс, во что бы то ни вылилось, решил разузнать причину столь загадочных смертей школьников в Новой надежде и по возможности их предотвратить. Звучит героически, но именно то наш герой и задумал. Все свои шестнадцать лет он занимался непонятно чем, никак себя не совершенствуя, он так и не выбрал свою будущую профессию, ни к чему не стремился, был козлом отпущения и постоянным объектом насмешек. Все его дальнейшие действия напоминали отчаянные попытки заявить о себе, впервые по-настоящему послужить этому миру. Ведь если он узнает суть и происхождение неведомого зла, не имеющего лица, скрытого в самой земле Новой надежды, то наверняка найдет способ искоренить его раз и навсегда. И вот тогда он перестанет быть прежним Марти, а переродится, словно пройдя через реинкарнацию, в человека с большой буквы, хотя бы для себя самого. А для него это уже много значило.

Единственная проблема – он мог умереть в любой момент.

В добавок Марти в день смерти Марго не знал той причины, из-за которой впоследствии умерло столько ни в чем неповинных детей.

Да, Марти столкнулся однажды с частичкой того зла, что укоренилось на этой земле. Выходит, со слов Ричи, душа умершего не сразу покидает наш мир, она еще какое-то время задерживается в материализовавшемся теле, скрытым в корнях куста или деревца. Но задерживается ненадолго. Ее вытесняет то зло, которое и забрало жизнь из тела жертвы. Марти понял, если человек при жизни был силен духом, то борьба между его душой и злом продолжится дольше, чем у слабых людей. Значит, окончательная смерть наступает тогда, когда борьба подходит к концу, и в теле под кустом надежно заседает зло.

Ричи пролил свет на многое, что могло терзать Марти в те роковые дни. Но он не поведал ему о причинах смерти десятиклассников, а лишь сказал: «Оно ненасытное. Оно будет забирать всех, кто был тогда в парке». Марти этого было недостаточно, слишком туманное истолкование. Из его слов ему стало понятно только, что началось все со дня посадки в парке деревьев и что времени ничтожно мало, оглянуться не успеешь, как все те, кого еще совсем недавно знал, окажутся там, высоко за чертой, и в их числе можешь оказаться ты сам. Три смерти произошли в течение четырех дней. Всего десятиклассников – пятьдесят два человека.

Но внезапно Марти вспомнил о самых первых растениях, которые он с Кайлом увидел в парке. Они тогда ели донеры, а Кайл рассказывал о грядущей пьянке в сауне в честь продажи «Ситроена». Боже, этот день казался таким далеким и беззаботным для Марти, наверное, последним спокойным днем, ведь тем же вечером стало известно о первой жертве неведомого зла.

Те два растения появились раньше смерти Ричи, значит, очевидно, принадлежали кому-то другому, кто умер раньше одноклассника Марти. Помнится, тогда он ни на шутку распсиховался на глазах у Кайла и стал сотрясать воздух из-за того куста и маленького клена с листьями цвета красного вина. Теперь он осознавал, что появились они неспроста. Кто-то умер в Новой надежде. Причем умер так, что этому поспособствовало то зло, которое позже стало забирать десятиклассников.

Марти не знал, кто умер до Ричи Кауфмана, об этом не шла народная молва. Возможно, это были настолько ужасные смерти, что их никто не освещал и никто о них даже не шептался по секрету вечером на кухне.

Четырнадцатого октября выдалось серым и мрачным. Небо заволокли свинцовые тучи без малейшего проблеска блеклых солнечных лучей. Все свидетельствовало об ухудшении погоды и скорой грозе, в воздухе повисла духота, идти Марти становилось тяжелее и ужасно хотелось пить. Голову не покидали мрачные мысли о собственной смерти и загадке, скрытой в его родном городке. Но это уже не та загадка по типу: «Почему ранним утром в парке можно встретить двоих мужчин, медленно разгуливающих по окрестностям и обсуждающих политику, погоду и спортивные новости». Два завсегдатая, вызывавшие у Марти безмерный интерес всякий раз, когда он шел в школу. Потом ему удалось выяснить, что один из мужчин слепой, а другой то ли его брат, то ли близкий друг. Они каждый день выходят на неторопливую прогулку в парк Новой надежды уже который год бесперебойно. Не важно, как складывались страницы их жизни, они в любом случае приходили в парк в семь тридцать утра каждый день вот уже какой год.

Погрузившись в свои мысли, Марти не заметил, как уже несколько раз обошел парк вдоль и поперек. Надо было скорее возвращаться домой и все объяснить матери в надежде, что она не разрыдается, услышав о смерти Марго. У него в мыслях не было говорить о неслучайности всего произошедшего за последние несколько дней и о том, что видел сам. Марти не знал необходимо ли вообще говорить ей об этом.

Дойдя до конца Трассы у выхода из парка, Марти последний раз окинул его взглядом. Уже на следующий день, а, может, и сегодня, здесь появится еще одно растение. Внезапно в Марти проснулся интерес к будущему растению, скрывающее тело бедной Марго. Он тут же возненавидел себя за это, развернулся и пошел в сторону дома.

Если бы Марти обратил внимание на клочок земли с выкошенной травой неподалеку от часовенки, то увидел бы, как и в день посадки растений, два саженца: яблоньку и вишню, трепыхающиеся на ветру. А рядом с ними недавно вскопанную землю. Именно эти два саженца стали причиной смерти Луиса и Нэнси Стюарт и появлению в парке маленького клена с листьями цвета красного вина и большого куста с мелкими, плотно растущими листьями, возле Трассы.

К вечеру четырнадцатого октября о смерти Марго Кларк знал уже каждый в Новой надежде. Казалось, даже дворовые собаки и кошки почувствовали неладное и лишний раз не показывались на глазах у людей, затаившись возле мусорных баков и в обустроенных неравнодушными людьми жилищах из картона и досок возле жилых домов.

Но на то она и беда, что никогда не приходит одна.

Вечером, без десяти минут шесть в здании муниципалитета Новой надежды на Центральной площади раздался пронзительный телефонный звонок, изрядно напугавший своей внезапностью шерифа Дональда Паркинсона. Испугался этот крупный сорока шестилетний мужчина не просто так. Он, как главный полицейский в Новой надежде, был в курсе всего, что произошло здесь за последние четыре дня.

Паркинсон, как непоколебимый скептик, сначала списал два первых несчастных случая с Кауфманом и Майерсом на банальное совпадение. Он узнал, какой образ жизни вели эти два молодых человека.

Если с последним все оказалось более-менее очевидно: виновному скоро назначат срок, водителя мопеда расспросят о подробностях, когда тот будет в состоянии говорить, то с Кауфманом все было не столь однозначно. Раздолбай, подумал Паркинсон, когда прибыл на место происшествия, это же надо было умудриться так нелепо умереть. Да и куда родители в этот момент смотрели? В телевизор, куда же еще могли смотреть вечером эти недомерки? Как Паркинсон позже узнал, Кауфманы за своим Ричи особо не следили. Сейчас их судьба решается в вышестоящих инстанциях, а, значит, работа Паркинсона с этим делом закончена, оставалась лишь бумажная волокита.

Но то, что произошло сегодня утром в школе, шериф уже никак не мог объяснить обычным совпадением. Еще одна смерть. Все в той же школе в пределах двух классов. Девушка была абсолютно здорова, как уверяли шерифа его знакомые и коллеги из полиции. Городские врачи только чешут затылок над тем, что могло вызвать у мисс Кларк столь неожиданный припадок, приведший к скоропостижной смерти, и наверняка ни к чему не придут, перенаправив дело в Портленд.

Паркинсон, узнав о случившемся, куклой повалился в кресло и схватился за голову. Те, кто его видел в это утро, подмечали его нездоровое, изможденное серое лицо. Такое выражение лица люди обычно принимают, когда узнают или осознают что-то ужасное, в корне меняющее их жизнь. Перемены в поведении шерифа под конец рабочего дня уже невозможно было не замечать. Он утратил былое обаяние и чувство юмора, на поступающие звонки отвечал резко и холодно и все свое время проводил в глубинах своих мыслей.

Только одна новость его немножко приободрила. Это роспуск десятиклассников по домам и подготовка к роспуску всех остальных классов, чем меньше шума разойдется в школе, тем лучше для города. Но Паркинсон все равно был безутешен; три смерти за четыре дня, все умершие – десятиклассники, подростки, по факту дети еще. За что же жизнь их так наказала? Чем они это заслужили?

Как уже упоминалось, Паркинсон слыл заядлым скептиком и всегда считал, что в любой, даже в самой сложной ситуации, есть рациональное объяснение. Но в этот день он ничего не мог сделать, кроме как строить самые невероятные домыслы. Две смерти еще можно было списать на совпадение, но уже три – никак, тем более смерть девушки с образцовым образом жизни и здоровьем. Это больше смахивало на целенаправленный геноцид, а не трагичное стечение случайных обстоятельств. Теперь весь городок стоит на ушах, местные СМИ пестрят жуткими заголовками, и никто ничего не может сделать, разом сложив руки. Это одновременно выводило Паркинсона из себя, заставляя лихорадочно перебирать возможные решение (порой одни и те же по многу раз), но из разу в раз он приходил к непониманию ситуации, выходящей из ряда вон, выбивающейся из всего его послужного срока в спокойном провинциальном городке.

А Паркинсон, как представитель правопорядка, на которого возложена безопасность округа Надежды и самого городка в частности, оказался в самом эпицентре всей этой безумной вереницы, нарастающей, как снежный ком. И ком этот не думает останавливаться и прекращать набирать на себя все больше снега. Даже если на этом все закончится, еще не скоро люди забудут про смерть девушки, для такого маленького городка это настоящее потрясение. Это в Портленде, где будущий шериф Новой надежды проходил обучение в полицейской академии, такое быстро забывается, но только не здесь.

Будут еще смерти, Паркинсон в этом не сомневался. Новая надежда столкнулась с чем-то неведомым и ужасным, забирающим жизни все новых и новых людей. Он даже и предположить не мог, чем мог быть вызван этот мор, кто за этим стоит, и кто станет следующим.

За весь день в кабинете Паркинсона телефон звонил всего несколько раз. Но и этого ему хватило, чтобы с замиранием сердца поднимать трубку, готовившись услышать весть о новой смерти. Но все эти звонки были по другой части, на которую обессиленный и разгоряченный шериф отвечал одинаково: «Не волнуйтесь, решим вашу проблему, ожидайте» и вешал трубку, выдыхая с болезненным облегчением. Затем он отдавал новое дело под ответственность своих помощников, если те не были заняты, а сам возвращался в свой кабинет с мыслью: «Может, мне пора в отпуск?». Состояние Паркинсона за один только день стало слишком шатким.

Но очередной звонок под конец рабочего дня, когда Паркинсон уже собирался домой и застегивал молнию на куртке, заставил несчастного полицейского подпрыгнуть на месте и со страхом уставиться на надрывающийся стационарный телефон.

Ноги Паркинсона стали неуклюжими, он еле дошел до телефона и положил руку на черную матовую трубку. В таком положении он и замер. Прошло два гудка, и только тогда Паркинсон в холодном поту поднял трубку.

– Шериф слушает, – сдавленно обратился Паркинсон к человеку на проводе.

– Шериф, здравствуйте, это вас Тамара Спрюс беспокоит, – в спешке представилась звонившая, – я живу на Кастел стрит.

– Что у вас случилось, миссис Спрюс с Кастел стрит? – Голос женщины немного сбавил охватившее Паркинсона чувство страха. Ужасные новости таким тоном не сообщают. Как подсказывал ему опыт, это кража, обнаружение каких-то подозрительных личностей или вызванное соседями беспокойство.

– Знаете, я последние пару дней сижу как на иголках. Я живу напротив дома номер восемь. И, знаете, оттуда уже пятый день никто не выходит, подъездные ворота нараспашку, во дворе припаркована машина. Я целыми днями напролет кручусь на кухне, и окна мои выходят как раз на этот дом, и, если глаза старческие еще не отказали, то я ни разу не видела, чтобы там загорался свет. Вы уж проверьте дом, пожалуйста, шериф Паркинсон, а то у меня очень уж недоброе предчувствие от одного только вида дома. Самой заходить неловко, все же чужая территория, мало ли, хозяева уединились, а я без приглашения, да и что скрывать – страшно мне там показываться.

– Звонить пробовали соседям вашим?

– Так пробовала, пробовала! У хозяйки телефон все выключен.

От этих слов сердце Паркинсона забилось в неистовом темпе, он схватиться за грудь и присел. Этого еще не хватало, тем более под конец рабочего дня. Он готов был проклинать все, на чем свет стоит, за обрушившиеся на него и Новую надежду кошмары. Но служебный долг обязывал Паркинсона разобраться.

– Диктуйте адрес, – наконец проговорил он.

– Кастел стрит, дом девять, – пылко ответила женщина.

Паркинсон записал адрес в свой блокнот и положил в боковой карман куртки.

– Вызов принят, ожидайте.

Вызов. В любом другом случае Паркинсон мог отложить его до завтрашнего утра, ведь его рабочий день почти закончился, но обстоятельства сейчас совсем к этому не располагали. Это наверняка еще один случай, в этом шериф был уверен. Но со слов миссис Спрюс из дома никто не выходил целых пять дней. Этот странный факт уводил мысли Паркинсона совершенно в другое русло, в сторону несчастных случаев с хозяевами в их собственном доме.

Что бы то ни было, долг зовет. Паркинсон обязан во всем разобраться, чего бы ему это ни стоило. На кону весь доверенный ему округ и беспечные жители Новой надежды, которые привыкли к тому, что в их городке отродясь ничего не происходит.

Служебная машина шерифа Новой надежды свернула на усыпанный щебнем внешний двор дома номер девять на Кастел стрит.

Сам Паркинсон то и дело поглядывал из открытого окна машины на дом напротив участка позвонившей в его участок женщины. Солнце почти село, ослепляя его глаза оранжевым и розовым переливами из окон таинственного дома. Вокруг царило спокойствие и размеренность, живущие в этом месте люди явно никуда в этой жизни не торопятся.

Все было в точности, как описала взволнованная женщина, от чего Паркинсону стало не по себе. Ему хватило только одного взгляда на распахнутые подъездные металлические ворота, ведущие на большой внутренний двор с гаражом и стоящим под открытым небом «Фольксвагеном Поло», чтобы невольно заставлять приходить в голову скверные мысли.

Паркинсон вышел из машины и направился к дому миссис Спрюс. Та встретила его, едва Паркинсон подошел к ее порогу. Миссис Спрюс оказалась уже немолодой дородной женщиной с завязанными в пучок седыми волосами, которые сверху стягивал белый ободок в голубой горошек.

– Здравствуйте, шериф, как же хорошо, что вы здесь! Не могу словами передать, как я вам благодарна.

Паркинсон, как обычно, не выразив на своем лице ни единой эмоции и сохранив хладнокровие, спокойно сказал:

– Все будет в порядке, миссис, сейчас примем меры, – успокоил Паркинсон разгоряченную женщину. – Уж простите меня за позволенную себе бестактность в нашем разговоре, сегодня не день, а самый настоящий кошмар…

– Да, да, денек жуть какой выдался, я, как узнала, страсть перепугалась, пришлось выпить успокоительного. Боже, бедная Марго, царствие ей небесное. – С этими словами женщина перекрестилась, уставив взор в сумеречное небо.

Паркинсон из последних сил старался не обращать внимание на поведение чудаковатой женщины. Она перепугана, печать страха отразилась на ее и без того немолодом лице, состарив еще лет на пять. И дом этот, о хозяевах которого Паркинсон забыл поинтересоваться по телефону. За всю свою долгую жизнь в Новой надежде Паркинсон видел, наверное, всех ее жителей при самых разных обстоятельствах, но кто в каком доме живет, он не помнить не мог.

– Скажите, а кто хозяева этого дома?

– Ой! А я вам разве не сказала? Уж простите меня сердечно, совсем вылетело из головы, – искренне извинилась миссис Спрюс.

– Ничего страшного, – сказал Паркинсон, – у меня тоже.

– Стюарты там живут: Луис и Нэнси.

– Одни?

– Еще с ними здоровенный кабель какой-то редкой породы, в жизни таких не видела. Но недавно он подхватил какую-то болезнь, и вид у него стал такой, будто смерть его уже тянула за хвост. А кабель-то старый уже, понимаете, всяко могло произойти. Я бы на их месте усыпила его. Но, знаете, шериф Паркинсон, он словно пропал вместе с хозяевами, не видно и не слышно.

Паркинсон выслушал торопливый рассказ женщины, ему показалось, что о пробелах между словами она никогда не слышала, но сейчас его это не заботило.

– Надо дом осмотреть, об остальном позже. Составите мне компанию? – объявил Паркинсон.

Он соглашался на это скрипя сердцем. Он ни за что не хотел идти в этот дом номер восемь на Кастел стрит. С самого начала у него закралось дурное предчувствие, и сам дом выглядел зловеще и так и навевал суеверный ужас, хотя особо ничем не отличался от других домов в округе, в которые уже начали возвращаться их хозяева после работы.

Двухэтажный дом Стюартов был невеликих размеров, даже, можно сказать, скромный. Сооружен он из серого кирпича, островерхой крышей служит того же цвета шифер, уходящий далеко внахлест. С левой стороны к дому примыкает гараж с выдвижными воротами и дверцей посередине. С правой стороны находится металлический заборчик, соединяющей дом с основной каменной оградой территории. За ним же простирается задний двор с небольшим огородом и садиком.

Шериф и Тамара Спрюс решили начать осмотр дома с внутреннего двора.

Паркинсон сначала заглянул через боковые стекла в салон серебристого «Поло», но в подступившей ранней осенней темноте ничего толком не разглядел. Шериф решил проверить не заперта ли машина. К его глубокому удивлению она оказалась не заперта. Но в машине не нашлось никаких подозрительных вещей: только пустой стакан из-под кофе, коробка мятной жвачки, освежитель «Елочка» и две подушки под шею на заднем сиденье.

Страх все больше подчинял себе Паркинсона, ведь никому в здравом уме не придет в голову оставлять открытыми ворота и в то же время машину, банальные соображения безопасности. А тем временем немолодая спутница внимательно наблюдала за его действиями с нескрываемым любопытством на лице.

Паркинсон направился к гаражу и подергал ручку двери, вырубленной в воротах, но она оказалась заперта. Напоследок, без особой надежды, он попытался открыть ворота в гараж и тоже тщетно. Без специального ключа их не раздвинуть. А ключ, очевидно, находится у хозяев этого дома, с коими, по всей видимости, произошло что-то ужасное, но он не спешил сообщать это миссис Спрюс. В голове Паркинсона стала постепенно вырисовываться недобрая картина произошедшего. Шериф решил, что владелец авто в спешке покинул его, не закрыв вместе с воротами, и направился либо в дом, либо на задний двор.

Сначала незваные гости двинулись к заднему двору.

Они оба проследовали к заборчику, который открывал путь на задний двор. Калитка оказалась открытой. Перед их взором оказалась огромная старая конура, сколоченная из белых досок с прибитой наверху фанерой, а на ней заботливой детской рукой с помощью черного маркера выведено: «Фердинанд». Значит, здесь и жила собака хозяев дома номер восемь. Но то, что Паркинсон увидел, сильно его насторожило и заставило пересмотреть свою догадку на счет в спешке покинутой машины. Ошейник на цепи, к которому был когда-то привязан пес, лежал на земле, аккуратно снятый с его владельца. То есть, перед тем, как исчезнуть, хозяева дома, Стюарты, сняли огромного пса, больного в добавок, с цепи и увели с собой? Вздор.

Паркинсон еще раз поинтересовался у женщины, когда она видела этого пса последний раз.

Миссис Спрюс долго прокручивала в памяти события последних дней и смогла вспомнить, что дней шесть назад Стюарты куда-то уезжали рано утром со своим псом. Она припомнила, как они усаживали его в машину, затем Луис вернулся домой – с псом или без миссис Стюарт так и не поняла. Он стал что-то мастерить у себя в гараже, оттуда доносился рев шуруповерта, стук и звук соприкосновения пилы с досками. Через какое-то время вернулась и его жена – Нэнси. Больше миссис Стюарт не видела своих соседей из дома напротив. Сердце ее почувствовало тревогу, в добавок таинственная смерть Марго Кларк наталкивала женщину на дурные мысли, касающиеся судьбы ее соседей.

– Вы же загляните в дом? – настороженно поинтересовалась миссис Спрюс.

– А как же, – отозвался Паркинсон ободряющим голосом.

– Ладно, ладно, действуйте как полагается, я вам не мешаю.

– Зовите меня Дональд, пожалуйста. Осточертело мне это официальное обращение. Мы же не в армии и не на войне в самом-то деле, да и друг для друга все же не чужие.

– Хорошо… Дональд, – просияла Тамара Спрюс.

Оба нежданных гостя покинули задний двор, ничем не зацепивший внимание Паркинсона. Настало время проверить непосредственно сам дом.

Паркинсон и его спутница подошли к крыльцу. Едва они на него ступили, по телу шерифа пробежали мурашки, и он поспешил чем-нибудь прикрыть нос. В ту же секунду все точки сошлись воедино: открытые ворота, незапертый «Поло», закрытый гараж, пустой задний двор. Очевидно, хозяин в спешке вернулся в дом и больше не покинул его. За многолетнюю практику Паркинсону приходилось видеть такое однажды с одним спившимся самоубийцей, но в этот раз он почему-то сразу не догадался, а лишь предполагал возможный жуткий исход. Наверное, дело в том, что он был на иголках весь служебный день, один на один с умершими школьниками и тем, что их убивало. Нервы сказались на его работе, такого больше повториться не должно.

– И как же я это раньше не почувствовал? – шепотом проговорил Паркинсон в воротник куртки, прикрывавший его нос от ужасного зловония из-за двери.

– Стойте здесь, – обратился он к женщине, – я скоро вернусь.

Паркинсон осторожно подошел к двери и взялся за ребристую металлическую ручку, по ощупи напомнившую ему презервативы с похожими ребрышками. Он слегка нажал на нее и потянул дверь на себя. В нос ударил невыносимый смрад разложения, уже не сдерживаемый воротником куртки. Шерифу пришлось задержать дыхание, однако это не помогло, и он прокашлялся. Миссис Спрюс, похоже, тоже учуяла зловоние, ее лицо исказила гримаса отвращения и ужаса. Она неосознанно стянула с головы ободок и прикрыла рукой нос и рот.

Паркинсон попал в маленький холл со шкафом-купе у правой стенки и зеркалом на левой. Под ногами путалось несколько пар обуви. В холле загорелся свет, включаемый при движении, и осветил то, от чего несчастный Паркинсон застыл на месте с лицом, искаженное ужасом.

На деревянной табуретке возле шкафа сидел, наклонившись в сторону, почти разложившийся труп Луиса Стюарта.

Именно от него исходил невыносимый смрад разложения. В открытых местах кожа молодого мужчины стала фиолетовой, лицо же полностью приобрело такой характерный цвет. Все тело бедняги стало холодным, давно покинутым его душой. Под глазами Луиса все было черным, сами же они оказались открыты и напугали увидевшего их Паркинсона до состояния, когда он едва мог скрыть желание исторгнуть свой обед. Глаза молодого мужчины выпучились, как у рыбы, с застывшем в них присутствии чего-то кошмарного, словно он увидел это нечто перед прежде чем умереть. Ноги Паркинсона задрожали, и он поспешил вернуться на свежий воздух и как следует отдышаться.

Но не успел он выйти, как перед ним оказалась, заживо съедаемая любопытством, миссис Спрюс.

– Луис! Боже ж ты мой… – успела вымолвить женщина перед тем, как погрузиться в забытье. Паркинсон в последний момент успел подхватить старушку, не дав ее голове разбиться о дворовую плитку. Он под руку вывел ее на улицу, все еще задыхаясь от невыносимого смрада из дома.

Переборов желание бросить все и уехать, Паркинсон достал из нагрудного кармана телефон и вызвал скорую, обрисовав всю ситуацию максимально коротко и ясно. Теперь ему оставалось только ждать.

Машина скорой помощи приехала к дому Стюартов в половине восьмого вечера. К тому времени уже давно стемнело, внутренний двор Стюартов погрузился в кромешную тьму, только автомобиль Паркинсона, стоявший напротив, излучал тусклый желтый свет из салона.

Сам Паркинсон больше не отважился зайти в дом с трупом его разложившегося хозяина в холле. Он справедливо назвал себя трусом, кто угодно мог бы назвать его таковым. Полицейский доложен быть смел и отважен, должен быть готов отдать свою жизнь ради человека, ведь он давал присягу, но сейчас шериф Паркинсон недопустимо струсил, бросив осмотр места происшествия. Он сидел в своей машине, объятый суеверным страхом, не пытаясь искать себе оправдания, и пытался сдерживать рвотный позыв, когда его мысли возвращались снова и снова к давно мертвому Луису Стюарту.

Об этом конечно же узнают, весть о трусости шерифа Новой надежды Дональда Паркинсона непременно долетит до Дестауна. Тогда можно будет распрощаться с престижной должностью шерифа и сдать пост для более мужественного человека.

Да пусть так и будет! Я это заслужил в конце концов, – ругал себя Паркинсон.

Ему не оставалось ничего, кроме как смиренно ждать врачей скорой помощи. Миссис Спрюс, к счастью, вскоре пришла в себя и ушла восвояси принимать лекарства, но обещала вернуться и проконтролировать действия медиков вместе со шерифом. Прошло полчаса, а женщина так и не вернулась. Она наверняка уже успела обзвонить своих друзей и знакомых и рассказать, какой шериф Новой надежды, оказывается, несчастный трус, размышлял в сердцах Паркинсон. Ну и черт с ней!

Бригада медиков вынесла смердящий труп Луиса и погрузила его на носилки, накрыв герметичной накидкой. По лицам двоих молодых медиков Паркинсон определил, что они, так же, как и он, с трудом сдерживают отвращение. Но другие двое, более старшего возраста, держались твердо и непоколебимо, как истинные последователи Гиппократа. Паркинсон мог только позавидовать их выдержке и еще раз отругал себя.

Но медики приехали не одни – с ними прибыли еще трое полицейских из Дестауна на машине с включенной сиреной. Они расспросили Паркинсона о том, что он видел. Тот, не скрывая, выложил все как есть.

Внезапно в ходе рассказа на шерифа словно свалился еще один камень, казалось, добивший его окончательно.

У Луиса была жена. Как ее? Нэнси, кажется. Распространенное имя, черт, а он в стрессе забыл его совсем, пока осознавал свою ничтожность, как полицейский.

Трое прибывших полицейских с осуждением посмотрели на него, закачав головами, и направились прочесывать дом. Уж лучше бы они назвали его идиотом, решил Паркинсон. Он не переносил такого взгляда собственных коллег по службе.

Через десять минут из дома номер восемь на Кастел стрит вынесли еще одно тело, завернутое в простыню. Паркинсон не видел, кто там лежит, но зачем, если и так все очевидно. То была, несомненно, Нэнси Стюарт, про которую незадачливый шериф успел позабыть. От ее тела тоже исходил невыносимый смрад разложения. Полицейские какое-то время разговаривали с медиками о просьбе загрузить тело в машину. Те сперва отнекивались, говорили, что тело некуда класть, но под нажимом полицейских все же увезли. Накрыли они чем-нибудь тело Нэнси, как ее супруга, или оставили на полу – Паркинсон не увидел.

Вскоре медики уехали, а за ними и полицейские, предварительно опечатав дом. Шериф для своих целей попросил их уведомить его о результатах медэкспертизы, которую будут проводить завтра с супругами Стюарт. Дав удовлетворительный ответ, коллеги оставили Паркинсона одного посреди плохо освещенной Кастел стрит возле мрачного дома, на который Паркинсон не мог смотреть без содрогания.

Карьера его висела на волоске. Начальству невыгодно содержать трусливого полицейского, тем более на должности шерифа округа, носившего имя родного городка Паркинсона. Паркинсон уж было смирился с тем, что ему придется освободить свое кресло для кого-нибудь другого, он даже стал думать, кто это потенциально может быть: Олни Марстен, который был его главным конкурентом на должность, или Симсон, а, может быть, Крис Лютер?

– Нет, этому не бывать. Я обязательно докажу всем, что еще на что-то гожусь, – сказал себе Паркинсон.

Но как он мог вернуть пошатнувшееся доверие начальства и народа Новой надежды? Он снова вспомнил про сегодняшний необъяснимый случай смерти Марго Кларк и двух других ребят. Он пришел к одному простому выводу: смерти этих троих и четы Стюарт связаны. Первыми жертвами неведомого зла стали именно они. Из-за чего они все умерли – Паркинсон поставил себе целью узнать. Он решил, что если раскроет тайну начавшихся смертей подростков и двух взрослых, то его непременно должны оставить на должности, а то и представить к награде и дать повышение.

Паркинсон пообещал себе разузнать обо всем, чего бы ему это ни стоило. Рационального объяснения нет, а, значит, следовало мыслить нестандартно.

Дональд Паркинсон вел уединенную холостяцкую жизнь. За всю свою жизнь он успел дважды жениться, а в третий раз уже не решился, отдав предпочтение спокойному мужскому образу жизни без семьи и лишних обязательств.

Первый раз он женился в двадцать шесть лет на девушке, с которой познакомился после демобилизации. Через три года у них родился ребенок, которого молодая семья назвала Денисом. Ребенок рос и с годами все меньше и меньше стал походить внешностью на отца. В маленьком возрасте Денис был чистой копией матери, но потом у Паркинсона начали зарождаться некоторые подозрения.

Денис нисколько не походил на отца. Волосы у мальчика были русыми, когда ни у одного из предков Паркинсона и его жены таково цвета волос не водилось. Но больше всего мальчика выдавали глаза – серые, как алюминий, и бездонные, словно колодец. Когда Денису исполнилось восемь лет, Паркинсон стал сам на себя не похож: замкнулся, с женой и сыном почти не разговаривал, большую часть времени проводил с близкими друзьями и коллегами, им же и высказывал все свои подозрения. Все, как один, настаивали на каком-то новом ДНК-тесте, впервые появившимся в 1988 году.

Но это не успокоило Паркинсона, а наоборот закрыло его еще сильнее от семьи. Так продолжалось до февраля 2007 года, когда он вернулся с работы домой и увидел пустые шкафы и тумбочки, принадлежащие жене и сыну, а также записку на холодильнике. Вот что было на ней написано:

В тот день Паркинсон не смог уснуть, как ни пытался. Он все думал об этой проклятой записке и о ее авторе, разорвавшем его прежнюю жизнь. Душевные терзания преследовали его на протяжение нескольких недель, он все реже стал появляться на работе, из-за чего едва смог сохранить свое место. Но что было бы, думал Паркинсон, если бы Виктория его не бросила в тот день, а он настоял бы на ДНК-тесте? Изменилось бы что-то? Зная свою первую жену, Паркинсон решил, что она бы ни за что на это не пошла, она бы предпочла тихо-мирно разойтись, забрав ребенка с собой. Так и случилось, но у нее не хватило духу лично признаться мужу в измене, а у него не хватило духу самому поставить точку в их браке. Оба хороши, решил он, обоим не хватило духу.

В любом случае конец их брака и совместной жизни не заставил бы себя долго ждать.

Пережив развод, Паркинсон полностью отдал себя работе, благодаря чему поднялся по службе. Но тогда он еще рассчитывал найти ту самую женщину своей мечты и обрести наконец долгожданное счастье. И он ее нашел.

В тридцать семь лет Паркинсон женился во второй раз. Следующие шесть лет стали самыми счастливыми в жизни будущего шерифа.

Они с Джун жили душа в душу, и друг в друге не замечали изъянов. Единственное, у них никак не получалось завести детей. После бесчисленных попыток выяснилось о бесплодии Паркинсона. В какой-то момент они решили взять ребенка из детского дома, но, поняв, что с загруженностью обоих, не смогут уделять ребенку должного внимания, отказались от этой затеи.

Теперь Паркинсон после работы желал поскорее попасть домой и оказаться рядом с любимой женщиной. Но и во встречах с друзьями Джун его не ограничивала. Если они приглашали куда-нибудь Паркинсона, например, развлечься или сходить в бар выпить пару кружек пива, то она, в отличие от жен некоторых его друзей, спокойно отпускала его повеселиться с друзьями. Паркинсон в свою очередь тоже ничего не запрещал своей жене.

Джун изменила его, он стал другим человеком, по-настоящему счастливым, а не строил иллюзий себе и окружающим. Некоторые в шутку называли их отношения свободными, но это не так. Паркинсон считал это не свободными, а здоровыми отношениями двух взрослых людей. И несчастен он был, когда жил со своей первой женой Викторией. Никто из них друг другу не изменял, все было построено на доверии и взаимопонимании.

То были самые счастливые годы в его жизни, и лучше у Паркинсона уже не было. Он довольствовался и этим, многие умирают, не познав настоящего счастья, а его судьба однажды наградила им.

То, что обрушилось на Паркинсона словно лавина с громадных Гималайских гор, положило конец его самому счастливому периоду в жизни, от чего он и стал таким, каким предстал в 2019 году во время жутких событий, захлестнувших Новую надежду.

В какой-то момент Джун стали одолевать невыносимые приступы боли в голове, возникающие у нее ни с того ни с сего, будто вспышки. Периодически она стала улавливать повсюду слабый сладковатый запах цитрусовых, в то время как никто вокруг этого не чувствовал.

Даже самые сильные препараты ей особо не помогали. Паркинсон как мог откладывал поход к врачу, объясняя это тем, что, возможно, все не так серьезно, как предполагает Джун. Но Паркинсон был далеко не глупым человеком. Он все понимал. Видя, как его любимая увядает у него на глазах, не спит ночами, говорит еле слышно так, словно мышка пробежала, вся та крепость из нерушимых каменных стен и с глубоким рвом счастливой беззаботной жизни начала рушиться в самом своем величии.

Нет! – хотелось кричать несчастному Паркинсону, путь которому уже во второй раз преградила тень в плаще из горя и страданий, точно для него навсегда погас свет. И чем больше проходило ненастных дней, тем больше откалывалось и летело со свистом вниз камней их некогда неприступной крепости счастья и любви.

Джун удалось уговорить мужа пойти на обследование в больницу.

– Все будет хорошо. Это наверняка простая мигрень, – утешала она его своим ангельским голосом, навечно отложившийся в памяти Паркинсона.

Впоследствии он не раз слышал его по ночам во снах и даже наяву, когда его одолевала тоска.

Обследование завершилось. Но вместо того, чтобы утешить два бьющихся сердца, оно принесло лишь ужасные вести. Врач сказал, что Джун проживет не больше двух месяцев. Она была на последней стадии, опухоль достигла размера с лимон.

С того дня Паркинсон как будто и не жил больше, но в то же время любил свою умирающую жену как никогда раньше. И чем сильнее ее огонек угасал, тем прочнее становилась их любовь. Он почти не отходил от нее, рыдая возле постели.

Вскоре Джун положили в больницу. Паркинсон стал проводить там целый вечер после работы, а порой засыпал там. Он боялся, что, придя домой, он не совладает со своими чувствами. Ведь дома так много напоминало ему о жене: ее вещи, косметика, банные принадлежности. Ее запах, а точнее дух, витающий в тесных комнатах квартиры. Все напоминало о ней, и это больше всего пугало Паркинсона, когда он возвращался домой. Он с ужасом ждал скорый конец ее жизни, ведь считал, если Джун не станет – не станет и его самого. Паркинсон не представлял своей жизни без нее. За эти годы они стали неразрывны, как два звена одной цепи.

Он подолгу не спал, порой не спал совсем, впервые запил, чтобы хоть как-то притупить грызущую его изнутри душевную боль. Бывало, соседи слышали по вечерам, как Паркинсон одиноко рыдает в своей квартире. Он ничего не мог поделать со своими чувствами, не мог отпустить Джун со спокойной душой. Его влекло к ней как никогда раньше. Дошло до того, что Паркинсон пообещал себе уйти сразу же, как уйдет Джун. Он считал, что не в силах был пережить такую утрату. Не знал, как сможет жить без своей единственной любимой женщины.

И вот это случилось. Случилось поздним вечером прямо на глазах у Паркинсона, налитые солеными слезами, стекающие по давно небритой щеке. На экране монитора зеленая линия на черном фоне стала прямой. Паркинсон, едва взглянув на нее, зарыдал так, что было слышно из другого конца коридора. Он лежал в ногах Джун, обнимая ее исхудавшее ссохшееся тело. Паркинсон ни о чем не мог думать, он все ревел и ревел, испытывая нечеловеческое горе утраты.

В какой-то момент у дверей палаты стали появляться медсестры. Некоторые смотрели на Паркинсон с сочувствием, на которое только могли быть способны, видя подобные картины не один десяток раз, другие же просто опустили глаза. В ушах этот надрывный вопль и всхлипы будут слышны им еще не один день.

Минут десять они так стояли в дверях, беспомощно глазея на горе Паркинсона. К их глазам не подкатывали слезы, они смотрели на него, словно с картины, и вскоре медсестры приняли решение проводить Паркинсона. На часах было уже за полночь. За руль Паркинсона пускать не позволили, поэтому пришлось вызвать такси. Холодный ночной воздух немного привел Паркинсона в чувство. С ним на улицу вышла одна из медсестер и стала приводить обезумившего от горя мужчину в чувства.

Такси приехало за ним около двух часов утра. К тому времени мужчина лишь редко всхлипывал. К нему стала возвращаться ясность ума. Но он не выпускал из головы то обещание, данное им умирающей жене. Приехав домой, Паркинсон намеревался осуществить данное обещание. Его больше ничего не держало.

Таксист высадил Паркинсона перед его домом в Новой надежде. Расплатившись с ним, он мысленно порадовался, что водитель не пытался с ним заговорить по дороге, как обычно любят делать таксисты, наверное, самые разговорчивые люди в мире. Уж ему в тот час было не до разговоров. Поболтать с кем-то, излить душу близким людям – все это стало ему не нужно, утратило прежний смысл.

Все последующие действия Паркинсон осуществлял как будто бы не сам. Им словно что-то двигало, разум его отключился, уступив место чему-то более слабому, но очень властному.

К нему вновь вернулась ясность ума, когда он уже стоял на высокой табуретке. Шея его была тщательно обработана мылом Джун с ароматом роз, а руки затягивали узел веревки снизу шеи. На кухне горела тусклая лампочка над электроплитой, со стола свисала полупустая бутылка виски, из горлышка которой стекала на пол, как бензин из пробитого бака, крепкая коричневая жидкость. Уши Паркинсона отчетливо улавливали плеск капель воды из крана, бьющихся о керамическую поверхность раковины. Он слышал только это размеренное капанье, а когда оно стихло и перешло в редкое «кап…кап…кап», в голове Паркинсона будто переключили рубильник.

Руки его опустились, он было уж хотел сделать шаг вперед с табуретки и покончить со страданиями, но внезапно он в нахлынувшем потоке крови в мозг развязал веревку у себя на шее, спрыгнул с табуретки и бросился на балкон. Там Паркинсон с диким оскалом на лице с размаху вышвырнул веревку прочь во мрак. Он часто дышал, сердце его спасительно билось, только что избежав окончательной остановки.

«Слабак, трус! – говорил Паркинсон у себя в голове. – Как ты можешь так легко сдаться?! Нет, этому не бывать.

Я все еще дышу и буду дышать еще долго. Моя жизнь не закончена, Господь пока не ждет меня на небесах. Если он забрал Джун, значит, так Ему было нужно. С какой стати мне торопить свой смертный час? Время еще не пришло, человек я или насекомое? На то и дан разум в связке сердцем, чтобы уравновешивать безумные порывы друг друга.

А если ты, Дональд, так легко решил все это закончить, то человек ли ты вообще?»

Постепенно напряжение спало. Паркинсон сплюнул и разрыдался вновь, уже не столько из-за Джун, сколько из-за своей собственной никчемности. Не таким Джун его видела. Она видела в своем муже сильного мужчину, монолитную стену, нерушимую и непреступную. А кем он стал? Он стал слабым, ударился в горе, оболочка былого Дональда Паркинсона, лишь жалкая тень того, кем он был раньше. Не таким его видела Джун и уж тем более не хотела, чтобы он стал таким.

Как и после развода с первой женой, Паркинсон отдал себя целиком работе. Он не брезговал брать на себя сверхурочные часы, в выходные же дни отводил свое свободное время друзьям. Дома он как будто бы целенаправленно не хотел появляться, казалось, это не его дом вовсе, а просто гостиничный номер с правом постоянного проживания. От части это так и было. Возвращаясь домой, Паркинсон вновь и вновь вспоминал про Джун, о том, что ее больше нет. Он не избавился от ее вещей, они так и остались лежать на своих местах, как и в день ее смерти. У многих косметических и гигиенических принадлежностей уже давно истек срок годности, но Паркинсон по-прежнему их хранил. Вещи Джун как ничто лучше напоминали ему о ней и о своем лучшем времени в жизни.

Душевные травмы остаются на всю жизнь, и лишь немногие могут с ними справиться. Паркинсон больше не женился, оба его брака закончились несчастьем. Разрыв с первой женой Викторией ему в большей степени помогла пережить Джун, но скоро не стало и ее. Это и добило мужской порыв Паркинсона жениться вновь и завести семью. Он предпочел уединенную холостяцкую жизнь мужчины среднего возраста.

Он не продал их с Джун квартиру, как хотел изначально, а остался в ней жить дальше. При жизни Джун в этом тихом гнездышке всегда царила чистота и порядок, уборку супруги делали чуть ли ни каждый день, а генеральную уборку раз в две недели. Но теперь квартира погрузилась в запустение. Произошло это и потому, что Паркинсон стал там реже появляться, да и банальное нежелание что-либо делать после тяжелого рабочего дня. Уборка квартиры у него прочно ассоциировалась с Джун, но иногда он все же старался поддерживать маломальский порядок. Особо щепетильные люди побрезговали бы ночевать в квартире, где месяцами не протирается пыль со шкафов, полы не моются неделями, а на тумбочках, если провести пальцем, останется длинный след посреди пыли.

Новый этап жизни Паркинсона наступил с его повышением в 2017 году. Его избрали шерифом округа Надежды, вместе с ним и городок, где он жил. Один раз его уже пытались сместить с поста из-за скандала о превышении полномочий, якобы из-за того, что он нахамил какой-то крупной шишке, а на его кресло хотели посадить главного конкурента Паркинсона – Олни Марстена – обычного лизоблюда со связями наверху, но до крупных разбирательств: кто прав, кто виноват, дело не дошло.

Для самого Паркинсона новая должность стала неслыханным благом. Старая рана еще не затянулась, и он хотел пустить все свои силы на помощь людям. Его так и тянуло быть кому-то нужным, чувствовать, что на нем лежит определенная ответственность. Возможно, таким образом Паркинсон решил отмыться от своей позорной попытки самоубийства в день смерти Джун, а, может, сыграла роль его дарованная природой доброта и стремление сделать этот мир чуточку лучше.

Паркинсон прекрасно справлялся со своей работой, люди были о нем хорошего мнения, чего не сказать о подхалиме Олни. Паркинсон прослыл энергичным, отзывчивым и правильным человеком, неукоснительно соблюдавшим свой долг. Новая надежда являлась относительно спокойным местом, поэтому работой шерифа никогда не заваливали. Большую часть рабочего дня Паркинсон проводил в бумажной волоките, изредка принимая звонки и выезжая на вызовы. Обычно это были какие-то мелкие кражи, драки, дебош или распитие спиртного в неположенном месте, реже аварии.

Жалоб на Паркинсона никаких не поступало, за исключением того случая с важной персоной, весь городок знал его как просто хорошего парня, с которым можно и поговорить по душам за кружкой пива и попросить помочь с ремонтом старой колымаги, но гораздо реже горожане сталкивались с его служебной стороной личности до тех пор, пока у кого-нибудь из них что-то ни случится, требующее вмешательства полиции, например, кража велосипеда. Тогда они звонили уже шерифу Паркинсону и рассказывали о случившемся. Ну а дальше Паркинсон предпринимал соответствующие меры.

Например, у одной семьи в 2017 году угнали велосипед, причем угнали прямо из подъезда, перерезав противоугонный трос на кодовом замке. Сразу заподозрили кого-то из соседей, ибо никто в том доме друг другу не доверял. Паркинсон всех их опросил в своей фирменной манере, нисколько не вызывая в них чувства того, что он их в чем-то подозревает. Благо, преступника практически сразу удалось выявить. Соседские старухи рассказали Паркинсону, что у одного из тех, кого он опрашивал, есть недалеко от городка участок земли, куда он уехал рано утром как раз в тот день, когда у пострадавшей семьи исчез велосипед. Видели, как он зашел в подъезд, не закрыв за собой дверь, и долго не выходил оттуда, прежде чем уехать.

По горячим следам удалось отыскать участок с летним домиком этого человека, а там и украденный велосипед. Незадачливый вор хотел его перепродать, но не успел, рассчитывал, что никто не пойдет жаловаться на кражу к шерифу. В итоге велосипед вернули, а вора подвели к статье и заставили выплатить штраф.

Работа непыльная и спокойная была у Паркинсона, душевная рана от утраты жены стала заживать, он уж было думал, что жизнь, наконец, наладилась, но в октябре 2019 года на Новую надежду обрушилась череда смертей, ввергших шерифа в ужас и в полную беспомощность уже третий раз.

Среди школьников не утихала тревожная молва. Руководство школы им практически ничего не объяснило по поводу их роспуска по домам. Сначала ушли десятиклассники, но очередь скоро дошла и до остальных. Все общие беседы в социальных сетях испещрялись сотнями тревожных сообщений. Все школьники, особенно десятиклассники, которых отпустили сразу после смерти Марго Кларк, были напуганы и сильно обеспокоены больше всех.

Между их родителями также прошла волна странных предположений и бредовых домыслов.

Кто-то считал причиной внеплановых выходных раннюю сезонную волну гриппа и ОРВИ, но тут же напрашивался вопрос: почему не назначили конкретных сроков и ничего не объяснили детям? Ближе всего к истине оказались те, кто посчитал, что причиной роспуска стали смерти троих детей, произошедших одна за другой. Школа таким образом не хотела брать на себя лишнюю ответственность и поэтому отпустила классы на бессрочные каникулы.

Тяжелее всего пришлось Марти Ройсу в это суматошное время. Он так и не решился вступить в общую дискуссию со своими одноклассниками. Марти знал намного больше остальных, как и шериф Дональд Паркинсон, обнаруживший четырнадцатого числа еще два тела, ставшие, как он думал, первыми жертвами неведомого зла. Но по сравнению с Марти знания Паркинсона оставались лишь пенкой в кружке кофе. Марти с замиранием сердца ловил каждое сообщение в общей беседе, молясь о том, чтобы этот поток слов побыстрее закончился. Никогда еще в беседе класса не было такой активности и больше никогда не будет, ведь совсем скоро список ее участников стал неумолимо редеть.

Марти сильно изменился за эти несколько дней. Лицо его с каждым днем приобретало все более выраженный серый оттенок, который он замечал каждое утро при чистке зубов. Он стал меньше есть, а то и вовсе отказывался от еды.

С Кайлом он не виделся с того самого дня, как умер Ричи. Тогда они оба еще ни о чем не знали. Они просто увидели два растения, словно в мгновение ока выросшие из земли на их глазах.

В добавок у Марти появилась привычка уходить в парк, причем всегда в одно и то же время, будто в этом был свой скрытый смысл. Он проходил два круга вокруг парка прогулочным шагом, затем садился на одну из лавочек с урной неподалеку, всегда пустой, как отмечал Марти. Находилась эта лавочка прямо возле Трассы, ее освещал один единственный фонарь на каменном столбе. Свет падал прямо на него, окружая островком тепла и некоего уюта, когда впереди был лишь покрытый ночной завесой парк, кое-где рассеивающийся фонарями.

Марти сидел, терпеливо вглядываясь в темноту, словно кого-то ждал. Поглядывал он в основном на кусты и клен, выросшие вскоре после смерти того, кто материализовался в их корнях. Не давали покоя Марти самые первые растения, выросшие здесь через день после посадки школьниками деревьев в парке. Кто же мог стать их «обладателем»? Ведь он выяснил: просто так они не вырастают. То, что отравило парковую землю, должно забрать жизнь, прежде чем поместить в землю тело с еще не покинувшей этот мир душой.

Поздно вечером четырнадцатого октября, когда родители уже уснули, Марти первый раз пришел на это место. Тогда же он с горечью заметил, что его стало влечь сюда с тех пор, как неподалеку от его лавочки несколько дней назад примерно в это же время он откопал под хиленьким больным кустиком существо, бывшее некогда его одноклассником. Вспомнив про него, Марти ноги будто бы сами понесли к тому месту.

Нажав на панели управления нужную кнопку, он включил в телефоне фонарик и подошел к этому злосчастному месту. Сердце его гулко забилось, дыхание соединилось со свистом холодного ветра, гуляющий по открытому всем воздушным потокам парку. В голове всплыли образы и фигуры той ночи, когда Марти в необъяснимом порыве чувств и эмоций пришел сюда искать свой худший кошмар.

Ему вспомнился отвратительный образ Ричи: один глаз смотрит косо, а другой прямо в душу, раздробленные кости, некоторые выпирают из ноги, расплющенное лицо. Потом Ричи сказал ему кое-что важное, но прервался, так как его душу на время вытеснило Зло. А потом… Потом была лопата, треск проломленной черепной коробки, желтые и красные сочащиеся мерзкие жидкости. Субстанция повсюду, от нее не отмыться. Вонь, невыносимая вонь старой, сырой, прогнившей земли и…кажется, смрад начавшегося разложения, или Марти это тогда показалось.

Все это вспомнилось Марти в тот вечер четырнадцатого октября. Он стоял прямо возле чахлого куста, ставший еще более облезлым, чем несколько дней назад. Он словно перенесся в тот день и переживал его снова. Марти дрожал всем телом, глаза невольно закрывались, но перед ними была все та же картина: лопата, вошедшая в голову этому существу, а за ее конец держатся трясущиеся руки Марти. Он думал, что сможет забыть это, погрузился в работу, ведь работа – это лучшее лекарство от страха и горя, но Зло не обмануть, оно всегда получает свое. Утром Марти это осознал окончательно.

Ему все же хватило духу открыть глаза и превозмочь отвращение. Он направил свет фонарика на чахлый куст. Тот действительно увял на глазах: сухие, коричневые с желтым переливом листья почти все осыпались, ломались от одного только прикосновения к ним. Ветви куста стали все больше крениться к земле. Растение погибло, погибло вместе с окончательной смертью того, кто лежал под ним.

«Никто не умирает здесь сразу», – подумал Марти с содроганием.

Ему стало полегче, дрожь на время прекратилась. Это не победа, он лишь справился с единичным проявлением этого всемогущего Зла, что забирает людей. Даже, если сделать тоже самое с остальными, пока еще не слишком поздно, то зло все равно не исчезнет, ведь оно в земле.

«Боже, о чем ты думаешь, это же настоящее безумие!»

Да, это самое настоящее безумие. У нормального человека уже давно бы поехала крыша на такой почве. Марти все чаще стал сомневаться: сохранил ли он свой здравый рассудок или он помутнел и дал трещину? Марти не мог ответить на этот вопрос. Возможно, он действительно сходит с ума, но ведь та ночь, когда он откопал и убил Ричи не являлась его галлюцинацией, тому есть яркие подтверждения. Тогда остается вариант с помутнением рассудка уже после той ночи.

Марти не хотел больше находиться возле этого куста. Он вернулся на лавочку и стал пристально всматриваться в темноту. Он искал растение, которое могло тут вырасти после смерти девушки из параллельного класса. Прошло уже достаточно времени, почти сутки. Марти дважды по кругу обошел парк, но не нашел никакого нового куста или дерева. И теперь, сидя на своей лавочке и осматривая парк, он тоже ничего не увидел. Такое чувство, будто зло его сторонится и не хочет себя показывать при нем. Господи, что за чушь! Он придет сюда утром и увидит новое растение с телом и душой Марго под ним.

«Ты точно сходишь с ума, приятель»

Внезапно его снова пробрал холод, хотя ветер не дул в его сторону, и одет он был тепло. Он вновь вернулся к той ужасной мысли, которой пытался сторониться весь день.

Ему тоже уготовлено здесь место.

Возможно, Марти сейчас смотрел туда, где в будущем найдет свое последнее пристанище его измученная душа. Это может случиться завтра, а, может, и послезавтра. Неизвестно, кто из его знакомых станет следующим, он должен держать это у себя в голове.

«Нет, нет, это нужно как-то исправить. Нет ведь в подлунном мире ничего неразрешимого, возможно, есть какой-то способ все исправить. Есть же? Нельзя сидеть сложа руки – надо действовать, искать каждую крупицу информации, способную пролить свет на зло, засевшее в Новой надежде. Но где искать эту информацию? Черт, голова вообще не соображает! Надо выспаться, привезти себя в чувство. Я могу завтра не проснуться, действовать надо немедля, но я так устал… Да простит меня Бог за это, но я хочу выспаться»

А неподалеку от парка Новой надежды в доме № 11 по Линкольн стрит в квартире на четвертом этаже ворочался в кровати и не мог заснуть шериф Паркинсон. Тревожные мысли и необъяснимые загадочные происшествия терзали его измученный ум. В Дестауне тем временем проводили медэкспертизу над телами Стюартов. Он с ужасом ждал, что она принесет за собой.

Пятнадцатого октября у десятиклассников стартовало дистанционное обучение, и в первый же день каждому стало понятно, что принятые меры хороши настолько же, как если бы их не было совсем.

Почти каждый урок начинался с запозданием, немолодые учителя банально не могли быстро освоиться с компьютером, знания о котором ограничивались лишь включением и выключением питания, и поиском нужного файла в папке. Каждому учителю пришлось объяснять, как работает «Скайп», где искать материал для урока, как прикреплять документы в общий чат и много других проблем, являющиеся сущим пустяком для молодого поколения. Больше всего оказались загружены учителя информационных технологий, ведь помимо проведения своего предмета приходилось помогать менее продвинутым в технике коллегам, что сильно подрывало душевное состояние бедных педагогов. Напряжение и количество жалоб нарастало с каждым днем.

Со стороны учеников тоже не утихали волнения. Большая доля десятиклассников восприняла дистанционное обучение как каникулы. Они переставали посещать занятия, забывали про домашнее задание, а то и врали своим родителям, что уроки у них вовсе не проводятся. Другие же, более добросовестные ученики сидели, как на иголках, учеба стала самым настоящим испытанием. Ученики заваливали и так знающих не больше них педагогов десятками вопросов по поводу ситуации в школе, а те не могли ничего им ответить, ведь их самих держали в неведении.

Чтобы как-то отгородить себя от нескончаемых расспросов, учителя заявили, что к онлайн уроку в любой момент может подключиться директор или его зам, дабы проконтролировать проведение урока.

За прогульщиками никто не следил, звонки родителям также не поступали. В первые же дни десятиклассники почувствовали долгожданную свободу. Даже те, кто раньше славились примерными учениками, стали пропускать занятия, не делать домашнее задание и жить в свое удовольствие, будто на дворе вновь летняя пара.

Миссис Тейлор – классный руководитель класса Марти – была поражена таким поведением своих подопечных. Она думала, что ее класс все поймет и примет эти временные неудобства, но подобного разгильдяйства она предвидеть не смогла. Миссис Тейлор пообещала задать трепку всем прогульщикам, когда учеба вернется в нормальное русло, но ее слова уже не в первый остались лишь словами. Пропуски уроков своего классного руководителя казались ей верхом наглости и неуважения к ней, как к человеку, который на них же и работает, обеспечивая необходимыми школьными знаниями.

Больше всего вопросов было именно к классным руководителям. На них могли ответить только директор и его заместитель, но по непонятной причине с четырнадцатого октября их рабочие телефоны оказались выключены.

А дни все шли, принося новые и новые смерти. Дозвониться директору и его заму пытались каждый день, но никто упорно не брал трубку. У десятиклассников формировалось стойкое кошмарное чувство, что их бросили на произвол судьбы, словно гадкого котенка на улицу.

Даже по прошествии года трудно сказать – догадывалось ли руководство школы Новой надежды об истинной причине смерти десятиклассников или считало: если игнорировать проблему, то она непременно исчезнет.

Следующим после Марго Кларк стал ее одноклассник – Адам Гарсен. Шестнадцатого октября он, проигнорировав свои онлайн занятия, позвал одного их своих друзей к себе в гараж. В его красном «Фольксвагене» 1991 года выпуска, подаренного отцом на день рождения, сгорел двигатель, и ему требовалась помощь, но никого кроме Кайла Глина – приятеля Марти – не нашлось. Толку от друга оказалось, как от козла молока, почти всю работу Адам делал сам, от Кайла требовалось лишь подавать инструменты, светить, держать капот и моральная поддержка.

Работа все не шла, Адам с Кайлом не могли понять, в чем вообще причина поломки. Пробыл Кайл в гараже друга где-то до двух часов дня, после тот с раздосадованным видом отправил Кайла домой, сказав, что поищет кого-нибудь другого, кто хорошо разбирается в двигателе старой машины. Кайл расстроился, что его вот так прогоняют, вся эта возня с сердцем автомобиля его притягивала, он действительно хотел разобраться в проблеме «Фольксвагена» Адама.

В одиннадцать вечера Кайл уже падал с ног, засыпая на ходу. Приняв душ, он лег в постель и собрался позвонить Адаму спросить про двигатель. Друг упорно не брал трубку, из телефона доносились лишь длинные гудки, затем голос автоответчика и больше ничего. Кайл проверил его аккаунт в «Фейсбуке», но там он не появлялся с шести вечера. Тревожное чувство зародилось в голове Кайла, и он всерьез забеспокоился за своего друга. Но идти в одиннадцать вечера в самый неприятный район Новой надежды – гаражи на окраине – ему совсем не хотелось. Там-то и днем небезопасно ходить в одиночку, а ночью рискуешь нарваться на невменяемых, алкашей, наркоманов и прочую нечисть.

Поэтому он решил позвонить тем, кого Адам мог пригласить помочь с двигателем в «Фольксвагене».

Благо Кайл никого не разбудил своим неожиданным звонком, однако надежды его не оправдались: Адам никого кроме него не приглашал сегодня в свой гараж. Тут-то сердце парня и забилось как ужаленное, ему стало по-настоящему страшно за Адама. В голове стали всплывать истории, как людей находили в гараже задохнувшимися угарным газом или с пулей промеж глаз в багажнике. Гаражи – место безлюдное, и хорошей репутацией оно не пользуется. Но кто стал бы убивать Адама, подумал Кайл. Нет, убийство исключено, а вот ударить по голове чем-то тяжелым и обокрасть – это запросто, не зря же детей из Новой надежды с детства наставляли не ходить в те места одному.

Кайл вновь набрал его номер, но, спустя десять гудков, вызов сбросился. Он стал наматывать круги по квартире, в спешке принимая решение. Спать Кайлу больше не хотелось, сердце со страху сжималось, левый глаз начал дергаться, из носа потекло, как это бывает у Кайла в стрессовой ситуации. Неизвестность терзала его, но в то же время он не хотел идти один ночью через весь городок.

Но, помявшись, он плюнул на все тормозящие факторы, умылся прохладной водой и стал собираться на улицу.

Чтобы обуздать сонливость, Кайл достал с последней полки холодильника банку энергетика, хотя поклялся себе бросить их употребление из-за начавшихся скачков давления, выпил несколькими большими глотками и стал одеваться.

На улице к ночи стоял ужасный холод, температура стремительно приближалась к нулю. Уже на полпути к гаражу Адама Кайл пожалел, что так легко оделся. На нем был лишь свитшот, похожий со стороны на тонкий свитер, летние джинсы и осенняя куртка без капюшона.

Из своего дома до гаража Кайл шел больше двух километров и, чтобы немного срезать, пошел через парк.

Едва он вошел на территорию парка, как ему тут же захотелось развернуться и пойти другой дорогой. Кайлу показалось, что парк стал чуточку «гуще», словно тут прибавилось растительности. И да, вглядываясь во мрак, рассеиваемый фонарями, он заметил несколько новых кустов, коих не видел здесь несколькими днями ранее во время прогулки с Марти. В памяти всплыли события того дня.

Марти тогда психанул из-за куста и клена, которых, по его мнению, тут расти не должны. Помнилось, он даже смог убедить в своей правоте Кайла, от чего тому стало не по себе, совсем как сейчас, когда его вновь занесло в парк. Этот смутный, едва понятный ему ужас, вновь возымел силу над Кайлом, он не хотел смотреть на эти новые растения, которых, он был уверен, тут прибавилось. Кайл ускорил шаг и сконцентрировался на «Трассе». Холод пробирал уже до костей и остаток пути до гаража он проделал чуть ли не бегом. Про сомнительные растения в парке Кайл вспомнил еще раз, когда дошел до того места, где перед их с Марти взором предстал новый куст.

Он невольно остановился возле него. Куст уже начал осыпаться, на земле мозаикой лежали маленькие пожелтевшие листья. Кайлу не нравилось то, что он видел пред собой, но больше всего он страдал от холода – это и заставило его выйти из ступора и пойти дальше.

Задержись Кайл еще на полчаса в парке, то пересекся бы с Марти, полуночные походы в парк которого стали уже необходимостью.

Ближе к полуночи в гаражном кооперативе было на удивление тихо. Это Кайла одновременно и радовало, и пугало. Лучше бы уж там было шумно, так бы он хоть знал, каких мест остерегаться; пришлось полагаться на свое везение.

Гараж Адама располагался в глубине кооператива, идти до него пришлось еще минут десять, тщательно подбирая в темноте дорогу. Внезапно до ушей Кайла в ночном безмолвии донеслась музыка, и доносилась она как раз с линии, где находился гараж его друга. Он ускорил шаг в надежде застать Адама там целым и невредимым.

Едва ни замерзший ночной гость оказался на линии гаражей, разделенные проселочной дорогой, то сразу понял, откуда играет музыка. Ворота одного из гаражей стояли настежь открытыми, на улицу выходил теплый свет. Сердце Кайла забилось сильнее, в висках он чувствовал пульсацию крови, ведь это был гараж Адама. Он рывком добежал до него, хотя уже не чувствовал ног и рук, которые от холода карманы уже не спасали.

Оказавшись внутри, Кайлу сразу стало теплее, оглушающая музыка разрывала барабанные перепонки, и он поспешил отсоединить телефон Адама от стереосистемы. Музыка стихла, но, к своему всепоглощающему ужасу, Кайл услышал мерное тарахтение мотора автомобиля.

В голове промелькнула одна единственная мысль, заставившая его застыть камнем на месте и заглянуть в салон машины.

На заднем сидении, привалившись головой к дверце, лежал Адам. Кайл содрогнулся с остекленевшими от ужаса глазами, рука невольно потянулась к хлипкой дверце «Фольксвагена». Потянув ее на себя, в сторону гостя повалился Адам, заставив его вскрикнуть. Рука Адама свисала из машины и стала покачиваться из стороны в сторону, точно маятник в часах. Из салона повеяло удушающим запахом угарного газа.

Хотелось кричать и носиться взад-вперед по гаражу от ужаса и бессилия. Несколько минут Кайл так и делал, пытаясь привести себя в чувство, потом, переборов отвращение, он зажал нос и полез в салон. Ключ торчал из замка зажигания, повернутый вправо. Все это время движок работал. Адам, по всей видимости, держал его заведенным, дабы проверять работоспособность, но забыл вытащить ключи из замка зажигания и уснул. А движок все это время работал, чего Кайл совершенно не мог понять. Как Адам, такой ответственный малый, мог допустить сон в салоне при заведенном двигателе? Кайл в это нисколько не верил, если только…

Кто-то специально мог завести двигатель, когда ничего неподозревающий Адам уже заснул. Он не мог завестись сам по себе.

Полдня они с Адамом ломали голову над несчастным движком и так ни к чему не пришли. Не мог он за несколько часов починить то, что не смогли исправить даже они оба. Да и не помогал Адаму больше никто, после ухода Кайла он остался работать в одиночку.

Он так сильно растерялся в припадке ужаса и шока, что не мог предпринять никаких действий. Кайл не помнил, сколько времени сидел возле мертвого Адама, задохнувшегося в угарном газе, едва сдерживая бушующую волну эмоций, но в какой-то момент решимость вернулась к нему, подвигнув набрать номер скорой помощи. Охваченный страхом и глубоким шоком Кайл еле-еле объяснил, как добраться до гаража.

Скорая приехала через час. Кайл рассказал санитарам все, что ему было известно об Адаме и о том, что с ним случилось. Адам учился в одном из десятых классов, как объяснил санитарам Кайл, после чего они как-то странно переглянулись между собой и стали шептаться, но ничего парню не сказали. От этого ему стало не по себе. Он думал, что ему станет чуточку лучше, когда Адама увезут от него с глаз долой, но эти подозрительные взгляды и перешептывания влияли на Кайла как нельзя хуже. Мало того, что у него умер друг, так это мог быть еще не конец. В душе он требовал объяснений, но так и не решился высказать свое недовольство.

Санитары вынесли тело Адама на носилках, Кайл выключил свет в его гараже, забрал его телефон и отдал санитарам и закрыл массивные железные ворота гаража, издающие резкий металлический скрежет при соприкосновении с землей.

Уходил он оттуда с тяжелым сердцем и больше не появился там никогда.

Когда все осталось позади, и скорая была готова трогаться, Кайл вспомнил, что ему еще предстояло идти обратно до дома в лютые ночные заморозки. Он кое-как уговорил санитаров взять его с собой и довезти хотя бы до автобусной остановки, откуда до дома было недалеко, все же парень ужасно замерз и идти по темному гаражному кооперативу с его опасностями больше не горел желанием.

Любезные санитары скорой помощи позволили ему поехать с ними. Всю дорогу они молчали. Санитары возились с Адамом, шепотом переговаривались между собой, словно то, о чем они говорили, было не для ушей их попутчика.

Всю дорогу с угрюмым лицом Кайл смотрел на своего мертвого приятеля, не думая ни о чем. Мысли вообще не лезли в голову. Машина тряслась на кочках проселочной дороги, испещряющей весь гаражный кооператив. Когда они выехали на ровную дорогу, водитель включил сирену, но Кайл так и не понял, зачем, ведь скорая везла не умирающего, чье время шло на минуты, а уже мертвого Адама.

Скорая высадила Кайла у автобусной остановки, как и было договорено, и, когда он уже уходил, ему вслед крикнул один из санитаров – молодой человек с неестественно длинным носом и короткими волосами.

– Парень, а сам-то ты в каком классе учишься?

– В десятом Шотлендской школы, – крикнул он ему, не понимая, зачем ему понадобилась эта информация. Ох уж эти взрослые, обязательно им нужно узнать у каждого встречного школьника, в каком тот классе.

Но, казалось, этому молодому санитару ответа Кайла хватило и дальше вести разговор тот не собирается. Он задвинул за собой заднюю дверь, и карета скорой помощи с телом Адама на борту умчалась вдаль, а Кайл побрел домой.

Вернулся он уже ко второму часу, перекусил остатками печеной картошки с ужина, разделся, вновь принял душ и хотел уж было пойти спать. Но сон все не шел. Кайл безуспешно пытался заставить себя заснуть, но ни в какую.

Он думал об Адаме, но не столько о нем самом (это горе он выплеснул еще у него в гараже), сколько о той связи, что стояла между ним и теми тремя, что умирали на протяжении недели.

Адам и те трое, чьи имена Кайл успел позабыть, учились в десятых классах школы Новой надежды. За неделю умерло четыре человека из одних и тех же классов.

Так сложилось, что предыдущие три смерти прошли мимо Кайла. Он с горем пополам учился, проводил время с друзьями, ходил по вечеринкам и ночным гулянкам, выпивал, курил кальян, ездил по ночной Новой надежде и близлежащим городкам округа Надежды на своей машине с девчонками. До него, конечно же, доносились вести о том, что кто-то там из десятиклассников выпал из окна и разбился на мотоцикле по пути в Дестаун, но ему было до лампочки. Кайл никогда не знал этих людей, для него их смерть стала лишь обычной смертью, никакой не трагедией, ведь каждый день точно также умирают сотни других людей по всему миру.

А уж сколько балагана стало вокруг смерти той девочки из того же класса, что и Адам. В тот день родители Кайла вскользь задали ему вопрос, не знал ли он ее. Имя ему показалось знакомым, возможно, они даже когда-то встречались, но в жизни Кайла было столько девчонок, что подробностей о каждой из них он не помнил. Кайл немного расстроился из-за ее смерти, но на следующий же день забыл и вернулся на круги привычной жизни.

Однако смерть Адама натолкнула его на ужасные и бредовые мысли. Четыре человека. Все десятиклассники. Умерли один за другим. Это не могло быть обычной трагичной случайностью судьбы, но и логике это не поддавалось.

В ту ночь Кайл так и не уснул, но ближе к шести утра сон навалился с новой силой, и он моментально в него провалился. В тот день, семнадцатого октября, он проснулся уже к обеду, без удивления заметив, что проспал занятия. Но это его не испугало, Кайл уже не в первый раз их пропускал.

Утром семнадцатого октября на столе шерифа Паркинсона оказалась небольшая стопка бумаг, доставленная в желтом скоросшивателе с пометкой «Важное» специально по его заказу.

Привез эти бумаги из Дестауна молодой полицейский, только закончивший академию. Войдя в просторный кабинет с американским флагом и портретом президента на стене за спиной шерифа, он отдал Паркинсону честь, озвучил причину своего приезда и оставил бумаги на столе. Паркинсон с ним перекинулся парой слов и отпустил. Перед уходом молодой полицейский отметил, что вид у его старшего коллеги был неважный, а голос уж очень тихий и хриплый.

– Он вообще спит? – подумал он на выходе.

Во многом изможденный вид шерифа Паркинсона оказался вызван сообщением его секретарши об еще одной смерти. Умершим оказался шестнадцатилетний Адам Гарсен – ученик одного из десятых классов школы Новой надежды. Этой ночью друг нашел его мертвым в своем гараже после того, как Адам перестал отвечать на звонки. Парень задохнулся в машине при работающем на холостых оборотах двигателе.

Недолгим оказался перерыв, он смел допустить, что, возможно, все позади, как жизнь дала шерифу хорошенький удар под дых, видимо, чтобы не забывал, с кем имеет дело. Паркинсон ушел в свой кабинет и велел никого к нему не впускать, только если дело неотложное. Неотложное дело долго ждать себя не заставило.

Паркинсон несколько минут не решался открыть скоросшиватель, все смотрел на него и потирал лицо, покрытое жирным блеском. Все же, переборов свой страх, он открыл скоросшиватель на первой титульной странице.

Там было подробно изложено, кому и от кого направлен этот документ, адрес и наименование документа, все формальности оформлены по регламенту.

Больше получаса шериф изучал его содержимое, вчитывался в каждую строчку. Лицо его становилось все бледнее и бледнее, а под конец документа стало вовсе напоминать восковую свечу. Закрыв папку, он вышел в туалет и ополоснул лицо холодной водой, потом снова открыл скоросшиватель и бегло пробежался по всему документу еще раз.

«Нет, я все правильно понял»

Паркинсон погрузился в свое кресло и глубоко ушел в раздумья.

Луис Стюарт, двадцать восемь лет. Смерть вызвана в результате пищевого отравления в сопровождении открывшейся язвы в желудке, начавшая обильное выделение крови в организм. В крови также найдены следы алкоголя в небольших количествах.

Нэнси Стюарт, двадцать шесть лет. Причиной смерти указан обширный инфаркт.

Смерть Луиса Стюарта наступила около восьми утра, Нэнси умерла на полчаса раньше.

Как в старой сказке: жили они долго и счастливо и умерли в один день, – подумал Паркинсон, сжав губы в горькой улыбке.

Все сходилось, но отнюдь не в обнадеживающую сторону. Догадка шерифа подтвердилась: оба супруга пали жертвой от того же, что и четверо ребят на протяжении всей недели. Значит они стали нулевыми пациентами, как принято говорить про зараженных вирусом. Но это были взрослые люди, никак не связанные с теми школьниками. Может, все же нет той самой связующей, которая по мнению Паркинсона объединяла все смерти? Дело рисковало зайти в тупик и ни к чему не привезти, Паркинсон думал, что медэкспертиза в большей степени прольет свет на ситуацию, чем уже имеющиеся у него сведения, но, увы!

Размышления Паркинсона прервал звонок его «Самсунга», выхватив шерифа из мира библиотеки своих мыслей. От неожиданности он вздрогнул, словно его сзади кто-то схватил за плечо.

Паркинсон взял телефон в руки и посмотрел на входящий вызов. Звонил его коллега из Дестауна Стив Бийерс.

– Привет, Стиви, – отозвался Паркинсон. – Какой еще гвоздь ты уготовил для моего гроба?

– Слушай, Дони… Я тебя не на пиво зову, дело серьезное, вряд ли оно тебе понравится. Но ты сам попросил контролировать ситуацию в городе, поэтому мой долг – поставить тебя в известность, а дальше сам решай, – осторожно подошел к теме Стив.

– Меньше текста, прошу тебя. У меня и так еще одно странное дело нарисовалось, возможно, твоя информация придется кстати.

– Ты про ту медэкспертизу над Стюартами? – поинтересовался коллега.

– А тебе откуда известно? Я же попросил Роуленда доставлять информацию по этому делу лично мне, – удивился Паркинсон.

– Ты, похоже, слишком отстранился от дел, приятель, – лукаво заметил Стив. – Что знаете вы со стариком Роулендом – то знаем и мы.

– Черт!

– Брось, зря только нервы тратишь, с чего бы вдруг эти сведения предназначались только для тебя?

– Стиви, при всем моем уважении к тебе, но это касается только меня. Они умерли в вверенном мне городе, где и без того люди мрут как собаки, позволь мне разобраться с этим делом самостоятельно, – настаивал Паркинсон.

– Я тебе поручил вполне ясную задачу, – продолжи он, – следить за прибывающими в городские больницы и морги мертвыми из Новой надежды и докладывать мне, а в медэкспертизу над Стюартами я просил тебя совать нос? – Внезапно Паркинсон осекся. Не перегнул ли он палку?

– Ну… Я делаю все, что в моих силах, – проговорил Стив. – И учти, не я поднял эту тему. Никто тебя за язык не тянул, это исключительно твоя прихоть, Дони. Чем они тебя так заинтересовали – не знаю, хоть убей, да и не мое это дело. – В трубке послышался смешок.

– Да, ты прав, Стиви, это действительно не твое дело. – Паркинсон на некоторое время затих. – Ну… Раз уж начали, скажи, что по поводу Стюартов у вас там говорят, об этом ведь теперь все знают, спасибо Роуленду, – решил перестраховаться Паркинсон.

– Считают, что это весьма «странный случай». – Под словом «странный случай» у коллег Паркинсона принято охарактеризовать всякие мутные дела, в коих не играет роль простое стечение обстоятельств.

– И что на сей раз?

– Смерть обоих наступила почти в одно время с небольшой разницей. Известно, что Нэнси скончалась раньше мужа, когда того не было дома, а тот уже после возвращения домой, что доказывают незапертые машина и ворота, – заговорил Стив официальным тоном, словно читал текст с листа.

– И какая же основная версия? – допытывался Паркинсон.

– Если честно, Дони, ее пока нет. Наши парни вчера провели обыск их дома на Кастел, но ничего подозрительного не нашли: ни смертельных ядов, ни веществ, вызывающих остановку сердца, ничего одним словом, – хмыкнул Стив. – Словно они сами по себе умерли.

Последние слова Стив произнес с долей сарказма, но Паркинсон не пропустил их мимо ушей. Они служили еще одним подтверждением того, что Стюартов убило то самое зло, как и четырех десятиклассников. Но своего коллегу Паркинсон не стал в это посвящать.

– Ну а сам что думаешь? – без особого интереса обратился к Паркинсону Стив.

– Пока ничего. Я только-только закончил изучать документ, как ты мне позвонил. Так что ты мне изначально хотел сообщить?

– Умеешь же ты заговорить язык, Дони, – передразнил Стив шерифа. – Я вот по какому поводу: в морг поступил еще один школьник вчера поздно ночью. Все из твоей же Новой надежды.

– Я уже в курсе. Адам Гарсен из десятого класса задохнулся в машине, – повысил голос Паркинсон и стукнул кулаком по столу, заставив подпрыгнуть кружку. – Моника обрадовала прям с порога.

Повисло молчание. На конце провода Стив услышал неровное дыхание шерифа, и он решил, что у его друга появились серьезные проблемы. Странная заинтересованность делом Стюартов, раздражительность, да еще из Новой надежды к ним регулярно поступают трупы детей. Тут у кого угодно крыша поедет, решил Стив Бийерс, даже у такого непробиваемого человека как Дони Паркинсон. Он точно что-то задумал, и это что-то его изводит получше его первой жены. Но напрямую спросить у шерифа о том, чем он так озабочен, Стив так и не решился.

– Дони, с тобой там все хорошо? – настороженно обратился к нему Стив.

– Да, я в норме, просто… дни последнее время какие-то неспокойные, ты и сам это знаешь.

– К сожалению… Ты постарайся успокоиться, возьми отпуск на недельку, это никуда не годится. Ты же так угробишь себя! Работа работой, но и о себе тоже думать надо, – пытался убедить друга Стив.

Паркинсону с этим трудно было спорить. Он и сам понимал, что берет на себя слишком много, хочет быть в курсе всего и не упускать ничего, и эта одержимость на нем отразилась как печать смерти на больном раком. Возможно, ему следует подумать об отпуске, больше времени проводить дома и вести свое расследование вне стен муниципалитета. Стены его кабинета в последние дни становились для него самой настоящей тюрьмой, в которой дают право на временную амнистию.

– Спасибо, Стиви, мне сейчас очень важна поддержка. Обещаю, я подумаю об отпуске. – В горле Паркинсона застрял ком, пора было заканчивать этот разговор.

– В таком случае, Дони, с меня пиво. Я не могу оставить друга без внимания в такое нелегкое время. И передавай привет Монике, скажи, что скучаю по ее тыквенному пирогу, – сказал Стив.

– Хорошо, сейчас же ей передам, – приободрился Паркинсон. – Еще раз спасибо за все. – Он повесил трубку, телефон с глухим звуком упал на стол.

Паркинсон откинулся на спинку кресла, сложив руки за головой, и закрыл глаза. Он стал думать, что ему предпринимать дальше.

Библиотека Новой надежды располагалась на втором этаже напротив танцевального зала в местном доме молодежи, что в самом центре городка. Это место последнее время не столь популярно у местных жителей, все реже они отдают своих детей в школу танцев, художественную школу и музыкальную. Многолюдно на площади возле дома молодежи разве что по крупным праздникам вроде Рождества, Нового года, дня Независимости, Хэллоуина и Пасхи. Тогда сюда съезжаются различные ярмарки, торгаши продукцией ближнего зарубежья и малоизвестные артисты, желающие набрать хоть какую-нибудь аудиторию и продать свои диски.

С библиотекой же дела обстояли еще скромнее.

Хоть библиотека в доме молодежи является единственной (если не брать во внимание школьную) в Новой надежде, но посещает ее от силы пара десятков людей в день. Да и большинство из них скорее всего лишь нашли давно залежавшуюся библиотечную книгу, срок хранения которой истек на несколько месяцев.

В основном туда ходят ученики младших и средних классов, желающие взять или с запозданием вернуть очередную книгу, заданную им по литературе или для летнего чтения, но которую они не нашли в школьной библиотеке. По собственному желанию туда ходили лишь единицы, ведь в ней нет столь великого разнообразия книг популярных современных авторов вроде Мартина, Толкина, Кинга, Роулинг и других именных личностей, по чьим книгам сняты известнейшие фильмы, которые у всех на устах. Чтобы достать нужную читателю книгу, библиотекарям приходилось отправлять заявку в центральную библиотеку и ждать неделями, но к тому времени читатель уже купил бы нужный ему роман в каком-нибудь книжном магазине.

Семнадцатого октября после трех часов дня в библиотеке появился молодой человек, которого, как казалось двум немолодым женщинам, работающим там, они при своей жизни тут больше не увидят. Этот день стал для них очередным «мертвым днем», как и все предыдущие на неделе. Появление неожиданного посетителя словно стряхнуло с них пыль.

Он вежливо постучался в дверь, но, не получив ответа, вошел сам. Осторожные шаги, раздавшиеся в большом безмолвном помещении библиотеки, точно топот слона, привлекли внимание невысокой библиотекарши с пышной прической, похожей на гнездо. Он поздоровался и спросил местонахождение стеллажа с книгами по истории штата Мэн. Казалось, только одна эта просьба вогнала женщину в краску. Стеллаж с историей штата уже кучу лет оставался забытым и, если бы не регулярная уборка, порос бы паутиной по углам, а книги и журналы превратились бы в один сплошной пылесборник.

Не скрывая замешательства, женщина проводила молодого человека в толстых очках с разными линзами к крайнему справа стеллажу, состоящего из тоненьких книг с неброскими обложками, журналов и сшитых газетных вырезок, посвященных истории штата Мэн.

Женщина оставила молодого человека наедине с книгами и ушла к регистрационному столу. Несколько минут она в спешке перебирала карточки посетителей у себя в компьютере, пока до нее не дошло, что она не спросила его имени. Видимо, сказалось немалое удивление от того, что нынешней поганой молодежи еще интересна история их родного края. А, может, ему задали что-то подготовить для доклада в школе? Но в таком случае у него есть интернет, который для таких целей используется в наше время постоянно.

– Извини, пожалуйста, как тебя зовут? Мне нужна твоя карточка, – обратилась она к нему.

Парень оторвал взгляд от журналов и отрешенно ответил:

– Марти Ройс.

– А класс какой? – добавила она.

– В десятом.

Едва Марти это сказал, на лице библиотекаря снова появилось замешательство, словно она узнала что-то, чего знать не должна. Но она быстро поправилась и удалилась искать читательскую карточку Марти и вскоре нашла ее. Последнюю книгу этот необычный молодой человек брал еще в ноябре 2016 года и вернул в декабре. Положив карточку перед собой на стол, библиотекарь стала внимательно наблюдать за изысканиями Марти.

Он все рылся и рылся среди книжек и журналов, перелистывая их до содержания и отправлял обратно на полки. Некоторые книги он брал по нескольку раз и пристально всматривался в них, изначально зная, что конкретно его интересует. Минут через десять в руках у Марти скопилось стопка из двух тоненьких книг в мягких обложках и нескольких журналов.

Когда Марти снова вернулся к библиотекарю, то удивил ее еще больше прежнего. Он попросил разрешения воспользоваться читальным залом. Сегодня точно пойдет снег, решила женщина, да что там снег – самый настоящий буран! Не выдержав, она хмыкнула, отведя взгляд в сторону.

– Ничего себе! – проговорила она про себя.

– Э… Все нормально? – спросил Марти настороженно.

– Да, проходи, только куртку оставь на вешалке. – Библиотекарь указала ему на вешалку для одежды у входа. – Просто никто сейчас не пользуется читальным залом, все берут книги с собой.

– Понятно, – ответил Марти и уселся на деревянный стул с высокой спинкой и розовой обивкой.

Несколько минут библиотекарь смотрела на странного посетителя в читальном зале в центре помещения библиотеки и не могла подобрать слов, чтобы снова обратиться к нему.

– Марти, можно тебя еще немного помучить? – осторожно поинтересовалась она, словно боялась спросить лишнего. – Ты из того класса, что перешел на дистанционное обучение?

Марти поднял взгляд от книги на библиотекаря.

– Ну да, – ответил он безразличным тоном, хотя в глубине души искренне не любил такие вопросы от взрослых.

– И как оно проходит? Все устраивает? Извини еще раз, что я вот так лезу к тебе в жизнь, но, сам понимаешь, для нас такого рода занятия в диковинку.

– Я ко всему приспосабливаюсь, – сказал Марти, – мне сейчас нет до этого дела. Устраивает, не устраивает – приживусь, авось не навсегда это. С понедельника вся школа будет учиться удаленно, я лично уже освоился.

Женщина кивнула в знак понимания, но вопрос удаленной учебы для нее все равно оставался, как для философа дискретная математика.

– Можно задам последний вопрос, хорошо? У меня сын в восьмом классе учится и каждый день приносит домой такие истории, от которых у меня волосы на голове дыбом встают и мурашки пробегают по коже. Вчера он вернулся домой с новостью о переводе всей школы на удаленное. На мои вопросы он ответил: это все из-за тех ребятишек из десятых классов, которые недавно умерли.

Вдруг она запнулась, поняв, что взболтнула лишнего. Ну не могла она упустить шанс спросить непосредственного участника всех этих событий, любопытство узнать все из первых уст оказалось сильней. – Ты что думаешь и не страшно ли тебе? Многие, я знаю, боятся.

Марти посмотрел на нее искоса и безразлично ответил:

– Не знаю, я живу сегодняшним днем. Раз перевели, значит есть на то причины. – И от части это было правдой, Марти действительно теперь жил одним днем.

Больше библиотекарь не тревожила его. Он просидел за книгами до половины пятого, потом расписался за них в специальной форме со сроком на две недели, положил в рюкзак и удалился.

Марти изучал содержимое книг и журналов до самой ночи. Закончил он только когда в его окне показался яркий лунный серп, осветивший призрачным светом спящую в полутьме комнату. Тогда Марти выключил настольный светильник и отложил чтение до завтрашнего дня. Уснул он не сразу, какое-то время размышляя о правильности своих действий. Могло оказаться, что он попросту зря тратит время, которого осталось столь мало, но другого он ничего не мог придумать, плана «Б» не было, необходимо действовать незамедлительно и самое главное – не отлынивать.

Родители его уже давно спали беспокойным сном, ставший для них обыденностью в последние несколько дней. Они тревожились за сына, с ним произошли какие-то непонятные перемены.

Он почти не выходил на улицу. За проведенные на онлайн обучении дни Марти вышел из дому всего раз: ходил в библиотеку и принес оттуда несколько тонких книг и журналов, не сказав, зачем они ему, а потом снова закрылся в своей комнате и спустился лишь к ужину.

Все свое свободное время Марти стал проводить у себя комнате: половину дня на занятиях, а затем в книгах, за письмом и в компьютере. В свои планы родителей он не посвящал.

О его ночных походах в парк родители также ничего не знали, уходил он туда, когда родители уже крепко спали спина к спине. Марти брал с собой толстую записную книжку в плотной синей обложке из кож зама, ручку, телефон, ключи и уходил в парк после одиннадцати вечера, а возвращался в начале третьего, иногда раньше, иногда позже.

«Я вам все объясню, как придет время, – говорил себе Марти в оправдание своего молчания и скрытности, – а пока мне нужно только уединение».

– А с другом своим ты видеться вообще собираешься? – как-то спросила за ужином Джулия. – Раньше хоть по вечерам он звал тебя погулять, а сейчас…вы не поругались?

– Нет, все хорошо. Просто у меня пока нет на него времени, – отозвался Марти, поедая аппетитные булочки с корицей.

– Дорогая, ты же знаешь его дружка, – добавил Ройс старший. – Наш сын ему уже давно не интересен.

– Но он же до сих пор с ним общается, они гуляют, ходят друг к другу в гости. С чего бы Марти перестал быть ему нужным? – оспорила Джулия слова мужа.

– Знаешь, сынок, иногда сказать человеку, что ты не хочешь больше с ним общаться гораздо сложнее, чем постепенно обрывать с ним дружбу. В конечном итоге вы просто забываете друг друга, – обратился глава семейства Ройсов к Марти.

– Наверное, ты прав, пап, правда мне иногда кажется, Кайл со мной общается только из вежливости, что мне совершенно непонятно. Ведь если это так, то почему он легко прощается с другими своими приятелями? – поинтересовался Марти.

Отец пожал плечами, за него на вопрос сына ответила Джулия:

– Я не знаю, Марти, видимо по каким-то причинам он не может с тобой распрощаться, как делает это с остальными… Словно вас что-то связывает.

«Словно вас что-то связывает». Об этом Марти никогда не думал. Он считал, что Кайл просто не может его бросить из-за собственной выгоды и, может быть, из вежливости к такому ничтожному человеку как он. «Словно вас что-то связывает», – эти слова матери плотно засели в памяти Марти и постоянно прорывались наружу, когда он вспоминал про Кайла.

В записной книжке уже было сделано множество заметок и наблюдений, касающихся смертей десятиклассников в Новой надежде, но этого все равно пока было крайне мало. Марти записывал каждые новые сведения, даже самые мелкие крупицы, полученные из разных источников в свою записную книжку. Иногда он делал распечатки, фотографии и вклеивал их туда же к своим записям. К своему делу ему приходилось подходить с максимальной ответственностью, каждая мелкая деталь, способная пролить свет на ситуацию, была на вес золота.

Восемнадцатого октября Марти дочитал библиотечные книги и журналы и весь вечер провел за письменным столом, заполняя страницы записной книжки новыми сведениями. Но загадка неведомого затаившегося зла была не единственным, что тревожило Марти. Время его уходило и неизвестно, когда смерть подберется к нему вплотную, положит костлявую руку на плечо и поманит за собой. Стояла необходимость, если не удастся победить в игре со смертью, не похоронить все свои труды напрасно. Нужно, чтобы кто-то закончил начатое Марти дело и остановил поток смертей раз и навсегда, чтобы вовеки Новая надежда стала дышать свободно.

Но кому доверить такую огромную ответственность – Марти не знал. Было всего лишь три кандидатуры, кому он мог доверять, причем каждой из них в разной степени. Ими были: Джулия, мать Марти, его отец и Кайл… Больше Марти ни на кого не мог положиться. Выбор сводил его с ума, буквально разрывая на куски. Необходимо было определиться, и выбор этот мог решить очень многое.

В итоге Марти принял решение аккуратно поговорить с каждой из кандидатур, не намекая на основную его просьбу. Марти только хотел выяснить, способен тот или иной кандидат осуществить начатое им самим, а уже из своих доводов выбрать наиболее подходящего.

Родители были серьезно обеспокоены смертями одноклассников Марти и, кажется, в тайне от сына думали, что тучи могут сгуститься и над ним, и молния угодит прямо в его светлую макушку. Говорить с ними на эту тему, значит обрекать их на серьезный стресс, но другого пути нет. Либо они – либо Кайл. Оставался еще он, но Марти не собирался ставить на него все свои фишки, уж очень он зарекомендовал себя в его глазах ненадёжным человеком.

Обычно Кайл сам звонил или писал Марти, чтобы с ним встретиться или о чем-то попросить, Марти в отличие от него не любил и даже считал неприличным кому-либо навязываться. Ему казалось, что это воспримут как требование ввести в свои планы изначально не взятого во внимание человека, требование уделять ему время, а, может, и тратить на него свои нервы. У Кайла Глина такого пунктика в характере не было, и он без задней мысли мог позвонить своим друзьям в любое время и о чем-нибудь их попросить. Те, кто знал Кайла давно, привыкли к этому и не обращали внимание на его бесцеремонность.

Марти был в их числе, но уподобляться другу не решал. Воспитание и собственная застенчивость не позволяли ему переходить этот барьер, все больше делая его нелюдимым. Обычно Марти сам ждал, когда ему что-то предложат, будто скала сама должна идти к Магомеду вопреки всем законам физики. В этом крылась очередная, но не последняя, причина аскетичного поведения Марти и недостатка навыков взаимодействия с обществом. Он привык, что ему не приходится и, более того, не следует самостоятельно проявлять инициативу, якобы это хороший тон, инициативу должен проявить кто-то другой, заинтересованный в нем.

Этот пунктик его характера проявлялся абсолютно везде: и к месту, и не к месту. Кажется, Марти сам перестал замечать за собой такую особенность и подсознательно всегда ждал, когда его о чем-то попросят, будь то родители, школьные учителя, одноклассники или единственный друг.

Психологи утверждают, что характер человека меняется примерно четыре раза за его жизнь. Нет, не мировоззрение, оно может меняться хоть каждую неделю (особенно в подростковом возрасте). Сегодня ты считаешь себя нигилистом и самым независимым человеком на всем белом свете, убежденным атеистом, подкрепляешь свои споры с верующими всех мастей клишированными доводами диванных экспертов, которые сведущие в религии люди разносят в пух и прах, ведь ты еще слишком молод, чтобы разобраться, о чем говорит твой оппонент и о чем говоришь ты сам.

А завтра вдруг оказывается, что ты сидишь на шее у родителей, ты своим трудом не заработал и доллара, ты не знаешь, чего хочешь от жизни и у тебя нет верных друзей. Или ты внезапно встречаешь человека, в которого влюбляешься по уши и думаешь о нем ночами напролет, или, о Господи, случилась трагедия, и ты не можешь объяснить все простым совпадением. Внезапно ты уже начинаешь верить в какие-то высшие силы, которые настроены против тебя, напротив или как-то не так и не эдак.

Имеется в виду именно характер человека, его личные качества, отличающие его от других.

Наверняка вы от своих друзей и знакомых, когда вы были подростками, не раз слышали: «Черт, я совсем себя не узнаю! Каким я был год назад и какой я сейчас… Это два разных человека, во мне столько всего поменялось!». Некоторые наивно полагали, что это изменился их характер, но это не совсем так. Вы просто стали старше, у вас появилось чуточку больше жизненного опыта, стало больше знаний, изменилось видение мира.

Но все это меркнет, как фонарь с батарейкой на последнем издыхании, в масштабах человеческой жизни. Проживите пять лет, десять, а лучше попробуйте дотянуть до старости. А коли вам это удастся, то вы, во-первых, можете считать себя счастливчиком, ведь вы не померли еще в среднем возрасте, а то и раньше, от какой-нибудь болячки или по своей собственной глупости, а во-вторых, вы совершенно по-новому взглянете на времена своей юности. И вот тогда, и только тогда вы скажете без доли преувеличения: «Черт, я совсем себя не узнаю! Каким я был тогда и какой я сейчас… Это два разных человека, во мне столько всего поменялось!».

Все эти разграничения в возрасте между детьми и взрослыми взяты отнюдь не с потолка. Проводилась масса исследований психики и анатомии человека в разные периоды его жизни. Несомненно, все люди разные. Некоторые и в двадцать восемь лет все еще дети, только большие, а кто-то уже в семнадцать обладает всеми признаками взрослого человека, тут уж как жизнь сложится и как человек захочет ее выстроить.

Все факторы, влияющие на взросление, перечислять слишком долго, ведь их великое множество, и уж точно не за этим вы читаете это. Если же вас интересует, то на эту тему существует бесчисленное количество книг и статей, написанные доступным и понятным языком. Однако общем и целом, человек становится взрослым примерно к двадцати одному году. Он совершенно по-другому начинает смотреть на мир, юношеский максимализм все меньше влияет на него, он начинает критически мыслить и тщательно обдумывать свои действия и поступки. Вот тогда характер и может измениться в первый раз, это наиболее подходящее для перемен личности время.

Но, как известно, все люди разные, и характер меняется у всех отнюдь не в одно и то же время по щелчку пальца – это длительный процесс. Изменению характера способствует множество внешних и внутренних факторов, влияющих на человека, а трагичные обстоятельства всегда оставляют самый большой след.

В случае Марти Ройса обстоятельства были ни то что трагичные, они вылились в самый худший кошмар многих людей – страх перед лицом смерти. Она не щадила никого из его одноклассников и людей из параллельного класса, она совершенно слепа к тем, чью жизнь забирает. Ее веки тяжелые, точно у Вия, но их не поднять. Смерть сама приходит, она чувствует, когда пришло ее время, ей не нужны ни глаза и ни уши, она может прийти как в бушующую стихию, так и летним ясным днем.

Именно в это страшное время, когда в Новой надежде гибли десятиклассники, характер Марти стал кардинально меняться.

Он наконец осознал, насколько ценно бывает отведенное ему время, ему стала дорога каждая минута, прожитая на этом свете. Марти взял себя в руки, перестав страдать ежедневным самобичеванием, понятие свободного времени для него больше не существовало. Марти отдал себя целиком разгадке тайны неведомого ужаса, поселившегося в его родном городке. Времени на отдых больше не было, выражение: «На том свете отдохнешь», уже не воспринималась им как тонкая издевка над лентяем, к которым он когда-то принадлежал.

Если Марти не работал над разгадкой тайны, то вызывался, не ожидая просьбы, помогать родителям в чем бы не заключалась помощь. Возможно, своими действиями он хотел добиться, чтобы после его смерти родители вспоминали о нем только хорошее, вспоминали о нем, как о взрослом человеке, кем он обязательно стал бы, не оборвись его жизнь так внезапно.

Главное, что его подстегивало, была вера и страстное желание жить. Марти до глубины души надеялся, что он выиграет эту борьбу за жизнь и отправит слепую старуху с косой в нокаут. Вера – это главное, но готовиться к худшему всегда нужно, поэтому Марти и стал искать человека, которому он сможет доверить свое дело в случае безвременной кончины.

Утром девятнадцатого октября Марти встал в семь утра, чего за ним в выходные ранее не замечалось. Солнце только начинало поблёскивать за окном его маленькой уютной комнаты, но радовать своим теплом оно будет отнюдь не долго. По прогнозу, не успеет солнце подняться в зенит, как его заволокут тучи и над Новой надеждой воцарится привычная для поздней осени пасмурность.

Последние два дня прошли в городке относительно тихо. Ни одной подозрительной смерти десятиклассника. Марти решил, что сейчас затишье, Зло дало передышку несчастным людям, но это затишье его не радовало, а наоборот – пугало. Он считал, что это не просто так, зло обязательно заберет свое и заберет больше, чем позволяло себе раньше. А, возможно, труп еще не нашли, ведь он может быть где угодно. Марти делал выводы, исходя из предыдущих случаев, он понял: смерть может наступить абсолютно где угодно, будь то школа, дом, гараж или улица. Не выяснил он одно: имеет ли зло власть над людьми за пределами Новой надежды.

Первым делом, проснувшись, Марти проверил свои социальные сети на наличие сообщений в общей беседе своего класса. Разумеется, они были, одноклассники переписывались друг с другом до глубокой ночи. Последнее сообщение отправили всего два часа назад – в 4:55. Марти просто пролистал их до конца, особо не вчитываясь, ничего полезного он оттуда для своей цели все равно бы не вынес. Он – герой одиночка, они не понимают, чего он добивается и не знают о его намерениях. Даже случайной помощи в своем деле Марти в беседе не находил, поэтому всегда пролистывал сообщения до конца.

Но одна незначительная на первый взгляд деталь все же привлекла его внимание – это количество участников беседы. Их по-прежнему было двадцать семь. Страницы Ричи Кауфмана и Пита Майерса висели неактивными уже больше недели, но их никто не удалял из общего чата. У Марти складывалось впечатление, будто они незримо до сих пор со своим классом, наблюдают за остальными не в силах помочь чем-либо. От этой мысли по его телу прошел холодок, в животе потяжелело, и он попытался выкинуть этот домысел из головы.

В «Фейсбук» он зашел по другой причине. Он хотел написать Кайлу и договориться о встрече.

Марти понимал, что не застанет друга в такое ранее время онлайн. Кайл любил гулять до глубокой ночи и зачастую ложился уже после трех часов утра, особенно его бурная, насыщенная приключениями жизнь процветала во время каникул. В учебные дни он безуспешно пытался восстанавливать свой режим сна, заставляя себя ложиться не позже одиннадцати и просыпаться не позже семи. На деле же его попытки нормализовать сон терпели неудачу, Кайл по-прежнему ложился после полуночи и спал не более пяти часов, став похожим на офисный планктон, на которого ежедневно наседает начальство.

Проверив свою переписку с Кайлом, Марти так удивился, что, казалось, забыл про все на свете. Кайл был в сети всего шесть минут назад, а на часах шел только восьмой час. Отойдя от удивления, Марти набрал другу короткое и внятное сообщение с просьбой сегодня прогуляться и обсудить кое-какие вещи, о которых Марти не хочет писать. После он положил телефон на письменный стол поверх своей записной книжки и ушел в ванную умыться и почистить зубы.

Вернувшись, Марти услышал тихую вибрацию о приходящих уведомлениях в своем телефоне и взял его со стола. Сообщения поступали от Кайла.

«У меня настроение – дрянь, вообще не хочется никуда идти», – писал он и тут же продолжил:

Если хочешь, можешь ко мне домой подползти, все равно больше делать нечего, да и ты сам хоть проветришься, а то сидишь целыми днями дома на продавленном кресле и из компа не вылезаешь. Родители в гостях еще будут два дня, так что дом в моей власти. Приходи, раз так хочешь», – предложил Кайл.

Марти такой вариант устроил.

После скромного завтрака из овсяной каши и чая с мятой и лимоном Марти пошел к другу домой, немало удивив родителей, которые впопыхах собирались на работу и орали друг на друга из-за постиранных джинсов Ройса старшего, обнаружившего, что ему не в чем идти, еще одним своим уходом из дома после затянувшегося затворничества. Джулия спросила, во сколько его ждать дома, на что Марти ничем не смог ее заверить.

– Не знаю, я позвоню, если задержусь, – сказал он и ушел к Кайлу.

К тому времени, как и ожидалось, солнце село за тучи. Поздняя осень неумолимо наступала на Новую надежду. Марти, проходя мимо соснового леса, раскинувшегося до соседнего Шотленда, по Форест-стрит, стал ощущать изменения в погоде в полной мере. Теперь уже не ограничишься свитером и легкой курткой. Холодный ветер со страстью сгибал в поклон тополя, листва в желтизне и багровости почти вся опала, сформировав на земле мягкие кучи с ароматом осени, словно стог сена или сугроб, которые, казалось, только и созданы для того, чтобы в них спать.

В начале десятого Марти подошел к порогу дома Кайла. Построенный со вкусом, но в то же время скромный дом семейства Глин с незаконченной пристройкой в виде дополнительной комнаты и бани в правом крыле. Дом с пустыми темными окнами стоял перед Марти будто покинутый. Обычно в такую темную пасмурную погоду в домах горит свет, что видно на примере соседей Глинов: за чистыми окнами Марти увидел четырех человек, над чем-то весело смеющихся. Но дом Глинов завяз во мраке.

Марти заблаговременно написал Кайлу, чтобы тот открыл ему дверь, но она все равно оказалась закрытой.

«Ни о чем его попросить нельзя, – подумал Марти, – и зачем я только на него полагаюсь, кто-нибудь скажет?»

Пришлось звонить на сотовый. Кайл ответил, и голос у него был такой, словно звонок Марти застал его в постели, озлобленным на весь мир. Марти на миг показалось, что он перепутал время и случайно разбудил друга. Оказалось, у Кайла просто вылетело из головы открыть дверь.

Он вышел к Марти через минуту, впустив его с холодной улицы в теплый дом.

– Замерз? – спросил Кайл, пожимая другу руку.

– Ты даже не представляешь. – Марти натянуто улыбнулся.

– Представляю, – усмехнулся Кайл и закрыл за Марти дверь. – Я как раз чайник поставил. Будешь чай или кофе?

Все это время они стояли в темном холле, но, стоило им выйти в слабо освещенную с улицы кухню, Марти увидел, как Кайл изменился.

Мешки под глазами приобрели какой-то нездоровый фиолетовый оттенок, больше похожие на хорошо поставленный крепким кулаком фонарь, кожа от жира стала блестеть, будто ее покрыли глянцевым спреем, на лбу и подбородке вновь образовалась россыпь красных назревающих прыщей, голос замедлился, но самым странным было то, что у Кайла вновь начал дергаться левый глаз, чего Марти за ним уже давно не замечал. Вид друга привел гостя в не меньшее замешательство, чем кухня, на которой уже вовсю кипел чайник.

У Марти в голове появилось четкое впечатление запущенности, словно здесь живет не целая семья, а очень ленивый и безответственный аутсайдер. В железной раковине над шкафчиком с мусорным ведром валялась куча немытой посуды, сковородка с остатками подгорелой яичницы, чей запах тошнотворно осел на кухне. Кайл даже не постарался залить грязную посуду водой, чтобы в ней не присыхали остатки пищи.

– Черт возьми, ты бы хоть вытяжку включил, – упрекнул Марти друга.

– Правда? Я видимо уже принюхался. – Кайл включил старую вытяжку над плитой на максимальные обороты. Она загудела, и приросший к стенкам ее отверстий засохший жир, больше напоминающий ворс, стал медленно, но обреченно на неудачу, втягиваться внутрь вместе со зловонием.

В этот момент в кухню вошел домашний кот Глинов – упитанный вислоухий шотландец с непривычно короткой для этой породы шерстью и вечно любопытными желтыми глазами, в коих прослеживался страх ко всему, что они видят, и начал жалобно мяукать. Его кастрировали, когда ему было от силы два года, и теперь его голосок стал заметно тоньше, больше походя на голос нежной кошечки, нежели на голос здорового котяры.

– Опять ты здесь, скотина пушистая! – рявкнул Кайл на несчастного кота и подтолкнул его ногой к кормушке с обильным количеством уже, похоже, несвежей еды.

Шотландец заскользил на всех четырех лапах и остановился у кормушки. Он принюхался к еде и поднял голову на хозяина с таким жалким видом, будто его только что избили розгами.

– Не будешь – выметайся отсюда! – обратился Кайл к опостылевшему коту.

Ноль реакции со стороны пушистого шотландца. Он лишь поджал две передние лапы к задним и стал походить на гордую статую кота-героя из комиксов, спасшего целый город от космической угрозы.

– Может, стоить заменить ему еду? На вид не первой свежести, – предложил Марти.

Кайл несколько секунд постоял в задумчивости, затем взял все три кошачьи миски с едой и стал избавляться от содержимого. Застоявшаяся вода отправилась в водосток, рыбные консервы и промасленные макароны – в мусорное ведро.

Пока Кайл избавлялся от содержимого кошачьих мисок, Марти заметил в шкафчике с мусорным ведром с десяток банок из-под различных энергетиков и, судя по изображениям колосков, еще и из-под пива.

– Господи, Кайл, ты опять начал пить эту гадость? – недоумевал Марти. – Ты же сам говорил, что у тебя от них сердце болит и давление повышается.

– Плевать, – отрезал Кайл. – Я забыл, когда последний раз нормально спал, эти штуки хоть немного помогают преодолеть усталость. – Кайл закрыл шкафчик с мусорным ведром и полез в холодильник за кормом для кошек, чтобы надоедливая шотландская морда поскорее от него отвязалась.

Боже, как этот кот достал его! С тех пор, как он перебрался жить обратно к родителям из квартиры бабушки в городской части Новой надежды после ссоры с ней, кот ему житья не давал. Вроде кастрированный, а ведет себя так, будто ему срочно приспичило вставить свой стручок в чей-нибудь узкий шерстяной вареник. Бывают ли побочные эффекты от кастрации – Кайл не знал, да и плевать ему было по большому счету, с родителями он постоянно не жил, чтобы всерьез интересоваться этим вопросом. Но как же этот кот воет по ночам, да и днем приходится выслушивать его душещипательные серенады. В добавок он постоянно трется челюстью об углы и ест как не в себя, как следствие, потяжелел, дерет ковры и от этого теряет когти, которые могут ненароком впиться в ногу.

В целом Кайл хорошо относился к кошкам, но эта прихоть матери выводила его из себя. Не кот, а заводной чертенок, от которого один вред. Наверняка это особенность конкретной породы, ибо не все коты так ведут себя, тогда вставал вопрос: зачем мать взяла именно его, еще и назвала дурацким именем – Маркиз?

Марти приметил, что у Кайла подрагивали руки, когда тот высыпал «Вискас» в кошачью миску.

– Да что с тобой? Ты весь дерганый и вид такой… Даже не знаю, как выразиться, – взбесился Марти.

– Говорю тебе, я почти не сплю, если ты это хотел услышать. Бывает, задремлю в кресле или на диване и все, – ответил Кайл. – Сегодня еще не ложился. Надеюсь, хотя бы к обеду усну.

– Но почему? Зачем себя так изводить? – продолжал Марти.

Кайл громко вздохнул.

– Ты по делу пришел или читать наставления, как правильно жить? – с холодным спокойствием произнес Кайл. – О, черт! Совсем забыл. – Кайл подбежал к плите и выключил газовую горелку под чайником, пар из которого активно заполнял кухню и повис под потолком, заодно отключил вытяжку.

– Так тебе чай или кофе?

– Давай кофе что ли, – равнодушно ответил Марти.

– Сахар, молоко добавить?

– Две ложки сахара.

Пока Кайл заваривал себе и другу кофе, на Марти внезапно снизошло пугающее озарение. Он не взял с собой из комнаты записную книжку со всеми своими исследованиями и замечаниями. У него вошло в привычку всюду с собой ее брать, куда бы он ни пошел. Марти брал ее с собой в парк на ночные прогулки, в библиотеку, в другие места, где добывал информацию, всюду, но в этот раз почему-то оставил ее дома. Матери может запросто прийти в голову навести порядок в его комнате, и тогда она непременно найдет записи. Одна мысль об этом образовала испарину на лбу Марти.

«Все, хоть назад сейчас беги в надежде, что мама уже ушла и не успела прибраться», – думал Марти, ерзая на стуле.

Но бежать обратно он не собирался, это выглядело бы через чур глупо, ведь Марти только пришел. Оставалось надеяться на то, что Кайл поверит ему на слово, а мама уже ушла на работу.

– Что ты бледный такой? – обратился к другу Кайл, передавая ему большую кружку кофе.

– Да ничего, все нормально, – как можно увереннее ответил Марти.

– Ну смотри.

Оба друга сели за стол и стали размешивать сахар в кофе. Около минуты царило молчание. Марти думал, как преподнести Кайлу то, что ему от него будет нужно в случае необходимости, но тем не менее не открывать сразу ему все карты, подойти к вопросу деликатно. В голову не лезло ничего путного, и Марти, как обычно это делал, решил начать издалека, исходя от уже поднятой темы. Мало ли, может удастся узнать что-то важное, что в последствии может сыграть на руку.

– И все же, что с тобой происходит? На тебя это совсем не похоже, – поинтересовался он.

– А на что это может быть похоже? – Кайл начинал раздражаться.

– Не знаю.

– У меня друг умер.

Челюсть у Марти отвисла, глаза в изумлении расширились. Он был не в силах произнести что-то внятное, вместо этого издавал какие-то звуки, похожие на хрипы в удушье. Кайл молчал, безразлично глядя на Марти, и всем своим видом показывал, что в гробу он видел его сочувствие. В изумлении Марти забыл, зачем вообще пришел к Кайлу. Все слилось в единый кошмар, подталкивающий его к тому безумию, которое им едва не одолело в ту ночь, когда он увидел, во что превратился Ричи, увидел Зло.

Что это могло значить? Это могло означать лишь то, что Марти оказался не прав по поводу затишья, что на самом деле вчера или сегодня умер еще кто-то из десятиклассников.

– Кто? Когда? Где? Как? Кто-нибудь уже знает? – кричало в голове у Марти.

Он лихорадочно стал перебирать в голове имена своих одноклассников и знакомых из параллельного десятого класса, которые дружили с Кайлом. Загвоздка в том, что он почти не знал тех, кто был знаком с Кайлом, и в бессилии оставил бесполезный перебор имен.

Или… Марти не виделся с Кайлом больше недели. А вдруг это кто-то из уже умерших? Но кто? Ричи, Пит, Марго, Адам, имя которого он узнал уже после его смерти? Марго Кларк отпала сразу – она не знала Кайла. Они хоть и жили в одном городке, но учились в разных школах. Марго – в Новой надежде, Кайл – в Шотленде. На счет остальных Марти ничего не мог предположить.

– Ты его все равно не знал, – сказал Кайл в пустоту. – Хотя в твоей школе учился.

– Адам Гарсен?

В ужастиках после слов, сказанных таким тоном, обычно раздается оглушающий раскат грома и молнии на миг озаряют небо, но на кухне, где сидели Кайл и Марти, даже не скрипнула дверца. Эта давящая, ядовитая тишина буквально разрывала Марти на куски, заставляя тело съеживаться от холода, а пот вырисовывать огромные влажные круги в районе подмышек.

По мере разговора Марти и Кайла рот у последнего все сужался и сужался, пока не стал таким тонким, что почти сливался с остальным лицом.

В ответ Кайл лишь кивнул. И вновь повисло молчание. Марти заметил, как у друга вновь задергался левый глаз. Казалось, будто он едва сдерживает гнев и готов в любой момент, когда этого меньше всего ожидаешь, перевернуть стол, выбросить стул в окно, разбить о стену телефон и закричать во всю глотку. Но он молчал, глядя куда-то в стену, Марти сидел с опущенной головой и сложенными на макушке руками и надеялся, чтобы Кайл, наконец, нарушил тишину, сам же он боялся и не знал, что сказать.

Вдруг Кайл резко опустил голову вниз и уставился на что-то под столом.

– А ну кыш от меня, пушистое дерьмо! – Через секунду от глухого удара кот выбежал из-под стола и у двери вздыбился, оскалив зубы и зашипев так, словно увидел призрак.

– Я тебе что сказал? Кыш, иначе на улицу выброшу! – Кайл пригрозил коту кулаком, тот, видимо, понял угрозу и скрылся в соседней комнате, откуда позже донеслись его трения челюстью о дверной косяк.

– Задрал уже, – проговорил Кайл к превеликому облегчению Марти. – Хоть убей, не понимаю, зачем мать завела этого дурачка. Она, походу, сама не знает. Вроде никогда кошек не любила, а тут принесла в дом эту морду, причем не абы какую, а породистую, и теперь сам все видишь.

Марти с сочувствием смотрел на друга в ожидании, что он еще скажет.

После недолгой паузы Кайл продолжил негодовать:

– И ведь никому он не сдался уже через год. То его мать чуть ли ни каждую неделю сама купала, шампуни специальные подбирала, корма ему дорогие со складов заказывала, кастрировали в конце концов…

Тьфу ты, какой смысл в этом был! Ведь сейчас что? Ходит как призрак по дому, трется о каждый угол, с матерью и со мной спать перестал, словно мы ему надоели, так еще и трахаться захотел, самец недоделанный. Вроде кастрированный, но ведет себя как… – Кайл махнул рукой. – Еще и мать заставляет мыть его каждые две недели, сама же только гладит и изредка кормит. Повесила на меня это хвостатое чудище, будто я его для себя заводил. Как нужна ей моя машина, так она сразу общая, а чуть кот, так он вдруг мой все это время был!

– Неудивительно, что вы так часто ссоритесь, – сказал Марти тихим голосом.

– Да, – прискорбно ответил Кайл. – Последнее время все через жопу идет. С бабушкой поругались из-за машины, видите ли, не хочет она видеть это корыто, как она выразилась, у себя во дворе, ставь, мол, в гараж его. Если бы все так было просто!

Отчим постоянно ремонтирует свой драндулет в моем гараже, видимо считает, раз усыновил меня, значит гараж отныне и его тоже, а он мне от родного отца достался! Какое он вообще право на него имеет? А мою приходится оставлять во дворе этого дома или возле бабушкиного, смотря где живу. Мать приходит домой поздно вечером, еды наготовит на один ужин, на завтра уже не остается, раздаст указания и спать уйдет. И все остальное ложится на нас с отчимом, а он в свою очередь не чурается все на меня спихнуть.

И даже не знаю теперь, где лучше жить. Здесь у меня куча дел и мозготрах каждый вечер, у бабушки вроде бы спокойней, но с ней до сих пор живет моя тетка, которая меня на дух не переносит, понятия не имею, почему. А, ну и машина еще! Да кому я это рассказываю! Ты и так все это знаешь, не первый год знакомы.

– Тоже верно, – ответил Марти. и вновь ненадолго воцарилось молчание, нарушаемое звуками трения челюсти кота об дверной косяк в соседней комнате.

– А теперь еще и Адама не стало. – добавил Кайл. – Шестнадцатого нашли в гараже. Уснул в своей машине с заведенным двигателем, так и задохнулся. Понятия не имею, почему он уснул, не заглушив машину.

– Может, он завел его, оставив ключи зажигания в замке. Думал, если двигатель оживет, то он сразу затарахтит и разбудит его, – предположил Марти.

– Блин, а об этом я не думал, – расстроился Кайл. – Голова у тебя варит, Марти. Одно мне только непонятно, над этим я все эти дни ломаю голову и не сплю: как мог ожить двигатель? Это было невозможно без чьего-либо вмешательства, ведь Адам двигатель так и не починил.

После этих слов сердце Марти гулко забилось, и он сдавленно застонал.

Он не хотел знать, как это происходит. Оно просто происходит, словно утренняя эрекция. Этот процесс ужасный, но от него никуда не денешься. Что-то убило Адама Гарсена тогда в гараже, что-то специально оживило двигатель, превратив его в орудие убийства. Марти знал, что убило парня, но догадывался ли об этом Кайл? На вид он был в смятении, одоленный депрессией, но знал ли он, что произошло на самом деле?

Картина смерти Адама, как и предыдущих жертв, не раз посещала мысли Марти, будто глупая, написанная бездарным музыкантом, но до боли въевшаяся в память, песня. Он словно присутствовал при их гибели, картинка в голове вырисовывалась четкой и ясной, что и пугало его, заставляя всякий раз вздрагивать. Никогда в своей жизни Марти не видел таких правдоподобных эпизодов в своих мыслях, словно сам все видел собственными глазами. Может, это только так работает? То, о чем ты больше всего не хочешь думать, как та самая надоедливая глупая песня, вырисовывается в твоем мозгу четче всего.

– Вот и я чувствовал примерно то же, когда узнал о его смерти. Сказать, что меня с головой накрыло – ничего не сказать. Я был потрясен, всю ночь не спал, думал о нем. С того дня я почти не сплю.

Марти понимающе кивнул. Лицо его по-прежнему оставалось бледнее мела и выглядело оно так, будто у него прихватило живот.

– Да и мысли всякие в голову лезли странные, – как бы невзначай сказал Кайл. «Не бери в голову, друг мой», – гласили они, это так, мое разыгравшееся воображение. Не обращай внимание.

Внезапно Марти словно поймал нужную ему волну, которую искал долго и упорно целый день. Глаза у него загорелись огнем, к щекам подкатил румянец.

«Вот оно! Вот то, зачем я пришел, выкладывай же скорее и не стесняйся, мы тут одни!»

– Можешь рассказать о них? – оживился Марти и тут же изменился в лице.

– Да какая разница? Сказал же, бред всякий.

– Ну, бред или не бред – разберемся. Расскажешь, а?

Кайл пожал плечами.

– Ну, раз интересно, пожалуйста. Хоть я и не понимаю, зачем оно тебе. Короче, слушай…

Кайл поведал Марти свои мысли как можно короче и старался подбирать слова так, чтобы они не казались бредом сумасшедшего. Безумие это или кошмар наяву для Марти уже не имело значения. Возможно, он сам уже тронулся умом на всей этой мерзкой почве. А кто не тронулся бы? Только, наверное, самый закаленный жизнью, крепкий духом человек, столкнувшись с тем же кошмаром, что и Марти, смог бы удержать свою крышу на месте и не дать ее сдвинуть. Но Марти все равно получил то, что хотел – надежду, что, Кайл потенциально может ему помочь.

– Пока я не мог уснуть и думал о нем, мне вдруг показалось, что Адам умер не просто так… Нет, не то слово, как бы тебе сказать, чтобы понятнее было? – Кайл стал щелкать пальцами, пытаясь подобрать нужное слово.

– Он умер не случайно. Вот, так понятнее. За неделю умерло еще трое ребят, причем из твоего класса и из класса Адама. Но я тогда не придал этому особого значения, хотя вся Новая надежда на ушах стоит, за ужином мать с отчимом так или иначе упоминают эту тему и спрашивают меня. Уж кто-кто, но я…как ты знаешь, человек такой, которому безразлична судьба людей, которых я не знаю. Вот и на них мне плевать было. Ну умерли и умерли. Горе? Для кого-то да, но не для меня. Хотя… Смерть той девочки из класса Адама, как мне рассказали, «подорвала» всю школу.

– Да, зрелище то еще. Я до сих пор вижу, как все выбегают на крыльцо, по ногам, как по бульвару, толкаются, лишь бы увидеть, как тело увозят на скорой, – вставил Марти.

– Представляю, – бросил Кайл. – Ну так вот, умер Адам, и тогда я задумался. А вдруг? Вдруг это все взаимосвязано, как, например, ты знаешь, что за зимой следует весна, а за ней лето. Надеюсь, ты меня понимаешь, а то у меня самого голова вверх тормашками.

Марти кивнул и сложил руки у рта.

– Понимаю, звучит, как полный бред, и наверняка это так и есть. Но… Что-то мне кажется, тьфу-тьфу-тьфу. – Кайл пару раз постучал по столу. – Что Адам не последний.

Кайл пристально смотрел на Марти, ожидая его ответа. Тот сделал большой глоток уже почти остывшего кофе и отрезал:

– Это не бред.

– Ты уверен? – Кайл перегнулся через стол поближе к Марти и скосился. Его мнение завлекло Кайла, о чем он раньше и подумать не мог. Он ни с кем не привык считаться, особенно с таким слабохарактерным человеком, как Марти.

– Потому что все происходящее действительно ненормально. Взять хотя бы Адама. Неработающий двигатель не мог завестись сам по себе при всем желании машины. Из твоих же слов я понял, что Адам его так и не смог починить даже с твоей помощью. А ты, Кайл, всегда был с автомобилями на «ты». Или случай Марго. Говорят, она ничем не болела и держала себя в превосходной форме, не зря же она являлась объектом вожделения многих пацанов.

Кайл внимательно выслушал Марти, и только сейчас понял, что не узнает в своем госте того Марти, с которым они неделю назад гуляли в парке, поедая донеры. Он всегда не мог нормально связывать слова в предложение, часто заикался и психовал из-за всякой ерунды. Скажи ему что-то неприятное – он сразу обижался и выглядел похуже любой капризной избалованной девчонки, от чего Кайлу хотелось лишь прописать ему хорошую пощечину. А найти общую тему для разговора – задача та еще. Чтобы разговорить Марти, ему как только ни приходилось изощряться, а если и получалось, то он сталкивался с препятствиями в виде отсутствия у Марти банального умения поддержать тему и связывать слова, не говоря уж о шутках и взаимных колкостях.

Сейчас перед ним сидел совершенно другой Марти. Говорил он уверенно, слова выходили из уст осмысленными и складывались в несущие логику предложения. Он умел себя контролировать, голос не срывался, заикания пропали без следа. Казалось, что Марти действительно знает, о чем говорит, а не несет всякую ахинею, в которой ни черта не понимает. Это одновременно напугало Кайла (не при таких обстоятельствах он хотел увидеть преображение Марти Ройса) и обрадовало. Кайл впервые за годы общения с Марти не испытывал дискомфорта при разговоре с ним. Ему это нравилось, ведь, может оказаться, что он ошибался в нем.

– Да, черт подери, с этим трудно спорить, – обезоружил себя он. – Но я уверен, всегда, слышишь, всегда есть логическое объяснение. Просто… – Кайл развел руками. – Просто мы многого не знаем.

– И что же ты намерен делать? – прямо спросил Марти.

– Ничего, – без зазрения совести ответил Кайл.

– Как это ничего? – недоумевал Марти.

А вот это уже говорил прежний Марти. Дотошный и настырный мальчишка, которому хочется все про всех знать. Но что он собирался делать с этими знаниями? Хранить у себя в памяти и припоминать при каждом удобном случае? Такого Марти Кайл прекрасно знал, поэтому решил подыграть ему.

– Сам подумай. А что я могу сделать?

«Ты можешь помочь мне. Я уже начал делать хоть что-то, чтобы выйти из этой русской рулетки победителем и вытащить остальных, ты же только прожигаешь свою жизнь, губишь здоровье и ищешь вокруг себя виноватых».

Но вслух Марти этого не сказал и только пожал плечами.

– Ну вот. Что и требовалось доказать. Так, кажется, говорят в математике? – подытожил Кайл.

Наконец, Марти собрался духом подвести их разговор к концу. То, что Кайл сейчас ответит, решит судьбу дальнейших действий Марти. Ему предстояло решить, можно ли Кайлу доверить столь ответственную миссию или нет.

– Представь, что те слова, которые ты посчитал за бред, на самом деле не бред, что смерть Адама не последняя, и у тебя есть шанс повлиять на ситуацию. Ты бы им воспользовался?

Кайл в непонимании уставился на Марти, нахмурив брови. Все же ему не показалось, с Марти происходят какие-то перемены. Он уверенно шел по пути от жалкого хлюпика до уверенного в себе человека, которого не стыдно и со своими друзьями познакомить. Да, они сочтут его чокнутым, но друзья Кайла именно таких и любят – сумасшедших и смешных, сумасшедших и больных. Маменькиному сыночку в их компании места не нашлось бы никогда.

– Что за странный вопрос?

– Ответь на него и закроем эту проклятую тему, – нажимал на друга Марти.

– Ну…да, думаю, я бы что-нибудь предпринял. Я вовсе не хочу, чтобы у нас люди дохли, хотя тебе могло показаться обратное. Я не желаю другим зла, а лишь отметил, что мне плевать на тех, кого я не знаю. Блин, какую же чушь я сейчас несу! И все из-за тебя.

– Ладно, Кайл, хорош уже, я тебя понял. Давай закроем эту тему? – предложил Марти.

«Надежда есть, тусклая, но есть».

– С удовольствием, – облегченно выдохнул Коля.

Кайл отметил в Марти еще одну особенность, которую также раньше за ним не замечал. Он начал называть его по имени! «Боже, сколько еще сюрпризов мне предстоит в нем разглядеть», – подумал Кайл в предвкушении.

Друзья допили уже остывший кофе, и Марти стал собираться домой.

– Э… Марти, ты уже уходишь? – удивился Кайл. – Оставайся, тебе все равно дома делать нечего, а мне тут скучно одному. – К собственному изумлению Кайл действительно не хотел, чтобы Марти его покидал. Ему хотелось получше узнать нового Марти, он желал этого больше всего.

– Извини, Кайл, но мне правда надо идти, дома ждут неотложные дела. Если что, вечером сходим погулять, – предложил Марти.

– Ладно, видно будет. – На самом деле Кайл был только за.

Марти надел куртку и шапку, обулся и стал выходить на промозглую улицу, как вдруг к нему подошел Кайл и положил руку ему на плечо.

– Знаешь, хочешь верь, хочешь нет, но мне правда стало легче. Все же надо было кому-нибудь выговориться. Спасибо тебе.

Марти улыбнулся.

– Рад был помочь. Ты это… не запускай себя, вид у тебя действительно неважный. Когда ты последний раз в школе был? – с улыбкой спросил Марти.

– Предпочту не говорить об этом.

Друзья дружно рассмеялись.

– Ладно, постараюсь впредь себя не изводить, – сказал Кайл. – Может, даже уснуть сегодня нормально смогу. До встречи!

– До встречи!

Они пожали друг другу руки, и Марти направился домой.

Этим же днем к дому Тамары Спрюс подъехал невзрачный черный автомобиль. Хозяйка сначала не заметила его, так как была целиком вовлечена в стряпню на кухне, готовясь к приезду дочери с мужем и двумя внуками из города. Кухня пропиталась ароматами запекающегося мяса и отварной картошки. Сама же пожилая женщина в спешке нарезала помидоры, огурцы и зелень для салата.

Неожиданно для себя она услышала стук в дверь с улицы, от чего сердце ее стремительно забилось, а на лице появилось выражение полнейшей растерянности.

«Приехали. Господи, ничего не успела. Позвонили бы хоть, что подъезжают, ну где это видано-то, что за люди, боже мой…»

С этой мыслью миссис Спрюс поковыляла настолько быстро, насколько позволяли ей больные ноги, через кухню и узенький коридор, которому давно требовался ремонт, к двери. И какого же было ее удивление, когда вместо дочери с семьей на ее пороге стоял местный шериф Дональд Паркинсон в гражданской одежде. Женщина охнула и схватилась за сердце. Уж не совершила ли она что по глупости или наклеветал на нее кто, подумала она. Или он снова по делу Стюартов…

– Ох, Господи, Дональд, это вы! Чем я могу быть вам полезна? – обратилась к нему миссис Спрюс и тут же добавила:

– Только вы уж извините меня, вот-вот дочь со своей семьей должны приехать, я вся в делах, ничего не успеваю.

Рот Паркинсона в смущении сузился. Ему и в голову не приходило, что эта пенсионерка может быть чем-то занята после обеда. Не зная, что ответить, Паркинсон процедил:

– Извините, что оторвал от дел, я позже зайду. – И стал разворачиваться к выходу.

В этот самый момент в кармане домашнего халата миссис Спрюс затренькал старенький кнопочный телефон. Она достала его, прищурилась и увидела, что звонит ее дочь. Она жестом попросила шерифа немного подождать и взяла трубку.

– Але, Трейси? Что ты хотела, моя дорогая?

Голос на другом конце провода почти не доносился до ушей Паркинсона, и он не мог понять, что пожилой женщине говорила ее дочь, но по ее лицу стало понятно: эта информация ее не сильно радовала.

– То есть, получается, вы еще дома что ли? – удивилась она.

Снова неразборчивый ровный голос на проводе.

– Боже мой, какое несчастье! Так мне вас ждать сегодня или нет? – сникла миссис Спрюс.

И через какое-то время:

– Хорошо, пускай так, пускай, мне очень жаль. Ну, давай, до скорого, а то у меня тут гости, – сказала она, выключила телефон и положила обратно в карман халата.

– Боже ты мой, раньше не могла предупредить? – сказала миссис Спрюс то ли Паркинсону, то ли самой себе.

– Все в порядке? – поинтересовался Паркинсон. – А то, если я не вовремя, заеду позже.

– Нет, нет, что вы! Проходите в дом, у меня как раз появилась свободная минута.

Они вошли в скромный холл, где едва разминулись вдвоем. Паркинсон снял начищенные лаком туфли и повесил куртку на вешалку у двери.

– Чай будете? – поинтересовалась хозяйка дома.

– Спасибо, не откажусь.

Миссис Спрюс прошла на кухню, налила воду из пластикового фильтра в чайник и поставила его на огонь. Паркинсона она проводила в гостиную и усадила на небольшой диванчик с журнальным столиком на колесиках возле него и вскоре сама присоединилась к гостю.

– Ужин готовите? – догадался Паркинсон.

– Да, дочь с семьей должны были приехать с минуты на минуту. Но…вот беда-то – внучок мой заболел, а его оставить не с кем. Пришлось Трейси сидеть с ним и поить лекарствами.

– Сожалею, что так вышло.

– Да ладно, пустяки, он мальчик крепкий – поправится, – отмахнулась миссис Спрюс, – вот только куда девать всю эту еду – я ума не приложу. Приедут теперь неизвестно когда, а у меня и цыпленок в духовке, и картошка отварная, и печенье сдобное, и салат из овощей… Все утро и день на это потратила, а все пошло коту под хвост.

– Понимаю, – вздохнул Паркинсон, – добру нельзя пропадать. Позовите гостей, сметут вкуснятину, не заметите.

– Кого уж мне звать, если дочь родная в лучшем случае раз в месяц навестит…

Паркинсон в этот раз промолчал.

– Вы, наверное, по поводу Стюартов ко мне? Еще раз простите за тот случай и за доставленное неудобство. Уж очень я впечатлительный человек. Как вспомню ту картину в их доме, так сразу, как тогда: едва в обморок не падаю. Ужас, ужас, бедные люди, упокой Господь их душу.

– Нет, я немного по другому поводу, – поправил ее Паркинсон.

– А можете хотя бы сказать, что случилось с ними? Извините, если навязываюсь, уж сильно душу терзает.

– Пока особо ничего неизвестно, странный случай, весь отдел голову ломает, – ответил Паркинсон. – Увы, больше сказать не могу.

– Служебная тайна.

– Что-то типа того. – Паркинсон горько улыбнулся. – Но я к вам не за этим.

– И чем я могу быть полезна? – поинтересовалась миссис Спрюс. – Только вы меня сильно не забалтывайте, у меня курица в духовке.

– Не волнуйтесь, я не задержу вас надолго. – Шерифу самому хотелось в это верить. – Скажите мне вот что… С каких пор вы живете в Новой надежде?

Женщина задумалась.

– Ну, точно вряд ли скажу, но почти всю жизнь. Семья моя переехала сюда, когда городок только основали, вскоре после Карибского кризиса. Лет четырнадцать-шестнадцать мне тогда было.

– Отлично, я как раз ищу человека, который застал те времена.

Миссис Спрюс рассмеялась.

– Нужны вам мои детские воспоминания, что в них такого?

Паркинсон вновь горько улыбнулся и отвел взгляд от пожилой женщины.

«Ее правда, кому это интересно? Разве что отчаявшемуся полицейскому, который, быть может, намеревается совершить самый значимый поступок за всю его служебную карьеру. Об этом вряд ли напишут в школьных учебниках наших внуков, разве что промелькнет мимолетная статья в СМИ да коротенький репортаж на региональных каналах. Ну и что с того, разве я ищу славы?» – размышлял Паркинсон, пока хозяйка рассказывала о том, как их семья поселилась в Новой надежде.

– … Отец работал на металлургическом заводе в Дестауне в коксохимическом отделении, мать швеей в ателье. Я же ходила в местную школу. Не в ту, что сейчас стоит, раньше здесь была другая, куда меньшего размаха. С ростом городка школа расширилась, появились дополнительные классы и новые учителя. Раньше было всего двенадцать классов на всю школу, от первого до выпускного, где каждый друг друга знал, а теперь не знаю: двадцать четыре или больше уже.

Эта история наверняка интересная, но Паркинсон пришел не за ней. Однако невежливо было перебивать человека посреди повествования, Паркинсон сам это не любил, но пора переходить к сути.

– Извините, что прерываю. Ваша история наверняка богата и разнообразна, но я не за этим к вам пришел. Я пришел по очень серьезному делу, – поправил себя шериф.

– Неужели случилось что плохое? – моментально прервала себя миссис Спрюс и подвинулась к собеседнику ближе.

– К сожалению, случилось. – Паркинсон покачал головой. – Помните историю с вашими соседями из дома напротив, которых нашли мертвыми?

– Боже упаси, как такое забыть можно! – Женщина перекрестилась. Паркинсон не обратил на это внимание, американцы порой бывают слишком набожными.

– И вы оказались единственным человеком, которому я могу об этом рассказать, потому что вы видели и знаете достаточно, чтобы помочь мне, я абсолютно в этом уверен.

– Дональд, не пугайте меня так, прошу вас. – Сердце женщины уже неистово билось, в животе кишки как будто выворачивались, словно змеи в спутанном клубке. Ей дико захотелось принять успокоительного.

– Я постараюсь, но само это дело не из приятных. Понимаете. – Паркинсон сложил руки у ног. – В Новой надежде уже больше недели гибнут подростки. Все из одной школы, все из десятых классов. Возможно, для вас это прозвучит глупо и необоснованно, но, поймите, я считаю, что смерть ваших соседей и смерти тех подростков неразрывно связаны.

У миссис Спрюс округлились глаза, рот приоткрылся, левой рукой она схватилась за грудь. Она пыталась вымолвить слова, но получалось лишь шевелить губами.

– В-вы что такое говорите?

«Неужели я пришел не к тому человеку? Да эта женщина сама не своя от страха. Как бы чего дурного не произошло…», – думал Паркинсон.

– Я сам был напуган не меньше вашего, – попытался успокоить женщину шериф. – Был весь на взводе. Это ужасно, я знаю, и мне срочно надо знать, почему так происходит. Я подумал, вы сможете мне что-то рассказать, вы ведь давно тут живете, здесь происходило раньше подобное?

Теперь глаза расширились у самого Паркинсона, говорил он быстро и напористо, сам того не замечая. Такой тон обычно используют на допросах с пристрастием, но миссис Спрюс он не допрашивал, она спокойно могла отказаться что-либо говорить. Она уже немолода, сердце у нее слабенькое, о чем говорит ее постоянное сжимание рукой груди, не дай бог случится что, и это что-то окажется на его совести. Зря Паркинсон вообще приехал к ней.

Пока миссис Спрюс отходила от шока, Паркинсон быстренько себя поправил.

– Нет, лучше скажите, было ли что-то странное в Новой надежде? Выходящее из ряда логики.

Миссис Спрюс оказалась в замешательстве. Сначала шериф говорил ей о смертях ее соседей и подростков, теперь спрашивает о каких-то странных вещах в Новой надежде. Наверное, он имел в виду одно и то же, просто с запозданием преподнес ей, чтобы не сделать хуже. Но что он хочет от нее? Что она должна ему ответить?

– Извините, Дональд, я пока курицу проверю, – почти шепотом произнесла хозяйка дома и тихой поступью направилась к кухне.

«Уходи, пока она не вернулась, тебе нечего тут делать. Ты ничего от нее не узнаешь, а лишь навредишь этой пожилой мадам», – говорил внутренний голос Дональда Паркинсона.

Но вскоре миссис Спрюс вернулась и принесла с собой заварочный чайник и две кружки, наполовину наполненные кипятком. Трясущимися руками она поставила посуду на журнальный столик перед диваном и уселась.

Только сейчас Паркинсон понял, как переменилась его собеседница с того момента, как он постучал к ней в дверь. Его встретила живая, вся в делах и заботах, энергичная пожилая женщина с лицом, предвкушающим наступление праздника, ведь для всех людей на старости лет праздник – это когда приезжают родственники, которых давно не видели, а расставание с ними оставляет на душе глубокий след, похожий на кровоточащую рану, который не закроется до следующего приезда родственников, а потом откроется вновь.

Сейчас же перед Паркинсоном находилась совершенно другая женщина. Она как будто пережила инсульт и пока не могла полностью вернуться к привычной жизни. Лицо выглядело задумчивым и отстраненным, глаза стеклянными, из их уголков вытекали крохотные хрустальные слезы и стекали по сморщенной щеке.

– Зачем вы мне это рассказали? Зачем? Вы смерти моей хотите? – Последнее миссис Спрюс произнесла с отвращением. – Я думала, вы хороший человек.

– Что вы, бросьте, я вовсе не хотел причинять вам боль.

– Я знаю, – отрезала хозяйка дома. – Кто-то еще умер? Кто? Говорите же, Дональд! Вы ведь за этим пришли, добить меня совсем.

– Несколько дней назад умер еще один мальчик, – проговорил Паркинсон не своим голосом.

Ему показалось, что миссис Спрюс это приняла, как удар по лицу, но виду не подала.

– Дальше так продолжаться не может, нужно прекратить смерти, но мне сначала надо узнать, почему так происходит. Вы давно тут живете, я подумал, вы можете как-нибудь пролить свет на эту кошмарную историю. Пока что моя единственная зацепка – это то, что смерти ваших соседей и четверых подростков связаны. Этого мало, вы сами это понимаете не хуже меня.

– Звучит так, словно мы в сериале про полицейских. Поверить не могу, что все это происходит на самом деле при мне! Господи, спаси! – Миссис Спрюс всхлипнула и вытерла слезы хлопковой салфеткой со стола.

– К сожалению, мы не на кабельном, это действительно происходит с нами, – уверенно сказал Паркинсон, и ему стало почему-то легче на душе.

Воцарилось молчание. Каждый думал о своем. Паркинсон решил, что, будь Джун жива, она бы им гордилась. Его поступок вряд ли бы получил широкую огласку, но лично для нее он стал бы собственным героем, который не носит яркого плаща.

Миссис Спрюс же с каменным лицом наливала чай из заварочного чайничка в кипяток, даже не спросив Паркинсона, сколько он хочет сахара. Со стороны казалось, что она его скрытно презирает.

Паркинсон же думал о своей умершей от опухоли мозга жене и той ночи, когда он едва не свел счеты с жизнью. От этого он съежился и побледнел. Паркинсон пообещал себе никогда не возвращаться в тот день своей слабости, но мысли о Джун заставили его вновь там очутиться, словно Бог дал ему крылья, чтобы вернуться назад и вновь пережить его.

Паркинсон отхлебнул горячего чая и почувствовал, что в нем совершенно отсутствует сахар. Но попросить пожилую женщину, сидящую рядом с ним, сходить на кухню за сахарницей он побаивался.

Конечно, она зла на него. Паркинсон заставил ее вспомнить о том, о чем весь городок предпочитает не распространяться. О смерти уже шестерых людей. А, как известно, о покойниках говорят либо хорошо, либо ничего. Попробуй кто сказать что-то об этих несчастных, так сразу все стараются перевести тему в другое русло или просто отвечают неопределенно. До миссис Спрюс Паркинсон уже говорил с парочкой своих знакомых, и результат был одинаков: они предпочли отмолчаться.

Он их прекрасно понимал. Дело это мутное. Человеческим фактором в нем и не пахло, на маньяка-психопата вину за смерть четверых подростков и двух взрослых не скинешь. А если уж это маньяк, во что Паркинсону с трудом верилось, то маньяк искусный, не оставляющий никаких следов. В то, что объявился новый Джек-Потрошитель, Паркинсон не верил, ситуация оказалась доведена до той крайности, когда даже бывалому полицейскому верилось в мистику больше, чем в логические доводы и здравый смысл.

Именно поэтому он сидел в гостиной дома миссис Спрюс, пил несладкий чай и терпел скрытую неприязнь пенсионерки в свой адрес, от чего ощущал сильное давление сбоку, словно женщина сверлила его уничтожающим взглядом, способным прожечь дыру в стене, прямо как его первая жена Виктория в моменты пассивной агрессии после бурной ссоры. Ему нужны ответы, а получить их он мог разве что от тех, кто всю свою долгую жизнь жил в Новой надежде, ради великой цели можно и потерпеть, хотя бы ради Джун.

Наконец миссис Спрюс заговорила, и Паркинсон вздохнул с облегчением.

– Мне ужасно не нравится то, что происходит на наших с вами глазах. Детки буквально мрут у нас на виду, а никто ничего не знает и не может узнать. Это как зараза, от которой нет лекарства, – бесстрастным голосом сказала хозяйка.

– Вы знаете, почему так происходит? – спросил Паркинсон.

– Говорю же, что нет. Я вас предупреждала, что зря вы ко мне пришли, Дональд, я вряд ли вам чем помогу, ведь сама ничего не понимаю. Своими словами вы только содрали корку с только начавшей заживать раны. Боюсь, я вам ничем не могу помочь. – Теперь ее вид уже не так сильно выражал неприязнь к Паркинсону, но лицо ее по-прежнему оставалось бледным и болезненным.

– Я…, – начал было Паркинсон, но осекся, ведь миссис Спрюс продолжила, обращаясь к нему.

– Вы хороший человек, Дональд, у вас благие намерения, по вам видно, что вы божий человек. Я очень ценю таких людей, ведь так мало их осталось в современном обществе эгоистов и мизантропов.

Включишь порой новости в надежде услышать что-то хорошее, что может порадовать на старости лет, так нет… Природные катаклизмы, революции, убийства, нищета, голод, скандалы и ненависть, особенно ненависть. Она прямо-таки сочится отовсюду, Дональд. Каждый так или иначе друг друга ненавидит. Братские народы готовы перегрызть друг другу глотки, потому что их глупые политики не поделили клочок земли. Сплошное оболванивание населения. Уже не знаешь, где правда, а где грязная ложь, где ненависть, где благородство. Я не компьютерный человек, интернета у меня нет, да и не нужен он мне даром, новости я почти не смотрю. Уже тошнит от этих мерзких напудренных рож в дорогих костюмах.

Раньше было не так, совсем не так. Что произошло такого в нашем мире, от чего общество так опустилось. Раньше каждый был друг другу товарищ и брат, готовый в любой момент прийти на помощь. Не было такой неприязни друг к другу, как сейчас. Сейчас каждый думает только о себе, в лучшем случае еще о родных и близких друзьях. Раньше толпами ездили на природу отдыхать, никто друг друга не знал, но все становились друзьями, которых скрепляла долгая пешая дорога и вечерние посиделки у костра с гитарой. А сейчас даже элементарно место в транспорте не уступят…

Миссис Спрюс снова замолчала, Паркинсон тоже не знал, что сказать. Он опустил голову, стараясь не смотреть на задумчивое лицо женщины. Она права, но Паркинсону было нечего добавить или возразить, наверное, молчание даже к лучшему. Иногда это лучший вариант из всех доступных.

– Я ничем не могу вам помочь и, боюсь, никто не сможет. – сказала хозяйка. – Как думаете, что с нами будет дальше?

– Я не знаю, – ответил Паркинсон.

– Вот и я тоже, а от неведения страшнее всего. Лучше уж горькое знание, чем мучительное ожидание. Вы согласны, Дональд?

Он робко кивнул.

– Но что-то ведь должно связывать эти смерти, черт возьми, – выругался Паркинсон в негодовании. Миссис Спрюс не обратила на это внимание. – Какая-то общая для всех точка, в которой все пересекается. Что могло произойти такого, в чем были задействованы все жертвы?

Миссис Спрюс пожала плечами, как внезапно ее будто осенило.

– Попробуйте доехать до заведения Морти. Там каждый день собираются старики и сидят от самого утра до вечера, треща языками. Вы ведь знаете это место?

– Еще бы я его не знал, даже в планах держал наведаться туда. – На самом деле Дональд Паркинсон вспомнил про это стариковское логово только сейчас, за что не помедлил себя укорить. – У них там своя атмосфера.

– Это точно, – рассмеялась женщина. – Бедняга Морти, как он их еще терпит?

Паркинсон улыбнулся и тоже выдавил из себя смех.

– Вы ведь не ходите туда, да?

– Нет, что вы, Дональд, там собираются только мужчины, у них там эдакий клуб. Никогда я в их компании не видела женщин, сама же я к Морти наведываюсь разве что за продуктами.

– Понятно. Ну, с вашего позволения, миссис Спрюс, я доеду до Морти. Еще раз извините меня за все, я, правда, не хотел причинять вам боль.

– Пусть это останется в прошлом, – улыбнулась женщина и проводила шерифа к выходу.

Паркинсон обул туфли и накинул куртку. Напоследок, выйдя за порог он сказал хозяйке дома:

– Всего вам доброго! Скорейшего выздоровления вашему внучку, и пусть родственники навещают вас почаще.

– Спасибо, Дональд, счастливого вам пути.

Даже в стрессовой ситуации Паркинсон не упускал подмечать каждую мелочь в разговоре, чтобы потом, когда собеседник сам о ней забудет, он мог вспомнить о ней и сделать человеку приятно. Это всегда работало. Как с днями рождения, записанные у него на отдельной странице в заметках, и часто он оказывался единственным, кто вспоминал про именинника.

Миссис Спрюс закрыла за ним дверь.

Паркинсон сел в машину, завел двигатель и поехал проведать стариковский клуб.

Заведение Морти находилось в городской части Новой надежды в двух кварталах от мини-рынка. Простая, ничем не примечательная лавка на первом этаже старенького многоквартирного дома с декоративными растениями и скамейками с высокими изогнутыми спинками у подъездов. Лавка Морти выделялась на фоне серой многоэтажки неброской покачивающейся на ветру вывеской, прикрепленной к одному из шестов, что держали зеленоватый навес. Внутрь вела белая пластиковая дверь со встроенным посередине стеклом.

Паркинсон остановил свое авто в одном ряду с автомобилем Морти и вошел внутрь. Первое, что учуял его нос, это запах свежего мяса и сырой рыбы. Вскоре он увидел и самого Морти: он на разделочной доске потрошил рыбу. Услышав звон колокольчика у входа, Морти повернулся поприветствовать гостя.

– Шериф Паркинсон собственной персоны! Какими судьбами?

– И ты будь здоров, Морти. – Он подошел к прилавку и облокотился на него, поглядывая в сторону собравшихся в заведении стариков.

В послеобеденное время здесь сидели только трое представителей мужского клуба на пенсии, среди которых особо выделялся Фред Ричардсон – его Паркинсон узнал сразу. Необычайно худой старикашка с сухим, как песок, лицом, которое, казалось, вот-вот раскрошится. Он оживленно спорил с двумя другими пожилыми мужчинами, сидящие спиной к шерифу, в руках одного из которых дымилась сигарета. Забавно, ведь на двери Паркинсон увидел наклейку с перечеркнутой сигаретой и надпись: «Курение запрещено. Хочешь прикормить рак легких – делай это на улице».

– Чего-то особенного желаете, шериф? Сегодня утром мне привезли шикарную сельдь, просто объедение. – В качестве подтверждения своих слов Морти сложил большой и указательный палец у рта и причмокнул. – Сегодня она нарасхват, берите, вам понравится.

– Я уверен, что твоя сельдь – лучшая сельдь в этом бренном мире, Морти, и что после нее я смогу осушить Миссисипи одним глотком. Но мне хотелось бы кое-о-чем переговорить с твоими завсегдатаями. Ты, надеюсь, не против? – Не дождавшись ответа, Паркинсон оставил бушевавшего от недовольства Морти и направился к старикам. – Я так и думал.

Он терпеть не мог, когда ему что-то начинают втюхивать прямо с порога.

– Доброго дня, джентльмены, – обратился Паркинсон к старикам за отдельным столиком у окна и присел рядом с Фредом Ричардсоном. Увидев шерифа, старик с сигаретой – Уильям Малроу – неловко поспешил ее затушить и спрятал в карман пиджака.

Паркинсона это позабавило.

– В другой ситуации, сэр, я бы вас оштрафовал за курение в неположенном месте, но раз Морти разрешает… – Скосил он взгляд на хозяина лавки.

– Шериф, оставьте вы Билла. Эта сигарета никогда не исчезает из его пальцев, – сказал Эдвард Биш, как Буш, только не президент.

– Кто бы говорил, сам же пачку в день скуриваешь только так, – проворчал Малроу.

Паркинсон дождался, пока старики прекратят перепалки и спросил:

– О чем же вы спорили, могу я поинтересоваться?

Биш и Малроу опустили глаза, словно их поймали как каких-то стариков-разбойников. Вмешался Ричардсон, от которого попахивало потом и давно нестиранной одеждой.

– Шериф Паркинсон, я вот все говорю этим двум остолопам, что собственными глазами видел, как двое пацаненка пробрались вчера вечером на мой двор и хотели отряхнуть мою единственную яблоню. Так я что сделал? – Ричардсон для убедительности понизил голос и задушевно продолжил, смотря прямо Паркинсону в глаза:

– Я достал из шкафа ружье, зарядил его солью и как по их мелким задницам: бах! – Двое других стариков стыдливо покачали головой и провели рукой по лицу. – Вы бы видели, как они ноги уносили, хе-хе!

В это время в заведение вошел один щупленький парень в очках. Одет он был по погоде: джинсы, утепленные кроссовки и болоньевая куртка, на спине у него висел большой рюкзак, в который парень сложил купленные у Морти консервы и две банки «Кока-колы». Он отдал деньги хозяину, мельком взглянул на четверых мужчин за столиком и вышел на улицу, звякнув колокольчиком. Там его ждал еще один парень: повыше и покрепче своего приятеля. Вместе они пошли по Гранд-авеню в сторону дома молодежи.

– Фред, случаем не эти двое получили от тебя солью в пятую точку? – обратился Биш к Ричардсону и рассмеялся. – Ты на них смотришь, как на врагов американского флага.

– Он эту историю, шериф, рассказывал нам еще в понедельник, – уточнил Малроу.

– А вот и не правда, старый ты козел! – выругался Ричардсон. – Зуб даю, вчера они приходили. Вот эти двое… или, может, и не они…

Старик затих, его друзья с сочувствием смотрели на него. Малроу первым нарушил тишину.

– Совсем ты плох стал, дружище. – Рука его инстинктивно потянулась в карман за сигаретой, но вовремя вернулась обратно на стол.

– Он не всегда такой был, – обратился Биш к Паркинсону. – Дочурка его два года как на небеса отправилась, вот тогда Фред совсем стал на себя не похож. Альцгеймер еще полбеды, а вот история про кусты, что он рассказывал на прошлой неделе…

– Скажешь ему, что я сумасшедший? Как бы не так, я говорил правду, – продолжал упорствовать Ричардсон.

– Про какие кусты вы говорите? – с недоверием спросил Паркинсон. Его глаза бегали от одного пожилого мужчины к другому. Внутри него все затрепетало. Неужели он пришел по адресу?

– Вы, наверное, не знаете, шериф.

Ричардсон положил руку ему на плечо и вновь взглянул в саму душу, старика в свою очередь подхватили за руку его друзья. Он на них даже не покосился.

– Но у нас в парке выросло пять новых кустов и одно деревце. – Голос старика стал походить на голос безумца.

– Фред, пожалуйста, – попытался остановить друга Биш, но тщетно.

– Вы мне скажете, что их посадили школьники на прошлой неделе, но это не так. Они сажали их на месте старой детской площадки, а эти раскиданы по всему парку.

– И к чему все это? – оживился Паркинсон. Биш и Малроу закатили глаза: они этот безумный рассказ слышали не впервые.

– Да то, что этих растений там ровно столько, сколько у нас умерло людей!

Паркинсон словно получил удар током. Тело покрылось мурашками, ноги в миг сделались каменными. Его разум полностью приковался к этому чудаковатому старику.

– Что еще вам известно? – нажимал шериф, изводимый судорогой.

Ричардсон посмотрел на своих друзей. Те сжали губы в трубочку и в ожидании смотрели на местного шерифа. Старик перешел от слов к действиям:

– Поедем ко мне домой. От этих двоих толку как от коровы соку. Вы же мне верите? – с надеждой спросил Ричардсон у Паркинсона.

– Я сам не знаю, во что верить, а во что нет, – ответил он.

– Тогда поехали! Вы на машине?

Паркинсон кивнул.

Он помог Ричардсону выйти из-за стола, и они вдвоем покинули заведение Морти. Когда автомобиль Паркинсона покинул стоянку, смотрящая ей вслед троица заговорила:

– Он каждому встречному эту чушь рассказывал, и никто ему не верил, – процедил Малроу.

– А это сам шериф Паркинсон проникся бреднями Фреда. Вы глаза его видели? Они так и пожирали бедолагу Фреда, – добавил Биш.

– Честно вам признаться, господа, мне наш главный блюститель порядка никогда не импонировал, – внес свою лепту в обсуждение Морти и продолжил разделывать рыбу.

Марти и Кайл, как и договаривались, вновь встретились в тот день. Кайл к тому времени выспался и предстал перед другом в куда более приличном виде, чем с утра. Джулия, узнав о встрече Марти с другом, наказала купить консервов для супа и в глубине души порадовалась за сына. Он наконец вышел из образа отшельника и покинул свою комнату, в которой сидел днями напролет.

Друзья шли по всей Новой надежде, куда глаза глядят. По пути они зашли к Морти, там Марти купил им по банке газировки и консервы для супа, Кайл же с собой взял пакет чипсов. Впервые за долгие годы прогулка с Марти и его непрерывная болтовня перестали быть для Кайла в тягость. Он даже мог сказать, что приятно провел это время.

Друзья обсуждали всякую забавную ерунду из своей жизни и последние события, намеренно избегая разговоров о недавних смертях одноклассников Марти и знакомых Кайла. Это бы только испортило их непринужденную прогулку, считал Марти. Он подметил, что отношение Кайла к нему претерпело значительные перемены. Из снисходительно терпимого общения он перешел на равное, теперь Кайл разговаривал с Марти как со своим другом, а не как с маленьким ребенком, которого приходится терпеть и прощать все его неурядицы. Марти в свою очередь все больше убеждался, что Кайлу можно будет доверить продолжить свое дело по искоренению зла из Новой надежды.

Разошлись они в начале пятого возле дома, где жила бабушка Кайла с его ненавистной теткой. Кайл всей душой надеялся не застать эту кикимору там. Кикиморе уже за тридцать, а она все еще живет с мамой и никак не переедет на постоянную основу к своему ухажёру в Дестаун.

Марти неспешно побрел домой, довольствуясь чудесным осенним днем. Небо хоть и заволокли серые облака, но зато стих пронизывающий северный ветер, с утра заявившей всей Новой надежде, что самое время доставать из шкафов одежду потеплее.

По пути к дому Марти вдруг вспомнил о последнем учебном дне вживую, дне, когда весь городок узнал о смерти Марго Кларк. Миссис Тейлор тогда сказала всему классу, а затем и донесла до родителей, чтобы те уделяли особое внимание своим детям и не выпускали их на улицу без сопровождения.

Это воспоминание рассмешило Марти. Никто этого правила не придерживался, даже такой прилежный ученик, как он. Парень каждую ночь уходил один в парк на час с лишним и возвращался домой во втором часу. И вот снова несмотря ни на что спокойно разгуливал с другом по Новой надежде, нарушая это дурацкое неписаное правило. Этот пустяковый, но все же протест, вызвал у него довольную улыбку.

Придавшись размышлениям, Марти не услышал приближающиеся шаги. Спохватился он только тогда, когда сзади идущие приблизились к нему почти вплотную и резко развернули лицом к себе.

Улыбка мигом стерлась с лица Марти. Перед ним стояли двое его одноклассников: Стенли Берк и Кори Марш. Они ехидно улыбались и смеялись в предвкушении чего-то столь желаемого.

– Смотрите-ка, кто у нас тут, – игриво сказал Кори, перекатывая жвачку по языку.

Этот длинный и тощий парень был на полгода старше Марти и возвышался над ним точно небоскреб над обычным панельным домом. Его длинные темные волосы ниспадали на лицо и закрывали правый глаз, сделав его похожим на музыканта, сошедшего с рок-альбома восьмидесятых.

– Да, Заяц, тебе следовало быть дома. Уже забыл, что тебе миссис Тейлор говорила? – поддержал Стенли.

Марти смотрел на хулиганов из своего класса перепуганными глазами, разинув рот. Эффект неожиданной опасности был настолько силен, что в голове так и мигал сигнал тревоги со словами: «Код красный, код красный». Поредевшая компашка хулиганов его отнюдь не забыла даже после смерти двух ее членов. Стенли и Кори, похоже, отлично себя чувствовали и без Ричи с Питом.

Марти нашел в себе мужества сказать им:

– А на вас правило не действует?

Стенли с Кори переглянулись и рассмеялись во весь голос, схватившись за животы.

– Ты что, забыл, как нужно себе вести, а? – подошел Кори к Марти и раздул мерзкий розовый пузырь, который тут же лопнул. – Тебе напомнить?

– Эй, чел, успокойся. Напомнить правила поведения нашему любимому Зайцу мы всегда успеем. – Стенли по-дружески обхватил друга за плечо. – Мы разве дикари какие-то? Не забывай, мы решили сделать ему подарок.

Кори понимающе закивал и ответил:

– Точно, молоток ты, Стен. – И вытащил из кармана куртки продолговатый металлический предмет с орнаментом. Кори покрутил его в руке и нащупал на другом его конце кнопку. Его палец лег на нее и слегка надавил. В тот же миг выскочило лезвие ножа сантиметров десять в длину.

– Ну как, нравится? – с улыбкой обратился Кори к Марти.

Марти смотрел на него округленными от ужаса глазами, живот выворачивало наизнанку. В какой-то момент он прикинул, если немедленно рвануть с места, то он может попытаться убежать от хулиганов и избежать увечий от ножа. Что-что, но бегал он всегда быстро, однако быстро и выдыхался.

Марти резко развернулся и бросился бежать. Его смелый побег продлился недолго, уже через считанные секунды его сзади схватили за куртку, точно щенка за шкирку, и поволокли к ближайшему пустому переулку.

– Куда это ты собрался? Мы же еще тебе не отдали подарок, – сказал Стенли.

– Действительно, что за наглость. Мы к тебе со всей душой, Заяц, даже преподать урок хороших манер не решили. А теперь…все же нужно. – Кори тащил Марти за куртку, а когда тот попытался освободиться, принял сильный удар кулаком в живот.

Марти от боли скривился и зашелся в кашле. В животе все полыхало ядовитым пламенем, легкие будто отказали, почти не пропуская воздух. В мочевом пузыре после выпитой «Кока-колы» словно прогремел шторм, и часть зловонной жидкости вышла наружу в трусы. Марти подняли на ноги и подтолкнули к переулку, где Стенли прижал его к стене и упер голову в жесткий треснутый кирпич.

– Пустите, ублюдки! – кричал Марти.

В тот же миг он получил удар по носу от Кори.

– Повтори, что ты сказал. – Нож уперся ему в щеку. Из глаз Марти потекли слезы прямо на лезвие, но хулиганы на это не обратили внимание.

– Я сказал – пустите!

Лезвие еще сильнее уперлось в щеку Марти, на его кончике появилась капля крови.

– Ну-ну-ну, успеется, – сказал Кори. – Сначала подарок. Ричи его специально для тебя берег, Заяц, а отдать не успел. Но теперь он твой. – Хулиган провел ножом вниз по щеке к губам Марти. Он закричал и дернулся, едва ни вырвавшись из цепких рук Стенли.

С плеч Марти упал на землю рюкзак. Хулиганы обратили на него внимание, и Кори спросил:

– Что это там у тебя, а, подарок для нас со Стеном? Можно взглянуть, Стен?

Тот кивнул, и Кори поднял рюкзак Марти над землей, раскрыл его, перевернул и стал вытрясать содержимое. На землю с тихим шелестом полетели тетрадки, пенал, учебники, и купленная у Морти банка консервов.

– О, похоже, это нам, – сказал Стенли. – Как же мило с твоей стороны, Заяц, о нас подумал. Открывай, Кори!

– Прям здесь?

– А почему нет?

Кори убрал нож от лица Марти, кровь из раны стекала по губам к подбородку мелкими красными ручейками. Хулиган вбил лезвие ножа в металлическую банку и стал разрезать крышку по кругу. Когда отверстие стало достаточным, чтобы попасть к содержимому, Кори отдал нож Стенли и запустил палец в банку со скумбрией в масле.

– Мм-м, вкуснятина. Попробуй. – Кори передал консервы другу.

Стенли проглотил масляную рыбешку и причмокнул.

– Неужели ты не поделишься с нашим приятелем?

– За кого ты меня принимаешь? – ответил Стенли и вывалил содержимое банки со скумбрией в масле на голову Марти.

Куски жирной рыбы падали ему на плечи и на землю, масло стекало по вискам и пропитывало волосы. От Марти исходил отвратительный запах, а в сочетании с его текущим внешним видом это не могло не вызвать у хулиганов смех.

Пока Кори и Стен смеялись над ним, он взял всю свою оставшуюся волю в узду и со всей силы ударил коленом Стенли прямо в пах. От чудовищной боли тот охнул и скрючился, держась обеими руками за гениталии.

Пока его противник был ослаблен, Марти вырвался и что есть сил побежал прочь из переулка, то и дело оборачиваясь. Про оставленный там рюкзак и школьные принадлежности он позабыл. Лишь одно его волновало – уйти живым от хулиганов. Ведь за то, что он сделал со Стенли, его до смерти могли избить или зарезать.

Марти бежал в сторону дома. Отбежав от проклятого переулка со школьными хулиганами на двести футов, он обернулся и увидел, что Кори бежит вдогонку. Но Марти был быстрее, и, пока он не выдыхался, у него имелись все шансы выйти победителем. Стоило только добежать до лесу, а там спрятаться от Кори не составило бы труда.

Он пересек Гранд-авеню с поразительно слабым потоком машин, а затем улицу, отделяющую городскую часть Новой надежды от парка. Марти без раздумий рванул в парк. Кори нагонял его и, кажется, даже не чувствовал усталости, в то время как легкие Марти разрывались шрапнелью и обжигающе давили изнутри на грудь. Он чувствовал, что больше не может бежать в том же темпе, но быстро понял: убавь он скорость, Кори непременно его догонит.

Превозмогая слабость, истощение и боль, Марти бежал по Трассе через парк, горячо вдыхая и выдыхая ртом. Кори стремительно сокращал расстояние, его отделяли от Марти каких-то пятьдесят футов. Ноги сами его несли, но в то же время чудовищно ныли и разрывались болью. Марти решил, что не добежит до конца парка, а беспомощно упадет на асфальт, где его поднимет Кори и на сей раз точно убьет.

«Тебе жить надоело? Беги и не останавливайся, направь взор на цель и смотри только на нее и ни за что назад!», – говорил внутренний голос Марти.

Он послушался маленького гаденыша в своей голове, который все же дает дельные советы, как сейчас, например. Марти направил взор на выход из парка и ловил каждый метр, который он пробегал. Вот уже немного осталось, еще чуть-чуть и парк позади, а там он постучится в ворота какого-нибудь дома, дабы ему пришли на помощь. До леса оставалось еще слишком далеко, Марти слишком переоценил свои силы.

Внезапно его одолело нестерпимое желание оглянуться. Он позволил себе это сделать и ужаснулся. Кори почти что дышал ему в спину. Лицо его было багровое, как осенние листья, вены вздулись, появился звериный оскал, предвкушавший добычу.

Марти выбежал за ворота парка и неожиданно услышал слева от себя пронзительный гудок автомобиля. Но он не остановился, а машина все приближалась, неистово сигналя. Марти выбежал на проезжую часть, и водитель резко надавил на тормоз. Раздался оглушительный свист стираемых об асфальт покрышек, автомобиль ушел в занос и лишь чудом не задел Марти, перебегавшего дорогу, пройдя от него в считанных сантиметрах.

Следом он услышал глухой удар и скрип старых тормозов остановившейся машины, а еще через секунду сам без сил плашмя упал на землю вниз лицом, закашлялся и выплевывал слюну, судорожно набирая в легкие прохладный воздух, ставший для него горячим паром в разгоряченных ноздрях. Ему уже было все равно, пусть Кори его изобьет до смерти, Марти не мог больше бежать. Все его тело судорожно напрягалось и ненадолго расслаблялось, пытаясь урегулировать дыхание. Сначала Марти весь горел от напряжения и боли, но затем проступивший в каждом уголке его тела пот начал охлаждать его.

Марти едва не лишился чувств, когда приподнялся на онемевших руках и повернул голову в сторону парка. Кори Марш больше не преследовал его.

Паркинсон знал, что Фред Ричардсон живет на отшибе мира, но чтоб настолько – шериф и предположить не мог. Его крохотный покосившийся дом от раскинувшегося на многие километры дремучего соснового леса отделяла лишь небольшая тропинка, которую, как предположил Паркинсон, Ричардсон вытоптал сам. А до ближайших соседей старика отделяло добрых полмили, отсюда от ближайших домов были видны лишь высокие крыши.

Но и путь в дом Ричардсона выдался далеко непростым. Как говорил сам Ричардсон, у него за долгие годы развилась механическая память на дорогу от дома до заведения Морти, отделения почты и некоторых других важных для старика мест. Над этой областью его памяти не властен Альцгеймер, зато он показывает себя во всей красе, когда нужно кому-то объяснять дорогу.

С этой проблемой и столкнулся Дональд Паркинсон. Они порядка часа кружили по всей сельской части Новой надежды, наматывая круги. Старик постоянно указывал неверные повороты, словно свято верил, что они ведут к его дому. Эта непоколебимая вера выводила Паркинсона из себя, он готов был в любой момент разорвать Ричардсона на части. Сам старик сохранял поразительное спокойствие, ни разу не повысив голос и не высказав мысль, что они заблудились. На все настойчивые вопросы шерифа он отвечал, что до его дома осталось рукой подать, он уже вон за тем поворотом…

Изъездив всю сельскую часть городка вдоль и поперек. Руки, крепко сжимающие руль, побелели и похолодели, лицо же шерифа сделалось красным, из носа обильно текло, что предвещало скорый нервный срыв. Глаза Ричардсона стали будто неживыми. Казалось, он совершенно не узнает местность, по которой проезжала машина, но все равно неустанно твердил, что они не заблудились.

В конце концов, примирившись с особенностями старого дурня, Паркинсон выхватил из кармана телефон и набрал номер Моники.

– Моника! Привет, как поживаешь? – поприветствовал коллегу Паркинсон в своей обычной манере, не выдающей раздражения. – Да, да, я и не сомневался. Можешь меня выручить? Я тут кружу по городу и не могу найти дом старины Ричардсона, он, кстати, со мной. Пока не ушла, продиктуй мне его гребаный адрес.

Моника среагировала быстро и уже через десять минут Паркинсон ехал на всех парах к дому полоумного старика.

Но неприятности на этом не закончились.

По пути к месту Паркинсон свернул на проселочную дорогу, проходящую через лес, ибо другой до дома старика просто не существовало, и именно на ней машину шерифа чуть не занесло в кювет. Паркинсону удалось выровнять автомобиль, но дальше механический зверь ехать отказался и забуксовал. Это и довело его точки кипения.

– Сука! – выругался он. – Давай, езжай, сволочь!

Паркинсон, не сдерживаясь, колотил руль, приводил сцепление и помогал машине газом, но задние колеса лишь выбрасывали из-под себя грязь.

Вдруг его кулак упал на клаксон, и по всей округе разлетелся короткий гудок. Старик никак не реагировал на буйство Паркинсона, словно душой пребывал в совершенно ином мире. Даже когда шериф покинул салон автомобиля, с грохотом закрыв дверцу, Ричардсон также продолжал сидеть смирно и отстраненно смотрел в сторону своего дома, до которого оставались считанные футы.

Паркинсон обошел машину и увидел, что заднее колесо застряло в неглубокой яме. Оценив ситуацию, он решил, что сможет вытолкнуть автомобиль из заточения. Конечно, эффективней было бы, окажись кто-нибудь за рулем, но Ричардсон не в состоянии не то что выжать сцепление и привести авто в движение, а даже слова внятного сказать.

Паркинсон взялся руками за бампер, ногами уперся в землю и стал толкать. На первом же толчке он понял, что переоценил свои силы. Машина вообще не сдвинулась с места. Еще толчок – ничего, следующий – тоже без результата. Ругань сыпалась с языка Паркинсона, как автоматная очередь.

«Неужели придется вызывать эвакуатор? – спросил у себя Паркинсон. – Тогда плакала моя надежда узнать хотя бы частичку правды».

На эмоциях Паркинсон с еще большей силой толкнул машину. Застрявшее колесо чуть приподнялось из ямы. Паркинсон удержал машину в таком положении и, стиснув зубы, навалился на нее с новой силой. Внезапно машина ушла у него из-под рук и покатилась дальше по дороге. Он чуть сам не свалился в эту яму, потеряв точку опоры, но удержался и, громко крикнув, с чувством победителя вернулся в салон автомобиля.

Мышцы во всем теле ныли, но это было даже приятно. Паркинсона захлестнула новая волна решимости, открыв в нем еще большее рвение достигнуть цели. Он завел мотор и направил машину дальше по неровной проселочной дороге, заваленной ветками и испещренной мелкими ямами с дождевой водой, словно нераскрывшиеся волдыри на теле. Ричардсон же сидел в том же самом положении, в каком его оставил Паркинсон.

Вскоре за макушками деревьев скрылись последние дома, и Паркинсон подумал, что они только отдаляются от дома старика, а то и вовсе выехали за пределы Новой надежды, хотя до дома оставалось совсем ничего. Не может быть хуже навигатора, чем старик с Альцгеймером.

«Надо было сразу звонить Монике, лесной болван».

Все, о чем он сейчас мечтал, это не застрять снова и выехать на более-менее ровную дорогу.

«Да уж, я такое только в фильмах видел, где такой же Иван Сусанин завозит главных героев в какую-нибудь глушь навстречу незабываемым приключениям. Не думал, что сам окажусь в такой ситуации, – размышлял Паркинсон по дороге, – жизнь чертовски интересная и непредсказуемая штука».

Дорога стала ухудшаться с каждым метром. Но развернуть машину и поехать назад на такой дороге уже не представлялось возможным. Но удача не отворачивалась от него: машина продолжала пересекать лесную глушь, как ледоход замерзшие моря. А в какой-то момент Паркинсон подметил, что деревьев стало заметно меньше, да так, что автомобиль мог проезжать между ними. В Паркинсоне засияла надежда выбраться из чертового леса обратно к людям.

Вдруг его глаза увидели то, что, казалось, забыто навсегда – крышу. Паркинсон заметил узкую тропинку, уходящую из леса к тому домику. Он поехал вдоль нее, миновал неухоженный задний двор с небольшим огородом и сарайчиком для инструментов и остановился у лицевой части дома. Паркинсон заглушил двигатель, увидев вдалеке еще ряд домов. Все же пределы Новой надежды они не покинули, и это радовало.

Паркинсон повернулся к старику и спросил:

– Мистер Ричардсон? – Нет ответа. – Мистер Ричардсон, мы приехали. Вы узнаете свой дом?

Паркинсон потормошил старика за плечо. Тот воспрянул, словно его пробудили из дремы с открытыми глазами. Ричардсон осмотрелся по сторонам и оживился.

– Хе-хе, приехали, шериф, добро пожаловать в мой скромный дом, – ответил старик, отстегивая ремень.

У Паркинсона словно камень с плеч свалился. Он откинул голову на спинку водительского кресла и звонко рассмеялся, поглядывая на время на радиоприемнике, который за всю дорогу он ни разу не включил, хотя не представлял длительную дорогу без музыки и болтовни ведущих. Начало четвертого. Около часа он кружил по Новой надежде с полоумным стариком, чтобы оказаться в самой заднице городка.

Все правильно: Эпл-стрит, 67, увидел Паркинсон выцветшую табличку на заборе.

Вдоволь насмеявшись, Паркинсон вышел из салона, закрыв за собой дверь, затем подошел к пассажирской двери и открыл ее.

– Вам помочь выйти, мистер Ричардсон? – Старик отмахнулся. – Думаю, у вас есть то, что меня интересует.

– А как же! – отозвался старик, выходя из машины шерифа, тот нажал на кнопку блокировки дверей, и они вместе двинулись к дому. – Я владею рецептом лучших маринованных огурцов в этом треклятом городишке. Я вас обязательно ими угощу. Сладкие… как карамель.

Паркинсон ничего ему не ответил. Чувствовало его сердце, что трудности только начинаются.

Внутри дом Фреда Ричардсона оказался на порядок приличнее, чем его фасад. Видно было, что дом не запускают: периодически проводят генеральную уборку, смахивают пыль со старых фотографий да и ремонт основательный здесь проводился года так четыре или пять назад. Никаких сильно выраженных стариковских запахов не стояло, как ожидал Паркинсон, ему пришла в голову мысль, что содержание дома в приличном виде не обошлось без женских рук.

– У вас тут уютненько, мистер Ричардсон, – отдал должное Паркинсон хозяину дома.

Гремя посудой, старик отозвался с кухни:

– Это все Карен, без нее я как без рук.

– Извините, а кто такая Карен?

– Карен? Моя милая дочурка, – с гордостью пояснил Ричардсон.

Рот Паркинсона закрылся сам собой. Если ему не изменяла память, у старика была только одна дочь, и умерла та несколько лет назад, а за домом, вероятно, присматривает домработница. Неужели этот больной сухой старик – единственный в Новой надежде, кто имеет представление о том, с чем на самом деле столкнулся городок? Если это так, то будто само то зло не хочет, чтобы о нем кто-либо узнал.

Паркинсон бегло осмотрел первый этаж и прошел к старику на кухню, где тот ждал, когда поджарится в тостере хлеб.

Пока Ричардсон ожидал свой перекус, он открыл дверцу навесного кухонного шкафчика и вытащил оттуда пузырек с таблетками, коих осталось уже не так много. Он высыпал себе в ладонь целых три и отправил в рот, запив водой из-под крана.

– Когда мы встретились, вы что-то говорили про кусты в парке, помните? – осторожно спросил шериф.

– В отличие от тебя, Эдвард, я про них помню.

– Мистер Ричардсон, вы не поняли, я не Эдвард, а Дональд Паркинсон – шериф, если вам будет угодно, – как можно мягче поправил его Паркинсон.

Старик медленно повернулся лицом к нему и непонимающе уставился прямо в глаза.

– Что вы делаете в моем доме? Кто вас сюда впустил? Ордер на обыск покажи, болван! Все равно знайте, вы ничего отсюда не заберете, только через мой труп.

Звякнул тостер, выбросив наружу два тоста. Ричардсон потянулся к одному из них, откусил и начал медленно разжевывать беззубым ртом, не сводя острых глаз с лица Паркинсона.

– О Господи, – сказал про себя Паркинсон. – Я не обыскивать ваш дом приехал. Вы, наверное, не помните, но мы приехали сюда вместе на машине, она стоит у вас во дворе.

Ричардсон раздвинул белые занавески на кухонном окне и выглянул во двор. И правда, там, в собирающихся сумерках, стоял немытый черный автомобиль.

– Мы приехали от Морти? – поинтересовался старик, отойдя от окна.

Глаза Паркинсона засияли.

– Да. Вы заговорили про кусты, что произвольно вырастали в парке после ряда смертей. Помните?

– Вроде бы, – неуверенно ответил Ричардсон.

– Вы обещали рассказать про них мне.

Старик, расстроившись, горько засмеялся.

– Я этого совсем не помню, шериф, но говорите вы уверенно, так что наверняка все это было. К чему вам врать? – Ричардсон отправил в беззубый рот последний кусочек хлеба и взял из тостера еще один.

– Как-то раз я шел за продуктами через парк, и меня привлекла одна необычная деталь. Я сразу не понял, в чем дело, на первый взгляд ничего, не поменялось, а потом до меня дошло. На месте детской площадки кто-то посадил деревья. Это меня сильно удивило и ужаснуло одновременно, потом вы поймете. В парке отродясь никто ничего не сажал, как вдруг целая поляна! Я очень надеялся удержать это в непомнящей ничего голове, поэтому со всех ног двинулся к Морти.

Там мне сказали, что в тот день с утра эти деревья и кустики школьники высадили. Билл потом мне говорил, что я потерял сознание, а перед тем начал нести якобы всякий вздор про отравленную землю. Кретин узколобый! Да и не он один, мне вообще никто не верит.

– Я вас понимаю, ведь сам начал суетиться только после пятой по счету смерти.

– Вот. – Ричардсон выставил указательный палец вверх. – До вас, невежд, все с запозданием доходит…благо хоть опомнились. Сколько уже?

– Сколько чего?

– Сколько уже умерло? – Эти слова послужили ему звонкой невидимой пощечиной.

– Шесть человек. – Паркинсон понизил голос и опустил глаза, словно пристыженный. Он вновь решил, что вина, если не полностью, то в большей части лежит на нем.

– Боже мой, сколько же я всего забываю. Вроде помню, что еще недавно обсуждали, как какой-то жирный пацан выбросился из окна. Это ведь было, Эдвард?

Паркинсон кивнул и поправил:

– Я – Дональд, сэр.

– Ах да, что это я в самом деле, хе-хе. Таблетки только начали действовать.

Ричардсон сел за стол и предложил Паркинсону сделать то же самое, тот согласился.

– Жирный парнишка выпал из окна не просто так. Это земля его к себе призвала.

Паркинсон в недоумении смотрел на старика, жующего поджаренный хлеб.

– Вот такой взгляд я ловил на себе всякий раз. Знаю, как странно это звучит, но я вас уверяю, это правда. Вы в этом еще убедитесь, коли заинтересовались; в моей спальне на втором этаже есть тому доказательства.

Ричардсон дожевал хлеб и строго посмотрел в глаза Паркинсону, спросив:

– Вы думаете, они умерли?

– Конечно, – с сомнением ответил Паркинсон. Ричардсон выглядел и в правду как сумасшедший, от чего шерифу стало не по себе находиться с ним в одном помещении с глазу на глаз. – Этот факт подтвержден всеми инстанциями, многих уже успели схоронить.

Ричардсон кивнул.

– Это так, Эдвард.

На сей раз Паркинсон решил не поправлять старика, если он ничего не может с собой поделать, пусть зовет его Эдвардом.

– Но это Новая надежда, старина, никто из них не умер на самом деле.

Паркинсон безвольно откинулся на спинку стула. «Бабах!», прогремело у него в голове. Внутри все сжалось, будто его тело стало резиновым шариком, из которого выкачали весь воздух. Казалось, он чувствовал каждый свой орган, каждый удар сердца и биение крови в висках. В животе неприятно кольнуло, к горлу подступил ком, и все тело стало мертвенно ледяным от пота.

– Вы говорите, что они все еще живы? – с дрожью в голосе спросил Паркинсон.

Улыбающийся Ричардсон со видом: «Я же говорил, а ты не верил» продолжил:

– Возможно, уже не все. – Беззаботность в голосе старика пугала Паркинсона до чертиков. – Душа у всех разная. Кто-то способен долго сопротивляться, а кто-то и дня не выдерживает…

– Подождите. О чем вы говорите? Вы меня сбиваете с толку. То вы говорите, что они живы, то теперь утверждаете, что нет. Я не понимаю, – перебил его Паркинсон.

Ричардсон снова поднял указательный палец, призвав собеседника помолчать.

– В каждом из нас есть душа, Билли.

«Теперь я Билли, что ж, старик хотя бы не утерял суть повествования, за что ему и таблеткам огромное спасибо».

– Только идиот – будет это отрицать. После смерти душа покидает тело, и куда она уходит – точно не знает никто. Кто-то, вон, свято верит в ее божественное происхождение. Но душа тех ребят осталась здесь, в Новой надежде.

Вновь взрыв, но уже не такой мощный. Первый если был как водородная бомба, то этот как простая граната. Ричардсон замолчал, испепеляя Паркинсона взглядом. Но затем произошло странное, но уже знакомое шерифу явление: Ричардсон вдруг обмяк и откинулся на спинку стула, глаза остекленели и голос стал как у мертвеца.

– Наверху есть толстая желтая папка, она где-то в моей спальне. В ней собраны заметки из истории нашего округа еще с давних времен, когда тут еще сжигали ведьм. Боюсь, я вам больше не помощник, голова мне уже не товарищ. Одной таблетки, как мне назначил врач, уже не хватает. Вам придется изучить эту груду вырезок и фотографий самостоятельно. Мне нужно принять еще таблеток, а то, чувствую, контроль над головой уходит. Вы видели лестницу, как вошли?

Паркинсон кивнул.

– Поднимаетесь по ней и заходите в первую комнату слева – там моя спальня. Я эту папку оставил вроде бы в прикроватном ящике, – проговорил еле живой Ричардсон.

– Мистер Ричардсон, может вам помочь? – поинтересовался Паркинсон. – Вы выглядите плохо.

– Оставь меня, Билли, сам справлюсь. Иди, зачем пришел. – Ричардсон махнул сухой рукой в сторону лестницы. Паркинсон вышел из-за стола и на ватных ногах направился на второй этаж.

По пути наверх, на Паркинсона смотрели десятки глаз со старых фотографий. Некоторые совсем давнишние, черно-белые, как, например, фотография семьи Ричардсона на фоне их дома. На ней старик еще совсем молодой и полный здоровья, рядом стоит его жена, которую Паркинсон помнил уже женщиной преклонных лет. Она держала на руках младенца, а рядом стояла девочка лет пяти-шести. Паркинсон понял, что это Карен – старшая дочь хозяина дома. С других фотографий на гостя смотрели дети: Джейсон и Карен: еще совсем маленькие, в подростковые годы и в юношестве. Последняя фотография Джейсона датирована 1993 годом. На ней он в военной форме, в которой его в этом же году нашли мертвым на Балканах.

Паркинсон не стал долго заострят внимание на фотографиях и быстро поднялся на второй этаж. Он попал в узкий, плохо освещенный коридорчик с двумя дверями поодаль друг от друга с противоположных сторон. Спальня Ричардсона находилась за дверью слева, туда Паркинсон и пошел.

То, что ему нужно, он отыскал сразу. Толстая желтая папка лежала в прикроватной тумбочке на самом видном месте. Видимо, старик решил не прятать ее, зная свои проблемы с памятью, а положил как можно ближе, дабы в любой момент ею воспользоваться.

Старая пожелтевшая бумага была аккуратно собрана в файлики с приклеенной этикеткой даты.

На первом файле красовалась надпись: «1703 год». Паркинсон достал последний вложенный файл и увидел, что там рассказывается про события 1979 года. Шериф отдал должное Ричардсону. Пока болезнь не сломила его окончательно, сделав заложником активных препаратов, он изучил историю округа Надежды от корки до корки. Паркинсон не знал, какое старик получил образование. Возможно, история была лишь его хобби, а, может, он собирал эту информацию для каких-то других целей…

Паркинсон вернулся к самому первому файлу и достал оттуда все содержимое. Первое, что он увидел, это газетная вырезка от двадцать шестого июня 1961 года. На первой полосе он увидел фотографию какой-то пустынной местности с разрушенными до основания домами, а внизу заголовок: «НА МЕСТЕ ГОРОДКА ПЕРВЫХ ПОСЕЛЕНЦЕВ ПОСТРОЯТ НОВЫЙ – ДЛЯ РАБОТНИКОВ ПЕРЕДОВОЙ ТЭЦ И МЕТАЛЛУРГИЧЕСКОГО КОМБИНАТА».

Дальше взгляд Паркинсона переместился к первой колонке с подзаголовком «ПОЖАР 1703 ГОДА»

История возникновения Новой надежды знакома каждому ее жителю с малых лет. А вот что особенно заинтересовало Паркинсона, так это упоминание про некий Новый Дувр, городок английских колонистов, сгоревший в 1703 году. Не зря же именно эта дата указана на первом файле. Паркинсон достал следующий лист.

Это оказался не один лист, а несколько с напечатанным на пишущей машинке текстом, судя по всему, Ричардсоном.

Паркинсон еще долго не мог отойти от прочитанного. Руки его тряслись, глаза не моргали совсем, но он этого даже не заметил. За окном уже смеркалось, быстро же время пролетело. Голова шерифа была полностью пуста, ни одна мысль не промелькнула в ней. Паркинсон словно вмерз во льдину.

Из этого состояния его вывела вибрация телефона в кармане. Паркинсон содрогнулся, вытер лицо рукой и полез за телефоном. Звонила Моника.

– Привет, Моника, что на этот раз? – безжизненно сказал Паркинсон в трубку.

– Дони, я знаю, что ты в отпуске, но дело срочное. У нас тут сидит одна мамаша… Пришла, еле на ногах держась, вся в слезах, замерзшая и потрясенная. Мы ее еле успокоили, но она хочет видеть лично тебя, с нами разговаривать отказывается. Извини, что отвлекаю, но, боюсь, тебе нужно срочно явиться в муниципалитет, – проговорила Моника. – И поторопись.

Вновь в голове Паркинсона взорвалась граната. Неужели снова?

– Ты можешь сказать, что у нее стряслось?

– Говорит, у нее пропал ребенок. Ушел из дома сегодня утром и не вернулся, на звонки и СМС не отвечает. Черт, давай не по телефону? У нас забот сейчас полные штаны, приезжай как можно скорее, – негодовала Моника.

– Уже еду, красавица, – ответил Паркинсон и бросил трубку.

Шериф подхватил папку Ричардсона с собой и бегом спустился вниз. Он заглянул на кухню и увидел, что старик все еще там. Он пересел в кресло-качалку у окна и захрапел. Паркинсон помедлил и решил уведомить старика, что возьмет его труды с собой на какое-то время.

Он порылся по карманам и нашел блокнот с ручкой, которые всегда таскал с собой. Паркинсон вырвал из блокнота листик и написал на нем свой номер телефона и напоминание, что папка пока побудет у него. Он оставил записку на столе и бегом покинул дом Ричардсона.

Паркинсон гнал свой автомобиль с максимально возможной скоростью, не убирая ноги с педали газа. Он совершенно позабыл про папку старика Фреда Ричардсона на пассажирском сидении, про Новый Дувр с его ужасами и вообще обо всем на свете. Он думал только о несчастной женщине, которую сейчас успокаивал весь отдел полиции. Наверняка она сейчас сидит возле Моники укутанная полотенцем и сжимает в холодных дрожащих руках чашку крепкого кофе без сахара. Она словно призрак, навсегда лишенный своего физического тела, ведь у нее пропал ребенок. И что-то подсказывало Паркинсону, что он ученик одного из десятых классов школы Новой надежды. За последние лет двадцать здесь не исчезал ни один подросток.

Паркинсон свернул на Стелла-стрит, проходящую вдоль парка и отделенную от него каменной оградой. Дорога была прямая, и шериф посильнее надавил на газ. Мотор заревел еще сильнее, словно стая голодных псов, увидевших беззащитную добычу. Если ему ничего не помешает, то у здания муниципалитета он окажется максимум через две минуты.

Вдруг он увидел вдалеке картину, которая заставила его содрогнуться всем телом, захлестнуть чувством приближающейся беды и лихорадочно нажать на клаксон. Впереди у выхода из парка он увидел, как двое ребят бегут прямо на проезжую часть Стелла-стрит. На гудок приближающегося автомобиля они не отреагировали. Паркинсон надавил на клаксон еще раз и протянул подольше. Но ни один из них не остановился, будто они слепо бежали вперед, не замечая ничего вокруг. Автомобиль Паркинсона от ребят отделяло всего сто пятьдесят футов, шериф понял, если немедленно не остановить машину, то беды не избежать.

Двое ребят по-прежнему не замечали мчащуюся на них опасность. Паркинсон вложил все свои силы в правую ногу и нажал на тормоз. Свист новых покрышек об асфальт разлетелся на всю округу, подобно разбушевавшемуся соловью. Водителя отбросило вперед к лобовому стеклу, и, если бы не ремень безопасности, лицо Паркинсона запечатлелось бы там, как отсканированное. Машина стремительно начала сбавлять скорость, а вместе с тем левым боком уходить в занос.

Расстояние между машиной и ребятами неумолимо сокращалось, но скорость ее все еще была опасной, словно вселившийся демон не позволял машине сбросить скорость до нуля. Глаза Паркинсона скользнули по спидометру: двадцать пять миль в час. Стрелка застыла на этих показателях, и, как бы Паркинсон ни давил на педаль тормоза, машина не приблизилась к нулю ни на деление…

Вот уже первый мальчик выбежал на дорогу, но машина продолжила ехать, а затем выбежал второй. Бесполезно, тормоза отказали. Внутри Паркинсона все сжалось, когда бампер его авто задел развевающуюся на ветру куртку первого мальчика. Затем пришло облегчение на долю секунды – он не сбил его, пацан опередил свою смерть.

Но облегчение было всего мимолетным, меньше секунды, ведь уже в следующее мгновение Паркинсон услышал глухой, удар о бампер автомобиля, как снежок о стекло, а затем увидел подлетевшее на несколько футов в воздух тело другого парня, что бежал следом за первым.

И только после этого машина остановилась.

Паркинсон сидел на водительском сидении, уперев безжизненный взгляд в никуда. Его правая рука лежала на переключателе передач, а левая на коленях, его тело обмякло. Глаза его не хотели увидеть то, что он совершил. На табло укоризненно горел красным значок, означающий, что двигатель заглох.

Марти Ройс обессиленный и сломленный духом лежал на холодной земле, засыпанной щебнем. Когда он нашел в себе остаток сил приподняться на онемевших от холода и боли руках, Марти повернулся в сторону парка. Тут же он почувствовал нестерпимую боль в левой коленной чашечке, именно на нее пришлось падение на щебень. Зашипев от боли, он сел, оставив ноги вытянутыми.

Преследуемый хулиганом парень едва не лишился чувств, когда увидел, что за ним больше никто не гонится. Он вспомнил: его рюкзак вместе со всем содержимым остался в проклятом переулке, где его владельца едва не изрезали ножом и где он дал по шарам Стенли Берку. Непривычная легкость на спине стала для Марти дискомфортной.

Справа от себя он увидел измазанный грязью черный «Хендай», за рулем которого как будто сидел мертвец. Лицо мужчины выглядело безжизненно бледным, он не двигался и смотрел в какую-то одну точку. Проследив за его взглядом, Марти понял, куда тот смотрел…

Слева от него у ворот парка сидел Кори Марш. Точкой опоры ему служила невысокая каменная ограда, как по всему периметру парка. Поправив очки, Марти увидел за его головой огромный кровавый след; кровь медленно стекала на землю, окрашивая сухую траву в багряно цвет. Голова Кори опустилась вниз на правое плечо так, что не удалось разглядеть его лицо.

«Он мертв… Мертв! – поддался панике Марти. – Господи, надо убираться отсюда!»

Но ноги не слушались его, тогда Марти наконец понял, что чувствуют люди с ампутированными ногами, как, например, подруга его матери миссис Дрисколд. Марти нашел в себе силы лишь пошевелить правой ногой, что уже причиняло ему боль, левая с травмированным коленом осталась лежать мертвым грузом на земле. В легких по-прежнему жгло, вдыхаемый холодный воздух стал глотками пара, обжигающий внутренности.

Марти заметил, как из машины вышли. Водителем, сбивший Кори, оказался полный, полуседой мужчина лет за пятьдесят. Марти узнал его. Именно этого мужчину он видел несколькими часами ранее у Морти вместе с тремя стариками. Но вспомнить, видел ли он его раньше, у Марти не получилось.

Мужчина провел рукой по бледному лицу, не сводя глаз с Кори. Затем его внимание привлек сидящий на земле Марти, и он направился к нему.

– Эй, парень, вставай, – сказал ему Паркинсон, потормошив за плечо. – Иди лучше домой.

Марти посмотрел на него и ответил:

– Сэр, я не могу. – И указал на больное колено.

Паркинсон помешкал и в конце концов подхватил парнишку под плечи и поставил на ноги. Марти пошатнулся, но устоял.

– Ты как, идти можешь?

– Думаю, да.

Марти безжизненно смотрел на сбившего Кори мужчину и также пусто отвечал. Он не знал, как реагировать. То ли это произошло по чистой случайности, и никакое зло тут не дергало за ниточки, либо оно все устроило с самого начала, столкнув нос к носу Марти с Кори Маршем и Стенли Берком, а, дабы осуществить предначертанное, использовало этого несчастного мужчину.

– Эй, я тебя, кажется, видел сегодня. Ты к Морти заходил, да?

Марти кивнул.

– Боже, тебя будто пустили на вырезку, – ужаснулся шериф, проведя пальцем по длинной ножевой ране от щеки до губы парня. – Кто же тебя так?

Марти устремил взгляд в сторону Кори. Паркинсону все сразу стало ясно. Этот хулиган напал на парня с ножом, но тому, к счастью, удалось вырваться. Хулиган погнался за ним, они выбежали на Стелла-стрит и…

В голове Паркинсона творилась полная неразбериха. Бездна отчаяния и смертельного страха пожирала его внутренности. Сегодня пропал ребенок, а он сбил еще одного. Зло решило отыграться за несколько дней бездействия. Его уверенность в этом подтверждалась внезапно отказавшими тормозами и мгновенной остановкой машины с заглохшим двигателем сразу после того, как бампер коснулся пробегавшего хулигана.

До сегодняшнего дня смерти десятиклассников напрямую не касались Паркинсона, но смерть этого парня на его руках, пусть и косвенно. Но он никому не сможет доказать свою версию случившегося, ему просто никто не поверит.

На всякий случай Паркинсон огляделся по сторонам в надежде не застать случайного зеваку. Но удача отвернулась от него уже во второй раз, и судьба не закончила вколачивать все новые и новые гвозди в крышку его гроба. На другой стороне улицы стоял лысый мужчина в деловом костюме спортивного покроя и с черной кожаной сумкой, лежащей на земле в пыли. Вид его выказывал глубокое потрясение и ужас. Он застыл на месте с раскрытым ртом и округлившимися глазами смотрел на шерифа и мальчика. Мужчина достал из кармана телефон и быстро набрал нужный номер.

Паркинсон спохватился и бросился к нему с криками:

– Эй! Эй, стой! Ты кому звонишь?

Мужчина-свидетель среагировал моментально и бросился наутек, подхватив упавшую сумку. Паркинсон не стал его преследовать. Он остановился, вознес руки к небу и закричал: вся его прежняя жизнь разрушилась в одночасье. Теперь его ждет то, чего Паркинсон боялся, как огня – позорное отстранение от службы и тюрьма. Осознание реальности всего случившегося медленно, но верно заволакивало его разум, приближая срыв.

А ведь подумать только, он боялся, что его могут заменить из-за частного проявления трусости при исполнении во время проверки дома Стюартов. Господи, что за наивность, сейчас он убил человека! Его не только сместят с поста шерифа округа, а упекут далеко и надолго, чтобы лишний раз о нем никто не вспоминал, и до конца жизни дорога в органы правопорядка ему будет отрезана.

И все из-за этой неведомой чертовщины, о которой писал Ричардсон в своих трудах, собранных в толстой старой папке. Зло будто бы убирало помехи на своем пути, охраняло свои многовековые тайны и сводило старые счеты с неугодными, ведь оно – часть Новой надежды, оно обитало в этой земле испокон веков. Никому не позволено узнать жуткую правду, все попытки здесь пресекаются на корню.

Сначала был старик Фред Ричардсон. Он всю свою жизнь посвятил истории своего городка и тому, что скрыто от людских глаз. Он поплатился за это смертью всех своих родных, старческим маразмом и прогрессирующим Альцгеймером. Как бы он ни хотел рассказать людям правду, его либо не слушали, принимая за спятившего старикашку, либо ему не позволяла болезнь. Ричардсон плотно сидел на таблетках и употреблял их сверх нормы, рано или поздно они его убили бы, и зло это прекрасно понимает и добивается этого всеми силами.

Осознание неведомого ужаса в своем родном доме проснулось и в Паркинсоне, и он тоже захотел докопаться до правды. Ему в какой-то степени везло: он стал очевидцем методов воздействия на своих жертв того самого зла, вышел на нужного человека и приблизился к разгадке тайны вплотную, она словно находилась в комнате, дверь в которую Паркинсон первым открыл за много лет. Но зло никого к себе не подпускает, и любопытный шериф не стал исключением.

Он стоял, прислонившись спиной к своей грязной машине, и смиренно ждал, пока за ним приедут его уже де-факто бывшие коллеги и друзья. Он представлял лицо Моники, когда этот лысый хрен сообщил ей, что ее любимый шериф Дональд Паркинсон прямо сейчас сбил насмерть парня на Стелла-стрит и едва не унес следом за ним ещё одного. Или он не узнал в несчастном водителе Паркинсона? В прочем, какая разница, узнал или нет – исход один.

Все это время Марти стоял в стороне и молча наблюдал за мужчиной, имя которого не удосужился спросить. Он понимал, что ему лучше уйти, не дожидаясь полиции, в противном случае его и родителей в следующие несколько часов ждет увлекательная беседа с полицией в здании муниципалитета на Центральной площади. Но его держало здесь другое.

Марти, как и Паркинсон, понимал, что зло начинает возвращать свое. Оно всегда доводит начатое до конца, как это было раньше, никто не ускользает от его теневых щупалец. Марти терзало сомнение: стоит ли говорить этому потерявшемуся в себе человеку, что он на самом деле не виноват?

В конце концов Марти решился с ним заговорить.

– Я – Марти, Марти Ройс. – Он протянул мужчине руку.

Паркинсон посмотрел на него слезившимися глазами, вяло пожал протянутую руку и ответил:

– А я – Дональд Паркинсон, сынок, пока что еще шериф этого округа.

Голову Марти словно пронзила насквозь стрела. Он никогда раньше не видел здешнего шерифа; тот с утра до вечера сидел в своем кабинете, изредка выезжая на вызовы, потому что Новая надежда считалась тем самым маленьким американским городком, где сроду ничего не происходит. Так считала семья Ройсов и многие в Новой надежде, сами же родители Марти никогда при его жизни в полицию не обращались, потому и со шерифом никто из них знаком не был. Они просто знали, что в 2017 году они и другие жители городка выбрали некоего Дональда Паркинсона и посадили его в кресло шерифа.

– Послушай, Марти, лучше тебе пойти домой, пока сюда не приехала полиция. И никому не говори, что ты сегодня видел, пусть все думают, что этот хулиган гнался за каким-то другим мальчиком. Мы договорились? – в надежде на понимание обратился к нему Паркинсон.

– А как же вы?

– Со мной все будет в порядке, главное не ввязывайся в это дело, если не хочешь своей семье лишних проблем. А теперь иди. – Паркинсон сделал жест руками, призвав Марти оставить его одного. Но парень никуда не ушел.

– Но вы же не виноваты! – вскричал Марти.

– Что? – В глазах Паркинсона слилось недоверие и любопытство.

– Это не вы сбили Кори, это Оно так захотело. Вы же сами видели, как резко остановилась машина на скорости, чего быть не может!

«БАБАХ!», – почувствовал Паркинсон у себя в голове. Этот пацан все понимает, также, как он сам и Ричардсон, хоть тот и забывается постоянно. Но этот парень знает, что на самом деле не Паркинсон убил этого Кори, а, значит, знает и про всех остальных.

Паркинсон схватил Марти за плечи и вскричал:

– Откуда тебе это известно?

– Полегче! Вы делаете мне больно, – сказал Марти.

– Прости. – Паркинсон ослабил напор. – Я все думал, что один такой… Будто только я знаю, что в Новой надежде все это не просто так. Но, оказывается, я не одинок! Надеюсь, ты меня понимаешь и не считаешь за психа, а то я сам начинаю сомневаться.

– Нет, что вы. – В знак подтверждения Марти покачал головой. – Прямо в школе, буквально в соседнем кабинете от нашего, в припадке умерла девочка.

– Марго Кларк?

– Д-да! – Марти всего трясло, он начал заикаться.

Он не один! Это прекрасное чувство захлестнуло его, как прохладная вода на лицо после сна. Марти все время думал, что только он один столкнулся со злом и знает о нем, начал потихоньку открывать карты Кайлу. И все это время в Новой надежде был человек, который мыслил точно так же!

– Что тебе еще известно? Ты мне – я тебе, давай, пока время есть. Боюсь, от меня больше не стоит ждать помощи, но сейчас есть немного времени.

– Это зло, оно очень древнее. Возможно, вы думаете, что оно поселилось в Новой надежде, но оно и есть Новая надежда, всегда ею и было. – Марти сделал короткую паузу и указал на парк. – Там. Там его логово, оно в самой земле. Все, кто умер недавно, лежат там, под кустами и деревьями. Там же остались и их души, которые тщетно борются за жизнь и вскоре исчезнут навсегда, поглощенные им.

Вдалеке послышался вой полицейских сирен. Паркинсон и Марти повернули головы в сторону Центральной площади, которую не видно с северной стороны парка.

– Это за мной. Уходи отсюда, Марти, но сначала…

Паркинсон открыл пассажирскую дверцу своей машины и достал оттуда папку Ричардсона. Он сунул ее в руки Марти и сказал:

– Я взял ее у одного старика. Он живет в лесу, Эпл-стрит, 67, зовут Фред Ричардсон. У него проблемы с памятью, но разговорить его можно. Найди его. А теперь иди!

Марти сжал в руках папку и прижал ее к груди, затем развернулся и как мог быстро зашагал к своему дому. Напоследок он повернулся в сторону шерифа и увидел, что тот с опаской смотрит ему вслед, словно беспокоится за него, как за собственного отпрыска. Когда Марти заметил у южной части парка полицейскую машину с включенными мигалками, он перестал оборачиваться.

Паркинсон, удостоверившись, что Марти скрылся из виду, сел в свою машину на водительское сидение и стал ждать ареста.

Из камеры Паркинсона на улицу выходило единственное решетчатое окошко, открывшее взору мужчины задний двор здания муниципалитета, где он еще совсем недавно нес свою нелегкую службу. Следственный изолятор Новой надежды предоставил ему еще весьма комфортные условия для заключенного под стражу убийцы, в его положении это был чуть ли не номер люкс: в углу металлическая кровать, на ней чистая постель, из мусора на которой лишь тот, что сыпался песком с его ног, тумбочка, на ней старенький телевизор с то и дело меняющимся изображением с цветного на черно-белое (совсем как в доме родителей из детства Паркинсона), стол и стул.

Другие же заключенные содержались в менее приятной обстановке: в камере с восьмью кроватями и общей столовой на этаже. Паркинсону же приносили еду лично в камеру четыре раза в день: на завтрак, в полдень, в обед и к ужину. В сравнении с другими заключенными его условия были просто королевскими, но это не отменяло того факта, что он находился за решеткой и был лишен возможности лично следить за обстановкой в городе.

Только одно грело душу бывшего шерифа – он отдал папку Ричардсона тому пареньку Марти, которого едва не сбил в парке. На вид он оказался чуть младше того, кого сбила машина Паркинсона, из десятого он класса или нет – Паркинсон не успел узнать. Но он получил от него более ценную информацию, которая и не позволила ему упасть лицом в дерьмо и впасть в безмерное отчаяние.

Этот Марти тоже обо всем знал и не побоялся рассказать постороннему дяденьке, когда весь остальной городок предпочитал отмалчиваться или вовсе блуждал в неведении. Он будет бороться, верил Паркинсон, и теперь у него для этого имелось все необходимое. Но что Марти предпримет, Паркинсон уже вряд ли когда-нибудь доведется узнать.

Тюрьмы бывший шериф не боялся, а принял ее с достоинством. Он знал, что невиновен в смерти того хулигана, как и Джун, ради которой в глубине души Паркинсон и продолжил служить обществу после ее ухода. Что бы было, если у нее тогда, много лет назад, не нашли ту злосчастную опухоль, истощившую ее крепкое тело, но не сломившее волевой дух? В дни своего заключения Паркинсон все чаще вспоминал свою Джун – любовь всей его жизни. Он скреплял себя верой, что она бы ему поверила несмотря на самые убедительные доказательства в суде обвинительной стороны. Джун бы верила в него до самого конца, ведь она знала – муж ей никогда не врал.

Однако в суровом настоящем на стороне Паркинсона был только мальчик, который за него и вступиться не сможет.

Тюрьма ждала Паркинсона и готовилась распахнуть свои двери перед ним после оглашения приговора двадцать второго ноября. Всеобщего прозрения ждать не приходилось, а лишь гордо принять свою судьбу.

Поздно вечером в день ареста Паркинсон поставил стул ближе к окошку и смотрел сквозь решетки на унылый задний двор полицейского участка на Центральной площади Новой надежды, где проведет весь следующий месяц, если его не решат переселить в камеру поскромней. Вид ему открывался поистине многозначительный.

Окно выходило на мусорные баки высотой чуть больше четырех футов, окруженные битым стеклом и стекшей водой из труб. Воняло там, наверное, как в канализации, подумал Паркинсон, и он в какой-то степени порадовался, что находится в теплой камере, а не в холодном смердящем переулке.

И в одном из этих баков рылся какой-то мужчина без определенного места жительства в рваной грязной одежде и сползшей на затылок шапке. Он поднялся на носках, залез поглубже в бак и начал что-то там усердно перебирать. Паркинсон равнодушно следил за ним несколько минут, пока бездомный не вылез оттуда с пожелтевшим огурцом и бутылкой из-под пива, на дне которой плескалась так желанная ему жидкость. Бездомный с довольным видом осмотрел находки и улыбнулся наполовину беззубым ртом, а те зубы, что остались, по цвету своему больше напоминали ржавчину.

В какой-то момент бездомный заметил в решётчатом окошке наблюдавшего за ним Паркинсона. Мужчина еще сильнее растянулся в улыбке, выставив на показ отвратительные зубы мудрости. От вида его рта, в котором никогда не бывал дантист, Паркинсон скривился в отвращении, и бездомный это заметил, демонстративно откусив попку перезрелого огурца и отхлебнул немного жидкости из бутылки. К горлу бывшего шерифа подступила тошнота, следом во рту появился кисловатый привкус, но он смог сдержать себя.

Противная ехидная улыбка не стерлась с лица бездомного, а наоборот: его голова и плечи затряслись, точно у игрушечного солдатика. Паркинсон понял, что бездомный над ним смеется. Он смеется, потому что свободен и волен делать все, что пожелает, только отсутствие денег его стесняет, но для него они это явно не играли ведущей роли.

Больше Паркинсон не выразил ему никаких эмоций. Бездомный на прощание показал ему средний палец, надкусил огурец и ушел в неизвестном направлении. Паркинсон отодвинулся от окна и опустил взгляд. Так он просидел до тех пор, пока к нему в камеру не вошла Моника, еще сегодня его секретарша, а по ощущениям прошли целые годы.

– Ну как ты, Дони? – отсутствующим голосом спросила Моника.

– Стараюсь не унывать, красавица, – отозвался Паркинсон. – Сама как?

Моника отвела от него взгляд и вытерла салфеткой глаза.

– Ради тебя я задержалась допоздна. Решала организационные вопросы по поводу твоего пребывания здесь. Я поручилась, чтобы тебя поместили именно сюда и приносили еды на пару ложек больше. – Последовал горький смешок.

– Право, я премного тебе благодарен, но не стоило ради меня так заморачиваться, я бы и в обычной камере побыл.

Эти слова Паркинсона вогнали гостью в злость, и она не постеснялась выплеснуть ее на нем.

– Ты хоть представляешь, как мне было тяжело, когда тот тип позвонил, ей богу, даже имя его забыла, и сообщил, что ты кого-то сбил… и сбил насмерть? Ты это понимаешь? Да после такого тебя весь город линчевать готов. Люди на взводе, озлоблены, а тут еще всеми любимый шериф Дональд Паркинсон сбивает их ребенка, пополнившего список мертвых ребят.

– Моника, послушай…

– Нет, ты послушай! – резко оборвала его Моника. – Ты дорог мне, Дони, правда дорог. Вопреки возражениям я попросила, чтобы тебе выделили отдельную камеру. Все же пока ты шериф, то можешь и пожить в камере вроде этой, да и не позволила бы я, чтобы мой дорогой Дони спал на грязной кровати с тремя соседями, или сколько их там сейчас. И после всего этого ты мне заявляешь, что я зря старалась?

– Прости, Моника, видимо, я сейчас не в положении шутить.

– Это уж точно.

В камере Паркинсона повисло молчание. Моника отошла к выходу и сказала напоследок:

– Если тебя это утешит, то в суде я буду на твоей стороне. Пусть все свидетельствует об обратном, но я должна так поступить. И ничего не говори мне, я пошла.

Моника вышла и закрыла за собой дверь, оставив Паркинсона одного в плохо освещенной камере.

Тем же вечером после ужина, пока Паркинсон смотрел через решетчатое окно на глумливого бездомного, в доме Ройсов зазвонил телефон. Мартин в это время читал еженедельный номер «Дестаун Пресс» и потягивал пиво из граненой кружки – его постоянный ритуал после еды.

– Дорогая, возьми телефон! – долго кричал он жену.

Но Джулия не слышала настойчивых криков мужа. До его подмечающих все и вся ушей донесся плеск воды в ванной, тогда Мартин с проклятиями встал из-за стола и пошел к разрывающемуся телефону.

– Алло, Мартин слушает, – раздражался он, приготовившись слушать лепет в трубке.

Вопреки его ожиданиям разговор с человеком на проводе закончился уже через минуту.

– …и сына с собой возьми, Март, лишние ноги сейчас в цене, да и не последний он ему человек был. – Звонок прекратился.

Мартин вернул телефонную трубку на место и постоял в раздумьях некоторое время. Затем залпом осушил кружку, натянул на себя джинсы и свитер и позвал сына.

Марти отреагировал моментально и через считанные секунды уже стоял перед отцом.

– Что-то случилось?

Отец то и дело почесывал затылок и причмокивал, переминаясь с ноги на ногу. Марти это не понравилось, его сообразительный мозг сразу почуял недоброе.

– Твой одноклассник пропал – Гови Фунрой. Мне сейчас звонил мистер Баклер, владелец бара, сказал, полиция набирает добровольцев в поисковую группу. Я согласился, а Баклер настоял, чтобы я взял тебя с собой.

Марти обдало жаром, и сердце его затрепетало, как в лихорадке любви, только в хронической тревожности и страхе. Еще один его одноклассник отправился на перепутье между нашим миром и царством вечной тьмы. То, что его найдут мертвым, Марти не сомневался ни на секунду. Никто за последние дни в Новой надежде не оказывался чудом вырванным из цепких лап смерти протянутой рукой Господа. Кроме, конечно, самого Марти, в тот день чуть не отправившегося к праотцам вместе с Кори Маршем.

Но зло по какой-то неведомой ему причине решило пока придержать жизнь в его теле, будто в насмешку, ведь оно живет в земле, по которой он ходит, витает в воздухе, которым он дышит, и нет предела его могуществу. А он всего лишь жалкий человечишка, невольно нарушивший его покой.

– Так ты идешь со мной? – повторил отец.

– А? Да, да, сейчас оденусь только.

– Не, если тебе тяжело, я сам как-нибудь.

– Нет, пап, я пойду с тобой, – заявил Марти.

– Хорошо. – Мартин похлопал сына по плечу. – Иди одевайся и предупреди мать, что мы задержимся.

Поиски начались от дома Фунроев на Маршал-стрит, который юный Говард покинул утром перед занятиями. По словам Клариссы, матери Гови, она отправила его за продуктами для завтрака. Сама же Кларисса Фунрой в это время лениво потягивалась в постели после тяжелой двенадцатичасовой смены, уйдя на заслуженные два выходных дня. Если бы она только знала, что в то хмурое утро видела сына в последний раз…

Собралась внушительная толпа добровольцев, в основном мужчины и юноши. Все с фонарями и тепло одетые. Группой руководили четверо полицейских, заступивших на ночное дежурство. Процессия двинулась по предполагаемому маршруту от многоэтажки, в которой жил Гови Фунрой к ближайшему супермаркету на Грин-авеню. Как предполагали полицейские, дальше городской части Новой надежды Гови уйти не мог.

В поисковой группе Марти встретил многих своих знакомых: его одноклассники и ученики других классов вместе со своими родителями и старшими братьями или сестрами также вышли на поиски Гови. Его поразила небывалая солидарность к горю совершенно посторонних им людей. Никто никого не заставлял, никто ничего не обещал в награду, а люди все равно вызвались помочь. В тот вечер Марти укрепил свою веру в то, что в его городе живут действительно хорошие люди, и, конечно, они не заслужили тех страданий, что выпали на их долю.

Помимо прочих своих знакомых Марти встретил Кайла. Он попросил у отца разрешения присоединиться к нему, и тот дал добро, затесавшись среди своих приятелей.

– Кайл! – крикнул его Марти.

Тот услышал голос друга и подозвал его к себе рукой.

– Какие люди на нашем болоте, здорова, – сказал Кайл.

Они обменялись рукопожатиями и дальше пошли вместе.

– Ты один здесь? – поинтересовался Марти.

– Как видишь. Нолли сказал, здесь собирается какая-то движуха из-за твоего одноклассника. У меня вечер свободный, ну и подумал, почему бы не сходить помочь?

– Это правильно. Но почему ты мне не написал и не позвонил? – допытывался Марти.

– Я думал, что встречу тут Нолли, а, зная тебя, ты будешь просто ходить вот такой: – Кайл состроил осунувшееся грустное лицо Марти, который вообще не понимает, что происходит вокруг него.

Марти рассмеялся.

– Это точно.

– Я серьезно. У тебя проблемы с общением в компании, хотя раньше из тебя и при разговоре с глазу на глаз приходилось слова вытягивать. Зачатки есть, но надо развиваться дальше, заполнять пробелы.

– Ну и что мне делать? – беззаботно спросил Марти.

Кайл хмыкнул и ответил:

– Не знаю. Жить.

– Да пошел ты, психолог. – Марти толкнул друга в бок.

– А где Нолли все-таки? – чуть погодя добавил он. – Помнишь, ты обещал познакомить меня со своими корешами?

– Вот тут мои полномочия все. Я не знаю, где этот сучонок, уже час тут торчу, а его все не видно. Он, наверное, вообще не пришел, да и хрен с ним. Не волнуйся ты так, погуляем еще вместе.

– Согласен, хрен бы с ним. Без него обойдемся, посмотри, сколько народу собралось. – Марти обвел собравшихся рукой.

Кайл с гордостью закивал.

– Я сам в шоке. Думал, придут каких-то три калеки да полицейские.

Меж тем группа уже прошла по Грин-авеню до супермаркета, непрерывно выкрикивая имя Гови и светя фонарями по всем углам и закуткам. Это ни к чему не привело, никто не откликнулся на зов. Супермаркет еще стоял открытым, и двое полицейских-стажёров пошли внутрь поговорить с администратором. Все это время люди ждали их у входа, некоторые же обходили окрестности, но все равно возвращались ни с чем.

– Что лицом? – Разглядывал Кайл лицо Марти в свете огней супермаркета.

Марти долго думал, какие слова подобрать. Сказать про нож или отшутиться, сославшись на порез о дверной косяк? Зная Кайла, он будет готов в тот же миг найти Стенли Берка и всыпать тому от души, скажи Марти ему правду. Стенли и без кулаков Кайла стоял одной ногой в могиле, как и сам Марти с его одноклассниками, но знать об этом Кайлу еще рано. Вскоре последнего хулигана, портившего жизнь Марти с первого дня в новой школе, постигнет та же участь, что и сегодня Кори. «Пусть поживет пока», – сказал себе Марти.

– Ерунда, просто неудачно зацепился о дверь в гараж, – был ответ.

– Некоторые люди, похоже, с рождения рукожопые, – проговорил себе под нос Кайл.

Пока двое друзей болтали о том о сем, а двое стажеров опрашивали замученных долгой сменой работников супермаркета и просматривали камеры в каморке охранника, оставшиеся с толпой двое других полицейских стояли в сторонке и молча курили одну за одной сигарету.

– Тебе не кажется, что мы страдаем херней? – вдруг поинтересовался один из них.

– О чем ты? – непонимающе уставился на него другой.

– Все это. – Окинул он руками людей. – Бессмысленно. Пацана нет здесь, нутром чую, как и наверняка его уже давно нет в Новой надежде.

– Думаешь, это похищение? – спросил второй, выпустив дым.

Напарник покачал головой, не отводя взгляд от толпы.

– Сомневаюсь. Похищают обычно маленьких детей, а этому Фунрою было уже шестнадцать. Знаешь, что я думаю?

– Я весь внимание.

– Его сбил какой-то пьяный остолоп, а тело погрузил в машину и скинул в чаще леса. Объявим пацана в розыск, расклеим объявления для галочки, чтобы от нас отвязалось начальство. Пройдут дни, недели или даже месяцы, и, вот увидишь, сам найдется.

– Ты что это городишь, Олни? – с ужасом посмотрел на него коллега. – В городе ребенок пропал, а ты говоришь так, будто тебе до лампочки. У Фунроев горе, возможно их сын мертв, а ты предлагаешь сидеть сложа руки и ждать воли случая?

– Народу нужно выпустить пар, люди должны думать, что они тоже принимают участие в судьбе пацана. В городе его нет, как думают эти новички, что сейчас камеры смотрят. Если он и был в магазине, то до дома точно не дошел. А ведь все попрутся город прочесывать и кричать: Гови, Гови, выходи, Гови!

Лицо напарника побагровело. На лбу выступила испарина. Его буквально рвало изнутри в клочья, так хотелось пройтись кулаками по этой смазливой физиономии Олни, но он сдержался.

– Значит мы пойдем и прочешем лес, – заявил он. – Не сегодня, так завтра!

Напарник уж было хотел уйти, как Олни крикнул ему вслед:

– Ты говоришь прям как наш шериф Паркинсон, так держать. Небось метишь в его кресло?

Напарник повернулся к нему и ткнул пальцем в его нагрудный значок со словами:

– Знаешь что, Олни, шел бы ты…туда, где волки срать боятся. Паркинсон был хорошим шерифом, настоящим полицейским, а ты ведешь себя как последняя скотина. Оставить поиски на произвол судьбы! Да ты гребаный лицемер. Людям ты говоришь не терять духу и верить в то, что Гови обязательно найдут, а сейчас за их спиной говоришь, что просто бросишь все это, пусть по домам расходятся. Будь здесь Паркинсон, твоим духом тут даже и не пахло бы.

Олни рассмеялся, от чего его лицо стало еще противнее, и избить его прямо тут уже не было бы преступлением.

– Будь здесь Паркинсон, Паркинсон то, Паркинсон се. Но его здесь нет, приятель. Главный тут я, а Паркинсон – убийца, или ты забыл уже? Ах, что это я, – снисходительно заговорил Олни, – он же твой идеал! Ну тогда попробуй оправдать то, что он сегодня сбил насмерть одноклассника Фунроя. Хоть он и не был пьян, но кто знает, о чем он думал, когда несся по Стела-стрит. – Олни прожигал глазами своего напарника, ожидая от него ответа.

– Паркинсон так спешил, потому что узнал: в участке сидела бедная миссис Фунрой и в слезах заявляла о пропаже сына. НА секундочку, Паркинсон был в отпуске, но он не оставил свой служебный и гражданский долг ни на минуту. Готов поклясться, окажись ты на его месте в тот час, ты бы и ногой не пошевелил, а он подорвался по первой же просьбе. Я не собираюсь оправдывать то, что он сбил Кори Марша, он уже несет за это наказание, хоть заседание суда еще не прошло. Но я никогда не стану, слышишь? Никогда не стану отрицать и приуменьшать его прошлые заслуги и никому не позволю это делать.

С этими словами напарник оставил Олни одного с сигаретным фильтром, зажатым между пальцами. Он надменно смотрел вслед напарнику, пока тот не скрылся за раздвижными дверями супермаркета, затем бросил бычок на землю и затоптал, его рука машинально потянулась за новой.

Поиски Гови Фунроя продолжались до половины одиннадцати вечера. Полиции удалось узнать: Гови не было сегодня утром в этом супермаркете, хотя миссис Фунрой клятвенно заявляла, что они с семьей ходят только туда. На всякий случай проверили еще один, недалеко от школы, но также безрезультатно.

Группа во главе с четырьмя полицейскими в тот вечер обошла всю городскую часть Новой надежды, несколько раз делилась на четыре подгруппы для большей продуктивности. Результатов это не принесло и, как предполагал Олни, руководивший поисковой операцией, в городской части парня не оказалось.

– Скорее всего, ваш мальчик просто ушел к кому-то из своих друзей. Ну, знаете, он подросток, а они всегда грозятся убежать из дому, – сказал Олни наедине матери Гови. – Вернется, будьте уверены, миссис Фунрой, он вернется…

– Но я уже звонила родителям всех его друзей, Гови с ними нет! – возмущалась Кларисса. – Ладно, даже если так, но, видя эту…всю эту операцию, неужели мой Гови не вернется домой?!

– Успокойтесь, пожалуйста, вам надо отдохнуть. Идите домой и постарайтесь заснуть, завтра мы предпримем дополнительные меры.

– Какие еще меры? – вне себя от горя говорила Кларисса Фунрой. – Верните мне моего мальчика!

– Мы делаем все возможное, миссис Фунрой. – Старался держать себя в руках Олни. – Мы объявим его в розыск и назначим солидную награду, если Гови найдут.

– А как же поиски? Вы вот так все бросите?

Олни сжал губы в трубочку, вспомнив недавний разговор с напарником. Он понял, если сейчас не скажет что-то внятное, то эта женщина разорвет его прямо на месте. Придется идти на уступки. Олни вздохнул и сказал:

– Завтра продолжим поиски. Проверим сельскую часть и захватим лес, а дальше видно будет. – При слове «лес» глаза Клариссы помутнели, и она застыла с раскрытым ртом, мямля неразборчивые слова.

Олни поспешил ее успокоить.

– Я ни в коем случае не утверждаю, что с вашим сыном могло случиться что-то плохое. Поймите, это необходимость следствия. Все будет хорошо, миссис Фунрой, а теперь я попрошу вас пойти домой и поспать. Вы не вынесите такого стресса, если будете утруждать свой организм бессонницей.

С деревьев осыпались последние листья и улеглись на сырую землю сухим шуршащим ковром. Частые дожди ускоряли процесс их гниения, разнося повсюду самый яркий запах осени в Новой Англии. Пестрые краски ковра померкли, сделались унылыми и тоскливыми, как и серое небо над головой.

Дворники по утрам сметали их с асфальта в большие кучи у дороги, очищая людям путь. Но вот незадача: люди в Новой Надежде уподобились листьям, что раньше украшали своими пестрыми цветами высокие деревья, а теперь лежат в стороне и медленно гниют, пока не занесет их снежный покров.

Город словно в одночасье вымер: по улицам гулял лишь промозглый северный ветер да осторожные взрослые, опасливо косящие взгляд на проезжающие машины. Они знают: все свои сидят дома и смотрят новости, а разъезжают по городу только чужаки, которые, замечая на себе недобрый взгляд, спешат прибавить газу. Новая надежда стала городком взрослых, вся молодежь будто бесследно исчезла с ее улиц.

– Раньше тут шумно было, – вспоминал мистер Малроу. – Минуты ни пройдет, как проедет набитая молодняком машина с музыкой на всю улицу.

– Угу… Особенно вечером они оживлялись. Это было их любимое время. Что ж мы, старики, все ругали их да ругали, покоя себе желали. А как покой получили, то он оказался с горечью, – сказал Биш.

– Что ни говорите, господа, но без молодежи город словно бездушное тело, – донесся из-за прилавка приглушенный голос Морти. – На свете много городов-призраков, вот только люди там не живут, а в Новой надежде десять тысяч человек, а вид в точности как там.

– Этот город, дорогой мой, лишился своего сердца…

– Безукоризненно мертв, – перебил Морти.

Зато в парке Новой надежды творились неведомые чудеса. Один за одним из земли прорастали новые деревья и кусты, словно по взмаху волшебной палочки. Парк зарастал на глазах, вытесняя день за днем посаженные десятиклассниками деревья. Тщедушные ростки скрылись за кронами новоиспеченных собратьев, хранящих в своих корнях человеческие души. Многие уж и не вспоминали тот день, когда чиновники на всеобщую беду решили озеленить парк, он будто не наступал вовсе. Он жил в памяти только у участников дня озеленения, которых с каждой неделей становилось все меньше.

Со дня исчезновения Гови Фунроя прошел почти целый месяц, и месяц этот изменил лицо Новой надежды до неузнаваемости. Уже спустя неделю после неудачных поисков Гови родителями школьников словно овладел коллективный разум. Они все неохотнее стали отпускать своих детей на улицу, опасаясь за их жизни, и вскоре ввели им жесткие рамки, когда можно гулять, а когда нельзя. Даже подросших детей родители не решались отпускать куда-то дальше своего двора, дабы те всегда были в поле зрения.

Масла в огонь подлили еще три смерти десятиклассников, случившиеся на этой же неделе: двое – одноклассники Марти Ройса, другая же – девочка из параллельного класса.

А двадцать пятого октября подруга Клариссы Фунрой все никак не могла дозвониться до нее, встревожившись до мурашек. Все подтвердилось, когда Кларисса не открыла ей дверь и пришлось вызывать полицию. Люди в форме выломали дверь и обнаружили замученную женщину повешенной комнате Гови. В тот день семья Фунроев прекратила свое существование, оставив только дальних родственников из других городов.

Гибель десятиклассников изменила жизнь многих семей. Кто-то решил уехать подальше и начать новую жизнь, кто-то попытался выстроить семью заново, как старый дом после урагана; однако так радикально отреагировала только бедная, оставшаяся без поддержки, Кларисса Фунрой, пополнив список самоубийц Новой надежды спустя более десяти лет.

В полиции города также произошли перемены. На место шерифа округа Надежды в качестве временно исполняющего обязанности посадили назначенца из Дестауна – Олни Марстена, который в 2017 году занял второе место на выборах шерифа округа и руководил поисками Гови Фунроя в середине октября. Однако тот не сыскал уважения ни как от коллег, так и от населения, прослыв скользкой личностью, увиливающей от своих прямых обязанностей.

Первое, что он сделал после назначения на должность, это отменил затянувшиеся поиски Гови. Последующие смерти им почти никак не рассматривались. Сначала Олни во всеуслышание обещал во всем разобраться, однако, когда дело заходило в тупик в виду отсутствия подозреваемых, расследование втихую прикрывали. Несчастные случаи стали постоянной причиной смерти десятиклассников. Наверное, уже каждый в Новой надежде видел ясную закономерность, но Олни Марстен словно жил в розовых очках.

Все пророчили ему скорое отстранение от должности, в Дестауне уже обсуждали новую кандидатуру на пост шерифа округа. И к середине ноября наиболее вероятным блюстителем порядка считался Крис Лютер, который, как и Олни, был конкурентом Дональду Паркинсону на выборах 2017 года. За него ратовали и в Дестауне, и в Новой надежде. В Новой надежде к тому времени уже смирились, что Паркинсона неминуемо упрячут в тюрьму, но зато с его места вышвырнут Олни пинком под зад.

Сам же Дональд Паркинсон уже месяц находился в следственном изоляторе и ожидал суда, назначенного на двадцать второе ноября. Новости с воли ему приносила Моника, которая, несмотря на его положение, не утратила к нему теплых чувств. Она же и поддерживала своего тайного возлюбленного, когда видела на его сером лице после очередной вести о смерти десятиклассника печать ужаса. Если бы не Моника, то кто знает, что стало бы с Паркинсоном ближе к суду. Возможно, он бы сдался и закончил как Кларисса Фунрой, о которой также наслышался.

Время тянулось для него мучительно долго. Большую часть дня в своей одиночной камере он проводил во сне. Во снах и наяву Паркинсон все чаще видел свою Джун. Она говорила с ним, словно как раньше сидела рядом на кровати. Она умоляла его не опускать руки, даже если кажется, что все кончено.

«Час любви, поверь, настанет», – слышал голос из прошлого Паркинсон.

Он помнил, что где-то встречал уже эту фразу, но не мог вспомнить, где. Джун напоминала ему, как он всегда обещал ей быть сильным. Однажды Паркинсон уже сдержал это слово, когда сбросил со своей шеи петлю в ночь ее смерти и не отступал от него все эти годы. Тогда что мешало ему следовать ему до сих пор?

Ответом было одно слово: кровь. Кровь, которая никогда не смоется с его рук. Паркинсон стал замечать за собой, что все реже вспоминает про то зло, его руками убившее хулигана Кори Марша. В глазах бывших коллег, в глазах народа и даже в своей собственной голове Паркинсон верил, что это именно он убил его, а никакое не древнее зло, коему приносили жертвы еще во времена Нового Дувра.

Не сломаться ему помогали воспоминания об умершей на его руках жене, воспоминания про минуту победы его внутреннего борца, когда он решительно отверг мысли покинуть этот мир. И Моника. Все больше и больше времени она, уходя с работы, стала неофициально проводить с ним. О предстоявшем судебном процессе они избегали говорить, как и Паркинсон молчал про папку полоумного старика Ричардсона, которую он отдал Марти Ройсу в свои последние минуты на свободе.

Иногда Паркинсон и о нем вспоминал. Как Марти поступил с самой дорогой ему вещью, являющаяся единственным документом, который хоть как-то может объяснить кошмары в городе? Десятиклассники продолжают умирать. Вдруг в этой папке хранились только старые заметки старика и куча фотографий с газетными вырезками? Ведь Паркинсон так и не дочитал содержимое папки. В дни своего пребывания в изоляторе он бы променял все выделенные ему удобства и поблажки, лишь бы папка вновь оказалась в его руках. А уж что предпринимать дальше, он бы решил позже.

Семейство Глин – родители Кайла – ближайшего друга Марти не держались особняком от остальной Новой надежды и также жестко ограничили своему сыну разгульную жизнь. В эти дни Кайлу пришлось вновь перебраться с квартиры бабушки в дом родителей. На том вольная жизнь, махнув рукой, оставила его, но пообещала вернуться. Мама с отчимом узнали от директора школы в Шотленде, где учился Кайл, что их золотой ребенок регулярно пропускал занятия, а если и появлялся на них, то вид у него был такой, словно его минуту назад подняли из могилы.

«От части это, знаете, наша вина, мы так мало времени проводим с ним, кто бы знал. Я работаю с девяти до семи и дома хватает сил только приготовить ужин. Муж в постоянных командировках и уезжает на целые недели, а дома почти не обращает на Кайла внимания, только и делает что загружает всякой грязной работой. Весь день Кайл предоставлен сам себе, и чем он занимается в наше отсутствие – сам никогда нам не рассказывает. Нам всем пора браться за ум. Кайл впредь будет регулярно посещать занятия, а мы контролировать его успеваемость и больше времени проводить с ним», – рассказывала миссис Глин директору Шотлендской школы.

На том Кайл фактически исчез из жизни Марти, друзьями они оставались разве что по переписке.

Когда трагедия Новой надежды еще не приобрела таких катастрофических масштабов, как в конце октября – начале ноября, Марти уже закрылся в своей комнате, целиком отдавая себя разгадке тайны древнего зла и сохранению своей жизни и жизней одноклассников. Родители поначалу не понимали его отрешенности от общества, но, когда выяснилось, что Гови Фунроя уже не найти, вдруг перестали задавать ему вопросы, на которые он не хотел отвечать. Сидит в своей комнате, занят каким-то делом – целее будет.

Не понимала чета Ройсов только одного, даже лица их не выказывали понимания нависшей над их сыном угрозы: они прекрасно видели закономерность смертей в городе – все одноклассники Марти и люди из параллельного ему класса. Ройсы словно блаженно верили, что их сына точно обойдет участь остальных.

Казалось, будто Ройсы верят в орудующего по Новой надежде маньяка, убивающего только десятиклассников. А самая верная борьба с маньяком – это не подавать ему новых жертв на блюдечке под колпаком. И самое страшное, что Ройсы в своем мнении были не одни, также думало большинство родителей десятиклассников, чьи друзья и приятели умирали прямо у них на глазах. Отсюда же вытекло массовое недовольство работой полиции, сквозь пальцы рассматривающая новые дела. Стопка нераскрытых дел все полнила и полнила стол ВРИО шерифа Олни Марстена, оставляя их в подвешенном состоянии.

Кто знает, вспомни все люди тот день, с которого жизни их детей стали картами в колоде, случайным образом вынимаемые шулером, может и вели бы себя по-другому. Шулер заранее знает, что окажется в победителях, ведь это он поставил правила и растасовал колоду, и не имеет значения, какую карту он вытянет – исход один. Игра будет продолжаться до тех пор, пока из руки шулера не упадет последняя карта.

Все эти долгие мучительные дни Марти не сидел сложа руки. Он уже многое узнал и зафиксировал в своей толстой тетради, папка с трудами Фреда Ричардсона стала для него рогом, изобилующий знаниями, до которых сам он ни за что бы не добрался. Некоторые моменты, как рассказ про Новый Дувр, городок первых поселенцев, Марти узнал своими усилиями из старых газет и книг по истории штата Мен. Однако многое все это время оставалось для него неведомым, но старик Ричардсон вытоптал Марти дорожку и накрыл ее шелковым ковром прямо к цели всей его жизни.

Про Ричардсона Марти расспросил у своих родителей как-то раз за ужином. Джулия сначала не поняла, откуда сын вообще про него узнал, и Марти сказал, что познакомился с ним в лавке Морти, где старик постоянно сидит. Джулия рассказала, что Фред Ричардсон – это старейший житель Новой надежды, который, к сожалению, уже многие годы страдает Альцгеймером и почти не контактирует с людьми. Мартин добавил, что в юные годы чистил ему двор от снега, и старик заплатил ему целый доллар, отделяющий его сбережения от покупки приставки «Нинтендо». Больше про Ричардсона Ройсы не знали ничего, хотя без малого удивились, что он все еще живой. Марти твердо решил наведаться к нему.

Одноклассники Марти стали существовать для него исключительно как души, которые еще можно спасти и которые уже никогда не вернешь. Страницы в социальных сетях лишались своих владельцев, а те, кто еще не ушел, массово публиковали посты с пропитанными болью прощальными текстами на случай, если их душа безвременно покинет тело, лишь немногие сохраняли холодное молчание.

Онлайн занятия посещались уже чисто для галочки без веб-камер и микрофонов как раньше. Остальную школу перевели на дистанционное обучение двадцать первого октября, но только занятия десятиклассников проходили в мертвом безмолвии, даже учителя порой не решались вести уроки с микрофоном и присылали материал урока в общий чат.

Хэллоуин 2019 года в Новой надежде стал первым Хэллоуином, в который детвора не бегала по улицам в страшных костюмах с мешками, лопающимися от сладостей. Все дети сидели по домам с заранее заготовленными конфетами и свечками в темных комнатах, и только ветер гонял по промозглой улице опавшие листья.

Некоторые взрослые надеялись увидеть хоть кого-нибудь вечером на своем пороге с криками: «Конфеты или жизнь», однако сама эта фраза уже вселяла ужас в сердца горожан.

Дни проносились один за одним и приносили новые смерти. Марти, как только мог, старался не замечать происходящее вокруг него. Сутками напролет он просматривал содержимое загадочной папки с трудами всей жизни старика Ричардсона и делал свои собственные записи, которые в случае его смерти перешли бы Кайлу.

И все же с появлением папки огонек надежды на сохранение жизни загорелся в Марти с новой силой, словно в него подлили масла. Нужно лишь не медлить. Время, время! Ему нужно только время – непозволительная роскошь.

Хэллоуин миновал, по телевизору синоптики предвещали на следующей неделе первый снег. В Дестауне во всю шла подготовка ко Дню благодарения, в одной только Новой надежде людям было не до раздолья и посиделок с семьей за одним столом.

Шестнадцатого ноября Ройсы уехали навестить родственников в Нью-Гемпшир, Марти же пожелал остаться дома в одиночестве. Как только авто Мартина Ройса скрылось за поворотом, он стрелой бросился с крыльца в свою комнату за теплой одеждой и рюкзаком. Надев утепленные джинсы и куртку с меховой подкладкой, Марти положил в рюкзак папку Ричардсона и вышел из дома с четким намерением наконец-то вплотную подойти к тому, чтобы поставить в кошмаре Новой надежды точку.

Настрой у парня весь день был боевой, он только и делал что ждал, когда родители соизволят уехать к его дяде Оуэну и тете Мари отметить рождение их дочери первенца. Про свою двоюродную племянницу он забыл сразу же, как только узнал про ее появление на свет днем ранее, Марти интересовала лишь возможность как можно скорее наведаться к Ричардсону, да так, чтобы об этом никто не узнал. Марти не находил себе места вплоть до обеда, все время сидел как на раскаленных углях и метался по комнате, повторяя свои записи и сверяя их с папкой.

И вот, наконец, он уверенной походкой шел к дому номер 67 на Эпл-стрит. Время близилось к вечеру, и некогда серые облака приобрели с закатом мрачный темно-синий оттенок. Старик точно должен был сидеть дома.

До дома Ричардсона Марти шел около двадцати минут, и, что примечательно, на своем пути он не повстречал ни одного прохожего, будто город действительно боялся маньяка из баек и сплетен и сидит по домам, закрывшись на все замки. Но Марти это играло на руку – меньше вопросов и косых взглядов к его фигуре возникло бы у людей.

Добрался он до дома Ричардсона с наступлением полной темноты. Эпл-стрит 67 стоял на самой границе с лесом, отделяющий Новую надежду от соседнего Шотленда. Сторожкой лесника высилось скромное жилище Фреда Ричардсона перед стеной из сосен. Из кухонного окна лился теплый мягкий свет, остальные же окна хранили в себе лишь беспросветную пустоту.

Марти поднялся по хлипким ступеням на крыльцо и осторожно, словно боялся спугнуть трусливого хорька, постучал навесным молоточком в дверь. Дверь открыли сразу.

– Кого ко мне ветром занесло? – услышал Марти сухой голос старика. – Майки, ты что ли? Сегодня вроде не воскресенье…

– Мистер Ричардсон, вы все не так поняли. Меня зовут Марти Ройс, – сказал гость.

Ричардсон застыл, не моргая, на несколько секунд, пока через приоткрытую дверь в дом проникал леденящий суставы ветер.

– Не знаю я никаких Ройсов. Уходи отсюда, малец.

Ричардсон уж было закрыл за собой дверь, но Марти моментально подпер ее ногой и полез в рюкзак.

– Подождите! Эта вещь вам о чем-то говорит? – Он выставил перед Ричардсоном его желтую папку, ломящуюся от вложенных в нее листов и фотографий.

Лицо старика в миг переменилось: округлились, взгляд метался от папки куда-то за спину Марти. Ричардсон взял его за ворот куртки и втащил в дом как какую-то непослушную собачонку. Марти вскрикнул, но подчинился воле старого хозяина дома.

Ричардсон закрыл за ним дверь на обе защелки и заковылял к кухонному окну. Он напряженно, с дрожью в коленных суставах стал всматриваться в запотевшее окно, вызывая глубокое недоумение и подсознательный страх у Марти, как если бы он попал в свой класс, заранее понимая, что после занятий его изобьют на заднем дворе, где его никто не увидит и не услышит.

Вскоре Ричардсон отошел от окна. Лицо сделалось более спокойным, и он позволил себе расслабиться.

– Откуда у тебя моя папка? – вполголоса обратился он к Марти. – Ты ограбил меня, проклятый мальчишка?

– Нет, что вы, сэр! И в мыслях не было, мне ее отдал шериф Паркинсон.

– А к нему она как попала?

– Вы сами ему отдали ее, – сказал Марти.

Охая и ахая, Ричардсон поплелся к кухонному шкафу и вынул из него пузырек с лекарствами. Он высыпал несколько таблеток на ладонь и отправил их в рот, даже не запив водой. «Это сильные препараты, – подумал Марти, – как бы этот девяностолетний дед ни свалился от передозировки». Ричардсон прожевал таблетки и повалился в кресло-качалку у окна, запрокинув голову на подушку. Марти он жестом велел сесть за стол.

– Ничего не соображаю, – почти шептал Ричардсон, – эти таблетки сделали меня своим заложником. Если бы я следовал советам этого дуралея в белом халате, то уже наверняка бы лежал на кладбище. Две недели назад пришлось увеличить дозу, и память начала частями возвращаться. Но все равно, как видишь, мозг дает осечки, скоро придется прибавить себе еще половинку таблетки.

Марти мало что слышал в невнятном бормотании старика, он выжидающе смотрел на него в ожидании диалога.

– Значит, ты все знаешь? – Скосил старик глаза на Марти.

Тот в ответ кивнул.

– Тогда зачем пришел ко мне?

– У вас был шериф Паркинсон, – сказал Марти как факт. – Что он искал?

– А что ищешь ты, юноша?

– Я хочу, чтобы все стало как прежде, – отрезал Марти.

Ричардсон усмехнулся.

– Не поверишь, но твой шериф пришел ко мне с тем же. Мы встретились недавно у Морти, и он искал ответ на твой вопрос. Он стал первым, кто всерьез спросил меня об этом. Тогда немного умерло, еще не все люди понимали, с чем столкнулись. Некоторые, может, и понимали, но вслух себя об этом не спрашивали. А вот он спросил. И, если вспомнить. – Ричардсон поскреб себя по жесткой щеке. – Сейчас он уже не шериф, хе-хе.

– Я не вижу в этом ничего смешного, сэр, – произнес Марти. – Он хотя бы попытался.

Ричардсон снова задался надтреснутым смешком, бросив Марти в смущение. Его футболка на спине и в подмышках пропиталась холодным потом, он стянул с себя куртку.

– Ты прочитал мои труды полностью, так ведь?

– Да.

– Тогда тебе известно, сколько уже эта падаль сидит в нашей земле.

– Вы не даете точных данных, когда оно появилось, лишь упомянули, когда оно впервые проявило себя.

В подтверждение этим словам Ричардсон по-учительски поднял указательный палец.

– Вот и ответ на твой вопрос: почему Паркинсон сейчас за решеткой, а оно продолжает убивать. Оно старше истории Штатов уж точно. Его методы воздействия на людей очень напоминают древние индейские ритуалы: ты даешь ему кровь – его земля дает тебе обильные дожди и щедрый урожай.

– Но ведь это было раньше, – возразил Марти, – когда в Новом Дувре молния внезапно убила одного хлебопашца. – Дальше оно…будто набивало себе цену.

– Снова в яблочко. С каждым годом расклад менялся. Чем больше ты от него хочешь – тем больше крови оно пьет. Жертвенников становилось больше, а урожай становился скромнее. Население Нового Дувра сокращалось как тараканы после отравы, а своего благодетеля надо было регулярно кормить…

– …а когда приносить в жертву стало некого, оно стало забирать тех, кто сажал что-либо на его земле.

– А ты способный ученик, юноша, – похвалил его Ричардсон. – Быстро схватываешь.

– Я уже больше месяца веду расследование. Ваша драгоценная папка оказалась для меня целым кладезем новой информации.

– Еще бы. Из архивов с каждым годом мало-помалу вычищают заметки о тех годах, я же ковал железо пока горячо.

– И я вам премного благодарен. – Ненадолго повисло молчание. Потом Марти спросил:

– Вы не думаете, что нас может постигнуть судьба Нового Дувра?

Ричардсон покачал головой.

– Нет, – убежденно сказал Ричардсон. – Новый Дувр сгорел потому, что больше никто не хотел играть по устоявшимся правилам. Это была своего рода кара людям за их жадность. Зло много-много лет бездействовало, ну или почти бездействовало…

«Вот оно», – напал Марти на след.

– …а сейчас отыгрывается по полной. Оно заберет к себе последнего десятиклассника и снова заснет, пока его кто-нибудь не потревожит.

– Это своего рода индейское кладбище, ну как у Стивена Кинга?

Старик с запрокинутой на подушку головой недоумевающе уставил взгляд на Марти.

– Не понимаю, о чем ты говоришь.

– Вы разве не читали «Кладбище домашних животных»? Там тоже описывалось старое индейское кладбище, которое воскрешало из мертвых, но лишало души, поселяя в воскресшем частичку Индиго.

– У индейцев каких только обрядов ни бывало. Они и дождь вызывали, и хищников от своих жилищ отгоняли. Жертвоприношения – их распространенная практика. Они платили богам кровью, а те взамен давали блага в виде урожая, как в нашем случае, или возвращало к жизни умершего родственника, как твой Кинг писал, возможно, сам того не подозревая.

– Наш любимый парк, – продолжал Ричардсон, – вырос там, где раньше в Новом Дувре выращивали злаковые культуры. Все растения, кроме тех, что по незнанию посадили десятиклассники, либо росли еще с давних пор, либо, как люди говорят, птичка несла в себе семечко, оно упало на землю и породило новое растение.

– Это так, сэр. Но мне все кажется, что вы сейчас будто нарочно тянете время. Вы говорите только подчерпнутое мною из ваших записей, – упрекнул его Марти.

– Видит Бог, я говорю только то, что знаю сам. А в записях собраны все мои знания, – устало ответил Ричардсон.

– Однако вы не договариваете. – Снова последовал настороженный взгляд Ричардсона. – Вам известно, как и мне, что душа тех, кто умер не так давно, еще не покинула наш мир.

На сей Ричардсон уже поднялся на локтях в кресле и стал вслушиваться в каждое сказанное Марти слово.

– Вы сознательно не внесли случай, произошедший в семье Робертсонов в 1979 году.

Старик замер.

– Я вижу, вы знаете, – сказал Марти, и глаза Ричардсона выдавали его. – 1979 год. Джимми Робертсон со своей невестой высадили в парке цветочную клумбу, а уже на следующий день оба получили смертельное ранение от напавшего на невесту Джимми воришки. Он хотел вырвать у нее сумку, но парень вступился за нее, за что получил шесть ударов ножом в живот, а девушка четыре. Она скончалась на месте, а Джимми через час в реанимации.

Марти заметил, как напрягся Ричардсон. Все его тело стало скованным, дряблые руки сжимали подлокотники кресла-качалки, да так, что скрюченные пальцы побелели. Нутро Марти торжествовало.

– Убийцу так никто и не нашел. Отец Джимми – Теодор Робертсон – обезумел от горя, в добавок он заметил, что в парке, недалеко от клумбы его сына, выросло два деревца, которых он раньше не видел, и всерьез насторожился. Затем он пошел за ответами к человеку, увлеченному историей Новой надежды, мистикой и демонологией. Именно этот человек подсказал Теодору Робертсону, как вернуть к жизни его сына.

Марти надолго замолк, ожидая реакции Ричардсона. Тот процедил сквозь зубы:

– Ты…маленький су…

– Я не зря в начале упомянул «Кладбище», ведь истории эти действительно схожи. Думал, вам это о чем-то скажет, но нет, – оборвал его Марти.

Ричардсон затих и тяжело откинулся в кресло.

– Пока мне в руки не попала ваша папка, я все думал: кто же этот человек, к которому пошел просить помощь несчастный мистер Робертсон. А потом ответ пришел сам собой. И вот я здесь. – Марти развел руками, давая понять, что круг, наконец, сомкнулся.

Ричардсон громко вздохнул и нервно забарабанил пальцами по подлокотникам.

– Робертсоны жили на соседней улице, Теодор прекрасно знал, чем я занимался в свободное время, – бормотал он. – Я сказал ему, что нужно делать, и он, шокировав меня до чертиков, согласился. Это было чистое безумие, говорил я ему, но он и слушать не хотел.

– А на следующий день по улицам городка расхаживали живые Джимми Робертсон и его невеста, – внес свою лепту в разговор Марти. – Теодор объяснил это тем, что их чудом удалось спасти, якобы нож не повредил жизненно важных органов, похороны к тому же еще не состоялись, и эту версию спокойно проглотили.

– Да, – выдохнул Ричардсон, – я сам лично их видел. Джимми стриг траву во дворе, а девушка полировала их машину. Подумать только: у безумца получилось, семья вернулась к нему, если бы не одно «но»… Я тогда задержался посмотреть на них, и увиденное ужаснуло меня и въелось в память на всю жизнь. Джимми несколько минут водил газонокосилкой по одному и тому же участку, а девушка натирала одно и то же место на дверце машины, что вот-вот протерла бы в ней дыру. За все это время никто из них не поднял на меня взгляд.

– Все кончилось тем, что Теодор Робертсон застрелил из ружья своего ожившего сына и его невесту, а затем застрелился и сам, – закончил Марти.

– Откуда тебе известны такие подробности? – спросил Ричардсон после неловкого молчания. – Ни в одной сводке не говорилось, что именно со мной связался Робертсон, как и про воскрешение из мертвых ни слова. Откуда ты это знаешь, отвечай! – повысил голос старик.

– Для вашего же блага, сэр, успокойтесь, я вовсе не собираюсь сдавать вас полиции. Я пришел за помощью, – сказал Марти в надежде вызвать своим голосом доверие.

– За помощью? Ко мне? – Ричардсон положил руку на грудь и закашлялся. Гостю показалось, что он вот-вот начнет отхаркивать кровью, но все обошлось.

– Но откуда ты знаешь про Робертсонов? – переспросил старик.

– Потому что я сам видел это нечто, – изрек Марти.

В голове у Ричардсона грянул раскат грома, голова стала еще тяжелее и бессильно упала на подушку; он снова потянулся за таблетками.

– На следующий день после посадки деревьев умер мой одноклассник – Ричи Кауфман.

Слова «мой одноклассник» заставили старика затрястись в ознобе и прикрыть руками лицо, пожалев, что не захватил из спальни шаль. Старик с опаской глядел на Марти, поняв, кто на самом деле его гость.

– Подозреваю, что в ту же ночь в парке вырос куст, ибо на утро по дороге в школу я сам его увидел; мне стало жутко, однако любопытно было узнать, откуда он там взялся, – рассказывал Марти, тщательно подбирая слова. – Этим же днем умер еще один мой одноклассник. Ночью я пришел в парк с лопатой и собрался вырыть тот куст с корнями. В глубине себя я чувствовал, что ответ кроется именно в земле… Так оно и оказалось.

– Что же ты наделал?.. – только и смог сказать Ричардсон едва живым голосом.

– Я выкопал тот куст, и из его корней мне явился Ричи, в том же виде, в каком его нашли мертвым. Меня так сковал страх, но передо мной был тот самый Ричи, которого я знал. Он заговорил со мной и рассказал про зло, что завладело его телом и вытесняло из него душу. После кончины никто не умирал полностью. Тело материализовывалось под выросшим кустом с заключенной в нем душой и зачатками того зла, которое тщится вытеснить душу до конца. Что происходит с ней после – неизвестно, скорее всего она навсегда исчезает, это я так думаю.

Старик слушал его с замиранием сердца, ему вдруг стало жарко, в груди кольнуло, и он жестом попросил перепуганного Марти подать ему из шкафа нужные лекарства.

Парень вскочил из-за стола и открыл шкафчик с лекарствами.

– Вторая коробочка слева, – пролепетал Ричардсон, – прошу, очень больно.

Марти подал ему коробок с неизвестными препаратами. Старик ловко извлек капсулу из пленки и отправил в рот.

Прошло несколько минут. Ричардсон тяжело дышал, откинувшись в кресле-качалке, но тело больше не сводила судорога.

– Что же ты наделал, глупец? – внезапно обратился он к Марти. – Ты хоть понял, кого выпустил на свободу?

– Ричи попросил меня убить его, – не поверив своим ушам, ответил Марти. – Он больше не мог выносить борьбы…ну, с ним. В моменты, когда Ричи был одержим, он в точности походил на Джимми Робертсона, каким его описывали газеты после неожиданного «возвращения».

– Упокой Господь его душу, и души всех, кого больше нет с нами, – прошептал Ричардсон.

Марти склонил голову и сложил руки, не зная, как дальше повести разговор. Он сказал первое, что пришло ему в голову, хоть и понял потом, как жалко это прозвучало, но его это уже не заботило:

– Вы должны мне помочь. Оно уже забрало двадцать двух моих одноклассников и в любой момент придет за мной. Пожалуйста, вы должны знать способ, как прекратить этот кошмар! Я не хочу умирать, хочу спасти себя и тех, кто еще жив. Поймите, мне больше не к кому пойти! Вы помогли Теодору Робертсону вернуть его сына, значит должны знать, как остановить его.

– Бедный мальчик, бедный мой мальчик, – причитал Ричардсон. – Куда же ты влез. Да если б я знал, как закончить это все, то уже все бы отдал! Неужели я в твоих глазах такой монстр, что мне любо смотреть, как умирают дети?!

– Но Теодор…

– Теодор убил свою жену! Прямо там, в парке. Убил и закопал, да так, что ее не хватились даже после его смерти. Ох, что я наговорил, что наговорил. – Схватился за голову Ричардсон и заплакал.

Марти окаменел. В его голове словно рушилась много веков выстраиваемая им башня. Она достигла небес, но будто по велению Высших сил на нее обрушился невероятной мощи ураган, с моря налетело цунами, разрушив ее основание и затопив величественные подвалы с мраморными колоннами. Вот уже рухнули башни, трещит по швам фасад, повсюду разносится звон низвергнутых колоколов.

«Раз воскрешение возможно только ценой крови, Ричи не прожил бы долго, он превратился бы в…кого?». – Марти вспомнил, какого Ричи он убил тогда в парке, это был уже не Ричи, а оно – ходячая частичка древнего зла.

Теодор Робертсон, чтобы вернуть к жизни сына, принес в жертву свою жену. Об этом Марти даже и не подозревал. Он столько времени изучал это событие 1979 года по всем найденным источникам, но ни в одном не говорилось о его жене. Это недостающее звено цепи поставило под удар всю проделанную им работу, обрекая на безысходность. Только теперь он понял, что сравнение с «Кладбищем домашних животных» Стивена Кинга было как минимум нелепо.

– Мне очень жаль, парень, – вполголоса проговорил Ричардсон. – Безумно жаль. Робертсон заплатил кровью своей жены, но зло обмануло его. Это был уже не Джимми, а нечто в корне иное, не подвластное восприятию живого человека. Это и подвело Робертсона на отчаянный шаг.

– Но…неужели и в правду нет выхода, и мы все равно умрем? – сказал побледневший Марти.

Ричардсон лишь покачал головой.

– Я не знаю. Это словно сделка с дьяволом: что бы ты ни предпринял – он все равно останется в выигрыше.

Внезапно в голове у Марти словно зажглась лампочка, и он не повременил высказать свою мысль старику.

– А может, случай с Робертсонами и наш похожи? Вдруг, чтобы остановить смерти, нужно сделать то же, что и он?

– Принести кого-то в жертву? Очень похоже на индейцев. Я читал только о том, как индейцы получали какие-то блага в обмен на кровь, но, чтобы повернуть все вспять – не видел никогда.

– А что, если этой информации потому и нет, ведь всегда один способ – пролить чью-то кровь?

Ричардсон задумался.

– Не получится – ты мало того, что убьешь невиновного и сядешь в тюрьму, так еще и смерти не остановишь, – сказал Ричардсон.

– Мне все равно не избежать смерти. Не важно, где она наступит – здесь или в тюрьме. – Вновь Марти поразился своим словам. В кого он превратился?

– Ты же убьешь человека! – воскликнул Ричардсон.

– Но это единственный возможный выход, – воскликнул Марти.

– Который наверняка ничего не даст, зато мертвых поднимет из земли.

– Хрен с ними с мертвыми, зато живые будут спасены.

Марти уже натягивал куртку и вешал рюкзак на плечи.

– И где ты будешь искать свою жертву, наивный мальчишка? – крикнул ему вдогонку Ричардсон.

– Это уже мои проблемы, – ответил с порога Марти. – Доброй вам ночи, мистер Ричардсон.

Он выскочил на улицу и вскоре скрылся в темноте улицы. Необходимо все записать! Как только можно точнее и короче.

Ричардсон ушел в дремотное забытье, откинувшись в кресле-качалке со сшитой руками Карен узорчатой подушкой. После ухода мальчишки его сердце начало безжалостно колоть грудную клетку; он решил, это от волнения. Не каждый день первый встречный паренек заставляет тебя вывалить свои скелеты из шкафа, еще и показав, как может скалиться череп. Но настоящий звериный оскал ему еще предстоит узреть, причем очень скоро.

С полуприкрытыми глазами старик машинально потянул руку за лекарствами, как вдруг уши уловили скрежет за кухонным окном. Рука застыла над пузырьком, он прищурился и стал всматриваться в окно. Но ответом ему была лишь сухая ветка ясени с вот-вот готовым сорваться с нее сухим листком. Ричардсон снова сжал в ослабленной руке пузырек, ветка еще несколько раз скрежетнула по толстому стеклу и опустилась. Так старик и застыл в ожидании чего-то ужасного, но в ответ лишь мертвенная тишина и еле слышимое его уху тиканье часов с маятником.

От греха подальше старик оставил желание принять внеочередную дозу и положил обе руки себе на колени. Так он и задремал, а визит Марти Ройса, чье имя Ричардсон пропустил мимо ушей, и чей визит чуть не закончился для него инфарктом канул в лапы болезни.

Неизвестно, вспомнил бы еще Ричардсон когда-нибудь про Марти, не сорвись его входная дверь с петель, оглушив старика оглушающим грохотом и какофонией звуков битого стекла. С полок серванта посыпались его любимые фужеры и хрустальная посуда, фарфоровая статуэтка в виде Будды разлетелась на мельчайшие осколки.

В тот же миг Ричардсон проснулся, и его обдало чудовищным могильным холодом. Тело мгновенно оцепенело, даже руками стало сложно пошевелить. А ветер все дул и дул, напор его только приумножался. Когда Ричардсон уже не мог вдохнуть в легкие разреженный воздух, бушующий ледяной ветер стал удаляться обратно, откуда явился.

Ричардсон не сразу понял, что могильный сквозняк ушел, еще с минуту он ощущал его всем телом, перестав чувствовать ноги. В голове промелькнула единственное слово: «Хозяин».

Кто-то осторожно вступил в дом. Ноги в отутюженных брюках в стрелочку и сверкающих до блеска черных туфлях по-хозяйски стояли на пороге. «Тварь я дрожащая, тварь я дрожащая», – лепетал старик, до боли стиснув веки. Руки его отбивали ритм на озябших коленях, слух обострился, как в молодые годы, и подмечал каждый шорох.

– Уходи, уходи! – взывал Ричардсон.

Но тяжелые шаги медленно приближались к кухне и вскоре неизвестный уже стоял перед ним во всем своем величии.

– Ну привет, Фред, – сказал тот. – Давненько мы не виделись.

– Уходи, – беспомощно, как загнанная в ловушку львом антилопа, ответил старик.

Он все еще сжимал веки, точно в стальных тисках, молясь, что если не смотреть на него, то он уйдет.

– Ну что же ты так не гостеприимен? Уж как не рад мне? Давай, открой глаза и посмотри на меня.

Ричардсон нервно задергал головой.

– Посмотри на меня, Фред, я приказываю, – властным тоном потребовал неизвестный.

Старик сначала открыл левый глаз, и сквозь бельму увидел он торс высокого мужчины в абсолютно черном костюме с белым накрахмаленным воротничком. Правое веко словно налилось водой и не могло подняться вверх.

– Что ж, не хочешь ты – сделаю я, – услышал Ричардсон.

Его правое веко обожгло огнем, глаз вдавился в глазницу, казалось, даже ресниц уже не осталось. Старик рефлекторно поднял его, и взору открылось лицо нежданного гостя.

Круглое, без единой морщины, чистейшее белое лицо, на котором, наверное, никогда не выступал румянец. Широкий нос чуть приплюснулся, губы имели бледно-розовый цвет с красными пятнами, как при болезни. Узкий лоб отделяли от глаз густые, черные, в тон костюму брови.

Глаза же заслуживали отдельного внимания: точно вороньи, гибельно-черные глаза сверкали в свете лампы. Да даже и без света они имели свой неповторимый блеск. В этих глазах отсутствовала жизнь, они как черное солнце, которое не несет в себе ничего кроме холода.

Темно-каштановые волосы вились кудрями, чуть закрывая уши. Прическа жуткого гостя напоминала стиль семидесятых, и сам он будто бы сошел с фотографий тех лет.

Ричардсон затрясся, ноги совсем перестали его слушаться. От страха он прикусил язык отбивавшими чечетку зубами и почувствовал чудовищную боль вместе со вкусом крови во рту. Сердце билось где-то внизу, точно рупор из бездны, дыхание стало судорожным. Ричардсон молил только о забвении, тогда и хозяин должен уйти.

– Ты помнишь меня, Фред? – доброжелательно поинтересовался он.

– Уходи, я не сделал тебе ничего плохого. – Ричардсон больше не мог выносить его вида и опустил взгляд в пол.

– Опять взгляд отводишь. – Хозяин сделал взмах указательным пальцем, приковав взгляд старика к себе. – Как невежливо с твоей стороны. Я разочарован.

От напряжения вены на шее Ричардсона вздулись. Он почувствовал возрастающую в ней боль и застонал. Хозяин ослабил хватку – голова Ричардсона тут же упала, но взгляд устремился на темного гостя.

– Так-то лучше.

– Я не сделал тебе ничего плохого, – вновь сказал старик.

– Разумеется, не сделал. Я же просто так зашел навестить старого знакомого и выпить с ним чаю.

– Что ты хочешь? – сдавленно произнес Ричардсон.

– Что я хочу? – усмехнулся Хозяин. – Хочу спросить, помнишь ли ты наш уговор?

– Да. Я все помню.

– Тогда ты должен помнить, что пообещал мне тем летом 1979. – Глаза Хозяина сверкнули, и Ричардсон увидел в них свое искаженное ужасом лицо.

По щеке старика потекла слеза.

– Вижу, что помнишь, – мрачно ответил за него Хозяин. – Ты пообещал мне держать язык за зубами, Фред, обещал унести нашу тайну с собой в могилу.

– Уходи, пожалуйста, – сделал последнюю попытку Ричардсон.

– Жалкая попытка.

Хозяин сжал руку в кулак – кресло Ричардсона вместе с ним метнулось к стене и с грохотом ударилось о нее, обвалив часть штукатурки. Старик скрючился и взвыл от боли. Обессилев, он упал на пол и заплакал, с благоговейным страхом смотря на Хозяина.

Тот подошел к нему, ткнул в него каблуком и перевернул на спину, затем присел на одно колено и снова заговорил властным тоном, словно перед ним лежала провинившаяся собака.

– Ты сказал мне, что замолчишь. И я поверил, – приподнял он голос. – А для страховки сделал так, чтобы ты сам не вспомнил ничего.

Хозяин поднялся на обе ноги и подошел к шкафчику с лекарствами Ричардсона. Одним легким движением рук он сорвал его с петель и в отвращении бросил рядом со стариком. Хиленькая дверца отвалилась и упала прямо на грудь Ричардсона. Он ртом испустил вздох и закашлялся. Из обрушенного шкафчика посыпались коробочки с лекарствами, пузырьки с настойками и каплями, бесчисленные выписки и рецепты врачей взметнули в воздух и медленно, как осенние листья, опустились на пол.

– Ты начал злоупотреблять моим доверием, Фред. – Хозяин вновь опустился к неподвижно лежащему Ричардсону, наугад взял пузырек с лекарствами и до хруста сжал его. – Как и этими таблетками. Ты подвел меня, понимаешь?

Ричардсон кивнул.

– Я тебе поставил одно простое правило: ты прекращаешь вести свои каракули и чесать языком, и мы обо всем забываем. Но ты, старый кретин, решил, что умнее меня, решил, что можно вот так запросто от меня избавиться. Думаешь, что я слепой?! – Последовал удар каблуком в бок, и старик испустил сдавленный стон. – Или эти таблетки так на тебя повлияли, сделали через чур болтливым?

Хозяин откинул смятый пузырек в дальний угол и всмотрелся сверкающими вороньими глазами в залитое слезами лицо Ричардсона.

– Не твое это бремя, что детишки меня разбудили. У меня всегда было одно условие – росток за душу. Все бы закончилось, как предначертано: я забираю свое и оставляю этот город в покое. Но тут появляются эти двое болванов, которые не поняли правил, а мой старый друг встречает их с распростертыми объятиями. И я по-твоему должен закрыть на это глаза?!

Удар за ударом. Заостренные туфли с глухим звуком впивались в бока старика. Ричардсон обмяк и чувствовал только боль. Он знал, зачем пришел Хозяин. От него ему нужно только одно, но обида его сильна, хозяин будет мучать его, пока Ричардсон сам не попросит быстрой смерти.

– Не гадь там, где ты ешь, Фред. Простое правило, не так ли? Но как же хочется его нарушить, – мечтательно протянул Хозяин.

– Что…ты…

– Прости, что? – Хозяин поднес ладонь к уху. – Я не расслышал. Пора бы проверить слух.

– Что ты с ним сделал? – прошептал еле живой Ричардсон.

– С кем, с мальчишкой? Ты за него так волнуешься? – Хозяин со злорадством рассмеялся.

– Пойми, Фред, он и так принадлежал мне с той минуты, когда посадил в мою землю первое деревце, это был лишь вопрос времени. Мне пришлось приложить немало усилий, чтобы убрать с дороги того копа, решившего сунуть нос в мои дела. Я всегда получаю только то, что мое по праву, он же мне не принадлежал. Но твой длинный язык вынудил меня пойти на крайности.

Я тогда не пришел к тебе, хотя следовало, угрозой мне стал тот любопытный мальчишка, и я все ждал удобного момента.

Хозяин выпрямился в полный рост и навис над Ричардсоном, словно статуя.

– Что ты сделал с ним? – повторил старик.

– То же, что и со всеми до него. Но это уже не имеет значения. – Хозяин выдохнул и по-товарищески протянул Ричардсону руку.

– Поднимайся, Фред, – велел Хозяин.

Ричардсон потянул ослабшую руку к мясистой ладони с длинными, как у пианиста, пальцами. Скрюченные пальцы тянулись к утонченной руке Хозяина, но последние силы уже покинули старика. Его рука чуть было ни повалилась обратно на пол, как вдруг Хозяин подхватил ее и крепко сжал в своей.

Лицо Хозяина исказила хищная улыбка. Его холодные черные глаза сверкали, как сверхновые звезды далеких галактик. Вскоре он отпустил руку Ричардсона, и она, ничем не поддерживаемая, упала на живот.

– Ты заставил меня во второй раз перейти черту дозволенного, Фред. Впредь это не повторится, – сказал он старику.

Хозяин, помявшись, пошел прочь из кухни Фреда Ричардсона. Едва он переступил порог и закрыл за собой дверь, его тело начало тускнеть, как будто на него одели мантию-невидимку. А уже через секунды от него осталась только серая тень, которая, невидимая ни для кого, скользнула во двор и растворилась во мгле.

Обоим мальчикам приходилось терпеть друг друга. Кайлу приходилось терпеть Марти из личной выгоды для себя и некоторой доли жалости к его малодушию – Марти терпел Кайла за неимением других приятелей и готов был пойти на что угодно во имя сохранения дружбы с ним.

За последний месяц Кайлу пришлось в корне пересмотреть свое отношение к старому приятелю. Ему потребовалась всего неделя, чтобы измениться до неузнаваемости: он стал более серьезным, сосредоточенным и начал подавать первый признак социализации – умение поддержать разговор. Марти теперь не требовалось водить за ручку и настраивать на свою волну – он все мог сам, только дай ему возможность. В час душевного упадка после смерти друга Кайлу явился новый Марти, и он нашел в нем необходимую для себя поддержку.

Их связь окрепла. Кайл теперь не отказывался, ссылаясь на неотложные дела (хотя на деле лежал пластом на кровати с телефоном в руке) от предложений прогуляться по городку и сам не прочь был проявить инициативу, в нем вспыхнул неподдельный интерес к ментальному развитию друга. Позже, увидев в нем потенциал и почувствовав стремление помочь в самом себе, Кайл предложил Марти погулять в небольшой компании с ним и его близкими друзьями. Кайл убеждал его: социализация не должна останавливаться на беседах с глазу на глаз, никогда не поздно пробовать себя в общении в компании.

– Первое время ты будешь теряться. Это нормально, я сам прошел через такое, когда мелким был, – говорил ему Кайл. – Нас сводили общие знакомые, порой никто не знал друг друга, но всегда получалось найти общий язык, не с первого раза, так со следующего. В твоем случае это потребует немного больше времени, – оценил он, – но все получится, я это знаю.

Главное, не думай о том, что ты не справишься. Настраиваешь себя на неудачу, боишься обосраться при встрече – у тебя ничего не выйдет. Никто не настроен против тебя, наоборот, ты ничем не хуже меня и пацанов, а в чем-то даже лучше, не нужно вливаться в компанию так, будто идешь сдавать экзамен. Не думай – говори первое, что придет в голову, поддержать разговор ты уже можешь. У тебя есть все необходимые навыки, их нужно только раскрыть. А там…кто знает, может и девки у тебя появятся, пора бы уже.

Эту тему Кайл затронул в преддверии Хэллоуина, когда друзья совершали привычный обход улиц Новой надежды, Марти же ответил уклончиво и не горел желанием знакомиться с приятелями Кайла, пока не завершит свое дело.

С того дня они виделись всего раз: Кайл пригласил Марти к себе, чтобы показать изменения в своем «Бьюике». Посмотреть действительно было на что: Кайл полностью вычистил салон и поменял обивку сидений на новенький кожзаменитель, повесил елочную эссенцию и подключил стереосистему. При нем он заменил фары, и теперь они излучали мягкий белый свет с синим оттенком, точно от меча Джедая.

Вечером Кайл прокатил Марти по городу при включенных «Джедайских» фарах и сотрясающей салон басами музыке. Было несколько непривычно ехать в машине, за рулем которой сидел Кайл, а не отец, но Марти получил от этой недолгой поездки истинное удовольствие.

А потом мистер и миссис Глин решили всерьез взяться за Кайла, заставили его прислушаться к своей совести. Больше никаких хмельных гулянок допоздна, пропаданий неизвестно где с выключенным телефоном, никаких возвращений под утро и сна до обеда с пропуском школы; только учеба, домашние обязанности и полная отчетность о своих действиях. Не сказать, что Кайлу такие меры пришлись по душе, он презирал родителей за такое отношение к своей персоне, но в глубине себя понимал, что «загулялся» и что пора бы уже стать серьезнее, как никак через два года выпускной и нужно определяться, куда идти дальше по жизни.

Легче ему становилось при мысли, что и его друзья живут не лучше него. Их родители, следуя за остальными, также ограничили свободу своим детям в связи с участившимися смертями одноклассников Марти. С кем тусоваться, если все сидят дома под строгим надзором предков?

Жизнь Кайла шла своим чередом, почти не отличавшимся от череды рутинных дел других детей в Новой надежде: подъем, завтрак, школа, домашнее задание, какие-то хлопоты и заботы, ужин, душ, кровать, а на следующее утро все по новой без значительных изменений, как бегущий в колесе хомяк, питаемый надеждой, что колесо когда-нибудь сдвинется со своего места.

А затем наступило восемнадцатое ноября, разделившее его жизнь на до и после.

Со слов Марти Кайл знал – родители друга не питали к нему симпатии и в открытую высказывали сыну свое недовольство тем, как он влияет на него. Сколько раз Марти делился с ним их упреками во время прогулок! Кайл реагировал на это лишь усмешкой. Каким бы он человеком ни был, но, не появись он однажды в жизни Марти, кто знает, что с тем бы стало.

В тот день Кайл вернулся с учебы на полчаса позже обычного. На случай, если отчим будет дома, он предупредил его, что слегка задержится, так как вызвался с другими мальчиками помочь перенести парты и стулья из одного кабинета в другой. Его раздражало отчитываться этому жирному увальню, навязанному ему в отцы, о каждом своем действии, но таковы правила. Не будет вовремя звонка – он тебя из-под земли достанет. Матери звонить бесполезно – сотрудникам банка не разрешается разговаривать по телефону во время работы.

Отчим весь день провел дома, по возвращению Кайл обнаружил его крепко спящим на диване перед телевизором с раскрытым журналом «Плейбой» на оголенном волосатом брюхе. Рядом с диваном стояла начатая банка пива, Кайл втихую сделал небольшой глоток, выключил телевизор и ушел в свою комнату.

Первой в его списке домашнего задания стояла математика. Самое сложное – вперед, ни в коем случае не напоследок, иначе появится непреодолимое искушение забросить ее обратно в рюкзак и списать у одноклассника на следующий день.

К такой жизни ему пришлось привыкать заново после трех лет валяния дурака. Однажды Кайл ради интереса зашел в свой электронный дневник посмотреть, какие оценки ставили ему учителя по тем предметам, которые он чаще всего прогуливал. Помимо пропусков он там обнаружил ряд троек и двоек, после чего попытался вспомнить последнюю изученную им тему по одному из предметов. Однако на ум пришли лишь самые первые, пройденные еще в сентябре.

Решив несколько несложных функций, Кайл краем глаза заметил, что его телефон начал мерцать в ритм вибрации, на экране высветился незнакомый номер. Кайл нехотя нажал на зеленую кнопку принятия вызова и зажал телефон между ухом и плечом, продолжив решение уравнения.

– Алло.

– Здравствуй, Кайл, это миссис Ройс, мама Марти, – обратился к нему болезненный женский голос.

– А, здравствуйте, миссис Ройс.

Ему не понравилась слабость и отчаяние в ее голосе, сердце предчувствовало – случилось что-то плохое. Но что? Хотя бы потому, что миссис Ройс никогда не звонила на мобильный номер Кайла, и в случае чего всегда разговаривала с его мамой или отчимом.

– Скажи, ты не занят сейчас? – спросила Джулия.

– Ну, я сейчас уроки делаю, а потом не знаю, не решил еще. – Кайл приостановил решение, настроившись на разговор.

– Я поняла. Тогда, как освободишься, пожалуйста, зайди ненадолго к нам.

– Миссис Ройс, что-то с Марти? – предположил Кайл.

На конце провода он услышал тихий всхлип.

– Не по телефону. Приходи, как только сможешь, мы с Мартином будем дома, – сказала она.

– Эм…хорошо, – по слогам проговорил Кайл. – Я обязательно приду.

– Хорошо, увидимся. – Снова всхлип, и миссис Ройс повесила трубку.

Кайл так и застыл с карандашом в руке над тетрадкой и телефоном, зажатом между ухом и плечом. На его памяти миссис Ройс никогда ему не звонила, засомневавшись, вспомнил он, тем более с таким мертвым голосом. Значит что-то случилось.

Первым делом Кайл проверил страничку Марти в «Фейсбуке». В сети он последний раз был час назад. Кайл написал ему о звонке его матери и стал ждать ответа. Обычно Марти отвечал ему в течение нескольких минут, в этот раз прошло уже пятнадцать, но никакого ответа не последовало. Математическое уравнение, записанное в толстую блочную тетрадь, так и осталось нерешенным. Кайл набрал номер Марти, но тот не взял трубку и с третьего звонка.

Кайла обдало холодом с головы до пят, сердце тревожно забилось, ноги стали будто каменными, как в ту ночь, когда он не мог дозвониться до Адама. Он нашел в себе силы подняться с компьютерного кресла и заглянул в гостиную, где на диване храпел отчим. Удостоверившись, Кайл вырвал из тетрадки листок и нацарапал на нем послание, что идет до дома Ройсов и скоро вернется. Он оставил его на кухне и поспешил одеваться.

Первое, что поразило Кайла на повороте к Сан-стрит, это целый ряд автомобилей у дома Ройсов. Возле небрежно посыпанной гравием и мерзлым песком лужайке пред воротами он заметил внедорожник «Фольксваген» мистера и миссис Джиндри, родственников Джулии из Нью-Гемпшира; со слов Марти дядя Оуэн и тетя Мари имели самую лучшую машину, что только довелось ему видеть. Увидев ее воочию, Кайл лишний раз убедился, насколько его друг не смыслил в автомобилях. Во дворе он увидел служебную «Тойоту» отца Марти, остальные же три машины ему были незнакомы.

Что ж, значит вся семья в сборе и даже больше. Вот только восемнадцатое ноября не День благодарения. Вряд ли большое семейство Ройсов решило отметить праздник заранее. Кайла пронзил озноб, хотя он не подхватил ОРЗ, как ему очень хотелось верить, разум бил тревогу и не хотел заводить тело в этот дом, куда недавно был вхож. Кайла одолел самый настоящий страх, ноги потяжелели и подкосились, и он едва удержался на них.

«Уходи, чего тебе это стоит? Скажи, что нездоровится, и ты нисколько не соврешь, – пытался успокоить себя Кайл.

«Страх порождает боль, так ты самоуничтожаешься».

«Уходи, зайдешь завтра, они как раз все уедут».

«Они приехали не чаю попить».

«А как же Марти, вдруг с ним случилось что-то плохое, и ты нужен ему прямо сейчас?»

«Придем же к соглашению – возьми и постучи в их чертову дверь и спроси, зачем тебя пригласили».

«Марти ты нравился, он многое от тебя перенял, а сейчас ты не можешь даже войти в его дом. Ну и какой ты после этого друг?».

– Все, хватит! – прервал Кайл водопад мыслей.

Шаг, еще шаг, ноги не хотели его слушаться, но вот они уже донесли его до крыльца. Кайл приложил еще одно усилие и надавил на дверной звонок. Рука так и застыла на нем. Если бы Ройсы держали во дворе собаку, и она вдруг залилась бы отчаянным лаем, то на крыльце от Кайла осталась только грязь с его кроссовок.

Дверь вовнутрь тихонько открылась, и перед ним показалось абсолютно белое лицо Джулии Ройс. Она выдавила из себя улыбку и неживым голосом поприветствовала Кайла и пригласила войти.

Порог он перешагнул на удивление легче, чем подошел к нему. Недаром говорят: ожидание смерти гораздо мучительнее, чем сама смерть.

– Постой тут, – велела Джулия, оставив Кайла одного в прихожей.

Из гостиной доносились приглушенные голоса: мужские, женские, даже детские – все слились в монотонное бормотание. Они будто все играли в прятки со слепым, наполовину глухим ищущим, один слог на тон выше – и ты попался. Кайл не хотел становиться частью этой странной игры, но слух невольно разбирал произносимые в соседней комнате слова, дыхание перехватило, он понял, зачем миссис Ройс позвала его к себе домой.

– Нет… нет! – судорожно бормотал Кайл. – Это все неправда, нет…я не верю.

Он не замечал, что говорит вслух, что его могут услышать из соседней комнаты, он не замечал больше ничего. Набравшись смелости, Кайл выглянул из-за угла прихожей в гостиную. Прошло меньше секунды – больше он вынести не смог – и вот он уже прижат к стене, его колени нервно дергаются, а спина сама собой опускается вниз по шершавой стене.

Вернулась миссис Ройс в траурном черном платье и с какой-то книжкой в руках, она застала Кайла сидящим подле стены с потухшим взглядом и тихонько позвала его:

– Кайл. – Нет ответа. – Кайл.

Грудь его пульсировала от боли, словно в нее вогнали кол. Из уважения к Джулии он нашел в себе силы подняться на ноги, иначе остался бы так сидеть, пока последняя слеза ни скатится с его щеки, а глаз ни станет суше поверхности марса.

– Поверить не могу, как ты изменился с тех пор, когда мы виделись последний раз. Ты стал совсем взрослым, – насколько могла искренне порадовалась Джулия.

Голос его дрогнул.

– Он умер, да? Скажите прямо, без всей этой мишуры, – сказал он, хотя и так знал страшный ответ.

Глаза Джулии заполнили слезы, и она, не сдержав эмоций, крепко обняла Кайла. Он почувствовал, как судороги сводят ее холодное тело, насколько ледяны руки, обвивающие его шею, что он даже почувствовал жар, как от синего пламени.

– Ты и правда вырос, Кайл, – прошептала Джулия ему на ухо. – Пока тебя не было, я все мучила себя мыслью, как тебе все сказать.

– Как это случилось? – выдавил Кайл.

Всхлипы Джулии не прекращались, она больше не могла сдерживаться. Поверх ее плеча Кайл увидел, что в прихожую вошел мистер Ройс, идеально выбритый и в траурном костюме, и недовольно уставился на них, словно застал свою жену с бывшим мужем, которого собственноручно выгнал из дома.

Джулия отстранилась от Кайла и подошла к мужу. Взяв его за руку, она с осторожностью сказала:

– Дай мне минуту, ладно?

Тот нехотя кивнул и, прежде чем удалиться, бросил долгий неодобрительный взгляд на Кайла.

– Он все еще недолюбливает тебя, я не знаю, честно, почему, – сбивчиво сказала Джулия. – Я ему говорила не раз, что ты ни при чем, но он, – Джулия понизила голос, – да простит меня Бог, как баран отзывается о тебе исключительно с неприязнью, а то и вовсе обвиняет, в чем только можно.

– Я, – начал Кайл, – я не был Марти лучшим другом и вряд ли когда-либо стал бы им. Но я ценил его, а он меня еще сильнее. Незадолго до…я хотел влить его в свою компанию, хотел, чтобы у него появились новые друзья, чтобы Марти больше не был одинок. Я и представить не мог, что все может так быстро закончиться…

– Кайл. – Джулия сжала его руку в своей. – Все мы что-то не успели сделать для Марти. Ты очень много для него значил, я же в упор не хотела этого признавать. Но… Видя, как Марти изменился за последнее время, что рассказывал мне про тебя, я в корне изменила свое мнение.

Кайл готов был разрыдаться как маленький ребенок, которого тронула до глубины его молодой души сделанная руками мамы игрушка. Скупые слезы подступали к его глазам, но он усилием воли сохранил самообладание.

– Он сам захотел измениться, и это главное, – сказал он. – Не стоит отдавать все лавры мне. Вы должны им гордиться.

Джулия всхлипнула и закрыла нос рукавом. Странную книгу с альбомными листами она по-прежнему держала в руке, и Кайл то и дело бросал на нее взгляд. Затем Джулия сказала:

– Если тебе не тяжело, то можешь пойти попрощаться с ним, пока есть такая возможность.

– А как же мистер Ройс? – спросил Кайл.

– Не волнуйся, я пойду с тобой.

Джулия под руку провела Кайла в гостиную, удивленные двадцать пар глаз собравшихся родственников сопровождали каждый их шаг. Они смотрели на них, будто затаившиеся в стенах замка крысы, впервые видящие живого человека. Перед раскрытым гробом двое человек – поседевший мужчина с костылями и невысокая женщина с черной сеткой, закрывающей лицо, – расступились. Джулия отпустила руку Кайла и отошла к мужу. Тот, насколько мог себе позволить в такой обстановке, выказывал свое негодование тем, что Джулия подпустила к гробу их сына какого-то малолетнего оборванца в уличных джинсах и куртке.

«Слава Богу, он хоть догадался снять обувь», – сказал жене Мартин Ройс.

Кайл все еще не мог поверить в то, что видят его глаза. Может, это затянувшийся сон, и это не его близкий друг лежит сейчас в раскрытом гробу, одетый в похоронный костюм? Не обращая внимания на десятки пар сконцентрированных на нем глаз, Кайл крепко стиснул веки и резко поднял их. Перед глазами появилась рябь, но ужасающая картина никуда не делась.

Марти лежал в гробу, словно спящий младенец в своей первой кроватке среди еще нескольких новорожденных. Ничто не нарушало покой спящего: ни голоса вокруг него, ни пение ветра за окном, ни лай соседской псины. Кайл не мог выносить вида своего покойного друга и старался не смотреть в его бледное лицо, на котором исчезла даже красная угревая сыпь. Как он ни старался, не вспомнил, покрывала ли она его в день их последней встречи.

Марти лежал перед ним без своих очков-биноклей, которые неизменно увенчивали его глаза. Без них он стал похож на другого человека, никогда не знавшего Кайла. И костюм этот был для него дик: черные брюки с пиджаком и туфлями, белая рубашка без галстука или бабочки – Марти никогда не носил такого и всячески противился, когда его родители заставляли надевать парадный костюм в первый и последний учебные дни.

Перед Кайлом лежал незнакомец, который каким-то образом принял внешность Марти. Такой близкий и такой чужой… Кайл не чувствовал ни ног, ни рук, лишь горячая кровь струилась по жилам, согревая его в этот холодный час.

Кайл не нашел для Марти слов, и, не переставая, клял себя за это. Марти больше нет с ним, и самого Кайла не было рядом, когда перед ним открылась последняя в небо дверь. Как это произошло, по чьей вине? Если есть виновник, то он, считай, уже не живец. Кайл сделает с ним то же, что и с Марти, только еще жестче, и произнесет имя друга, когда виновник будет испускать свой последний вздох.

Сколько он так простоял – Кайл не понимал. Опустив голову, он прошел обратно в прихожую мимо серой массы родственников Ройсов, большинство из которых наверняка вспомнили о них только когда умер их сын.

Так всегда происходит, даже близкие люди порой безразличнее друг к другу, чем простой прохожий к оборванному бездомному. Все погрязают в своей собственной рутинной жизни, в своих заботах и проблемах, что до других дела уже не остается. Родственники становятся лишь поводом обсуждения и перестают ими быть, когда наступает тот же День благодарения или Рождество. Тогда и былое можно вспомнить, и о настоящем взахлеб поговорить, давясь индюшачьей ножкой. Марти как-то раз говорил Кайлу, что родственники о его семье почти не вспоминают, и его маме с папой приходится самим напоминать им о том, что они еще живы и помнят каждого по именам и в лицо.

В тот момент они все были здесь и провожали Кайла бесцветным ледяным взглядом, словно изгнанника.

На похороны он не пойдет, твердо решил Кайл, да и Джулия вряд ли стала бы настаивать. С него хватило того, что он увидел Марти в гробу, а стоять подле вырытой могилы, смотреть, как опускается в землю гроб с его другом, бросить со всеми горсть земли в могилу было выше его сил.

Кайл уже обувался, когда к нему в прихожую, словно мышка, вошла Джулия с той самой книгой, которую он заметил еще как только пришел. Миссис Ройс остановилась возле него и протянула книгу.

– Вот, это Марти оставил для тебя, – сказала Джулия.

– Он оставил для меня книгу? – с недоверием переспросил Кайл, словно мама Марти его с кем-то спутала.

– Да. Эту записную книжку я нашла вчера в его комнате, когда перебирала вещи.

Джулия открыла записную книжку на самой первой странице и показала Кайлу на выведенные рукой Марти слова:

«Любимые родители, в случае моей преждевременной кончины прошу передать следующие записи моему единственному другу Кайлу Глину. Пожалуйста, если я вам все еще дорог, воздержитесь от прочтения этих записей, они предназначены строго для Кайла, он же в дальнейшем ими и распорядится. Жаль, я не успел с вами попрощаться. Помните, я вас очень люблю. Крепко обнимаю и целую мою самую лучшую на свете маму Джулию, благодарю своего самого лучшего папу Мартина за все, чему он меня научил в этой жизни. Пожалуйста, не лейте понапрасну слезы. Ваш Марти».

И снизу:

«P.S. Дорогой Кайл, если ты сейчас это читаешь, значит мой план работает, и мы уже на шаг ближе к победе. То, что ты прочитаешь дальше, об этом я тебе никогда не рассказывал, но всячески подготавливал тебя к тому, что мне, возможно, вскоре понадобится твоя помощь. Что ж, это время пришло.

Меня уже нет в живых, но я по-прежнему с тобой. Я в этой тетрадке, она же и станет для тебя моим голосом, диктующим, что нужно делать на этом нелегком пути. Изучи досконально каждую деталь, ты должен быть во всеоружии. Я очень на тебя надеюсь, без тебя мы не победим. Марти».

– Ты что-нибудь понимаешь? – обратилась Джулия к Кайлу, когда он дочитал последнюю строчку.

Он медленно покачал головой.

– Что ж, теперь это твое, поступай как знаешь. Мой долг – исполнить последнюю волю Марти и передать его книжку тебе. Ума не приложу, что он такого затеял. Но для меня очевидно: о своей смерти он знал и готовился к ней на наших с Мартином глазах.

«О своей смерти он знал и готовился к ней на наших с Мартином глазах», – эти слова вывели Кайла из душевного равновесия с самим собой на весь оставшийся день. Как он ни старался, все никак не мог взять это в голову. Марти знал, что умрет. Но откуда? Неужто к нему во сне пришла Самара из фильма «Звонок» и сказала: «Ты умрешь через семь дней»?

Это форменное безумие, размышлял Кайл, пока валко брел к себе домой, где отчим наверняка еще пролеживает на диване в хмельном сне, даже не подозревая, что его пасынку довелось узнать и увидеть. Расскажет ли он ему обо всем – этим вопросом Кайл даже не задавался. Ответ всегда один – категорическое «нет». С отчимом он предпочитал вообще лишний раз не заводить разговоров, а уж тем более делиться с ним чем-то личным.

Оттепель в их отношениях наклевывалась, когда месяцем ранее отчим сделал Кайлу преждевременный подарок на день рождение в виде своего старенького «Бьюика». Однако оттепель так и не пришла, в миг вернулось все на студеные круги своя. Отчим как будто бросил Кайлу кость, лишь бы тот заливисто не тявкал под ногами, а, может, и под нажимом жены решил отдать свою машину пасынку; Кайл лично склонялся ко второму варианту.

Смерть Марти растворила его без остатка, словно сахар в горячем чае. До дома он шел непривычно долго, в нетерпении перечитывая титульную страницу книжки Марти, где он написал свои последние строки родителям и ему. Он знал про свою смерть, значит в этой книге Кайла дожидается ответ, которого он так страшится.

Внимательный читатель наверняка помнит, что совсем недавно, около месяца назад, при таких же странных обстоятельствах умер Адам Гарсен, учащийся параллельного десятого класса Марти. Формально их можно назвать одноклассниками, но из-за большого числа учеников в каждом классе, руководством школы Новой надежды было принято решение разделить каждый на две примерно равные группы.

Адам стал четвертым школьником, загадочно покинувшим этот мир после посадки деревьев в парке. Мало кто тогда думал, что на нем цепочка смертей не окончится, да и кончина его вызвала куда меньший резонанс, чем у той же Марго Кларк.

Кайл и Адам давно знали друг друга, познакомились они через общих знакомых, и с тех пор регулярно проводили вместе время на шумных гулянках, в гараже за ремонтом автомобилей и в поездках большой компанией по округу.

В отличие от Марти, Кайл сам стал свидетелем смерти своего друга – он нашел его задохнувшимся в собственной машине, после чего на долгие дни погрузился в глубокую депрессию. Тогда он лишь задумывался о связи его смерти с предыдущими тремя десятиклассниками, но всячески пытался от этого откреститься, хоть душа уже била тревогу во все колокола. Затем появился Марти и только усугубил дело, безжалостно содрав защитную корку с только что затянувшейся раны. Однако это пошло ему на пользу, ему необходимо было с кем-то поделиться своими переживаниями. Именно тот разговор, о котором Кайл уже редко вспоминал, стал началом нового этапа их дружбы.

Последующие за Адамом смерти почти не касались Кайла. Он видел короткий новостной некролог, но даже не читал его, молча пролистывал и забывал на следующий день. В его Шотлендской школе эта тема не поднималась, даже говорить о ней между собой учителям запрещалось, дабы не наводить смуты среди учеников. В таком вакууме и жил Кайл до восемнадцатого ноября. В тот день Марти заставил его вспомнить. Вспомнить все, от чего бежал и на что молчаливо закрывал глаза.

Натянув только домашнее трико, Кайл сел за свой рабочий стол с компьютером и открыл книжку Марти.

Еще раз он перечитал адресованное ему послание на титульном листе. «Изучи досконально каждую деталь, ты должен быть во всеоружии. Я очень на тебя надеюсь, без тебя мы не победим», – гласила последняя строчка. Кайл перевернул страницу и увидел вклеенную фотографию каких-то деловых людей на фоне ТЭЦ и переписанную рукой Марти газетную колонку за 1963 год, рассказывающую про начало строительства Новой надежды на месте сгоревшего в 1703 году поселения Новый Дувр. «Какая удивительная игра названий», – подумал Кайл и погрузился в изучение.

На следующий день, первым выбежав из дверей школы, Кайл со всей дури надавил на газ, оставив на земле жженный черный след от покрышек в виде неправильной змеи, и погнал «Бьюик» в сторону Новой надежды под удивленные взгляды остальных учеников.

Он понятия не имел, как выглядит дом Ричардсона, но знал адрес и то, что он примыкает к лесу. «Этот чудаковатый больной старик явно знает больше нас всех, но не делится секретами с каждым встречным. Паркинсону удалось его разговорить, так как он сам входил в тесный круг «Просвещенных». Сегодня я попытаюсь сам. Конечно, надеюсь на лучшее. Если мои догадки и догадки шерифа верны, то конец этой истории уже вот-вот наступит», – это последняя запись, сделанная рукой Марти в его записной книжке. Шестнадцатое ноября – день, когда его не стало. Совпадение, воскликнут невежды, но для Кайла настало время, когда для него уже не существовало совпадений. Особенно в Новой надежде.

Пока он мчался на всех парах к Эпл-стрит 67, в кармане джинсов завибрировал телефон. Кайл раздраженно достал его – звонил отчим. «Сбросить вызов; иди ты к черту, жиробас, я все еще в школе», – сказал он телефону и надавил на газ посильнее.

В три часа Кайл уже вбегал по невысоким ступенькам на крыльцо тенистого обветшалого дома, расположившегося среди сосен в самом дальнем конце Эпл-стрит.

– Мистер Ричардсон! – кричал он во всю глотку.

«Иногда в середине дня он уходит потрещать языками в магазинчик Морти с другими стариками и обычно возвращается под вечер. Если не застанешь его дома – держи дорогу к Морти», – повторял как мантру у себя в голове Кайл.

– Мистер Ричардсон! – Он заколотил в дверь, но ему так никто и не открыл.

В нем уже бушевала ярость на несчастного старика, на отчима, на школу, на себя и на весь мир в целом. В задницу словно поместили ежей, не дающих ему усидеть на одном месте; стоять на месте тоже нельзя – исцарапают нежную кожу. Они любят, когда ты в движении. Движение – это жизнь, нельзя медлить ни секунды.

Когда дверь не открыли и через минуту, Кайл со злости пнул ее, точно намеревался выбить. Хотел он этого или нет, но дверь с грохотом ударилась о шкаф слева, слетела с последней петли и обрушилась на пол, подняв к полотку столб пыли с давно не вытряхиваемого ковра.

Издав испуганный вздох, трепещущий Кайл вошел в дом. В мгновение ока он истуканом застыл на пороге.

В прихожей все оказалось перевернуто вверх дном, словно по дому прокатился ураган, уступающий лишь Катрина. Подсознательно Кайл заметил, что за все время ни разу не моргнул. Казалось, моргни он, и перед глазами возникнет совершенно другая картина. Под ногами он ощущал сотни осколков стекла, фарфора и хрусталя. Двери серванта у правой стены разбиты вдребезги, некогда роскошный чайный сервиз смешался со стеклом в отвратительную трескающуюся массу. Со стен слетели картины и теперь лежали на полу задней рамкой вверх.

Найдя в себе силы сделать шаг, Кайл осторожно подался влево и споткнулся о старую громоздкую тумбочку. Сквозь оцепенение он ощущал странный холод, царящий в доме. Нет, это точно не поддувало с улицы, холод в самом доме, словно кто-то оставил включенным кондиционер. Прихожую заливал желтый свет, хотя на дворе пасмурный, но все же день. Колени Кайла невольно задрожали, и сердце ушло в пятки, готовое вот-вот лопнуть.

Он сделал еще шаг и уже не в состоянии был сдержать накативший на него затмевающий все и вся ужас. На кухне Кайл увидел скрюченное в три погибели тело. Хоть он и пребывал в состоянии близком к безумию, но логические мысли все еще теплились в его голове и с трудом пытались пробить завесу ужаса. Он понял, перед ним никто иной как сам хозяин этого превратившегося в обитель хаоса дома – мистер Фред Ричардсон, которому Марти уделил больше половины своих записей.

Все нутро Кайла протестовало против его намерения приблизиться к бездыханному телу старика, но и выбежать с криками прочь ему что-то не позволяло. «Подойди к нему, – внушал внутренний голос. – Ты теперь боишься покойников? Но к Марти ты ведь заставил себя подойти!»

«Да, но там было столько людей, я не мог не подойти»

«Ты бы все равно подошел. Он твой друг. Что мешает тебе сейчас?»

Ответ пришел сам собой – застывшая на невыносимо старом лице Ричардсона гримаса первобытного ужаса, застывшая на нем в последние мгновения жизни. Смерть пришла к нему точно не в кресле-качалке за книжкой в руках и с пледом на коленях. Кайл много раз слышал от родителей, как умирали их бабки и деды, тетки и дядьки или просто знакомые во сне. У них просто останавливалось сердце или разрывался тромб. Все, их время пришло, часы пробили и ознаменовали точку невозврата.

Ричардсон выглядел так, словно его насильно лишили жизни, нет, высосали ее из него. Рядом лежала сорванный со стены шкафчик для лекарств; ураган добрался и до кухни. Превозмогая отвращение, Кайл дотронулся до кожи мертвого старика и тут же одернул руку. Кожа его была так холодна, словно Кайл засунул руку в жидкий азот. Может, это из-за столь низкой температуры в доме? Тогда возникал встречный вопрос: почему тут так холодно?

Рядом с креслом-качалкой стоял обеденный стол. Благо, стоял, а не лежал перевернутым на полу вместе с навесным шкафчиком. Кайл увидел на нем какую-то ткань. Подойдя ближе, он идентифицировал ее как салфетку для протирания очков: зеленая, с грязными пятнами и давно нестиранная. В мозгу у Кайла засветился маяк – точно такой же салфеткой Марти протирал свои очки. Значит, у старика он все же побывал. И теперь они оба мертвы; а в Новой надежде не бывает совпадений.

Страшная мысль сводила с ума, растерянность разрушала все планы. В своих записях Марти не писал про то, что делать, если, черт возьми, Ричардсон внезапно отъедет в лучший мир. Как теперь ему быть?!

Он полез в карман за телефоном и набрал номер скорой. Сообщив дежурному про мертвого старика и его адрес, Кайл повесил трубку, сунул салфетку в карман и пошел прочь из дому.

Он сел обратно в машину и откинул голову назад. Надо было собраться с мыслями, необходимо понять, как действовать дальше. Дельных вариантов все не приходило, в голову лишь стучала мысль поскорее отсюда уехать, не дожидаясь скорой. Но это удел трусов – просто все бросить, Марти бы так ни за что не поступил, он бы точно нашел выход.

Похороны состоялись двадцатого ноября, в хмурый дождливый день, но, на удивление, безветренный. Церемония прошла крысиной тенью, скользнувшей вдоль стены. Похороны Марти не привлекли всеобщего внимания, как и похороны тех, кто умер до него за последний месяц. Узнали о них только родственники, пришедшие на кладбище с черными зонтами, и немногочисленные одноклассники, молча принявшие эту новость.

В тот день, прежде чем вернуться домой после школы, Кайл пошел в парк, чтобы убедиться, убедиться в здравости своего ума и ума Марти.

«Они вырастают там всегда после каждого нового случая, примерно через десять-двадцать часов, как я сам убедился. Раньше парк был чуть ли не пустырем с редкими деревцами, а теперь, когда я пишу это, там выросло деревьев и кустов на целую поляну. Почему и как они появляются – я сказать не могу, ибо на моих глазах не выросло еще ни одно тамошнее растение, как и не могу сказать, почему под ними всегда материализуется тело и душа умершего. Возможно, Ричардсон знает ответ, так как в свое время увлекался демонологией и индейскими обрядами», – писал Марти про парковую растительность.

Последний раз Кайл переступал ворота парка, когда решил срезать путь до гаража Адама в день его смерти. Во время встреч с Марти они всегда обходили парк, и сам Марти не горел желанием прогуливаться по Трассе и ее кирпичным ответвлениям во все направления.

Он сделал шаг за каменную ограду и буквально обомлел, растаял, как сливочное мороженое в жаркий день. Кайлу не впервые довелось принять невообразимое за действительность, но тем не менее все оказалось правдой: и смерть Марти, и смерть старика Ричардсона, и необъяснимый погром в его доме, теперь еще и это.

Поначалу Кайл не сразу узнал прежний парк. Тот, каким он его запомнил, остался лишь в картотеке его памяти. То тут, то там из земли вознесли свои ветви к небу десятки деревьев с уже опавшими листьями, которые закрыли собой, словно ворсистый ковер, торчащие из земли корни. Старые тополя уже приняли в свою толщу наступающую зиму и погрузились в долгий сон. Новые же деревья выглядели совсем как летом, только без листьев. Кайлу стоило только на миг закрыть глаза и уйти в чертоги воображения, чтобы на дворе вновь воцарилось тепло, солнце ослепляющими лучами жгло глаза, а зелень на деревьях создавала так необходимую тень.

Если не думать о том, что покоится в их корнях, с чем однажды воочию столкнулся Марти, то перед глазами представали обычные деревья. Но после изучения записей Марти Кайл видел в них лишь зло и хтонический ужас. Голова разрывалась шрапнелью от осознания, сколько за это время уже умерло десятиклассников, до этого момента они являлись Кайлу как цифры в экране телефона, а тогда он увидел эти цифры в натуральном их виде.

Замечали ли это другие люди? Пока Кайл стоял у ворот парка, мимо него прошмыгнули два человека. Догадываются ли они? Или просто отводят взгляд от беды? Спросить бы у кого, думал Кайл, да только не сможет он заговорить с кем-то еще на эту тему. Теперь это только его проблема. Однако…

Он присел на одну из холодных скамеек возле фонарного столба, возможно, на ту самую, на которой Марти раньше проводил ночные часы, и достал из рюкзака записную книжку. Он пролистал до середины и открыл страницу, начинающуюся фотографией шерифа Паркинсона в день его избрания. Ниже Марти подробно расписывал их встречу в парке, чуть ни закончившейся для него смертью. Зло взяло под контроль машину Паркинсона и убило Кори Марша, а вину возложили на шерифа. Именно он первым побывал у Ричардсона и передал его папку Марти в свои последние минуты на свободе.

«Я не уверен в нем, особенно теперь, когда он за решеткой. Помощи от него не жди, но ты можешь попытаться навестить его, если возникнет такая необходимость. Суд назначен на двадцать второе ноября, и до того он будет в следственном изоляторе местного полицейского участка», – рассказывал Марти про арестованного Дональда Паркинсона.

«Двадцать второе ноября… Это же послезавтра!», – хлопком раздалась мысль в голове Кайла.

Он вскочил со скамейки, взял рюкзак и зашагал к полицейскому участку. На ходу он стал придумывать предлог, под каким его могут пропустить к Паркинсону.

Джулия Ройс так и не сообщила Кайлу причину смерти его друга, узнал он о ней чисто случайно от самого Дональда Паркинсона, встреча с которым также стала стечением благоприятствующих Кайлу обстоятельств.

Изрядно запыхавшись, через десять минут Кайл уже стоял перед полицейским участком на Центральной площади. Четкого плана своим действиям он так и не придумал, поэтому решил соображать на ходу.

На ступенях участка сидели двое полицейских и что-то бурно обсуждали, затягиваясь сигаретой.

– …попрут тебя, Олни, как старого козла, точно тебе говорю, сразу после заседания, – твердил один.

– Они никогда не посадят на мое место другого человека из Дестауна, вот увидишь. Либо я, либо кто-то из здешних.

– На что готов спорить?

– С собутыльниками своими спорить будешь, у меня и без тебя на кону кресло шерифа.

За своим спором на повышенных тонах люди в форме и не заметили вошедшего в муниципалитет Кайла. На контрасте с хмурой улицей залитый светом холл показался ему операционной для немыслимо сложных процедур или даже опытов. Туда-сюда сновали полицейские в синих рубашках со значками и с кипами бумаг в руке. Где-то тарахтел факс, из принтера выскакивали напечатанные документы, секретарь барабанил по механической клавиатуре и щелкал мышкой. В нескольких метрах от входа в приемной сидела молодая мама с ребенком и усердно стучала ноготками по экрану смартфона, ребенок в свою очередь тоже упер взгляд в занявшую все его внимание мобильную игру.

Кайл метал взгляд из стороны в сторону в поисках того, кто мог бы пропустить его к заключенному. Возле небольшой кабинки с прозрачными стенами располагался стол секретаря. За ним что-то усердно набирала на клавиатуре толстыми пальцами громоздкая женщина средних лет с начавшей развиваться возрастной дальнозоркостью, понял Кайл по ее аристократичным очкам на носу. Он решил обратиться к ней.

– Тебе чего, мальчик? – лениво протянула женщина.

– Мне нужно поговорить с мистером Паркинсоном, – сказал он.

Поразительно непривлекательная секретарша подняла на Кайла удивленный взгляд поверх аккуратных очков на цепочке.

– Поговорить с Дональдом? А ты кто ему будешь? На адвоката не похож, да и близких родственников, насколько я знаю, у него нет.

Кайл прочитал на бейджике женщины, что зовут ее Моника Сандерс, как основателя «КФС», нетрудно запомнить.

– Послушайте, миссис Сандерс, дело очень важное. Мне край как надо поговорить с ним.

Моника нарочито медленно покачала головой.

– Только официальные посетители, и то уведомлять надо за три дня. Ничем помочь не могу. – И снова уткнулась в монитор.

«Он сам передал Марти папку старика Ричардсона, значит он тоже посвящённый. Может, стоит поступить так же, как тогда он?», – промелькнуло у Кайла.

– Ну хорошо, раз мне нельзя с ним увидеться, то вы можете передать ему вот это? – заявил Кайл, протягивая Монике записную книжку.

Это был серьезный риск, ведь даже, если эта толстуха передаст записи Марти Паркинсону, то неизвестно, что с ними будет дальше. Кайл не имел ни малейшего понятия о том, можно ли вернуть обратно передачки заключенным в изолятор и не проходят ли они перед отправкой адресату проверку. Но это единственное, к чему он в итоге пришел.

– Что это? – спросила Моника, повертев книжку в руке и бегло пролистав ее.

– Это нужно передать мистеру Паркинсону. Пожалуйста, поймите, это крайне важно.

Моника состроила недовольную гримасу.

– Ну хорошо, я передам ему эту книжку. – Громоздкая Моника тяжело поднялась из-за стола и пошла направо по коридору.

В последний момент Кайл опомнился и окликнул ее:

– Пусть тогда, как он просмотрит книжку, вы мне ее вернете. Я тут подожду!

Снова Моника состроила недовольную гримасу, выражающую усталость от работы и людей, и скрылась в коридоре. Кайл зашел в приемную, сел в свободное кресло рядом с мамочкой и стал ожидать.

Шел пятый час, и с улиц канули в небытие последние длинные тени, лишь за стенами многоэтажек еще дребезжала пурпурная полоса заката. Мать Кайла возвращалась только через три часа, от отчима пока не поступало гневных звонков. Может, он забыл про него? Хорошо бы, если так.

Больше часа просидел Кайл в приемной полицейского участка, прежде чем к нему вышла Моника.

– Пошли за мной, – обратилась она к Кайлу.

Словно воспрянув ото сна и преисполнившись в ожидании своего звездного часа, он поднялся на ноги и бодро зашагал на уставших ногах следом по коридору.

«Получилось», – повторял Кайл на пути к изолятору.

Они миновали главный и самый длинный коридор, затем повернули налево в плохо освещенный коридор поменьше. Моника вынула из увесистой связки ключ и открыла им громоздкую железную дверь с надписью: «Следственный изолятор». Они вошли и попали в дежурную часть, где в своей коморке на посту дремал полицейский, хрипло вдыхая через рот воздух, затем со свистом его выдыхая. Лицо его закрывала газета, ноги закинуты на стол. Рядом располагались камеры для заключенных, рассчитанные на восемь коек, но в них Кайл никого не углядел. Возможно, там правда было пусто.

К удивлению Кайла, они пошли дальше, минуя общие камеры. В итоге они оказались у тяжелой железной двери с окошком-решеткой сверху. Кайл подумал, что они входят в другой блок, но это оказалась одиночная камера.

– Разве встречи не проходят через плотное стекло и по телефону? – поинтересовался Кайл.

– Так и положено. Но Дональд пожелал увидеть тебя лично, – сухо ответила Моника.

Она с легкостью открыла тяжелый замок и пропустила Кайла внутрь, затем вошла сама.

В углу камеры, сидящим на кровати, Кайл увидел когда-то полного крепкого мужчину, на вид лет за пятьдесят, однако заключение сказалось на нем не в лучшую сторону: кожа на его лице обвисла, и одежда болталась на нем мешком, хотя когда-то явно обтягивала. На коленях у него лежала записная книжка Марти. Он поднял на вошедших взгляд и сказал, демонстративно захлопнув книжку:

– Моника, можешь оставить нас наедине?

Женщина пожала плечами.

– Как скажешь. Если что, я за дверью, только побыстрей, у меня отчет. – И вышла.

Когда дверь за ней закрылась, и Кайл остался наедине с Паркинсоном, он почувствовал, будто его заперли в одной клетке с голодным львом, хотя Паркинсон выглядел совершенно безобидно. Чувство приподнятости улетучилось.

– Значит, ты Кайл? – обратился к нему Паркинсон с видом добродушного психолога при виде нового пациента, жаждущего избавиться от своих обременяющих проблем.

Тот кивнул.

– Боже, с чего бы начать? – вслух сказал Паркинсон. – Не каждый день с таким дело имеешь. – Он взглянул на Кайла. – Я понимаю, ты чувствуешь тоже самое?

– Да. – Лицо его раскраснелось. – Я пришел к вам потому, что больше не к кому. Только вы остались, сэр.

– Значит старик теперь тоже отошел? – холодно подытожил Паркинсон. – Случись это месяца два назад, я бы не удивился. Он и без нас уже стоял, покачиваясь, одной ногой в могиле. Если бы не сердце отправило его на тот свет, то Альцгеймер. Что случилось с ним?

– Погодите, вы и про Марти знаете? – отодвинул вопрос Кайл.

– Я знаю про всех, как никак я полицейский, пусть и бывший, – испустил смешок Паркинсон. – Моника держит меня в курсе всего по мере сил, за что ей огромное спасибо. Как никак она жертвует своим положением, позволяя мне больше, чем другим заключенным.

– Но…вы тут один, насколько я понял, – заметил Кайл.

Паркинсон с обнажающей испорченные зубы улыбкой ответил:

– За весь месяц не привели никого, такое уж у нас тихое место.

Кайл вспомнил храпящего в коморке охраны полицейского, и все сомнения тут же отпали.

– Бедный парень, и умер престранно, – вспомнил Паркинсон про Марти. – Его нашли рано утром у дороги замерзшим и напуганным до чертиков. Чему он так ужаснулся в свою последнюю секунду – я и представить боюсь. Официально смерть списывают на банальное кровоизлияние в мозг. Проще говоря, инсульт. На инсульт, Кайл! В столь юном возрасте-то. Но мы же с тобой понимаем, в чем настоящая причина, верно?

Несмотря на заключение и диалог с человеком, много моложе него, Паркинсон не растерял осведомленности о всем происходящем в Новой надежде. И манера говорить: слаженная речь с приправой разговорной простоты, которая совершенно не резала Кайлу слух, а служила, скорее, приятной пикантностью. Паркинсону удалось практически сразу расположить к себе Кайла, поначалу испугавшегося остаться с ним в одной камере.

– Да. Это оно его убило, как и всех других.

– И он отнюдь не последний. Возможно, пока мы с тобой говорим, какой-нибудь другой ребенок отправился к нему в объятия. Я почитал, как это происходит. Бедная душа обречена находиться в своем недвижимом теле под землей и вести непрекращающуюся проигрышную борьбу за выживание, пока не останется больше сил бороться. Это не ужас, это какое-то безумие, самое настоящее. И это все происходит за этими стенами, считай, на виду!

– Многие этого не понимают…или не хотят понимать, – сказал Кайл. – Я сам был в числе таких, пока ни влип.

– Так уж устроен человек, что поделать. Сейчас Новая надежда, разумеется не вся, хотя бы мы с тобой, пребывает в очень затянувшемся периоде отрицания, перерастающем в суровое игнорирование. Если закрыть на проблему глаза, то ее будто бы и нет. Но стоит ей постучаться в твои двери, так ты вдруг осознаешь, что попросту не понимаешь, как реагировать и как бороться с ней.

– Вы сказали, как учитель. Если бы не Марти, со мной было бы та же история. Он боролся сам и дал мне надежду, что еще не все потеряно. Но теперь, после смерти мистера Ричардсона, я попросту не знаю, что делать. Марти не предусмотрел тот случай, если старик вдруг умрет.

– Скорее всего ему просто не хватило времени. Но, Кайл, на самом деле твой друг догадывался и на момент последней записи примерно понимал, что ему нужно, хотя это не точно. Увы, я не медиум, чтобы вызвать к нам его дух.

Пока Кайл и Паркинсон вели странную, почти заговорческую беседу членов тайного общества, по всем каналам синоптики оповещали о резком усилении западного ветра со стороны Дестауна, на всех парах подгоняющий грозовые тучи к Новой надежде. В 17:06 прогремел первый, открывающий представление, раскат, словно далекий удар по том-тому, но затем божественной сущности барабанщик начал разогреваться и к 17:38 орудовал во всю свою дьявольскую мощь.

Пьяный ветер загнал в свои дома и без того немногочисленных людей на улице. Температура стремительно падала, и старики предсказывали первый снег, однако их ожиданиям не суждено было сбыться. Вместе с разрушительным громом и набирающим силу ледяным, почти как град, дождем, засверкали на горизонте молнии, ставшие в тот день причиной как минимум двух возгораний.

В парке Новой надежды разыгрался сущий хаос: местность вокруг стала гибельно черной, ветер срывал с деревьев даже самые толстые ветки и грозился вырвать неокрепшие деревца, посаженные десятиклассниками в октябре. Нигде нельзя было укрыться от жутких пронизывающих порывов ветра, который, казалось, дул со всех полюсов.

Вдруг на «Трассу» выбежала тощая старая собака: промокшая до малейшего волоска, вонючая и облезлая от долгой бродячей жизни. Гроза застала бедное животное врасплох, ветер не давал ей быстро перебирать лапами. Собака практически ползла, сдуваемая ветром, по залитой пенящейся водой дороге.

Вокруг летали молодые саженцы и омертвевшие ветки, гром заставлял животное каждый раз содрогаться, но тем упорнее собака вела свою борьбу за жизнь. Неподалеку сверкнула молния. В ее кратковременной вспышке собака разглядела дерево с густой кроной, листья с которого давно опали, но массивные ветки послужили бы более-менее приличным укрытием от дождя.

Не раздумывая, собака из последних сил поковыляла к нему, даже не подозревая, что меньше чем через минуту встретит там свою смерть.

Оказавшись под деревом и укрывшись под его толстой веткой, дождевые капли, подобные осколкам льда, больше не задевали обессилевшее животное. Собака отряхнулась от пропитавшей ее воды и камнем упала на траву. Тяжело дыша, она расслабила свои члены, опустила веки и отдалась во власть ветрам.

Мгновение. Из тучи показалась молния и, словно направляемая чьей-то злой рукой, ударила в дерево. Оно не загорелось от прямого попадания электричества в его ствол, а только озарилось кратковременной белой вспышкой и слегка качнулось под натиском ветра.

Собака так и осталась лежать на том же месте в сырой траве. Она толком не успела ничего понять. Секунда – и все оборвалось, как тоненькая нитка в натяжении. Даже положение ее лап осталось прежним; в том же положении ее найдет дворник на следующий день и пустит скупую слезу, увидев ее почерневшую шерсть и выпученные от ужаса глаза. Но собака эта стала отнюдь не единственной жертвой стихийного буйства в тот вечер и ночь. По всей Новой надежде люди будут массово находить дохлых животных, погубленных грозой, в течение нескольких последующих дней.

Что произошло дальше – никто толком понять не может. Никто не назовет точное время и уж тем более не скажет, как так все в итоге случилось. Но именно тихая гибель той самой старой собаки положила начало кошмару, от которого до сих пор кровь стынет в жилах у каждого в Новой надежде, кому суждено было его пережить.

Земля в парке затряслась как от легкого сдвига литосферных плит глубоко внизу. Затряслась земля вокруг деревьев и кустов. Из ее толщ что-то стало пробиваться, как еще не родившийся ребенок толкает свою маму. Вот уже на поверхность высунулись чьи-то скрюченные гнилые пальцы, затем показалась и вся рука. Вторая с нечеловеческой силой раздвигала корни, освобождая путь телу. А потом они показали миру свои отвратительные богомерзкие лица.

Некогда тихий провинциальный городок содрогнулся от ужаса.

– Погодите. – Кайл пытался разгрести творящуюся у него в голове путаницу. – То есть, Марти знал, как остановить зло?

– Возможно, нет. Тогда он, сам того не осознавая, оставил очень важную подсказку. – Паркинсон улыбнулся. – Все еще не понимаешь?

Кайл с каменным лицом задергал головой.

– Эх, молодежь, когда же вы научитесь читать между строк? – понимающе усмехнулся заключенный.

Дальше Паркинсон напомнил Кайлу про подробно расписанный Марти первый зарегистрированный случай явления ужаса в Новой надежде. Речь шла про убийство Теодором Робертсоном своего сына и невестки, ранее считавшиеся умершими, и таинственное исчезновение его супруги. Раскрыть это дело в 1979 году до конца не удалось в виду исчезновения миссис Робертсон, которую через несколько лет официально признали мертвой, но об этом Марти почему-то не узнал.

– Ну, я читал про это дело в интернете, – сказал Кайл, не понимая, к чему ему все это рассказывают.

– Значит, плохо читал, – подытожил Паркинсон. – Подумай, куда могла исчезнуть жена Робертсона. Я, который с мистической стороной дела Робертсонов ознакомился только полчаса назад, и то понимаю настоящую причину.

– Я же не полицейский, – рассеянно проговорил Кайл.

Паркинсон разочарованно вздохнул и уставился на своего посетителя со всей возможной снисходительностью.

– Это сам Робертсон ее убил. Неизвестно, как, но точно знаю, что совершил он убийство в парке незадолго после фактической кончины Джимми с его невесткой.

– Минуточку, это как в Новом Дувре приносили в жертву на плантациях, так и он там убил жену?

– Молодец. Уже начинаешь понимать.

– Зачем же он это сделал? Вряд ли из-за супружеской обиды, – сказал Кайл.

– Боже, Кайл, сложи дважды два. Он убил ее, а потом загадочным образом его дети вернулись к жизни. Для меня очевидно, что именно ее гибель поспособствовала их возвращению. Кто-то подсказал Робертсону принести в жертву жену, а он от горя взял и пошел на это.

– Старик Ричардсон, – озарился Кайл.

– Именно. Этот неприметный дедок не так прост и глуп, как кажется. За его плечами прошлое, и, коли копнуть глубже, то ему впору красоваться на страницах книг ужасов.

– А теперь нет и его. – мрачно повторил Кайл.

– Не сочти меня за сумасшедшего, но я не думаю, что Ричардсон умер своей смертью. – Паркинсон пристально вгляделся в Кайла.

– Я тоже. Слишком много совпадений, и все не в нашу пользу. Оно будто хочет…

– Хочет помешать нам, – договорил Паркинсон. – Помешать всеми подвластными ему методами. Думаешь, по чьей воле я здесь сижу?

«Вот еще одно, что не смог предвидеть Марти, – подумал Кайл. – Он думал, что зло действует по одной схеме: забирает себе причитающееся и засыпает, но, как оказалось, оно способно сопротивляться, когда чувствует угрозу».

– Тогда и мы не в безопасности. – То были последние сказанные слова Кайла перед тем, как они оба застыли на месте с разинутыми ртами и озабоченными взглядами.

За стенами камеры Паркинсона раздались душераздирающие крики: мужские, женские, даже детские, но какие-то до безобразия неестественные. Неведомо чего испугавшиеся люди вопили во весь голос, двое людей в камере слышали, как падает на пол мебель и офисное оборудование.

– Что за дерьмо?.. – пролепетал себе под нос Паркинсон.

Кайл стоял недвижимый, устремив взгляд на выход и вслушиваясь в каждый звук. Люди не переставали истошно вопить и бегать по коридорам муниципалитета как подстреленные.

Затем они оба отчетливо услышали сами выстрелы. Стреляли из пистолета: пуля за пулей летели в нечто, всколыхнувшее весь отдел полиции. Люди не переставали кричать, выстрелы лились чуть ли не очередями.

«Это точно не бандитский налет и не атака китайский армии?»

– Что за херня, боже, – губами проговорил Кайл.

– Если б я знал… Господи, там же Моника! – вскричал Паркинсон и бросился к двери. Кайл даже не успел схватить его за руку, как дверь распахнулась, и в камеру влетела сама Моника.

Один лишь вид ее заставил бедного Паркинсона опуститься на кровать и вытаращить на нее глаза.

Дыхание этой крупной женщины сбилось и стало свистящим, кожа приобрела костный оттенок. В глазах отразился нечеловеческий ужас и полная беспомощность. Моника держала руку на груди, стараясь перевести дух и одновременно говорить:

– Там…в холле…о боже, не могу.

– Говори же! Почему все кричат, по кому стреляли?

– М-м-мертвые.

– Что мертвые? – опешил Кайл.

Паркинсон вскочил с кровати и прошмыгнул мимо Моники к выходу.

– Стой! – закричала она. – Ты себя погубишь!

Но он был непреклонен и уже скрылся в коридоре. Кайл растерялся, глядя в глаза Моники. Он колебался, куда себя деть: остаться в камере и дождаться помощи или последовать за Паркинсоном.

В смятении, дрожа всем телом, он выбежал из камеры и направился по уже знакомой дороге в холл. Охранник изолятора куда-то запропастился со своего поста, видимо, его разбудили крики.

Когда Кайл оказался в холле, весь хаос уже стих. В приемной сидели немногочисленные посетители, среди них и та молодая мама с ребенком. Из глаз женщины ручьем текли слезы, ребенок, испугавшись переполоха, прижался к груди матери и рыдал навзрыд. Другими посетителями были престарелые супруги, которых заботливо приводили в чувство полицейские. Они бормотали что-то, но Кайлу не обязательно было слышать их, все и так лежало перед глазами.

Недалеко от рабочего стола Моники он увидел огромную лужу крови, растёкшуюся по только что вымытому полу. Со стороны эта картина напоминала кадры из криминального кино, вот только там не используют человеческую кровь, а создают ее искусственно. Стояло отвратительное зловоние из смеси разложения, сырой земли и…мокрой шерсти?

Кайл подошел ближе к кровавому пятну и тут же отшатнулся, чуть ни упав на стол, оборудование с которого вихрем разбросало на полу. Перед ним лежало тело. Тело парня примерно его возраста. Он был похож на еще не ссохшуюся мумию: посиневшие руки с выступающими из-под кожи венами: сухие и хрупкие, как хворостинка; остатки волос на голове стояли дыбом, словно его ударило током или парень при жизни считал себя панком.

Лицо трупа Кайлу разглядеть не удалось, ибо он лежал на животе в луже собственной крови. Пуля, прикончившая его, угодила прямо в висок. Сам его вид вызывал у Кайла отвращение, а дотрагиваться до него – значило себя уничтожить. Мерзкое смердящее тело, парень явно не был налетчиком, он…

– Мертвец. – Услышал он леденящий душу голос Паркинсона у себя над ухом и вздрогнул.

Кайл с трудом отошел от шока и посмотрел на Паркинсона. Тот где-то достал теплую полицейскую куртку и обувь и тормошил ногой окровавленное тело. Он носком перевернул его на лицо и, поморщившись, спросил:

– Ты знаешь его?

Кайл с отвращением, зажав от вони нос, взглянул на него. Парень был не знаком ему, но он сразу понял, кто он такой.

– Я – нет, но Марти точно знал.

– Куда мы идем? – кричал Кайл вслед Паркинсону.

Тот решительным шагом спускался по лестнице здания муниципалитета. Глаза его горели, ветер прибивал к лицу капюшон служебной куртки, украденной Паркинсоном в участке вместе с брюками и обувью. Одежда оказалась ему почти впору (сказалась потеря веса за время заключения). На значке красовалось имя Мэтью Дамминга, который в это время наверняка сидел дома с семьей и даже не подозревал, что его служебную форму «позаимствовал» осужденный за убийство бывший шериф.

– Туда, откуда они повылезали, – ответил он.

Не дойдя до низу, Кайл остановился и в истерике обратился к Паркинсону:

– Но…но это же безрассудно! Если нас поймают, то…

– То, что? – медленно отчеканил Паркинсон.

Его раздраженный вид напрягал Кайла, и ему не оставалось ничего больше, кроме как отпустить его или дальше идти с ним. Этот человек куда решительнее юного Кайла, остановить его в минуту, когда он рвется в бой, было сродни удерживать свирепого волка от растерзания овцы.

Кайл, ничего не сказав, опустил руки.

– Если боишься идти со мной – я тебе не вынуждаю. – Паркинсон в промокшей до нитки одежде выглядел суровым и ожесточенным, одним словом, человеком, которому уже нечего терять. Именно таким он в ту минуту показался Кайлу. И пойти против него – значило опустить себя ниже плинтуса в его глазах.

– Найди Монику и жди меня здесь, – велел Паркинсон. – Не смей никуда уходить. И да, родителям своим пока не звони. Если они сами попытаются до тебя дозвониться – скажешь, что в гостях у друга пережидаешь грозу.

Немного погодя, он добавил:

– Господь их убережет, если они не узнают обо всем этом дерьме.

Кайл почувствовал себя пристыженным. Он понял, что повел себя не лучше Марти в день их прогулки по парку после школы, тогда еще он заметил два первых растения. Кайл помнил, как сильно эта истеричность и слабость бесила его в нем. А теперь он повел себя ничуть не лучше. К щекам подступила кровь, и он сбежал по ступенькам, догнав Паркинсона.

– Я пойду с вами, – заявил он.

– Нет, право, лучше останься. Я не хочу рисковать твоим здоровьем, Кайл, ты еще молод и впереди у тебя вся жизнь. Я просто…не смогу себя простить, если с тобой что-то случится.

Эти слова тронули в самое чувствительное место в его душе. Подобные фразы в кино звучат пафосно и драматично, дабы создать ощущение, что впредь герои близки как никогда и ни в коем случае не позволят потерять друг друга. И после них всегда следует единение и подкрепление боевого духа. Также случилось и с Кайлом.

– Ну а я не прощу себя, если с вами случится беда, шериф Паркинсон.

Он остановился и вгляделся в лицо Кайла.

– Никто, слышишь, никто со дня моего заключения не обращался ко мне на «шерифа», словно я для всех больше не существую после того, что сделал. – Последовала долгая пауза. – Пошли, искореним заразу вместе.

Паркинсон по-мужски хлопнул Кайла по спине, и они пошли по направлению к парку.

Даже не подойдя к парку, им на пути встретился еще один оживший мертвец, коих разбрелось по городу не меньше двух десятков. На сей раз Кайл узнал его, но это стоило ему больших усилий. Признать в осунувшемся, сухом, потерявшем левый глаз, поселившим в пустую глазницу дождевого червя и скрючившем ногу ожившем трупе Дага Роджерса, человека, с которым Кайл однажды пересекся через их общего знакомого Адама (очевидно, также ставший одним из них) в своем гараже. Даг не произвел впечатления на Кайла; он и автомобилях разбирался очень поверхностно, и на него с Адамом смотрел свысока. Он был из богатой семьи, и в шестнадцать ему родители подарили первую машину: новую, дорогую, только что с салона «Митсубиши», автоматически сделавшая его «Первым парнем». Тусоваться с парнями из семей с более низкими доходами ему хотелось только, чтобы потешить свое эго. Даг был парнем, который всем своим видом и поступками добивался, чтобы ему завидовали и поклонялись.

Но жизнь все расставила по своим местам. И теперь Даг под ливнем ледяным бесцельно плелся по длинной Стела-стрит с подкосившейся ногой и съедаемым червем глазом.

Увидев его идущим по другой стороне улицы, Кайл и Паркинсон готовились к нападению. Ожившие десятиклассники явно не были дружелюбно настроены к живым, судя по устроенному одним из них переполоху в полицейском участке. Пока Дага от них отделяло порядка ста футов, Паркинсон толкнул Кайла в бок, они оба скользнули в переулок и прижались спинами к сырой стене.

Паркинсон положил руку на кобуру с табельным пистолетом и стал пристально следить за Дагом.

– У вас еще и пистолет? – удивился Кайл. – Разве полицейские не носят его при себе?

– Носят, но не Мэтью. Он всегда был растяпой.

Меж тем Даг прошел как ни в чем ни бывало мимо переулка, где прятались Паркинсон и Кайл. Дождавшись, пока опасность минует, они вышли на тротуар и огляделись по сторонам. Даг ушел уже далеко и перестал быть угрозой, впереди также было чисто.

– Его словно накачали наркотой, – сказал позже Паркинсон. – Так ходят наркоманы в реабилитационных центрах, когда у них начинается ломка. Жуткое зрелище.

– Вы были в наркологии? – отреагировал Кайл как бы между делом.

– В 89-ом мой отец проходил лечение в одном из таких мест. Он тогда плотно сидел на кокаине и героине. Его принудили отправиться на реабилитацию, когда с ним случилась клиническая смерть от передозировки. Тогда его сумели откачать и отправили на лечение. Однако бывших наркоманов не существует, Кайл. В трезвости он прожил всего два года, и в 92-ом снова переборщил с дозой, но откачать его уже не успели…

– Мне, правда, очень жаль, – мрачно ответил Кайл после неловкого молчания.

Паркинсон только отмахнулся.

– Он не был мне с братьями и сестрами хорошим отцом. Единственное, что я помню о нем хорошего, это то, когда он свозил меня в луна-парк на целый день, где все аттракционы находились в моем распоряжении, будто ко мне из рук Джина попала золотая кредитка. Но даже этот жест заботы оказался фальшью. Старшая сестра мне потом рассказала, как она с матерью заставила его свозить меня на аттракционы, дабы извиниться передо мной за нескончаемое пьянство.

– Когда он умер, – добавил позже Паркинсон, – всем было плевать. И мне в том числе. Я лишь твердил себе, стоя возле его больничной койки и прижимая к себе сестренку, что ни в коем не должен кончить как он.

На сей раз Кайл не смог найти слов, и дальше спутники шли к парку по Стела-стрит в полной тишине, нарушаемой лишь стуком пенящегося дождя об асфальт и редкими раскатами затихающей грозы.

Впереди сверкнула молния, и Кайл увидел в сумраке верхушки призрачных тополей. Они почти у цели.

Еще по дороге туда Паркинсон предположил, что мертвецы разбрелись по всему городу в никому неведомом направлении, даже им самим. Ни он, ни Кайл так и не поняли по лицу повстречавшегося им Дагга Роджерса, что он идет к какой-то строгой цели. Он просто шел с опущенной головой и дико неуклюжей походкой, явно не понимая, куда направляется. Сознание его, похоже, полностью атрофировалось, а животные инстинкты если и остались, то очень притупились. Что им движило – объяснению не поддавалось, однако это что-то заставило другого мертвеца ворваться в полицейский участок.

Именно эта неувязка стала причиной спора Кайла и Паркинсона, когда те стояли у ворот парка и смотрели на открывшуюся их взору будоражащую воображение невероятную картину.

– Что они делают? – вполголоса сказал Кайл.

Процесс возвращения мертвых десятиклассников в верхний мир до сих пор не остановился. Под проливным дождем в сопровождении демонических раскатов грома из своих растительных могил на их глазах вылезли трое. «Прямо-таки ночь живых мертвецом», – подумал Паркинсон, – «Вон как отрываются ублюдки».

Они действительно отрывались…в свойственной подросткам манере.

По левой части «Трассы» один из них со всей силы тряс фонарный столб в то время, как на самом его верху громоздился другой оживший труп. И, похоже, это была девушка.

Чуть поодаль, возле двух кленов, устроили причудливую драку еще четверо мертвецов. Они в буквальном смысле сталкивались лбами и повторяли этот прием раз за разом, пока ни падали друг за другом на землю. В итоге остался всего один боец, который дальше поплелся бродить по парку в поисках приключений.

Предположение Кайла о бесцельном шатании мертвяков рушилось на глазах. Ими определенно что-то движило, у них имелась какая-то цель, пусть абсурдная и способная смениться на другую уже через пару секунд.

Так, к примеру, Паркинсон с улыбкой указал Кайлу на одного, пытавшегося собрать с земли переспелые несъедобные ягоды с куста, пока к нему не подошла и не подергала за подол куртки девушка-мертвец, в которой Кайл узнал Марго Кларк (она сохранилась пока лучше остальных в плане физических увечий, хотя умерла одной из первых). Мертвец невидящими глазами по-ослиному уставился на нее и затем швырнул горсть ягод прямо ей в лицо.

Кайл не выдержал и тихо рассмеялся.

От мертвецов их не отделяло и полсотни футов, но тем не менее они никак не реагировали на живых, продолжая заниматься абсурдными и бессмысленными занятиями. Кайл предпринял попытку ступить за ворота парка, но Паркинсон схватил его за руку и обеспокоенно сказал:

– Постой.

– Они не выглядят опасными, иначе бы уже давно напали на нас, – отперся Кайл.

– Каждый из них может впасть в агрессию, помнишь?

– Что тогда прикажете делать, шериф? – произнес по слогам Кайл последнее слово. – Вы меня так и не посветили в тонкости своего «плана».

– Нас тогда вульгарно прервали, – отшутился Паркинсон.

– И все же, какой план? Зачем мы сюда пришли? Не на них же глазеть. – Кайл обвел рукой парк.

– Что-то заставило их подняться из своих могил. Помнишь Джимми Робертсона? – вгляделся Паркинсон в своего спутника.

Кайл кивнул.

– Его отец на этом самом месте убил жену, и тогда Джимми вернулся. Вернулся таким, как они.

Взор Кайла скользнул еще по одной парочке мертвецом мужского и женского пола. Почти полностью разложившаяся девушка, похожая на утопленницу, нагнувшись, стояла у ограды парка с отвратительной свисающей грудью. А сзади нее пристроился, даже не стянув штаны, другой мертвец с переломленной под прямым углом рукой. Это подобие сношения едва ни заставило Кайла исторгнуть всю пищу за этот день.

– Значит, здесь кого-то совсем недавно убили, – сказал Кайл, сдержав рвотный позыв.

– Наверное. Но это уже не имеет значения. Мертвецы встали, и нам надо загнать их назад, это главное.

Вдруг Кайл снова опрометчиво рванул за ворота, и Паркинсон едва его удержал.

– Куда?! – крикнул на него Паркинсон. – Мы еще не все обсудили.

– Смотрите! – указывал Кайл на одну из лавочек подле «Трассы», утопающую в желтом свете фонаря.

– Что там?

– Смотрите, это же Марти! – всполошился Кайл. – Это точно он, нам нужно подойти поближе.

– Да ты верно с ума сошел. Мы не знаем, кто он теперь, как он, ни кто бы то ни было еще, поведет себя через секунду.

– А что нам еще делать? Вы разве знаете, как остановить их? Вы говорите про Теодора Робертсона и его сына, но не говорите, как получить обратный эффект, потому что сами не знаете. Мы пришли сюда тупо поглазеть! Этим не решить проблему. Как хотите, но я иду к Марти, посмотрю, как он себя поведет, и попытаюсь до него достучаться. Возможно, еще не все потеряно… Он писал, что ему удалось построить диалог с Ричи Кауфманом, когда выкопал его куст. Я надеюсь на то же.

– Тогда я пойду с тобой, – косвенно признал свое поражение Паркинсон, – как никак у меня с собой оружие на случай, если им взбредет в голову напасть на нас. Ты, кстати, стрелять умеешь?

– Только в тире пару раз пробовал, – признался Кайл.

– Успехи были?

«Так себе», – сказала за Кайла его рука, которой он сделал характерный жест.

– Ладно, ступаем без лишних телодвижений, словно мы просто прохожие, – сказал Паркинсон.

И они гордо шагнули за ворота парка.

Мертвецы по-прежнему будто бы не замечали их, занятые чем-то своим. Проход к лавочке, на которой в расслабленной позе сидел Марти, был свободным. Издалека – даже в свете фонаря – Кайл не заметил страшных кровавых подтеков у него под глазами, похожие на растекшийся макияж. Марти выглядел так, словно он плакал кровавыми слезами. Обоим оставалось только гадать, что же случилось с ним на самом деле. Паркинсон назвал причину смерти Марти как обширный инсульт, но разве при инсульте из глаз сочится кровь как из разделанного куска свежего мяса?

Они все ближе подходили к лавочке; Паркинсон положил руку на рукоять пистолета, готовый в любой момент применить его.

Когда Марти от единственных живых людей в парке отделяло всего десять футов, он, осклабившись, резко, с хрустом шейных позвонков, повернул на них голову. Кайл отшатнулся назад и едва удержался на ногах, но Паркинсон придержал его под спину.

– Привет, Кайл, – произнес погрубевший голос Марти.

Изо рта у него посыпались мелкие куски грязи и песка, словно он заглотнул целый куличик в сырой после дождя песочнице.

Затем он протянул Кайлу костлявую руку с еще не омертвевшей кожей, будто он еще вчера жил полноценной жизнью.

Кайл с трудом сглотнул застрявший в горле ком, но дышать ему легче не стало. Ужас объял каждую клетку его тела. Наверное, еще ни разу в своей жизни он не испытывал кошмара, страшнее этого. Казалось, ничего ужаснее нет на свете, что это самая конечная остановка, ведущая только к эвтаназии, но жизнь порой приносит самые неожиданные сюрпризы в виде окровавленной человеческой головы под богатым серебряным колпаком.

Паркинсон с замиранием сердца смотрел на «нового» Марти, придерживая Кайла, и не верил, что когда-то видел его совсем другим: нормальным, здоровым, живым. То, что сейчас сидело перед ними на лавочке с коварно протянутой рукой – это уже не Марти – кричало все внутри него. Паркинсон приподнял пистолет из кобуры.

– Не делай глупостей. Он не тот, кем кажется, – предостерёг Паркинсон Кайла.

– О, шериф Паркинсон, вас разве отпустили? Эх, эх, эх, как ничтожно мало доходит до нашей семьи изгоев.

Марти сверлил Кайла не своим взглядом и, поняв, что ответного рукопожатия не последует, вернул руку обратно на колено.

– Я разочарован, Кайл, ты не рад меня видеть. Где же твоя надменность и смеющийся взгляд? Я думал, мы друзья, – сказал Марти, глядя на своих новых «братьев».

– Мы друзья, Марти, всегда ими были, есть и будем, – со страхом проговорил Кайл.

Марти будто бы не замечал, что Кайл – как и Паркинсон – боится его. Он продолжал отвечать рассудительным обыденным голосом, что не удивительно. Тут и дураку понятно, кто диктует правила.

– Тогда почему ты ведешь себя так, словно я для тебя наемный рабочий? – посмотрел на него в лоб Марти.

Лицо Кайла исказилось гримасой непонимания.

– О чем ты говоришь, придурок?

– Ты и сам знаешь.

– Я всегда тебя ценил, Марти, всегда ценил общение с тобой и твою помощь. Ничего для тебя не жалел. – Эти надуманные обвинения начинали его злить, отгоняя страх прочь. Кайл мог терпеть что угодно, но необоснованные обвинения в свой адрес – никогда.

Кайл не подозревал, что этого Марти и добивался – разозлить его, чтобы он перестал бояться.

– Ты ведешь себя как эгоист, – крикнул он на Марти и указал на него пальцем. – Да, признаю, раньше я не очень уважительно к тебе относился, но эти времена давно прошли. Я множество раз приносил свои извинения, чуть ли ни унижался перед тобой, и ты сказал, что простил меня. Теперь как оправдываться будешь, а? Последнее словно съела корова?

Марти рассмеялся, и Кайла всего передернуло. Это не смех, скорее скрежет мела о школьную доску. Отвратительный звук.

В порыве бесчувственной злобы Кайл не почувствовал, что Паркинсон настойчиво трясет его за плечо.

– Ты полюбил другого меня, Кайл. Того Марти, каким я стал, когда впервые познакомился с одним из своих братьев, они же и раскрыли мне глаза. Прежний Марти, каким я еще совсем недавно являлся в масштабе своей жизни, был противен тебе. Ты терпел меня, потому что не хотел причинять боль. Благородно, как может показаться, но тем самым ты причинял мне еще большую боль.

Когда он упомянул «братьев», Кайл искоса взглянул на других мертвецом и ужаснулся. Теперь они не занимались каждый своими делами. Они образовали полукруг из около двенадцати себе подобных и, как каменные истуканы с воткнутыми в землю мечами, терпеливо наблюдали за происходящим.

Сердце его защемилось, со щек отступила кровь.

– Что они хотят? – спросил он у Марти.

– Ах, они? Ты не беспокойся, они просто смотрят.

Затем все мертвецы дружно сделали неуклюжий шаг вперед. Круг сузился. Паркинсон достал пистолет и нацелился на них.

– Назад! Все назад, я сказал!.. Приказываю от имени полиции Новой надежды.

Марти снова скрипуче рассмеялся – Паркинсон навел дуло на него.

– Немедленно вели им отступить, – в приказном тоне обратился Паркинсон к Марти, но голос его выдавал.

– Неужели железная рука закона теперь бессильна? Или стойте. – Марти поднял вверх указательный палец. – Может, они вам не подчиняются потому, что вы вовсе не полицейский, а просто ряженый арестант?

Паркинсон прикусил губу и сильнее сдавил рукоять.

– «Мэтью Дамминг», – прочитал Марти имя на значке куртки. – Так вы не только убийца, а еще и вор. Почтенный мистер Дамминг наверняка расстроится, узнав, что его служебные вещи и табельное оружие украл его бывший босс.

– Заткнись! – крикнул Паркинсон и машинально нажал на курок.

Прогремел выстрел, однако из-за трясущихся рук пуля прошла в дюйме над головой Марти, задев руку стоящего сзади мертвеца. Мириться с ранением тот не стал, вместо этого схватил целой рукой предплечье и с силой рванул его. Разорвались сухожилия, треснула кость, кровь заструилась как из лопнувшего шланга. Затем рука упала на асфальт под проливной дождь, окрашивая воду в мертвенно розовый. Пальцы на ней еще несколько секунд подергивались, но в конечном счете застыли в виде поднятого среднего пальца на Кайла и Паркинсона.

– Взять их, – скомандовал Марти. – Кайла я беру на себя.

Мертвецы ринулись со своих мест на двоих живых людей. Марти осклабился, и в сочетании с кровавыми подтеками на глазах он принял самый что ни на есть богохульный вид.

Паркинсон выстрелил в голову впереди стоящему мертвецу. Тот упал, и оба живых бросились через образовавшуюся брешь к выходу.

Однако бегство их продлилось недолго. Почти у самых ворот четверо мертвецов настигли Паркинсона и сбили его с ног. Пистолет выпал у него из рук и заскользил по мокрому асфальту к Кайлу. Тот на бегу поднял его, но что с ним делать – сообразить не смог. Все произошло слишком быстро, Кайл так растерялся и был способен был лишь поддаться самосохранению и бежать.

Но дальше бежать некуда. Над Паркинсоном уже столпились пятеро и волочили его за ворота парка. Зачем – известно только им. Кайл принял опрометчивое решение остановиться, пока мертвецы были отвлечены на Паркинсона… и прикончиться Марти.

В его распоряжении имелись какие-то десятки секунд, прежде чем мертвецы вытащат Паркинсона за ворота парка.

Кайл обвел взглядом парк. Марти нигде не было.

– Сюрприз, Кайл, – услышал он справа от себя.

Не успел Кайл повернуться, как тяжелый ледяной кулак Марти коснулся его глаза. Скорее не от силы удара, сколько от его неожиданности, Кайл потерял равновесие и упал задом на асфальт прямо на руку с пистолетом. Боль в ней вспыхнула такой силы, что он закричал и не сразу смог вытащить ее из-под обмякшего тела.

Кайл не раз получал кулаком по лицу, но никогда от Марти и тем более никогда при этом не падал. Он всегда твердо стоял на ногах, как бы сильно его ни колотили. Но тут он получил в лицо от своего лучшего друга и тот заставил его свалиться на землю и обезоружить себя. Это стало для Кайла верхом унижения. Даже в такой ситуации его эго возобладало над остальными доминирующими чувствами, и он, яростно отчеканивая каждое слово, крикнул:

– Никто не смеет валить меня на землю!

И выстрелил навскидку. Кайл точно знал, что направил ствол на Марти, но куда попадет пуля – не догадывался и дал волю рулетке.

К его огромному счастью, прицелился он правильно. Пуля угодила прямо в горло Марти. Мертвец сначала застыл, затем прижал бледные руки к горлу в попытках остановить кровь, но вскоре рухнул замертво на сырой асфальт у ног Кайлом, вывалив отвратительную челюсть.

«Ты убил своего лучшего друга. Что ты на это скажешь, Кайл?», – спросил он себя. Но времени ответить не было – мертвецы уже почти дотащили Паркинсона до выхода из парка.

Разбираться, зачем и для чего они это делают – непозволительная роскошь. Паркинсона необходимо спасать и как можно скорее, иначе его ждет мучительная судьба быть растерзанным ожившими школьниками.

Расстояния приличное, уже футов шестьдесят. Подбежать ближе – значит не успеть. Превозмогая жгучую боль в руке и жар в глазу, дрожащими руками Кайл направил пистолет на упырей и разрядил всю оставшуюся обойму.

Вылетели четыре пули – и они принесли мгновенный результат. Мертвец, который тащил Паркинсона за правую ногу, сам получил гостинец в ногу, подкосился и упал на траву, издав душераздирающие вопли.

Куда попали три другие пули – Кайл поначалу не понял. Его взгляд уловил, что оставшиеся мертвецы разом остановились. Что-то случилось, что-то заставило их застыть на месте. Они вдруг бросили Паркинсона и с озверевшим видом кинулись на Кайла.

Кайл понял, что пропал. Вопросом выживания стало спасение своей шкуры. Не оставалось ничего, кроме как бежать в противоположную строну. Там оставалось еще шестеро мертвецов. Но, если побежать через лужайки, то вполне можно избежать их цепких лап, решил Кайл.

Так он и сделал. Свернув с трассы на траву, Кайл со всех ног пересекал парк поперек, хлюпая водой в кроссовках. Он не оборачивался, все его нутро велело ему бежать и не сбавлять темп. Одышки Кайл не чувствовал, как не почувствовал, что дождь почти стих.

Остановился он только тогда, когда оказался за воротами злополучного парка с другого его конца. Впервые после своего бегства Кайл обернулся. Увиденное повергло его в не меньшее замешательство, чем вид бродячих по парку трупов десятиклассников, когда он с Паркинсоном только пришел сюда.

Шоком стало то, что те трупы, еще минуту назад гнавшиеся за ним, теперь корчились на земле и исторгали из смердящих глоток хриплые вопли предсмертной агонии.

Кайл не мог поверить в то, что видит. Может, это галлюцинация? Но мертвецы взаправду превращались в тех, кем им и следовало быть – в прах. Их словно сжигало солнце, как неведомых ночных монстров.

А это значит, что…

Паркинсон!

Черт возьми!

Немедля ни секунды Кайл побежал к противоположному входу в парк со стороны Стела-стрит. Некоторые мертвецы уже не подавали движений, оставшиеся еще корчились и извивались на земле. Кайл миновал их и вскоре уже стоял на коленях возле лежащего на сыром асфальте Паркинсона.

– Шериф Паркинсон! Шериф Паркинсон! – надрывисто кричал ему Кайл и пытался растормошить.

Внезапно он увидел огромный кровавый подтек прямо под ним, а затем и его источник… В животе Паркинсона зияла огромная кровоточащая дыра, которую он зажимал подолом куртки. Вот куда попала пуля, к своему ужасу понял Кайл.

– Господи… Боже мой, боже мой, нет, нет, держитесь, – взмолился он.

Словно по велению свыше Паркинсон закашлялся и открыл глаза. Сознание вернулось к нему, он увидел Кайла и сдавленно улыбнулся.

– У нас получилось, Кайл, – с трудом выдавил Паркинсон. – Мы спасли город. Не каждый может этим похвастаться, верно?

– Господи, что я наделал, – не обратил внимание на его слова Кайл. – Что я наделал…

– Ты спас их всех, Кайл, – ответил Паркинсон. – Взгляни на небо, ну же, взгляни!

К тому времени у обоих ручьем текли слезы. Рыдания Паркинсона сопровождались чудовищной болью, но он терпел и плакал, плакал гордо.

Кайл поднял взгляд на небо и поначалу сквозь пелену слез не увидел ничего кроме черноты ночи и мерцающих далеких звезд, напоминающие с земли светлячков. Но потом взору открылось еще кое-что.

Один за другим с земли в небо поднимались едва различимые, бледные, почти прозрачные силуэты. В свете фонарей они выглядели как водяной пар, поднимающийся кольцами из заводских труб. Присмотревшись, Кайл догадался, что поднимаются они из тел некогда живых мертвецов.

– Теперь они обретут покой, – прошептал Паркинсон.

– Но…может, еще не поздно? Я вызову скорую немедленно! – Кайлу становилось все труднее контролировать свою речь.

– Нет… Раз они покидают нас, то уже ничего не изменишь. Поэтому…боже. – Паркинсон снова закашлялся и со стоном взялся за живот.

Кайл содрогался от неконтролируемых всхлипов. На губах осели соленые слезы, и он стал захлебываться.

– Ублюдки хотели прикончить меня…там…за пределами парка. – Теперь каждое слово давалось Паркинсону с огромным трудом. – Хотели жить дальше…и убивать.

– Не надо, прошу вас, вы делаете себе хуже.

– Знаешь, что, Кайл? – проигнорировал он его мольбы. – В рот их всех, в рот эту гребаную нечисть. Мы победили. Марти победил. Ричардсон победил. Теперь я могу уйти спокойно…

– Нет, пожалуйста, еще не поздно…

– Брось, поздно ему, все только начинается. Я сделал то, ради чего был рожден, Джун бы мной гордилась… Я обязательно похвастаюсь ей, когда мы снова встретимся.

Кайл не знал, кто такая Джун, его мозг заполнило бездонное горе. Он склонился над Паркинсоном и последнее, что он услышал от него, было:

– Я победил, Джун…я победил…