© Шарапов В., 2023

© Оформление ООО «Издательство «Эксмо», 2023

Сигнал тревоги из поселка Шаврино поступил в пять утра. Предрассветная серость сочилась сквозь тюлевые шторы. В прихожей надрывался телефон.

Настя застонала, натянула одеяло на голову, одновременно отползая подальше от мужа. Событие не регулярное, но… случалось.

Выражаясь сквозь зубы, Михаил сполз с постели, побрел в коридор, плотно прикрыл за собой дверь. Валюша проснуться не должна, детская комната – за тремя дверями.

– Михаил Андреевич? – заговорила трубка. – Это Щедрин, дежурный по управлению. Прошу прощения за ранний звонок. С нами связался старший лейтенант Никитин. Это сотрудник «семерки», осуществляет наблюдение за домом Лавровского. Никитин взволнован, ему кажется, что во дворе дома труп…

– Кажется? – прохрипел Кольцов, прилагая усилия, чтобы проснуться. – Креститься не пробовал? Пять утра, Щедрин, какие трупы?

– Похоже, все серьезно, товарищ майор, – настаивал дежурный. – Нужно выезжать. Вы сами просили сообщать, когда появится любая информация. Водитель собирает по городу ваших людей. За вами заедут минут через десять. Еще раз примите извинения.

К черту извинения от тех, кто и так не спит! Не любил Кольцов сюрпризы в темное время суток. Днем они ему тоже не нравились, но ночью – особенно. Каша в голове, на ум приходят лишь бранные обороты.

Он быстро почистил зубы, сполоснул лицо. Воду с заваркой перемешивал уже во рту – опыт наработал.

– Снова на фронт? – прошептала Настя, высовывая нос из-под одеяла.

– Да, враги уже в городе… – шутка вышла корявой, но не в том он был настроении, чтобы шутить удачно. Одевался как новобранец, скрипели дверцы шкафов. Назад уже не вернуться, скоро утро: придется ехать на работу. Нагнулся к кровати, поцеловал теплый нос. Настя застонала, выпуталась из-под одеяла, обняла его за шею.

«И куда я собрался?» – мелькнула предательская мысль.

– Все, родная, пока. Буду поздно, пьяный, возможно, не один… – шутка давно вошла в обиход.

«Лишь бы был», – обычно отзывалась Настя.

Пользоваться лифтом по ночам, особенно без нужды, майор не любил – ненадежный вид транспорта. Он скатился по лестнице, застегивая плащ. Утро было теплым, практически летним – хотя до календарного лета 1982 года оставалось две недели.

«Волга» с антенной уже ждала у подъезда. Водитель был незнакомый, троица же за его спиной давно плешь проела. Субординацию соблюдали – оставили начальнику место рядом с водителем. Михаил плюхнулся на сиденье, захлопнул дверь. Водитель решительно помчался со двора, огибая препятствия.

– Здравия желаем, товарищ майор, – бросил с заднего сиденья Алексей Швец.

– И вам здоровья, – буркнул Михаил, гнездясь удобнее. Приоткрыл свое окно, достал сигарету. Для полного пробуждения оставалось покурить. Спал сегодня как младенец – провалился в яму, едва коснулся подушки. Такое ощущение, будто Настя что-то подсыпала в чай. И пробуждение было мучительным.

Он дымил, косясь на мелькающие за окном городские пейзажи.

– Не страшно, товарищ майор, подумаешь, полтора часа недоспали, – сказал Вадим Москвин – самый юный в группе, – бывало хуже – сутками не спали. Я вот как чувствовал, лег пораньше, делать все равно было нечего.

– Ребята, вы так хорошо молчали, – бросил Михаил. – Может, продолжим?

Глухо засмеялся капитан Вишневский – статный, темноволосый, отрастивший баки – вроде как дань моде. Обиженно засопел Москвин. Завозился Алексей Швец – тоже доставал сигареты, дурной пример заразителен.

За окном мелькали пустые улицы столицы. Рассвет набухал, но Москва еще спала. Иногда встречались машины, появлялись одинокие прохожие. Проехал пустой трамвай, растаял в дымке как призрак.

Водитель поднажал – ничто не мешало. Напрягся инспектор ГАИ, вышел на обочину, но разглядел номера, вернулся на место. С фасада Дома культуры на улице Черняховского смотрела «святая троица» – Ленин, Маркс и Энгельс. Поперек дороги висел огромный транспарант: «Решения XXVI съезда КПСС – в жизнь!» Со времени знаменательного события прошло больше года, полотнище выцвело.

За кольцевой водитель свернул на Рублево-Успенское шоссе. Оно вело в Звенигород, отстоящий от столицы на тридцать километров. Мелькали перелески, поселки. Место было непростое. Вдоль шоссе традиционно селились представители элит – начиная еще с Владимира Ильича. Здесь находились санатории Совета министров СССР, дачи партийных и советских руководителей, руководства вооруженными силами, КГБ, прокуратуры, прочих небожителей. Здесь любил гонять на машине Генеральный секретарь Леонид Ильич Брежнев. Езда с ветерком была его страстью. Выгонял из машины водителя, сам садился за руль и мчал на полной скорости. Бедняги из Девятого управления, охраняющие генсека, сходили с ума от страха. Трассу в меру возможностей расчищали, гаишники метались как угорелые, перекрывали въезды на дорогу. Сотрудники «девятки» пытались угнаться за шефом, но такими скоростями не владели. Леонид Ильич всегда уходил от погони, а потом весь день находился в приподнятом настроении – в отличие от своих охранников, имеющих бледный вид…

Рассвет неумолимо приближался. Дорога была пустая. «Секретные» объекты за высокими заборами чередовались перелесками. Водитель снизил скорость, всматривался в указатели. В свете фар мелькнуло название «Шаврино». За знаком, означающим конец населенного пункта, машина съехала на проселочную дорогу. Дачный поселок располагался в стороне. Потянулся березняк, в прорехах листвы обозначилось озеро.

– Что молчите? – Михаил повернулся к товарищам. – Спим, бойцы?

– Вас не поймешь, товарищ майор, – проворчал Вишневский, – то заткнитесь, то «что молчите». Вы уж определитесь.

– Ладно, отставить режим тишины. Кто-нибудь знает, что произошло?

– Нас там не было, – огрызнулся Швец. – Парень из «семерки» с вечера висел у Лавровского на хвосте. В городской квартире семья уже не живет – зима кончилась, переехали на дачу. Чего им тут не жить? Просторно, красиво, расширенная жилплощадь, те же отопление и водоснабжение с канализацией. Лавровских двое – муж и жена. Обоих личные водители увозят и привозят. Сын имеется, но давно выпорхнул из семейного гнезда. В общем, вечером сотрудник довел Лавровского до дома, поставил машину в кустах, на обочине. Супруга уже приехала. Водитель высадил фигуранта, развернулся и убыл. Посторонних не было, только он и она. Сотрудник слышал разговоры, музыка играла. Потом супруга решила искупаться в бассейне…

– Где? – вздрогнул Кольцов.

– Вы не ослышались. У них бассейн рядом с домом. Красиво жить не запретишь. Борис Михайлович и не такое может себе позволить. Прохладно, конечно, еще не лето, но у них бассейн с подогревом, представляете?

– А ты откуда знаешь? – удивился Москвин.

– От верблюда, – отрезал Швец. – В отличие от некоторых, собираю информацию в полном объеме. Сам Лавровский в воду не полез, а вот Лариса Владимировна купалась. Барышня она закаленная, спортивная, несмотря на возраст. Говорят, что и зимой моржует, из проруби не выгонишь… В общем, что-то произошло. Барышня купалась, потом тихо стало. А свет у бассейна остался и всю ночь горел. Забор сплошной, но пространство освещено, все понятно. Наш сотрудник значения не придал – может, намеренно его оставляют, чтобы злоумышленников отгонять. Все ночь в машине просидел, божится, что не спал. В половине пятого тревожно, говорит, стало, прошелся вдоль дороги. Округа спит, темно, только этот свет у бассейна… Щель в заборе нашел, смотрит – в бассейне что-то на воде лежит, похоже на тело. А там особо не развернешься, щель узкая…

– Может, выбросили что? – предположил Москвин.

– Ага, фуфайку. В общем, это все, что рассказал дежурный. Будем надеяться, что тревога ложная. Но ребята из 7-го управления, в принципе, с головой дружат…

Настроение портилось. За березовым леском начинался поселок. Видимо, важный объект – будка со шлагбаумом, зевающий сторож. Поперхнулся, увидев корки, быстро заработал подъемный механизм…

Дорога расширилась. Проезды на дачах не часто укатывали в асфальт, но здесь укатали аж толстым слоем. Слева за обочиной – лес. Справа – глухие заборы в полтора человеческих роста, узкие переулки. За оградами – вполне приличные особняки со всеми удобствами. Советские люди жили хорошо. К сожалению, не все.

Борис Михайлович Лавровский занимал ответственную должность в Министерстве среднего машиностроения. Под неброским названием скрывалась огромная и значимая структура – центральный орган государственного управления, отвечающий за атомную отрасль промышленности и производство ядерных боезарядов. Именно за последнее направление отвечал товарищ Лавровский, возглавляя в министерстве отдел контроля над проектными институтами, разрабатывающими конструкции боеголовок.

Борис Михайлович имел доступ к любым документам и материалам по данной тематике. Выписка из личного дела характеризовала его как грамотного специалиста, блестящего организатора и исполнителя, беззаветно преданного делу партии.

Лавровского взяли в разработку неделю назад. Его раскрыл агент в Лэнгли, работающий под прикрытием. Разведчику пришлось постараться. Информация о подобных персонах, мягко говоря, не была в открытом доступе. К сожалению, всю сеть он раскрыть не мог – и так рисковал. Лавровского пока не брали, отслеживали связи и контакты, прослушивали телефонные разговоры. Информация подтверждалась, но железных доказательств пока не было. Имела место подозрительная встреча в парке Горького, впрочем, контакт с женщиной был недолгим, Лавровский ей что-то передал, после чего особа прыгнула в трамвай, а работники наружки развели руками: дама казалась не из тех, что ездят на трамваях…

Дом на участке в пятнадцать соток считался дачей, а отнюдь не загородной виллой. Рослый дощатый забор окружал территорию. Второй этаж большого дома, в принципе, просматривался, но для этого требовалось отойти и хорошенько подпрыгнуть.

Округа еще спала. Бледный свет растекался по пространству. Водитель пристроил машину за деревьями на левой стороне, пассажиры покинули салон. Здесь даже дышалось иначе, чем в Москве: свежий воздух насыщали ароматы трав и хвои. Закружилась голова. Сотрудники потянулись к забору. От «Жигулей», припрятанных за кустами, отделилась фигура, заспешила наперерез. Молодое лицо с налетом щетины. Служба работала сутками, на личную гигиену времени не было.

– Здравия желаю, товарищ майор. Никитин моя фамилия… – голос сотрудника подрагивал от волнения, – старший лейтенант Никитин Олег Петрович, подчиняюсь майору Шилову…

– Излагай, Олег Петрович, что у тебя тут случилось.

Обычная практика: разрабатывали фигурантов сотрудники одного управления, наблюдение вели другие (специально обученные). И нередко такая практика давала сбои, вызывала неразбериху.

– Все штатно было, товарищ майор… Довел объект до дома, расположился в кустах. Он слежку не заметил, можете поверить, не первый день работаю. К Лавровским никто не приходил. Жена приехала еще до нас. Слышал, как говорили, но суть разговора не уловил. Музыка играла, потом мясо жарили. Женщина спросила, не хочет ли муж искупаться, тот ответил, что еще не выжил из ума. Она посмеялась. Оба ушли, тихо стало. Я в машине сидел, окно было открыто, слышимость отличная… Долго сидел. Вышел, прошелся туда-сюда, снова сел. Кто-то дом покинул – дверь хлопнула. Свет во дворе загорелся – там лампочка бассейн освещает. Слышу – плеск, плавает кто-то. Но никаких разговоров, тишина, видимо, Лариса Владимировна одна вышла освежиться перед сном… Потом прекратила плескаться, я решил, что ушла. Свет остался, но мало ли…

– В котором часу это было?

– Около одиннадцати, – без запинки отчитался старший лейтенант. – Без двух или без трех минут – я как раз на часы посмотрел. Всю ночь просидел в машине. К утру неуютно как-то стало, сделал кружок. Вдоль забора погулял, щель нашел. Не стал бы тревогу поднимать, товарищ майор, но сами посмотрите…

– Показывай, Олег Петрович, свой глазок.

Щель находилась в метре от калитки и не превышала трех миллиметров. Странное чувство возникло: подглядываем, как подростки за голой бабой.

Просматривался узкий фрагмент здания, угол крыльца, часть бассейна, выложенного кафельной плиткой. Свет действительно горел – лампа под навесом освещала не только вход в дом, но и часть бассейна. На воде что-то лежало. Михаил всматривался, напрягал глаза. Похоже на тело с разведенными конечностями. Точно не фуфайка.

На звонок никто не отозвался. Позвонили еще. В урезанной картинке ничего не менялось.

«Сразу надо было брать, – мелькнула тоскливая мысль. – Но на каком основании? Волна могла пойти – объект ведь не в пельменной работал…»

– Вскрывайте.

Замок поддался через полминуты. Повозились со щеколдой, но и она сдалась. Водитель остался в машине, получив указание связаться с управлением. Сотрудники просочились на территорию, рассеялись. Двое обогнули бассейн, прошли через беседку и флигель, примыкающий к боковой ограде. Остальные прямо – мимо стриженых кустов, по дорожке, устланной тротуарной плиткой.

Особняк молчал. Силуэты собравшихся у бассейна бледно очерчивались в полумраке. Непроизвольно потянулись к оружию.

– Мать честная, – пробормотал Никитин, – ну, я так и знал…

В средней части бассейна лицом вниз лежала женщина в закрытом черном купальнике. Конечности были разбросаны в стороны.

Зрители угрюмо молчали. Неясное чувство подсказывало, что спешить уже некуда. У покойницы была неплохая фигура, хотя могла быть и лучше. Наверное, и была – лет пятнадцать назад.

– Майская ночь и утопленница, – недоверчиво прошептал Вадик Москвин. – А она… точно мертвая?

– Нет, притворяется, – огрызнулся Вишневский, с усилием отводя глаза. К женскому полу Григорий относился положительно, но предпочитал живых.

– Нервы как? – Михаил повернулся к Швецу.

– Нормальные, рабочие, – Алексей пожал плечами.

– Тогда неси багор – вон лежит, подцепи тело и переверни.

С поставленной задачей справились. Багор служил для уборки мусора из бассейна. Тело подтянули в четыре руки – Никитин помогал – перевернули. Явные признаки насильственной смерти отсутствовали, за исключением подозрительной сини на шее. Глаза покойницы были открыты, плавали в воде черные, как смоль, волосы – явно крашеные. Ей было далеко за сорок, но спортивную форму дама не растеряла. Приятное лицо исказила судорога.

«Ну все, – тоскливо подумал Михаил, – пошла жара в баню…»

Лариса Владимировна Лавровская работала в Агентстве печати «Новости» одним из заместителей директора и попутно возглавляла отдел, славящий достижения сельских тружеников. Ларису Владимировну ценили, она имела заслуги, пользовалась влиянием в партийных кругах. Посвящал ли ее муж в свои дела – вопрос интересный.

– Эх, незадача… – посетовал Швец. – Ладно, назад не отмотаешь…

– Ей не холодно было? – прошептал Вадик Москвин, отрывая взгляд от тела.

Григорий опустился на корточки, потрогал воду.

– Теплая, мы так и думали. Во живут люди…

Попятился старший лейтенант Никитин, запнулся о лавочку, на которой лежал свернутый халат, плюхнулся. Ему крупно не повезло. Он не мог повлиять на ситуацию, но на роль крайнего вполне годился.

– Она не утонула, – вкрадчиво проговорил Вадик Москвин, – иначе на дно бы ушла. Ее убили, товарищ майор, задушили, как пить дать… Искупалась, из бассейна стала выходить, в этот момент напали и задушили. Потом в воду столкнули. Плавает, потому что в легких воздух остался…

– Неужели? – пробормотал Кольцов. – Спасибо за урок физики. Никитин, ты слышал крики? – Михаил повернулся к «топтуну». – Москвин прав: женщину задушили в тот момент, когда она вылезала из бассейна. Или стояла рядом с бассейном. Должна была среагировать, хотя бы крикнуть.

– Не слышал, товарищ майор, – помотал головой Никитин. – Неужели не поднял бы тревогу? Могли напасть внезапно, схватить за горло, и все.

Могло быть и так, следствие установит… Взгляд скользил по зашторенным окнам первого этажа. Эх, Борис Михайлович… На ум пришла нелепая детская считалка: «А в каморке жил Борис, председатель дохлых крыс. А его жена Лариса…»

Мертвое тело покачивалось на воде, растревоженной багром. Смешно…

В дом входили аккуратно, достав оружие. Мутный свет проникал сквозь окна, разливался по холлу. Некоторые категории советских граждан жили действительно неплохо… Гостиная – мягкая мебель, явно не из отечественного магазина, роскошный ковер на полу, вызывающий инстинктивное желание разуться. Справа кухонный гарнитур, обеденная зона. Слева – лестница на второй этаж, какие-то двери. Москвин и Швец устремились наверх. Старший лейтенант Никитин обогнул лестницу, растворился в слепой зоне. Вишневский исчез в проеме за обеденным столом.

Мелькнуло в голове: «За этим столом хоть многодетную узбекскую семью корми…»

Михаил остался один, всмотрелся в полумрак. Прошел в конец холла – мимо дивана, обитого натуральной кожей, мимо помпезного камина, законсервированного на лето, подошел к задней двери, отогнул штору. Взгляду открылся задний двор, беседка, мангал для жарки мяса, далее – высокий забор. Дверь была заперта примитивным замком – со скошенным языком на пружине. Такие открывались несложно – шилом и вязальным крючком.

Он вздрогнул, резко обернулся – из проема рядом с лестницей вывалился взволнованный Никитин.

– Товарищ майор, сюда… – голос подрагивал, ломался. Оргвыводы, похоже, напрашивались сами. И доказывай потом, что тебя поставили наблюдать, а не стеречь… Спальня (по крайней мере, хозяйская) находилась именно здесь, за коротким коридором. Кубатура – умеренная, зачем много пространства для сна? Рассеянный свет фонаря блуждал по предметам обстановки. Шторы задернуты, рябил в углу цветной телевизор. Выключить технику оказалось некому. Двуспальная постель была смята. Между кроватью и порогом, на коврике ручной работы, лежало еще одно тело. Все логично, труп принадлежал Борису Михайловичу Лавровскому, важному лицу в Министерстве среднего машиностроения.

Никитин застыл в оцепенении, дрожал фонарик. Слов не было – одни эмоции. Михаил опустился на корточки. За спиной раздался топот – вбежали подчиненные.

– Ух ты! – расстроенно выдохнул Гриша Вишневский.

Труп остыл, но процесс разложения еще не начался, за исключением пары синих пятен на скулах. Крепкий мужчина лет пятидесяти, одетый в махровый халат, лежал навзничь, раскинув руки. В мутных глазах виднелось изумление. Похоже, использовали глушитель. Халат на груди распахнут, темнеет пятно. Кровь впиталась в коврик, засохла, безнадежно испортив дорогую вещь.

Тишина стояла как в морге по завершении дня. Результаты недельной работы пошли коту под хвост. Впрочем, не привыкать.

– Выходим, нечего тут топтаться, – буркнул Михаил. – Григорий, вызывай опергруппу.

К приезду оперов Кольцов сидел на лавочке у бассейна, курил и отрешенно смотрел на покойницу. Рассвело, утро было ясным, безветренным. Пятно на шее потерпевшей потемнело, причина смерти вопросов не вызывала.

Пожилой эксперт, носящий очки в старомодной оправе, был смутно знаком. Нечасто встретишь такое интеллигентное лицо, даже в их среде. Эксперт кивнул – значит, и майор из комитета ему тоже кого-то напомнил. Оперативники не задавали лишних вопросов. Одни ушли в спальню, другие колдовали у бассейна.

Тело извлекли из воды, положили на кафельный пол.

– Асфиксия, – заявил криминалист. – Душили руками, значит, убийца не доходяга и не женщина.

Никитин настаивал – криков он не слышал. Привычки спать на посту не имеет.

– Значит, тихо кричала или вовсе не кричала. Могла и не кричать, – допустил криминалист. – Поздно заметила нападение, пальцы сдавили горло, осталось только трепыхаться. Признаков борьбы не нашли, разве что соломенный коврик для шлепанцев лежал как-то криво.

– Вспомни, Олег Петрович, – допытывался майор. – Могло быть такое – в доме к приезду Лавровского уже находился кто-то третий? Может, Лариса Владимировна кого-то пригласила? Ты не мог об этом знать, потому что вел Лавровского.

– Только в теории, товарищ майор… – Никитин усердно тер лоб, – Нет, глупость, – он решительно покачал головой. – Прошу прощения. Посторонней машины во дворе не было, никто не выезжал. Лариса Владимировна могла кого-то привезти на своей машине, но где он? Я слышал только голоса двоих, третьего не было. Такой скромный и молчаливый?

– Ну да, не сходится, – согласился Кольцов. – Давай все заново. Никитин, вот ты поставил машину на обочине…

Криминалисты докладывали: заднюю дверь отмычкой не вскрывали, замок в порядке – и вообще, не похоже, что ей пользовались. Эксперты снимали отпечатки – с косяков, дверных ручек, но явно для галочки: работал не дурак. Время смерти членов семьи специалист определил примерно: с десяти до двенадцати вечера. Точнее будет позднее.

Это укладывалось в показания Никитина. Охрана поселка была формальной – видимо, гром еще не гремел и мужик не крестился. Будка с вахтером в двухстах метрах от въезда в поселок. Посторонних не впускали. Своих знали, а если не знали, граждане предъявляли документы. Никитину хватило служебного удостоверения для беспрепятственного проезда. Пешие проходили свободно – тем же лесом. У каждого жильца был номер вневедомственной охраны, а дома оснащались стационарными телефонами. В случае тревоги группа из Шаврино прибывала в течение трех минут.

Работа с соседями тоже не принесла результата. Бойцы невидимого фронта убыли опрашивать граждан, вернулись через полчаса с кислыми минами.

– Дом слева пустует, товарищ майор, – отчитался Москвин. – Московские хозяева еще не вселились. Дом закрыт, ворота на замке, клумбы во дворе в плачевном виде. Явно необитаемая территория. С обратной стороны – только горничная, уходящая на ночь в Шаврино. Наводит порядок, что-то поливает. Надменная особа, но напряглась, когда увидела наши документы. Хозяин – холостяк, иногда привозит женщин – не самых твердых моральных устоев. Имеет квартиру в Москве, но с середины апреля начал пользоваться загородным домом… Прошу прощения, товарищ майор, язык не повернется назвать его дворец дачей. Вчера приехал один, около девяти вечера, был расстроен, нагрубил горничной и через час снова умотал.

– То есть алиби у человека нет, – предположил Михаил.

– Алиби нет, – подтвердил Москвин. – Но есть депутатский значок. Это же лучше, чем алиби?

Вишневский было засмеялся, но тут же смутился, сделал серьезное лицо.

– Лучше, – кивнул Кольцов. – И где же этот товарищ депутатствует? Надеюсь, не в Верховном Совете?

– Московский совет народных депутатов. Товарищ Тандыкин – член правления Союза художников, имеет правительственные награды и заседает в Моссовете уже два срока. Заслуженная, кстати, личность, номинант на звание народного художника СССР. Но я его почему-то не знаю, – сконфуженно добавил Москвин, – Айвазовского знаю, Верещагина знаю, даже Ге знаю – странная фамилия, правда? А вот Тандыкина…

«Художник – от слова «худо», – подумал Кольцов. – Или от другого – близкого по смыслу».

Расследование упиралось в тупик. Формальности соблюли, тела погрузили на носилки и унесли в прибывшую санитарную машину.

Обогнув участок, опера обнаружили на задней стороне кое-что интересное.

– Пойдемте, товарищ майор, вы это оцените, – предложил оперативник средних лет в звании капитана.

Между участками были узкие проулки для пешеходов. К заборам на задворках примыкала тропа, далее начинались посадки, за которыми голубел пруд. Крякали утки. Недалеко от ограды Лавровских валялась внушительная коряга.

– Эта штука ночью была прислонена к забору, – сообщил наблюдательный оперативник. – Мы провели небольшой эксперимент. Смотрите… – он поднял корягу, приставил к забору, ее конец углубился в ямку. – Вот так установили, забрались – край коряги вдавился в почву. Подаетесь вверх, хватаетесь за гребень забора – и спокойно перелезаете. И уходил наш гость тем же путем – с обратной стороны придвинул к забору урну от беседки. Спрыгнул, отбросил корягу, чтобы не давать нам подсказок… Ждем кинолога, товарищ майор. Но должен предупредить, это вряд ли поможет. Преступник не мог прийти пешком – оставил машину где-то в лесу, не доезжая вахтера, а сюда пришел, прикрываясь посадками и лесополосой…

– К бабке не ходи, товарищ майор, – заключил Швец, когда они вернулись к бассейну. – Преступной деятельностью Лавровский занимался не один. Сообщники, кураторы из американского посольства… Всполошились, когда мы сели ему на хвост и решили ликвидировать, чтобы всех не сдал. Убийца был наемный, профессионал, так сказать. Он тоже следил за домом, знал про Никитина, поэтому и зашел с тыла. Перелез с обратной стороны, спрыгнул. Заднюю дверь не стал использовать, пробежал по дорожке вдоль дома, зашел от бассейна. Риск, что Никитин припадет к щели, был невелик. Дождался, пока Лариса Владимировна стала вылезать из бассейна, налетел на нее, задушил – та и не пикнула. Стрелять не рискнул – хлопок Никитин мог услышать. Опустил тело в воду, поднялся на крыльцо. Вошел в спальню, ликвидировал Лавровского. На обратном пути мог воспользоваться задней дверью – открыл изнутри и потом захлопнул за собой. Придвинул урну, залез на забор, спрыгнул. Корягу отбросил – и в кусты. А Никитин всю ночь куковал, пока под утро что-то его не торкнуло. Нормальная версия, Михаил Андреевич?

– Как скажешь, – пожал плечами Кольцов, – другой пока нет.

Впавшего в уныние сотрудника 7-го управления отпустили домой – свою задачу он выполнил («И перевыполнил», – мрачно пошутил Вишневский.) Никитин уходил раздавленный, сгибаясь под грузом вины.

Остальным пришлось задержаться – прибежал водитель, сообщил приятную новость: едет полковник Рылеев. В машине имелась система беспроводной телефонной связи. Нужды в этом визите не было, но всякое начальство имеет вредную привычку: держать руку на пульсе (или считать, что держит).

Настроение окончательно испортилось. Сотрудники расползлись, делая вид, что проводят следственно-розыскные мероприятия. Встречать руководство пришлось одному Кольцову.

Полковник Рылеев был хмур и раздражен, озирался исподлобья. «Все интересное» уже увезли. О неприятном событии напоминала лишь засохшая кровь на коврике в спальне.

– Ликуй, Кольцов, сегодня гора идет к Магомету, – проворчал полковник. – Есть сведения, что ты сел в лужу и мы потеряли единственную ниточку, ведущую к шпионской сети. Повествуй, не стесняйся.

– Вы же знаете, товарищ полковник, – не растерялся Кольцов, – я не любитель перекладывать свою вину на других. Но давайте все-таки зададим вопросы и 7-му управлению? Им следовало отправить двоих, обязав обходить территорию. Наличие шпионской сети – пока гипотеза. Данные имелись только на Лавровского. Избавиться от него могли иностранные кураторы, которым он передавал сведения. Не хотят они быть высланными из Москвы, любят этот город. Это не какие-нибудь вшивые Лондон с Нью-Йорком…

– Кольцов, не паясничай, – поморщился начальник подразделения «Х». – Распустились вы тут. К делу давай.

– Виноват, товарищ полковник. Наша вина, безусловно, есть. Подобный вариант не просчитывался. Теперь все ниточки оборваны. Будем отслеживать связи Лавровского – на работе и дома.

– Ладно, пошли в дом, – проворчал полковник. – Рассказывай, что произошло и каковы соображения.

На экскурсию ушло пятнадцать минут. Рылеев был мрачен, что-то мотал на ус. Версию для коллег и прессы предстояло выдумывать комитету. Ни слова о возможном нарушении закона. Вторглись грабители – и «нелепая смерть вырвала из наших рядов…» Суда над Лавровским уже не будет, а только суд может назвать человека виновным.

Прибежал знакомый опер, сообщил последние известия. Из города привезли кинолога с собакой. Овчарка взяла след, но остановилась в мелководной речушке, впадающей в озеро, пометалась и села с виноватой мордой. А на что еще рассчитывали? Лавровских посетил явно не дилетант.

Дом опечатали, опломбировали замок на калитке. Сотрудники потянулись к дороге, закуривали. Пассажиры проезжающих мимо авто с любопытством косились на чужаков. Разглядев номера на служебной «Волге», давали по газам.

У соседнего участка остановился светло-серый «Мерседес» – машина редкая. На подобной рассекал по Москве Владимир Высоцкий, но ему простительно. Из салона выглядывал тяжелый субъект с массивной челюстью – очевидно, народный и заслуженный. Ворошить болото не имело смысла, и без того потеряли время.

– Сочувствую, майор. – Рылеев щелчком отбросил окурок. – Но ошибки надо исправлять. Работай, проведи этот день с пользой. И еще. – Полковник сделал паузу, испытующе глянул на подчиненного. – Завтра в девять утра будь как штык в моем кабинете. Не забудь подготовить отчет о проделанной работе.

– Нечего готовить, товарищ полковник, – смутился Кольцов. – Достижения скромные. Сегодняшний день ситуацию не изменит – давайте смотреть правде в глаза.

– Приготовь все что есть, – отрезал полковник. – Освежи материал в голове. В девять утра, понял? – в глазах начальства мелькнуло что-то загадочное.

Он развернулся и зашагал к машине, оставив подчиненного теряться в догадках.

За пределами населенного пункта Михаил приказал водителю остановиться. Тот сдал к обочине, выключил двигатель. Парень был не любопытный, знал свою работу, остальное его не касалось. Члены группы промолчали, только Москвин затянул под нос: «Луга налево, луга направо…» Мозговые клетки уже дымились от усердной работы.

Михаил очнулся, стал выбираться из машины:

– Перекур десять минут. Не разбредаться.

Никто не возражал, дополнительные перекуры только способствовали продуктивной работе. В машине остался один водитель, он откинул голову на спинку сиденья и задремал.

Бескрайние поля простирались до горизонта, зеленели перелески. В ясном небе метались зигзагами стрижи. Место было славным, хотя… и ничего особенного. Заурядный пейзаж средней полосы. Освежающий ветерок прочистил голову, выдул из нее все лишнее. Ботинки провалились в густую траву. Майор брел, погруженный в свои мысли, потом сменил направление, побрел обратно, закурил. Вернулся к машине через несколько минут, проводил глазами громыхающий самосвал. Подчиненные активно использовали свободное время: Швец дымил, привалившись к багажнику машины, остальные нежились в траве.

– Подъем, золотая рота. Лежать и ничего не делать будем на кладбище.

– Едем дальше, товарищ майор? – Москвин привстал, стряхнул с куртки прилипшие травинки.

– Хорошо здесь, – мечтательно вздохнул Вишневский. – Уеду когда-нибудь в деревню, заведу гусей, женюсь на доярке…

– Тут и сказке конец, – засмеялся Швец. – Ты, Григорий, городское дитя. Такие в сельской местности не требуются.

– Мозги отдохнули? – строго спросил Кольцов. – Способны совершать элементарные операции? Тогда слушайте и, если я ошибусь, поправляйте. Вас ничто не смущает? Вижу по лицам, что нет. Пусть начальник думает, у него голова квадратная. Кому выгодно, чтобы Лавровский замолчал? Тому, кого он мог сдать. И это могут быть не только иностранные дипломаты, но и советские граждане. Иностранцы как раз легко отделаются. Значит, были подельники, Борис Михайлович их знал, имел с ними дела. Интуиция подсказывает, что он мог рассказать такое…

– Разрешите перебить, товарищ майор? – сказал Швец. – Это понятно. Не ясно другое. Глупцом себя не считаю, но не могу взять в толк, почему Лавровская не кричала, когда ее стали душить. Не верю в стремительное развитие событий. Напасть на нее могли лишь в тот момент, когда она вышла из бассейна. До угла – приличное расстояние. До другого, кстати, тоже. Стремглав не подбежишь. Могла, конечно, отвернуться…

– Или знала того, кто к ней подошел, – добавил Вишневский, перехватил укоризненный взгляд майора и смутился, – это так, в качестве бредовой версии…

– Муж, например, – кивнул Михаил, – задушил жену, потом вернулся в спальню, выстрелил себе в сердце, после чего припрятал пистолет… Не огорчай меня, Григорий, а то в звании понижу.

– Куда уж ниже… – Вишневский сокрушенно вздохнул.

– С чего мы все взяли, что Лавровская не кричала? – Михаил обвел глазами подчиненных. Швец задумался, начал о чем-то догадываться, остальным момент прозрения еще предстоял.

– Кричала? – встрепенулся Москвин. – А глуховатый товарищ в «Жигулях» ее просто не слышал?

Кольцов промолчал, выдерживая паузу.

– Да ну, – с сомнением заметил Швец. – Версия, конечно, имеет право на существование, но уж больно завиральная… без обид, товарищ майор.

– Еще раз все разложим, – продолжал Михаил. – Итак, прибывает убийца, получивший заказ на устранение Лавровского. Действует обученный человек – в этом никто не сомневается. Прибывает пешком, оставив машину где-то неподалеку. Он не только обученный, но и осведомленный – знает о присутствии нашего сотрудника. Поэтому заходить с главного входа ему не с руки. Тем более калитка заперта. Но это не проблема, он заходит с тыла, перелезает через забор, используя подвернувшуюся корягу. Лучший способ – войти в дом с черного хода. Дверь перед глазами, замок – тьфу. Вошел, сделал дело и вышел – никаких свидетелей. То, что в бассейне купается Лариса Владимировна, он знать не может. Как он может это знать? Бассейн на другой стороне, стены не прозрачные, а подсмотреть с фронта он не мог – ввиду наличия Никитина. Тем не менее злоумышленник игнорирует здравый смысл, читай – черный ход, и тащится по дорожке вдоль дома на другую сторону.

– Зачем вообще убивать Лавровскую, если цель – муж? – спросил Вишневский. – Пусть он и знал, что Лариса в бассейне, мог войти через заднюю дверь, убить мужа и смыться. Зачем лишние трупы?

– Могли заказать обоих, – справедливо заметил Швец. – Что мы знаем о причастности Ларисы к делам мужа?

– Я продолжу, можно? – Михаил сдержал раздражение. – По моей версии, убийца знал, что Лариса в бассейне и может помешать выполнению задачи. Молниеносное нападение, удушение, сбрасывает тело в бассейн. Возможно, женщина кричала. Даже наверняка кричала. Обратили внимание, что мужа застрелили не в постели? Борис Михайлович смотрел телевизор, лежа в кровати, ждал жену. Услышал крик, не сразу сориентировался. Убийца не знал, где спальня, и какое-то время метался по дому. Борис Михайлович успел подняться, надел халат, затянул пояс, сделал несколько шагов. Ворвался убийца, произвел выстрел из пистолета с глушителем… Наличие последнего обязательно, не стал бы так рисковать. Почему не убил Ларису выстрелом из пистолета? Просто не хотел шуметь. Глушители несовершенны, хлопок чувствительный. Задушить – верное решение. Убив Лавровского, он покидает дом. Каким образом – не важно. Мог тем же путем, мог воспользоваться задней дверью. Дальше понятно – подтаскивает урну, перелезает забор, отбрасывает корягу – и в кусты…

Настало продолжительное молчание. Оперативники скептически кривились. Воображения и творческого мышления явно недоставало. Но основная работа того и не требовала.

– Подождите, Михаил Андреевич… – Григорий наморщил лоб. – Получается, что вы подозреваете… – он не стал заканчивать.

– Да ну, – повторил Швец. – Маловероятно. Чтобы работники нашей конторы…

– И все же, – перебил Кольцов. – Первый вопрос: почему убийца, не зная, что в бассейне кто-то есть, отправляется дальней дорогой – когда короткая… предпочтительнее? Напрашивается вывод: он знал, что в бассейне Лариса. Второй вопрос: зачем Лавровский покинул кровать? Мое мнение: он услышал крик жены, пошел выяснять. Возможно, тоже кричал, звал ее, чем облегчил убийце поиск спальни. Третий вопрос, вернее, констатация факта. Осмотрев тело Лавровской, мы вошли в дом, отправились на поиски ее мужа. Алексей и Вадим побежали на лестницу, и это логично. В таких домах спальни, как правило, наверху. У Лавровских по-другому, но кто об этом знал? И только Никитин сразу повернул за лестницу – будто был уверен, куда идти. Откуда? Дом большой. Значит, он бывал уже здесь. Когда? Когда убивал, несколько часов назад. Грубый просчет, но ошибки допускают все.

– М-да, последний пункт малообъясним, – признал Швец, – Может, догадался? Согласен, глупо звучит…

– Давайте просто предположим, что убийца – Никитин, наш коллега из 7-го управления. Звучит фантастично, но предположим. Он выполняет свое служебное задание – наблюдает за Лавровским. Как совпало, что в этот день он оказался на дежурстве, нужно выяснять. Сидит в машине, ждет момента. Лавровские в доме, ужинают. Поздний вечер. Выходят к бассейну, разговаривают. Оба уходят. Никитин покидает машину, чтобы с заднего крыльца пробраться в дом. В это время появляется Лавровская. Она решила искупаться перед сном. Никитин подглядывает в щель, злится. В округе никого, он может безнаказанно липнуть к забору. Лариса плещется в бассейне – куда ей спешить? Погода хорошая, вода подогревается. В отличие от супруга, она любит плавание. У Никитина кончается терпение, он идет в обход, подтаскивает корягу, перебирается на территорию. Понятно, почему он игнорирует заднюю дверь, – в бассейне Лариса. Эту неприятность нужно устранить, чтобы не мешала выполнять миссию. Пока он шел в обход, Лариса могла удалиться в дом, но он точно этого не знает. Идет по боковой дорожке, выглядывает за угол. Допустим, Лавровская поднимается из бассейна. Бежит, душит…

– Так не кричала же, – встрепенулся Москвин.

– Вадик, – рассердился Кольцов, – то, что она не кричала, известно лишь со слов Никитина. Еще как кричала. Но кто услышит? Художник с горничной? Между ними – глухой забор и живая изгородь. Может, слышали, но значения не придали. Или испугались. Обязательно кричала, иначе муж бы в доме не среагировал. Задушил, столкнул тело в воду, бросился в дом. Как узнал, что спальня внизу? Думаю, Борис Михайлович помог. «Дорогая, у тебя все в порядке? Я слышал крик…» Примерно так. Ворвался, а тот уже к порогу подходил – вечер в хату, далее без объяснений… Телевизор и свет у бассейна выключать не стал. Покинул территорию, перелез через забор. К машине не пошел – не дурак же. Знал, что будет кинолог. Блуждал по посадкам, прошел по мелкой речушке, мог переобуться…

– Сменку взял? – встрепенулся Москвин. – Как в школе?

– Повторяю: это не дурак. Хотя и не глыба ума. Поплутал, вернулся к машине и сидел с чувством выполненного долга. Всю ночь просидел. Ближе к утру решил действовать. Спасибо ему скажите, что в два ночи не поднял, дал поспать. Ну, что вы смотрите на меня, как на сумасшедшего? – рассердился Михаил. – Да, может, и так. Но версия нуждается в проверке. Если я прав, то наши дела плохи, и щупальца врага забрались даже в комитет. О моих подозрениях – никому, даже полковнику Рылееву. Дай бог ошибиться. В машину, друзья мои. Будем выяснять, что за фрукт этот Никитин…

День был насыщен безрадостными событиями. Гибли люди, рвались ниточки.

Только к одиннадцати вечера Кольцов добрался до дома у Измайловского парка. Служебная машина покатила дальше. Он постоял на крыльце, с чувством покурил. К ночи растаяли облака, загадочно переливались звезды. Где-то рядом существовал другой мир, иногда удавалось в него заглянуть, но прочувствовать не получалось – майор снова уходил в работу, куда-то мчался, вертелся как заведенный…

Лифт на ночь отключили, пришлось тащиться на шестой этаж пешком. Будить домашних не хотелось, он открыл своим ключом, вошел на цыпочках, как вор.

В этом мире было тихо и уютно, почему он застрял в других измерениях? Несколько минут просидел на облезлом пуфике в прихожей, перестраивал сознание. Квартира, предоставленная ведомством, была неплохая: три комнаты, просторная кухня, прихожая, в которой хоть в теннис играй.

На цыпочках дошел до детской, постоял под закрытой дверью. Валюша сопела во сне, причмокивала, смотрела свои сны. Даже находясь в Москве, он видел ребенка нечасто. Уходил – она еще спала, приходил – уже спала. Выходные – понятие относительное и ненадежное. Про долгие командировки лучше и не вспоминать. Через год ребенок уже пойдет в школу, будет получать отметки, общаться со сверстниками…

Из супружеской спальни не проистекало ни звука. Настя тоже уставала, но день ее был нормированный, она всегда знала, когда придет домой и чем будет заниматься.

Вторгаться в спальню Михаил не рискнул, двинулся на кухню, плотно прикрыл дверь. В холодильнике было не то чтобы пусто, но и не продуктовый рай. Условно мясная колбаса, сыр, масло, яйца, что-то подозрительное в кастрюле. В дверце – бутербродное масло, очередное достижение советской пищевой промышленности. Есть его в чистом виде было невозможно – продукт был хуже маргарина. Опытные хозяйки покупали по несколько пачек, путем сложных манипуляций выжимали из продукта воду, и только то, что оставалось, походило на масло. Настя до такого искусства пока не доросла.

И все же поиски еды увенчались успехом. В морозилке нашлись пельмени, налепленные тещей. Как этой доброй женщине удавалось провезти их через всю Москву и не превратить в слипшуюся массу, оставалось загадкой. Перед тещей он всегда испытывал неловкость, забывал, где работал, терзался чувством вины: за «загубленную» жизнь ее дочери, за ребенка, растущего без отца, за то, что супруга в одиночку тащит весь этот воз…

Доставая пельмени, он уронил на пол упаковку с колготками – поднял, засунул обратно. Товар нечасто появлялся на прилавках, за его обладание женщинам приходилось участвовать в настоящих боях. К изделию относились бережно. Считалось, что перед началом носки колготки надо подержать в морозилке – для улучшения прочности. Почему – народ не задумывался. Колготки не выбрасывали, чинили до последнего, стрелки замазывали лаком для ногтей. Окончательно порвавшиеся тоже не выбрасывали – носили под брюками. Настя в этом плане ничем не отличалась от других – и это был еще один повод краснеть перед тещей…

Закипала вода на плите, бубнил компактный телевизор, подключенный к общей антенне. По экрану бегала полосы, но изображение угадывалось. Повторяли вечерние новости. С трибуны выступал Леонид Ильич Брежнев, Генеральный секретарь ЦК КПСС, председатель Президиума Верховного Совета СССР, обладатель других должностей и званий. Сейчас он что-то бубнил по бумажке. Анекдотам про него несть числа. «Брови черные, густые, речи длинные, пустые» – отгадавшие загадку награждались бесплатными путевками в санатории русской Италии – Золотой Колымы… За последние годы Леонид Ильич капитально сдал, хотя семьдесят пять лет не предел для мужчины. Лицо обрюзгло, речь стала невнятной. В данный исторический отрезок, в разгар одиннадцатой пятилетки, происходило важное событие – под руководством КПСС принималась «Продовольственная программа» – в целях преодоления товарного дефицита, охватившего всю страну. Автором программы считался некий Михаил Горбачев, курировавший в Политбюро вопросы сельского хозяйства. Предлагались меры по увеличению производства продуктов, возведению новых агрокомплексов, расширения посевных земель. Ничего нового, не считая того, что дефицит в стране все же признали даже «наверху». Назревала новая неразбериха на продуктовом рынке, вряд ли связанная с его насыщением.

– Ладно, переживем и этот виток процветания… – пробормотал Михаил, помешивая купающиеся в кипятке пельмени. Потянулся к телевизору, переключил. Легче не стало – в записи передавали репортаж с Пленума ЦК КПСС. На какое-то время тема грядущего изобилия должна была затмить все другие. Вспомнился еще один анекдот: мужик переключает каналы – везде Брежнев. Замаялся уже. Наконец появляется субъект в форме полковника КГБ, грозит пальцем с экрана: «Ты у меня допереключаешься»…

Анекдоты про КГБ в первую очередь обожали сами работники КГБ. Два чекиста сидят в купе, травят анекдоты про Брежнева. Один говорит: «Подожди, пленку переверну». Другой: «Да ладно, у меня потом перепишешь».

Телевизор пришлось выключить – раздражал. Информацию получали из более достоверных источников.

Настя появилась, когда он с аппетитом уминал пельмени, запивая чаем. Вошла, кутаясь в халат, заспанная, взлохмаченная, курносая, щурилась и молчала. Задумчивость на женском лице – это к беде. Михаил поднялся, поцеловал ее в припухшие губы, вроде не стала отворачиваться.

– Явилось ясное солнышко на ночь глядя… – вздохнула Настя. – Ешь, не отвлекайся. Мама специально для тебя налепила…

В последнее время она оттаяла – до разумных, конечно, пределов. Муж стал чаще появляться в зоне видимости, и это отодвинуло большой взрыв. Но он по-прежнему был женат на работе, иначе не получалось.

Настя села напротив, подперла подбородок кулачком.

– Завтра задержусь на работе, – сказала она. – Привезут новые шкафы, надо с ними что-то делать. Меня уже записали на внеплановый субботник. Заберешь Валюшу из садика?

Михаил смутился. Супруга пристально разглядывала его лицо, делала выводы. Временами злость брала: можно подумать, он развлекается!

– Это не твой ребенок? – вздохнула Настя. – Тебе его подбросили?

– Постараюсь забрать, – сказал Кольцов, отодвигая тарелку.

– Постараешься? – удивилась жена. – А если не станешь стараться? Ребенку придется ночевать на лавочке перед детским садом?

– Обещаю – заберу, – твердо подытожил Кольцов.

– То есть мы не будем сейчас разбирать пословицу «Не давши слова, крепись, а давши – держись»?

– Не будем.

– Ну ладно… – Она смягчилась, вымыла тарелку мужа, хотя он мог и сам.

В спальне тоже было неплохо, и силы откуда-то нашлись. Лунный свет заглядывал в окно, растекался по полу, но до кровати не доставал.

– Потрясающе, в это невозможно поверить, – шептала Настя и снисходительно разрешала себя гладить. – Никаких командировок, ты уже две недели находишься в Москве. Это явно не к добру, но все равно ты здесь, приходишь домой, правда, поздно, но ночуешь в моей постели…

– В твоей постели? – не понял Кольцов. – Это не наша постель?

– Нет, – Настя прыснула. – Судя по тому, как редко ты в ней появляешься, это моя постель. Подвинься…

Она уснула, а он лежал, разморенный, и не мог уснуть. Крутились кадры немого кино: мертвая женщина в бассейне, ее убитый супруг в спальне; злобная ухмылка на мертвом лице старшего лейтенанта Никитина… Он находился на волосок от смерти. Выстрели Швец секундой позже – и все. То есть совсем все: пустота, темень, полное небытие. Он обязан Швецу по гроб жизни, а толком даже не поблагодарил…

Сон не шел, майор ворочался, вздыхал. Настя на всякий случай отползла на другой конец постели и там опять забылась. Тишину оборвал скрип потолка, наверху что-то упало. Верхнему соседу тоже не спалось, начинались традиционные «ночные бдения». Иногда он включал музыку, впрочем, не громко, разговаривал сам с собой, ругался.

Однажды это надоело, Михаил поднялся, чтобы разобраться. Ушел через час – сконфуженный и с тремя стопками водки в желудке. Жена ушла от Виталика два года назад, когда он командовал в Афганистане взводом разведки. О том, что реально творилось в этой стране, советская пресса не сообщала. Силы ДРА с моджахедами не справлялись. Из Пакистана на помощь басмачам шел непрерывный поток западного оружия и подкрепление в живой силе. Весь удар доставался ограниченному контингенту Советской армии – девятнадцатилетним пацанам-срочникам. Профессиональный спецназ в Союзе был, но, мягко говоря, немногочисленный. Пацаны грубели, матерели, учились на своих ошибках и, если выживали, превращались в грозных вояк, способных выполнять любую задачу.

Виталик дослужился до капитана. До армии был веселый человек. Вернулся бирюком, весь серый, с запавшими глазами. Толком не работал, сидел в своей берлоге, употреблял, с людьми не общался. До розовых чертей, впрочем, не напивался, чуть перегибал палку – сразу засыпал. «А зачем тогда пить?» – недоумевал Кольцов.

В тот вечер Виталик разоткровенничался, рассказал, как в Панджшере погиб его взвод. Практически весь – остались только сам Виталик и раненый боец, позднее скончавшийся в госпитале.

Командование ставило нормальные задачи: уничтожение баз мятежников в ущелье, ликвидация системы управления группировками, занятие территории, где обосновались бандиты. Но реализация задач оставляла желать лучшего.

Взвод Виталика попал в засаду во время проведения разведки, откатился, а потом почти сутки держал горную дорогу, не давая мятежникам обойти батальонную группу. Силы таяли, люди гибли, душманы шли в лобовую атаку, отступали с потерями, ударяли сбоку – их забрасывали гранатами. Вчерашние мальчишки дрались, как черти, пятились, но не бежали. Люди умирали от страшных ран, многие гибли, даже не успев осознать, что умирают. В последний момент, когда никого уже не осталось, появились советские вертушки с ракетами, отстрелялись – и наступать уже было некому. Что им мешало появиться раньше?

Виталика комиссовали по ранению, приехал сломленный, контуженый, никому не нужный. «Может, в криминал податься? – рассуждал он, сильно подпив (в таинство своей работы Кольцов соседей не посвящал). – Даже не знаю, что делать, друг. Пустота внутри, обида, стыд перед парнями. Они там кровь проливают, гробы с «двухсотыми» эшелонами в Союз идут, и никому до этого дела нет…»

Ниточку тем не менее нащупали. Домой никто не уходил, проявили пленку, распечатали фотографии. Снимки вышли чистые, лицо предполагаемого преступника было как на ладони. Правильные черты, «мужественный» взгляд, а очки и щеточка усов явно служили маскировкой.

Адрес «Эллочки-Людоедочки» лежал в кармане, Москвин и Вишневский без промедления выдвинулись к свидетельнице. Прошли в квартиру, распугивая родных и близких, вытащили барышню из кровати, где она мирно спала с неким субтильным субъектом, предъявили фото. Эллочка признала человека, встречавшегося в пельменной с Никитиным.

Контуры шпионской шайки приобретали очертания. С фотографии смотрел товарищ Поляков Игорь Евгеньевич – подполковник КГБ, начальник департамента «С» в структуре 3-го Главного управления. Догадки генерала Беликова худшим образом подтверждались. Департамент курировал работу особых отделов Краснознаменного Белорусского военного округа.

К сожалению, санкция на задержание пришла только утром. Разрешения Беликова было недостаточно – брали крупную шишку. Едва с «небес» последовала отмашка, группа офицеров в штатском поднялась на этаж, проследовала по ковровой дорожке, приглушающей звуки шагов.

Возглавлял процессию подполковник Соколовский, присланный генералом Беликовым. До кабинета оставалось несколько метров, когда оттуда прозвучал выстрел. Встали как вкопанные. Затем прозрели: Кольцов обогнал подполковника, первым ворвался в приемную. За печатной машинкой сидела секретарша – не первой свежести, но миловидная и потрясенно смотрела на закрытую дверь в кабинет шефа. Срываться с места она не спешила – от страха онемели ноги.

Швец оттер плечом майора, вошел в кабинет главы департамента. Картина предстала грустная. Мужчина представительной наружности, одетый в импортный костюм, сидел за столом с откинутой головой. Под правой рукой валялся пистолет. Пуля пробила кость, вышла из головы, раскроив висок, повредила портрет основоположника марксизма на стене. Портрет Ф. Э. Дзержинского не пострадал. Из виска сочилась кровь. Дверца напольного сейфа была раскрыта – видимо, оттуда Поляков извлек служебный пистолет. На столе красовалась початая бутылка «Наполеона», пустая стопка – покойник как минимум дважды успел приложиться, прежде чем решился на выстрел. Дюжина окурков в хрустальной пепельнице – курил без остановки…

– Да вы издеваетесь… – расстроенно прошептал Швец. – Товарищ майор, они что, сговорились – умирать при нашем приближении?

– Эх, Игорь Евгеньевич, – покачал головой подполковник Соколовский, – лучшего места для самоубийства вы, конечно, не нашли. Даже напоследок нагадили.

Ахнула секретарша. Она нашла в себе силы дойти до порога, оперлась на косяк, но это не спасло. Закатились глаза, подломились ноги, женщина картинно упала, откинув руку.

Разочарование было неописуемым. Кольцов не верил своим глазам. Снова начинать все заново? Ведь предупреждал еще вечером: куй железо, пока горячо! Нельзя тянуть. Поляков, покинув место встречи, возможно, ничего не подозревал. Но его куратор Паттерсон все понял, что мешало позвонить сообщнику, предупредить? Сразу надо было брать! Рылеев и Беликов выступали против – нельзя без санкции свыше. Всего лишь до утра подождать. Дом Полякова под наблюдением, до работы его доведут сотрудники 7-го управления (и, кстати, довели). Куда он денется? Как выяснилось, одна лазейка все же осталась…

Секретарше поднесли под нос нашатырь, привели в чувство. Женщину сотрясали рыдания. Видимо, с покойником ее связывало нечто большее, чем служебные отношения. Хотя и меньшее, чем совместная работа на ЦРУ, – типаж был не тот. Она сообщила, что вечером Игорь Евгеньевич на работе не задержался, покинул кабинет в шесть часов (его ждал Паттерсон у Ботанического сада). Никаких отклонений в поведении не было – казался немного озабоченным, но не более того. Улыбнулся перед уходом, пошутил, оценил новую кофточку (мог бы и утром оценить, для кого старалась?) Но сегодня явился – как подменили. Бледный, согбенный, слова не вытянешь. Смотрел в пространство с непередаваемой скорбью. «Дома что, Игорь Евгеньевич?» – спросила секретарша. Он не понимал, что она спрашивает, потом поставил в известность, что его ни для кого нет, закрылся в кабинете. Она было сунулась с рабочим вопросом, но он так посмотрел… Потом этот выстрел… То, что Полякова пришли арестовывать, до нее, похоже, не доходило.

Посторонних на этаж не пускали. Прибыли санитары, увезли тело. Но слухи поползли, утаить очевидное было невозможно. Сослуживцы гадали, что это могло быть: неурядицы в семейной жизни, третья стадия рака, вызывающая боли, которые подполковник не мог выносить? В любом случае его поджидало место на одном из лучших кладбищ столицы, чувственные речи коллег, вечная память в умах и сердцах. Слухи о его предательстве не должны были просочиться.

Следственная группа пребывала в растерянности. План дальнейших мероприятий не просматривался. Генерал-майор Беликов свою вину в случившемся не признал и умыл руки. Группа Кольцова выполнила возложенную на нее задачу: выявила «крота» в 3-м управлении. Враги в других структурах волновали генерала в меньшей степени. Полковник Рылеев убыл за инструкциями и пока ничего дельного не сообщил.

После обеда Кольцов со своими сотрудниками навестил безутешную вдову. Проживал подполковник в Столешниковом переулке, недалеко от нового здания Института марксизма-ленинизма. Дом с оригинальной архитектурой строился еще при царе. Безразмерная квартира на третьем этаже перешла к Полякову от отца – важного чина в системе НКВД, чудом избежавшего репрессий. Интерьеры позолотой не блистали, но мебель была заграничная, пол устилал паркет.

В квартире находилась убитая горем супруга – болезненно худая блондинка с вытянутым лицом. О смерти мужа ей сообщили три часа назад. Детей, по счастью, мама забрала еще позавчера. Женщина сидела на кухне за барной стойкой, тянула из бокала виски и бессмысленно смотрела в стену. Махнула рукой: садитесь куда-нибудь. Пьяной она не казалась, но в движениях чувствовалась заторможенность.

– Выпейте, если хотите, – пробормотала женщина. – Здесь такой бар, на пятилетку хватит.

– Спасибо, Ирина Яковлевна, мы на службе. Примите соболезнования.

– Как он умер? – блондинка повернулась.

– Самоубийство. – Смысла утаивать подробности не было. Самый близкий человек должен был знать правду. Женщина побледнела еще больше, стиснула граненый бокал с золотистым содержимым. Присутствующие тактично молчали. На подоконнике сиротливо лежал детский вертолет с механизмом-«дрыгалкой» для запуска – игрушка сыновей. Вадик Москвин разглядывал ее исподлобья: видимо, пытался сообразить, куда уходит детство.

– Какой ужас, – прошептала Ирина Яковлевна. – Когда я смогу его увидеть?

– Это не к нам, извините, медики скажут. Можете ответить на несколько вопросов, Ирина Яковлевна, или вам нужно время, чтобы прийти в себя?

– Конечно, спрашивайте, зачем я буду вас гонять лишний раз? Все же понимаю…

Судя по всему, муж не посвящал ее в свои дела. Иначе она вела бы себя по-другому. Потеря близкого человека выбила из колеи, начиналась апатия.

– Вы работаете, Ирина Яковлевна?

– Нет… – она помедлила. – Раньше работала инженером по системам автоматизированного управления… Когда родился первенец Володя, по настоянию Игоря ушла с работы, занималась домашним хозяйством, растила ребенка… Когда родился Сережа, все планы по возвращению на работу пришлось свернуть… В этом не было необходимости, Игорь нас полностью обеспечивал… Вы точно не хотите выпить?

– Мы бы с удовольствием, Ирина Яковлевна. Но не положено. – Михаил строго покосился на Вишневского – нашел время облизываться. – Вспомните, как вел себя Игорь Евгеньевич вчера и сегодня.

– Он сделал что-то незаконное? – женщина вздрогнула, стала вглядываться в лица присутствующих, словно только сейчас их заметила.

– Ни в коем случае, – успокоил Михаил. – Но мы должны выяснить, что толкнуло его на такой шаг.

Большой любви там, похоже, не осталось. Игорь Евгеньевич был далеко не образец супружеской верности, супруга это подозревала. Просто не хотела ничего знать. В любом случае, потеря кормильца – тяжелый удар. Где теперь возьмешь второго такого: надежного, представительного, работающего на ответственной должности в самом грозном ведомстве страны?

Поведение мужа стало меняться месяца два назад. Он стал задумчивым, нервным, вздрагивал от посторонних звуков. Грешила на новый адюльтер, но вроде не похоже: зарплату приносил в полном объеме, даже больше, нательное белье менял не чаще обычного. Иногда был нормальным, иногда погружался в оцепенение или мог вспыхнуть словно спичка.

Вчера утром ушел на работу абсолютно нормальный. И вернулся нормальный – правда, поздно и уставший. Сослался на внеурочную работу. Духами от него не пахло, пятен от помады не было. Ирина приготовила ужин, накормила мужа. Пока не зазвонил телефон в прихожей, все было обычно.

«Паттерсон», – догадался Кольцов.

Игорь Евгеньевич закрылся в коридоре, взял трубку. Больше, правда, молчал. Ирина Яковлевна даже не подслушивала. Окончив разговор, Поляков вернулся в гостиную – бледный как привидение. На вопрос «что случилось?» только отмахнулся. Заперся на кухне, кружками пил кофе, пару раз звякнуло богемское стекло. С женой он при этом практически не разговаривал. Вышел из кухни, шатался по квартире сомнамбулой. Супруга снова что-то сказала – он наорал на нее. Потом опять закрылся в прихожей, кому-то звонил. Говорил приглушенно, но пару раз звучало имя «Наталья Прокопьевна». Голос мужа срывался, он что-то взволнованно частил. Ирина Яковлевна обиделась и ушла спать. Пришел муж, лег рядом.

«Дура, – прошипел он. – Это по работе, а не то, что ты подумала».

Будучи безвольной и мягкотелой, Ирина Яковлевна решила помириться, но муж отвернулся. Ночью она спала чутко – слышала, как Поляков ходил туда-сюда, пахло табаком. Когда она проснулась, рассвет уже серебрил крыши домов в Столешниковом переулке. Полуодетый супруг стоял неподвижно у окна, затянутого тюлем, смотрел вниз.

«Заметил слежку за домом, – предположил Кольцов. – И потерял последнюю надежду».

Уходил на работу какой-то обмякший, понурый, надел один из лучших костюмов. Посмотрел на супругу с грустью, сделал попытку улыбнуться. А через два часа ей сообщили страшную новость…

Проспект гудел, невзирая на девятый час вечера. Еще не стемнело, только начало смеркаться. Столица жила вечерней жизнью. Одну из основных артерий Москвы заполонили гуляющие москвичи, гости столицы, иностранные туристы. Проспект Мира в окрестностях ВДНХ был помпезен и величав.

Водитель остался в машине, прижавшейся к тротуару, остальные чинно проследовали к дому – через симпатичный сквер. Здание недавно отреставрировали, окрестности сияли чистотой. Сотрудник, гуляющий по дорожке, лаконично доложил: подозреваемый не выходил. Коллега дежурит с обратной стороны дома.

Подъезд был просторный, недавно помытый. На площадках между маршами можно было устраивать многолюдные дискотеки.

– Какие же здесь квартиры, если такой подъезд? – бормотал Швец.

– Советские граждане должны жить хорошо, – ухмылялся замыкающий процессию Москвин. – Пока не всем это удается, но однажды очередь дойдет и до нас.

На площадке четвертого этажа мялись двое крепких мужчин в легких куртках. Из-за двери, обитой декоративными панелями, доносился шум, смеялись женщины.

– Вы приглашены? – Мужчина заступил дорогу, смотрел придирчиво. Министерством внутренних дел от него разило, как от алкаша – перегаром. И это было странно.

– Мы всегда приглашены. – Михаил показал удостоверение. – Освободите проход, если не сложно. Мы выполняем свои служебные обязанности.

– Здесь? – Мужчина не поверил, переглянулся с напарником. Тот пожал плечами: – Майор, а не пойти ли тебе?

– Любезный, вы не охренели?! – Михаил повысил голос. – Понимаете, кому вы хамите? Повторяю, мы пришли не развлекаться, и нам плевать, кого вы здесь сторожите. Уйдите с дороги, если не хотите стать фигурантом дела. Или постреляем?

– Майор, ты тоже не понимаешь, что делаешь, – процедил бугай, но все же отодвинулся. – Хочешь неприятностей? Будут тебе неприятности.

«А что я, интересно, такого делаю?» – подумал Михаил.

Все это выглядело несколько странно. Сотрудники с каменными лицами проследовали мимо охранников.

– Иди, звони, – бросил один другому.

За дверью заразительно смеялись женщины.

– Бордель, что ли? – прошептал Москвин. – Эх, давненько мы не посещали вечеринки…

– Как называется охранник в борделе? – Швец подмигнул Кольцову и покосился на стражей. И сам же ответил: – Бордельтерьер, гы-гы…

Прыснул Вишневский и позвонил в дверь. Из квартиры доносились сокрушительные дискотечные ритмы. Дверь открыла дама в коротком платье, даже не посмотрела, кто пришел, убежала. Очевидно, пускали всех, кто мог пробиться через охрану. Чекисты шагнули в чужие владения.

– Швец, оставайся в коридоре, никого не выпускай…

Это было форменное сумасшествие. С досадным опозданием Кольцов сообразил, во что они вляпались. Шалман гудел, грохотала музыка, веселились люди. Квартира была огромной – просто неприлично огромной. Мельтешили нарядно одетые женщины, мужчины подшофе – кто-то в пиджаках, кто-то уже их скинул, остался в рубашке. Звенели бокалы, рекой текли горячительные напитки. Несколько человек смеялись в коридоре: лысоватый тип в белоснежной сорочке, испачканной вином, рассказывал смешной анекдот. На работников КГБ внимания не обращали. Впрочем, кто-то покосился, сделал недоуменное лицо. Прибыли к самому угару.

В просторной гостиной, оклеенной обоями с вертикальным рисунком, собралось большинство гостей. Огромный стол, стулья сдвинули к стене – гости уже насытились. Стол ломился от яств – коммунизм здесь уже наступил.

Гремели колонки на подоконнике. Гости радостно кричали, хлопали в ладоши. Продукты сдвинули на край стола. На свободной половине танцевала женщина в теле – немолодая, с широким мясистым лицом. Развевались спутанные черные волосы, угрожающе прогибалась столешница. На ногах у дамы были свободные босоножки. Она смеялась, закатывала глаза к потолку, виляла бедрами в такт динамичной музыке. Развевалась пестрая юбка, едва прикрывающая колени, светлая сорочка, подчеркивающая растущий живот. Танцовщица была пьяна – иначе не залезла бы стол. Но не настолько, чтобы с него упасть.

«Влипли», – ужаснулся Кольцов.

Мало им неприятностей, надо еще. Могли бы еще в подъезде насторожиться. В принципе, возможность незаметно испариться оставалась. На них не смотрели. Просто отступить, похлопав в ладоши, а Жарковский, если он здесь, никуда не денется. Но Вадик Москвин все испортил, выступил вперед и грозно проорал:

– Выключить музыку! Комитет государственной безопасности!

Музыку не сразу, но все-таки выключили. Гости недоуменно переглядывались, пожимали плечами. Женщина на столе словно очнулась, удивленно посмотрела вниз. Подбежал дородный охранник – один из тех, что ошивались в подъезде, – помог даме спуститься, стал ей что-то шептать. Женщина нахмурилась, уставилась пронзительным взглядом на майора госбезопасности. Холодная змейка юркнула по позвоночнику. Дама подошла – не такой уж пьяной она оказалась. В фигуре сохранились остатки женственности, а также некоторая миловидность в опухшем лице. Лоб и шея блестели от пота. Трусом майор никогда не был, но в этот момент откровенно запаниковал, захотелось провалиться сквозь землю.

– Галина, может, это розыгрыш? – предположил кто-то из гостей. – А почему нет? Весело же.

– Галина, значит, – продолжал нарываться Москвин. – А отчество у вас есть?

– Малыш, ты издеваешься? – Женщина прищурилась. И вдруг не выдержала, расхохоталась – громко и грубо. Опять ее отвлекли – подбежала рыхлая мадам в брючном костюме, стала что-то шептать. Хозяйка слушала, не сводя глаз с Кольцова.

– Вадик, ты сдурел? – прошептал Вишневский. Он заметно побледнел.

– А что такое? – не понимал чересчур смелый сотрудник. – Кто она такая?

– Кретин… – Вишневский максимально понизил голос, – ты на брови ее посмотри…

Брови, что ни говори, были в папу. Вадик начал соображать, побелели скулы. Галине Леонидовне Брежневой было 53 года. Возраст не мешал устраивать шумные сабантуи, интересоваться мужским полом и пускаться во все тяжкие. Последней любовью Галины был некто Борис Буряце – писаный красавец, сын цыганского барона и один из солистов ансамбля «Ромэн». Этот парень обладал сильным и красивым голосом. Страсть была безумной, Галина влюбилась как кошка, одаривала любовника дорогими подарками, драгоценными камнями, неслась к нему по первому зову. Эта страсть изменила ее до неузнаваемости. Но счастье продлилось недолго – пока все это не надоело ее мужу, заместителю министра МВД Юрию Чурбанову. Об этой связи не знал только ленивый, а лишние позоры Чурбанову были ни к чему. По протекции Галины Буряце взяли в Большой театр, и это стало перебором. Бориса арестовали, повесили на него всех собак: организацию кражи бриллиантов из квартиры цирковой актрисы Бугримовой, причастность к ограблению вдовы Алексея Толстого и даже убийство актрисы Зои Федоровой. Судебный процесс курировал сам Андропов. Незадачливому любовнику дали семь лет и отправили в сибирскую глушь. Галина не могла ничего поделать. Отец умыл руки. Оставшись одна (а это случилось несколько месяцев назад), Галина Леонидовна пошла вразнос, непутевая дочь выдающегося отца погрузилась в разгульную жизнь, вешалась на всех подряд, погрязла в кутежах с обильными возлияниями и прочими непотребствами.

– Родные мои, вы вообще соображаете, что делаете? – у Галины был густой бархатистый голос, насмешливые глаза. Она выпила, но с ног не падала, пристально смотрела на майора. А у того мурашки ползли по коже. Увольнение из органов маячило вполне отчетливо. Ворвались, блин. Ни улик, ни постановления, ни мало-мальского ордера. – Будем увольняться, милейший? – подтвердила Галина Леонидовна. – Вы понимаете, куда пришли и что с вами сделает мой муж? Вы уверены, что уже научились работать?

– А кто у нас муж? – прошептал за спиной Москвин.

– Вадик, не дури… – зашипел Вишневский.

– Мне очень жаль, Галина Леонидовна, – учтиво начал Кольцов. – Это не розыгрыш, а всего лишь недоразумение. Мы не знали, что это ваш праздник. Майор Кольцов Михаил Андреевич, 6-е управление КГБ. Вы вправе обжаловать испорченный отдых, а я готов понести наказание. Проводится операция по задержанию опасного преступника, и есть сведения, что он находится здесь. Мы работаем по горячим следам, и этим обусловлено наше внезапное вторжение.

– Это же не я, майор? – Галина вульгарно засмеялась и сделалась как-то ближе. От женщины пахло странными духами и потом – комбинация не самая изысканная.

Нервы продолжали натягиваться. От смешного до грустного был всего лишь шаг.

– Нет, Галина Леонидовна. Это Владлен Жарковский.

– Владленчик? – удивилась Галина. – Мама дорогая, а его-то за что? Что он натворил?

– Прошу прощения, Галина Леонидовна, это следственная тайна.

– Ну, конечно, у вас повсюду тайны, – снова хриплый смех. Въедливый взгляд царапал, как тупое лезвие, в нем уже не было гнева, появилось что-то похотливое – и это тоже напрягало.

– Галина Леонидовна, еще раз прошу прощения… – Он начинал ненавидеть себя за малодушие. – Вы позволите нам закончить работу, и мы уйдем? Также будем признательны, если этот визит будет считаться недоразумением.

– Эй, народ, Владленчика кто-нибудь видел? – выкрикнула Галина. – Здесь его вроде нет. Но, кажется, был… – Галина Леонидовна задумалась. – А ведь точно, подходил, рассыпался в комплиментах, врал, как я прекрасно выгляжу… Или это было в прошлый раз? – она свела «домиком» свои неповторимые фамильные брови.

– Был Жарковский, Галина Леонидовна, – услужливо отозвался кто-то из клевретов. – Только ему по телефону позвонили, и он убежал. Расстроился очень, даже с вами не попрощался.

– Ах, какая незадача, – покачала головой хозяйка. – Напрасно потратили время и мои нервы, дорогой товарищ… – она прыснула и снова изучила майора прищуренным взглядом.

Напряжение не отпускало. Наталья Прокопьевна в его присутствии звонила на эту квартиру, позвала Жарковского. Подала условный сигнал, чтобы валил оттуда к чертовой матери? Какой? Вроде не было сигнала. Кольцов заскрипел зубами: назвала Жарковского по имени-отчеству… Возможно, в этом и состоял сигнал. И ведь не докажешь теперь. Сама провалилась – должна была и сообщника за собой потянуть, чтобы не так обидно было. Но нет, не стала. Питает нежные чувства к этому любителю баб? И ведь подставила же чекистов, тварь, отомстила в меру сил – не могла не знать, кто будет на вечеринке, наплела про дочь директора ЦУМа. Впрочем, квартира могла принадлежать кому угодно, когда это смущало Галину Брежневу?

– Галина Леонидовна, разрешите осмотреть квартиру? – решился Михаил. – Вдруг он еще здесь? Мы быстро.

– Разрешаю, – вальяжно дозволила «первая советская леди» (почему-то супруге Леонида Ильича этот титул не достался). – Только сам не уходи, пусть твои солдаты это сделают, – в темных и влажных глазах заблестел веселый огонек.

Михаил сделал отмашку: двое, что стояли сзади, испарились. Последующие пять минут он бы с удовольствием вычеркнул из биографии. «Диск-жокей» завел пластинку, загремел «Дом восходящего солнца» в исполнении модной группы «Hot RS». Динамичную композицию насыщали эротические стоны певицы. Народ оживился, задвигался, зазвенела посуда. Сладострастные стенания лились из колонок и никого не смущали.

Галина смеялась, предлагала выпить, нависала над душой дамокловым мечом. Потащила майора к столу, стала наливать, совать в руки бокал. Михаил улыбался, отнекивался, сгорал от стыда. Статный майор госбезопасности явно привлек Галину. Дама предложила выпить на брудершафт, и сама же расхохоталась над своей шуткой. Хихикали лизоблюды, но шибко не лезли, держались на заднем плане.

Кружилась голова от царящей вокруг какофонии. Михаил деликатно отказался от выпивки, пригубил заморскую колу – напиток странный, чуждый нашему народу и явно уступающий отечественному «Байкалу». Галина что-то спрашивала, фривольно поглаживала его по плечу – и внутри все сжималось. Что такого? Женщина «свободная», любовник посажен, муж вообще не в счет, кто такой этот Чурбанов, взлетевший до небес лишь благодаря женитьбе на Галине?

– В 6-м Управлении, говоришь, работаешь, майор? – кокетливо ворковала Галина. – А почему всего только майор? Это плохо, надо исправить. Такой орел, и на побегушках у начальства. Слушай, я тебе номерок черкну, а ты уж сам решай, чего хочешь в этой жизни, договорились? Не обижу, не бойся, еще «спасибо» скажешь… Эй, народ, дайте кто-нибудь бумагу и ручку!

Сумасшествие захлестывало. Перспектива умереть председателем КГБ, в принципе, устраивала, но не таким же способом! Можно представить, в какой крендель свернул бы его Юрий Владимирович…

Галина многое понимала, смеялась, ее глаза буквально издевались. «Вообще-то, она баба нормальная, – характеризовали дочку Брежнева знающие сослуживцы. – Гулящая, взбалмошная, вспыльчивая, но все равно нормальная. И с юмором все в порядке. Не повезло ей в личной жизни, не те попадались, вот и страдает, бухает, в загулы пускается…»

Прибежали подчиненные, доложили, что в квартире никакого Жарковского нет. Кто бы сомневался…

Галина не хотела его отпускать, надувала губы, словно у нее отнимали новую игрушку. Форменная клиника! Кольцов вел себя по-джентльменски, учтиво раскланялся, пообещал, что, может быть, обязательно позвонит. В глазах Галины стояло насмешливое сожаление. Ей было плохо – среди всего этого блеска, материального изобилия, толпы подхалимов. Не было в жизни счастья, приходилось топить кручину в вине. Майор ловил себя на мысли, что жалеет эту женщину. Но когда захлопнулась дверь квартиры и за спиной остался первый лестничный пролет, груз облегчения свалился ему прямо под ноги.

– Слушайте, а что это было-то? – волновался Швец. Его оставили у входа, и самого интересного парень не видел. – Жарковского нет на хате, это понятно, а кто есть-то? У вас такие лица, прошу прощения…

– В Галину Брежневу вляпались, – икнув, сообщил Вишневский. – И у нашего командира начинается непростой период жизни.

– Да вы что? – изумился Швец. – Вот это поворот! И что, нас завтра уволят?

На улице стало легче, распрямилась спина. Сотрудники сдавленно хихикали, прятали глаза. «Им смешно, а мне жениться», – подумал Михаил.

– Ну а что, – разглагольствовал Вишневский. – Баба, кстати, в соку, с такой не стыдно выйти в свет. Вы подумайте, товарищ майор, может, оно того стоит? Через год полковником станете, через два года – генералом. Про нас, конечно, забудете, кто мы такие? Чурбанов, в принципе, препятствие, но ведь для нас не существует нерешаемых задач?

– Вы даже похорошели, товарищ майор, – подметил Москвин. – К чему бы это?

– Так, хватит глумиться, – отрезал Кольцов. – Разговорились больно. А с вами, товарищ старший лейтенант, мы еще побеседуем. – Он со злостью уставился на Москвина. – Ты какого черта лезешь поперек батьки? Из-за тебя мы чуть не вляпались в историю!

– А вы его до микромайора разжалуйте, – посоветовал Григорий, – пусть бегает с одной маленькой звездочкой.

– Так я же как лучше хотел… – стал оправдываться Москвин.

У машины закурили, приходили в чувство. Водитель поглядывал с нетерпением – дома ждали жена, дети. На улице темнело, но движение на проспекте не прекращалось. Столица жила своей насыщенной жизнью.

– Слушайте, а с Жарковским-то что? – вспомнил Швец. – Где его теперь искать?

– И зачем ты только это спросил? – всплеснул руками Вишневский. – Такой вечер испортил…

От хронического недосыпания слезились глаза, в голове периодически что-то сдвигалось. Подкрадывалось опасение: ничего еще не кончилось, все сюрпризы впереди, эта шпионская сеть еще попьет кровушки.

Четыре часа он поспал в Управлении на кожаном диване – наверстал упущенное ночью. Потом глушил кофе в буфете – напиток был, мягко говоря, так себе, и пить его можно было только со сгущенкой.

Жарковский выделывался недолго – сломался на очной ставке с Гончаровой. Та рассказала, опустив голову: с этим человеком ее связывали недолгие интимные отношения, но на что-то серьезное она не рассчитывала, потому что не дура. В дальнейшем отношения стали деловыми: получала от него заклеенные конверты и запечатанные свертки, которые передавала дальше по цепочке. Встречи происходили в скверах, парках, музеях – попутно повышали культурно-образовательный уровень. Дважды встречались на водном трамвайчике, курсирующем по Москве-реке. Зимой были встречи в раздевалке на катке, на лыжной базе. Попутно со свертками Наталья Прокопьевна получала от Жарковского денежные средства, о происхождении которых не задумывалась.

Жарковский тоже не задумывался – деньги забирал из камер хранения на вокзалах, из арендованных в почтовых отделениях ячеек. Каждый конверт с наличностью имел своего адресата. Суммы были не такие, чтобы ах (триста-пятьсот рублей), но поступали регулярно. Какое-то время Жарковский запирался, потом прекратил это делать. Сообщил, что будет говорить, но не в присутствии своей сообщницы. Наталью Прокопьевну увели.

– Что со мной будет? – обреченно спросил Жарковский.

– Вы знаете, – пожал плечами Кольцов, – уверен, вы изучили предмет, прежде чем заняться преступной деятельностью. Но все же занялись. Видимо, от страсти к материальным благам, а отнюдь не по идейным соображениям. Советская власть вас не обижала, напротив, всячески обласкивала. Вашу судьбу решит суд – который гуманный, увы, только в кино. Но даже для него чистосердечное признание и сотрудничество со следствием являются смягчающими обстоятельствами. Давайте к делу, Владлен Тимурович.

Завербовали Жарковского полтора года назад. Особых угрызений совести будущий шпион не испытывал – красивая жизнь требовала регулярных денежных поступлений. Знакомство с Галиной Брежневой было не единственным знакомством с влиятельными персонами. Художники, артисты, певцы, представители партийной и хозяйственной номенклатуры столичного уровня…

Жарковский был умен, изящен, остроумен, имел входы практически в любую компанию. Выпивал с «Песнярами», здоровался за руку с Ильей Глазуновым (причем последний даже не представлял, где работает этот парень, наивно считая его представителем богемы). Пытался приударить за Ядвигой Поплавской – солисткой ансамбля «Верасы», и даже добился определенных результатов, но что-то не срослось, выбрал другую красотку из Белорусской государственной филармонии. Работа на благо ядерной безопасности причудливо сочеталась с прожиганием жизни.

Сталкиваться с подобными персонами еще не доводилось. Но меру Владлен Тимурович знал, ни разу не переступил черту, в скандальных историях не светился. Завербовал его некий Джулиан Сойерс (возможно, имя вымышленное), дал пару телефонов для экстренной связи, снабдил паролями, номерами и шифрами ячеек в камерах хранения, ключами от абонементных ящиков. Вживую с иностранцами встречался редко – пару раз в год. Действующая схема передачи информации всех устраивала, характер передаваемых сведений – тоже. На деньги западные хозяева не скупились.

О существовании Полякова он знал – этот человек мог прикрыть его в трудную минуту. О Лавровском – не в курсе, там действовала другая цепочка (хотя и по схожей тематике).

Передаваемая информация подразделялась на три категории. Первое – чертежи и рабочая документация по элементам ядерных боеприпасов и средствам их доставки. Второе – местонахождение и структура частей РВСН, несущих боевое дежурство; типы пусковых установок, конструкции шахт, количество единиц вооружения и обслуживающего персонала. Особое внимание – обеспечению безопасности этих частей.

И третье – информация о секретных предприятиях 12-го Главного управления Минобороны, разбросанных по просторам страны. Передавалось все: какие боеприпасы и по каким технологиям производят, особенности функционирования данных предприятий, слабые места, каким образом осуществляется хранение, обслуживание и доставка собранных боеголовок в части РВСН. Надежна ли система защиты от радиации? Есть ли возможность ее обойти?

Никто не сомневался – как только появится возможность учинить маленький ядерный Армагеддон на территории СССР, англосаксы ее не проигнорируют, невзирая на безумие затеи.

Информацию по первым двум пунктам Жарковский добывал через столичные организации: сведения стекались в его бюро, следовало лишь выбрать наиболее значимые. Утечка по третьему пункту представляла собой наибольшую опасность для государства. Данные сведения Жарковский получал из Белоруссии, от «крота», окопавшегося в одной из частей 12-го Главного управления…

Предчувствия сбывались: беготня по Москве – это только начало. Жарковский курил выданные ему «Родопи» (стаканчика виски, к сожалению, не нашлось), говорил под шелест магнитной ленты.

Михаил смотрел на него с растущей тоской, заговаривал злость. Всплывал некий секретный объект с почтовым индексом Гомель-39. Воинская часть 42600 – общее название объекта. Дислокация – Гомельская область, 20 километров от райцентра Речица. Непроходимые леса и болота, полное отсутствие какой-либо цивилизации. До ближайшей деревушки Володарки – десять верст. Воинская часть – один из главных узлов в системе ядерного обеспечения. Главный рубеж, фактически западная граница (если не считать Прибалтику). Объект особой важности – даже на фоне ему подобных. Современный узел связи позволяет контактировать практически с любым объектом 12-го управления. Самый крупный завод по производству ядерных боеприпасов. Логистика налажена, на предприятии трудятся несколько сотен человек – офицеры и прапорщики. Боеприпасы по стране развозятся железнодорожным транспортом под охраной. По республике и в ближайшие регионы – автомобилями «Урал». На объекте – обширная техническая территория, где и вершится таинство. Помимо производственных площадей, предусмотрены огромные подземные арсеналы, где хранится опасная продукция. Среди персонала есть сотрудник с высшей формой допуска, передающий Жарковскому горячую информацию. Он знает все, что происходит в 12-м управлении маршала артиллерии Бойчука – от Клайпеды до Владивостока…

– Кто он? – последовал резонный вопрос.

– Я не знаю…

– Издеваетесь, Владлен Тимурович?

– Нет, я правда не знаю, – Жарковский сделал жалобное лицо. – Мне нет никакого смысла утаивать. Этот человек, скорее всего, работает на секретном заводе. Или служит в штабе части. Склоняюсь к первому – судя по его компетенции. Он знает обо всем, что происходит на объекте, – то есть человек не случайный, работает давно. Есть ли у него сообщники, я не знаю. Имя агента Сойерс не сообщил. Вы находите это странным? Но этот человек знает про меня…

– Какой канал он использует для пересылки информации?

– Не поверите, – усмехнулся Жарковский, – почту СССР.

– Неужели? – не поверил Кольцов.

– Именно так, – вздохнул шпион, – это самый простой и, как ни странно, надежный способ. Почта работает хорошо. Не было случая, чтобы что-то потерялось или пришло на другой адрес.

– Минуточку, – нахмурился Кольцов. – Это режимный объект, почтовые отправления досматриваются.

– Только не в Речице. Город не закрыт, в нем отсутствуют оборонные объекты. Обитатели воинской части свободно передвигаются, предъявляют на КПП пропуск, садятся в автобус и едут в Речицу или в любой другой населенный пункт. Для отправки небольшой бандероли паспорт не требуется. Это может сделать любой человек. На КПП в части личные вещи не досматриваются. Человек доезжает до Речицы, отправляет бандероль в Москву, что-то покупает для отвода глаз и возвращается в часть. Да, дыра в обеспечении безопасности, – пожал плечами Жарковский, – но невозможно предусмотреть абсолютно все.

– Хм, хитро… Чье имя в графе «отправитель»?

– Да какая разница? – отмахнулся Жарковский. – Имена выдуманные, адреса тоже. Разве кто-то проверяет?

«Забавно, – подумал Михаил, – хочешь что-то спрятать – положи на видное место».

Но люди отчаянные, этого не отнять. Почта СССР – не такой уж гарант безопасности.

– Бандероли приходят на ваш домашний адрес?

– Нет, отправления производятся на адрес моей сестры Татьяны… – Последняя фраза далась Жарковскому с трудом. Сдавать родственников даже для предателей Родины – непростое занятие. – Она проживает у метро «Тушинская». Сразу скажу, Татьяна не знает, что внутри, она ни в чем не виновата, просто оказывает мне услугу… Татьяна получает на почте бандероли, дома снимает верхнюю упаковку, заворачивает бандероль в газету и привозит мне домой.

– С какой регулярностью осуществляются пересылки?

– Примерно раз в две недели. Строгой периодичности нет…

– Когда была последняя пересылка?

– Кажется, три дня назад…

– У вас есть сестра?

– Да, это двоюродная сестра…

– Минуточку, – Михаил нахмурился. – Это не дочь Альбины Григорьевны?

– Да, ее дочь. Татьяна развелась с мужем, детей у нее нет, живет одна…

– Любопытная у вас семейка, Владлен Тимурович. И вашу сестру ничто не смутило, когда вы обратились к ней с необычной просьбой? Признайтесь, вы ей приплачиваете? Двоюродное родство не подразумевает бескорыстную помощь в сомнительном предприятии.

– Да, за каждую посылку Татьяна получает от меня по десять рублей, – неохотно признался Жарковский. – Я настаиваю, гражданин майор, Татьяна понятия не имеет, что она получает…

– Это уже не важно, Владлен Тимурович. Вы вовлекаете в свою преступную орбиту невиновных людей, тем более родственников, превращая их в таких же преступников. Мне вот интересно, вам действительно стыдно или вы только вид делаете?

Братская Белоруссия встретила проливными дождями. За полчаса до посадки в Минском аэропорту лайнер безжалостно затрясло, пассажиры напряглись. Смотреть в иллюминатор решительно не хотелось.

Михаил сидел, откинув голову, ждал, когда закончится эта езда по ухабам. Зона турбулентности никак не кончалась. Он покосился на товарищей. Швец сидел, стиснув зубы и изо всех сил держался за подлокотники. Вишневский казался спокойным, закрыл глаза – видимо, вспоминал прожитую жизнь. Так, на всякий случай. По проходу, хватаясь за спинки кресел и вымученно улыбаясь, прошла стюардесса. Инстинкт сработал – Григорий приоткрыл один глаз, проводил точеную девичью фигурку, снова откинул голову, стал готовиться к неизбежному…

Опасная зона осталась позади, пассажиры недоверчиво переглядывались, робко улыбались. Насторожился Швец, завертел головой. Засмеялся Григорий, подмигнул пробегающей в обратном направлении бортпроводнице. В салоне кто-то ругался. Зачем поел? Теперь все, что было на ужин, перекочевало в картонный пакет. «Ладно, не на потолок», – смеялся сосед.

Включился динамик, командир воздушного судна извинился за неудобства и предложил пассажирам приготовиться к посадке в аэропорту города-героя Минска.

«Хорошо, что не к падению», – подумал Кольцов.

В здание аэропорта пассажиры бежали под дождем. У кого имелись зонтики, судорожно их раскрывали. Предусмотрительная Настя положила мужу зонт – правда, в чемодан, а не в ручную кладь.

У стойки регистрации дорогу заступили местные товарищи.

– Майор Кольцов? – осведомился мужчина представительного вида (документы мог бы и не показывать, все понятно). – Капитан Ворович, Минское управление. Добро пожаловать на белорусскую землю. Нам поручено проследить, чтобы вы нормально добрались до Гомеля. Погода меняется, рейсы задерживают, нет смысла отправлять вас самолетом. Часовой перелет может обернуться суточным ожиданием. Не возражаете продолжить поездку на поезде? Отдельное купе, мягкий вагон. Билеты уже куплены, на перрон вас доставим. До Гомеля триста километров, за шесть часов сможете выспаться и отдохнуть. К десяти утра будете в Речице, в полдень – уже на месте.

– Вот это дело, – обрадовался Вишневский и смутился, – а то, признаться, немного потрясло…

– Хорошо, капитан, – одобрил Кольцов. – Сегодня не самые подходящие условия для воздушных перелетов.

Служебную машину подали к выходу из здания аэровокзала. Близилась полночь, пассажирский поезд отправлялся через сорок минут. Из окна «Волги» Михаил разглядывал пустые улицы республиканской столицы. Моросил плотный дождь, ретушировал картинку. Проплывали добротные многоэтажные здания, светофоры на перекрестках, мигающие желтым. Говорили, что Минск – безумно красивый город. Убедиться в этом, увы, не удалось – природа капризничала.

Пассажирский поезд покинул станцию с небольшой задержкой. Купе действительно было отдельным, никого не подселили. Мерно постукивали колеса, переливалась лунным огоньком ночная лампа. Есть не хотелось. Вишневский в шутку предложил выпить – при себе ничего, но зачем тогда нужен проводник? Идея не нашла поддержки, любители выпить из присутствующих были так себе, включая самого Вишневского.

«Подумаешь, не очень-то и хотелось». – Григорий застелил верхнюю полку, вскарабкался на нее и через минуту уже сопел.

Сон приходил постепенно, со всеми остановками. В коридоре кто-то смеялся, скрипел пол. Поезд подрагивал, стучали колеса на стыках рельсов. Свет фонарей проникал сквозь задернутые занавески, озарял дверь.

«Я так и знала, – бормотала Настя, собирая мужу чемодан, – это должно было случиться, и просто чудо, что не случилось раньше. Надеюсь, в белорусском Полесье найдется тройка-другая телефонов и ты сможешь изредка мне звонить?»

Он уверял, что Гомельская область – это тот же Советский Союз, то есть территория предельно обжитая, цивилизованная и гостеприимная. Разумеется, там найдется пара-тройка телефонов. Обида и печаль в супруге копились, он это чувствовал, но выбора не было. Работа подразумевала командировки. Он держал хрупкую жену в своих объятиях, чувствовал, как ей хочется вырваться, хлопнуть дверью. И только присутствие маленькой Валюши не давало это сделать…

Всю республику накрыл циклон. Но «служба доставки» работала четко – машину подали прямо к выходу из здания вокзала. Простых автолюбителей сюда не пускали. Дежурные милиционеры уныло смотрели, как гости садятся в черную «Волгу» с характерными номерными знаками.

Дождь не унимался. Откуда в небе столько воды – только один Бог знал.

До Речицы доставили за час – могли бы быстрее, но постоянно тащились за какими-то грузовиками, не желающими уступать дорогу. Дважды водитель включал сирену – большегрузные «МАЗы» и «ЗИЛы» неохотно прижимались к обочинам. Где-то неподалеку велось большое строительство. Лесные массивы уплотнялись, населенных пунктов становилось все меньше.

Речица оказалась крупным городом – районный центр с населением более шестидесяти тысяч человек. Мелькали затрапезные пятиэтажки, предприятия, магазины. Застряли на железнодорожном переезде – ползли не спеша нефтеналивные цистерны.

Водитель загнал машину под навес на автостанции. На этом его миссия закончилась. «Вас встретят, товарищ майор, ждите». Машина развернулась, покатила обратно в Гомель.

Оперативники стояли под навесом, курили. Разъезжались междугородние автобусы, давились люди у кассы. В северо-западном направлении, где находилась в/ч, маршрутов практически не было – там начиналась глушь.

Остановилось такси, разбитной водитель осведомился, куда ехать. В любую точку района – за ваши деньги. Кольцов покачал головой, зябко поежился, поднимая ворот плаща. Усилился ветер, дождевые капли попадали под навес. Таксист пожал плечами: ладно, стойте. Идея, возможно, была неплохой – вряд ли местные таксисты кровожаднее московских.

Станция гудела, люди смеялись, волокли сумки и чемоданы. Белорусская речь казалась забавной. Многие говорили по-русски, но не так, как в Москве или, скажем, в Сибири.

Разогнав воду из лужи, лихо затормозил внедорожник «УАЗ» с металлической крышей. Выбрался подтянутый мужчина в штатском – лет сорока с небольшим, с жестким «ежом» на голове, как у обувной щетки. Осмотрелся, заглянул под навес:

– Едем, товарищи?

– Уверены? – насторожился Михаил.

– Убежден, – мужчина приветливо улыбался. – Вас описали. Приветствую. Майор Игнатов Виктор Петрович, начальник первого отдела в/ч 42600. Прибыл за вами. Долго ждете?

– Минут пять.

– Тогда ладно. – У встречающего были гладко выбритые впалые щеки и уверенное рукопожатие. – Карета подана, прошу садиться.

Субъект производил неплохое впечатление. Машиной управлял уверенно, обгонял вяло ползущих «тихоходов». Немного раздражал запах одеколона «Шипр», которого Игнатов вылил на себя, наверное, полфлакона. Пришлось приоткрыть окно. Парфюмерная промышленность особо не утруждалась – ассортимент выпускаемой продукции был, мягко говоря, небогатый. Окончательно угробить отрасль не давал лишь рижский «Дзинтарс», но изделия с этой маркой найти было непросто.

За считаные минуты юркий внедорожник вырвался за пределы городской черты. Асфальтовое покрытие было неважным, изобиловало трещинами и вздутиями, но подвеска позволяла проходить препятствия без тряски. Дорога уходила в дикую местность. Встречный и попутный транспорт практически отсутствовал. Навстречу проехал небольшой пассажирский автобус. Игнатов обогнал «Запорожец» с пыхтящей выхлопной трубой. Дальше дорога была пустая.

– В глуши живем и работаем, – объяснил Игнатов. – На всем протяжении до части – заброшенные деревни и пара хуторов, где еще что-то теплится. Названия такие милые – Погорельцы, Подбабье…

– Сам-то давно здесь служишь? – спросил Михаил. Переход на «ты» прошел незаметно.

– Давно, – вздохнул майор, – восемь лет с хвостом. Сам из Омска, там начинал службу в ракетной части. Затем сюда перевели. Возражения не принимались. Мы – люди военные, под козырек – и вперед. В Омске женился, ребенка завели. Город огромный, все для жизни. Жена как узнала про новое место назначения – аж в слезы. Не хочу, мол, в Европу, хочу здесь, в Сибири, на каторге… Потом смирилась, переехали, пока не жалуется. Дочь растет, все в порядке. Развлечений, правда, негусто, но жить можно. По выходным – в Речицу или в Гомель – мир посмотреть, в отпуск – куда угодно, кроме заграницы… Нормально у нас, – подытожил Игнатов, – и работа ответственная, важная, не дает заскучать. Такой секретности, как на нашем объекте, признаться, нигде не видел.

– Инциденты были?

– В каком смысле? – покосился Игнатов.

– Попытки обойти секретность.

– Не припомню. – Игнатов озадаченно пощипал подбородок. – Инциденты, разумеется, случаются. В основном это связано с военными из батальона. Неуставные отношения, драки и тому подобное. Призывают сюда народ в основном приличный – без пятен в биографии, без судимостей, у многих незаконченное высшее образование. И все равно случается всякое. Дедовщина, пусть и в мягком виде, но присутствует. И не только дедовщина. Пару недель назад один бедолага из часовых на технической территории сел ночью под дерево и пальнул себе в голову из автомата. Накануне письмо получил от девушки – бросила его. Комиссия работала: действительно письмо от девушки виновато. Дебил какой-то, трудно сообразить, что вся жизнь впереди и этих баб будет как грязи… Бывает, и среди офицерского состава что-то произойдет – личная неприязнь или женщину не поделят, а то и того хуже – жену за изменой поймают… Поножовщина случается, мордобитие… А кроме мордобития, никаких чудес. – Игнатов засмеялся. – А что касается попытки обойти режим секретности, да еще и в преступных целях – бог миловал.

Игнатов прибавил скорость, выехал на сравнительно ровный участок. Дождь превратился в мутное марево, висящее в воздухе. Стеклоочистители работали без остановки, разгребая липнущую к стеклам влагу. Подчиненные на заднем сиденье молча грустили, поглядывали на унылые пейзажи. Дорога тянулась через бесконечный осинник.

– Сколько человек работает на технической территории? – спросил Кольцов.

Игнатов пошевелил губами, подсчитывая.

– Больше двух сотен – согласно штатному расписанию. Половина занимает инженерные должности. Высококлассные специалисты – химики, физики, ядерщики. Почти у всех высшее образование. Многие работали на гражданке, потом поступили на армейскую службу. Да что для них эта армейская служба? – Игнатов презрительно фыркнул. – Дважды в год пробежать кросс, пострелять из пистолета на полигоне да форму еще приходится носить. А в остальном – та же гражданка, только дисциплина и ответственность другие. И зарплата, конечно… Местных жителей у нас немного, в большинстве народ из Москвы, Ленинграда, Татарии, много сибиряков. Проживают в части – это обязательный пункт при заключении контракта. А чего бы тут не жить? Государство предоставляет квартиру – живи и радуйся. У семейных по две комнаты, по три, все удобства. Спортплощадки, футбольное поле, Дом культуры с кинозалом и кружками по интересам, больница, школа, детский сад… – Поболтать начальник Первого отдела явно любил. Но знал, о чем болтать и с кем.

– «Крот» в твоей епархии, Виктор Петрович, – негромко поведал Кольцов.

– Тьфу ты, обрадовал… – Игнатов приглушенно ругнулся, но руль не выпустил. Машина продолжала покорять дорогу. – Ведь чувствовал, догадывался, что не в отпуск сюда едет команда из Москвы… Ошибки нет? – он покосился как-то неласково.

– Увы, товарищ Игнатов, все следы ведут сюда.

– Хреново… – майор помрачнел. – То есть «крыса» завелась, говоря уголовным языком.

– В точку, – кивнул Михаил. – И все, что вы тут производите и охраняете, для наших противников из ЦРУ уже не новость. Не прими как камень в твой огород, Виктор Петрович. Нужно разбираться. Мы не знаем, кто передает информацию. Надеюсь, твой отдел поможет выяснить.

Остаток дороги майор Игнатов угрюмо молчал. Видимо, смирялся с мыслью о завершении спокойной жизни. Мелькнула развилка, поворот направо. Асфальтовая дорога уперлась в контрольно-пропускной пункт – шлагбаум и несколько прижавшихся друг к дружке строений. В обе стороны убегали густые лесополосы. Вид у них был откровенно диковатый.

– Повсюду болота, – сообщил Игнатов, начиная притормаживать. – Топи у нас коварные, лучше не соваться. За лесополосой – ограждение из колючей проволоки по всему периметру. Площадь части без малого двенадцать квадратных километров.

Как ни странно, закончился дождь. Сизое марево повисло в воздухе. Машина стояла у КПП.

– Здесь караульное помещение, – объяснил Игнатов. – Постоянно присутствуют бодрствующая и отдыхающая смены. Часовых развозят на автобазу, ГСМ, в штаб батальона. Гауптвахту охраняют – она здесь же, за караулкой.

Он опустил стекло, подошел молоденький часовой в накидке, с АКМ на плече.

– Здравия желаю, товарищ майор. – Нагнулся, заглянул в салон, скептически оглядел пассажиров.

– Бумаги давайте, – сказал Игнатов. – Свои, боец. Проверочная комиссия из Белокаменной.

Проверка документов не затянулась. Шлагбаум пополз вверх, хрустнула трансмиссия. «Уазик» въехал на территорию части.

Михаил с любопытством вертел головой. Лесополосы за обочинами смотрелись внушительно, открытые участки прорезали трещины и канавы. Еще один часовой, стоящий на обочине, проводил машину взглядом. На летнюю форму Советская армия перешла месяц назад, теперь шинели носили в скатках, в непогоду выдавали брезентовые плащ-палатки. Лес расступился, образовалось открытое пространство. Асфальтовая дорога тянулась дальше, убегала в бесконечность.

– Вся жизнь бурлит вокруг этой дороги, – объяснил Игнатов, прибавляя скорость. – Все на ней: автобаза, узел связи, ГСМ, батальон. Через три километра дорога упирается в техническую территорию и на этом обрывается. По дороге курсирует автобус из жилого городка, делает несколько остановок. Батальон там, – кивнул он, – в конце пути, практически рядом с техтерриторией.

Навстречу проследовал грузовой «Урал» с личным составом. Рядом с водителем сидел офицер в полевой форме. В двухстах метрах от КПП к шоссе примыкала второстепенная дорога. Игнатов притормозил – с дороги выползала и сворачивала вправо грузовая машина. В будке-кузове было прорезано зарешеченное окно.

– Скрывать не буду, – проворчал Игнатов, – все равно узнаете. В клубе батальона проходит судебный процесс. Судят двух срочников – «дедушек» Советской армии, так сказать. Оба с Ростова, напрочь долбанутые. Так-то контингент нормальный, но попадаются уникумы… Издевались над военнослужащими младшего призыва, челюсть пареньку сломали. Стучать у солдат не принято, считается позорным, оттого подонки и уходят от ответственности. Но здесь перегнули палку, вылезла некрасивая история, длящаяся больше месяца. Новобранцы от этой парочки просто стонали, потом накатали коллективный рапорт. Все проверили, провели расследование… теперь этим придуркам вместо дембеля светят пять лет дисбата. А это, считай, десять лет на зоне строгого режима… На заседание трибунала повезли арестантов. Сегодня им впаяют по полной, и ведь нисколько не жалко идиотов…

Игнатов дождался, пока проедут грузовая будка и сопровождающий ее «УАЗ», повернул направо, к жилому городку. Населенный пункт начинался сразу за лесополосой. Пятиэтажки стояли в несколько линий, их разделяли зеленые зоны, детские площадки. Внешне обычный населенный пункт городского типа, в стране подобных тысячи. Несколько проездов, школа, особняком в зеленой зоне – детский садик. Справа осталось приземистое здание штаба части – на крыльце курили солдаты в парадках и со штык-ножами на поясах. За штабом – промтоварный магазин, там же – продуктовый. Далее – еще какие-то строения, капитальные гаражи.

– В обиходе городок называют Заречье, – пояснил Игнатов. – Население – полторы тысячи – военнослужащие, члены их семей, гражданский обслуживающий персонал. Командир воинской части – генерал-майор Гапонин. Не удивляйтесь, объект действительно важный.

– А теперь и со своим шпионом, – пробормотал сидящий сзади Швец.

Игнатов вздрогнул, возникло ощущение, что он хочет перекреститься.

– Начальник штаба – полковник Колпаков. Любимчик солдат и гроза офицеров. Не любит он по ряду причин нашего брата, м-да… Любитель устраивать внезапные ночные проверки, отправлять офицерский состав на «губу». Человеку скоро на пенсию – люди ждут не дождутся…

– Придется закрыть выезд из части, Виктор Петрович, – порадовал Кольцов. – Без этого дело не сделаем.

Игнатов снова поежился:

– При всем уважении, Михаил, это не ваша компетенция, и даже не моя. Нужно распоряжение командира части. Если сможете его добиться – сделаем. Но я бы советовал не доводить до потрясений, работать тихо. Часть выполняет боевую задачу, не нужно забывать. Запомнили, где штаб? Там ваша база, выделю помещение. Будут телефоны с выходом на межгород, вся информация по личному составу и персоналу. Форму вас подберем, радиостанциями обеспечим. Выделю машину – в гараже есть еще один «УАЗ». Но сами понимаете, ездить тут особо некуда. В общем, всем необходимым обеспечим.

«Лишь бы не крупными неприятностями», – подумал Кольцов.

– С документами проверяющих у вас полный порядок, – продолжал Игнатов. – Теперь насчет жилья… – он объехал бойлерную, направил машину в узкий проезд между жилыми домами и детскими площадками. – Ваш дом – последний в третьей линии. Гостиницы нет, держим зарезервированными несколько однокомнатных квартир. К сожалению, можем выделить только две. Ваши товарищи уживутся в одной квартире?

– Не подеремся, – уверил Вишневский. – Было бы где упасть, и чтобы тараканы не донимали.

– Тогда все отлично, – усмехнулся Игнатов. – С тараканами мы еще в семидесятые договорились. Квартиры одинаковые, на четвертом и пятом этажах. Окна, слава богу, во двор, а не на пустырь. Вода, свет, туалет, душ, ванна… Все, приехали. – Машина остановилась у крайнего подъезда последнего здания. – Ваши хаты с краю, как говорится. – Игнатов усмехнулся, порылся в багажнике, доставая ключи. – Пойдемте, все уже готово, доставайте свои чемоданы…

У подъезда произошла заминка. Молодая женщина выталкивала маленькую коляску, в которой сидел пухлощекий крепыш и грозно поглядывал на незнакомцев. Вишневский среагировал, схватил коляску, переставил, осветился лучезарной улыбкой. Женщина скромно поблагодарила, опустила голову. Выйдя на дорожку, обернулась, мазнула Григория ничего не значащим взглядом.

– Боевая подруга старшего лейтенанта Гончаренко, командира ПГВ – пулеметно-гранатометного взвода. – Игнатов проявлял недюжинную осведомленность. – Родила в позапрошлом году – показалось мало, снова беременна. Видимо, хотят из двухкомнатной квартиры переехать в трехкомнатную. Зря они это, жилой фонд не резиновый.

– Вы всех знаете? – с уважением спросил Михаил.

– Не то чтобы всех… но многих, работа такая. Вы бы видели этого Гончаренко. Два года как из училища, пацан пацаном, уши торчком – никак повзрослеть не может. Над ним вся рота угорает, «сыночком» окрестили. «Сын», согласно здешней классификации, человек, отслуживший менее полугода. За ним следует «шнурок» – это до года, затем «фазан», «дед» и, разумеется, «дембель». И хоть ты тресни, не искоренить эти порядки, каленым железом не выжечь.

– Зато наша армия лучшая в мире, – усмехнулся Швец.

– Да, это так, – с некоторым сомнением подтвердил Игнатов.

Он помог поднять чемоданы до площадки четвертого этажа, перевел дыхание.

– Ну, все, дальше сами. Работать нужно. Столовая при штабе части, увидите вывеску – голодные, поди. Кормят недорого и, в принципе, съедобно. Если спешите, могут в отдельный пакет завернуть. Подпишите пару бумаг – получите право на сухой паек. Сегодня отдыхайте…

– Не выйдет, товарищ майор, отдыхать будем в другой жизни. – Кольцов посмотрел на часы. – Ждите в штабе через два часа. И подготовьте, пожалуйста, машину. Без обид, майор, хорошо? Дело, сам понимаешь, не терпит.

– Хорошо, давайте так. – Игнатов сдержанно кивнул и заспешил вниз.

Подчиненные потащили наверх свои чемоданы. Вопрос, где им жить – под крышей или ниже, – даже не обсуждался.

В квартире было душно, пахло плесенью. Порядок к прибытию «проверяющих» навели, но проветрить помещения забыли.

Михаил бросил чемодан, побродил по квартире. Все было серо, безвкусно, казенно. Старая, но прочная мебель, обои в «рюмочку», на кухне – электрическая плита, стол со стульями, подобие кухонного гарнитура. Свет горел, вода текла, даже горячая, канализация работала без нареканий. Старый телевизор долго не хотел включаться, пришлось применить испытанный метод – треснуть кулаком. Полосы на экране растянулись, появилось изображение. Выступал дорогой Леонид Ильич, кто бы сомневался. Читал по бумажке, половину слов съедал, в принципе, старался. Казалось, это будет всегда, даже если мир полностью изменится.

На память пришел антисоветский анекдот: «В Москве приступил к работе 32-й съезд КПСС. С приветственной речью перед делегатами съезда выступил Леонид Ильич Брежнев»…

Михаил помылся под душем, сменил нательное белье, испытал диван, который со скрипом раскладывался, превращаясь в кровать. Давили пружины, но кому легко на этом краю света? Ощущение отдаленности от мира не проходило. Вроде Европа, не самая пропащая республика в составе Советского Союза… Спать не хотелось, выспался в поезде, подошел к окну. Установить в квартире балкон строители забыли. В наличии имелись два окна с видом на заросший тополями двор. Ненастье, накрывшее республику, оказалось скоротечным. Грозы ушли на север, небо затянули перистые облака, не препятствующие солнечным лучам. Погода изменилась разительно.

По дорожке вдоль дома катила коляску супруга старшего лейтенанта Гончаренко. Малыш спал, откинув голову. Мимо девушки, дожевывая бутерброд, пробежал мужчина в капитанской форме, что-то бросил, видимо, приветствие. Молодая особа обернулась, проводила его взглядом. Из дома напротив выбралась еще одна мама – с коляской для грудничков. Девушки начали сближение. Городок Заречное был молод – населяли его люди трудоспособного возраста. Пенсионеры здесь вряд ли водились.

До штаба части Михаил добрался пешком, засек время – восемь минут хода. Солдатики срочной службы проверили документы, пропустили. Штаб работал, сновали люди, в основном одетые по форме. Пробежала женщина с завитыми кудряшками, окинула незнакомца пристальным взглядом.

В канцелярии стрекотала печатная машинка. «Апартаменты» генерала и начальника штаба находились в правом крыле второго этажа. Наверх Кольцов не пошел, свернул налево. Здесь было тише, работали служба снабжения и Первый отдел. Режимная часть занимала несколько помещений, одно из них пустовало.

– Располагайтесь здесь, – сообщил возникший за спиной Игнатов. – Есть столы, телефоны, вся необходимая канцелярия. Мой кабинет напротив. Ваши товарищи уже пришли.

Подчиненные находились в комнате, сгребали со столов ненужные бумаги. С виду довольные, значит, поели, в отличие от Кольцова, который проигнорировал столовую, ограничившись кипяченой водой и пачкой печенья.

– Посетили столовую, товарищи? – спросил Игнатов. – Понравилось?

– Вполне, – кивнул Вишневский, – биточки удались. А другие гарниры, кроме картошки, бывают?

– Редко, – улыбнулся Игнатов, – это страна Бульбония. Картошка – главный продукт, национальное блюдо, так сказать. Бульбу варим, бульбу парим, просто так… – майор смущенно кашлянул, – едим. Извините. Иногда завозят капусту, вот тогда наступает праздник. Зато никаких ограничений с мясом – на любой вкус и цвет… Машина на стоянке перед штабом, держите ключи, Михаил. Левое крыло помято, зато правое целое. ВАИ не беспокоит, но все же постарайтесь ездить аккуратно. Пройдите на склад, получите форму. Вы майор, остальные капитаны. В штатской одежде вы здесь, извините, как в розовых штанах. Оружие не просите, оно вам здесь не положено. И я в этом плане бессилен. Оружие лишь у тех, кто выполняет боевую задачу.

– Хорошо, мы поняли, спасибо, Виктор Петрович. Еще несколько вопросов. Первое: нужен список лиц, работающих на технической территории и имеющих высшую форму допуска. А также личные дела этих товарищей и любая дополнительная о них информация. Назовем это «предварительным знакомством».

– Сделаем, – подумав, кивнул майор. – Но будьте готовы к тому, что стол треснет от тяжести бумаг.

– Не пугай раньше времени, Виктор Петрович. Второй вопрос. – Михаил извлек из папки увеличенный фотоснимок, положил на стол. – Этот конверт подписала предполагаемая сообщница «крота». Почерк явно женский. Задачка трудоемкая, но вполне решаемая. Нужно найти эту особу, желательно не поднимая шума. Если найдем и вытрясем из нее нужную информацию, значительно облегчим себе жизнь. Подумай, Виктор Петрович, как это сделать. Особа, очевидно, не семейная, бездетная, часто ездит в Речицу, возможно, крутит роман с кем-то из военно-технического персонала. Действуйте методом исключения. Не так уж много женщин, соответствующих нужным критериям.

– Хорошо, отработаем, – кивнул Игнатов, убирая снимок.

– Последнее, Виктор Петрович. Я могу со своими бумагами попасть на техническую территорию?

– Сомневаюсь, – майор задумался. – Вы можете беспрепятственно перемещаться по всей части, но что касается технической территории… Давайте так, Михаил. Я поставлю вопрос перед генералом Гапониным, и он решит. Думаю, положительно, неприятности ему ни к чему. Получите дополнительный пропуск. Но без «экскурсовода» вряд ли что поймете.

– Тогда составь компанию, Виктор Петрович. Достаточно пропуска на меня одного. Я вас оставлю на несколько часов, поезжу по округе, осмотрюсь. Отберите для моих сотрудников личные дела, пусть приступают к изучению. И прошу простить, что отрываю от основной работы, но это необходимо. Преступника нужно выявить как можно скорее.

– Уже сбегаете, товарищ майор? – надулся Швец. – На нас, значит, всю канцелярскую тоску, а сами – гулять?

– Именно так. К семи вечера доложите о первых результатах.

Форма сидела ладно, но это было странно. Никогда он не помышлял о карьере военного. Майор крутился перед пыльным трюмо, критически оценивал свой внешний вид. Форма не полевая, брюки ниже щиколоток, ботинки, мундир без ремня. В петлицах эмблемы войск связи – у всех такие, вплоть до командира части. Что-то вроде маскировки. Где-нибудь на Урале в аналогичной части люди носят петлицы артиллеристов, на Дальнем Востоке – танкисты или инженерные войска. Это ни о чем не говорило.

Получив на складе сверток, поехал на квартиру, поработал утюгом. Картинка в зеркале в принципе устраивала. «Модником становишься», – подумал Кольцов, выключил утюг и покинул жилище.

«УАЗ» с зачехленным верхом стоял у подъезда. Вмятина на левом крыле в глаза не бросалась, но раздражала.

«С танком столкнулись, – пошутил Игнатов, – танк не пострадал».

Бак залили доверху, спасибо местным товарищам. Время летело незаметно, часовая стрелка перешагнула за цифру «три». Он выехал со двора, обогнул бойлерную. Навстречу прошли двое военных, энергично жестикулируя. Незнакомый водитель привлек внимание, обернулись. Похоже, в этом городке все знали друг друга.

Две женщины в легких плащах шли по тротуару в попутном направлении. Обернулись на шум. Та, что повыше, махнула рукой – без особой надежды. Женщины продолжили движение. Что называется, «позднее зажигание» – Михаил проехал метров тридцать, притормозил, сдал назад. Самое время обзаводиться знакомствами.

Зацокали каблучки – дамы ускорились. Одна была постарше, но симпатичнее. Вторая – тоже ничего, но, по мнению майора, имела слишком большой рот. Но фигурами бог наградил обеих.

– Ой, мы вас не знаем, – обнаружила, открыв дверь, миловидная рослая особа. – Прошу прощения, товарищ, думали, свои.

– Свои и есть, – улыбнулся Кольцов. – Прибыл в командировку из Москвы, живу на третьей линии. Подбросить, гражданки?

– Если не трудно. – Дама пытливо разглядывала новое лицо. – Меня Оксаной зовут. А это Белла, мы соседки. Нам недалеко: Белла у штаба выйдет, а я чуть дальше, на трассе.

– Садитесь, – великодушно предложил Кольцов. – Довезу, куда скажете.

«Неплохо провожу рабочий день», – мелькнула мысль.

Дамы рассыпались в благодарностях, стали рассаживаться. Оксана села сзади, Белла – рядом, пристроила на коленях сумочку. У нее был действительно слишком развитый рот, а в остальном все на месте. Недостаток или нет – дело спорное. Кому-то нравится. Оксана подалась вперед, оперлась о спинки сидений. У нее был курносый нос, кокетливо поблескивали глаза.

– Как плохо, что вы в командировку, а не навсегда, – сказала Оксана. – Такой видный мужчина.

– Серьезно? – удивился Михаил, трогаясь с места. – В ваших краях нехватка мужчин? Не заметил.

– Смотря какие мужчины, – сказала Белла. У нее был бархатный голос и красивые глаза. Обе женщины засмеялись.

– Хорошо тут у вас, – сделал вывод Кольцов, – думал, хуже будет.

Они опять захихикали – беззаботно, непринужденно, с откровенным интересом таращились на нового знакомого.

– А вы правда из Москвы? – спросила Оксана. – Вы такой счастливый, в Москве живете…

– Не задумывался о таком счастье, – откровенно признался Кольцов. – Где родился, там и пригодился. У вас тоже славно: природа красивая, девушки как на подбор.

Белла прыснула.

– А вы надолго к нам?

– Пока не знаю. Решу служебные вопросы – и на крыло. Неделю пробуду, может, две.

– Везучий, можете путешествовать, – мечтательно произнесла Оксана. – А для нас земной шар – это Речица.

– Неправда, – возразила Белла. – В Гомель в марте ездили. Там как раз снег сошел, и было очень красиво. Грязь, собачьи какашки, брызги из-под колес…

Девчата попались жизнерадостные – из тех, что смеются при виде пальца. Или строили из себя простушек.

– Расскажите о Москве, – попросила Оксана. – Что там нового? С женой, поди, каждый вечер гулять ходите.

– А что там нового? – смешную «провокацию» можно было и проигнорировать. – Стоит Москва – тысячу лет стоит и еще две тысячи простоит. Краше только становится. О себе лучше расскажите, девчата. В штабе работаете?

– Ага, я в штабе, – согласилась Белла. – В секретариате на гражданской должности. Бумажками заведую. А Оксана Юрьевна у нас – настоящий врач в больнице, терапевт, людей лечит.

– И вас полечу, если придете, – подхватила Оксана. – У вас же что-то болит, признайтесь? У любого человека что-то болит.

– Надо подумать, – засмеялся Михаил. – С ходу так и не скажешь.

– Ой, остановите, – спохватилась Белла. – Мы штаб проехали. Вот спасибо. – Она бросила на прощание любопытствующий взгляд, выпрыгнула из машины, обежала вокруг капота и засеменила к штабу.

– А мне чуть дальше, – сказала Оксана. – На дороге выйду. Вам же направо? А мне налево, сама добегу.

– На волю собрались? – пошутил Кольцов, включая передачу.

– На волю, – вздохнула попутчица. – Какое удивительное слово… До вечера хочу в Речицу съездить, там тетушка живет, а потом вернусь последним автобусом, и утром на работу.

– От КПП ходят автобусы до Речицы? – удивился Михаил.

– Конечно, ходят, – пожала плечами Оксана. – Но не от шлагбаума, нужно километр до развилки пройти, там трасса местного значения и остановка. Автобусы каждый час курсируют.

– Понятно, – пробормотал Кольцов. – Часто бываете в Речице?

– Вы словно допрос ведете, – засмеялась женщина – А куда еще можно съездить? Только в Гомель, но это дальше. В Речице неплохой универмаг, можно что-нибудь купить. За универмагом – красивый парк, через квартал – колхозный рынок. Здесь, в Заречье, снабжение неплохое, с голода не помрешь, но уж больно все однообразно, иногда так надоедает. Хочу еще по аптекам пробежаться, лекарств купить… Ой, остановите перед выездом на дорогу, – встрепенулась Оксана. – Тут двести метров до КПП, добегу. Пешая ходьба, между прочим, укрепляет иммунитет.

– Поберегите, Оксана, свои ноги, – проворчал Кольцов, поворачивая влево. – Довезу до шлагбаума, а там уж, извиняйте, сами – работа ждет.

– Ой, спасибо, – обрадовалась врач-терапевт. – Я вам тоже когда-нибудь доброе дело сделаю. – Она выразительно сверкнула глазами.

Михаил остановился в пятнадцати метрах от пропускного пункта, прижал внедорожник к обочине. Оксана рассыпалась в благодарностях, обворожительно улыбнулась и покинула машину. Застучали каблучки по бетонному покрытию.

Кольцов наблюдал, как она проходит пост, предъявляет пропуск. Следил за женщиной не только он. Стоящий на обочине солдатик из бодрствующей смены зачарованно проводил Оксану глазами, вздохнул, когда она вышла за пределы части. Служить в 12-м управлении было, безусловно, почетно, но муторно. Солдат держали в черном теле. Гражданских они видели только издали. Увольнений не было в принципе – куда увольняться? Повсюду леса и болота. Отпуска предоставляли в крайнем случае – в основном в связи со смертью близкого родственника. Солдаты срочной службы два года сидели в части, бурно радуясь командировкам (хоть мир посмотреть) – оттачивали боевые навыки, несли караульную службу. День увольнения в запас был самым счастливым в их жизни. Но даже в этой части (если верить Игнатову), находились люди, желающие остаться на сверхсрочную службу. Подписывали контракт, получали лычки старшин или звездочки прапорщиков, что было абсолютным тупиком в военной карьере. Путь от прапорщика до лейтенанта был длиннее, чем от солдатского ранца до маршальского жезла…

Михаил вышел из машины, осмотрел местность. Солдатик бодрствующей смены сделал вид, что он здесь один, отвернулся. Из-за забора, где находилась гауптвахта, доносились грозные крики, перемежаемые матом. Неудачникам, загремевшим на десять суток, поблажек не давали.

Со стороны городка подошел мужчина в штатском, покосился на Кольцова, на всякий случай кивнул. Караульные людей не обыскивали – только проверяли документы и проводили визуальный осмотр. Могли заглянуть в чемодан или в хозяйственную сумку. А могли и не заглянуть.

С обратной стороны к КПП подъехал грузовой «Урал», водитель призывно загудел. Поднялся шлагбаум, и семитонная махина въехала в часть. За рулем, рядом с сопровождающим, сидел ушастый ефрейтор, на вид совсем мальчишка. Пренебрежительно покосился на майора, стоящего на обочине.

Вывод назревал неутешительный – из части можно вынести все. Могли попасться, но пока не попадались. Женские сумочки точно не досматривали.

Майор докурил, развернул машину и двинулся прямо по дороге. Проехал развилку на Заречье, свернул направо, к железнодорожной площадке. Поставил машину у ограды, понаблюдал за работой объекта. Входить на территорию смысла не было.

Солдаты охраняли площадку. Пыхтел тепловоз. Вагоны загоняли в продолговатое строение, где проходила загрузка. Лязгали сцепки, что-то громко стучало, ухало.

С обратной стороны задним ходом выбрался «Урал». С подножки спрыгнул водитель, прислонился к колесу, закурил, подставив майскому солнышку скуластое лицо. Из здания доносился утробный гул – работал мотор подъемника. Перекликались рабочие, осуществляющие погрузку. Дернулся тепловоз, поволок из загрузочного цеха зеленый вагон. На вид обычный почтово-багажный. Настоящими были только одно окно и одна дверь (купе для караула), остальные – «нарисованы». Под усиленной стальной оболочкой находился отсек для перевозки изделий.

Тепловоз оттащил вагон за соседнее с цехом строение, остался работать на холостом ходу. Образовалась рабочая пауза. На свежий воздух потянулись люди в комбинезонах – явно не солдаты. Закурили.

Следующая остановка была здесь же, на правой стороне шоссе. За железными воротами работала автобаза. В центре предприятия возвышалась караульная вышка. Часовой в пилотке зорко осматривал вверенную территорию. Здесь тоже что-то лязгало и гремело. Работало ремонтное хозяйство.

На объекте несли службу бойцы автороты. У ворот выстроились грузовые «Уралы», выкрашенные в темно-зеленый цвет. Между ними мельтешили солдаты в промасленных робах, двое перетаскивали тяжелый ящик с инструментом.

Михаил отпустил сцепление, двинулся дальше. За автобазой, в узком проезде, находился склад ГСМ, обнесенный двумя рядами колючей проволоки. Несколько кирпичных построек, цистерны под жестяным навесом, двое часовых – один на вышке, другой на земле.

Кольцов медленно проехал мимо, уперся в тупик перед лесом, развернулся. Шоссе, когда он вернулся, было пустынным. Открытая местность заканчивалась, к обочинам подступали леса. Он снова поехал, поглядывая на уплотняющийся ельник. По обочине навстречу проследовал караульный наряд – разводящий сержант, трое рядовых с автоматами и полными подсумками. Явно старослужащие, шли вразвалку, ломая строй, вели задушевную беседу. Гимнастерки и штаны ушиты до неприличия, крючки на воротнике расстегнуты, пилотки на затылках или, наоборот, – на глазах. При виде приближающегося «УАЗа» немного подобрались, выровняли строй. Машина проехала – снова расслабились, приняли прогулочный вид.

Следующим объектом на дороге, теперь уже слева, был узел связи. Михаил остановился, покинул машину. Курить не хотелось, но для порядка закурил. Строения прятались за деревьями, шевелились часовые – неизменный атрибут секретных объектов. Над деревьями возвышались антенны, путались провода.

Объект был невзрачный и на первый взгляд незначительный. На деле, наоборот, – на местный узел связи стекалась информация чуть не со всех частей 12-го управления, по крайней мере, находящихся в европейской части Союза. Под землей располагались бункеры, напичканные аппаратурой. Связисты работали круглосуточно, перегоняя с объекта на объект важную информацию.

Мог ли «крот» работать на этом участке? Однозначного ответа не было. То, что «крот» – один из ведущих специалистов с технической территории, сомнений не было. Об этом говорил характер передаваемых на Запад секретных сведений. Никакой связист такое не добудет. Но сообщника на узле он мог иметь, это позволяло синхронизировать действия и точнее бить в цель. С тем же успехом сообщник мог быть из офицерского состава батальона, с автобазы, ж/д площадки…

Из задумчивости Михаила вывело появление группы местных спортсменов. Военные бежали кросс, их было не меньше взвода. Большинство бежали кучкой, остальные растянулись. Без оружия, но по всей форме: за спинами – тяжелые вещмешки. Судя по бритым черепам и затравленным взглядам – молодое пополнение, так называемый карантин. Месяц или два их изолируют от общества, безжалостно гоняют, муштруют, выжимают семь потов, а потом более-менее подготовленные солдаты вливаются в дружную армейскую семью.

Бедолаги пробежали мимо – бледные как призраки, едва переставляли ноги. Кто-то держался, кто-то отставал, задыхался, хватался за сердце. Трое едва плелись позади колонны. На них орали плечистые сержанты, бегущие сзади, обещали сгноить, зачмырить до самого дембеля…

Зрелище было душераздирающее. Михаил проводил глазами жалкое подразделение. Далеко им еще до дембеля. На многие месяцы – полнейшая безнадега. Но иначе и не выкуешь из инертной массы полноценных солдат…

Солнце неумолимо опускалось, но пока еще висело над деревьями. Часы показывали половину пятого.

Внедорожник продолжил осваивать асфальтовую дорогу. Хвойные леса перемежались с осинниками, стеной вставал ветвистый подлесок. Слева показались серые ворота батальона, трехэтажные казармы из силикатного кирпича. Батальон занимал небольшую площадь – примерно половину квадратного километра. На раздвижных воротах алела пятиконечная звезда.

Михаил сделал очередную остановку – напротив ворот. Рядом расположился стенд для разряжания оружия, плакат, подробно рассказывающий, как это делать. У батальонных ворот стояли машины – «уазики», окрашенные в защитные тона, «буханка», почему-то гражданские «Жигули». Впереди по курсу виднелись пассажирские автобусы, прижавшиеся к обочине. Водители курили, смеялись. До технической территории здесь было рукой подать – она находилась по соседству с батальоном. Дорога обрывалась через полтораста метров, у контрольно-пропускного пункта. На технической территории его сегодня не ждали. Но было бы крайне любопытно туда заглянуть…

Решение созрело спонтанно. Он перешел дорогу, шагнул на КПП батальона. Военный с красной повязкой на рукаве исподлобья посмотрел на незнакомое лицо, прочитал бумаги.

– С какой целью в нашу часть, товарищ майор?

– Там написано, сержант. Проверка из Главного управления.

– Хорошо, товарищ майор, проходите. – Дежурный, поколебавшись, освободил проход. Едва незнакомец прошел мимо, юркнул в свою каморку и стал звонить.

Это не имело значения. Осмотру подлежало все. Батальон жил по распорядку. Справа – вытянутое одноэтажное здание, видимо, штаб батальона. У крыльца произрастал роскошный каштан. Листва была настолько густая, что закрывала ствол. Под каштаном примостилась лавочка, на которую никто не садился.

У входа в штаб курили офицеры. По асфальтовой дорожке Михаил вышел к плацу. Площадка была внушительной, на ней поместился бы целый пехотный полк. Справа от плаца – столовая, на противоположной стороне – гарнизонный клуб, остальные стороны прямоугольника – трехэтажные бараки для размещения личного состава.

Игнатов просвещал: в батальоне несколько полностью укомплектованных рот. Три из них – караульные, авторота, рота связи, кое-что по мелочам – хозяйственный взвод, строители. Военнослужащие задействованы в охране объектов, занимаются боевой и политической подготовкой. Каждый день занятия – стрельбы, окапывание, изнурительные кроссы, бойцы осваивают станковые гранатометы АГС-17, переносные зенитные комплексы «Стрела». Время на отдых – только вечером, после обязательного просмотра программы «Время». И это правильно: дашь солдату послабление – вся оборонная мощь посыплется…

И здесь же терзали молодых из карантина – учили ходить строевым шагом, делать повороты, развороты, держать строй и правильно отдавать честь – в строю и вне строя. Отличить молодых солдат от старослужащих было несложно. Угловатые фигуры, неверные движения, несогласованность – кто в лес, кто по дрова. Старались топать как можно громче, закусывали губы от усердия. Обмундирование – мешком (ушиваться – прерогатива «дедушек»), ремни затянуты так, что невозможно вздохнуть. Крючки застегнуты, если расстегнешь – огребешь по полной. Драли глотку сержанты, оскорбляли неопытных вояк, по десять раз заставляли выполнять одни и те же упражнения.

– Обленились, военные, расслабились, вконец оборзели? – рычал коренастый старшина срочной службы, обходя шеренгу и впиваясь в каждого солдата маленькими глазками. – Ну, хорошо, в столовую не идем, будем тренироваться. Упор лежа принять! Сорок отжиманий, и не дай бог кто-то остановится!

«Нас дерут, а мы крепчаем», – подумал Кольцов, проходя мимо.

Армейская жизнь была ему чужда, крепить оборонную мощь он предпочитал другими способами. Но кому-то это нравилось. У «чипка» (солдатского кафе) оживленно разговаривали старослужащие. Они свое отбегали, теперь вели спокойную жизнь, которую портили только суточные наряды. На волейбольной площадке раздетые до пояса игроки перекидывали мяч через сетку.

Кольцов обошел плац, ловя недоброжелательные взгляды (чужаков везде не любят), снова вышел к столовой, повернул за казарму. Здесь находились подсобные строения, за казармой – площадка для физических упражнений, пустующая в неурочное время. Дальше тянулись кусты, хозяйственные постройки, сломанная автотехника. Хрюкали свиньи в свинарнике, во дворе хозблока возились солдаты в расстегнутых фуфайках. Здесь была епархия хозяйственного взвода.

Через пару минут майор вышел на границу батальона. Деревянная ограда, усохший плетень, смешная калитка, для вида запертая на висячий замок.

Он постоял у калитки, закурил, вглядываясь в гущу растительности за пределами периметра. Тропа в эту гущу, пусть не отчетливо, но все же выделялась. Периметр части пролегал дальше – с датчиками, контрольно-следовой полосой, двумя рядами колючей проволоки. Если срабатывал периметр, выдвигалась тревожная группа – ей хватало несколько минут, чтобы достичь места. Тревога срабатывала часто, но всегда ложная – то сбой в цепи, то ветку с дерева отломит, и замкнутся провода, то лесная живность заденет.

И все же с периметром было что-то не так. По словам Игнатова, солдаты бегали в самоволки. Не часто, но случалось. Каким образом они это делали – большая солдатская тайна. Голь на выдумки хитра. На недоуменный вопрос, куда тут можно бежать, Игнатов объяснил популярно: единственный населенный пункт – деревня Володарка в десяти верстах – замшелая, забытая властями и Богом. Но винно-водочный магазин в ней есть. Тропа протоптана поколениями, и бороться с этой напастью невозможно (да особо и не пытаются).

Бойцы хозяйственного взвода угрюмо поглядывали на чужака. Контроль над ними почти отсутствовал, жили сами по себе. Возникло ощущение, что он находился на сцене перед зрительным залом…

Докурив, Михаил зашагал обратно. В районе столовой возникло неожиданное препятствие: жилистый старший лейтенант с красной повязкой на рукаве и двое солдат за его спиной – в чистом х/б, серьезные, со штык-ножами на поясах.

– Прошу прощения, товарищ майор, – офицер по-уставному отдал честь. – Старший лейтенант Ведерников, помощник дежурного по части. Я могу посмотреть ваши документы? Нас не предупреждали о внеплановой проверке.

А какой смысл в плановых проверках? Дорожки подметут, траву покрасят – неинтересно…

Михаил подавил улыбку, достал документы. Ведерников, морща лоб, просмотрел бумаги: сталкиваться с подобным ему еще не доводилось. Он был молод, в обозримом прошлом окончил военное училище. На такое счастье – загреметь в тьмутаракань – конечно, не рассчитывал. Но какой выбор, если приказали?

– Вы не могли бы проследовать со мной к дежурному по части и объяснить цель визита? – Ведерников поколебался, отдавать или нет документы «шпиону», в итоге все же отдал. Но лица у военных оставались напряженными.

– Разумеется, Ведерников, – кивнул Кольцов. – Ведите к дежурному, поговорим.

В принципе, военные поступали правильно. Прошел сигнал: в доме чужак. Вроде имеет право, но кто его знает? Чужаки никому не нужны – ни офицерам, ни солдатам. Мирок замкнутый, стабильный, что здесь происходит, всех устраивает, вмешательства извне – явления нежелательные.

До штаба батальона было три минуты ходьбы. Ведерников шагал размашисто, не оборачивался. Рядовые приотстали, на всякий случай делали вид, что они народ подневольный. В коридоре напротив входа размещалось знамя батальона в стеклянном колпаке. Обязательный часовой – в парадной форме, с автоматом. В подсумке три снаряженных магазина – на случай, если придется отбиваться от вражеского нападения. Часовой стоял по стойке «смирно» – среагировал на скрип двери.

Вошедшие небрежно козырнули, «незнакомый» майор тоже.

Дежурный по батальону сидел в «аквариуме» – угловая часть здания имела сплошное остекление. Он видел все казармы, клуб, частично столовую, плац и даже фрагмент местного арсенального хозяйства. Комнату обжили – пульт под рукой, поблескивали огоньки. Стол, застеленная кушетка у дальней стены.

Капитан, державший руку на пульсе, пружинисто поднялся, как бы ненароком заслонил собой раскрытый журнал «Дружба народов». Остальные в комнату не заходили – доставили, и ладно.

– Капитан Романенко, дежурный по батальону, – представился осанистый мужчина лет сорока с живыми глазами. – Мы вас не знаем, товарищ майор. Допускаем, что вы имеете право здесь находиться, но так не делается. Вы должны были поставить в известность хотя бы меня.

– Буду знать, капитан. – Кольцов не стал спорить, сунул дежурному бумаги, с любопытством огляделся.

«Мир отстояли, мир защитим!» – бодро уверял плакат со стены. «Честь и слава отличникам боевой и политической подготовки!» – гласил другой образец агитпропа. Офицеры батальона дежурили, видимо, посуточно – в порядке живой очереди.

– Вы присаживайтесь. – Дежурный оторвался от бумаг, мельком глянул на Михаила, снова погрузился в чтение.

– Спасибо, капитан, постою. Ты же отпустишь меня? Или что-то не в порядке?

– Не знаю, товарищ майор, – честно признался Романенко. – Это вы мне скажите. Мы имеем право знать, что делают в нашей части посторонние.

– Просто осматриваюсь, капитан. – Похоже, начиналась неизбежная сказка про белого бычка. – Я вхожу в группу, присланную с инспекцией из центрального аппарата Главного управления. Проверка комплексная… если позволите, не буду сообщать вам подробности. Не спешите сажать меня под арест, договорились? Позвоните начальнику Первого отдела майору Игнатову Виктору Петровичу, полагаю, он вам знаком.

Тень недовольства пробежала по лицу дежурного. Он сел к телефону, достал потертую «шпаргалку» с номерами служб и отделов. Палец скользил по списку. Михаил терпеливо ждал.

С плаца уводили новобранцев. Они неумело чеканили шаг, выбрасывая ноги. Романенко отыскал нужный номер, дозвонился до Первого отдела. Игнатов был на месте, он все объяснил сомневающемуся дежурному.

– Я понял, товарищ майор. – Дежурный повесил трубку и устремил на Кольцова печальный взгляд.

– Не в претензии, капитан, вы действовали согласно инструкциям, – успокоил его Михаил. – Я могу идти?

– Да, конечно, товарищ майор. Но в будущем извещайте о ваших визитах хотя бы дежурного по части. Можете подождать подполковника Баклицкого и майора Гизатуллина – это командир батальона и начальник штаба. В данный момент они на совещании, но скоро прибудут.

«Вручить верительные грамоты?» – подумал Кольцов.

– Хорошо, подожду на улице. Прошу прощения за беспокойство.

Под сенью каштана вились полчища мелкого гнуса. Понятно, почему на лавочку никто не садится.

Пересекаться с руководством батальона откровенно не хотелось, но Кольцов подождал – не стоит ссориться с военными. Снова закурил, стал прохаживаться вдоль здания.

К вечеру активная жизнь затихала. Ворота батальона были закрыты. На крыльце КПП курили срочники с красными повязками. Бойцы предпочитали сигареты без фильтра. У штаба дымили офицеры – местные штабисты еще не разошлись по домам. Командиры предпочитали сигареты «Гродно» с фильтром.

Михаил ловил обрывки фраз.

– Еще неделя, и в отпуск со своим самоваром, – посмеивался полноватый капитан. – В Одессу поедем, к родне моей благоверной. Ах, Одесса, как же она хороша…

За чужаком украдкой следили – спину жгли взгляды. Офицеры перешептывались, думали, Кольцов их не слышит.

– Какой-то тип подозрительный вертится – вон он, Ведерников про него рассказывал. Что хочет, непонятно, врет, что с инспекцией… Какая на хрен инспекция под вечер? Помяните мое слово, мужики, это военная прокуратура. Прапорщик Сурков, сука, проворовался, половину тушенки со склада на сторону продал, а теперь из-за этого жулья всем отдуваться…

Вспомнился анекдот, порочащий Советскую армию. Идет международная конференция по вооружению. Американцы хвастаются: а мы водородную бомбу изобрели. Страшное оружие: личный состав гибнет, а здания и материальные ценности – остаются. Русские встают: «А мы еще лучше оружие изобрели! «Прапорщик» называется. Личный состав остается, а материальные ценности – исчезают».

Офицеры накурились, скрылись в здании. Михаил посмотрел на часы. Руководство батальона задерживалось. Он знал, что сказать, не привлекая внимания к основной теме, но ждать уже не хотелось. Им надо – пусть приходят.

Майор выбросил окурок и зашагал к КПП. Вздрогнул – над плацем раздался дружный рев:

– У солдата выходной, пуговицы в ряд!

Пели с удовольствием и явно не новобранцы. Михаил остановился у КПП, насладился зрелищем. Репертуар строевых песен в Советской армии не отличался разнообразием.

Незаметно подошло время ужина. В части кормили рано – чтобы переварили до сна. Рота повзводно шла на ужин в столовую. Путь к еде был непрост – через плац и хоровое пение. Шли красиво, хоть и расхлябанно. У столовой песня оборвалась, бойцы топтались, изображая шаг на месте. Человеческая змейка потянулась в столовую. Под ложечкой засосало – просыпался голод…

Михаил поднялся на крыльцо к турникету. Хотелось надеяться, что машину не заминировали…

Солнце выглянуло из-за леса, ударило ярким светом. Михаил поморщился, опустил козырек, висящий над лобовым стеклом. Завозился Игнатов, сидевший рядом на пассажирском сиденье, вынул пачку «Севера», стал разминать папиросу.

– Ты эстет, Виктор Петрович, – хмыкнул Михаил. – Зарплаты не хватает на приличное курево?

– Это и есть приличное курево, – проворчал спутник. – А зарплаты хватает только на то, чтобы всю отдать жене. А она уж решает, сколько мне на курево, сколько – ей на шубу…

– Зимой в шубах ходите? – удивился Кольцов. – Я наивно считал, что здесь мягкий климат, и зимой может понадобиться только куртка.

– Может, и так, – пожал плечами Игнатов. – Куртка так куртка. Только жена мне горло перегрызет за эту куртку. В Полесье повышенная влажность. Температура нормальная, ниже минус десяти зимой не бывает. Но ниже и не надо. При минус двух солдатам на посты выдают тулупы – из плотной овчины, до пят. И то подпрыгивают, мерзнут, ждут конца смены, а потом в караулке отогреваются. Ездил я по молодости в Якутию, так там минус пятьдесят легче перенести, чем здесь минус пять. Может, утрирую, но близко к истине. Зимой просто гибель, хотя бывает, что снега нет и в декабре. Приезжай зимой, погостишь, с женой познакомлю.

– Нет уж, лучше вы к нам. – Михаил поежился.

– А скоро комары пойдут, мухи, прочая гнусь, – развивал тему Игнатов. – Пока ничего, так – отдельные проявления. Болота лишь недавно ожили, куколки еще формируются. Начнут нас кушать со дня на день – белугой взвоешь и о зиме размечтаешься. Хозяйки запасы ванили еще зимой делают – нормальную дэту в магазине не купишь, вонючая больно, и толку от нее нет. Вот и приходят на выручку народные средства. Так что смотри, Михаил Андреевич, не затягивай со своим расследованием, а то хлебнете наших природных прелестей.

– Это ты деликатно намекаешь, что пора и честь знать? – усмехнулся Михаил. – А ты помоги, Виктор Петрович, если хочешь от нас избавиться. Чего сидим, пошли работать.

– Подожди, – поморщился Игнатов. – Видишь, автобусы подходят? Толпа пойдет.

Машина стояла у кромки леса. За спиной остались ворота батальона, по курсу был КПП технической территории. Несколько минут назад прибыли два автобуса, высадили пассажиров, развернулись и покатили обратно. Народ потолкался у поста и потянулся внутрь. Начинался рабочий день. Гудели двигатели, подходила новая партия. Автобусы, полные людей, проехали мимо, встали у проходной. Выгружался персонал – несколько человек в штатском, остальные в форме. Попадались и женщины – одна так вовсе с погонами майора. Кто-то закуривал, делал остановку, остальные сразу направлялись к проходной.

– Никакого порядка, – вздохнул Игнатов. – Сплошная анархия, прапорщики с полковниками на «ты», а после работы выпивают по-приятельски. Гражданские почему-то в форме. Зато у них мозги, знания, колоссальный опыт. Ты даже не представляешь, что тут, под землей, происходит, какие решения рождаются. За это им любая анархия прощается…

У КПП образовалась очередь: медленно продвигалась. Шли по одному, предъявляя пропуска, за воротами разбегались по рабочим местам. Разворачивались пустые автобусы, чтобы снова направиться в городок.

– Десять минут ждем и заходим. – Игнатов зевнул и закрыл глаза.

Когда у будки появились «проверяющие», народ уже схлынул, над КПП висела тишина. Дежурные приступали к чаепитию. Появление еще двоих посетителей вызвало недовольные взгляды. Игнатова знали, пропустили без вопросов. Бумаги Кольцова изучали всем составом, чесали затылки. Популярное «это со мной» в данной ситуации не работало.

В конце концов. все закончилось благополучно, турникет открылся. Вглубь леса уводила щебеночная аллея, от нее, как ветки от ствола, разбегались дорожки. Лес был смешанный – хвойники, осины, березы, вездесущие рябина и шиповник – не сказать, что очень плотный. В разное время здесь рубили деревья – пеньки зарастали зеленой порослью. Дорожка петляла между деревьями, углублялась в лес. На первый взгляд, ничего особенного, лес как лес, дорожки, холмы, заросшие кустарником.

По параллельной аллее навстречу двигался часовой с лычками ефрейтора. К автомату за плечом был примкнут штык-нож. Он безучастно покосился на двух майоров, даже ухом не повел. На посту честь не отдавали – другими делами занят человек. Караульный обогнул холм, пропал из вида.

Все это было крайне интригующе. В соседнюю возвышенность упиралась дорога, вполне пригодная для движения автотранспорта. Возник микроавтобус «УАЗ» без опознавательных знаков. Деревья глушили шум двигателя. Машина уперлась бампером в холм. Что-то лязгнуло, пришло в движение, поползло. Отъехали ворота, незаметно вписанные в местность. Машина въехала внутрь, встала перед вторыми воротами, до которых было метров восемь. В обширный «тамбур» поместился бы и танк. Внешние ворота закрылись, и что происходило дальше, можно было только догадываться.

С обратной стороны холма показался часовой, сделал остановку, о чем-то задумался. Открылась невидимая дверь слева от ворот, вышли трое в темных комбинезонах, двинулись к беседке для курения. Дверь за ними закрылась. Теперь ничто не говорило о том, что это не холм. Мужчины разместились в курилке, потянулся дымок, донеслись голоса.

– Занятно, – оценил Кольцов.

– Это только верхушка айсберга, – отозвался Игнатов. – Здесь шестое сооружение, производственные цеха и мастерские. Также химическая лаборатория и служба контроля радиации. Далее – четвертое сооружение. Накопительный конвейер и отдел технического контроля. Между ними – цех сборки. Точно хочешь знать, что там собирают? – Игнатов насмешливо смотрел на спутника. – Ядерные боеприпасы – боеголовки для ракет средней и большой дальности. Процесс неспешный, нужны предельная точность и концентрация. Меры безопасности принимаются на каждом этапе работы.

«То есть теоретически может повториться Хиросима, – подумал Кольцов. – А кто-то ведь здесь постоянно живет».

– Не бойся, не грохнет, – усмехнулся Игнатов. Он неплохо читал с лица. – Нет, может, конечно, и грохнуть чисто гипотетически. Скажем, случится мощное землетрясение, которого здесь никогда не было. Думаю, ты сообразил – подобные объекты не строят в сейсмоопасных районах. Подземной части сооружения хорошо достанется, там никто не выживет. Но наружу не выйдет – все рассчитано, мощный слой бетона. Так что спи спокойно, дорогой товарищ… Здесь восемь подобных сооружений. В двух последних – склады, хранится то, благодаря чему нашу страну еще не проглотили проклятые империалисты… Часть боеголовок хранится отдельно, другие присоединяются к носителям, чтобы на месте не возиться… Но что я тебе рассказываю? Лучше, как говорится, один раз увидеть. Пошли. Хотя экскурсию со всеми подробностями не обещаю – на это неделя уйдет.

Сотрудники в комбинезонах закончили перекур, потянулись к месту работы. На посторонних они внимания не обращали. Раз пустили – значит, уже не посторонние.

Шахта спускалась под крутым углом, ярко освещалась. Внизу находился целый город – со своей инфраструктурой, коммуникациями, населением. Что-то гудело, доносились голоса. Нехватки освещения здесь не было. Работали мощные генераторы. Игнатов объяснил – ежесуточно объект потребляет цистерну горючего.

Закрылись двери толщиной в несколько десятков сантиметров. Процесс был полностью автоматизирован. Все достижения научного прогресса направлялись на оборонку. Гражданские сектора экономики снабжались по остаточному принципу.

В огромных подземных помещениях, как ни странно, легко дышалось – работали вентиляционные установки. Путались коридоры. Огромные «пещеры» сменялись узкими клетушками. Сновали люди – в комбинезонах, в белых халатах. На поясах у многих висели противогазы. В залах был сделан неплохой ремонт. Стены и потолки окрашены, под ногами каменный пол. Над головой путались провода, тянулись трубы – в них постоянно что-то бурлило. Сквозь вереницу помещений тянулся вмурованный в пол рельсовый путь. Видимо, использовались вагонетки. Разобраться в этих хитросплетениях неподготовленному человеку было невозможно.

Игнатов шагал по длинному широкому коридору. Рельсы находились не только в полу, но и на потолке – направляющие для портального крана. Мигали плафоны. Наверх, к закрытым люкам, убегали лестницы наподобие пожарных. Пол был расчерчен загадочными символами, из которых знакомыми были только пешеходные «зебры». Стены расписаны надписями предупреждающего содержания, висели инструкции в рамочках. Без вездесущего «Народ и партия едины» не обошлось и в подземелье – лозунг на фронтоне бросался в глаза. Попадались люди – все спешили, огибали праздно шатающихся «экскурсантов». Игнатов с кем-то здоровался за руку, кому-то просто кивал.

За спиной раздался шум, они прижались к стене. По рельсам шел состав – сцепленные вагонетки везли продолговатые стальные контейнеры. Что в них находилось, можно было представить, включив воображение. Вагонетками управлял один человек, он шел в голове, держа в руках тяжелый пульт, контролировал скорость и наличие посторонних предметов на пути следования.

Коридор вывел в холл, от которого ответвлялись проходы. Вагонетки по дуге ушли вправо. Люди в рабочей одежде разгружали тележки – аккуратно ставили друг на друга цинковые контейнеры.

– Виктор Петрович? Какими судьбами в наши пенаты? – к ним подошел мужчина в форме подполковника – крупный, с добродушной физиономией. Офицеры обменялись рукопожатием.

– Работаем, Николай Ильич, крутимся. Как жена, дети? Не обижают?

– Все штатно, Виктор Петрович, – мужчина засмеялся, – младшенький так и норовит обидеть. Давненько в гости не заходил – зазнался?

– Есть немного, – поддержал легкомысленный тон Игнатов. – Где вы со своими «трюфелями» и где мы? Познакомьтесь, майор Кольцов, город Москва.

– Да неужто? – оживился подполковник, пожимая Михаилу руку. – Ну и как она, Москва, товарищ майор?

– Хорошеет, товарищ подполковник.

– Ну и славно, – улыбаться этот человек любил. – Осенью буду в отпуске, обязательно навещу вашу Первопрестольную, Белокаменную и Златоглавую. Ничего не забыл? – подполковник по-приятельски подмигнул Кольцову. Меньше всего он походил на военного человека.

– Николай Ильич, пойдемте со мной, это срочно, – подбежала женщина средних лет и средней комплекции с погонами капитана, с любопытством кинула взгляд на незнакомую фигуру. Но дела были важнее. – На пятом складе сложности с вентиляцией, Николай Ильич, снова работники недосмотрели, наблюдается повышенная влажность. Пока не критично, но нужно вызывать ремонтную бригаду…

– Хорошо, Анна Макаровна, пойдемте. До новых встреч, Виктор Петрович, и вам всего хорошего, товарищ из Москвы…

Они торопливо уходили, женщина что-то энергично говорила, распекала нерадивых работников. Как-то ненароком покосилась через плечо, показно смутилась.

– Пользуешься спросом, Михаил Андреевич, – подметил Игнатов. – Новый человек всегда вызывает интерес, особенно у женщин. У них ведь так мало развлечений… А что, Анна Макаровна – женщина хоть куда, опытная, мудрая, двух мужей похоронила… Ладно, забудь. Полковник Баранников Николай Ильич, начальник сектора «К», занятого хранением и обслуживанием выпускаемых изделий. В его же компетенции – отправка на утилизацию отслужившей свой срок продукции. Анна Макаровна Латынина – его правая рука и верный товарищ, грамотный, между прочим, специалист, до поступления на службу работала в Новосибирском институте ядерной физики. Променяла, как и я, обжитую и комфортную Сибирь на этот суровый край…

По рельсам простучали вагонетки, уперлись в ворота с крупным предостережением «Стой» и пояснением помельче: «Проход и провоз груза до полной остановки ворот запрещен». Сопровождающий терпеливо ждал, пока ворота откроются.

Экскурсия продолжалась еще недолго. Кружилась голова от непривычной обстановки. Подземный мир действовал негативно, несмотря на вентиляцию и простор помещений. Начинало подташнивать. Муравейник жил своей суетливой жизнью, и вникать в его устройство не было смысла. Это не приближало решение задачи. В цеха и на склады не заходили – для этого требовались специальные костюмы. В дальнем секторе разгружали корпуса ракет – работал подъемник, соединяющий завод с земной поверхностью. Изделия крепились в специальных пазах, подъемник двигался плавно, без рывков. Корпуса увозили в специальные цеха, где к ним монтировали дополнительные изделия. Для местных тружеников это было буднично, рутинно, не представляло интереса. Каждый божий день они совершали одни и те же манипуляции.

Под землей время шло как-то иначе. Когда офицеры выбрались на поверхность в дальнем краю территории, часы показывали без двух минут два. Время просто ухнуло.

В лесу было тихо – в ушах звенело от тишины. Солнце проникало сквозь ворохи листвы, чирикали птицы.

Они посидели в курилке, приходя в себя, подышали свежим дымом. С непривычки кружилась голова, в которой все еще стучали вагонетки. Самое невероятное, что вся эта сеть производств, хранилищ и исследовательских отделов размещалась глубоко под землей. Возникал резонный вопрос: как все это строили? А остальные десятки объектов 12-го управления, врытые в землю по всей стране? Какие деньги ушли, чтобы все это соорудить и теперь содержать?

Игнатов посмеивался, наблюдая за спутником:

– Впечатлен, Михаил Андреевич? Признайся, ничего подобного ты не видел. Мы и малую часть не прошли. Не знаю, зачем тебе это понадобилось – спускаться под землю, но ладно, спустились, теперь не забудешь. Ты кури, не спи, да давай выдвигаться на базу…

Полковник Рылеев, сидящий в Москве, ничем не мог помочь. Так и заявил сквозь треск эфира:

– И чем я тебе помогу, майор? Ты находишься в гуще событий, тебе и флаг в руки. Но кое-что настораживает – согласись. Везде, где появляешься ты со своим расследованием, трупы укладываются штабелями. Это ненормально. Нельзя ли притормозить этот процесс? И не говори, что количество трупов прямо пропорционально твоим успехам. Люди же они – пусть и оступившиеся.

– Вы отлично умеете напутствовать, товарищ полковник, – похвалил Михаил. – Прямо отец солдатам… прошу прощения. Продолжаем работать. Мы на верном пути, и устранение «кротом» сообщницы это косвенно подтверждает.

Ночь прошла бессонно – вскакивал, метался по квартире, травил табаком организм. Сколько еще человек должно умереть, прежде чем дело передадут в суд (или в архив)? Задремал перед рассветом, в восемь утра вскочил без всякого будильника, кинул кипятильник в стакан с водой.

Начинался четверг – впереди еще два рабочих дня.

Майор Игнатов ходил мрачнее тучи, огрызался. Дело принимало не лучший оборот. Появился труп, а перспективы в ближайшее время выявить «крота» становились все туманнее.

– Нужно закрыть часть, – настаивал Кольцов. – Чем дальше мы будем копать, тем сильнее будет нервничать преступник. Сбежит – ищи тогда ветра в поле.

– А с закрытым КПП не сбежит? – задавали неудобные вопросы подчиненные.

Пусть болота, глухие леса, ноль населенных пунктов и дорог – но разве теоретически это исключено? Есть тропа из батальона, по которой солдаты бегают в самоволку – ведь как-то же ухитряются? Есть наверняка многое другое.

Игнатов неохотно признавал: это маловероятно. Пройти по лесам можно только с проводником. Преодолеть «звенящий» периметр – трудно. Сгинуть в болоте – проще простого. А батальонную тропу просто заделать – и пусть «дедушки» Советской армии дружно тебя проклинают! Единственный нормальный выход – через КПП. Слева, справа, через кусты, топи и ловушки… попробовать, конечно, можно, если есть в запасе вторая жизнь. Но Игнатов не решался выйти к начальству с предложением – работу объекта просто парализует. В Речицу ездят не только развлекаться, но и по делам. Постоянные командировки с караулами – а это не только солдаты и их командиры, но и сопровождающие из персонала технической территории. Захочет преступник скрыться, он это сделает.

– Совсем ты не видишь разницы, Виктор Петрович? – горячился Кольцов. – Пусть просочится – мы хотя бы будем знать, кто сбежал. Далеко не уйдет – объявят розыск. И преступная деятельность прекратится – он уже физически не сможет вредить.

Сошлись на компромиссе: от решительных мер пока воздержаться. Но на КПП, помимо караула, будет дежурить свой человек – составлять списки выезжающих. Пока их будет немного – рабочая неделя еще не кончилась.

Радио исполняло концерт по заявкам «В рабочий полдень», когда из больницы доставили Оксану Осипенко. Она вошла робко, теребя пуговицу плаща, окончательно расстроилась, увидев знакомое лицо.

– Это вы… – произнесла она убитым голосом. – Кажется, Михаил…

– …Андреевич. А вы – Оксана Юрьевна Осипенко, врач-терапевт поселковой больницы. Садитесь, Оксана, не надо волноваться.

– Ничего себе, не волноваться… – в глазах собеседницы заблестели слезы – ей уже сообщили трагическую новость. – Ладно, я в порядке. – Она села, положила на колени сумочку. – Что случилось с Беллой, Михаил… Андреевич?

– Ее убили. Выясняем обстоятельства. Вы же дружили с Беллой?

– Да, если можно так сказать…

– Вы замужем?

– Была. Сейчас нет. С мужем расстались восемь лет назад, ребенок живет с моей мамой в Оренбурге… Это долгая и печальная история, Михаил Андреевич. Вы хотите ее знать?

Кожа на руках и морщинки в уголках глаз выдавали возраст. Пока не критично, но пора призадуматься, как (и с кем) жить дальше. Она уже не казалась такой легкомысленной, как день назад.

– Хорошо, можете не рассказывать. Хочу уточнить, Оксана, вас ни в чем не подозревают. Мы всего лишь задаем вопросы о вашей подруге. Как она жила, с кем встречалась. Когда вы ее в последний раз видели?

– Тогда же, когда и вы. Это правда. Я съездила в Речицу, потом заступила на смену…

– Все в порядке, Оксана. Помогите нам. – Михаил перешел на доверительный тон: – Помните, когда мы прощались, вы обещали сделать для меня доброе дело. Пришло время. Пусть не совсем то, о чем шла речь, но все же. Вы умная женщина, с богатым интеллектом и хорошей памятью. Я уж молчу про вашу привлекательность…

– Ой, давайте без этой пудры для женских мозгов… – Оксана поморщилась, но все же успокоилась, даже приосанилась. – Спрашивайте, что вы хотите знать. Но ума не приложу, чем я могу вам помочь.

– Меня интересует, с кем в последнее время встречалась Белла. Были ли у вас общие знакомые? Или она о ком-то рассказывала? Я имею в виду не только любовные связи – просто знакомые, друзья. Остались ли у нее родственники?

Родственников у Беллы не осталось. Последняя тетушка скончалась в Ангарске еще в декабре. На похороны Белла не поехала, выслала деньги на памятник. Сложности с передвижением по свету есть даже у вольнонаемных. Родители погибли на пожаре лет двенадцать назад. Замужем была короткое время – очень давно. Говорила, что не понравилось (конечно, врала). В молодости сделала два аборта и вряд ли после этого могла иметь детей. В городке жила с 78 с 78-го года, с Оксаной близко сошлась примерно пару лет назад.

– Вы не думайте, что я все про нее знала, – продолжала Оксана. – Белла была болтушкой, но если что-то хотела скрыть, то скрывала – клещами не вытянешь. Не такая уж она простая. Не повезло ей, конечно, в жизни… Мы виделись не так часто, как вы думаете, живем в разных домах. Могли неделями не встречаться, потом встречались, делились новостями. Однажды так напились у меня дома… Она как раз рассталась с очередным возлюбленным, позвала морально ее поддержать. Утром просто ничего не соображала, работа валилась из рук…

– С кем она рассталась?

– Шаховец его фамилия. Зовут Алексей. Звания не знаю, работает на техплощадке. Видный такой мужчина. Планы были, он ведь не женатый… Год уже прошел, после этого Беллу так закрутило… Не подумайте, она не такая, – спохватилась Оксана, – искала своего мужчину, каждый раз думала, что вот, нашла, потом выяснялось, что ошиблась, заводила новые отношения, в том числе с женатыми, снова обжигалась…

Белла действительно в последний год пустилась во все тяжкие. Шаховец был мужчина хоть куда, но отношения оборвались, едва успев начаться. Причину Белла не называла, только плакала. Но как-то оклемалась (всего лишь месяц понадобился), закрутила с неким Борюсиком – капитаном Рудниковым из батальона. Месяц «дружила», потом офицера перевели в другую часть – уехал на «материк».

Истерика длилась всего неделю – Белла уже привыкала. Потом ее видели в компании майора Хусейнова. Красавец-мужчина, какой-то начальник на закрытом предприятии, член партии, да еще и женатый. Жена, правда, больная, ослабленный иммунитет, постоянно лечится – Оксана ее неплохо знает. А также их сыночка Рената, растущего не по дням, а по часам. Связь была недолгой, потом на время стало тихо, а однажды в откровенной беседе Белла сообщила по секрету, что ей оказывает знаки внимания полковник Иволгин – тоже труженик с технической территории, заведующий крупной лабораторией. Дескать, прибыл по делам в штаб части, подкараулил в коридоре и… стал оказывать знаки внимания. Белла, конечно, не устояла, хотя у полковника двое детей и жена модельной внешности. Чем закончился роман, Белла не рассказывала, но явно ничем хорошим. Оксана подозревает, что пик близости пришелся на один из осенних месяцев, когда супруга с детьми убыла в отпуск, а благоверный остался, чтобы крепить оборонную мощь страны. После этого – тишина…

– В каком смысле – тишина? – насторожился Кольцов.

– В прямом, – ответствовала Оксана. – Говорила, что на данном историческом этапе она находится в поиске. Но я видела, что с ней что-то не то. Появился кавалер – определенно, да и Белла не из тех, кто может долго обходиться без мужчины. Просто не хотела называть его имя, сохраняла таинственность. Порой появлялось чувство, что, кроме похоти, там есть что-то еще… не могу объяснить, не спрашивайте. Сама не разбираюсь в своих ощущениях, а вам и подавно не разобраться. Я не настаивала, не хочет говорить – и ради бога. Однажды мы снова наклюкались, трещали обо всем на свете, но Белла даже в подпитии ничего не сказала…

– То есть со своим новым знакомым она на людях не мелькала?

– Ни разу, – подтвердила Оксана, – я бы знала. И не думайте, что в нашем городке нельзя спрятать двух влюбленных. Еще как можно! Эх, – она сокрушенно вздохнула, – так желала ей удачи в личной жизни, думала, наконец-то у Беллы все хорошо, просто боится сглазить… А оно вон как вышло. Подождите, – Оксана начала что-то соображать, забегали глаза, – вы подозреваете, что этот таинственный мужчина мог иметь отношение к ее смерти?

– Мог, Оксана, – кивнул Кольцов, – а также остальные полторы тысячи жителей поселка Заречье. Белла выезжала за пределы части?

– Да, она посещала Речицу, – пожала плечами Оксана. – Если время нерабочее, никто не запрещает. Там все же городская жизнь. Магазины, рестораны, парки, кинотеатры… Возможно, что в Речице она и пересекалась со своими мужчинами – особенно с женатыми. Там можно уединиться, снять номер в гостинице… Но об этом Белла не распространялась, а я свечку, знаете ли, не держала…

– Большое спасибо, Оксана, вы нам очень помогли…

В субботу на въезде в часть произошло громкое ЧП. Ничего подобного еще не случалось. Погода безнадежно испортилась, с раннего утра хлестал дождь, лил, не переставая. Небо потемнело, низкие тучи плыли прямо над головой. Иногда дождь стихал, затем разражался с новой силой. Потоки воды текли по обочинам, затопили водоотводные канавы.

Запрет на выезд из части продолжал работать. Но желающих и не было. Непогода притушила недовольство. Съежились деревья и кустарники, пропали люди. На КПП под навесом мялся часовой в брезентовой накидке с капюшоном. Автомат пришлось спрятать под накидку – благодаря чему на спине вырос горб. Похолодало – солдат переминался с ноги на ногу, прятал руки в рукава. Проверки в этот час он мог не опасаться.

По трассе к КПП подъехала машина – что-то невзрачное, вроде «Жигулей» второй модели, – остановилась метрах в тридцати от шлагбаума. Дальний свет фар слепил часовому глаза. Из машины проорали что-то оскорбительное в адрес лично этого бойца и всей Советской армии в целом. Событие исключительное, в Белоруссии, где в годы войны погиб каждый четвертый, солдат любили.

Часовой не реагировал. Машина подъехала ближе, человек, сидящий рядом с водителем, высунул голову. Он продолжал орать – матерно, обидно. Мол, вертел он на приборе всю вашу долбаную армию, в которой одни чмошники и тому подобное.

Националистические традиции были характерны лишь для западных областей – да и от тех очистились еще в сороковые, физически уничтожив белорусских «бандеровцев». Но иногда кое-что еще всплывало.

Солдат сделал вид, что снимает автомат с плеча, но брань из машины не утихала, наоборот, стала двухголосой. Боец вышел из-под навеса, чтобы шугануть хулиганов, в этот момент грохнул выстрел! Стреляли для острастки (как-то уж чересчур – на поражение). Но выглядело все по-настоящему.

Часовой отскочил под навес, стал неловко стаскивать автомат – запутался в накидке. Снова прогремели выстрелы. Стреляли из берданок, тратя время на перезарядку. Машина медленно отъезжала задним ходом. Пуля попала в закрытый шлагбаум, срикошетила, разнесла стекло в караульной будке.

Часовой присел на корточки, трясущимися пальцами снял оружие с предохранителя. Распахнулась дверь, выскочила бодрствующая, а за ней и отдыхающая смена. Многие не успели натянуть накидки, бежали рассупоненные, но с автоматами наперевес. За их спинами разорялся начкар:

– Рассыпаться, взять нарушителей! Стрелять в воздух!

Водитель «Жигулей» прибавил скорость – машина пятилась рывками, виляла. Незнакомцы продолжали стрелять. Легковушка притормозила, в трансмиссии что-то хрустнуло. Стрельба оборвалась. Караульные бросились к машине, самозабвенно паля в воздух. Часовой, поколебавшись, присоединился к ним – сбросил накидку, сдернул с плеча автомат.

До машины оставалось метров десять, когда она опять пришла в движение – рванула задним ходом. Бойцы бежали за ней с негодующими криками. Начальник караула так и не рискнул отдать команду стрелять на поражение. Все свободные от дежурства караульные бежали по дороге. Никому не пришло в голову, что их просто выманивают!

Дождь стоял стеной, видимость была паршивой. Бойцы отдалялись от КПП. Водитель выжал газ – машина сделала вираж, он переключил передачу, до упора вывернул баранку. «Жигули» едва не свалились в водосток, но кое-как удержались на дороге, стали стремительно удаляться.

– Огонь по колесам! – кричал начкар.

Солдаты беспорядочно стреляли, разбилось заднее стекло, пули покорежили бампер, то место, где должен крепиться регистрационный знак (его не было). По колесам никто не попал – и немудрено в таких условиях. «Жигули» улепетывали на полной скорости, водитель сильно рисковал так гнать на скользкой дороге. Но, видимо, родился в рубашке…

Никто не видел, как в это время со стороны части через шлагбаум проскочил человек. Очередное размытое пятно. Он был закутан во что-то влагонепроницаемое, голову закрывал капюшон. На КПП никого не было, все события происходили дальше. Незнакомец пробежал, пригибаясь, несколько метров по дороге, свернул к обочине, присел, чтобы перепрыгнуть через залитый водой водосток. Могло получиться – до густого подлеска оставалось метров десять. В этом лесу – ни колючей проволоки, ни опасной топи – все осталось сзади. Можно двигаться лесом, выйти на дорогу – и весь мир у твоих ног…

Но злоумышленнику не повезло. Нога поплыла, и он съехал в канаву. Извернулся, упав на корточки, стал выбираться на ровный участок, используя все четыре конечности. Снова собрался прыгать, но тут его заметили!

Начальник караула бежал последним, обернулся по воле случая, засек серое пятно в мутной хмари. Лейтенант был остроглазый, да, собственно, и не дурак, учился на своих же ошибках. Догадался, что означало это представление. Крикнул поставленным голосом:

– Прекратить стрельбу! Все за мной! – и помчался олимпийскими прыжками обратно по дороге.

Незнакомец запаниковал. Оружия у него не было, быть схваченным не хотелось. Он понял, что не успеет добраться до леса, выбежал на дорогу и бросился обратно к шлагбауму.

– Стоять! – кричал начкар. – Стрелять буду!

И действительно выхватил пистолет из кобуры и дважды выстрелил в воздух. Но это не впечатлило незнакомца. Согнувшись, он пролез под шлагбаумом, побежал дальше по той же дороге. Он уже находился в части!

Когда начкар перебежал КПП, тот уже свернул к правой обочине, перепрыгнул через канаву – на этот раз удачно – и метнулся к опушке. Местность была перепахана, все в воде, в грязи, но страх быть схваченным гнал. Он оступился лишь раз – у самой кромки леса, повалился и все же кое-как закатился под кусты.

Лейтенант был не рохля, помчался за ним, но нога провалилась – и вместо того, чтобы красиво перелететь канаву, он чуть не утонул в ней. В итоге все же выбрался – грязный, злой, подобрал выпавший пистолет. Его обгоняли солдаты караула, добежали до леса, нырнули под деревья. Но догнать нарушителя не смогли – у того была протоптана тропа. Солдаты завязли, уперлись в залежи бурелома.

Ругался громче всех разводящий сержант, которому так и не удалось отличиться перед дембелем. Злоумышленник ушел, преследовать его не было смысла.

Начальник караула побежал на КПП, дозвонился до штаба части. Дежурный по штабу принял сообщение, выслал тревожный наряд навстречу предполагаемому преступнику. Но зона поисков оказалась слишком обширной – к жилому городку примыкали гектары леса. Кого искать, никто не знал.

Пока известие дошло до Кольцова, прошла уйма времени. Михаил находился в квартире, подчиненные должны были дежурить на КПП, но именно в этот час их там не оказалось. Вишневский вернулся в городок, Швец еще не заступил, ждал (с разрешения майора), пока окончится дождь. Ничего подобного никто не ожидал. Время бездарно упустили, незнакомец давно пробрался в городок, вернулся домой, сейчас греет кости и пьет чай с клубничным вареньем…

Начальник караула лейтенант Востриков победно рапортовал:

– Караул задачу выполнил, нарушителя из части не выпустили.

– Один – один, – невесело резюмировал Вишневский, – преступника не поймали, но и не дали ему уйти. Товарищ майор, мы на верном пути – аллилуйя, как говорится. «Крот» почуял угрозу и хочет сделать ноги. Теперь нужно постараться, чтобы он не вырвался.

Каким, интересно, образом? «Крот» действительно чувствовал удавку на шее, призвал каких-то ребят со стороны, чтобы те отвлекли внимание караула. Ребята постарались, увели караульных, но хвала лейтенанту Вострикову, разглядевшему сквозь туман мутное пятно.

Не стоило выяснять, что за ребята были и как с ними связался преступник – от лишних персонажей только голова распухнет. «Крот» в отчаянии, ему нужно непременно покинуть часть. Пройти через периметр теоретически возможно (пусть звенит, пока прибегут солдаты, он будет уже далеко), но куда дальше? Непроходимые чащи, коварные болота, в одиночку он точно завязнет и сгинет – значит, местность не знает. Тропа «самовольщиков» на Володарку? Он может не знать о ней, а если и знает, то – дело рискованное. На тропе могут ждать, и, кстати, ждут.

Подспудная мысль не давала покоя. Почему преступник чувствует угрозу? Он один из полутора сотен знает, что к нему подбираются. Если затаится, могут подбираться годами и потерпят фиаско. Допрашивали только четверых – в связи со смертью Вдовиной. Он – один из этой четверки? Эти люди имели интим с Беллой. По идее они вне подозрений, нужно искать того, с кем крутила Белла в последнее время. Или подводит теория? Суха, а древо жизни пышно зеленеет? Что мешает Белле вновь крутить с одним из бывших, и держит она, по его требованию, это в тайне? Возможно, и не любовная связь, а деловая – оба имеют с нее барыш?

Тема была интересной. Рождался резонный вопрос: озаботился ли преступник алиби на случай неудачи с прорывом? Он же не был уверен, что добьется своего? Умный человек должен озаботиться.

Эта четверка вызывала живой интерес. Их лица в порядке живой очереди вставали перед глазами. Майор Шаховец, майор Хусейнов, подполковник Рубич, полковник Иволгин… Видные, самоуверенные, члены КПСС, грамотные специалисты в своих областях. Смерть Вдовиной их напугала, кто-то боится, что вскроется тайна интима, кому-то, как кость в горле, причастность к делу об убийстве. Как удобно прикрыть этой боязнью страх быть расстрелянным за измену Родине…

Выстрелы в городке не слышали. Буйствовала стихия, гуща леса глушила звуки. Да и акустика в районе имела причудливый характер. Глухие зоны – например, из городка не слышно, как шумит автобаза, хотя по прямой она почти рядом. А если и слышали выстрелы, то списали на учения, о которых намекало командование части.

Дождь к обеду пошел на спад, в воздухе повисло марево. Задача предстояла деликатная, спорная. Рядовые граждане могли помочь – даже в непогоду у людей есть глаза. Работали подчиненные Игнатова, знакомые с местными реалиями. Приказ был недвусмысленный: фигурантов не нервировать! Проявлять смекалку, привлечь соседей. Субботний день, все дома – на работу не надо, за бортом проливной дождь.

Информация стала появляться лишь к вечеру. Все фигуранты были в городке. Шаховец всю первую половину дня просидел дома (якобы). Никто не видел, чтобы он уходил (хотя никто и не смотрел). Невеста, с которой он решил связать свою дальнейшую жизнь, в этот день была у себя, возилась по хозяйству, и только к вечеру побежала к жениху. Проверить алиби было невозможно, в подъезде с ним никто не сталкивался. В окна соседи видели пробегающие закутанные фигуры, но это мог быть кто угодно.

Майор Хусейнов в одиннадцать утра вышел на пробежку – отправился на местный стадион позади ДК. Кольцов не поверил своим ушам. Но нет, все верно, Хусейнов поддерживал форму и всегда в выходные наматывал круги по полю. Что нам снег, что нам зной? Ключевое слово – всегда. Дождик не помеха, одет как надо, а здоровья столько, что можно с соседями поделиться. Люди видели, как он выбежал в стихию в спортивном костюме, и в нем же вернулся минут через сорок. Вбежал в подъезд, поднялся на свой этаж. Время удивительно совпадало. На стадионе его никто не видел – да там никого и не было. Все необходимое для побега он мог держать в укромном месте, а после неудачной попытки вырваться на свободу спрятал обратно в тайник.

Семейство Иволгиных пригласили в гости соседи с первого этажа. Многодетный подполковник Якушев – троюродный брат его супруги – праздновал день рождения. Иволгин сослался на простуду – зачем заражать хороших людей? Остался дома. Он и вправду внезапно прихворал. Жена с детьми ушли в гости. Отряд не заметил потери бойца – две семьи хорошо провели время, дети играли в свои игры. Хорошо ли провел время Иволгин, история умалчивает, но два часа он находился без присмотра, ничто не мешало ему совершить пробежку до КПП, а потом вернуться несолоно хлебавши.

Дмитрий Марьянович Рубич также находился один дома. Супруга с раннего утра убежала в ДК, где появились срочные дела, вернулась только к обеду. Сильный дождь супругу не смутил – очевидно, дела были очень срочные. И этот тип практически полдня находился дома и мог делать все, что заблагорассудится! К тому же проживал он на первом этаже, под окнами – заросли дикой акации, можно выбраться из окна, если не хочешь светиться в подъезде, а потом вернуться тем же способом…

– Потрясающе, – резюмировал Кольцов. – От чего ушли, к тому и вернулись. Хорошо же нам подгадила эта непогода…

Как выглядел злоумышленник, караульные не заметили. Ростом выше среднего, бесформенный балахон, под которым можно спрятать даже «пивной» живот. Это ни о чем не говорило, среди подозреваемых не было ни одного карлика.

К вечеру дождь пошел на убыль. Михаил приказал собрать команду опытных солдат и еще раз пройти по следам злоумышленника – от места, где он свернул в лес, до выхода к городку. Он наверняка падал, что-то терял, рвал одежду. Да и где он, собственно, вышел из леса?

Неудачи продолжали преследовать. Затишье оказалось обманчивым. В шесть часов вечера разразился страшный ливень, продолжался он до темноты, и поиски в лесу вылились в поиски крыши над головой…

Только к вечеру задержанных доставили к воротам части. Люди падали от усталости. Начальник караула, проведя согласования с начальством, предоставил помещение и три свободных камеры на гауптвахте. Не везти же эту публику на секретный объект. Документы задержанных собрали в одну стопку, внимательно просмотрели.

Спутники Беллингтона – некие Гнатюк и Вакулович, граждане БССР, один прописан в Речице, другой в селе Громады южнее Василевичей. Вишневский убыл наводить о них справки. Задержанных поселили в камерах – по два квадратных метра полезной площади каждая. Права они не качали, смиренно приняли участь, только иногда выражались сквозь зубы. Создавалось впечатление, что они умеют изъясняться только матом. И татуировки у них на руках смотрелись весьма живописно.

Допрос Беллингтона продолжался не менее часа. Ловить его на нестыковках было бесполезно – весь его бессвязный лепет являлся сплошной нестыковкой. Но он придерживался выбранной тактики – вел себя подчеркнуто вежливо, даже услужливо, с серьезным видом выдавал откровенные глупости и ни разу не выразил иронии.

– Мне, правда, так жаль, что пришлось вас побеспокоить… – бормотал задержанный. – Не могу сказать, почему мы оказались около этого забора… Просто дичайшее недоразумение! Разумеется, мы бы повернули обратно, если бы не ваше нападение. А у вас тут что – секретный военный объект? Ах, простите, я не должен об этом спрашивать…

– Мои аплодисменты, мистер Беллингтон! Вы идеально прикидываетесь дурачком. Мы оба понимаем, что происходит на самом деле. Вы выполняете свою работу, я – свою. Не делайте такое умильное лицо, прошу вас, надоело уже… Вы должны были вывести с территории части человека, полагаю, с очередной партией секретных материалов, касающихся советского ядерного оружия. Не будь этих материалов, вы бы своего агента просто бросили, как делаете это всегда, когда он перестает приносить пользу. Вы его едва не вывели – вы имели все, чтобы проложить дорожку. Но мы появились внезапно, и ваш человек сбежал. Он будет арестован уже сегодня. Но вы сбережете наше время, если прямо сейчас сообщите его имя. Итак, мистер Беллингтон?

– О чем вы? Какой человек? Я вас решительно не понимаю, – упирался иностранец. – Мы никого не ждали, это просто нонсенс! Вас ввели в заблуждение! Думаю, вы используете неверные источники информации! Мы с товарищами просто хотели отдохнуть… Ну хорошо, хорошо, – замотал он головой, – они мне никакие не товарищи, просто согласились помочь… за небольшое вознаграждение. Мне и в голову не могло прийти, что мы зайдем так далеко…

Он мог нести любую ахинею – лишь бы в ней был хотя бы малый процент правдоподобия. У органов на этого человека ничего не было. И Беллингтон этим пользовался. Впрочем, надо признать, собеседника он не унижал.

– Расскажите о своих спутниках. Где вы их нашли?

– О, в этой истории нет ничего интересного. Я нахожусь в маленьком отпуске, решил отдохнуть на природе, приехал в ваш прекрасный уголок. Эти люди находились в каком-то селе, я с ними просто договорился. Они оказались так любезны, что согласились мне помочь… Одного из них зовут Василием… Впрочем, второго тоже зовут Василием, представляете? – Беллингтон залился глупым смехом. – Словно братья. Вот ведь смешно…

И такая белиберда продолжалась битый час. Терпение лопалось.

– Посидите пока в камере, мистер Беллингтон. – Кольцов посмотрел на часы. – Согласен, это не то, к чему вы привыкли, но надо, знаете ли, привыкать. Вы же понимаете, что мы не можем вас просто так отпустить?

– В камере? – расстроился иностранец. – Сэр, но это так жестоко. Неужели у вас нет здесь приличной гостиницы?

Засмеялся Вишневский, появившийся на пороге. Только и осталось – нервно смеяться. Шпиона вывели – чекист посторонился.

– Навели справки про парочку, сопровождающую американца, товарищ майор. Вакулович и Гнатюк, одному тридцать восемь, другому – сорок лет. Там клейма ставить негде. Оба с биографией: один отсидел за мошенничество, другой – за воровство. Вакулович освободился три года назад, Гнатюк условно-досрочно вышел в прошлом сентябре. В принципе, не блатные, у обоих гражданские специальности. Гнатюк – электрик, разбирается в сложных схемах. Вакулович до посадки работал в здешнем лесничестве, отлично знает район.

– Кто бы сомневался, – проворчал Кольцов. – Они-то хоть раскололись?

– С ними без проблем, товарищ майор. Только их показания никуда не пришьешь. Беллингтон заявит, что его оговорили, и весь дипломатический мир взвоет: опять в СССР выкручивают руки дипломатам. Отдохнуть на природе не дают, замучили со своей подозрительностью. Задачу им американец поставил такую: довести его до колючки и проделать в ней дыру. Больше никаких деталей. То ли вывести кого-то, то ли сам забраться хотел. И заплатил он им по пятьсот рублей на брата. Для сельской местности – вообще капитал. Что делать с ними будем? Практической пользы от этих «специалистов» никакой – больше они ничего интересного не скажут, просто не знают. Можно, конечно, привлечь за сговор с иностранными спецслужбами и попытку проникнуть на секретную территорию…

– Потом разберемся с этой публикой. Пусть сидят. А теперь докладывай о вашем фиаско, Григорий. Почему не выследили «крота»?

– Мы следили, товарищ майор… – Вишневский стушевался, опустил глаза. – Это просто мистика какая-то… Сегодня воскресенье, народ шатается где попало. Одни на стадионе, другие в кино, третьи в универмаге пытаются что-то купить…

Майор Хусейнов с раннего утра побежал на автобазу за деталями для своей машины – ему там обещали что-то выточить – и пропал с концами. Мы ходили по ангарам – не нашли. Но бойцы говорили, что недавно его видели, то здесь пробегал, то там… Зачем ему машина в этой части – уму непостижимо. Но владеть не запрещается, мы же не в рабовладельческом строе живем… Шаховец с подругой в лес пошли – к северу от автобазы есть массив. Слух пронесся, что появились то ли сморчки, то ли строчки, я в этом не силен. Наш человек за ними пошел – ну, и не уследил. Одет по-городскому, ни рюкзака, ни лукошка… Глупо, в общем, получилось. Мялся у развилки, ждал, пока они выйдут из леса. Вышли – уже время было послеобеденное. Довольные такие, невеста чирикала, правда, грибов подозрительно мало собрали – хрен знает, чем они там занимались…

– Тем и занимались, – фыркнул Кольцов.

– Так это дело недолгое. А потом? У самих же не спросишь… Полковник Иволгин вывел свое семейство в кино. Фильм был двухсерийный, шел почти три часа. Человек Игнатова в зал не ходил, сидел на лавочке у входа. Кончилось кино, вышли всем семейством, детям купил мороженое, с женой любезничал. Дальше весь день на виду держался… С Рубичем вообще история глупая. «Топтуны» пришли, позицию заняли. Битый час просидели. Потом смотрят – Рубич появляется, в дом заходит, сетку картошки несет. А они-то все это время думали, что он дома! И как раз в то время, когда «крот», по вашим словам, в кустах у периметра сидел…

– Отлично работаете, – оценил Кольцов. – Ладно, люди Игнатова этой науке не обучены, но вы-то что? Майское солнышко разморило? Противник над вами потешается, а вам хоть бы хны. А ведь он должен быть испуган – едва не попался сегодня. Просто случай спас. Работайте, Вишневский, день еще не кончился. Выясняйте, где носило Рубича? Был ли Хусейнов в интересующий нас момент на автобазе? Не отлучался ли Шаховец из леса, оставив подругу собирать сморчки? Не выходил ли Иволгин из кинозала, воспользовавшись, например, служебным ходом? Все разжевал? Может, еще сделать за вас?

День неудержимо стремился к завершению. Рассчитывать на какие-то успехи было наивно. «Крот» был обычным человеком, допускал ошибки, но оперативно их исправлял.

Из штаба части Михаил связался с полковником Рылеевым, обрисовал создавшуюся ситуацию.

– У тебя, Кольцов, как всегда, все сложно и без бутылки не разобраться, – бесхитростно прокомментировал полковник. – Решай головоломку, с ножом у горла никто не стоит. Но помни, что времени у тебя немного. То, что взял американца, – это правильно. Ситуация требовала. Не руку же ему жать и клясться в вечной дружбе. А теперь будет правильно его отпустить.

– Как это? – не понял Михаил.

– Да хоть как! – начал раздражаться собеседник. – Не смог воспользоваться ситуацией, не нашел оснований для дальнейшего задержания – будь добр отпустить! Что ты ему предъявишь? Из-за вашего головотяпства он даже колючку не порезал. А стоять извне не запрещается. И инструмент с собой таскать не запрещается. Показания пары уголовников, с одной стороны, аргумент, с другой – подтереться ими можешь. Намерение еще не преступление. Так что отпускай гражданина чужой страны, пусть катится на все четыре, пока не разразился большой скандал. Так и быть, не извиняйся перед ним. Это тебя утешит? Нет? Ладно, подержи его ночку в камере на «губе», потом пинка под зад. Это тебя точно утешит.

Американца освободили утром, когда взошло солнце и из штаба части спустили соответствующий приказ. Беллингтон сполз с жестких нар, в ужасе уставился на «съезжающиеся» стены. Всю ночь его терзали приступы клаустрофобии, ему казалось, что он задыхался от удушья. Заморгала лампочка под потолком. Лязгнул замок, на пороге вырос солдат Советской армии – во всеоружии, со штык-ножом на поясе. Смерил узника строгим взглядом. Беллингтон втянул голову в плечи. Похоже, предстоял тяжелый допрос с применением психологического давления и физического насилия.

Но его вдруг выпустили. Он не поверил. Провели через двор гауптвахты, где под присмотром второго караульного провинившиеся работали метлами, ввели в отдельное помещение. Сонный начальник караула протянул на подпись какую-то бумажку. Беллингтон подписал, не читая, плевать, пусть даже согласие на казнь. Не подпишет – русские сами это сделают.

– Вы свободны, – с явным сожалением произнес начальник караула. – Выметайтесь, господин хороший.

Не веря своему тихому счастью, американец вышел во двор и направился к приоткрывшимся воротам.

– А что, этого хмыря уже выпускают? – с сожалением произнес один из уборщиков. – А нас? Мужики, так нечестно, дайте ему хотя бы метлу, пусть перед уходом дембельский аккорд исполнит.

Солдаты захихикали – даже караульные. Свои же люди, сегодня они охраняют, завтра, не дай бог, – их.

Беллингтон вышел с гауптвахты, прошел за шлагбаум. Воздух свободы пьянил. Сияло солнце, поблескивали лужи от ночного дождя. Он шел по обочине, набирая скорость. Оглянулся – не передумают ли? Но никому до него уже не было дела. Часовой на посту посматривал на часы и ждал смены.

Кажется, пронесло, этих русских удалось облапошить! Он прошел километр, свернул за лесом. В ста метрах от развилки находилась остановка. Каждый час курсировал автобус до Речицы. На остановке маялись несколько человек. Автобус подошел минут через десять – просто праздник души! Вместе с американцем в салон вошла неприметная молодая женщина в платочке. Автобус был наполовину пуст. Беллингтон рассчитался за проезд советскими дензнаками, пристроился у окна недалеко от водителя, уставился в окно. По губам шпиона скользила невнятная улыбка.

Женщина в платочке села сзади, через ряд. Достала книжку из простенькой сумки. У водителя работало радио «Маяк», автобус монотонно подбрасывало на ухабах. Это усыпляло. Беллингтон задремал, не стирая с губ загадочной улыбки.

В Речице водитель сделал еще несколько остановок. Люди выходили и заходили. Беллингтон вышел на автостанции, на конечной. Посмотрел по сторонам и направился к кассе. Купил билет до Гомеля – рейс уходил через тридцать минут. Затем посетил привокзальный буфет, отстоял небольшую очередь. Дородная продавщица смерила подозрительным взглядом странную фигуру, осталась недовольна. Но нацедила из конусовидной емкости стакан сока, выдала покупателю два беляша. Беллингтон пристроился за дальним столиком, ел жадно, глотал нежеваное. Насытился, срыгнул, допил остатки сока. На всякий случай осмотрелся, покинул буфет.

Прошелся по примыкающей к автостанции улочке, снова проверился, зашел в телефонную будку. В куче мелочи нашлась двухкопеечная монета. Он набрал по памяти номер, дождался, пока ответят. Невзрачная женщина в платочке, оказалась рядом и случайно слышала часть разговора. Внешность барышни была настолько неприметной, что все, в том числе Беллингтон, не обратили на нее никакого внимания.

Он говорил по-английски, но девушка понимала, потому что окончила филологический факультет МГУ и заочное отделение иняза.

– Меня отпустили, – сказал Беллингтон. – У нашего друга проблемы, но он готов в ближайшие два дня сделать очередную пересылку. С вами свяжутся. Лично я уезжаю, передаю эстафету.

Когда он повесил трубку, девушка уже отошла на приличное расстояние.

Американец посмотрел на часы – еще оставалось время. Он медленно пошел к автостанции. Девушка воспользовалась тем же автоматом, набрала номер и лаконично отчиталась.

– Вас понял, Екатерина Матвеевна, – отозвались на другом конце. – Купите билет и сопровождайте объект до Гомеля. Нужно убедиться, что он действительно выходит из игры.

– Принято, – девушка повесила трубку и направилась к кассам.