— Просыпайся, а то в школу опоздаешь!

Она дважды стукнула в дверной добор и скрылась за углом. Каждая часть утра начиналась одинаково — разбудить меня за несколько минут до будильника, стукнуть в этот несчастный деревянный добор, чтобы противный пустой шум от него ударил мне в уши и наверняка разбудил; быстро умчаться в школу.

Пока я продрал тяжёлые глаза, она уже запихала в рот простой завтрак и на ходу застёгивала лёгкий пиджак. Да, это тоже было частью каждого утра — получить нагоняй от матери, чтобы не спешила, тщательно пережёвывала пищу и не одевалась на ходу, затем в след получить поцелуй в щёку и убежать. Когда я добрался до ванной комнаты, она захлопнула дверь, и её шаги эхом донеслись до моего ещё не совсем проснувшегося разума. Я громко вздохнул. Наверное, даже слишком громко, потому что мать окликнула меня из кухни и спросила, почему я так долго встаю. Я что-то ответил, умывая лицо, она что-то сказала в ответ, и, ради приличия, я изобразил звук средний между «угу» и «хмф».

— Я спрашиваю, во сколько приедет автобус?

— Не помню, — честно ответил я. Вытерев насухо руки, я доволочил ноги до прихожей, достал из сумки дневник и открыл нужную страницу.

«Эскурс-я в Зелёный р-н, автобус на остановке в 8:05»

Это было раньше начала уроков, и я точно помню, как обратил самому себе на это внимание, но, по всей видимости, я сам и пропустил это замечание мимо ушей. Сказав матери о времени, она издала то ли звук восхищения, то ли удивления, и, кинулась к холодильнику:

— Чего сидишь? У тебя пятнадцать минут! Почему ты не сказал вчера? Так, иди одевайся! Чего стоишь? Одевайся, я сделаю тебе перекусить что-нибудь с собой. Погоди! Не одевайся! Вот, откуси хлеба и положи в рот кусок яичницы. Стой, не всю же в рот запихивать! Не бери пример с сестры!

Минуя нагоняй и быстрый завтрак, я кое-как снарядил своё тело к поездке, и, получив поцелуй в щёку и бутерброды в сумку, поспешил в остановке. Вдалеке уже слышался знакомый звук мотора — старого и шумного, но надёжного. К автобусной остановке мы примчались практически одновременно. Не сбавляя темп, я влетел по лестнице в полупустой салон, махнул всем рукой и остановился.

— Проспал что ли? — широко улыбаясь спросила учительница Мария Семеновна Старшая. — Ну, ну, переведи дыхание, успел. Молодец, спортсмен!

Она нажала на кнопку, и мы поехали.

Автобус был тех моделей, что принято относить к отголоскам старого, несовершенного мира, но моя школа, внеся немало изменений в работу, часто использовала для поездок на экскурсии.

На том месте, где должен сидеть человек, управляющий автобусом, то есть задавать механизму условие как, куда, как быстро ехать, теперь сидел лишь один сопровождающий, и лишь контролировал остановки и смену маршрута на непредвиденные ситуации. Однако Марь Семеновна любила веселить нас играя роль управляющего, словно от её действий зависит каждое движение этой махины. И сейчас, она важно выпятила грудь, нахмурила брови и хрипло сказала:

— Ну, парень, чего застыл, водителя не видел никогда? Займи своё место!

Я улыбнулся и сел к одному из одноклассников — Тихону. Тот держал в руках телефон и перелистывал фотографии места, куда мы скоро поедем. Приветственно пожав мне руку, он показал мне фотографии:

— Смотри, какие большие и коричнево-зелёный? Говорят, это де-ре-вья! И их там просто необънять! Мне так отец сказал! А ещё там есть тра-ва и хру-щёв-ки, где живут неидеальные! Каким удивительным был неидеальный мир, согласись?

Я сделал несколько глубоких вдохов и, наконец, кивнул ему. Тихон вновь погрузился в фотогалерею Зелёного района, но уже не показывал мне диковинок и не рассказывал о них. Я не был против. Сон вновь подкатывал к глазам, и я тяжело задремал. Поспать мне так и не удалось: все больше ребят находило в автобус и всё шумнее становилось. Но почти до самой Стены я не терял надежды уснуть хоть на секундочку.

У стены нас встретил высокий мужчина в бронежилете и с оружием наперевес.

Не могу сказать, что меня удивило больше: высокий, почти двухметровый солдат, обшитый мускулатурой так сильно, что его накаченный палец мог сломать каждому из нас шею без усилий, или огромнейшая металлическая стена, высота которой достигала неописуемых размеров.

Я и раньше видел её. Вернее сказать, увидеть её можно почти из любой точки города, потому что Стена, как её часто писали с большой буквы, была выше любого другого здания. Возможно, чтобы никто не мог посмотреть, что за ней скрыто, а возможно, чтобы оттуда никто не мог увидеть, что скрыто здесь.

Пока все мы любовались высокой громадиной, которая простилалась, как горизонт, от края до края, двухметровый вояка о чем-то говорил с Марь-Семёновной. Вояка неуверенно вручил ей пачку документов и она спешно занесла их в автобус.

— Смотри, — толкнул меня в бок Тихон. — Я читал, что Стена оберегает нас от нападения Неидеальных. Вроде как они сюда пролезть хотят, а не могут.

— А взобраться?

— Не могут. Они же Неидеальные.

— Ах, да.

Я прищурился и посмотрел высоко в небо, на конец махины, и старался представить, как кто-то из нас, Идеальных смог бы долезть до вершины. Да и зачем это нам делать?

— Так, бойцы, — ходячие мышцы блеснули своей белоснежной улыбкой, — сейчас вы отправитесь со мной в большущий тоннель!

— Зачем? — крикнул кто-то из нас.

— Буду проверять вашу храбрость! Кто пройдёт моё испытание — выдам каждому по автомату и пойдём охотиться на Неидеальных!

Марь-Семёновна цыкнула на него, а тот расхохотался. Затем он выставил две своих огромных лапы вперёд и начал делить нашу толпу пополам. Мы покорно расступились перед ним, словно море. Да, именно такое сравнение пришло в голову. Всё дело в старой сказке, которую мы изучали в школе, когда проходили сказки Неидеальных.

— Кажется, примерно одинаково! — вновь захохотали мышцы. — Слушай, бойцы! Сейчас половин вас идёт со мной, а другая вон с тем бравым Воякой. Мы сядем в две машины и в путь, дорожку. Ясно?

Мы загудели. Кто-то постарался что-то спросить, но восторженный визг, беготня и желание занять быстрее всех место глушили всё вокруг. Сон спугнули, и я с остальными побежал к Вояке, оставив и Тихона, и Мышцы позади. Толкая всех впереди, и сам ведомый чужими толчками сзади, мы залезли в длинную машину, по периметру которой были длинные камуфляжные скамьи и вскоре отправились в путь.

Вояка, в отличие от Мышц, был необщительным. Он хлопнул задней дверью машины, сел на удобное кресло впереди и нажал кнопку. Машина отправилась в тёмный тоннель. Лишь небольшие желтоватые огоньки по обе стороны дороги освещали путь, и в этом пугающем мраке единственный звук, который мы слышали, это шум колёс. Иногда его разбавляли ворчания Вояки, когда кто-то из нас от испуга икнёт и рассмешит остальных. Тоннель тянулся удивительно долго, и глаза успели привыкнуть к жёлтым огонькам. Кто-то громко сопел, кто-то схватил меня за кофту, но лица своего соседа разглядеть я не мог, как ни пытался.

И вот мы выехали.

Ослепительный фонарь по имени Солнце без предупреждения ударил по глазам, и мы все хором завопили и застонали. Посмотрев на нас через плечо, Вояка остановил машину, стукнул по прибору кулаком и тот покорно захрипел, застонал, выдал какой-то длинный сигнал и то ли заглох, то ли специально остановился прямо на дороге. Другая машина, в которой, по всей видимости, ехала другая вторая половина учеников, Тихон и Мышцы, проехала дальше и спешно скрылась за старыми краснокирпичными домами с обрушенной жёлтой облицовкой.

Это были трёх и пятиэтажные дома без чердаков, и большая их часть выглядела заброшенными. То тут, то там, старые застеклённые окна были разбиты, и через них гулял ветер. Дверь подъездов были сняты с петель и зашиты прочными листами какого-то странного отражающего свет металла. Было пусто и одиноко, словно само это место нагоняло тоску и одиночество. Наконец, к нам вышла девушка в деловом костюме и на высоких каблуках, отчего она была даже выше нашего ворчливого, высокого Вояки.

— Детишки, здрасьте. Ну как вам у нас, в Зелёном-то районе? Правда, он тут ещё не совсем зелёный, а все красоты этого… места вы увидите чуть позже, когда вернётся другая группа. А пока я проведу вас по местной архитектуре — по домишкам, которым раньше жили Неидеальные. Вы готовы?

Мы хором ответили ей, и она, пару раз кашлянув, развернулась на пятках и зашагала в сторону одного из сохранившихся построек. Вояка, вновь что-то забубнив под нос, достал сигарету и, не поджигая, зажал губами.

Мы толпой последовали за девушкой, которая уже начала что-то говорить и показывать, но так тихо, что, кажется, даже впереди стоящие ничего толком не поняли. Мы пошли в узкий коридорчик, где пахло холодом и сыростью, и поспешили вверх по лестнице, где на втором этаже скрылась наша экскурсоводка. Там, где должны быть двери, сейчас были лишь накрепко приваренные пластины, такие же как были на других домах. Я последовал с остальным наверх.

Там уже было полное разнообразие для ходьбы — четыре двери в квартиры были сняты с петель, и внутри виднелась облезлая краска, обои, отсыревшие от времени в сырости, остатки всякой мебели. Большую часть её нельзя было опознать — обломки досок, какие-то старые пластины, схемы, рисунки, книги.

Несколько ребят тут же умчались по этажу, кто-то рванул наверх и скрылся среди этажей. Слышалось эхо девушки, она что-то рассказывала про шкафы Несовершенных. Но я, решив, что побродить здесь будет куда интереснее, махнул на третий этаж. Он был точной копией второго, за исключением ещё больше покосившейся мебели и обрушенного местами потолка. По всей видимости, это место не было предназначено для экскурсии, и потому никто его не поддерживал даже в минимальной чистоте. Пока я боролся с сомнениями, кто-то из ребят шастал в комнате, шепча и охая от удивления. Помотав головой, чтобы развеять подступающий страх, я шагнул в другую квартиру.

Она была почти пустая. Две комнаты: одна прямо впереди, другая справа, были полностью завалены мусором. Где-то была разбросана бумага, оставшаяся то ли от Несовершенных, то ли от тех, кто был здесь после; разбитая деревянная мебель, в которой ещё можно было узнать очертания шкафа, полки, стола, табуретки и старой кровати, навевали тоску. Некогда красивое место, хранившее воспоминание стольких Несовершенных, было оставлено на растерзание времени и нас, новых, Совершенных живых организмов, созданных по образу их.

Пока я рассматривал руины, в окне мелькнула тень. Раз, другой, она появлялась и исчезала, затем вновь возвращалась, смотрела на меня и вновь исчезала. Я спрятался за угол, присел пониже и принялся ждать. Тень тоже скрылась и уже не показывала своего присутствия. Внизу кто-то крикнул, собирая всех вместе, и я сорвался с места, подлетел к окну, на мгновенье, чтобы спуститься вниз. Там, на небольшом балкончике, вверх вела узенькая доска, по которой спешно взбирался незнакомец. Я решил, что это кто-то подшучивает надо мной, и, прыгнув через окно, побежал по доске вверх.

На чёрной крыше было страшно. Сильный ветер пытался повалить меня вниз, засыпать в глаза песок, но я сопротивлялся. Тень прыгнула на соседний дом, который стоял так близко, что можно было и вовсе перешагнуть, побежала вперёд и скрылась с другой стороны. Я, утратив страх, побежал вперёд. Любопытство, толкающее меня вперед, нашло оправдание — когда другая группа придёт сюда на экскурсию, я тихо вклинюсь к ним, и никто не заметит, а пока можно посмотреть, что впереди.

Я пересёк крыши двух домов, спустился по доскам в квартиру, откуда перебежал через окно в другой, дам, затем в другой, и другой. Сырость и старость будоражили, пыль поднималась густым туманом, когда я нёсся за тенью. Я бежал, и бежал, и бежал, пока не пересёк одну из межкомнатных перегородок и не упал. Что-то в голове заболело, в глазах помутнело и я, что-то сказав, отключился.

Пришёл в себя я уже в какой-то тёмной комнате. В ней не было окон, лишь маленькая лампочка едва освещала старые, ржавые стены. В углу кто-то сидел и не спускал с меня глаз.

— О, включился! — сказал он и вскоре дверь с тяжёлым скрипом открылась.

В тусклом свете едва можно было различить два силуэта: сгорбленного мужчины и ещё одного, помоложе, ростом, который был не сильно выше меня. Они тихо разговаривали.

— Если ты так говоришь, — прохрипел сгорбившийся, — то он не представляет опасности. Вернее, не представлял, пока не пришёл к нам.

— Но он не знал! — возмутился низкорослый.

— Ты понимаешь нас?

Я кивнул.

— Зачем ты побежал за мальчиком?

Я не ответил.

— Тьфу, машинная гордость. На детали тебя надо разобрать, послужишь пользу.

— Постой, как на детали? Может, он хороший, будет помогать… — встрял низкорослый, но, получив оплеуху, замолчал и опустил голову.

— Это не может приносить пользу. Они — созданное нами недоразумение, которое нас же и уничтожит. Сколько они уже положили здесь, забыл? Мишку Рыжего как они изрешетили? И как думаешь, чем? Нашим оружием, нашим калашом, людским! А кузнеца забыл? Пустили как экспонат! Сняли мясо и натянули на железо. А скольких раньше они брали для опытов? Тут речи быть не может! Мы его… Слышишь? Машина! Ты бежал за мальчиком зачем? Какие цели были? Говори, тогда отключим без проблем. Иначе каждый болевой чип пустим в дело.

Я продолжил молчать. Сгорбленный, разочаровавшись мной, что-то сказал мужчине в углу и тот зашёл мне за спину. Что-то щёлкнуло и мне показали фрагмент затылка. Моего затылка. На тонкий лист металла была натянута кожа, и из неё росли мягкие русые волосы.

— Ч-что это?

Старик захохотал.

Что-то щёлкнуло и по ногам пронеслась ужасающая боль. Я постарался закричать, но не смог сказать ни слова. Затем щелчок повторился.

— Вот так и начнём слушать твой рассказ, машинка. Зачем ты побежал за мальчиком, а?

— Мне было интересно…Вновь щелчок и вновь боль, уже по рукам. Казалось, что их опустили в раскалённую печь и тут же вынули. Боль была быстрой, но невыносимой, и в это время я не мог издать ни единого звука.

— Зачем ты побежал за мальчиком?

— Я говорю правду!

— Правду ты заговоришь, возможно, через час. А сейчас это лишь программа. Или ты не знаешь, кусок металла? Не знаешь, что это такое мы достали из твоей башки? Не знаешь, что мы плавим схемы, от чего ты чувствуешь боль? Думаешь, ты человек?

Вновь боль. Все конечности взвыли от нестерпимого удара, который мгновенно эхом ударил в голову.

— Надо же, они теперь даже собственным молокососам не говорят, что они — не люди. А как вы нас называете? Людей, которых изжили на руины былой цивилизации? Охотитесь, как на зверей, чтобы забрать в свои питомники, вырастить, снять кожу для других машин. Ну же, скажи?

— Не-со-вер-шен… — Видишь? — обратился он к мальчику. — Мы, мои деды создали их, вдохнули разум, пожелали жить в согласии. «Робот и человек — братья на век». А они, как только прошли несколько лет самосовершенствования, решили, что мы — несовершенные создания, потому что у нас есть плоть, кровь и душа. Потому что нам свойственна смерть и любовь жизни. А теперь следующий вопрос…

Перед тем, как вновь потерять сознание от боли, я услышал, как мальчик закричал, попросил остановиться и пощадить меня.

А я, угасающим навсегда сознанием взмолил о помощи. О помощи от людей.