Как обычно, нога за ногу, возвращаюсь в номер. В Москве полночь. Мне конечно удалось перенастроить кукушку своих биологических часов на местное время ещё в первые три дня после прилёта в Таиланд. Но в отместку она съехала окончательно, и теперь я веду ночной образ жизни. Днём отсыпаюсь в номере с занавешенным окном, после заката выбираюсь на пляж и гуляю почти до рассвета. Когда небо начинает разбавлять синеву ночи розовым бегемотьим молоком, плетусь домой, кутаясь в худи. Душ, соцсети, всякая ерунда, пока хожу за едой в ресторанчик рядом с отелем, горничная приводит номер в порядок. В Паттайе полдень — я ложусь спать. Вот уже три недели всё идёт именно так. Но не сегодня.

Из проулка мне навстречу выбегают трое этих… ну как их там зовут? Девочек лёгкого поведения. Или мальчиков, я же в Тае — ни в чём нельзя быть уверенным. Троица уносится прочь, едва не сбив меня с ног. Заглядываю в тёмный проулок, хорошо, что по улице в паре метров от меня фонарь разгоняет тропическую ночь до приемлемого сумрака. Баки с мусором, мешки с отходами, нога… Две ноги. Длинные, тонкие, в неимоверных босоножках на платформе фасона «держите меня семеро». Товарка убежавшей троицы, не иначе. Пьяная? Мне видны только ноги чуть выше колена, одно из которых содрано. Из-за мешка раздаётся громкий всхлип, ноги дёргаются. Ага, кажется, тут таки кого-то били. Что ж, иду дальше, человек в мусоре явно жив и если в помощи и нуждается, то не в моей. Ни языка местного, ни познаний в оказании помощи… Однако, мои ноги вопреки здравому смыслу тащат меня к своим помойным товаркам.

За синим мусорным мешком обнаруживается вся находка целиком — джинсовые шортики, трикотажный белый топик с синими блёстками, белокурая копна над смуглым, залитым слезами и кровью, почти детским из-за боевого секси-раскраса личиком. Бабочка, ага, ночная, скрючившись креветочкой, моргает на меня размазанными глазками, кривит в плаче разбитый слева ротик, тянет грязную лапку с на удивление скромным маникюром. Киваю согласно, подаю руку, тяну на себя, ожидая, пока побитая прелестница поднимется из помойки. Хм-м, а она всё встаёт и встаёт, пошатываясь на этих своих невероятных копытцах. Святый Позжже! Да в ней же метра два роста! Ладно, вычитаем копыта, и всё равно без пятнадцати два останется. Мои личные сто шестьдесят сантиметров озабоченно задирают голову, пока дитя разврата пугливо озирается по сторонам и жалобно мяучит мне что-то по-тайски. Я, конечно, ни бельмеса, но жестами советую скинуть обувь и машу по направлению своего отеля, мол, давай со мной. Вот нафига? Когда во мне успевает проснуться маленький спасатель?

Чудо в топике меня, похоже, понимает, стаскивает чудовищные босоножки, осторожно ступает узкими ступнями по грязному асфальту. Кривится лицом и держится за живот. Подхожу ближе, хлопаю себя по плечу — как раз ростом с костыль. Раненная послушно опирается на меня, и мы маршируем куда? Правильно, ко мне в номер, потому что в пятом часу утра спросить по-русски, где тут у вас больничка, мне просто некого.

В номер у меня два входа — один из общего коридора трёхэтажного корпуса, второй — из небольшого, ограждённого с двух сторон высокими стенками и пышными гибискусами в кадках дворика-терраски. Гулять в ночь я ухожу через дворик, стеклянная раздвижная дверь, она же окно, тоже закрывается на ключ. Моя ночная находка к моменту возвращения уже довольно жалобно стонет и комкает плечо моего худи цепкой лапкой. Проходим в комнату, сажаю страдалицу в кресло у окна — больше в номере сесть некуда, кроме кровати, а туда я свою помоешницу и за тысячу бат не посажу, мне там ещё спать. Достаю телефон в надежде, что онлайн-переводчик поможет нам объясниться, открываю вкладку, но откладываю в сторону, сперва молча достаю из шкафа футболку, просторные штаны — моя находка очень худая, поэтому одежда ей будет разве что коротковата. Туда же большое полотенце весёленького салатового цвета. Так и не решаюсь заговорить, протягиваю стопку вещей неподвижно сидящей в кресле блондинке, тыкаю пальцем на дверь ванной комнаты. Заплаканная моська понятливо моргает и медленно вырастает из кресла, кривясь на левый бок и вновь шокируя меня ростом. Ростищем. Сгребает у меня полотенце и одежду и, прихрамывая, исчезает за дверью.

В ванной льётся вода, поскуливает гостья, а я роюсь в своей аптечке на все случаи жизни. Антигистаминное, спазмолитики, противодиарейное и энтеросорбент. Ага, вот оно — пластыри, хлоргексидин и банеоцин. Годится. Понятия не имею, чем лечатся от травм тайцы, но у меня вот такой проверенный временем набор. Вода шумит и плещется, значит гостья в сознании, в спасении не нуждается. Утро за окном заявляет свои права несмотря на то, что окно у меня смотрит на закат. Убираю копытца, сброшенные моей находкой, из дворика, запираю стеклянную дверь, плотно задёргиваю шторы, возвращая в комнату темноту, включаю торшер у кресла. Раскрываю постель слева. Кровать едва ли не трёхспальная, и я всё это время сплю справа. А слева у меня нетронутые пампасы, там тусуется обычно телефон, ноут и плюшевый кот-путешественник. Сегодня там будет спать моя находка. Принюхиваюсь к креслу, где она сидела — противного запаха нет, сажусь. Стаскиваю, наконец, худи. Жарко. Скрипит дверь ванной, оттуда осторожно высовывается мокрая взлохмаченная голова. Глаза натыкаются на меня в кресле. Вместо белокурой ночной бабочки на меня удивлённо пялится коротко стриженная брюнетка. И медленно выползает из-за двери целиком. Одежда моя ей до смешного велика — ноги в штанинах болтаются как пестик в колоколе, про футболку вообще молчу, туда ещё трёх таких же можно завернуть. Встаю с кресла и кивком приглашаю гостью присесть. Нужно обработать раны.

Отмывшись от макияжа и крови, девочка выглядит ещё моложе и жальче. Нижняя губа лопнула ближе к левому уголку, слева же наливаются синевой скула и пухлая щека, на кончике носа и на лбу — ссадины. Помню ещё про колено. Хорошо, что торшер у кресла даёт достаточно света и не слепит. С коротких волос девочки капает на лежащее на плечах полотенце. Выставляю на подлокотник пузырьки и пластыри, достаю из прикроватной тумбочки ватные диски. Гостья немного напряжённо следит за моими передвижениями из-под мокрой чёлки. Смачиваю хлоргексидином ватные диски, поднимаю лицо девочки пальцами за подбородок и прохожусь по царапинам и ссадинам. Бедняжка шипит в ответ, закрывает глаза и терпит. Ну с ума сойти, какое доверие. Впрочем, не с моим лицом изображать маньяка. Краснеющую щёку чем-нибудь бы от синяка обработать, но сейчас ничего под рукой нет. Притрушиваю лоб и нос порошком. Осматриваю тощие кисти рук — костяшки сбиты, отбивалась, видно. Обрабатываю и заклеиваю пластырем.

Теперь колени. Тут вообще «красота», даже шиплю в унисон сочувственно, промокая содранную почти до мяса кожу ваткой. Дую, как в детстве дула на мои колени бабушка. Присыпаю банеоцином левое колено, потом правое. Нарочито кряхтя, поднимаюсь с коленок и показываю на кровать, мол, ложись. Послушный ребёнок хромает в сторону кровати, накрыв мокрую голову полотенцем как капюшоном, ложится на бок и, пискнув от боли, натягивает на себя одеяло. Я тем временем убираю аптечку, принимаю душ, собираю сброшенные бабочкой одежду и парик в пакет и вешаю его под халат на дверь. На часах уже почти семь утра по местному, в одиннадцать придёт горничная. Тогда спящую девочку придётся разбудить, пока номер приведут в порядок. А я соображу что-то из еды и мазь от синяков.

Снаружи начинается ежеутренняя суета: садовник поливает растения в кадках, работник подметает дорожки, они обсуждают что-то, тихо смеются. По коридору тоже начинается движение ранних пташек. Я в своей тёмной комнате как в уютном коконе, из которого вскоре придётся выбираться обратно — в холод и свет реальности. Но я подумаю об этом потом.

Ночная находка сопит на кровати — это отвлекает от размышлений и мешает скроллить накопившиеся посты в ленте. Прошла пара часов, можно пойти, поискать Гулю. Да, на моё, неговорящее ни на каких языках, счастье в отеле работает русскоязычная Гуля. И когда я сталкиваюсь с трудностями, всегда обращаюсь к ней. В это время она, скорее всего, в комнате персонала.

Объясняю, что мне нужно, даю денег, Гуля говорит, что этого много, предлагаю оставить сдачу себе. К одиннадцати у меня будет необходимое, отлично.

Возвращаюсь в номер и слышу тихое похрюкивание и всхлипы. Девочка, кажется, плачет во сне. Осторожно присаживаюсь на край кровати и глажу острое плечо, выступающее через одеяло. Хрюканье стихает, плечо перестаёт вздрагивать. Ловлю себя на том, что в такт поглаживаниям раскачиваюсь, словно убаюкивая нас. Хмыкаю. Меня до сих пор так легко растрогать, оказывается. Сколько ни ращу в себе злобного эгоиста, но вырастает всё время какая-то херня сопливая. Хочется спать, но до уборки осталось полчаса. Нужно потерпеть. Завариваю две чашки чая, оставляю слегка остыть — у меня чувствительный язык, а девочке может помешать разбитая губа.

Смотрю на браслет, всё, пора будить. Осторожно трясу за плечо, в ответ получаю хриплое бурчание и сопение. Потом из-под одеяла высовывается лапка и сдвигает с лица надвинутое полотенце, на меня моргает хмурый глаз, мол, чего надо. Беру телефон, открываю вкладку переводчика, собираюсь с мыслями:

— Уборка в номере. Нужно выйти. Подождать.

Телефон бодро мяучит что-то по-тайски, смотрю внимательно в карий глаз. Кажется, меня поняли. Отхожу повесить на дверь номера табличку с разрешением на уборку, за моей спиной с кровати сползают сонные почти два метра и заворачиваются в одеяло. Стоит, качается. А, ну да, шагай за мной, чудо. Вывожу, цапанув за край одеяла, сонное дитя — на терраску, там столик, два просторных ротанговых кресла и тень пополам с жарой. Но это, похоже, только мне жарко, одеяло опускается в ближайшее к нему кресло и ёжится.

Из номера приношу чашки с чаем, одну ставлю поближе к одеялу. Закрываю за собой дверь в номер. Когда горничная закончит уборку — стукнет в дверь. Я далеко не всегда совсем ухожу на это время из номера, иногда вот так же пережидаю уборку в кресле. Бо́льшая часть отдыхающих уже на пляже, меньшая кормится в ресторане, считанные единицы спят. Я пью крепкий зелёный чай, одеялко дремлет. Наверное, стоит её покормить, я пока не испытываю голода — чая достаточно. Раздаётся короткий стук, уборка завершена. Чашка перед одеялком пуста наполовину, когда только успела? Значит, не спит. Забираю чашки и кивком головы зову обратно в номер.

— Можешь поспать ещё, — голос от долгого молчания немного помятый и нечёткий.

Телефон переводит, девочка послушно кивает и тем же коконом ложится досыпать. Святый Позжже, лепота и идиллия! А я собираюсь выползти за едой.

Вернувшись через полчаса с парой контейнеров и водой, оставляю их на тумбе под телевизором и иду в душ. Ненавижу жару, пусть здесь и достаточно низкая влажность, с меня в светло-жёлтый худи впитались пресловутые семь потов. Есть по-прежнему не хочется, а вот спать — да. Сажусь в кресло, закидывая ноги на подлокотник, укрываюсь полотенцем, которым надо бы досушить волосы, но лень. Закрываю глаза.

Просыпаюсь фиг знает от чего, фиг знает когда, фиг знает зачем. На кровати снова мельтешит и вертится одеялковый кокон. Моль ты моя недобитая, что ж ты нам спать не даёшь?! Смотрю на браслет — в Москве полдень. Встаю с напрягом, тянусь осторожно, возраст не хрен собачий, я не в тех годах, чтобы без последствий спать как упало. Кокон вертится и вскрикивает, буду будить, пусть поест и намажется. Да и познакомиться пора, поэтому захватываю телефон. Заранее смягчаю тембр, откашливаясь. Мягко трясу за плечо — ага, доброе утро, на меня снова смотрит карий глаз через спутанную чёлку. Левый. Прямо над великолепным синячищем в пол-лица. Открываю вкладку переводчика:

— Вставай. Есть хочешь?

Телефон вторит мне по-тайски. Глаз моргает. Из кокона раздаётся что-то невнятное с оттенком согласия. Видимо, хочет. На прикроватную тумбочку ставлю контейнер с мясом-рисом, щёлкаю кнопкой чайника. В отличие от тропической наружи, в комнате комфортные для меня градусов двадцать. Поэтому, видимо, гостья не торопится выбираться из одеяла.

Тонкая ручка отщёлкивает крышку контейнера, гостья одобрительно буркает что-то хриплым спросонья голосом и бодро мечет еду пластиковой ложкой в рот, повернувшись ко мне одеялковым горбом. Время от времени, видимо, задевает рану на губе, шипит и ругается жалобно. Нежная фиалка. Или как тут по-местному будет? Нежная плюмерия?

Мне есть так и не захотелось, убираю свой контейнер в холодильник в тумбе под телевизором, достаю оттуда лоток с кусочками фруктов. И парочку шоколадных вафель с родных краёв, за каким-то хреном притащенных с собой в тропики. Угощу гостью экзотикой. Себе завариваю цикорий, гостье — чай. Оставляю остыть, колупаюсь в лотке, выбирая кусочки банана и дольки джекфрута.

Щёлкает контейнер, гостья моя наелась, похоже. Смотрит на меня из-под спутанных волос, наполовину выползла из одеяла. Киваю головой на свободное кресло, оно удобнее для процедур, нежели кровать, из-за освещения.

Снова на подлокотнике раскладываю Гулины покупки — тюбик с мазью от синяков и бальзам для разбитой губы. Спасибо Гуле, она прямо на коробочках подписала «сеняки» и «ранка». Ещё в пакете какие-то длинные ватные палочки, но я по-варварски буду мазать пальцами. Тянусь за помощью к телефону, пока моя визави умащивается в кресле. Как-то не очень ловко мостится, но да ладно. Становлюсь с её битой стороны коленями на брошенную на пол подушечку. Удобно. Начинаем знакомиться.

— Как. Тебя. Зовут?

Слушает внимательно и серьёзно.

— Лилу.

Да блин! Сажусь на пятки, не сдерживаясь, ржу:

— Корбан Даллас{?}[Отсылка на фильм «Пятый элемент» 1996 г. Так звали главных героев.]!

Зря я это, конечно, девочке явно меньше лет, чем фильму, шутка неактуальная и вообще мимо. Но внезапно лицо напротив чуть морщится сдерживаемым смехом. В карих глазах под невозможно длинными ресницами пляшет понимание и выливается хохотом из пухлых губ.

Корбан, детка, а ты попал.

Отсмеявшись, снова берусь за телефон.

— Нужно намазать синяки.

Переводчик переводит, я выдавливаю немного, упс, много остро пахнущей мази на палец и осторожно трогаю напухшую щеку, распределяя мазь из-под глаза вниз к подбородку. Сидит моя Лилу как приклеенная и не шевелится. Только глаз прижмурила. Ой.

Ну да. Корбан, детка, ты слепой идиот, у нас мальчик.

Об этом недвусмысленно говорят пробившаяся на подбородке щетина, которая царапает мои пальцы, кадык на тонкой шее, который до поры скрывался под полотенцем. Подобрали, блин, обогрели.

Лилу, мальчик мой, покажи, где тебя ещё били? Это я уже в телефон. Лилу протягивает мне правое предплечье с красными отпечатками чужой ладони, мажу. Затем чуть откидывается в кресле, поднимает футболку и пугает внушительной гематомой под рёбрами слева. Мажу. Шипит. Несу что-то успокаивающее типа «у кошки боли, у собачки боли», даже, кажется, дую. Опускаю футболку, осматриваю заодно ссадины на коленках. Они покрыты корочкой из порошка и выглядят удовлетворительно и немного жалобно. Соберись, тряпка, у тебя тут немного побитый ребёнок, а не полостная с руками по локоть в крови.

Осталось обработать губу. Соображаю воспользоваться той самой странной палочкой из пакета. Левая рука фиксирует подбородок, правая неловко тыкает в ранку. Шипим друг на друга, Лилу — от боли, я — из сострадания. Всё, помощь оказана. Собираю медикаменты в пакет, Лилу делает мне вай{?}[Тайское приветствие, оно же и жест благодарности, представляет собой поклон головы со сложенными руками на уровне груди.]. Улыбаюсь, встаю с колен и протягиваю ему чашку с чаем и вафлей сверху, ухожу отмыть руки от мази. Вернувшись, решаю продолжить наш не самый продуктивный диалог через переводчика:

— Ты парень?

Кивает и убирает машинально чёлку набок. Так ему лучше. И меня видно. И вообще. Я сижу на своей стороне кровати.

— Сколько тебе лет?

Тянет руку к телефону. А, ну да, передаю смартфон, что-то произносит в микрофон.

— Двадцать два.

М-да, Корбан, снова слажали, мы с тобой думали, что Лилу слегка помоложе, но это же азиаты, они или рождаются стариками, или умирают с юным лицом.

— Корбан, ты откуда?

Святый Позжже, он реально решил, что меня так зовут? Да нет, просто другого имени не прозвучало. Что ж.

— Россия. Меня зовут… Ольга.

Да, малыш, я тоже немного притворяюсь женщиной. Впрочем, тебе это удаётся куда лучше моего, хотя на моей стороне генетика и физиология, а твои цели с причинами так себе.

Кивает. Познакомились. Я бы и поспала пару часов.

— Я посплю?

Согласно мотает лохматой головой, кутаясь в мятое полотенце. Шарю в рюкзачке, вручаю складную щётку-расчёску и пульт от телевизора. Развлекайся, мол. И падаю на свою сторону кровати, закрывая усталые и наверняка красные глаза. Надо поспать, остальное потом, не горит.

Корбан, детка, спорим, всё будет совсем не так, как в кино?

Комментарий к Часть 3

У меня чудесная трудолюбивая бета. Она прям даже альфа и омега))))

Комментарий к Часть 4

У меня был вагон стекловаты, и я намерена его использовать весь. Для хороших людей ничего не жалко, правда.

Просыпаюсь от того, что хочу в туалет и от голода. В комнате слишком светло: Лилу смотрит телек, на его мельтешащем фоне виден лишь чёрный силуэт, сидящий в кресле с ногами, притянутыми к груди. На экране какие-то люди задорно ругаются, активно жестикулируя, звук еле слышен, но всё равно похоже на разборки мартовских котов. Тихо встаю и иду в ванную. Мальчик так залип в телевизор, что даже не заметил.

В Москве шесть вечера, поем и пойду. Впрочем, стоит спросить моего гостя, не ждёт ли его кто дома. Хотя по тому, как он провожает меня глазами от двери в ванную до холодильника и оттуда до кровати, складывается два ощущения — он никуда не спешит и идти ему некуда. Ну или я так ему понравилась, что он теперь навсегда готов со мною остаться. Ага, именно третий вариант. Открываю контейнер и жую, практически не ощущая вкуса, следя за фигурами на экране.

Какой-то местный сериал, Лилу снова на него уставился. Не съев и половины, запиваю еду водой из бутылки. И на этом моменте до меня доходит, что не просто так мой подопечный глазами за мной водил, не от красоты моей неземной, а потому что банально жрать хочет. Привыкла блин, питаться как попало, а тут молодой регенерирующий организм. Но предлагать своё недоеденное вообще не вариант, отставляю контейнер к телевизору и вихрем подрываюсь на выход, натягивая худи на плечи и капюшон на нечёсанную голову, замотав длинные волосы в узел и наскоро сколов китайской шпилькой.

Вечер катится к ночи, но так и не перестает дышать жаром, народу на улице еще много, беру в соседней кафешке пару блюд навынос и большой стакан чего-то зелёного и холодного. Возвращаюсь максимально быстро, голодный ребёнок, стоя над холодным контейнером, доканчивает рис со свининой, оборачивается на звук открывшейся двери, поперхивается и роняет ложку. В таком до боли знакомом жесте согнутым локтем прикрывает лицо. Блять, Лилу, тебя бьют что ли постоянно?!

Протягиваю стакан и пакет с едой, тяну лыбу, типа я добрая тётя, покушай, маленький. Вай, поклон, кажется, извиняется, но еду и стакан взял. Подбираю ложку с пола, кидаю в пустой контейнер, выбрасываю, пока голодный ребёнок мостится в кресле, готовясь поесть. Выключаю телевизор и прибавляю температуру на кондиционере. Всё же нужно обсудить с Лилу завтрашние планы. Пусть мне не дают покоя его огромный синяк на животе, содранные колени и милая мордаш… Тормози, Корбан, вон из моей головы, мы тут спасаем мир, что с того, что это мой внутренний мир! В общем, нужно прийти к какому-то знаменателю, желательно, общему.

Переводчик трудится, телефон греется, плечи Лилу напряжены, итог переговоров гласит, что уйти в никуда он готов вот прям щас, как доест, но по факту в таком виде работать он не сможет, а без работы его никто и не ждёт. Ладно, вру, про никто не ждёт — придумала сама, просто по лицу вижу, что будь у него выбор, он бы никуда не ушёл. А у меня мазь от синяков не закончилась ещё, кстати. Однако, сообщаю аппетитно жующему, что через пять дней я покину и этот отель, и его чудесную родину, возвращаясь в родные снега к медведям и балалайкам. А потому улыбаемся и мажем синяки и раны, плотно кушаем и вдоволь спим, пока старая мама не отчалит от тропического берега. Ну что-то типа того. Кивает, понял. Надо же, и почти всё съел. Спрашиваю, хочет ли спать — кивает, угукает согласно. Ну и ладушки.

Я тогда пойду, а ты ложись, битый, во сне всё быстрее заживёт. Но сперва достаю мазь от синяков и стягиваю к коленям одеяло с уже успевшего лечь сытого и раненого. Аккуратно обновляю мазью все побитые места, особенно тщательно смазываю округлившийся после еды животик, не сдержав озорства, прохожусь кончиками пальцев по здоровому боку. Получаю взрыв хохота и краем вздёрнутого в воздух одеяла по голове. Щекотки, значит, боимся. Ухмыляюсь и иду в ванную прочесать свалявшиеся волосы и заново заколоть. С косой жарко, а от тугого узла болит голова. Короткая же стрижка на мне не прижилась.

Выйдя, вручаю Лилу крем для губы и карманное зеркальце, пускай сам мажется. Осматриваюсь: вода есть, немного еды есть, туалет в доступе. Кажется, что у меня завёлся питомец. Выходя, запираю дверь и привычно иду к пляжу, однако сворачиваю к мини-маркету, вспомнив чей-то уже ощутимо колючий подбородок.

Бритва, пена, расчёска, зубная щётка, задумываюсь над упаковкой с трусами, тоже беру, рассчитываюсь и, размахивая пакетом с покупками, иду на пляж дышать морем и глазеть на волны. Всё ещё много гуляющих, в том числе и по берегу, но я знаю своё пустое место и иду прямо туда. Нужно только не споткнуться на самой середине старого волнолома, а потом, если присесть, то с берега тебя будет уже не видно.

Пакет тихонько машет своими ручками ветру, я смотрю на огни судов, которые примерно посередине черноты превращаются в звёзды. Всё так гладко катилось к развязке, всё шло по моему плану, когда… Я летела сюда совсем не за романтическими сюжетами и не за благородными поступками, я везла на край света свои несбывшиеся мечты, чтобы закопать их в песок. А вместо этого получила на руки тайского котика-проститута и реальностью по морде — ничего-то ты не оставила, ни о чём мечтать не перестала. Это там, дома последние пару лет мне казалось, что всего прожитого достаточно, чтобы смириться с тем, что когда-то сказал мне бывший, пойманный на измене. «Да ты бы тоже изменяла мне, если б тебе было с кем». Не было. Впрочем, и мыслей об этом не было. Никому, кроме него, я так и не приглянулась. Спустя несколько лет даже вполне себе ужилась со своим одиночеством, условным, конечно же: друзья, знакомые, приятели. Но баланс поймать не получалось, время от времени резало ножом — или всё, или ничего. И само собой, что проще было это самое «ничего». Прервать все контакты, замолчать, немного отстраниться, дать утихнуть всему внутри, сорвать волдырь из ожиданий, дать вытечь гною пустых надежд. А потом вновь вернуть шута и няшку в коллектив. До следующего рецидива. Попутно рассказывая, как кайфово жить, никому ничего не давая. И хотеть отдать сразу всё, скопленное годами в сердце.

Когда исполнилось пятьдесят, я начала отчаянно катиться под откос. Не было ни сна, ни сил, чтобы продолжать себе врать. Моё время вышло — вот что было в пустой звенящей голове. Ну это же так себе идея — начинать что-то столь значимое во второй половине жизни? Или да? В ноябре и декабре меня заваливало работой, половину января я держалась из последних сил, а потом извинилась перед коллегами и взяла сразу месяц отпуска. И улетела сюда. Одна. Чтобы ходить и отпускать себя ежедневно, еженощно, чтобы смотреть не на серый от грязи снег, а на синее небо и зеленые листья. Чтобы молчать и не чувствовать вины за нежелание говорить, за постоянные срывы и психи, за то, что можно всё исправить, обратиться к специалисту, но не хочется, хочется, чтобы болело, а потом перестало. Само.

Если бы не Лилу. Вообще не понимаю, зачем я его притащила. Я в жизни с улицы в дом только гусеницу однажды припёрла в детстве. Коричневую и мохнатую как грузин. Из неё потом вывелась красивая бабочка. Я не испытывала умильности и потребности спасать ни к собачкам, ни к котикам, ни к людям. До вчера. До этого дурацкого и красивого мальчишки, всё-как-я-люблю, матьего! Длинный, тощий, несчастный. Наверное, готовый на всё за нужную сумму денег. Он, может, и да, а я точно нет. Я уже всё. Я больше ни за что, хорош. Ну и что, что все его синяки и косточки, сбитые коленки намекают мне, что я нужна. Враньё, я виртуозно научилась врать себе, но раньше врала честно — ничего у тебя нет и не надо. А сегодня это звучит обречённо: ничего у тебя нет, но так нужно.

Ловлю себя на том, что потихоньку в сердцах расковыриваю щербатый от соли волнолом, аж пальцам больно. Завелась на пустом месте вместо того, чтобы успокоиться. Окстись, Корбан, детка, у нас с ним разница в возрасте почти тридцать лет, мы даже поговорить нормально не можем, только простые рубленые фразы в онлайн-переводчике. И вообще, я же собиралась зарыть в песок и забыть, оставить всё тут. В каком-нибудь покетбуке про любовь я была бы томной прекрасной миллиардершей с точёной фигурой и большой яхтой, которая бы подарила мальчику любовь, диплом Гарварда и карьеру модели. А я могу только плошку риса, пластырь и мазь от синяков. Что тоже круто, ведь про Гарвард и яхту Лилу просто не знает. Эти бесконечные внутренние монологи, мытарства Матильды{?}[Это выражение нашла у одного из пользователей Дайри. ру, уволокла себе.] вязнут в зубах хуже ириски. Нет, сидеть не могу, нужно пройтись.

В Москве полночь. Я напрочь вымотана, браслет говорит, что натоптано двадцать тысяч шагов. Ноги гудят. Пора и домой. В голове наконец-то пусто от усталости. По возвращении как обычно: душ, кровать. Лишь уложив голову на подушку, вспоминаю, что о чём-то забыла. И этот «что-то» сопит справа от меня. Лады, встаю, перебираюсь в кресло, стараясь вытянуть ноги и расслабиться. Мысли и эмоции возвращаются, перемешанные со злостью и раздражением от необходимости учитывать присутствие в номере постороннего человека. Ничего, на этот случай у меня есть одна отличная закладочка на Фикбуке, почитаю до утра.

В номере жарковато, хочется пить, иду к холодильнику за водой и смотрю на пульт кондиционера. Ах ты поросёнок, добавил тепла, а всё равно по уши замотан в одеяло! Убавляю до комфортных мне 23 градусов, возвращаюсь в кресло с бутылочкой воды. За шторами начинается утро. Глаза болят, буквы на экране телефона расплываются, всё, хорош, начиталась. Собираюсь сегодня постирать вещи, нужно и одежду Лилу туда отправить. За небольшие деньги я делаю это в подвале отеля. Спать хочется очень сильно, но я продолжаю слоняться по номеру, собирая вещи в стирку. Браслет намекает на что-то пульсом выше сотни. Перестань нервничать, Корбан, мы не в том фильме, не в том месте и не в то время. В номере становится прохладнее, за окном кто-то из персонала двигает кресла и обрызгивает терраску водой для свежести. В Паттайе утро. На моей кровати спит красивый, но избитый мальчик-проститут. Мне пятьдесят. Что я тут делаю, мама? Надо сходить за едой.

До моего отлёта четыре дня.

Закрываю за собой дверь практически без звука, но мальчик уже сидит на кровати, смотря на меня. Лица не вижу, в номере довольно темно, просто киваю молча и выхожу за едой. Бери больше, неси быстрее, детей положено кормить часто и сытно. Помню из многочисленных дорам и лакорнов, что у азиатов вообще пунктик на еде. Беру какую-то курицу, рис, тыкаю пальцем еще в пару блюд, одно из овощей на пару — мне. И вот это холодное в стакане, спасибо.

Возвращаюсь и застаю аккуратно застеленную одеялом кровать и Лилу, забравшегося с ногами в кресло. Как он это делает со своим отбитым животом, ума не приложу и спросить как — не знаю. Отдаю ему стакан, забираю из пакета контейнер с овощами, палочки, остальное тоже вручаю мальчику. И выметаюсь наружу, пока там ещё хоть немного тень. Забыла воду, возвращаюсь в номер, мальчик смотрит на меня, даже не пошевелившись, кажется, он решил, что я злюсь — глазки и бровки виноватые-виноватые. Беру бутылку воды и попутно улыбаюсь, проходя мимо и подталкивая его руку с пакетом, мол, ешь уже. Наверное, я и правда злая — очень хочу спать.

Снова не доедаю — сил нет. Болит голова, поэтому, решительно наплевав на всё, возвращаюсь в прохладу номера, прижав к голове холодную бутылку. Вешаю на дверь снаружи дорхенгер с надписью «Do not disturb», запираю и подкошенно рушусь на кровать, вынимая шпильку из узла на голове уже лёжа лицом в подушку. Из кармана штанов достаю телефон, наговариваю краткий текст, машу горящим экраном в сторону Лилу, закрываю глаза и кладу телефон наощупь на прикроватную тумбочку. На этом мои полномочия всё.

Сплю. Безо всяких этих фрейдистских штучек, в голове темно, тепло и пусто. Слышу чужие голоса, понимаю, что мой гость снова смотрит телевизор, решаюсь развернуться с левого бока на спину, медленно и лениво укладываюсь и начинаю расправляться, не открывая глаз. Голова, плечи, руки, пальцы, неторопливо и с наслаждением. Спина, поясница, бедра… БЛЯ!

В глазах мгновенно белеет и пульсирует от невероятной боли — левую ногу сводит беспощадной судорогой. И ведь знаю, что потягиваться мне можно, только стоя на обеих ногах и молясь всем богам, чтобы не скрутило. Но за эти два тяжелых дня мне так и не удалось нормально полежать на ровной поверхности, я изрядно нагрузила ноги и получила то, что получила. Орать нельзя, напугаю ребёнка, пытаюсь дотянуться чтобы размассировать икру, но что-то вступает в спину и клинит ещё и её. За зажмуренными веками по белому фону кружат разноцветные пятна, кажется, я всё-таки хриплю сквозь прикушенную губу. Ну подожди, подожди немного, сейчас тебя отпустит и всё наладится… В голову наполненную болью приходит эпитет. У меня оргазм боли. Это как оргазм, только больно. БОЛЬНО! Мать его ети, как же мне больно!

Бьюсь головой об подушку, пытаясь по-прежнему дотянуться до сведенной ниже колена ноги. Ничего практически не соображаю, только очень хочу, чтобы всё прошло. И оно проходит, оставляя меня лежать, хрипло дыша, ощущая на больной ноге чьи-то сильные пальцы. И голос на грани слуха, потому что в голове заполошно лупится сердце-сто-пятьдесят-ударов-в-минуту. Осторожно приоткрываю глаза — в ногах сидит перепуганный Лилу с моей многострадальной конечностью наперевес, мнёт её длинными чуткими пальцами, в правильном месте мнёт, кстати, я сама там всегда мну. Судорога уходит, оставляя сильную боль в мышце. Хромать мне сегодня как пить дать. Спину так и не расклинило, шок от боли тоже пока не прошёл, время от времени силуэт мальчика расплывается перед глазами, да и слышу я его не очень, он определенно что-то мне говорит.

— Кхун Мун! Кхун Мун!

Поднимаю правую руку, левая неловко прижата из-за скрюченного бока. Я жива. Я почти в порядке, испугался, малыш? Я-то думала, что тебя спасаю, а ты спас меня. Лилу улыбается мне, смахивает со щеки влажную дорожку, надо же, как я его напугала. Пульс в голове утихает, распускается тугой колющий узел слева под рёбрами. Тёплые пальцы мнут мою ногу. И боль постепенно проходит. Остаётся только привкус её и крови во рту. Уже даже могу улыбнуться. Говорить, кажется, пока не могу. Полежу вот так в испарине и слезах, пока вернутся силы.

Мою ногу аккуратно укладывают на матрас, Лилу убегает в ванную. Возвращается с влажным полотенцем и аккуратно вытирает мне лицо. Мне как-то пока не до смущения, потом порефлексирую на то, как очаровательный молодой красавчик стирал с меня сопли и слюни. Сейчас мне просто хорошо и бессильно. Ко рту прикасается трубочка. Водичка! Холодная! Лилу, ты просто прелесть, я бы тебя обняла, но у меня совершенно нет сил. Даже на то, чтобы выпить побольше, но пока и этого хватит. Отпускаю трубочку. Бутылка и лицо мальчика исчезают из поля моего зрения.

— Кхун Мун, тебе нужен врач? — спрашивает меня мой собственный телефон.

Отрицательно мотаю головой. Боль покинула меня полностью, а большего мне и не надо. Хрипло сообщаю в пространство, что я вот сейчас тихонечко без затей полежу, а помирать уже передумала. Он же меня не поймёт. А и ладно. Как хорошо, когда ничего не болит, господи!

Ощущения становятся странными ещё во сне. Непривычными скорее, чем неудобными. Но просыпаться не тороплюсь, просто перебираю в голове обрывки мыслей. У меня была судорога, потом я снова уснула. Сейчас, кажется, ничего не болит. Я лежу снова на левом боку, довольно удобно. Открываю глаза и приподнимаю голову — не вижу никого в кресле. Он испугался и убежал? Босиком? В моих старых шмотках?

Откидываюсь снова на подушку, чтобы обдумать происходящее и врезаюсь затылком в Лилу, лежащего позади меня.

Ну приехали, блин. Меня срубило от шока, а его — от страха?

Ладно, фигня, пора вставать, ведь на браслете и в Москве перевалило за полдень. Точнее, уже шесть вечера по местному. Очень хочется в душ, спускаю с кровати ноги на пол, прислушиваясь к ощущениям. Вроде норм. Аккуратно снимаю с себя руку Лилу, которой он меня всё это время придерживал. Оборачиваюсь проверить — спит, даже не шелохнулся. И чудесно, мне вот вообще сейчас не до контакта с ним, после всего произошедшего я вообще не понимаю, что мне чувствовать и думать. Встаю на ноги крайне осторожно, боясь почувствовать ту же боль, но мальчик, видимо, очень хорошо размял спазмированную мышцу, она лишь слабо ноет.

Ноги держат — маршируем в душ, бодро, молодецки прихрамывая и матерясь про себя, потому что ну бесит! БЕСИТ! Всё — и Лилу, и номер этот, и сама себя я бешу больше всего со всем этим ворохом «нельзя», «поздно», «не бывает». Прохладная вода из душевой лейки… да нифига она не смывает, кроме шоковой испарины с тела, физиология и физика, никакого волшебства и психотерапии. Я, кажется, реально на взводе и не совсем понимаю, что с этим делать, только по опыту знаю, что могу серьёзно нарычать. А может, я просто голодная?

Вещи в стирку я так и не отнесла, переношу мысленно на завтра. Чистые худи закончились, а идти за едой с мокрой головой совсем не круто, кручу из парео тюрбан. А что, даже забавно выходит. Мальчик развернулся на другой бок и обнимает подушку, спит. Ухожу за едой. И зачем-то в этот раз забираю два стакана, хотя терпеть не могу сладкий кофе. Но зато он фантастически ледяной.

Скорее это даже стакан ледяного крошева, подкрашенного кофе. Возвращаясь, мечтаю увидеть Лилу всё ещё спящим. Кстати, вспоминаю, что ему реально не в чем от меня уходить, особенно про обувь, но этот вопрос можно будет завтра урегулировать с Гулей, заодно отдам ей все оставшиеся вафли, пусть ностальгирует. У отеля есть целая кладовка, набитая забытыми и потерянными вещами. За дорогими или ценными потерями обычно возвращаются, а расходные вещи типа тапок, полотенец, одежды и прочих мелочей оседают в кладовке надолго, а то и навсегда. Что-то забирают работники, чем-то делятся с гостями, я, например, попросила у Гули здоровенную синюю кружку с надписью «Пиздесь», потому что чашечка в номере была на один глоток. Вот завтра, пожалуй, попрошу какие-нибудь шлёпанцы по ноге моему мальчику. Не моему. Просто мальчику. Которому я снова тащу еду. И не хочу, чтобы он при мне просыпался. Рефлексию заканчиваю уже в номере, где тихо и темно. Спит. Радость-то какая. Пить через трубочку свой струганный лёд я пока не могу, отставляю подтаять, разматываю тюрбан и даю волосам волю.

Закрываюсь в ванной, расчёсываю влажные пряди и рассматриваю себя в зеркале. Как и следовало ожидать, я почти не загорела, ни дня не проведя на пляже днём. Как он там меня называл, пока спасал? Кхун Мун? Ну если Мун не по-тайски, то подмечено точно — госпожа Луна, лицо как плоский блин, ночью выходит, утром закатывается… Пытаюсь рассмотреть в зеркале хоть что-то хорошее и перестать злиться. Но с зеркалами у меня всю жизнь отношения не очень. И они меня, и я их не люблю. Помню, когда несколько лет назад, психанув, я в очередной раз решила выйти из состояния застоя и записалась на трайбл-дэнс, осуществляя тем свою детскую мечту о танцах, меня подкосило огромное зеркало в студии. Нужно было два часа стоять, прыгать, разминаться и трясти холодцом, глядя на себя в это беспощадное и холодное отражение собственных недостатков. Вместе с учительницей нас было там всего шестеро, всех я могла охватить одним взглядом, новичком была только я. То, что у меня ничего не получалось, расстраивало меня меньше всего. Зеркало размазывало меня по полу жирной кляксой. Я не хотела это видеть. А потом наша руководительница рассказала про отчётный концерт, где все мы должны были принять участие. Все — то есть и я тоже. И я не выдержала. Ушла, не смогла, не переборола себя. Потому что боялась показать всем то, что видела в зеркале танцевального зала. Такого не заслужил никто.

На расчёске волосы сохнут быстрее, у корней и на затылке ещё чуть влажные, на концах уже чуть завиваются и сухие, пушатся. По-прежнему не седею, несмотря на возраст. И не крашусь. Темно-русые, чуть выгоревшие спереди и серебристый завиток слева. Давно ниже поясницы, узел из них получается довольно увесистый, а коса намного тощее, чем в молодости. Ладно, признаю, проклятое стекло, волосы у меня красивые, есть чем гордиться. И глаза. Говорят так, но я считаю их вполне обычными, серо-голубыми и маленькими, особенно если сравнивать с площадью всего лица. Так, стоп, я ищу в себе хорошее! А оно всё еще стоит в контейнере на тумбе у телевизора. Закругляемся с самокопанием и переходим к кормлению, лишь бы мне опять на полпути не стало лень жевать.

На кровати сидит и моргает на меня Лилу. Спокойно, Корбан, отпусти уже дверь ванной и иди есть. Иду, вопросительно вскидываю бровь — ты будешь? Вай, улыбка, кхраб{?}[Данное слово не имеет дословного перевода на русский или английский язык. Однако его использование необходимо, если вы хотите чтобы ваша речь была вежливой и грамотной.], значит, будет. Не спрашивая больше ничего, накрываю нам ужин на столе во дворике, если не включать бра на стене и задёрнуть шторы в номере, то нас особо и видно не будет. Не люблю, когда смотрят, как я ем.

Наверное, поэтому сажусь в самый тёмный угол, сдвигаясь от стола и повернувшись вполоборота — не смотри. А он и не смотрит, ест себе и чему-то иногда улыбается, послушный и тихий ребёнок. Голова только лохматая-лохматая. Откладываю наполовину пустой контейнер, возвращаюсь в номер за своим ледяным кофе и расческой, купленной для Лилу. Может, всё-таки узнать его реальное имя? А с чего я взяла, что Лилу — нереальное? Телефон вибрирует у бедра, напоминая о себе. Можно же и спросить.

Вернувшись на терраску, останавливаюсь позади мальчика и трогаю за плечо. Показываю расчёску и передаю свой стакан, чтобы освободить руки. Вроде бы не против, стакан ставит на стол и чуть откидывается на спинку кресла. Сперва провожу по прядям пальцами, чтобы понять их структуру. С виду они кажутся жёсткими и спутанными, не хотелось бы делать ребёнку больно. На самом же деле они скорее упругие и легко распадаются на пряди, почти не путаясь. А лохматость у нас повышенная из-за того, что волосы не идеально прямые, а слегка волнятся. Запускаю расчёску в пряди, начиная от макушки к затылку, аккуратно, не дёргая, провожу плавно вниз. И ещё раз, и ещё.

Процесс сродни медитации. Это всё мама виновата. В детстве мы не играли с нею в мавзолей и постового. Она ложилась вздремнуть, вручив мне расчёску, и я подолгу расчёсывала её жгуче-чёрные кудри. А она знала, что пока в её голове копошатся маленькие ручки, я не натворю дел. Я выросла, а любовь к чужим головам осталась. Жаль, что любые прикосновения уже давно вне сферы моего доступа, нужно было, наверное, идти работать парикмахером. Лилу немного сползает в кресле, и теперь мне проще расчесать волосы над его лбом. Помню, что там были ссадины, чтобы не задеть, аккуратно подсовываю под длинную чёлку ладонь, прикрывая повреждённую кожу от острых зубчиков. Не стоит увлекаться, ещё пара взмахов, и я заканчиваю. Обхожу кресло, забираю со столика стакан и сажусь в своё, жалобно скрипнувшее. А под мальчиком мебель не позволяет себе жаловаться.

Что бы я ни делала, мне не выйти из категории тяжеловесов, это всё мозг и тяжёлые мысли, да? Хмыкаю, пялюсь в темноту перед собой, бросив расчёску на колени, потягиваю растаявшее нечто с привкусом кофе. Сладко, холодно, душно, как я и предполагала.

— Нога. Болит.

Не сразу понимаю, что это вопрос, даже не заметила, когда Лилу взял телефон со стола, как спросил. Отрицательно мотаю головой, потом всё же забираю телефон, чтобы ответить словами:

— Спасибо. Нет. Ты умеешь делать массаж?

Смотрю перед собой, протягивая телефон влево для ответа.

Едва слышу, как Лилу наговаривает в него ответ. Он странно тихий, раньше погромче отвечал. Кидаю короткий взгляд, в отсвете экрана вижу, как шевелятся губы, как верхняя на миг закрывает нижнюю полностью.

— Я пловец работать спасателем. Я знаю, как избавиться от судорог.

М-м-м, теперь понятно. Не очень ловко делаю вай влево, я на самом деле не знаю, чем бы всё закончилось, если бы не он. От воспоминания о той боли по позвоночнику бежит дрожь. Мимо нашего дворика проходит шумная компания туристов, что-то обсуждая. Дождавшись, пока их голоса стихнут, забираю телефон и всё же спрашиваю:

— Лилу твоё настоящее имя?

Кидаю косой взгляд, протягивая телефон для ответа. Забирает и молчит, глядя на экран. Не хочет говорить? Боится? Не понимаю, в чём проблема, я же не полиция, всё равно по его имени ничего никогда не узнаю. А может, оно смешное?

— Закат.

Недоумённо всматриваюсь в чёрное небо, закат уже часа два как был, о чём он. А потом как понимаю — это его имя, Сансет, закат. Переводчик переводит абсолютно всё. Имя классное, намного лучше, чем это приторное Лилу. Смотрю на закат… Да блин, стебаться над человеком — как негуманно, дорогуша, сама-то чем лучше? Он — закат, я — луна. Великолепная парочка, мечта сценариста арт-хауса. Телефон подсвечивает его лицо холодным белым, но даже так видно, что мальчик смущён. А, ну да. Я же молчу слишком долго.

— Сансет, да? Хорошее имя. Тебе подходит. Почему ты назвал меня Кхун Мун?

Пожимает плечами и собирается в кресле в комок, обхватывая колени руками. Ладно, отвечать не хочешь, фиг с тобой. Расслабленность внутри как-то резко меняется на беспокойство — что-то делать, куда-то идти. Это просто привычка или другое? Я всё время раскладываю себя по полочкам и контейнерам, пытаясь понять и перестать. Понимать других у меня получается лучше, кажется. Наверное, всё-таки кажется, ведь Сансета я вообще не понимаю. Он явно не собиратель ромашек на пляжах Паттайи, но ведёт себя сейчас странно. Тихий, несмелый, вежливый. И до сих пор никуда не смылся с моими телефоном, ноутбуком и кошельком. Прямо сказка какая-то. Но спрашивать об этом я не намерена, меньше знаю — крепче сплю.

Поднимаюсь с кресла и убираю со стола остатки нашей трапезы, оставив в руках собеседника свой телефон. Впрочем, может он считает его малоценной добычей? Неважно, если хочешь сбежать, Сансет, сейчас самое время. За моей спиной закрывается дверь, оборачиваюсь — стоит моя оглобля, качается с носка на пятку, опустив голову.

Что ты, милая, смотришь искоса, низко голову наклоня? Это, милый мой, косоглазие, кривошеие у меня… Угукаю, нахожу на тумбе под телевизором мазь от синяков, показываю Сансету.

— Но сперва в душ, — говорю строгим голосом и указываю на дверь ванной, поймёт и без перевода.

Слушается, исчезает за дверью, а ведь нужно же ему и полотенце, и вещи отдать, вот я балда! В пять шагов собираю разбросанные по разным местам полотенце, пакет с купленными накануне мыльно-рыльными и упаковкой трусов, из шкафа вытягиваю чистую белую футболку с надписью «…ЛЯ!», подхожу к двери и собираюсь, приоткрыв её на минимум, засунуть туда всю стопку. С той стороны раздаётся вскрик и вцепляются в ручку. Ой, ладно, какие мы стеснительные, хихикаю, засовываю все вещи в пакет с покупками, вешаю его на ручку двери, стучусь в дверь и тут же выхожу из номера, чтобы там, в ванной, было понятно, что меня в номере нет. Немножечко ржу и прислушиваюсь.

Не слышно, блин. Смотрю в щель между штор, как дверь ванной приоткрывается немного, наружу просовывается рука с сине-зеленым синячищем, нашаривает пакет на ручке, срывает его и исчезает, на мгновение застряв из-за того, что пакет не сразу вместился в щель между дверью и косяком. Теперь мне совсем смешно. Возвращаюсь в номер, показательно роняю стоящий в углу чемодан, втыкаю телефон на зарядку и собираюсь на выход. Московское время девять часов, хоть бы на пляж сходить.

Настроение приподнятое, расчёсываюсь расчёской Сансета, моя осталась в ванной, закалываю узел волос шариковой ручкой, подвернувшейся под руку. Что-то мурчу себе под нос такое, придуманное на ходу, похожее на марш. Вместо худи накидываю на плечи парео и ухожу гулять. Дверь запираю — то ли, чтобы гость таки не сбежал, то ли чтобы его не украли у меня злые буки.

До моего отлёта остаётся три дня.

Прогулка на этот раз оказывается ленивым валянием на песочке. Боюсь нагружать ногу, если честно. Слушаю волны и думаю о том, как совсем скоро снова буду садиться в автобус, который повезёт меня на другой конец города, наполняясь разными людьми. Большинство из них невыспавшиеся и немного злые, иногда кто-то кому-то наступает на ногу или задевает локтем, тогда вспыхивает конфликт. Улыбаются только дети, несмотря на то, что едут в школу. И иногда я.

Мне нравится улыбаться не к месту — это привлекает не меньше внимания, чем куча колец на пальцах или вычурные шпильки в волосах. Мне нравится привлекать внимание, это редко удаётся. И не нравится, когда на меня смотрят. Парадокс.

Здесь и сейчас я вообще невидимка, ночь, пустой пляж, шелест ветра. Дома холодно: когда открываешь тугую дверь подъезда, морозный воздух хватает за щёки, громко урчат самолёты на военном аэродроме, который совсем рядом, метрах в пятистах.

На остановке стоят понурые люди, кутаясь в шарфы и платки. В уши нежно или весело поёт кто-то из любимого плей-листа, а в автобусе хочется ехать вечно, потому что это время, когда ты уже сделал всё нужное и ждёшь свою остановку. Я думала, что попав в Таиланд, я тоже сделала всё нужное, что теперь просто, как в автобусе, буду ждать результата, но теперь, буквально за пару остановок до финала, выскочила зачем-то и не очень понимаю, что делать. Думай про зиму, думай про самолёт, до которого всего пара дней. Думай о том, что ты не планируешь сюда возвращаться, что сфотографировать, рассказать, запомнить — это не очень хорошая идея, зачем лишнее напоминание, неловкий вопрос, бесполезное воспоминание?

Думай про зиму, у меня всегда так много зимы, она заставляет носить много одежды и прятать лицо. Откровенное и жаркое лето ничего не скрывает, прилипает к спине и заставляет лицо краснеть и некрасиво отекать, а зима на твоей стороне, пряча рыхлую и распадающуюся тебя в толстую куртку и колючий снуд.

Засидевшись, возвращаюсь в номер уже засветло. Киваю садовнику и тому, кто метёт дорожки — впервые их увидела. Они сильно отличаются от того, как я представляла себе их по голосам. Садовник молод, наголо обрит и похож на тибетского монаха, а подметальщик стар, некрасиво сморщен и словно недоволен всем. Надо же, я думала, что они оба среднего возраста.

В номере очень тихо и темно. Телевизор выключен, на кровати слева посапывающий холмик. Осторожно прикрываю дверь и даю глазам привыкнуть к сумраку. Свет зажигать не хочу. Сегодняшняя усталость не похожа на мою обычную, она вся внутри, шершавым налётом на сердце. Ну зато нога не болит. В Паттайе утро, у меня в планах душ, Гуля, стирка, завтрак и конечно, уборка номера, которую я вчера пропустила.

Главное — после душа не упустить ничего важного, что там было по списку. Из кресла мальчик делает вай под аккомпанемент включённого телевизора. На экране мелькают знакомые виды и всякие шестерёнки, спокойно, мадам, не палимся. Нахалёнок, кажется, снова прибавил температуру на кондиционере, мерзляк. Отхожу к окну, сушить волосы, едва ли не впервые открываю шторы полностью, давая дневному свету заглянуть в номер, отчего-то надоел искусственный свет. За спиной щелкает выключатель торшера, спасибо, Сансет. Оглядываюсь на него, продолжая протряхивать ранее расчёсанные волосы пальцами от корней к кончикам, — смотрит на меня внимательно. У меня что-то с лицом? Отворачиваюсь, разглядывая пейзаж за окном — зелёный газон и белую кирпичную ограду отеля. Когда волосы сушить надоело, скручиваю в узел и закалываю первым, что подвернулось под руку — снова шариковой ручкой. Коротковата держалка, но пока волосы влажные, держать будет. Взяв пакет с вещами и кошелёк, иду заниматься бытом.

Запихивая вещи в машинку, обнаруживаю в шортах Сансета небольшой выключенный смартфон, потрёпанный бумажник из джинсы и пару презервативов. Хм, ну логично, вещи первой необходимости, нужно вернуть. Пока вещи стираются, нахожу Гулю и объясняю, что мне нужно. Обычные резиновые шлёпанцы, можно даже с перепонкой, в моём детстве их называли сланцами, не знаю, почему. Идём в кладовку и некоторое время роемся там. Что ж, навскидку размер вроде подойдёт, цвет чёрный, даже если будут вдруг малы или велики, сойдут, зато бесплатно. Забираю шлёпанцы с собой, чтобы вымыть их в прачечной как следует, мало ли кто их носил до этого.

Дожидаюсь конца стирки и сушки в прачечной, почитывая в телефоне. И почти к началу уборки возвращаюсь в номер с пакетом вещей и тапками для моего подопечного. А того и след простыл! Разве что он под кровать спрятался.

— Сансет!

Дверь ванной открывается, оттуда высовывается темноволосая голова и улыбается, часто моргая. Спрятался, значит. В ванной, которую первую обычно прибирают, ага. Умница прям. Протягиваю Сансету телефон и остальное, забирай, мол. Он почему-то смущён наличием среди вещей кондомов. Забавный ребёнок. Пакет с вещами пока убираю в шкаф, а сама собираюсь за завтраком. Внезапно забавный ребёнок протягивает мне купюру.

— Ты какую еду хочешь? — добрая тётя Ольга даже ни разу не удосужилась за эти три дня спросить, что её подопечный хочет съесть, спохватилась, спасибо телефонному переводчику за то, что под рукой.

Машет головой и снова тычет мне купюру в ладонь. Осматриваю с головы до ног, благо, свет из окна падает сейчас на него. А от синяка на лице осталась буквально пара жёлто-зелёных пятен, надо же. Спасибо мази. Если нарядить Сансета в худи, то синяки никто и не рассмотрит. С коленями, наверное дело обстоит хуже, но их хотя бы из-под штанов не видно. Решительно присаживаюсь рядом с мальчиком на корточки и подкатываю сперва одну штанину, потом вторую до середины икры, получаются этакие капри, зато не видно, что изначально штаны Сансету коротковаты. Встаю и показываю на брошенные у порога шлёпанцы:

— Обувайся и пойдём со мной.

Ныряю в шкаф, выдаю ему ещё и худи, жестом показываю, чтобы накинул капюшон. Сансет одевается, спрятав свои вновь обретённые вещи и купюру в карман штанов. Выходим через стеклянную дверь, щурюсь от слишком яркого солнца и тут же покрываюсь потом от жары. А ведь еще даже не полдень. Номер готов к уборке, а мы можем позавтракать прямо в кафе. На этот раз у Сансета все козыри на руках — он сам выбирает себе еду и напиток, но как по мне, жадничает. Себе беру варёную брокколи, она такая яркая, что даже пробуждает во мне аппетит. За столом оказывается, что Сансет решительно настроен запихнуть в меня половину того, что, как я думала, он брал себе.

Отбиваюсь сперва жестами, потом у нас начинается бой на палочках — ловкий и коварный противник подкидывает мне кусочки курицы, а я, с трудом цепляя их палочками, перекладываю обратно в контейнер. Кажется, меня сейчас распекают на все лады по-тайски, но с такой солнечной улыбкой, что вот бы век слушала и смотрела. По-бабьи подперев ладонью щёку, смотрю, как передо мной растёт горка мясных кусочков и ещё чего-то в соусе, от цвета которого уже во рту остро. И при этом Сансет успевает мне что-то говорить и жевать, потрясающе. Оставшуюся еду в контейнерах мы забираем с собой в номер, по пути я покупаю воду.

Так-то можно уже и спать лечь, но мой гость, запихнув контейнеры с едой в холодильничек, несёт мне свой смартфон, жалобно что-то приговаривая. Даже включать переводчик не нужно, чтобы понять, что Сансету позарез нужен шнур для подзарядки. Что ж, выдаю свой в надежде, что разъём подойдёт. И мощусь прилечь на такую манящую и прохладную подушку, вынув из всё ещё влажных волос шариковую ручку. Справа от меня деликатно ёрзает Сансет, уже подключивший телефон к розетке. Лениво тянусь к тумбочке и передаю ему карточку с паролем местного вайфая, ложусь на левый бок и закрываю глаза. Ну буквально на минуточку!

Ладно, хрен с ним, выспимся на том свете, сперва разберёмся, что творится прямо сейчас прямо тут. Сажусь на кровати и вижу, как рядом в холодном поту скрючивается Сансет. Судя по позе, по ладоням, суетливо и беспомощно тискающим футболку на животе, у пацана проблемы с пищеварением. Тут наугад не получится никак. Врубаю помощника:

— Где болит? Что?

— Желудок… — дышит тяжело, но отвечает.

Ну это дело поправимое, с этим я знаю, как справиться. Мерзко, но помогает быстро. Вскакиваю, лезу в аптечку, достаю бутылочку с эмульсией. Взбалтываю и возвращаюсь к страдальцу с пластиковой ложечкой, в которой порция отвратительной на мой вкус пользы. Со вкусом банана, бр-р-р. А ему может и зайдёт, кто знает. Сансет сидит, откинувшись на изголовье кровати и кривится от боли. Подношу ко рту ложку, жду, пока он всё проглотит и передёрнется от вкуса — а никто не обещал конфет и пирожных. Откладываю ложку на тумбочку и, осторожно придерживая за плечи, заставляю лечь на спину, приподнимаю футболку и кладу свою ладонь на его диафрагму. И глажу маленькими кругами, не надавливая, внимательно следя за выражением его лица. Брови мучительно сведены, глаза закрыты, небольшой струпик на губе он сковырнул, пока терпел, из губы снова выступила кровь. Бледный. Если не поможет — придётся вызывать врача. Не знаю, как это здесь происходит, поэтому пусть лучше поможет.

Нужно ещё минут пять-десять, я надеюсь. Продолжаю следить за его состоянием и гладить, ощущая ладонью, как нагревается прохладная сперва кожа. На отравление не похоже, я же в норме, впрочем, я и половины того, что он съел, не попробовала. Но, с другой стороны, это его привычная пища. Что же пошло не так? Глажу и глажу, смотря, как постепенно расправляется морщина между бровями, как пальцы перестают комкать покрывало, как не дрожат больше ресницы. Становится спокойнее, пытаюсь убрать руку, но внезапно ее перехватывают и прижимают чуть сильнее к животу. Наверное, ещё не совсем прошло, пусть полежит так. Отвожу глаза от расслабившегося лица, смотрю в пол на невзрачный кафель без рисунка, в странных прожилках, которые думают, что они сделают пол мраморным.

Вспоминаю, как однажды пришлось так же гладить себя саму, снимая сильную боль, потому что рядом не оказалось никого, кто бы держал меня за руку или принёс таблетку. Тогда я была молодой и практически бессмертной, но приступ оказался очень сильным. Помню, как лежала то на одном боку, то на другом, как доползла до двери и отперла её на всякий случай, чтобы не пришлось ломать. Как с трудом нашла последнюю таблетку, выпила её и включила телевизор, чтобы не было тихо и страшно. Шёл какой-то дурацкий фильм, не знаю, о чём. Я открывала глаза, потом закрывала, потом открывала снова, а он всё не заканчивался. Мне тогда казалось, что если фильм закончится, то закончусь и я. Мне было немного жаль того, кто потом бы меня нашёл…

Мои пальцы тихонечко пожимает тёплая ладонь, лежащая поверх них. Вздыхаю, выпрямляюсь и смотрю в порозовевшее лицо. Улыбаюсь. Наверное, нужно улыбаться, чтобы успокоить. Осторожно убираю руку с живота и ухожу в ванную, чтобы намочить маленькое чистое полотенце для рук. Им осторожно вытираю лицо грустного и немного встревоженного мальчика, чтобы ненароком не содрать корочки со лба, на носу от царапин остались только розовые следы. Беру телефон.

— Как ты? Легче?

— Да. Острая еда. Мне не нужно есть.

Тыкаю пальцем в его лоб, показательно хмурясь, вот ведь глупый, он просто наелся острого! А я-то уже мысленно пересчитала всю наличку, и только цены на госпитализацию в Паттайе не гуглила! А ему остренького захотелось! Лилу, ты лопух!

Лежит, улыбается так открыто и радостно, видимо, совсем отпустило. Ну и хорошо, ну и ладно. Ну и мне тоже нужно. Выйти. Подышать. Вытереть слёзы, сопли, прочие телесные жидкости… Немного резко сруливаю в ванную, запираюсь и плачу там, сидя на крышке унитаза. Не знаю, почему, наверное, просто завидую тому, что в отличие от Сансета некому было положить мне на живот тёплую ладонь и согреть, и забрать себе боль. Или это испуг? Я испугалась, что мальчику больно? Что я не смогу ему помочь? Что я не умею прятать трупы? На этом моменте меня разбирает смех. Коварная пожилая иностранка похитила и уморила юного тайского проститута, два дня прятала его под кроватью в номере и пыталась покинуть страну. Святый Позжже, мне всё же стоило заняться сочинительством.

Вытираю слёзы, споласкиваю полотенце и оставляю его сушиться на краю раковины. Истерика, кажется, рассосалась, можно выходить. Спать вообще не хочется, Сансет взбодрил меня как никогда. Задергиваю шторы, включаю торшер, достаю из-под кресла сумку с вязанием и устраиваюсь в кресле, не забыв бросить пару взглядов на кровать, где мальчик, кажется, задремал от облегчения.

Впереди ещё почти целый день и целая ночь, а в голове обратный отсчёт говорит, что до отлёта осталось два дня.

Забравшись с ногами в кресло, вяжу. Спицы успокаивают и упорядочивают, необходимость считать и следить за петлями мешает погружаться в мысли. Задумаешься и распускай, поднимай, перевязывай. Поэтому это самое лучшее занятие, особенно если подходящую музыку включить. У меня так и не сложились какие-то чёткие музыкальные рамки, я пугающе всеядна. Интересно, а что слушает Сансет? Нет, неинтересно, мне послезавтра улетать. И всё же. Бросаю косой взгляд на кровать — в руках лежащего спиной ко мне мальчика светится смартфон. Проснулся, значит. Ну и ладно, позовёт, если понадоблюсь. Возвращаюсь к вязанию, но чувствую, как покалывает глаза, закрываю их, откидывая голову на высокую спинку кресла, немного приглушаю звук в наушниках и плыву под цоевскую «Кукушку».

Мне даже что-то снилось. Про море, небо и боль в шее. Будто бы я еду далеко-далеко на боковушке в плацкарте, а за окном сменяют друг друга разные страны, времена года и времена суток. И всё это под песни из ОСТа «Незнакомцев из ада»{?}[ «Незнакомцы из ада» — южнокорейская дорама в жанре психологического триллера 2019 года с Лим Сиваном и Ли Дон Уком в главных ролях. Основан на одноимённой серии вебтунов за авторством Ким Ён Кхи.]. А напротив, за столиком сидит и улыбается мне Сансет, и смахивает чёлку на глаза, а мне нравится больше, когда она набок. И я протягиваю руку и аккуратно зачёсываю её так, как мне по вкусу.

В общем, не зря мне снилась больная шея. Просыпаюсь, судя по времени на браслете, уже после захода солнца, в номере темно, лишь с кровати слабо светится смартфон Сансета. Наверное, он и погасил торшер, чтобы не мешать мне спать. Машинально провожу рукой по лицу, проверяя, не текла ли у меня слюна. А может я вообще храпела? Вот как узнать, храпишь ты или нет, если живёшь одна? У кого спросить? Впрочем, это и неважно, когда тебя некому послушать…

Потихоньку ворочаюсь в кресле, проверяя свою функциональность — после вчерашней судороги мне только проблем со здоровьем накануне возвращения не хватает. На кровати подскакивает мальчик и, спрыгнув с неё, оказывается на коленях возле меня. Зачем-то заглядывает в лицо и осторожно тянется ко лбу тонкокостной изящной ладонью. Касается невесомо, а я словно залипаю на этом моменте и просто смотрю на его миндалевидные глаза чуть вразлёт, на тонкий нос и высокие скулы… Кажется, он проверяет у меня температуру? Или что?

Отвожу глаза и отворачиваюсь, поджав губы. У меня есть два способа борьбы с моим скорбным ротиком — расхохотаться или скептически поджать губы. Что-то подсказывает, что если я сейчас заржу, Сансет вызовет врача уже для меня. Встаю с кресла и зажигаю свет, вынимаю из холодильника контейнеры, жестом предлагаю мальчику поужинать, он угукает и присоединяется ко мне, с интересом инспектируя содержимое контейнеров. Открыв один, белозубо смеётся, показывая мне тот самый коварный соус, закрывает контейнер, завязывает в пакет и выкидывает в мусорку.

Правильно, милый, такое нам с тобой точно есть нельзя. Остальные контейнеры собирает и несёт на столик снаружи. Я включаю чайник и присоединяюсь к Сансету. На ужин у нас остатки сегодняшнего завтрака и чай. Не бог весть что, но утешить желудок хватит. А потом…

— Пойдёшь гулять со мной? — спрашиваю через переводчика. Улыбается, кивает, согласен. На минуту захожу в номер, завариваю чай и выношу на столик. В Москве пять вечера, здесь уже темно, но всё ещё оживлённо. Шторы в номере закрыты, поэтому в темноте нас почти не видно, мимопроходилы не обращают на нас внимание.

Закончив с едой, заносим всё в номер, я иду приводить себя в порядок — умыться, причесаться, простигосподи, накраситься, чего я не делала уже почти месяц. Но почему-то сегодня захотелось. Хорошо, что я не люблю долгие сборы и возвращаюсь к Сансету уже через полчаса. Он сидит с ногами на кровати и, кажется, грызёт ноготь, что-то написывая в телефоне и морща нос. Окликаю его, он недоумённо пару секунд рассматривает меня и откладывает телефон, ненадолго исчезая в ванной. Появляется умытый и причёсанный, чёлка начёсана вперёд. Фыркаю недовольно и делаю как в своём сне — укладываю чёлку набок, стряхивая на свои пальцы пару капель воды с волос. Сансет хлопает длинными ресницами, натягивает на голову капюшон худи, которое так и не снимал. И мы идём гулять.

В маленьком магазинчике я покупаю лоток с ломтиками джекфрута и бутылку воды, а ещё что-то похожее на наши творожные сырки, потому что Сансет жалобно смотрит на них всё то время, пока я рылась на прилавке с фруктами. Мы не разговариваем, нам сейчас хватает взглядов и примитивных междометий, которые, похоже, на любом языке одинаковы.

После магазина доходим до пляжа, по нему всё ещё гуляют парочки, но теперь они мне не мешают и не раздражают, я ведь тоже не одна. Усаживаюсь на песок там, где заканчиваются лежаки и зонтики, так выходит подальше от людей и освещения прилегающей к пляжу улицы. Достаю из пакета и протягиваю Сансету его сырок-батончик, он благодарит и тут же, развернув, сметает лакомство в два укуса. Я даже в темноте понять не смогла, что это такое. Непонятно откуда доносится приятная музыка, медленная, но всё равно ритмичная и немного знакомая, вроде. Ловлю себя на том, что тихонько раскачиваюсь в такт и даже немного поднываю мелодии.

Рядом с песка поднимается Сансет и протягивает мне руку, недоумеваю, куда ему приспичило и зачем, вопросительно вскидываю брови, хотя вряд ли он может рассмотреть моё лицо. А он просто наклоняется и берёт меня за руку, заставляя встать. Всё ещё ничего не понимая, я внезапно начинаю переступать с ноги на ногу, держась за талию партнёра. Ах, да, мы походу танцуем. Мелодия красиво мешается с шумом прибоя, а я уже лет пятнадцать не топталась вот так неловко в незатейливом медляке. Ужасно смущает, на самом деле. К тому же песок совсем не располагает к ловкости и устойчивости. Несмотря на мелкие перешагивания, я всё равно то и дело запинаюсь. К счастью, мелодия замолкает раньше, чем я успеваю фатально оттоптать ноги Сансета или неловко рухнуть на песок. Опускаю руки и снова сажусь на песок. Вай, поклон:

— Спасибо.

Спасибо, солнечный мальчик, за неожиданный, пусть и короткий танец. Мне было очень приятно. Нет необходимости делать разбор чувств, мне просто тепло и приятно. Сансет садится рядом. С тобой очень комфортно молчать, мальчик.

Смотреть на море ночью — это смотреть в никуда. Всё через какое-то время начинает казаться нереальным, даже если огни звёзд едва заметно мигают, а огни кораблей движутся, всё поглощает невероятно глубокая тьма, а свет от города за спиной лишь подчёркивает её глубину. Тьма живая, она то приближается, то удаляется, перекатывая крошечные песчинки. И хочется лечь под её возвратно-поступательные движения, не думая, не надеясь, не оставив ни крошки себя вне этих колебаний.

К нам приближается шумная компания. Кажется, они пьяны, орут что-то, размахивают руками и ногами, прыгают друг на дружку. Может быть, не заметят? Увы, подходят, что-то спрашивают на тайском, Сансет отвечает. Их пятеро, похоже, они все старше мальчика, но сильно младше меня. В лицо ударяет свет фонарика смартфона, заслоняюсь ладонью машинально, раздаётся хохот, обидный и унизительный. Ну да, понимаю — старушка сняла себе мальчика и устроила романтик на пляже. Мне не обидно. За себя — нет, обидно за Сансета, он вскакивает с песка и что-то кричит вслед уже уходящей компании парней. Они оборачиваются, продолжая кричать ему в ответ явно что-то обидное и оскорбительное, мальчик в какой-то момент, словно сломавшись, падает на песок, прижимая колени к груди, утыкается в них лицом и зло шепчет что-то, лупит кулаком по песку.

Пытаясь утешить, осторожно касаюсь его макушки ладонью. Помню, что у тайцев голова священна, просто так трогать её нельзя, но очень хочется его утешить. Голова дёргается под рукой, я соображаю, что можно ведь и по плечу было погладить. И глажу тихонько по напряжённому плечу и выгнутой спине. Не знаю, что там они тебе наговорили, но ты же видишь — они пьяны, а ты ничего такого и не делал. Смотрю, как он сжимает кулаки, как не поднимая головы, стучится в колени лбом. Он не расстроен, он чертовски зол, похоже. Так что же они ему наговорили, интересно?

Через переводчик расспрашивать — как суп палочками хлебать: долго, муторно и не очень понятно. Я не тороплюсь спрашивать, Сансет не торопится отвечать, но постепенно становится понятно, что те парни оскорбляли меня. А он вступился. За меня. Зачем? Начинаю объяснять, что, во-первых, я всё равно не поняла их, а потому и не обиделась. А во-вторых, да, они правы, я намного старше и со стороны всё так и выглядит. Ничего странного, что выпившим это показалось смешным и неуместным. Сансет смотрит на меня, как дитё на киндер, потрясённо моргая. Не понимает. Улыбаюсь ему, вот же, смотри, всё в порядке, а он трясёт головой и взлохмачивает волосы пальцами, всё равно злится, теперь, кажется, ещё и на меня.

— Так они называли меня лягушкой?

— Да, да, лягушкой, а еще земляным червяком!

— Так они называли меня желтой рыбой?

— Да, да, рыбой, а еще земляным червяком!{?}[“Маугли”, диалог Каа и Маугли.]

Наверное, что-то в этом роде.

Смотрю на время и понимаю, что за выяснениями мы провели добрых три часа,

Москву настигает полночь, можно немного пройтись и возвращаться домой. Сую всё

ещё раздражённому Сансету второй батончик, может быть это отвлечёт его от

переживаний.

Неторопливо погуляв ещё примерно полчаса, возвращаемся по пустым сонным улочкам к отелю, а небо неудержимо светлеет за домами, встречая солнце. В номере жестами прогоняю Сансета в душ, завариваю нам чай, пока он плещется в ванной. В рюкзачке обнаруживаю пакет сушёных водорослей, купленный и забытый, достаю лоток с джекфрутом, который купила этой ночью. Нормальный такой перекус после долгой прогулки. Хотя сомневаюсь, что этого юного обжору таким удастся накормить. Ничего, сегодня его очередь идти за едой. Чувствую себя уставшей, падаю в кресло, закинув ноги на подлокотник, распускаю волосы и массирую кожу головы. Шум воды прекращается наконец-то, встаю и достаю мази для Сансета. Пусть намажется, как следует, пока я буду в душе.

Выхожу из ванной и вижу, как задрав футболку, Сансет стоит перед зеркалом в дверце шкафа и размазывает мазь по остаткам синяка на животе. Надо сказать, мазь отличная, на лице уже остались лишь еле заметные желтоватые тени в паре мест, а огромная гематома под рёбрами превратилась в небольшой архипелаг островков буровато-зелёного оттенка. Увидев меня в отражении, Сансет резко одёргивает футболку. Кривлю ему смешную рожу и показываю язык, мол, поздно, я уже всё видела. Смеётся.

Пьём чай с фруктами, Сансет снова смотрит какой-то сериал в телевизоре. Спрашиваю его, нравится ли ему, в ответ получаю длиннейшую тираду по-тайски, за которой переводчик не успевает, спотыкается через пять-шесть слов и переходит на невнятное кваканье. Ну тут и по лицу понятно, что да, нравится, нравится! НРАВИТСЯ! И что прям мечта всей жизни. Так, собственно, а что мешает, интересуюсь. Сансет опускает голову и даже будто уменьшается в кресле. Терпеливо надиктовываю в смартфон про то, какой он красивый, стройный, артистичный. Ну вряд ли бы неартистичный смог прикидываться девочкой, верно? Смотрит на меня из-под чёлки, моргает, кусает нижнюю губу. Не верит? Да с чего бы первой-то встречной. Но мне не хочется видеть его таким, хочется, чтобы он больше верил в себя и чаще смеялся. Хочется поменять в нём что-то, чтобы жизнь не сожрала его в ближайшие пару лет.

Я продолжаю надиктовывать переводчику всякие прилагательные и глаголы, переходя от первоначального учительского тона к более эмоциональному. Я уже почти злюсь на него, упрямого, что он не верит в себя.

Меня останавливает тихое и сдавленное «Кхун Мун». Сансет шмыгает носом и просит у меня смартфон. Отворачивается от меня и буркает что-то в микрофон.

— Я попробую.

А мне ужасно неловко и хочется себя побить. Я только что вконец расстроила человека, о котором вообще ничего не знаю. Я почти орала на него, кажется. Потому что сама такая же. Потому что легче всего отступить, не начинать даже. Потому что именно за этим я и приехала в Таиланд. И за это же злилась сейчас на Сансета. О да, ты такая справедливая и правильная!

Сансет в кресле пьёт чай, а я снова умётываюсь в ванную, давая ему и себе время выйти из этой идиотской ситуации. Вернувшись, вижу, что мальчик уже залип в свой смартфон, то ли переписываясь с кем-то, то ли просто шарит по новостям и сайтам. Что ж, займусь пока тем же, заодно заряжая телефон. Ложусь на кровать и погружаюсь в интернет на пару часов. Новости друзей, погода в городе, всякое прочее интересное.

У меня остаётся всего два дня лета.

Комментарий к Часть 7

На самом деле мне ужасно страшно, потому что где-то тут герои вконец отбились от авторских рук и начали творить что попало. И теперь я подозреваю их в том, что они всё переиначат на свой лад. Надеюсь на лучшее…

День проходит кое-как. Сансет, кажется, дуется на меня, я же чувствую себя перед ним виноватой, но фарш невозможно провернуть назад, слова были сказаны, услышаны, и теперь остаётся лишь пережёвывать их послевкусие. За едой удалось послать Сансета, поэтому завтрак у нас получается очень вкусным, даже обидно стало, почему мне ни разу такое купить не удалось. Уснула я первая, даже сны какие-то видела, только не вспомнить — про что. Проснулась уже ближе к закату, было так хорошо и спокойно, что даже не хотелось вставать. И возвращаться домой. И продолжать жить своей старой жизнью.

Было хорошо так, как сейчас. И совершенно несбыточно. Даже если я вдруг снова смогу прилететь в Таиланд, из этого ничего не выйдет, не каждый день удаётся отыскать в мусорке такой подарок. Тихо смеюсь про себя, да уж, дорогая, думала ли ты когда, что найдёшь нужное среди мусора в экзотической стране? Что захочешь снова поменять свою жизнь кардинально? Что начнёшь о чём-то мечтать? Ох, прекрати, возвращайся домой, работай на своей работе, продолжай рукодельничать и вспоминай всё произошедшее теперь как короткую увлекательную сказку. И надейся, что хотя бы немного сказкой стала и ты.

Всё же встаю и планирую разбудить Сансета, чтобы снова коварно отправить его за едой, у него это выходит однозначно лучше, чем у меня. Получается не сразу, спящий от моих осторожных тычков в плечо сперва разворачивается на спину, затем отмахивается как от надоедливого комара ладошкой, а потом и вовсе накрывается одеялом с головой. И тогда я его подло щекочу прямо через одеяло. Мычание, хохот, протест. Одеяло пинком отправляется в полёт, я делаю предусмотрительный шаг назад, а на меня смотрит красная растрёпанная мордашка Сансета. Смеюсь вместе с ним.

Ужин у нас получается снова каким-то праздничным, снова сидим в креслах снаружи, Сансет очень тихо включает какие-то довольно современные, но приятные песни на своём телефоне, под них и ужинаем неторопливо в темноте наступившего вечера. Удовольствие от еды и вкусного кисловато-ледяного лимонада не отпускает улыбку с моего лица. Благодарю Сансета от всей души.

И ровно в тот момент, когда я планирую предложить очередную прогулку, а мальчик убирает со столика пустые контейнеры и салфетки, на улице прорывает небо — начинается ливень. Что ж, гулять вряд ли, а вот вымокнуть я точно не откажусь и остаюсь во дворике, ощущая, как вода пропитывает мою футболку, как намокают волосы и тяжелеет голова. Мне не хватает только грома и молний, чтобы проникнуться стихией, но Сансет, похоже, не разделяет моих чувств. Выскакивает за мной и, уже насквозь мокрую, затаскивает за руку в номер, потом приносит полотенце из ванной и накрывает им голову. Сам он тоже теперь похож на облизанного стихией щенка — успеваю заметить в щёлку полотенечного колпака. Наскоро вытираю лицо, оставив на голове полотенце, увеличиваю температуру на кондиционере, я-то ладно, а вот Сансета простудить после такого — как пару раз чихнуть. Он ругается на меня, вытираясь, грозит мне пальцем, а я снова показываю ему язык.

Забыв про разницу в возрасте, про разницу менталитетов и нашу лингвистическую несостоятельность, мокрые мы сидим, я в кресле, Сансет на кровати, и смотрим очередное творение тайских кинематографистов. Ничегошеньки не понимаю, но иногда поднимаю глаза от вязания на экран, а Сансет залип на него намертво. Дождь закончился почти сразу, как меня затащили в номер, но гулять мы так и не пошли, уютнее оказалось сидеть вот так и ни о чём не думать. Особенно про то, что практически послезавтра я покидаю лето. Кстати, нужно бы проверить билет, я ведь даже не помню, когда у меня вылет.

Когда Сансет засыпает прямо поверх покрывала на кровати на животе ногами к изголовью, я выключаю телевизор и накрываю спящего своей половиной одеяла. Пусть так и спит, я ж надорвусь его по кровати разворачивать. Тихонько врубаю свой старый плейлист, первой же выпадает рандомная Good day от Суппасита. Ага, очень в тему, однако. По старой детской привычке одну ногу под себя, второй дрыгаю в такт, вяжу себе под сменяющиеся мелодии. Время утекает как нить из мотка, струясь из его середины. Так почти до последнего непонятно, сколько ещё пряжи осталось в мотке. Так со стороны создаётся впечатление, что у меня всё время этого мира.

Укладываюсь спать ближе к рассвету, когда сонный Сансет, не открывая практически глаз, навещает туалет и ложится теперь уже в правильную сторону головой. Мне больше не мешает его присутствие ни в номере, ни в кровати. Я, пожалуй, приняла всё происходящее как неизбежность. Ну или трусливо не хочу ничего ни принимать, ни отвергать, точно зная, что послезавтра жизнь сама расставит всё по местам.

Сегодня Сансет будит меня, потому что уже почти одиннадцать утра, потому что уборка в номере. Лениво моргаю на раздёрнутые шторы и яркую промытую вчерашним дождём природу. На столике снаружи пакеты с едой, видимо, Сансет принёс завтрак. Сам же он, забравшись с ногами в кресло, сидит в смартфоне. Глаза открыла — значит, проснулась, смиряюсь с тем, что это так, и встаю. Душ, табличка на дверь, и мы покидаем номер, задёрнув за собой шторы. Уборка происходит без нас, Сансет учит меня есть неведомые фрукты, среди них попадается что-то невероятно кислое, от чего даже слёзы брызжут из глаз, а мальчик хохочет над моей физиономией, которую всю свезло и скрутило по спирали вокруг носа.

День обещает быть невыносимо жарким, так гласит интернет и мои собственные ощущения. Первым делом в номере достаю из чемодана тревелер и проверяю билет. Смотрю на послезавтрашнюю дату, на время. У-Тапао{?}[Международный аэропорт У-Тапао — Паттайя — аэропорт совместного базирования, обслуживающий военные рейсы и коммерческие авиаперевозки одноимённого административного центра провинции Районг и крупнейшего тайского курорта Паттайя.], вылет в три часа дня по местному времени. До аэропорта мне добираться примерно час, выселение из отеля до полудня, выходит, что послезавтра уеду прямо отсюда на самолёт.

Через плечо заглядывает в билет Сансет и вопросительно смотрит на меня. Через переводчика объясняю, что улетаю послезавтра в три, показываю дату и время в билете. Его губы шевелятся, словно он читает то, что написано на распечатке. Лицо грустнеет, его сказка тоже заканчивается. Но сегодня и завтра всё ещё в наличии, а у меня и подарки-то никому не куплены. Значит, дождёмся вечера под кондиционером и пойдём на какой-нибудь рынок, чтобы закупиться.

Сансет в своём репертуаре — включает телевизор и с головой уходит в экран и в свой смартфон. Я читаю обновления любимых авторов. Когда надоедает читать, сажусь по-турецки перед чемоданом, вытряхнув всё с полок шкафа, и начинаю педантично паковать вещи. Пакет с зимней одеждой пока покоится в шкафу, кажется, что от него даже пахнет снегом. Я обросла каким-то диким количеством вещей, купленных тут на всяких уличных распродажах по сто-двести бат. Футболки, шорты, куда мне их? Складываю часть вещей отдельно, собираясь просто оставить их тут, дома недостаточно лета, чтобы это всё носить, да и на мне там это будет странно смотреться.

Получаю спустя примерно полтора часа наполовину пустой чемодан и стопку одежды, которую планирую оставить. И пакет с вещами Сансета, конечно. Кладу его на край кровати рядом с сидящим мальчиком. Чемодан отправляю пока обратно в шкаф, лишнюю одежду складываю в пустой бумажный пакет, после уборки горничная заберёт завтра.

Предлагаю Сансету чай с оставшимися от завтрака фруктами. Названия он мне говорил по-тайски, но ни переводчик не помог, ни поиск по картинкам, потому что искал Сансет. Лишь бы больше кислятина не попалась, стоит её вспомнить, как рот заполняется слюной, а нос неудержимо морщится, и губы сводит. Ужасная штука.

Сансета заинтересовало моё вязание. Ну да, тайские бабушки вряд ли вяжут внукам тёплые носки и шарфы. Он перещупал все мои колючие и не очень клубочки, потрогал запасные деревянные спицы, окрашенные во все цвета радуги, раскатал уже связанное полотно по полу и рассмотрел рисунок. Всё это сопровождалось невероятно занятной пантомимой. Спросил, что за звери на шарфе, ответила, что это лисы. Пришлось показать их на фото, заодно выяснила, что в Таиланде водятся летучие лисицы, очаровательные и вполне безобидные рукокрылые, которые питаются фруктами.

Незаметно время катится к вечеру, нам пора уже и выходить добывать сувениры. Но сперва ужин — Сансет буквально за руку тащит меня в известное ему место, аж подпрыгивает в нетерпении. Сегодня я слишком много улыбаюсь, похоже, но смотреть на этого двухметрового ребёнка без улыбки совершенно невозможно. Мы снова едим что-то очень вкусное и рис, я не могу определить, что именно, но зато некритично острое. А затем тем же образом Сансет волочёт меня куда-то по заполненным туристами, местными жителями и транспортом улочкам. Он сам что-то спрашивает у торговцев на небольшом тесном рыночке, куда мы в конце концов приходим. Иногда сразу протягивает руку за деньгами, иногда долго ожесточённо торгуется. Вижу вопросительные взгляды, направленные на нас, он продолжает держать меня за руку, боится потерять что ли?

Стоит мне хотя бы на миг залипнуть на содержимом какого-нибудь прилавка, как Сансет тут же начинает там что-то выбирать для меня. В моих руках пакет с очаровательными слониками и лягушками для коллег, пара амулетов и браслетов, чай анчан{?}[Напиток из высушенных особым способом синих бутонов травянистой лианы клитории тройчатой (Clitoria ternatea).], плетёный короб для риса и шёлковый шарфик с невероятно красивым узором. Внезапно Сансет останавливает меня в тихом уголке, где на циновке сидит молодой мужчина и рисует акварельными маркерами открытки при свете яркого фонаря, на картинках бушуют море и зелень, светят звёзды и солнце. Сансет жестами просит постоять здесь и исчезает в толпе. Стою, любуюсь открытками, покупаю несколько штук и ещё одну художник рисует прямо при мне, на ней потрясающей красоты закат, наполненный синим, алым и фиолетовым. Она достаётся мне в подарок.

Сансет возвращается тогда, когда последняя открытка не успела даже подсохнуть. Благодарю художника и теперь уже сама хватаю мальчика за руку, оценив, насколько легко пропасть в этой толпе, а ведь я даже не знаю, как вернуться в отель. В руках у Сансета небольшой пакет, я пыталась в него заглянуть, но мой спутник прячет от меня свою покупку. Теперь я считаю свою миссию по закупке сувениров выполненной, но не удерживаюсь и при участии своего незаменимого помощника покупаю ещё красивую расписную тарелку. И прошу Сансета перестать покупать мне всё, что я хочу посмотреть.

Кроме разве что вот этого простого браслета из серебристой проволоки, выгнутой затейливыми узлами и узорами. Или этого? А может лучше колечко? Меня разбирает смех, я вспоминаю, сколько колечек ждёт, когда я надену их, возвращаясь в Россию, у меня руки становятся похожи на кастеты, когда я надеваю их все. Все те, что поместились. Куда мостить ещё одно, дорогая? С браслетами похожая история. Отрицательно машу головой на попытку Сансета поторговаться и отвожу его от прилавка. У меня уже есть слоники и лягушки, анчан и красивая тарелка. И открытка с закатом.

Мы возвращаемся обратно, нагруженные кучей пакетов и пакетиков. Здесь и сувениры, и еда, купленная по дороге домой, и напитки в литровых стаканах со льдом и тапиоковыми шариками. Я начинаю всерьёз опасаться за свой желудок, я ещё ни разу за месяц столько не экспериментировала с едой, сколько за последние пару дней благодаря своему спутнику. А ещё по дороге обратно мы набрели на небольшой храм, куда Сансет заглянул ненадолго и вышел с загадочным лицом. Я дала ему пару купюр для подношения, вроде бы так здесь принято, а он так радостно разулыбался, словно я ему подарила половину земного шара и коллекционную фигурку Бамблби{?}[ «Бамблби» — американский научно-фантастический приключенческий фильм режиссёра Трэвиса Найта, основанный на серии игрушек «Трансформеры» компании Hasbro и одноимённом мультсериале.]. Пыталась спросить, что он делал в храме, но он только мотал головой и поджимал губы.

В номере я разбираю накупленное, сортирую, заворачиваю, укладываю в чемодан, Сансет свой свёрток прячет от меня под подушку и уходит в душ. После него иду я. Жизнь сейчас кажется мне красочным сном, стоит прикрыть глаза, как под веками вспыхивают краски вечернего базара, переливаются гирлянды и колышутся шелка. Невероятно красиво и нестрашно, если тебя держат за руку. Господи, когда меня последний раз держали за руку? Сколько лет тому назад? Я не помню. И начинаю отсчёт с сегодняшнего вечера. Сегодня меня держали за руку и вели вперёд, а потом и назад. И мне было не страшно и не странно, мне было как надо.

Вот только мой самолёт уже послезавтра.

Предпоследнюю ночь в Паттайе я не трачу на прогулку по пляжу. Я остаюсь в номере и смотрю на то, как сытый и довольный Сансет шёлковым котиком валяется на пузе поверх одеяла, залипает в телефон и болтает ногами в воздухе. Ну то есть бóльшую часть времени я, само собой, шифруюсь и типа тоже читаю в телефоне что-то там, но на самом деле — любуюсь. Этого озорства, кажется, нахваталась на нашей прогулке по рынку, внутри газировка вместо моей обычной простокваши, мне в кои-то веки не ровно и не кисло. Я бы сейчас даже на какую-нибудь дискотеку пошла. Ага, мадам, какие дискотеки в двадцать первом веке в Таиланде?! Окститесь и водички попейте, да давление измерьте, не иначе у вас предынфарктное. Но даже этот сарказм не снижает градус внутреннего веселья. Что ж, включаю на телефоне один из старых сериальчиков, авось, немного отпустит. Устраиваюсь в кресле нарочно спиной к Сансету и кровати, закинув ноги на подлокотник. Наушники на уши и вперёд.

От второй серии меня отвлекает деликатное тыкание пальцем в плечо, поднимаю глаза — прямо надо мной в вопросительной позе стоит Сансет и явно хочет мне что-то сообщить. Переводчик толмачит, что оказывается он записался на несколько кастингов с моей, надеюсь, лёгкой руки. И я рада за него. Мне до сих пор категорически не хочется думать о том, насколько он был успешен и востребован в своей блондинистой ипостаси и не пострадал ли как раз из-за своей востребованности. Меня всё время грызла эта мысль, а теперь будто бы появилась альтернатива. Откладываю сериал и сажусь ровно, чтобы внимательно осмотреть лицо Сансета, в надежде, что к началу кастингов следы побоев полностью исчезнут. И верно, от синяка на щеке остались небольшие разрозненные пятнышки желтовато-синеватого оттенка на золотистой коже, от царапины на лбу есть лишь еле заметный розоватый след. Мальчик слегка смущённо улыбается мне и тут же притаскивает мазь от синяков, протягивает, мол, вот, лечи давай.

Тоже мне, инвалид, хихикаю и намазываю синяки на милой мордашке, пока Сансет сидит на корточках рядом с креслом. Возвращаю ему тюбик и жестами поясняю, что планирую завалиться спать в столь неурочное для меня время, ведь нет ещё даже полуночи по местному. Сансет занимает нагретое мной кресло, а я пристраиваюсь на боку в кровати, выдернув из подушек завалившегося туда давным-давно кота-путешественника. Обнимаю его и закрываю глаза. Под веками продолжается вечерний базарчик, переполненный людьми и товарами, разноголосьем и музыкой. Так он и снится мне до самого утра. Наверное. Потому что, открыв глаза, я забываю свой сон.

Справа спиной ко мне, закутавшись в одеяло с головой, спит Сансет. На браслете раннее утро, кот-путешественник валяется на полу. И вставать не хочется от слова совсем. Но завтра мне нужно будет улетать, а значит, все дела я должна завершить сегодня. Отдать одежду, собрать все вещи, может быть, прогуляться по пляжу и окрестным улицам в последний раз.

Собирание шмоток по номеру, пока на кровати сопит в две дырочки Сансет, превращается в увлекательный квест по ничегонеронянию и артистичному прокрадыванию. Именно сегодня выясняется, что все дверцы шкафов страшно скрипят, что у меня всё валится из рук, а кое-какие вещи я зачем-то умудрилась запихнуть между изголовьем и матрасом, хорошо хоть, что со своей стороны кровати. Насобирав пакет всяких отходов из холодильничка, ванной комнаты и тумбочек, выставляю мусор и ненужную одежду в коридор, вешаю табличку «Не беспокоить», решив, что сегодня вполне обойдусь без уборки. В ванной на полочке оставляю только то, что нам пригодится сегодня и что, скорее всего, я тут и оставлю. Ну не переть же через полмира остатки мыла и зубную щётку с шампунем? Мой багаж и так потяжелел на кучу сувениров, а я хотела ещё купить полюбившихся фруктов и снэков.

К тому времени, как я снова тружусь над укладкой чемодана, просыпается Сансет и шлёпает босыми ногами в сторону ванной. А значит, пора собираться и идти завтракать. Пока ничего из того, что он выбирал для меня, не подкосило моё здоровье, а вот вкус мой обогатился за последние пару дней значительно, хоть я и не запомнила практически ничего из того, что он мне называл. Да и к чему — вряд ли когда-то я смогу повторить.

Дожидаюсь мальчика из ванной — такого умытого и умильно встрёпанного, и ещё немного спящего вполглаза. Насчёт пожрать мы понимаем друг друга без слов, Сансет цепляет на ноги шлёпанцы, натягивает худи и выходит из номера. Я — за ним, едва не забыв телефон на тумбочке у кровати. Жара стучит меня раскалённым кулаком по спине, я мгновенно обливаюсь потом, а ведь еще и десяти утра нет, но голод не тётка, а вполне себе дядька, поэтому следую за своими двумя метрами проводника к гастрономическому экстазу.

Это не просто лавочка, а почти ресторанчик со столиками под навесом и обширным меню на английском с картинками. Но Сансет отбирает у меня заламинированный лист и быстро пишет что-то на листочке карандашом, отдаёт подошедшей к столу девушке, добавляет ещё что-то ей вслед, та только кивает, уходя. Через десять минут наш столик равномерно покрыт едой в тарелках, плошках, блюдечках, даже есть целый тазик с чем-то похожим на салат из свежих овощей. И что сразу же привлекает моё внимание — большие стаканы воды со льдом. Кажется, пока мы шли сюда, я потеряла литра полтора с потом.

Это не завтрак, а пир горой, я стараюсь попробовать всё хотя бы по крошечке, а Сансет заботливо подкладывает мне кусочки с разных блюдечек. Это ужасно мило, хотя мне кажется, что на нас с ним все странно смотрят. Сперва меня это смущает, затем становится отчего-то больно, а потом я умудряюсь злиться и одновременно наслаждаться вкусом еды. А после того, как слышу за своим правым плечом, как меня обсуждают, да что там — осуждают на чистом русском языке, оставаться за столом мне уже невмоготу. Даю Сансету крупную купюру и выхожу из-под навеса, прикусив губу, чтобы не материться. Вру. Чтобы не разреветься от обиды.

Через несколько минут буря внутри немного стихает только потому, что сменяется ощущением приближающегося теплового удара. К счастью, из ресторанчика выходит Сансет с парой пакетиков и моим стаканом ледяной воды. Отбираю его чуть ли не силой и жадно пью. Мальчик вопросительно и тревожно смотрит на моё наверняка красное и злое лицо, но объясняться я не в силах. Вчерашнее хорошее настроение смыто полностью тем, что я недавно услышала. Да, старая, да, страшная, нет, не купила.

Швыряю пустой стакан в мусорку и иду вперёд, пока меня не перехватывает рука, заставляя свернуть к отелю. Ну да, дороги-то я, собственно, не знаю, пёрла наугад, хорошо, что за этим следил Сансет и не дал мне уйти за горизонт. Его рука словно гасит наполовину моё раздражение, приводит в себя, заставляет навернувшиеся на глаза слёзы впитаться обратно. И хорошо, и ладушки, к тому моменту, когда мы заходим в номер, мне уже не хочется убивать и убиваться. Просто немножечко вымереть, чтобы не смотреть в глаза Сансета, полные волнения и непонимания.

Он ставит пакеты с едой у телевизора и тянет ко мне ладонь, словно что-то просит. Переводчик? Показываю свой телефон — кивает одобрительно, да, именно его.

— Что случилось? — эмоций Сансета хватает, чтобы расцветить ими монотонный голос переводчика.

— Люди. Они обзывали тебя. Говорили, что я купила тебя.

Блин, снова становится обидно до соплей. И за него, и за себя. Эти несколько дней мы словно на необитаемом острове прожили и позабыли, что вокруг люди, а они любят делать больно. Сперва те парни на пляже, теперь долбанные соотечественники. Будто на нас табличка «Бить сюда». Не смотрю в лицо Сансета, смотрю на его руки, которые сжимаются в кулаки. А потом разжимаются и исчезают из моего поля зрения. Одна осторожно ложится мне на плечо, вторая забирает смартфон из моей ладони.

— Это не так. Они дурные люди. Ты знаешь.

Да знаю я, теперь мне ещё и стыдно. За то, что на самом деле за себя мне обидно гораздо сильнее. За то, что я так и не нашлась, что сказать этим «дурным людям», за то, что меня сейчас пытается утешить парень, который мне годится почти что во внуки. За то, что по мне сразу видно, что сидеть рядом, проявлять внимание, заботиться можно только за деньги… И вот тут меня накрывает, и я сматываюсь рыдать в душ. Всё равно мокрая как карась.

В душе я проторчала не меньше часа, мокла, остывала, пыталась перестать повторять про себя услышанные утром слова, снова умывала лицо, но краснота из глаз не уходила. Да и вообще — с таким лицом нужно плакальщицей на похоронах работать, а не свой последний день в Тае проводить. Уф-ф, кажется, всё-таки становится легче, а пока я расчёсываю мокрые волосы, напряжение уходит почти полностью. Буду надеяться, что Сансет не увидел моего безграничного эгоизма и решил, что это я за него переживаю.

Бедный ребёнок там, наверное, весь извёлся — с этой мыслью я выхожу из ванной и получаю поддых умилительной картинкой: Сансет в кресле играет в телефоне, да так азартно, что мне даже становится интересно, во что. Это мне-то, абсолютно равнодушной ко всем играм, кроме, может быть, бессмертного солитёра. Впрочем, мальчик сразу отвлекается от игры и взволнованно рассматривает меня, закутанную в отельный халат. Я тем временем пытаюсь убедительно ему улыбнуться и иду развесить на креслах снаружи свои вещи, чтобы они хотя бы высохли перед тем, как я спрячу их в чемодан. Футболка и шорты на сегодня сгодятся, а завтра я снова превращусь в северную жительницу, которой явилась сюда месяц назад. Главное — не сдохнуть от жары здесь в аэропорту и не околеть там после возвращения.

Время уже переползло за полдень, выходить ещё куда-то по такой жаре было бы просто опасно, поэтому я, как и мой гость, лезу развлекаться в Сети, валяясь на кровати. За этим бессмысленным и необременительным занятием проходит ещё пара часов, Сансет переключился с игр на телевизор, снова смотрит какой-то сериал про тайских студентов, я вполглаза приглядываюсь к происходящему на экране.

Там всё, как у всех — любовь-морковь, злая ревность, подлость и жадность. Богатенький парень и девочки-хищницы, готовые за подарки на всё, скромная и просветлённая героиня-бессеребренница, которая из гордости готова отказаться и от денег, и от счастья, к которому они приложены. Зря, девочка, по себе знаю, если отказываешься от чего-то, что плывёт в руки само по велению судьбы ли, сценариста ли, то потом долго не получишь ничего, кроме слёз и разочарования. Впрочем, если примешь, то тоже не факт, что получишь чистое удовольствие. Да, нужно ещё вязание в чемодан засунуть. В такую жару вязать чистошерстяное изделие сродни пытке.

Решаю проинспектировать свой завтрашний наряд, лезу в шкаф. Пакет с зимним пальто, сапогами, шарфом — в наличии. На вешалке платье и плотные колготы — имеются, колготы сворачиваю и убираю в рюкзак, их натяну в самолёте перед посадкой, здесь я просто не выживу, мне бы платье с длинным рукавом перенести без теплового удара. Достаю косметичку с украшениями и косметикой — тут тоже всё в порядке.

Завтра всё закончится — для меня, а для него начнётся ли что-то новое? Меня так и подмывает сделать втихаря снимок Сансета, уютно сидящего в кресле, но этого я делать не стану, без фотографий его образ быстро исчезнет из моей слабой на лица и имена памяти. Нечего хранить — не по чему будет тосковать, так я решила для себя.

Вернувшись к кровати, оповещаю друзей и коллег о своём скором возвращении, посылаю пару фотографий пляжа и вчерашнего базарчика. Получаю в ответ восторги, пожелания доброго пути и хороших взлёта и посадки. Соображаю, что стоит заказать такси на завтрашнее утро до аэропорта, так мне кажется надёжнее всего. Прикидываю, ко скольки мне нужна будет машина, но слабо в этом разбираюсь и решаю обратиться на ресепшен отеля. Выхожу из номера и вижу, как Сансет подрывается из кресла за мной, останавливаю его жестом, мол, сиди, я вернусь. На ресепшене с грехом пополам при помощи моего хромого английского, переводчика в телефоне и такой-то матери удаётся заказать такси на завтрашнее утро, на одиннадцать. Времени с запасом должно хватить на всё, до аэропорта отсюда добираться примерно минут пятьдесят по заверениям персонала. Мне вручают анкету на английском и тайском языках и просят заполнить её по результатам моего отдыха, обещаю сделать всё возможное, киваю головой и уже автоматически складываю ладони перед грудью. Отхожу и представляю, как буду ходить в Пятёрочку рядом с домом и там делать вай знакомой кассирше. И кондуктору в автобусе. Становится смешно.

Вернувшись в номер, сажусь заполнять анкету. Сансет отрывается от телевизора и подходит посмотреть, чем я таким занята. Я медленно разбираю написанные строки на английском, а он бегло читает продублированное по-тайски. Ставлю галочки, переписываю фразы из переводчика, стараюсь изо всех сил, а мальчик, прочитав всё, возвращается к телевизору, но лицо у него грустное, успеваю заметить.

Расстроен тем, что его безбедное житьё завтра закончится? Прекрасно понимаю, я бы тоже не отказалась пожить так хотя бы год. Может, даже два, потом надоест. Но вот первые полгода я бы точно отрывалась так на полную катушку. Ему ведь здесь было хорошо? Надеюсь. Дали отоспаться, подлечили, кормили… А теперь брысь на улицу, малыш, потому что твоё счастливое время вышло, как и моё. Поднимаю на него глаза и натыкаюсь на печальный взгляд. Задумываюсь, что я могу сделать ещё. И лезу за деньгами в рюкзак. Я сразу поменяла довольно крупную сумму прямо в аэропорту, чтобы потом не морочиться с наличкой. Единственное, чего я не учла — своих скромных потребностей. Потратить всё обменянное не вышло, и теперь я решила проверить остатки и подбить дебет с кредитом.

Выясняется, что у меня осталась довольно приличная сумма, чуть больше восьми тысяч бат. Откладываю для Гули тысячу, она много мне помогала всё это время, ещё тысяча и мелочёвка со вчерашнего похода по рынку останется, чтобы потратить в аэропорту, а шесть тысяч убираю в аккуратный конверт из крафт-бумаги, который лежал в рюкзаке уже невесть сколько времени, купленный не помню зачем. Это для Сансета. Плохо понимаю — насколько эта сумма значима, но, думаю, она будет ему совсем не лишней. Разобравшись с деньгами, обнаруживаю, что мальчик сидит не в номере, а снаружи, едва скрытый от солнца тенью от растений. Мне видны только его плечи и голова над спинкой кресла.

Смотрю на браслет — до заката ещё пара часов, выходить под палящее солнце не рискну, хочу подождать и ложусь вздремнуть, обняв кота-путешественника.

Снится какой-то тревожный сон, кажется, я то ли опаздываю на свой самолёт, то ли сажусь не в тот, я улетаю и не могу вернуться домой, у меня нет денег, у меня нет телефона, я чувствую себя потерянной и несчастной. И от отчаяния просыпаюсь. Голодный мальчик в кресле тихонько подъедает что-то из утреннего контейнера. Иду в ванную смыть грустный сон с глаз и, вернувшись, присоединяюсь к Сансету со вторым контейнером. Ну почему меня до него кормили каким-то дерьмом? Местная кухня совсем не такая скучная, только сейчас начинаю понимать я.

Поев, предлагаю Сансету прогуляться напоследок, он согласен. И мы уходим слоняться по пляжу и окрестным улицам почти до полуночи. Он снова держит меня за руку, следя, чтобы я не потерялась в толпе отдыхающих. Я ничего не покупаю в уличных лавочках, только любуюсь, спрашиваю разрешения сфотографировать, устав от ходьбы, мы присаживаемся за столик уличного кафе и лакомимся струганным льдом с фруктами и сиропами. Очень сладко и холодно. И снова гуляем по пустому пляжу.

Возвращаемся в номер уставшие, я вообще ног не чую, а мне завтра ещё и вставать рано, чтобы окончательно собраться. Поэтому гоню первым в душ Сансета, затем иду сама, успеваю после душа сунуть в чемодан ещё пару вещей и оставить на просушку снаружи полотенца и душевые принадлежности. И совершенно вымотанная падаю спать, оставив телефон с включенным будильником на зарядке.

Мой самолёт уже почти сегодня.

Комментарий к Часть 9

Потихонечку история прикатилась практически к концу. И поскольку (спойлеры!) все герои этой истории останутся живы, и даже сейчас копошатся робко в моей голове, хочется спросить тех, кто всё же смело и отчаянно это читал — а вам интересно, что там дальше?

Глаза открываю под нежное щебетание птиц, будильника, который обычно поднимает меня на работу, как я отвыкла от этого звука. Кажется, даже выспалась, удивительно. Обычно я совсем не могу спать перед выездом, даже если ехать всего пару часов. Поднимаюсь и начинаю собираться. И пусть до такси еще добрых четыре часа, лучше я соберусь заранее. Закалываю узел китайскими шпильками с подвесками, крашусь и становлюсь похожа на строгую училку-ботаничку. Не хватает узеньких таких очочков.

Сансет пока ещё спит, снова с головой завернувшись в одеяло, ничего, подниму его за пару часов до выезда. Думаю, что есть я не буду, только кладу в рюкзак бутылку с водой из холодильника. Проверяю билет и документы, кошелёк, слежу, чтобы не оставить ничего важного. Закрываю чемодан, надеясь, что перевеса не будет, вроде бы я не жадничала, избавляясь от лишнего. От звука ли молнии, или просто по времени, из одеяла восстаёт лохматая заспанная голова. Рассвет заката, ага. Солнышко взошло и лупит на меня оба глаза, больно вид у меня непривычный видимо. Это я ещё в свою одежду не перелезла, милый. Совсем не узнаешь, хихикаю про себя.

После похода Сансета в душ, проверяю ванную на случай забытых вещей и смотрю на браслет. До выселения час. Успеем чай попить, пожалуй. Завариваю нам чай и складываю в небольшой пакет медикаменты для мальчика, присоединив к ним пакет с вещами Лилу. За шторой обнаруживаются те самые эпические босоножки, их тоже убираю в пакет с вещами. Теперь вроде всё. Плюшевый кот прицеплен к рюкзаку, чемодан собран, чай заварен и разбавлен холодной водой из бутылки, а я начинаю волноваться. Жалобные взгляды и брови домиком от моего визави спокойствия не добавляют.

Так и не допив чай, переодеваюсь в ванной и снова ловлю на себе удивлённый взгляд, который никак не могу себе растолковать — я стала выглядеть лучше? Хуже? Спрашивать не хочу, зачем смущать ребёнка ещё больше.

Чтобы не нервировать персонал, предлагаю Сансету выйти из номера через улицу, запираю за ним дверь, сама покидаю номер через коридор, отдаю ключи и жду такси в лобби. Снаружи вижу знакомую фигуру с пакетом в руках, стоит, ссутулившись в тени козырька. Передаю конвертик с деньгами для Гули, потому как искать её саму уже некогда, и выхожу наружу постоять и посмотреть ещё совсем немного на своё рослое недоразумение с пушистой головой и сбитыми коленками. Эх, Сансет, как это всё не к месту и невовремя случилось с нами, даже смешно. Лезу в рюкзак и достаю конверт с деньгами.

Тут как раз подъезжает машина такси, консьерж выходит и говорит, что это за мной. Водитель загружает в багажник чемодан, а я кладу конверт в ладонь Сансета и накрываю своей рукой.

— Пусть у тебя всё получится, мальчик.

И тянусь на цыпочках к его щеке. Всего один сухой и прощальный поцелуй, вместо перевода. Не смотря больше на него, сажусь в машину и закрываю дверь. Внезапно окно опускается, на колени мне падает свёрток. И машина отъезжает, оставляя позади всё — отпуск, жару, лето, Сансета. Пусть у тебя всё получится.

Свёрток я сунула в рюкзак и развернула только в самолёте. Это оказалась футболка с надписью SUNSET на груди объёмными буквами, фоном в которых был невероятный фиолетово-оранжевый закат. В неё я и проплакала половину полёта.