Серия «Сидим дома. Читаем книги»

Заболела Анна Сергеевна, преподавательница Императорской академии работников киберконтроля, худая и высокая брюнетка тридцати лет. Иногда Климентий спал с ней, хотя она была замужем, муж Александр (квартальный судья, а жили супруги раздельно) знал об этом, однако смирялся с изменой из уважения к духовному опыту Климентия и зоркости его сердца.

Первыми изменение состояния Анны Сергеевны заметили ее студенты. Раньше, до болезни, она рассказывала на своих лекциях по истории культуры что-нибудь такое:

– В седьмом веке до нашей эры в честь Афродиты Аносии был устроен праздник, который начинался с эротических бичеваний. – И молодые кандидаты в работники киберконтроля замирали от интереса. – После этого женщины выходили на берег моря, – продолжала она, – и ублажали друг друга всеми доступными способами.

Студенты посмеивались, и кто-то спрашивал:

– Как именно ублажали?

– Например, играли в лошадок, – отвечала Анна Сергеевна уклончиво, чтобы не заходить слишком далеко.

Она старалась увлечь студентов, и для многих из них лекции Анны Сергеевны были единственной информацией из учебного курса, развивавшей воображение: они живо представляли себе размах удовольствий, которым предавались Мессалина или князь Владимир Святославович, великий, согласно преданию, распутник.

– Культура Рима, наследниками которой все мы являемся в той или иной степени, – страстно говорила Анна Сергеевна, – иногда возводила мазохизм в степень религиозно-государственного явления: император Нерон облачался в шкуру льва и насиловал мужчин и женщин, привязанных к столбам, после чего его любовник Доримах, верховный жрец бога Мутунуса, насиловал и порол кнутом самого императора под дождем из лепестков роз, которые рабы сыпали с балкона из корзин…

Даже самые нерадивые студенты слушали это, затаив дыхание, сидели в своих форменных черно-синих костюмах с серебристыми вензелями и внимали прилежно.

– Так совершалось единение религии и государства, – делала вывод Анна Сергеевна.

Она начала писать кандидатскую диссертацию «Гей-фактор в парадигме власти царя Ивана IV» и на лекциях понемногу раскрывала эту тему.

В общем, стараниями Анны Сергеевны в Императорской академии работников киберконтроля молодые люди приобщались к культуре в свете эротических грез.

Однажды осенью, поздно вечером, налегке, в куртке поверх домашнего халата, Анна Сергеевна направилась из дома в ближайшую круглосуточную церковную лавку купить чего-нибудь сладкого к чаю. Она могла получить любую еду не выходя из квартиры, через монопольный государственный сервис «Главпневмопродукт», но ей хотелось немного подышать и посетить церковную лавку – настоящий магазин с живыми продавцами. Давно уже только церковь имела право продавать еду по-старинке в магазинах, и в каждом районе города были такие лавки и большие духовно-пищевые центры. Либо можно было пользоваться услугами «Главпневмопродукта», который с помощью сжатого воздуха по лабиринту труб доставлял полуфабрикаты и готовую пищу в каждую квартиру. Другого способа купить еду в Москве давно не было: фастфуд иностранных брендов много лет назад запретили из-за вредности, затем все частные кафе и столовые тоже оказались вне закона, а для того, чтобы попасть в государственный ресторан, Анне Сергеевне надо было регистрироваться за неделю и отдать за ужин половину месячной зарплаты.

Она вышла из переулка на бульвар, и в этот момент перед ней возник тот самый господин. Он приблизился сзади, стоя на магнитном диске. Господин был одет в дорогой утепленный камзол из натурального сукна бланжевого цвета и пурпурные замшевые сапоги с загнутыми кверху носами; на голове была плюшевая пилотка с кокардой, а в левой руке – медный колокольчик, которым он предупредительно позванивал, чтобы ни с кем не столкнуться. До церковной лавки оставалось метров сто. Бренькая колокольчиком, господин объехал Анну Сергеевну справа, приблизил к ней свое лицо с длинной и светящейся благодаря фосфоресцирующей краске бородой, подмигнул и сделал Анне Сергеевне крайне неприличное предложение.

Хотя господин был обычным франтоватым любителем высочайше разрешенного уличного гетеросексуального подката, Анна Сергеевна почему-то испугалась, ускорила шаг, затем, видя, что господин скользит вслед за ней, побежала от светлобородого, поскользнулась, упала, сильно ударилась лбом о ступеньку входа в церковную лавку и потеряла сознание.

Позже Анна Сергеевна вспоминала, что за миг до падения оглянулась и увидела, что этот господин исчез, а следом за ней быстро катился странный бледный шар размером с футбольный мяч.

Она полчаса пролежала в забытьи, и к ней никто не подходил, граждане думали, что это одна из пропащих дофаминщиц, которых немало на улицах Москвы. Наконец прибыла машина скорой помощи, доктор привел Анну Сергеевну в чувство, и ее увезли в больницу.

Лежа на заледенелом асфальте, она сильно простудилась, началось воспаление легких.

Через две недели Анна Сергеевна вышла из больницы выздоровев физически, но в ее сознании что-то болезненно надломилось, а ее взгляды на историю культуры стали вдруг совершенно другими. Разбитая и зашитая бровь благополучно, хоть и немного криво, срослась, отчего левая половина ее лица стала немного удивлённее правой.

Анна Сергеевна снова вышла на работу и, начиная лекцию, сказала:

– Дорогие мои, давайте сегодня поговорим о русской духовной музыке девятнадцатого века. Церковные службы вдохновляли многих композиторов: Балакирева, Лядова, Ипполитова-Иванова, а для начала мы с вами послушаем и обсудим замечательное сочинение Римского-Корсакова – оркестровую прелюдию «Над могилой». Николай Андреевич Римский-Корсаков вырос в глубоко религиозной семье, а прелюдия «Над могилой» была написана с подражанием монашескому похоронному звону, который он слышал в детстве…

Но студенты хотели чего-то пожарче, как прежде.

– Может быть, на следующем занятии почитаем избранные стихи советских поэтов о Великой Отечественной войне? Или, если хотите, обсудим с вами поэму «Спит тайга с открытыми глазами» великого лирика современности Саввы Глушкова? Поговорим о возможной войне с Китаем? – попыталась она увлечь аудиторию новыми темами, но будущих работников киберконтроля это не устраивало.

– А правда, что Иван Грозный всех своих любовников казнил разными способами? – спросил кто-то. – Помните, вы обещали рассказать?..

– Ребята, – строго посмотрела на них Анна Сергеевна, – если вы ждете от меня таких историй, как раньше, то этого больше не будет. И точка.

– Почему, Анна Сергеевна?

– Обстановка изменилась, – ответила она. – Близится буря, говоря языком высокой поэзии, той поэзии, о которой вы не желаете слышать. Возрос градус ответственности, ребята. Все зависит от нас, и мы не должны утратить доверия руководства, должны учиться и работать на благо Родины.

В аудитории раздалось разочарованное мычание.

На ее следующем занятии появилась только половина студентов.

Наконец Анна Сергеевна поняла, что не сможет донести до них благую истину, которую внезапно постигла в тот вечер, когда ударилась головой об ступень входа в церковную лавку. Она погрузилась в болезненную меланхолию. Не зная, вернется ли на работу, взяла отпуск, во время которого ничего не делала, никуда не ходила, только спала, ела и читала собрание сочинений святителя Игнатия Брянчанинова в восьми томах.

Она уже не допускала к своему телу ни мужа, ни Климентия, а ночами во сне потела, маялась и отгоняла от себя ангелов блуда, исступленно размышляя во время бессонниц, чем она может быть полезна Отечеству и как жить дальше. Ангелы блуда обиделись на Анну Сергеевну, и она перестала слышать нежный шелест их крыльев.

Она прекратила ухаживать за собой, называя это исконной естественностью тельного бытия, и томилась идеей переехать из Москвы куда-нибудь за Урал, в тайгу, и жить там в шалаше, невзирая на январские холода. Бездуховными домашними роботами-помощниками Анна Сергеевна тоже перестала пользоваться – принципиально.

Анна Сергеевна стала выглядеть так плохо, что муж Александр, изредка навещавший ее, обратился за помощью к Климентию, который согласился помочь и проинструктировал его, велев подготовить необходимое. Они договорились, как будут действовать.

Через неделю, ночью, Александр заехал за Климентием на своем отечественном водородном лифтбеке «Победа» брусничного цвета и отвез его к дому на Дмитровском шоссе, где жила Анна Сергеевна.

– Идите, Климентий Михалыч, – сказал Александр, – там все готово: квадратное зеркало, граммофон и четыре канарейки в клетке. Принес всё, что вы просили. Анну я надежно зафиксировал. Подожду здесь, у подъезда, чтобы не мешать вам, дверь в квартиру не заперта.

– Хорошо, – задумчиво ответил Климентий, – но канарейки нам позже понадобятся.

Чтобы поддерживать себя в форме, Климентий пошел на тридцать девятый этаж по лестнице.

На площадке между третьим и четвертым этажами спал человек в серой шинели с погонами титулярного нейросоветника, а рядом валялось несколько пустых флакончиков из-под гормонов.

На восьмом этаже было темно – не горел светильник.

На двадцать четвертом этаже кто-то написал на стене черным маркером: «Кошка владеет мышью, пока не съест ее»; ниже была нарисована лесенка, ведущая в костер, подпись под которым гласила: «За Русь во Ад спущусь!» А на противоположной стене, в одно слово: «смертьблаго».

Поднявшись на тридцать девятый этаж, Климентий достал из портфеля и надел черную, расшитую зеленым растительным узором епитрахиль, взял в руки требник в переплете из тисненой кожи и вошел в квартиру.

Анна Сергеевна лежала в спальне голая, с растрепанными волосами, крестообразно привязанная за руки и за ноги к балясинам по углам кровати.

– Головушка моя бедная, зачем ты пришел? Проклятый! – завопила она не своим голосом, дико глядя на Климентия, и стала плеваться, потом зарыдала, приговаривая: – Знаю тебя, собака, знаю тебя, бородатая жопа! Брысь, брысь!

Рядом с кроватью на тумбочке стоял антикварный граммофон, а на полу лежало большое квадратное зеркало. Климентий, радуясь тому, что Александр приготовил все, что надо, достал из портфеля пластинку на семьдесят восемь оборотов, положил ее на блин граммофона, покрутил ручку завода и опустил иглу. Несколько секунд слышалось потрескивание, затем прозвучали три погребальных аккорда на рояле в миноре, и скорбно-грассирующий тенор запел:

– Я не знаю, зачем-м-м… и кому это нужно-о-о…

Песня сразу придала Климентию сил, он впал в транс и представил, что на поясе у него появилась светящаяся шпага. Климентий даже почувствовал ее тяжесть и подумал, что надо стараться не задевать шпагой окружающие предметы.

– Кто послал их на сме-ерть недрожавшей руко-ой… – продолжал петь Вертинский.

Анна Сергеевна задергалась.

– Во имя Отца-а и Сы-ына и Святого Духа, – произнес Климентий нараспев.

– Свиного уха! Родина-мать зовет! – крикнула Анна Сергеевна в ответ.

Климентий понял, что дело будет непростым. Он пока не знал, что именно терзает изнутри бедную Анну Сергеевну.

– Целова-ала покойника… в посиневшие гу-убы, – доносилось из медной трубы граммофона, – и швырнула в свяще-енника обручальным кольцом!..

Климентий, раскрыв требник, стал читать очистительные молитвы об изгнании неведомого духа из Анны Сергеевны, а она ругалась последними словами и пыталась высвободиться из пут.

– Как облако открывается ключом ве́тра, так и я открываю рабу Божию Анну! – громко вещал Климентий. – Как звезда стрясается с неба, так и я вытрясаю из Анны гостя непрошеного! Как утряну зарю топором можно пересечь, так и тебя, тварь неведому, я сокрушаю! Как младой месяц можно рукой во тьму толкнуть, так и тебя, нежить поганая, я отгоняю!

В конце каждой молитвы Климентий спрашивал:

– Выйдешь ли ты?

– Нет, не выйду, мне и тут хорошо! – отвечал глухой голос из Анны Сергеевны, а она при этом даже не открывала рта.

– Выйди!

– Нет!

– Назови свое имя! – велел Климентий.

– Я есть Благо! – ответил голос.

– Опусти-или их в ве-ечный поко-о-ой… – проблеял Вертинский и умолк. Еще некоторое время слышались фоновые шумы, и пластинка кончилась.

Климентий стал читать молитвы быстрее, держа требник в левой руке, а правой выхватил из ножен светящуюся шпагу и три раза рассек ею воздух над ложем Анны Сергеевны, начертав перевернутый треугольник.

Тогда гость из ее утробы закричал:

– Ох, тошно, тошно мне! Ой, боюсь, боюсь, боюсь! Ой, тошно, тошно мне, выйду, выйду, не мучь меня!

Климентий положил конец епитрахили на лоб Анны Сергеевны. Она завизжала, как кошка. На ее лице и груди выступили капли пота.

Климентий поднял с пола зеркало, поднес к ее лицу и приказал:

– Выходи!

В ту же секунду Благо, похожее на бледный шар, бесшумно скользнуло в зеркало.

«Опять это Благо, – подумал Климентий. – Жаль, что его нельзя уничтожить, а можно только заговорить и на время перехитрить».

Анна Сергеевна потеряла сознание.

Она была здорова.

Климентий достал из портфеля флакон с лунной водой, настоянной на зверобое, и окропил этой водой Анну Сергеевну. «Пару суток теперь проспит, – подумал он, – намаялась, сердешная».

Шпага на его поясе погасла, затем исчезла.

Климентий развязал веревки, которые держали Анну Сергеевну. Она осталась лежать в той же позе, раздвинув ноги.

В комнате было жарко, и Климентий вышел проветриться на полукруглый незастекленный балкончик, заваленный вещами, которые Анне Сергеевне было то ли жаль, то ли лень выбросить: коробка со старой самоочищающейся одеждой, гастро-принтер для производства пельменей, использованные картриджи к нему, чугунный фамильный утюг начала двадцатого века, надорванная подушка с регулятором сна, стопка журналов «Императорский контроль» за 2046 год, напечатанных на настоящей бумаге, несколько винтажных стеклянных пивных бутылок разного объема и цвета, остатки материалов от последнего ремонта квартиры и синтетическая розовая ёлочка со звездой, купленная год назад на Праздник Нового Эона. Все это было припорошено снежком, в углу стоял сломавшийся лет десять назад домашний робот-клинер, а к перилам примерз использованный презерватив, брошенный кем-то с верхнего этажа. Климентий подумал, глядя на все это, что совокупность этих вещей, их форма, размер и точное расположение относительно друг друга представляют настолько уникальный код, что, если после конца света во вселенной сохранится только этот балкончик, сверхразум легко воссоздаст по нему и весь наш скорбный мир.

Над городом низко плыли темно-бурые тучи. Внизу бесшумно двигался поток транспорта по верхнему ярусу Дмитровского шоссе, представляющем собой огромную прозрачную трубу. Над домами по невидимым воздушным коридорам сновало бесчисленное множество дронов разного назначения. Согласно закону о световом загрязнении, на дронах не было подсветки, их присутствие выдавал только непрерывный тихий гул.

«Я вновь победил, – думал Климентий, – значит, есть у меня еще сила. Видать, я последний воин, у которого остался этот дар. Я наследник великой традиции, про которую теперь все забыли и тонут в болоте благих намерений… Но мой разум ясен, и мне сопутствует удача, я спасаю людей от всех тварей мысленных и реальных, ползучих и летучих, скачущих и шастающих…»

Климентий вернулся в комнату.

Анна, казалось, не дышала.

Климентий положил в портфель свой требник, епитрахиль и маленькую прямоугольную клетку с канарейками, завернул зеркало в чистую хлопковую простыню, найденную в шкафу, и вышел из квартиры.

– Получилось? – с надеждой спросил судья Александр, когда Климентий сел в машину.

– Да, но это еще не все, – ответил Климентий, бережно укладывая зеркало в простыне на заднее сиденье.

Через двадцать минут они подъехали к Волковскому кладбищу. На нем давно уже не хоронили, традиционные похороны стали в России дорогим излишеством, и самым востребованным кладбищем стала Колыма, как и сто тринадцать лет назад. Вся Россия теперь на специальных поездах-рефрежераторах ритуальной компании «Дальпокой» отправляла покойников в недра вечной мерзлоты, в построенные там огромные подземные трупохранилища, это позволяло родным и близким приезжать туда на Пасху повидать тело и, что особенно важно, дарило надежду на нетление и, значит, воскрешение, а стоило дешевле, чем кремация, потому что кремация облагалась большим налогом на выброс загрязняющих веществ в атмосферу.

Водородный лифтбек «Победа» беззвучно остановился у западной стороны кладбища, где не было забора и можно было свободно пройти по тропинке между сугробами.

Климентий нес зеркало и канареек.

– Похолодало, – сказал Александр; он шел впереди, освещая путь фонариком.

– Мы недолго, – ответил Климентий, подумав, что Александру действительно, наверно, холодно в форме квартального судьи – кораллового цвета шинели, которая предназначена скорее для осени и весны.

– Мне кажется, в древности, когда люди расселялись по Европе, в наши места откочевали одни неудачники, – задумчиво сказал Александр, скользя ярко-белым лучом фонарика по заснеженным оградкам и крестам. – Столько холодных месяцев в году… Погода – говно. Вон, пар изо рта идет. А главный метеоролог его величества недавно сообщил, что еще раз пытаться менять климат в сторону потепления нельзя, а то снова эпидемия пойдет. От плесневых грибов не отобьемся.

– Плесень колокольным звоном изгоняется, – ответил Климентий. – Звонарей только подлинных нет, одни юродивые остались, да и те не от Духа Святого, а от прелести. В последней книге патриарха Тихона Второго сказано, что в конце времен колокола на Руси будут деревянные, а звонить в них будут специально обученные собаки.

– Почему собаки? – спросил судья.

– Потому что людям совсем доверия не будет в этом деле, – вздохнул Климентий.

– А колокола почему будут деревянные?

– Чтобы мертвых раньше времени не разбудить, – ответил Климентий и остановился. – Так, подожди-ка, Александр… Вот тут направо поворачиваем.

Вскоре нашли могилу, на металлической табличке которой имя покойника полностью съела ржавчина.

Именно такая, безымянная могила была нужна Климентию.

Он освободил зеркало от простыни, положил его на могилу лицевой стороной к небу и забросал тонким ровным слоем снега. Затем взял клетку, по очереди оторвал головы четырем канарейкам и положил их тушки на землю в тех местах, где находились четыре угла зеркала.

– Зачем это? – спросил судья.

– Благо ушло в могилу, и птицы будут сторожить его до рассвета, чтобы не вернулось в Анну, – объяснил Климентий и очистил от снега центр зеркала – получилось круглое окошко размером с блюдце.

Климентий вытер руки от канареечной крови простыней, бросил ее в сторону, и они с Александром направились обратно к лифтбеку.

Как только их шаги стихли, на могиле вокруг зеркальной дыры возникли маленькие, размером с ладонь, черти, расселись на снегу, как рыбаки возле лунки, и стали ждать. Через полчаса в тучах образовался просвет, в котором выступила полная луна. Когда она отразилась в зеркале, черти вскочили и принялись танцевать с мертвыми канарейками. Чертей было больше, чем канареек, и канарейки пользовались успехом. Это продолжалось шестьдесят шесть секунд, затем луну снова скрыли тучи. Черти побросали своих окоченевших безголовых партнерш и стали исчезать среди оград. Последний из них пропищал вслед луне:

– Прощай, наша бледная родина!

Перед рассветом Благо придвинулось из глубины могилы ближе к поверхности. Наконец оно почуяло, что канарейки ему больше не страшны, выпрыгнуло на свободу через зеркальную дыру и быстро покатилось между могил в поисках нового клиента.

Повивальная бабка продезинфицировала старинный кинжал виноградным спиртом, перерезала им пуповину и приняла меня на руки. Так 9 апреля 1980 года в одном из горных сёл Сванетии я появился на свет. Моя мать – горская еврейка, а по отцу я грузин, правнук Иосифа Джугашвили, который взял себе партийный псевдоним Сталин и после этого захватил 1/6 часть мира. Моё полное имя – Давид Мамукович Джугашвили.

В тех местах кое-где до сих пор нет электричества, и разреженный воздух горчит от дыма горящего в печах навоза. Бывает, вечером ясно видны белые вершины гор за десятки километров, а утром такой густой туман, что не видать вообще ничего. Это и есть причина неукротимого воображения кавказских мужчин, ведь время от времени им приходится воссоздавать окружающий мир с начала. А как иначе? Если выйти в таком тумане на улицу, не понимая где что, можно сорваться со скалы или по ошибке зайти в дом, где тебя не очень рады видеть, и ещё неизвестно, что хуже.

Поэтому кавказцы, проснувшись, долго лежат на своих топчанах и, придумывая мир, дополняют его кто как может: кто-то мечтает вырастить гигантский урожай фруктов и продать, кто-то – приручить пару шайтанов, чтобы они работали за него и выполняли разные деликатные поручения, кто-то – о том, что именно в их селе родится очередной вождь нации, и уж наверняка найдётся почтенный мохуци[1] с длинной седой бородой, перевитой чёрными прядями, который в утреннем полусне щупает девушку или мстит кому-то за обиду полувековой давности.

По этой же причине горцы редко болеют: поскольку болезнь проявляется скорее в воображении, чем в реальности, кавказец сам для себя лучший врач, если не только придумывает предметный мир вокруг, но и созидает свой внутренний мир, держит всё под контролем, как диктатор.

Кавказских женщин это не касается, потому что они просыпаются раньше мужчин и постоянно заняты хозяйством. Даже у богатого мужа жена не может сидеть без дела, это неправильно, так что обычно в одной руке у неё поварёшка, а другой она качает ребёнка. Как ни странно, это делает их счастливыми – кавказская женщина страдает, если вынуждена много думать и принимать важные решения.

Почти весь двадцатый век мои предки провели в горах, вдали от цивилизации, помалкивая о родстве со Сталиным, и поэтому спаслись. Дед пас баранов, отец разводил пчёл, а потом был каменщиком – строил дома и клал печки по всей округе.

В 1990 году, накануне распада СССР, родители переехали со мной в Тбилиси. Я был единственным и поздним ребёнком в семье. Отец принял решение спуститься с гор, под старость лет он понял, что нам уже не грозит опасность из-за вопроса крови, то есть из-за нашего предка-генералиссимуса; отец также решил, что я должен получить образование.

В Тбилиси тогда было неспокойно. Президентом Грузии стал филолог Гамсахурдия, который спустил советские флаги и начал гражданскую войну. Хорошо помню бледные ноги женщины, убитой снайпером; она лежала на улице Захария Чичинадзе, а я шёл мимо в гости к однокласснику. Голова женщины была накрыта какой-то тряпкой, из-под которой виднелись рыжие волосы.

Первый раз я влюбился в мальчика летом 1992 года. Он жил на соседней улице, и его волосы пахли яблочным шампунем. Этот искусственный запах зелёного яблока незабываем. Ясное дело, что влюбился я безответно, да он и не догадывается об этом до сих пор. А в потом меня совратил учитель хореографии Ашот Азарапетович Карапетян. В Тбилиси тогда мальчишки поголовно шли в секции борьбы или бокса, но меня судьба направила в кружок народного танца. «У тебя шикарные данные, – говорил мне Ашот Азарапетович сиплым баритоном старого пропойцы. – В ансамбль народного танца Грузии попадёшь, а может быть даже, в Большом театре выступать будешь, в Москве, самый красивый танцор будешь, у меня волшебный глаз, мальчик, я тебя сразу разглядел». До сих пор во всех деталях помню его короткий член с несоразмерно крупной головкой, который торчал из обрамления кучерявых волос, как жезл демиурга из чёрной тучи, и который приходилось долго сосать, чтобы он как следует встал. Ашот Азарапетович научил меня азам этой любви, повторяя: «Если кому-то расскажешь – уничтожу тебя, как врага народа, сам вот этими руками ликвидирую!» И тряс перед моим носом волосатым кулаком.

Иногда Ашот Азарапетович заходил довольно далеко в играх – например, напяливал мне на голову шлем из чёрной кожи, в котором не было прорезей для глаз – только дырка для носа, чтобы дышать, и отверстие для рта, чтобы сосать. Шлем имел короткие, как у двухмесячного козлёнка, матовые пластиковые рожки с лампочками и батарейками внутри, рожки светились малиновым огнём, мигая. Этот пятидесятипятилетний медведеподобный армянин рычал и сладострастно матерился, шлёпал меня увесистой лапой по тощим ягодицам, приговаривая: «Ах ты мелкий шайтан! Больна, да? Терпи! Нравится? Терпи, бози тха[2], мелкий шайтан!» Он наваливался на меня, распинал меня на себе, крутил меня так и сяк, как собачонку, упивался моим юным телом. И я терпел, пытаясь сосредоточиться на своих ощущениях. Уже тогда я чувствовал, что нахожусь выше обид, выше предрассудков и боли, потому что рано осознал себя цивилизованным человеком, исповедующим европейские ценности.

Ашот Азарапетович жил один, и происходило всё это у него в частном доме, в комнате с плотными красными занавесками на окнах. Перед окнами садик, а ворота на замке, так что в окна никто посторонний заглянуть не мог. В пристройке к дому был зал с хореографическим станком – лакированные буковые поручни напротив зеркальной стены. Конечно, я был не единственным мальчиком, с которым он развлекался, но ему всё сходило с рук, ученики молчали, как дудаевские партизаны. Узнай обо всём этом люди, нам бы не поздоровилось. Мать иногда замечала у меня на шее синяки от засосов Ашота Азарапетовича, но думала, что я закрутил роман с какой-то девушкой, и если волновалась по этому поводу, то несильно. Расспросами меня не донимала.

Я окончил школу, поступил в Тбилисский университет. Отец работал на стройках. Мать – поваром. Отец умер, когда я учился на втором курсе. О том, что мы потомки Сталина, отец рассказал мне только перед смертью, когда я пришёл к нему в больницу. Мать пережила его на год. Их могилы находятся рядом, на Верийском кладбище.

Потеряв родителей, я испытал не столько горе, сколько пытливое недоумение – от того, насколько легко происходят эти события, как в обстоятельствах игры, где смерть и развлечение означают примерно одно и то же, а желаемое может достигаться так же неуловимо и естественно, как смерть заглядывает в окно дома той или иной семьи. Иными словами, похоронив родителей, я поверил в свои силы, хотя ещё толком не знал, чего хочу. И я сосредоточился на учёбе в университете.

За это время у меня было несколько мужчин – все гораздо старше меня: водитель фуры из Дагестана (у него в фуре, там ещё перегородка над спальным местом была обклеена цветными распечатками картинок яой и сётакон), затем русский из Санкт-Петербурга – воротила винного бизнеса (вывозил меня на природу на арендованной для своей командировки машине). Был ещё тридцатипятилетний азербайджанец-механик из автосервиса. Помню, как он упорно склонял меня действовать без презерватива, но я не сдавал позиций, исповедуя защищённый секс. Знакомились в интернете, и всегда я был в пассивной роли, полностью растворяясь в своих любовниках. Эти опыты приводили меня в восторг, я открывал мужиков, как мореплаватель острова. Я был на коне. Я знал, что хорош собой: фигура, красивый нос, чистая кожа, глаза с длинными ресницами. При виде нового мужика, который не брезговал парнями, сладкий зуд сводил мои ягодицы и бежали мурашки по спине. Пробовал с женщинами, но неудачно. То у меня не вставал, то часами не мог кончить, а когда кончал, чувствовал отвращение. Казалось, в этот момент женщины крадут мою сперму, мою личность, мою судьбу. В глубине души мне всегда нравились девочки возраста шекспировской Джульетты, но где ж таких взять? И в основном у меня были, конечно, взрослые русские женщины, самые доступные женщины из всех женщин мира. Но это был недолгий период, и женщины окончательно перестали меня интересовать.

Меня влекла иная сила. Я чувствовал, что в крови, наполнявшей член Ашота Азарапетовича, были растворены судьбы всех армянских царей, начиная от самой первой обезьяны, осознавшей себя хозяином, которая трахала и била палкой всё, что дышит, включая других будущих царей, патриархов и судей; это существо жадно втягивало широкими ноздрями дым благовоний, воскуренных ради его славы и хорошего настроения, оно живёт с тех пор, как первые выплески алой магмы сформировали хребты Кавказских гор.

Я был консервным ножом, который вспарывал мужиков, как банки с деликатесами. Я мог выжать мужика, как лимон. Один сорокалетний русский толстяк в меня даже влюбился. Он был милым, с рыжей бородой, выглядел так, будто вылеплен из белого шоколада, с маленьким но, не побоюсь этого слова, дерзким членом. Толстяк приехал из Краснодара только чтобы встретиться со мной – и на следующий день после бурной ночки предложил мне уехать с ним в Краснодар, но в мои планы не входило ни обзавестись постоянным партнёром, ни пополнить ряды краснодарских педерастов, от которых я отличался так же, как горный манул отличается от стада козлов.

В университете я ни к кому не клеился, поддерживал имидж обычного парня, чтобы не было проблем; как говорят грузины, «легче потушить искру, чем пытаться тушить пожар».

Всё это время я никак не мог отделаться от Ашота Азарапетовича. Я был привязан к нему, как ягнёнок к забору, и время от времени чувствовал себя обязанным к нему являться. Чем-то он меня держал, какой-то магией. Я стал выше, в плечах шире, голос огрубел, но всё равно оставался для него «малышом». Колотить во время секса он стал меня ещё крепче. Иным словом, чморил.

«Знал бы он, кого чморит! Потомка Сталина. А значит – чморит всю Россию». Эта мысль загоралась в моём размягчённом соитием сознании и тут же гасла, потому что вопрос «кто кого чморит?» не имеет значения – в каждом из нас спит империя, имевшая место в истории или гипотетическая, надо только уметь разглядеть величие своего любовника. Мы – цари! Вот оно, равенство, братство и равноправие, вот он, заслуженный итог! Величие! Власть!

В 2004 году я окончил Тбилисский университет и перебрался в Москву. Ашот Азарапетович наконец остался в прошлом, вместе со своим бесценным грузом древней армянской культуры.

Поначалу я жил в отдалённом московском районе Бирюлёво-Западное, в съёмной квартире. Трудился на разных непритязательных работах, одно время даже продавал пылесосы в отделе бытовой техники ближайшего гипермаркета. Увлёкся идеями социализма и много читал: Маркса, Людвига Мизеса, русских анархистов. Пришёл к выводу, что единственное спасение для современного российского индустриального общества – это господство идеи коллективизма.

В Москве я, как говорится, быстро обрусел, даже акцента у меня теперь нет – говорю чисто и стараюсь использовать литературную речь. Это вы, наверно, уже заметили. Потому что я люблю русскую культуру не меньше, чем мой прадед.

Однажды меня избил и ограбил случайный любовник, с которым я познакомился на улице и привёл его к себе. Парень был невозмутимо, пластмассово бесстыж и этим прекрасен. Строгий читатель заметит, что никакой это не любовник, а преступник и злодей, но мне не хочется так думать. У нас был хороший секс, да и насколько, вообще, люди способны осознать свою даже «идеальную» близость с кем-то? – этот ритуал, когда ты попадаешь в ловушку, как миндальный орех в раскалённые клещи. Все, абсолютно все связаны друг с другом вслепую. Если бы это было не так, мы оказались бы в мире, залитом светом любви.

К тому времени, когда меня трахали, у меня давно уже не вставал, даже намёка на это не было. Я получил российское гражданство. С кем-то дружил, в кого-то влюблялся, менял увлечения. Но всё чего-то не хватало. Я искал способа приобщиться к настоящему делу. Хотелось участвовать в судьбе русского мира, в большой игре, и, в конце концов, я понял, что повлиять на реальность можно только тогда, когда умеешь влиять на мир идей.

А потом – как вспышка, новая жизнь, новые товарищи. У меня появились кураторы. Я переехал из Бирюлёва в наш подпольный тренировочный лагерь. Конспирация, партийная работа. Государственный переворот. Я впервые почувствовал вкус власти. Боевые действия на улицах. Ложная покорность. Коварство во благо. Выжидание, нападение. Бегство оппозиции. Тайные казни, сомнения. Выбор товарищей пал на меня. Взлёт по партийной лестнице. И вот я стою на трибуне, в бежевом кителе. Май. Красная площадь. Принимаю парад. На огромном мониторе слова: «Слава Давиду Мамуковичу! Да здравствует правнук великого Сталина!». Празднуем 80-летие Победы в Великой Отечественной войне. Идёт дождь, я велел охране убрать зонт, и капли ползут по моим небритым щекам, как слёзы. Все эти дни было не до бритья. Я делаю глубокий вдох и говорю в микрофон:

– Поздравляю вас, дорогие мои, родные мои! Давайте не будем забывать в этот день про тех советских геев, которые погибли на полях сражений Великой Отечественной войны. Они сражались за Родину наравне с остальными гетеросексуалами. Их судьба навеки связана с жизнью страны. Их было мало, но они были настоящими солдатами.

Фундамент угловой башни находится в сухом песчаном грунте на куриных, говяжьих, собачьих и человечьих костях, встречаются фрагменты стекла и керамики, преимущественно осколки горшков и прочей посуды так называемого чернолощеного типа, а также кованые гвозди и мелкие русские серебряные монеты пятнадцатого века. В основании – белокаменные плиты. Кирпич видимой части башни красный, клейменый и неклейменый, неоднородный по причине реставраций. Наверху маленькая комната и в ней окно, из которого виден мост через реку и набережная.

Февраль 1918 г., ночь.

Мост завален снегом, который шел сутки не переставая. Убрать не успели, потому что настало время, когда торопиться работать не обязательно, но при въезде на мост со стороны Васильевской площади горят два газовых фонаря, свет которых должен помочь распознать классового врага.

Увязая в снегу, по мосту, в сторону Замоскворечья, идут двое в штатском. Лица безрадостны. Один высокий, с тонкими черными усиками, другой ниже, плотнее и в пенсне.

– Продать вам надо было, Сергей, ваши поместья и севрские сервизы и уехать отсюда куда-нибудь в Баден-Баден, пока была возможность, – говорит тот, что в пенсне. – Вы бы там и дальше спокойно занимались своей религиозной философией.

– Буду бороться до конца, – отвечает его спутник. – Спасение России пока еще в наших руках, не все так однозначно. Тайная военная организация налаживает сообщение с нашими силами на окраинах. Поднимем восстание, когда добровольцы генерала Алексеева подойдут к Москве.

– Что же вы не боролись, Сергей, раньше, а? Когда во Временном правительстве сидели? Всего-то надо было – арестовать Ленина! – Человек в пенсне тяжело дышит, идти трудно, сапоги застревают в снегу. – Я же вам предлагал, умолял обратиться с этой идеей к министру внутренних дел, и он был бы формально ни при чем. Арестовать и сделать так, чтобы Ленина тут же убили при попытке к бегству! Пока вы сидели и выясняли, кто из вас самый умеренный, большевики действовали. Россия на кону стояла! Стрелять его надо было, гниду эту лысую, понимаете? Стрелять!

– Предлагаете действовать их методами, Виктор? – спрашивает Сергей, остановившись и глядя на своего собеседника, который тоже остановился.

– Да! Террор мог стать нашим спасением.

Сергей хочет посмотреть в глаза Виктору, но они скрыты круглыми темными стеклышками пенсне.

– Да-да, будь моя воля, я бы этих комиссаров пострелял всласть, – продолжает Виктор. – Всласть! И с разумом холодным. Рассосется эта красная опухоль, думаете, вскоре? Нет, ваше сиятельство, это надолго. Это же собаки бешеные. Крестника моего, Алешу Ковалева, штабс-капитана, арестовали после перестрелки у телефонной станции. Он сбежал, когда на другой день повели в Бутырку, так они нашли и расстреляли его братьев и жену, сказали, что это были, понимаете ли, заложники. И государя расстреляют в Тобольске, вот увидите. Да что государь, в городе есть нечего, я уже не помню, когда чай с сахаром пил! Так что я бы их тоже с удовольствием расстреливал! Лично! Круглосуточно! За полфунта сахара! Своей рукой! – Виктор ожесточенно трясет кулаком в кожаной перчатке. – А тела сбрасывал бы в студеный колодец, в котором начало и конец всей нашей поганой российской истории!

– Вы бредите, Виктор, – печально отзывается его спутник.

Когда они доходят почти до середины моста, в свете фонарей появляются несколько вооруженных винтовками солдат с красными бантами на груди под предводительством юноши в черном кожаном плаще, который кричит что-то вслед двоим уходящим и стреляет из маузера в воздух.

Сергей вынимает из-за пазухи пистолет Browning FN 1903 и поворачивается к солдатам боком, как будто это дуэль александровской эпохи.

– Что за глупости, Сергей?! Пистолет с такого расстояния! Смешно! Бежим! Бросьте позерство! – кричит полковник Виктор Ендаков, бывший начальник контрразведывательного отделения Генерального штаба.

Они бегут.

Юноша командует: «Огонь!», бородатые солдаты вскидывают винтовки системы Мосина и стреляют, но этих двоих почти не видно в слабом свете новой луны. Князь Сергей Терлецкий и полковник Виктор Ендаков, петляя, как зайцы, приближаются к спасительным темным переулкам Замоскворечья.

За час до этого солдаты обыскивали зажиточную квартиру, реквизировали вяленую конину и четыре штофа самогона, все были пьяны, и ни одна из пятнадцати пуль не попала в цель.

Февраль 1999 г., ночь.

На мосту спиной к проезжей части и лицом к храму Христа Спасителя стоит Лиза Глинкина, проститутка двадцати шести лет.

Накануне вечером ее, как обычно, привезли на Тверскую в автобусе вместе с другими проститутками, которые рассредоточились по своим местам от Маяковской до Большой Бронной. К полуночи Лиза сделала несколько минетов, попрыгала на старом волосатом кавказце на заднем сиденье его машины с тонированными стеклами, устала, потому что у кавказца почти не стоял и ей пришлось компенсировать ощущение полноценности соития энергичностью своих движений, и зашла передохнуть положенные ей полчаса на квартиру в Дегтярном переулке, куда девочки водили клиентов и где можно было поесть и поспать. На кухне этой квартиры Лиза обнаружила борсетку своего сутенера Артура Студнева по кличке Студень. В борсетке были деньги, собранные со всех его подопечных. Артур в это время уединился в туалете, где делал себе внутривенную инъекцию кокаина, который он предпочитал вульгарному героину, как иные поэты предпочитают шампанское горькой водке.

Лиза заглянула в борсетку. Прижав ее к груди, прокралась по коридору мимо двери туалета, бегом спустилась по лестнице и торопливо зашагала по Тверской в сторону Манежной площади, с трудом соображая, что делать. Возле памятника Юрию Долгорукому ее осенило: надо доехать на метро до «Новокузнецкой» и там укрыться на несколько дней у подруги на квартире, а потом на попутках добираться к маме в Курск. Деньги из борсетки она переложила в свою сумочку и бросила борсетку в ближайшую урну, подошла к метро, но у входа на станцию заметила Тимура – друга своего сутенера. Тимур говорил о чем-то с бригадиром местных таксистов, который собирал для него еженедельную дань. Лиза испугалась, что Тимур ее заметит, и решила не спускаться в метро, а дойти до Пятницкой улицы через Красную площадь. Перебежала на другую сторону, прошла под аркой Воскресенских ворот, вдоль ГУМа, поднялась на мост и остановилась передохнуть. По обледенелому асфальту на высоких каблуках идти было трудно. К тому же несколько дней подряд у нее болело сердце, она то и дело сосала валидол и старалась меньше курить. От слишком быстрой ходьбы и от связанного с кражей волнения сердце заболело опять: сначала появилось ощущение, что из груди кто-то тянул жилку, отпускал, опять неумолимо тянул, как будто пробуя тело на прочность, затем левая рука одеревенела до локтя и навалился страх. Лиза достала из сумочки таблетку валидола и положила под язык, чувствуя сладкий целительный холодок.

Артур выходит из туалета, видит пропажу, устраивает короткий допрос нескольким проституткам и понимает, что виновата Лиза. Он взбешен не столько от потери денег, сколько от того, что его посмела обокрасть шлюха. Он садится в свою спортивную машину Toyota Supra A80 лимонного цвета и едет в Замоскворечье к барыге, чтобы закупить еще кокаина. Себе и на перепродажу своим проституткам. Моховая перекрыта – ремонт дороги, поэтому он делает крюк, выезжает с набережной на мост и видит Лизу, безошибочно узнав ее по рыжим густым волосам и тщедушной фигурке. Она стоит к нему спиной. Артур злорадно торжествует, забыв про то, что надо вернуть деньги, тихо притормаживает рядом, достает из бардачка пистолет ИЖ-76, переделанный под стрельбу боевыми патронами, опускает стекло пассажирской двери и стреляет в Лизу два раза. Услышав хлопки, она оборачивается, от ужаса у нее подгибаются ноги, Артур стреляет еще раз, целясь ей в живот, и, уверенный в том, что справедливость восстановлена, резко трогается с места и уезжает.

Пистолет был переделан кустарно, ствол не имел нарезов, и пули летели с большим разбросом. Он годился разве что для убийства в лифте, поэтому ни одна из трех пуль не попала в цель.

Февраль 2015 г., ночь.

В комнате наверху башни трое: Хозяин, комендант и бодигард Хозяина. Полумрак – горит только синяя маскировочная лампа в углу, чтобы не привлекать внимания снаружи и не слепить Хозяина, который будет смотреть в окно. Его остальная свита внизу, у входа.

В комнате прохладно, несмотря на включенный тепловентилятор, который установлен всего несколько часов назад и никак не может справиться с вековым холодом, идущим от кирпичных стен. К тому же поддувает из открытого окна. Хозяин в теплом спортивном костюме и вязаной шапочке. Бодигард держит его пальто.

Перед окном установлены на штативах бинокль для Хозяина и видеокамера, управляемая оператором дистанционно из другого помещения.

Ждут уже час. Хозяин нервничает. Каждые пять минут спрашивает по защищенному каналу связи:

– Вышел?

– Пока нет, – отвечает ему бодрый молодой голос.

– Все еще жрет? – нервно уточняет Хозяин.

– Так точно.

– Баба с ним?

– Так точно.

Наконец Хозяину сообщают, что объект с компаньонкой покинули ресторан и направляются к мосту.

Мост хорошо освещен. Хозяин смотрит в бинокль, волнуется. Пульс участился. Думает: «Не надо было пить сегодня третью чашку кофе… Иван-чай, что ли, попробовать… Говорят, тоже стимулирует».

На мосту с ближней к наблюдателю стороны появляются мужчина и девушка, идут рядом. За ними медленно едет морковного цвета снегоуборочная машина, убирая невидимый снег.

Хозяин, прильнув к биноклю, старается не мигать, чтобы ничего не пропустить.

В тот момент, когда жертва, снегоуборочная машина и тусклая звезда на котельнической высотке выстраиваются в одну линию, по лестнице из-под моста выбегает исполнитель и шесть раз стреляет в мужчину из пистолета Макарова. Обойма была полной, и у него остаются еще два патрона на случай внепланового развития событий.

Мужчина падает и уже не виден из окна башни – лежащее тело скрывает каменная ограда моста.

Исполнитель стрелял с короткой дистанции, но объект двигался, и можно считать неплохим результатом то, что четыре пули из шести попали в цель.

Хозяин, возбужденный увиденным, поворачивается к коменданту и в порыве откровения говорит:

– После таких ликвидаций чувствую себя растрепанным воробушком. Понимаешь, о чем я?

– Да, конечно, понимаю, – отвечает комендант, хотя ему непонятен смысл этой фразы.

– Спасибо, что понимаешь, – продолжает Хозяин. – С тобой, Денис Иванович, можно начистоту… Вакуум вокруг, опереться не на что. Крыльями машешь, а воздуха нет! И приходится менять условия игры. Вот некоторые умники думают, что личность – это главное, что никого расстреливать нельзя. Не понимают! Не могут освободить сознание от натуралистической установки. Иными словами, здесь надо преодолеть себя, не дать себе соблазниться своей мнимой святостью. И через это постигнуть реальность…

Комендант боится долго смотреть Хозяину в глаза и сосредоточенно разглядывает его ботинки.

– В этом преодолении себя – истинная сладость, – развивает мысль Хозяин. – Взять вот слово «ликвидация». Как будто леденец во рту перекатываешь и он тихонько стучит по зубам, тает, дает энергию, импульс. Только он очень холодный, язык жжет. Опытные духовидцы говорят, что средоточие этого животворящего холода находится где-то выше по течению Москвы-реки, в колодце-студенце, вырытом еще при Василии Темном…

Хозяин замолкает и вновь смотрит в бинокль, затем отходит от окна, ищет что-то в кармане спортивных штанов, находит и, зажав это в кулаке, продолжает:

– Народ недостаточно вовлечен в реальность, вот в чем проблема, Денис Иванович. Каждый конструирует себе маленький глупый мир, но это уход от реальности. Однако лишь в ней виден феномен нашей силы! Так устроено свыше, что через малую жертву мы спасемся, а не через большую, мне это еще отец Иоанн в Печерах поведал… Светлый был старчик, видел все наперед…

Комендант кивает, вздыхает. Думает, перекреститься или нет, и решает, что креститься неуместно.

– Ну, спасибо тебе сердечное, Денис Иванович, за организацию просмотра, за порядок на территории, за понимание. В конце концов, это ведь самое главное, – говорит наконец Хозяин. – Знаю, ты нумизматикой увлекаешься. Прими вот это от меня, в благодарность…

Хозяин что-то протягивает коменданту – это монета, блеснул желтый металл. Комендант берет ее с поклоном, благодарит, объясняет, что в нумизматике не очень хорошо разбирается, а просто собирает все, что ему несут.

Бодигард помогает Хозяину надеть пальто, и они уходят.

В комнате остается один комендант. Он включает китайский диодный фонарик, висевший у него на поясе вместе со связкой ключей, разглядывает подаренную монету и удовлетворенно улыбается, потому что это золотой червонец – десять рублей с портретом царя Николая Александровича, 1899 года выпуска. Комендант вглядывается в профиль последнего Романова и думает: «Неужели действительно невинно убиенный? Нет, брехня. Какой он невинный, если, говорят, кошек каждый день стрелял и балерин портил? Балерин не жалко, а вот кошек он зря, зря… Расстреляли, и хрен с ним. Вот мой кот Филя… душа. Живее всех живых. Приду домой, подбежит, трется о брюки, аж рожи строит человеческие. Умиление! А птичек как ловит на даче! А мурчит как душевно! Филенька… Ласковый! Если бы его обидел какой-то царек, я бы того царька сам с радостью застрелил из своего служебного пистолета, всю обойму бы выпустил».

Комендант выходит из комнаты, запирает дверь на тяжелый навесной замок. Стены покрыты инеем. Позвякивая связкой ключей, комендант спускается по винтовой лестнице.

Встаёт зимнее солнце. Зиновий выходит на балкон и кланяется солнцу двенадцать раз. Северо-восток Москвы, на горизонте дома, парк и бастионы гипермаркетов.

Суббота, но Зиновию надо трудиться.

Он готов, сил достаточно, потому что копит в себе праведный гнев.

Он не один такой.

Непременно найдётся часть нации, которая выберет путь активной борьбы, и именно на неё ляжет гораздо большая ответственность, чем на миллионы людей, составляющих основное население страны.

Пять дней в неделю Зиновий работает в районной пекарне кондитером: замешивает, формует, достаёт из печей противни с коржами и сдобами, виртуозно увенчивает торты кремовыми завитушками.

А по субботам выходит на тропу тихой войны во имя господа.

«Кем бы я был, коли не уверовал? – иной раз спрашивает себя Зиновий и отвечает: – Овощем».

Сегодня он встал затемно, напёк на своей маленькой кухне сотню пирожков с капустой и начинил их крысиным ядом.

Пёк и приговаривал, как мать учила: «Горе чёрное приготовляю, с тестом белым мешаю, с дымом серым отправляю…»

Сумку с этими пирожками он решил оставить на окраине старого квартала у входа в барак, где живут постоянно голодные нелегалы.

«Они воруют наш воздух, – говорит Зиновий соратникам на собраниях, – все вы хорошо знаете их подлый стиль, против этих собак давно пора принять окончательные меры».

Этой ночью он видел сон: будто находится в подземной пещере и поёт вместе с хором в тысячи голосов: «Царствуй на смерть врагам, страх православный…»

Проснулся с ощущением молитвенной радости в сердце.

Поднялся с койки и затеплил лампаду напротив иконы преподобного Иосифа. Перед этой иконой у Зиновия стоит блюдце. Иосиф изображён в полный рост, с усами, во френче. Как наступает двунадесятый праздник, Зиновий подливает в блюдце кровь – подкармливает святого. Для этого покупает или ловит зверюшек.

И часто мысленно обращается к нему за помощью, почитая его как своего небесного заступника.

Нынче у Зиновия благостное настроение, и он неторопливо готовится исполнить задуманное.

Вымылся, используя экологически чистое мыло и вологодскую мочалку. Подмёл пол, напевая акафист архангелу Михаилу, покровителю воинов. После этого, наконец, починил унитаз – прохудился клапан, бачок уже месяц неумолчно гудел.

Налил в липовую плошку крещенской прошлогодней воды и насыпал туда ржаных сухариков, освящённых на могилке блаженной Матрёны. Поел. Выпил иван-чая без сахара.

Во время трапезы с увлечением посмотрел передачу про образцовое крестьянское подворье в Тульской области и выпуск новостей.

Выключил телевизор и по дореволюционной книге, потрепанной и закапанной воском, прочитал ежедневное молитвенное правило.

Затем достал пирожки из духовки и сложил в клетчатую сумку на колёсиках.

Осенил себя крестным знамением.

Подпоясал льняную рубаху монастырским расшитым поясом.

Смазал сапоги куском сала.

Расчесал перед зеркалом бороду деревянным гребнем.

Надел пальто, взял сумку с пирогами и спустился на улицу.

Пока собирался, солнце скрыли облака.

Зиновий остановился у подъезда и прислушался к себе: пульс учащён.

Во дворе на детской площадке старик-сосед выгуливает маленькую уродливую собаку. Супружеская пара дворников убирает снег.

В чёрном пальто, в шапке-скуфье и с длинной бородой Зиновий выглядит смиренномудро, и, бывает, люди подходят к нему, называют «батюшкой», просят благословения и совета.

Женщины, которые скрашивают одинокую жизнь Зиновия, считают его прозорливым.

Он регулярно ходит в местный храм – не только слушать богослужение, исповедоваться и причащаться, но и, например, поставить упокойную свечу за какого-нибудь врага народа, чтобы тот заболел и умер.

Зиновий вздохнул, собрался с духом и пошел в сторону МКАД к логову нелегалов.

«Когда торжествует всепобеждающая сила патриотизма, – думает он, везя тяжёлую сумку с пирожками, – когда все мы особенно остро чувствуем, что значит быть верным Родине и как важно уметь отстаивать её интересы… Мы должны быть достойны подвига наших отцов, дедов и прадедов… они насмерть сражались с врагом, защитили родную землю…»

В груди у Зиновия волнующе покалывает, так бывает в начале каждой его подобной миссии, чтобы затем разлиться по телу живительной теплотой: он знает над собой силу высшую и радостно работает маленьким подмастерьем под небом бога, хотя всё строже его ответственность за то, что делает, за то, что печёт.

«Да, враги России опасны, – размышляет Зиновий, идя мимо зданий молокозавода, – изворотливы и опасны, но у меня к ним чувство, которое чище любви: готов ликвидировать их и тем избавить от мук, ибо они не могут не ощущать свою вредность и не страдать от этого».

У магазина к Зиновию привязался бродячий пёс и побежал следом, скуля и принюхиваясь к сумке. «Ох, искушение», – вздохнул Зиновий, остановился и крепко заехал псу сапогом по морде.

Кончается 7524 год от сотворения мира. Луна переместилась в созвездие Змееносца. Зиновий идёт дальше.

Вдоль длинного бетонного забора промзоны № 49.

Мимо трансформаторной подстанции.

Вдоль железной дороги.

По мосту через неё.

Дворами.

Сквозь голый безлюдный парк.

Рядом шумит кольцевая дорога – сплошным потоком едут грузовые машины, – и Зиновию кажется, что все они везут важные новости.

Пирожки еще тёплые.

Зиновий знает, что хлебцы земные превратятся в плоды небесные.

Пошёл крупный снег. «Диво какое, снег хлопьями, пушной… – шепчет Зиновий и молится: – Приидите, поклонимся царю нашему богу! Белому, родному, кормящему!»

Снег скрипит под сапогами Зиновия.

Спустя сутки в новостях показали сюжет о массовом отравлении в лианозовском бараке № 2, где скрывались поэты-отщепенцы, учёные с атеистическими взглядами, беглые артисты и другие отбросы общества из числа так называемой интеллигенции, подозреваемые в распространении ложных измышлений. Причиной происшествия, по словам корреспондента, стало хроническое несоблюдение санитарных условий.

Это мы сожгли во славу Сатаны домик в садовом товариществе «Пушкино». Уже две недели небывалая жара, и все подумали, что там замкнула проводка.

Мечтаем убить бомжа.

Но не было подходящего случая.

Хотя условия располагают – вокруг нашего города Электросталь леса и болота, тихие места.

Поэтому пока тренируемся на кошках.

Нас таких в городе трое. Колян по кличке Чан, Толян по кличке Поролон и я.

Я хорошо учусь в школе, люблю читать. Мой отец работает в областной администрации, живёт отдельно, но помогает нам с матерью.

Чан поступил в училище на электромонтёра, а Поролон вообще никогда не учился и получает пособие по инвалидности, хотя он из нас самый мощный.

Мы распинаем кошек, топим, колем ножом.

На днях Поролон украл у бабки-соседки персидского кота. Вечером отнесли его в рюкзаке на поляну в лесополосе, где у нас алтарь – газовая плита, притащенная со свалки. Облили кота бензином и подожгли, он побежал, как будто над травой полетел огненный шар.

Это двадцать восьмая кошка, принесённая нами в жертву. Решили убить 666 штук.

Но это теперь не главное. Есть кое-что важней.

Говорят, раньше в Электростали тоже были братья-сатанисты. В 1997 году они чуть не разгромили храм Вознесения, накануне так называемого Рождества. Жаль, подоспела милиция.

Сегодня опять весь день жарко. Мать на даче. Смотрю телевизор в большой комнате. Вечерние новости: идет война с Украиной. Хорошо. Война – это возможность питаться чистой энергией. Без ритуалов, без лишних слов.

Душно. Жирная муха пролетела около лица так медленно, что я почувствовал слабую волну прохлады.

Окно открыто, над домами красный дракон заката.

Синие и чёрные пятна на красном драконе заката.

Месяц назад впервые занялся сексом. С Настей Поляковой в гараже у Чана. Настя отказалась без презерватива. У нас не было презервативов. Использовали полиэтиленовый пакет.

После меня с Настей попробовал Чан, а у Поролона не встал. Поролон сказал, что это от таблеток, которыми его кормили, когда лежал в дурдоме в прошлом году.

Стемнело.

Я съел банку хорошей свиной тушёнки, которую купила мать. По телевизору началась передача про вооружённые силы, про ядерные ракеты.

Всё-таки неинтересно уничтожать города ракетами с другого континента, если не можешь заглянуть в глаза издыхающего врага, если не слышишь его предсмертный хрип.

Война без вида и запаха крови – как секс без оргазма.

Мы русские хранители заповедей Зверя.

Говорят, навигация стратегических ракет основана на ориентировании по звёздам.

Значит, война кончится тогда, когда погаснут звёзды.

Вчера увидел объявление на столбе возле детского сада: коммунистическая партия России помогает желающим отправиться на войну с Украиной. Рассказал пацанам.

Мы сразу всё решили. Едем втроём: я, Чан и Поролон. А когда вернёмся, закончим с кошками – осталось 638 штук.

Однажды Степан покурил соцветий, которыми его снабжала Ася, и на ночь глядя поехал в гости к знакомым педерастам. Заснул в метро, на конечной станции его разбудил полицейский. Степан вышел из вагона и услышал голос:

– Степан, при выходе из вагона называй вещи своими именами.

А через несколько секунд другой голос (женский) добавил:

– Всё кончено, милый мой, «Речной вокзал».

После этого Степан захотел побывать под кайфом на других станциях и послушать, что будет. Он стремился к знаниям. Но книги не давали ответа, а реальность не стоила того, чтобы на неё отвлекаться, и Степан стал постигать истину, слушая голоса под землёй и разговаривая с ними.

Путем экспериментов он выяснил, что есть подходящие для этого станции, а есть не очень.

Например, на Сокольнической линии услышанное под землёй почти всегда было откровением, которое вселяло в него веру и помогало становиться сильнее, а на Замоскворецкой Степана ждали устойчивые словосочетания и просьбы о помощи (их мы цитировать не будем), а также истерические вопли и хохот. И разные неприятности.

Степан понял, что важна поза, в которой ждёшь откровения. Если на станции есть скамейка, надо стараться сидеть прямо, нельзя класть голову на плечо незнакомого человека рядом. Иначе услышишь голос этого человека, несущий в себе негативную информацию.

Не рекомендуется ждать откровения, лёжа на полу станции: люди могут проявить грубость, хотя, если предусмотрительно одеться в очень грязные шмотки, принимают за бомжа и не беспокоят.

Сидеть на полу с закрытыми глазами и открытым ртом тоже не надо.

Тем более не надо лежать с открытым ртом в луже собственной блевотины, работники метрополитена могут за это жестоко наказать.

Лучше всего спокойно сидеть на скамейке, стоять возле колонны или тихо бродить по станции, при этом можно держать в руках украденный на каким-нибудь кладбище букет цветов, будто ждёшь женщину.

Важен процесс подготовки к каждому сеансу связи.

Несколько дней перед этим необходимо вести умеренную, спокойную жизнь.

И вообще, надо любить уединение, не быть жадным и не заниматься банковским делом, то есть ростовщичеством.

Не обязательно выбирать для ритуального сошествия в метро определённое время, день или час. Астрология тут бессильна, свет звёзд не проникает под землю. Следует погружаться, когда сердце подскажет.

Надо раздать денежные долги, выполнить сексуальные обязанности перед теми, кто дорог, а также отомстить тем, кто достоин мести.

Хорошо иметь на себе украшения из чистых металлов, например, из серебра, которое, как известно, связано с Луной, покровительницей тайных сил.

Подойдёт серебряный пояс, он незаметен под одеждой.

Одежда должна быть удобной, например, спортивной. Её чистота, как сказано выше, не имеет значения.

Что касается препаратов, то предпочтительны, конечно, качественные, без примесей. Впрочем, препарат, даже лучший, сам по себе не имеет силы, он лишь позволяет настроиться на нужную волну.

Желательно проникнуть в метро бесплатно, например, воспользоваться чужой социальной картой. Или перелезть через турникет.

Хорошо иметь с собой бутылку простой газированной воды и пачку мятных леденцов, они доставят огромное удовольствие, когда начнёт сохнуть язык. Ещё надо иметь платок, чтобы вытирать сопли и слёзы, которые вдруг могут начать течь без всякой причины.

Степан увлёкся. Он курил и с упорством конкистадора ездил на разные станции, чтобы услышать и быть услышанным. Поезда метро везли миллионы душонок по ничтожным делам, системы работали исправно, гигантские вентиляторы нагнетали под землю воздух, жалкие самоубийцы изредка кидались на рельсы, освобождая путь сильным, весёлым и талантливым. За всё это время эгрегор метро не удостоил Степана ни словом. Недра испытывали его терпение. Но прошло несколько месяцев, и вот что Степан внезапно услышал на станции «Лубянка»:

– Готов ли ты забыть своих грязных отца и мать и признать таковыми великих Самаэля и Лилит, которые даруют тебе сияние истины и любви?

– Да, да! – воскликнул Степан.

– Способен ли ты стать непримиримым борцом с космической ложью, которая окружает тебя?

– Готов! – ответил Степан, радуясь, что кто-то так точно сформулировал его мысли.

– Ради вселенских друзей-богов ты хочешь войти в благословенный храм свободы?

– О да, да! Да, мои любимые, родные боги! – заорал Степан что было сил.

К нему подбежали трое в штатском и стали заламывать руки. Это происходило вечером, на станции было много пассажиров, в том числе крыс, покинувших рабочие места в доме на Старой площади. Крик Степана вселил в них тревогу.

Препарата у него при себе не было, паспорт был, и после глупой профилактической беседы Степана отпустили.

Несколько суток Степан отлёживался дома. Спал днём, вставал к ночи, пил крепкий чай и шёл гулять в безлюдный городской парк. Была ранняя весна. Степан до смерти пугал своим рычанием стаи бродячих собак, а хозяева леса давали знать о себе шелестом и треском, чувствуя шаги Степана. Он уважал их, учился у них безмятежности, и хозяева это знали.

Степану звонили и слали сообщения знакомые педерасты из Кузьминок, звали в гости, но он не отвечал.

На четвёртые сутки Степан позвонил Асе, она привезла препарат и сделала ему трогательный дружеский минет.

– Ты настоящий друг, Ася, – сказал он.

– Наверно, странно иметь друга, которого все долбят своими отбойными молотками, – ответила она.

Степан дал ей немного денег, и Ася растворилась в бездне.

Степан почувствовал, что настало время снова спустился в метро.

Вечером следующего дня он покурил и отправился на станцию «Академическая». Вот что он там услышал:

– Мы под землей во славу земли!

– Воистину! – подтвердил Степан.

– Каждую минуту кто-то приходит в наш круг, чтобы освободить свой разум. Да воссияет Северный Свет! – продолжал голос.

– И ослепит недостойных! – добавил Степан.

– Какое пламя согреет твою душу?

– Огонь горящих церквей, вместе с которыми сгорят страх, лень, позор, ложный стыд и тупость! – ответил Степан.

Так кончился этот сеанс связи.

Степан мало ел, курил больше обычного и осваивал новые станции.

Голос на станции «Сокольники»:

– Они приближаются, у них в руках длинные ножи и горящие свечи.

– Будь они прокляты, прокляты, прокляты! – воскликнул Степан. – У меня Голова Ястреба, и я выклевываю ею глаза Иисуса, пока он висит на кресте!

Конец связи. Степан приходит в себя.

Голос на станции «Новослободская»:

– Жена едет к тебе на багряном звере, не отказывай ей, если она хочет, и пусть творит чудеса блудодействия.

Конец связи. Степан с трудом приходит в себя.

Голос на станции «Зябликово»:

– Кредит исчерпан, тело разлагается и смердит, тучи мух гудят, разнося ересь христианства.

Конец связи. Степан с трудом приходит в себя и понимает, что он не совсем Степан.

Голос на станции «Комсомольская» (кольцевая):

– Это мои крылья хлещут по лицу Мухаммеда и ослепляют его. Мои когти когтят мясо Индуса, Буддиста, Монгола и Иудея. Эх, вы, жабы, я оплевываю ваши поверья. Во имя любви и красоты!

Конец связи. Степан с трудом приходит в себя и понимает, что он не совсем Степан, а нечто большее.

Голос на станции «Академическая»:

– Всякого труса презирай, солдат-наёмников, играющих в войну, презирай всех, кто глуп. Только не того, кто горд и проницателен, кто из королевского рода, кто величав; ведь вы братья! Как братья и бейтесь!

Конец связи. Степан с трудом приходит в себя и понимает, что он не совсем Степан, а нечто большее, чем возможности языка.

Голос на станции «Университет»:

– Степан, нет больше той глупости, аще кто положит жизнь свою за други своя!

– Разумеется, – отозвался Степан, – это естественный отбор.

Конец связи. Степан с трудом приходит в себя и понимает, что он не совсем Степан, а нечто большее, чем возможности языка, слова не имеют отношения к вибрации его истинного «я».

Голос на станции «Крылатское»:

– Степан, изумрудный ящер открыл тебе слово «растворяй»!

Степан засмеялся, чувствуя прилив сил, и стоящие рядом в ожидании поезда люди на всякий случай отошли от него подальше.

Дух торжественно добавил:

– А рубиновый ящер открыл тебе слово «сгущай»!

Конец связи. Степан с трудом приходит в себя и понимает, что он не совсем Степан, а нечто большее, чем возможности языка, слова не имеют отношения к вибрации его истинного «я», и щупальца врагов отсекаются легко.

Голос на станции «Тёплый Стан»:

– Под блёкнущими звездами появится чёрный шакал и съест всё. Найди слова, чтобы он служил тебе.

Конец связи. Степан с трудом приходит в себя и понимает, что он не совсем Степан, а нечто большее, чем возможности языка, слова не имеют отношения к вибрации его истинного «я», и щупальца врагов отсекаются легко, жизненный ток жертв пополняет его ресурсы.

Голос на станции «Орехово»:

– Степан, помнишь, твои педерасты водили тебя на экскурсию в роскошный элитный гей-клуб?

– Помню, а что? – спросил Степан.

– Там есть картонная стена, за которой стоит стриптизер, просунув в дырку член, и каждый обладатель карты клуба может этим членом бесплатно воспользоваться. Помнишь?

– Да, как такое забыть…

– Ну вот, на той стене нарисованы берёзы, храмы, купола с крестами, речка течёт тихая, пыльная дорога в поле, а по дороге идёт крестный ход к святому источнику, и над всем этим звёзды… херувимы…

– Да помню, помню, но я не трогал этот член, – на всякий случай уточнил Степан.

– Это неважно.

– А что важно? – не понял Степан.

– Важно понять, что реальность русского человека ограничена тем, что он может увидеть в эту дырку и вокруг нее. Так работает сознание.

Конец связи. Степан с трудом приходит в себя и понимает, что он не совсем Степан, а нечто большее, чем возможности языка, слова не имеют отношения к вибрации его истинного «я», и щупальца врагов отсекаются легко, жизненный ток жертв пополняет его ресурсы, одинокий воин направил свой вздыбленный член.

Вопрос, заданный Степану на станции «Перово»:

– В такие дни сквозь наши игольные уши идут целые караваны верблюдов, куда они идут?

Степан подумал, что здесь, под землёй, дни не ощущаются как дни, и ответил:

– Они идут обратно.

– Верно, – был ответ.

Конец связи. Степан с трудом приходит в себя и понимает, что он не совсем Степан, а нечто большее, чем возможности языка, слова не имеют отношения к вибрации его истинного «я», и щупальца врагов отсекаются легко, жизненный ток жертв пополняет его ресурсы, одинокий воин направил свой вздыбленный член в нужное русло.

Голос на станции Зябликово:

– Поедание ближнего – это великое таинство, ради которого стоит трудиться!

– Да, я понимаю это и принимаю! – воскликнул Степан.

– Если не будешь есть плоти Царя Земли и пить пьянящей крови Его, то не будешь иметь в себе жизни, – добавил голос.

– А как можно использовать в работе кровь месячных безгрешной отроковицы? – спросил Степан, это давно волновало его.

– Никак. Это христианский бред, потому что у них девственность ассоциируется с чистотой…

Степан долго беседовал с ним о евхаристии, глюконате натрия и процессах пищеварения.

Конец связи. Степан с трудом приходит в себя и понимает, что он не совсем Степан, а нечто большее, чем возможности языка, слова не имеют отношения к вибрации его истинного «я», и щупальца врагов отсекаются легко, жизненный ток жертв пополняет его ресурсы, одинокий воин направил свой вздыбленный член в нужное русло, под звон пасхальных колоколов.

Женский голос на станции «Новогиреево»:

– Не забудь погулять с ребёнком до половины пятого.

– А что потом?

– Потом скорми его церковным собакам, и тебе простятся четыре греха. Во славу владычице, во славу Лилит!

Конец связи. Степан с трудом приходит в себя и понимает, что он не совсем Степан, а нечто большее, чем возможности языка, слова не имеют отношения к вибрации его истинного «я», и щупальца врагов отсекаются легко, жизненный ток жертв пополняет его ресурсы, одинокий воин направил свой вздыбленный член в нужное русло, под звон пасхальных колоколов и чавканье влагалищ, многоликий Степан торжествует, это победа.

Это победа.

Но мир был настолько захвачен собственным разложением, что никто ничего не заметил. Было поздно, поезда не ходили, и молодой полицейский вывел Степана из метро, оставив на улице. Степан несколько раз полной грудью вдохнул свежий майский воздух, глядя на дико горящие перед ним непонятные слова: «Кинотеатр Киргизия», и осознал, что почти достиг совершенства. «Третий Храм воздвигнут, но используется не по назначению», – подумал он, глядя на здание кинотеатра. Его распирало от гордости и счастья. Мозг работал яростно, как у ангела. Но денег на такси не хватило, пешком идти домой было далеко, и абсолютно счастливый и сильный как никогда Степан заснул в сквере за кинотеатром на скамейке.

Невидимое солнце находилось в Стрельце. Было темно и тепло. В сквере, как ритуальный светильник, полыхала чугунная чаша урны.

Граждане, которые шатались в ту ночь окрест, не смели приблизиться к Степану, чтобы обшарить его карманы или пырнуть ножом – покой Степана охранял демон Буэр, великий полководец Ада, начальник пятидесяти легионов демонов.

Случай на станции «Библиотека имени Ленина». Ласковый голос:

– Степан, я Иисус. Иди за мной!

– Куда? – удивился Степан.

– Наверх.

– А можно я просто совокуплюсь с тобой прямо сейчас, о боже? – спросил Степан, понимая, что этот шанс упустить нельзя.

– Можно, – ответил Иисус, и, подумав, добавил: – Но для этого я должен стать белым козлом. Идет?

– Да, только скорее…

СТЕПАН СОВОКУПЛЯЕТСЯ С БОГОМ, ВОПЛОТИВШЕМСЯ В БЕЛОГО КОЗЛА

– Ты ведь не променяешь меня на кого-то ещё? – стонет козёл.

Степан приходит в себя, умиротворенный, чувствуя спиной холод камня. Он лежит на полу станции, глядя в бетонное небо, вокруг толпятся люди. Подходит наряд полиции с собакой, натасканной на наркотики. Полицейская овчарка дружелюбно лизнула Степана в лицо.

Как мы видим, подобные перевоплощения (или воскрешения) могут заканчивается сексуальными играми. Но Иисусу не привыкать менять обличье от века к веку. Например, Иоанн Богослов, описывая Иисуса, указывает, что у него белые волосы, а глаза цвета огня. Можно предположить, что это иносказательное описание козлёнка-альбиноса с красными глазами, образа пассивной кротости. На возможность этого указывает и традиция зооморфной христианской иконографии: святой Христофор с головой собаки; евангелисты, символы которых – лев, бык и орёл; томный ослик святого Франциска. Посмотрите в глаза этого ослика. К нему нельзя поворачиваться спиной, потому что он сразу вольёт вам в зад струю семени. А египетские гностики, согласно текстам библиотеки Наг Хаммади, отождествляли Иисуса с Анубисом, богом смерти, который произошёл от шакала, не брезгующего падалью. Этот смуглый второстепенный Христос Пожиратель до сих пор провожает чьи-то души в вечность, следуя орбитами планет; он есть в мифологии, а значит и в чьём-то сердце.

Как-то раз в неизвестное время суток Степан ждал откровения на станции «Печатники», ждал из чувства протеста, потому что никогда не слышал на этой станции чего-то вразумительного, и все слова там были ересью, не имеющей отношения к его работе. Он сидел на корточках, прислонившись спиной к облицованной розовым мрамором колонне.

И вдруг услышал:

– Возьми льняной плат и промокни язву на твоем лбу.

Степан считал, что воспаление у него на лбу недавно появилось от нехватки света и витаминов, что ему нужно больше бывать на солнце и есть витамины, но причина возникновения стигмата была иной. Это был знак того, что Степан поднялся на последнюю ступень посвящения. Он достал из кармана платок, промокнул язву и увидел на ткани кровавый отпечаток:

Степан скомкал платок и положил обратно в карман, сунул в рот леденец и стал с наслаждением сосать его, полностью сосредоточившись на мятном вкусе. Он закрыл глаза, ему хотелось отвлечься от внезапно окруживших его бездн – заманчивых, но страшных в своей неповторимости.

И тут кто-то сквозь мятное облако бесцеремонно проблеял ему прямо в ухо:

– Встань, отступник!

Степан хотел ответить, что он не отступник, а, возможно, чей-то возлюбленный брат, только не помнит, чей. Он с трудом открыл глаза и увидел, что перед ним стоит святой Власий Севастийский в красном омофоре с зелеными травяными узорами и с длинной нечесаной бородой, в которой шевелится жук-скарабей. Пахло навозом и жжёной смолой.

– Следуй за мной, у тебя есть шанс, – сказал старик.

Степан, не вставая, вытер пену с губ и спросил его:

– Власий, каковы важнейшее качества твоего хозяина?

– Он любит зверей и всегда готов оказать милость своему рабу, – ответил Власий. – Если будет в хорошем настроении.

Степан разозлился и велел Власию вернуться туда, откуда его вынесло в облаке тошнотворного дыма. Власий исчез. И вдруг Степан понял, что прошел долгий путь и готов не только слушать и говорить, но и повелевать.

– Аксиос, аксиос! – восклицали ему со всех сторон.

Степан встал и пошел. Его разболтанная походка превратилась в поступь тигра. Перед ним со скрипом раздвинулись ржавые двери вагона. Бесшумно и быстро Степан проник внутрь. Головоногий демон Буэр вкатился следом. Степан начал произносить тяжелые, как золотые гири, слова:

– Император Люцифер, Князь и Господин мятежных духов, приглашаю Тебя покинуть Твое местопребывание, в какой бы части света оно ни находилось, с тем чтобы явиться говорить со мной; повелеваю Тебе и заклинаю явиться, не издавая зловония, дабы ответить мне громко, внятно и членораздельно на всё, о чем спрошу Тебя.

Поезд летел навстречу рыжей заре. Внутри был хаос. Степан чувствовал бешеную, сладостную энергию в каждом атоме тела, и каждый из этих атомов был отдельной вселенной. Грохотало железо, выл ветер. Люцифер говорил со Степаном, обратив к нему Свой Лик.

Навигация закрыта на двое суток, штормовое предупреждение, что делать, зато времени у нас теперь много. Нет, господин экс-министр, улететь на материк не получится. Вертолёт есть, конечно, но местные власти не дадут разрешение на взлёт, пока погода не наладится. Чужая страна. Да, будем привыкать. Впрочем, уверен, вам понравится эта вилла… Что ж, господа, расскажу, если просите.

С наследником российского престола я встретился в Москве, в кофейне на Мясницкой. Был ясный майский день, я пришел в форме, и солнце, как говорится, играло на погонах моего кителя. Расположились за столом у окна. Накануне наследник прибыл из Франции, чтобы остаться в России, но в новостях информации об этом не было.

Аркадий Платоныч, попробуйте осьминога в вине, он ещё с утра шевелился, ей-богу. Что? Стерлядь? А вот стерляди, увы, нету, не клюёт она во Фракийском море, хе-хе… А вы шутник.

Надо заметить, господа, что родился наследник за рубежом и до тех пор посетил Россию только раз: в 1998 году присутствовал на церемонии захоронения останков царской семьи в Петропавловском соборе Санкт-Петербурга.

Зачем я вообще встретился с наследником? Решил побеседовать, чтобы включить это интервью в статью о патриотическом воспитании молодежи для журнала, который Министерство обороны издавало вместе с Московской патриархией.

Да-да, я баловался писанием статеек, хотя времени не хватало, сами понимаете, все мы отдавали себя службе без остатка. Под псевдонимом, конечно. Журналистика – моя причуда, если угодно, бывшее хобби. В конце концов, не хуже, чем играть в гольф, летая для этого по всему миру. Впрочем, почему – «бывшее»? Обживусь тут как следует, подучу язык, вступлю, быть может, в партию «Хриси Авги»…

Ну да ладно, продолжим о наследнике. Накануне я много думал о предстоящей встрече, а в ночь перед ней видел сон. Позвольте рассказать, господа. Так вот… сплю и вижу: в саду на ветви дерева сидит существо: верхняя половина тела – бородатый мужик, а нижняя – птица… большие лапы с когтями. И вдруг я понял, что это и есть наследник… Повсюду в этом саду цвели розовые деревья… Проснулся в поту.

Да, господа, это был сон, который весьма озадачил вашего покорного слугу. Это был вещий сон, и вы поймёте, почему, если будете внимательно слушать, что было дальше.

А всё-таки здесь изумительный воздух, сплю как убитый. Столько буйной зелени вокруг, поверить не могу: кедры, платаны, кипарисы… Да-да, Аркадий Платоныч, это козий сыр местного производства, окуните кусочек вон в ту креманку с мёдом, будет замечательно… Поверьте, абсолютно пропала бессонница, наверно, потому ещё, что гуляю много, каждый вечер хожу через оливковую рощу к источнику у подножия горы. Это у меня уже маленький ритуал…

Чужая сторона. Да и Москва теперь чужая. Совсем недавно она была другой. И вообще – была. Мало что осталось… Так вот, мы встретились. Наследник пришел вовремя. Лет тридцати, худой, лысоватый, с длинным носом, одетый в чёрные брюки, сандалии на босу ногу, белую рубашку. А на галстуке у него, помню, был вышит символ «Изборского клуба». Держался он раскованно, по-русски говорил с акцентом, но почти без ошибок, слова произносил раздельно, как бы с опаской.

Полагаю, милостивые государи, вы оцените мой бассейн с подогревом и румынских девочек. А знаете, что за камень использован в отделке этого бассейна? О-о! Тот самый тасосский мрамор, что использовался при строительстве Софийского собора. Так-то… Тысячи лет его здесь добывают. Греки любят делать из него надгробия. Помните, у Бунина: «… на берегу, в песке сухом и сером, ряды гробниц – и всё цари, цари…» А девочки приезжают из Румынии на заработки, да… так что… да здравствуют внучки румынских социалистов!

Вернёмся к наследнику. Кстати, он попросил не включать диктофон, и поэтому приведу нашу беседу по памяти, приблизительно, однако за подробности ручаюсь. На многие вопросы он вообще не ответил, отмалчивался, поэтому простите, дорогие мои, если диалог покажется вам эклектичным.

Помню, я заказал стакан вина, а наследник две порции блинов с икрой и кофе.

– Как вы считаете, – спросил я его, – чего лишена интеллигенция в современной России?

– Выбора, – ответил наследник. – Здесь и сейчас интеллигенту надо быть либо добрым геем, либо злым гением. Но я не считаю себя интеллигентом. – И наследник загадочно улыбнулся.

– Почему вы решили жить в России? – продолжал я. – Ведь вы пока не планируете прийти во власть, либо еще как-то включиться в общественную деятельность. Ваш отец не хочет, чтобы вы появились на сцене раньше времени.

Собрались вечером в одном из классов школы № 1360. Начали с молебна, как обычно. Когда отец Никита закончил махать кадилом, скучно и неубедительно выступил молодой гражданский активист, робко высказался против строительства, а после него слово взял Самарин, бывший сотрудник ГФС[10], капитан запаса, моложавый пенсионер.

В классе было человек пятьдесят. Самарин подошел к столу учителя, превращенному в президиум, за которым вплотную расположились заместитель префекта, представитель строительной компании и какая-то женщина в камуфляже без знаков отличия. Самарин встал рядом с ней и заговорил:

– Пусть Москва расширяется вширь, а не внутрь, мы не должны страдать и задыхаться, но я не об этом… – Он сделал паузу, оглядывая присутствующих, и заметил Левитина, своего приятеля, мастера местного оборонного завода, человека образованного, в отличие от большинства работяг, – с ним всегда можно было поговорить о чем-то таком.

В первом ряду напротив Самарина за партами сидели бабки в одинаковых чёрных платках, молодая мать с младенцем и рослый лысый парень, похожий на боксёра.

– Граждане! – продолжил Самарин. – Два двадцатиэтажных дома, которые хотят построить на пустыре возле кожзавода, району не нужны, это факт. Ведь это новые источники светошумовых загрязнений, это вредные выбросы от автомобилей, ущерб экологии, а у нас рядом заповедник… Но давайте будем не просто против, это уязвимая позиция. У меня предложение для инициативной группы: давайте проголосуем за строительство, но только не жилых домов, а за возведение культового сооружения.

Несколько человек одобрительно поддакнули. Это воодушевило Самарина:

– И мы же не знаем, кого заселят в дома, если будут дома. Приедут неофиты из регионов. Вряд ли их появление в нашем районе поспособствует развитию гражданского и религиозного чувства. Вдруг они формально верующие, а на самом деле хитрые потребители? И будут размножаться, как зайцы, а ведь это самое зверское занятие…

Самарин покосился на рыженькую мать с младенцем, задержав взгляд на ее крепких грудях, выпирающих из-под вязаной кофты. Женщина смотрела на него с ненавистью.

– Так вот, – Самарин покашлял в кулак. – Толку нам от таких новых соседей мало. И я предлагаю… Я знаю, эта идея зреет сейчас со всех сторон. Поэтому озвучу. Давайте на этой территории построим храм…

– Или новую спортивную школу, – сказал боксер.

– Да у нас три храма на территории района, – возразил зампрефекта. – И еще один собор строится. А присутствующий здесь представитель строительной компании гарантирует, что люди в дома будут заселяться исключительно верующие, по стандарту, а не какие-нибудь. Строго через комиссию!

– Знаем мы эту комиссию! Знаем! Кресты понацепили, а сами сношаются, – громко возмутилась тётка на последней парте, по-видимому, невменяемая.

Кто-то засмеялся, зампрефекта строго попросил ее покинуть собрание, но тётка осталась сидеть.

– Вы не поняли, друзья, – улыбнулся Самарин, и его щёки зарозовели от возбуждения, – я предлагаю построить на свободном земельном участке свободный храм Сатаны.

Самарин предполагал, что сразу начнется гвалт и первым запротестует батюшка… Но все молчали, а отец Никита, сидящий в классе среди других членов инициативной группы, глядел на него спокойно, даже как бы с участием. «Продвинутый поп, – подумал Самарин, – понимает, что слияние неизбежно, что старых правил веры давно недостаточно для оправдания строя».

Президиум тоже отреагировал спокойно, все ждали, что Самарин скажет дальше.

«Помалкивают, черти, чуют, куда ветер дует», – подумал Самарин, рассчитывавший всё же на более живую реакцию, и продолжил:

– Сатана – начальник всех культур, даритель радости жизни, архетип гениальности… единый отец семидесяти двух великих демонов. Насколько это, извините, круто, у нас просто в головах не укладывается. И в наших силах сделать так, чтобы тысячи солнц на плаще Сатаны засияли еще ярче… Как сказал итальянский поэт, лауреат Нобелевской премии Джозефо Кардуччи: «Молнией сверкает Разум, торжествуя; восстаёт мирское; Сатана ликует…»

– Вы аккуратнее с иностранными лауреатами, у них там премии дают по политическим соображениям, – заметила из президиума женщина в камуфляже.

Самарин бодро говорил, что государство вступает в фазу тесного взаимодействия с альтернативными вероисповеданиями, что сатанисты новой формации наравне со всеми готовы к работе, готовы помогать официальной Церкви выполнять программу правительства.

Ребёнок на руках женщины всхлипнул, и она принялась нервно его качать.

– Надо встряхнуться, – вещал Самарин, – нужна свежая мотивация, свежая, так сказать, кровь. Подадим заявку, изыщем средства, а то у нас сплошь – умиление и смирение, и от этого безмыслие…

За Самариным внимательно наблюдал невысокий чернявый, интеллигентского пошиба мужик в очках, сидящий справа у стены под учебным плакатом с генеалогической схемой древнерусских князей. Опытным глазом Самарин определил в очкастом эфэсбэшника, без которых давно не обходилось ни одно мероприятие.

В руках у чернявого виднелся маленький фотоаппарат, включённый, судя по всему, в режиме видео.

Самарина удивила подозрительно вялая реакция на его идею. «Ну хоть бы кто-то возразил, что ли, – подумал он. – Наверно, все к моему предложению морально готовы, просто еще не поступило команды сверху».

Самарин завершил речь уверением присутствующих в том, что он не сомневается в правильности официального курса, а также пообещал, что вышеупомянутый храм позволит инициативной группе района иметь свое постоянное помещение, где, кроме проведения ритуалов, можно будет устраивать обсуждения новых популярных фильмов и книг, работать с молодёжью. И ещё ввернул, чтобы не заканчивать на пресной ноте:

– Друзья мои дорогие, теперь у нас есть незлое зло, и давайте сообща зажжём этот светильник. Уверен, что он будет гореть чистым ровным светом!

«Наверно, слишком красиво сформулировал про светильник, приторно, – подумал Самарин, садясь на свое место за партой, – ну да хрен с ним».

Выступил толстый бородатый парень с приятным лицом, представившись журналистом корпоративной газеты. Говорил, смущаясь и неловко засунув пухлые ладони в передние карманы джинсов, о том, что новые дома пойдут району на пользу.

– Там же сейчас пустырь, бомжи ночами жгут костры, греются, шумят, – поддержал бородача представитель строительной компании, – от жильцов поступают жалобы на крики и песни. И, кстати, я вам лично обещаю, что периметр застройки будет обсажен хвойными деревьями, облагородим вид. А люди будут заселены верующие, со стажем…

Самарин выговорился, был, в общем, доволен и решил не ждать конца слушаний. Снова заговорил зампрефекта, а Самарин вышел в коридор, потом, надев меховую шапку, на улицу, и остановился возле стеклянных дверей. Было уже темно. На газоне перед входом в школу дежурил веселый снеговик в человеческий рост, с большим черным ртом. Впереди за забором светились окна пятитиэтажки.

Людей надо уничтожать. Сначала остальных, потом дальних родственников и близких, если необходимо. Уничтожать выборочно хотя бы каждого пятого. Если есть подозрение, зачем ждать, когда он превратится в бешеную собаку? Я часто думаю об этом здесь, в деревне, и думал тогда, во время полёта, глядя в тёмный иллюминатор.

Это было возвращение. Помню, всю дорогу в хвосте самолёта орал ребёнок, его не удавалось заткнуть. Энергия слепого размножения – какой бог питается ей?

Все мы летели в деревню к нашему деду – светочу, прозорливцу и воспитателю воинов. Он пригласил нас, разослал письмо: «Прилетайте, родные! Я для вас свинью заколю, забью козла, затопчу курицу. И всё расскажу, не утаю. Не погнушаюсь ничем. Отдохнёте». Сообщил, что у него большой дом, хозяйство: мясо, молоко, всё своё.

Боинг, в котором мы летели, дышал на ладан. Скрипел во время взлёта и трясся. От обивки кресел разило кошачьей мочой. В подлокотниках там были пепельницы, хотя курить в самолетах нельзя уже лет двадцать.

Видать, накануне в этом боинге доставляли куда-то родственников убитых солдат – в карманах кресел лежали листки с перечнем документов для установки надгробия за счёт государства. Я запомнил: 1) свидетельство о смерти, 2) удостоверение (паспорт) на могилу, 3) заверенная выписка из приказа по воинской части об исключении из списков личного состава или извещение о гибели и военный билет погибшего (умершего), 4) фотография для изготовления портрета умершего на фотокерамике или камне, 5) паспорт заказчика.

Рядом со мной сидела женщина с волосатыми руками. Сейчас она стала моей женой, но продолжает любить всех сразу и каждому желающему даёт по первому требованию даже в дни православных праздников. Она очень ждала встречи с дедом, называла его хозяином жизни и любви. Она боялась насекомых и страдала оттого, что в её сухом полом теле гудел и бился какой-то жук. Чужая сперма засыхала и навсегда оставалась в ней.

Её волосы росли очень быстро. После похорон они продолжат расти и заполнят весь гроб.

Кучерявая стюардесса в короткой камуфляжной юбке разносила стаканы с тёплой целебной водой из озера, в котором, по преданию, утопилась Богородица. На ляжках стюардессы виднелись кровоподтеки.

Была ночь. Далеко внизу под нами бежал сквозь лес серый волк, голодный третью тысячу лет. Простые люди спали, а беспокойные разводили с водой незамерзающий стеклоочиститель для машин, пили и всё равно мерзли – ночи тем летом были холодные. Спали пчёлы в своих ульях, спали шмели в своих дырах, а в городе Ефремове, не ведая о лубрикантах, один человек упорно пытался войти в недостаточно влажного другого человека, чтобы развлечься, а то и подзаработать.

По салону прошёл рыжий парень, продавая картонные образки царя-мученика, которые помогают от комаров. «Для голых участков кожи много сезонных неприятностей доставляют комары, – повторял он, – а Николай Второй кровью умылся, поэтому другим не даёт её сосать».

Лохматый юноша в соседнем ряду листал тринадцатый том «Истории государства Российского». Старуха рядом ела гнилую грушу.

Гул турбин стал тише, боинг снижался, лёг на крыло, и в черноте внизу возникли огни, похожие на искривленную пентаграмму. Я прикоснулся горячим лбом к холодному иллюминатору.

Как много надо высвободить энергии, думал я, чтобы поднять в воздух самолёт, но гораздо больше надо, чтобы научиться ненавидеть врагов России с предельной ясностью, ничем ни на миг не обольщаясь.

Знаете, это занимает много времени. Так много, что даже халява перестаёт радовать.

Одна надежда была – на деда…

При виде нас он начал вставать с кровати, пытаясь вспомнить неоспоримые факты, но вспоминал только песни, и недоуменно слезились его круглые жёлтые глаза на маленькой чёрной морщинистой роже.

Что там было? Земляной пол, лопухи и резеда за окном. Липкая скатерть. Гудела муха, как эмоция, отторгнутая сознанием. На стене висели чьи-то рога, патронташ времён войны в заливе и портрет советского космонавта с лицом, покрытым щетиной до самых глаз.

Хлопья сажи на потолке шевелились от сквозняка. Вокруг застыла родня. Кости кур, коров, кошек. Фрагменты керамики.

1.

Конец июля, десять километров от Москвы. Кладбище в поле. Линия электропередачи, гудят и потрескивают провода. Прямо под ними – дачка. Рядом ещё несколько хижин. Когда садоводы получили тут землю, кладбища не было, оно появилось недавно и разрастается. Много свежих могил, венки и цветы. Днём над полем летают и орут стаи ворон, садясь на ограды и надгробия. Чтобы попасть сюда, надо ехать от метро на автобусе, потом идти вдоль железной дороги, мимо посёлка и по мосту через ручей.

Уже неделю студент Высшей школы экономики Никола живет здесь, уединился, чтобы дописать обзорную монографию, заказанную Нидерландским институтом маркетинга: «Благочестивый мужик как субъект потребления».

Голландцы хорошо платят.

Никола где-то выдумывает, но в основном сливает информацию из открытых источников, чтобы не быть обвиненным в шпионаже, если его работой заинтересуются органы.

Постепенно Никола увлёкся и поверил в себя.

Дачка принадлежит другу Николы. В кладовке запас консервов, воду Никола покупает пятилитровыми бутылями в магазине посёлка. Есть электричество.

Николе здесь бывает грустно, но надо закончить монографию. Он взял у голландцев аванс.

Иногда Никола видит похороны. Недавно хоронили солдата, несли в сопровождении оркестра. Дали прощальный залп.

Временами Никола гуляет среди могил. Здесь похоронено много мужиков, благочестивых и не очень. И будет похоронено ещё больше.

2.

Возможно, мужик, который сейчас находится рядом с вами, завтра ляжет в землю этого кладбища. Но благочестивый мужик не избегает смерти, он анализирует и приручает её, и гибель тела для него – явление, за которым можно наблюдать, как за полётом вороны или за чужим счастьем.

Для вдохновения Никола пьёт настоянный на кока-коле тёртый мускатный орех.

3.

Согласно официальным российским источникам, потребители делятся на три категории:

1) благочестивый мужик;

2) гнилой мужик

3) червь.

Сначала (под воздействием идеологии зарубежных корпораций) благочестивый мужик изнутри замещается гнилым, потом обретает статус червя.

4.

Благочестивые мужики гибнут, приближаясь к огню.

5.

Уникальным открытием российских ученых является способ получения дешёвого, но очень питательного белка для кормления благочестивых мужиков на основе нового типа сырья – личинок червей. Компания-монополист в духовной сфере получает увеличение качества и удешевление продукта.

Синтез белков наиболее активно протекает в молодых растущих клетках личинок.

Полученная биомасса может быть использована в пищевой, комбикормовой промышленности, а также в процессе главной избирательной кампании страны.

Изобретение относится к биотехнологии, которую по достоинству оценят благочестивые мужики нашей необъятной родины.

6.

В конце апреля 2016 года был задержан проводник поезда «Новый Уренгой – Москва», который пытался провезти в столицу сто килограмм червя. Вместо оформленной должным образом сопроводительной документации проводник предъявил сотрудникам санитарно-эпидемиологического контроля рукописный отчёт о некой проделанной им многомесячной операции, направленной, по его словам, на установление прочной связи с внутренним Сверхмужиком по имени Айо и на полное духовное перерождение, ведущее к подчинению незримых сил своей воле.

7.

Поздний вечер. Никола работает. Мёртвые мужики в могилах слушают музыку вод, струящихся сквозь рёбра, черепа и лохмотья.

8.

Никола ужинает. Консервы, лапша. Он мечтает бросить институт, устроиться на какую-то приятную работу, связанную с командировками в Европу, заработать денег и вложить их в перспективную криптовалюту. Или заработать гораздо больше и смело инвестировать в строительство отелей премиум-класса в Андорре.

9.

После ужина Никола снова садится за ноутбук. Через час он удручённо смотрит на текст, который написал.

Нет парадигмы потребления, а надо бы.

Никакой любви к человеку, одна недодуманная страсть.

Никола позволяет себе завершить главу монографии на высокой поэтической ноте: «Если не веришь, вонзи в мою плоть своё святое жало».

10.

Никола сохраняет документ, выходит на крыльцо и курит. Гудят провода над головой. Перед ним запущенный огород, подсвеченный окнами веранды. Вдоль забора растут несколько согнутых, как бы застывших под порывом ветра яблонь. Так действует на деревья сильное поле линии электропередачи. За забором видны могилы.

11.

Благочестивый мужик не должен испытывать жалости к врагу его веры, и будет ему хорошо после жизни. Мы подошли в нашем исследовании к моменту, когда можно с уверенностью сказать: мёртвые мужики (независимо от степени гниения) также зависят от свойств восприятия, но эти свойства иного порядка.

12.

Жизнь большинства гнилых мужиков направлена на то, чтобы уменьшить страдания и получить как можно больше наслаждения, радости и выгоды, в том числе связанной с уклонением от сотрудничества с церковной банковской системой (ЦБС). Эти и другие эмоции зависят от активности различных структур мозга. По результатам их стимуляции через вживлённые в ткань мозга электроды российским православным учёным удалось выявить области серого вещества, которые отвечают за грех уклонения от кредитования в ЦБС. Данные области успешно и без боли выжигаются за несколько сеансов с помощью портативного ультразвукового аппарата «Архангел Михаил». Соседние структуры мозга при этом травмируются незначительно. Аппарат входит в комплект каждого штатного священника вместе со святыми дарами, наперсным крестом, кропилом и т. д. Выяснилось, что данная процедура напрямую связана с ростом потребительского кредитования в церковной банковской системе.

13.

Иллюстрация 1. Мозг благочестивого мужика, взявшего кредит в православном банке под большие проценты:

Иллюстрация 2. Мозг гнилого мужика, взявшего кредит в любом ином банке под маленькие проценты:

В комментарии для голландцев Никола пишет, что итогом анализа этих иллюстраций должна стать разработка такой стратегии управления мужиками, которая позволит корпорации минимизировать финансовые риски.

14.

Никола обращает особенное внимание на то, что при определении благочестивой мужицкой целевой аудитории надо учитывать её размер и динамику численности в регионах. Это позволит оценить ёмкость рынка, процент выживаемости личинок кормового социального червя, объём продаж и, следовательно, спрогнозировать прибыльность бизнеса, окупаемость рекламных инвестиций и долгосрочный рост компании.

15.

Когда полный ужаса и ненависти вопль стихает, мохнатые мужики спускаются с вершин деревьев на нижние ветви и с жадным страхом смотрят на поляну, в центре которой лежит то, что осталось от президента компании. Все возбуждены. Некоторые, идущие по совершенному пути, начинают безо всякого стыда совокупляться с самками и слабыми самцами.

16.

Следует учесть: качество белковой подпитки, затраты эмоций, риск непринятия продукта референтной группой благочестивых мужиков.

17.

Во главе монополии находятся Четыре Великих Князя: Сатана, Белиал, Левиафан и Люцифер. Ниже на иерархической лестнице сидят восемь подчинённых князей: Ориенс, Аритон, Амаймон, Магот, Астарот, Бельзебул, Паимон и Асмодей. Каждому из них служат армии червей и мужиков разной степени гниения.

18.

Никола на крыльце. От ветра шелестят искусственные цветы и ленты венков на могилах, шелестят листья уродливых яблонь. Над дальним лесом летит самолёт, пересекая созвездия.

Просигналил ночной поезд. Время то ли набухло, то ли съёжилось, и при этом рассеивается сразу во всех направлениях, в том числе внутрь себя.

Глубоко затянувшись сигаретой, Никола закрывает глаза и видит, как на костях самого первого мужика лежат археологические пласты империй.

Никола видит, как, пересекая песчаный залив пустыни, идёт белый верблюд, навьюченный оружием для благочестивых арабских мужиков.

Никола знает, что Фиванский Воин-властелин поможет Сверхмужику явиться перед детьми человеческими.

Никола радуется тому, что свежие мертвецы общими усилиями приближают восход чёрной звезды.

19.

В вагоне метро едет прекрасный андрогин и шепчет проклятия, глядя на тебя.

20.

Надо работать, кормить червей.

21.

Никола написал сто страниц. Через несколько дней он соберёт пожитки, закроет дачку и пойдет между могил, затем по мосту и вдоль железной дороги, гадая, примут голландцы работу или нет, заплатят ли оставшиеся деньги.

Молодой мозг Николы работает великолепно. Нейронные связи крепки. Никола понимает: большие молекулярные облака газа и пыли вращаются с малой скоростью, мужик меняется быстро и непредсказуемо, поэтому скоро мы, русские, не узнаем прежнего мужика, мы вернемся к своим домам и увидим спирали злых и весёлых галактик вместо дверей.

Говорят, жизнь прожить – не поле перейти, но бывает, человек за всю долгую жизнь ни разу не перешёл поле, и умирать с этой мыслью ему некомфортно. И очень хочется напоследок перейти. Василий стоит на краю поля. Из одежды на нём только красное пальто, которое не застёгивается, потому что нет пуговиц. Оказаться здесь, на сквозняке, было несложно – кровать на расстоянии двух метров слева. Василий забыл, сколько шагов он сделал, но он сосредоточен и готов к последнему путешествию. В глубине большого чёрного прямоугольника впереди есть намеки на жизнь.

Под прямоугольником расположено металлическое приспособление для повышения температуры пространства.

Накануне Василию снилось, будто он стал пчеловодом, вышел на поляну и увидел, что ульи на его пасеке разломаны.

Медлить нельзя, и Василий идёт по холодной поверхности. Идти трудно, он спотыкается. Ботинки не нужны, а тапки потеряны.

Василий устал. Он ложится на жёсткую поверхность лицом вверх и слышит голос своего научного руководителя Александра Дмитриевича:

– Ты один. Пальто расстегнуто. И у тебя наблюдается эрекция. Что происходит?

– Всё ничего, – объясняет Василий и добавляет, чтобы развеять непонимание: – Вертятся каменные жернова.

Разговор окончен.

Он больше никогда не услышит голос научного руководителя.

Начинается другая, одинокая работа.

Василий справится. Он знает, что приступать к выпечке медного пирожка следует в полнолуние. Надо учитывать влияние Луны. «А сколько ещё других планет, – размышляет Василий, – и каждая задействована в этой кулинарии».

Василий встаёт, возвращается на кровать и закуривает сигарету.

Прогулка окончена, но поле перейти не удалось, надо набраться сил для следующей попытки.

Василий любит гулять, присматриваясь к земле. Он находит мелкие вещи и мусор и кладет их в карманы своего пальто.

Василий не тратил время зря, он долго учился и знает рецепт медного пирожка, надо взять:

– муку ручного помола;

– кедровые орехи 0,5 кг;

– яйца святого старца;

– верность гнилых собак;

– оксид алюминия:

– стоячую воду;

– медный порошок:

– лобковые волосы мертвой беременной женщины (27 лет);

– стекло битое, а лучше толчёное;

– дом, который не жалко;

– знак войны;

– мозг петуха.

О последнем ингредиенте подробнее: откормив хорошо петуха тучного старого, погонять его, пока не утомится, потом заколоть и вычистить, просолив как следует, да сварить в полуведре воды, чтобы прело. И как только выкипит, чтобы пятая часть воды осталась, тут отсечь петухову голову, расколоть ее колотушкой и достать готовый мозг.

Смешиваем всё (кроме муки и медного порошка) в серебряном церковном потире и оставляем тот потир на безымянной могиле на ночь, а сами не спим, ворота двора не запираем, в бане сидим, читаем акафисты Богородице-Воительнице-Всеблагой-Разрушительнице-Опустошительнице и в окошко поглядываем. Как увидим, что перед рассветом тень Батюшки Погостника за воротами появилась, идём забирать потир с могилы, в нём к тому времени жижа покраснеет, став как кровь.

Ту настойку принимаем утром на пустой желудок от многих недугов. А во время морового ядерного поветрия носим с собою в руках и запах вдыхаем почаще, мажем запястия рук и голову, сохраняясь этим от заражённого воздуха. Внутреннюю жажду хорошо погашает и язвы снимает. И тем хорошо помогает, кто лежит в беспамятстве.

Когда ветер-скоропомощник унесёт заразные облака, льём остатки кровяной жижи из потира в дубовую посудину, всыпаем туда муки пополам с медным порошком и суём посудину в печь, но не туда, куда горшки ставят, а в топку, в огонь, после чего сразу идём в храм божий, не оглядываясь. Тем временем посудина сгорит, пирожок взбухнет, печь разрушит, дом разрушит, а потом вновь маленьким станет, но уже на пустом месте, где его надо тёплым подобрать.

Василий заканчивает вспоминать и лежит просто так.

Через два часа Василий вновь начинает вспоминать.

Василий радуется тому, что вновь начинает вспоминать.

Получилось. Теперь Василий никогда не расстанется со своим медным пирожком.

Василий всю жизнь собирает сведения.

И вещи.

И делает необходимые записи.

Быстро кончается ночь, не обременённая сновидениями, без постыдной суеты и шуток.

Член Василия ещё стоит.

Это невероятно.

Но, увидев такое несколько раз, перестаёшь удивляться, понимая, что эрекция – главный признак приближения смерти.

В окне распускаются огненные кусты. Из-за стены слышны хлопки и праздничные стоны. Новый год – это, конечно же, оскорбления и побои, сказал классик.

Пробуждение.

У меня есть брат по вере, который не знает, что все его любовницы умерли. Пойдем, Николай, говорю ему, послужим Сатане в нашей маленькой церкви. А он отвечает:

– Не могу, надо заказать подарки для моих шлюх, скоро восьмое марта.

А бабы его давно в земле. Если бы Николай чаще молился перед головой Чёрного Козла, он не был бы так слеп.

Сатана протягивает нам руку дружбы, не требуя ничего взамен, кроме трезвости, воздержания от духовной сивухи.

Но почти все наши соседи имеют на вооружении личного Христа. Скопище этих иисусов – подобно мёртвым любовницам Николая. Терракотовая армия изнуренной любви.

Наша церковь в заброшенном морге, а морг переехал в более удобное, большое и светлое здание.

Николай спит, накрыв голову газетой недельной давности. Скоро стемнеет, я открыл окно, проветрил, посмотрел на оттаивающий лес.

Жабы, знаете ли, скоро выломятся из своего ледяного сна. Удивляюсь, когда держу на ладони жабу, обманувшую время: вся планета была против неё, Земля предательски поворачивалась к Солнцу другим боком, что может быть хуже? Но жаба воскресла.

Жабы но пасаран! Неподалеку болото, летом часто доносится их победоносный хор.

Сказка была зимней, затем стала эротической, а потом кто-то истошно заорал, будто его хотели кастрировать и отправить в патриотическую экспедицию на Сатурн.

Что делать в космосе без яиц?

Весь мир перед нами. Приветствуя начало войны, ночью запущу в небо красный китайский фонарь.

Так что видел я девочек Николая, они не гордость нации, они и живые-то были не очень.

Пригласил доктор Якимов, анестезиолог, во время прогулки на лыжах в парке сказал:

– Непременно езжай, братец, будут делегаты из больниц Москвы и частные деятели. Ты студент медвуза, тебе особенно полезно. Выступит владыка Марк. И прочие. Насыщенная программа.

И дал мне пригласительный билет, на котором было написано: «Седьмая конференция Московского Отделения Церкви Сатаны. Тема: медицина и мы».

Ехал вечером от метро «Царицыно» на автобусе через печальные бирюлёвские кварталы и там, на Ягодной улице, занял номер в четырёхэтажном отеле из серого кирпича.

Конференция начиналась утром.

Спал плохо. Очнулся ночью потный, возбуждённый. Полистал лежащую на тумбочке газету «Бирюлёво-Восточное» и долго смотрел в окно. Проехала машина полиции. Прошла пьяная баба. Пробежал какой-то упырь с большой сумкой, исчез во дворах.

Я снова лёг и встал в восемь утра. Спустился в вестибюль. Там было уже много братьев и сестёр. Знаменитый чёрный владыка Марк что-то втолковывал стоящим рядом молодым людям. На его груди сверкала серебряная пентаграмма с рубинами.

Встретил Железную Лизу, знакомую девицу, прозванную так за стойкость в оргиях.

Вместе с ней позавтракал, изучил программу конференции.

Через полчаса все сидели в полутёмном конференц-зале. Мероприятие вёл авторитетнейший демонолог и по совместительству профессор-педиатр Василий Васильевич Рогачёв, старик с длинной бородой. Сидя за столом, на котором горели две свечи, он произнёс: «Мы здесь собрались во имя Твоё, ожидаем Твоего присутствия».

Докладчики выходили к кафедре.

Психиатр Гуревич прочитал лекцию о методике привлечения в наши ряды семинаристов и студентов духовных академий. «Сейчас уже почти пять процентов от числа выпускников попадает к нам», – с гордостью заключил он.

Владыка Марк произнес проникновенное слово об информационной гигиене.

Его поддержали аплодисментами.

Нейрохирург из госпиталя Бурденко рассказал о своём переводе книги Абрамелина с обширными комментариями.

Старушка, ещё при Хрущёве служившая Сатане в Министерстве здравоохранения, прочитала доклад «Сатанинская этика и репродуктивные технологии».

Потом какой-то доктор-патологоанатом увлекательно рассказывал о прикладном трансгуманизме…

Вспыхивали дискуссии, выдвигались рациональные предложения, намечались планы.

А вечером, когда за окнами на Ягодной улице зажглись фонари, был торжественный ужин. Звучала музыка, плыл дым благовоний. За столом поп-расстрига из Калуги рассказывал гнусные, но поучительные истории о епархиальном начальстве.

Следующую ночь в отеле я провёл с Железной Лизой, именно тогда мы зачали с ней сына, который уже сейчас, в младенчестве, умеет воспламенять бумагу взглядом и делать невыносимой жизнь тех, кто осмеливается его не любить. Наши старцы говорят, его ждёт всеземная слава…

Железная Лиза выполнила свою миссию и недавно вновь пошла по рукам, больше не нужная ни мне, ни сыну, имя которого озвучивать рано.

«Что же это вообще происходит? Как так можно? Когда господь расщедрится и даст анестетик, чтобы унять эту боль?» – спрашивают читатели.

Никогда. Проходят дни, и только свет звёзд нашей веры рассеивает страх и невежество.

Ну да ладно. Пользуясь случаем, передаю всем единоверцам пламенный привет.

И ещё спасибо персоналу отеля за возможность поделиться опытом в спокойной умиротворяющей обстановке.

Близится новая конференция, в этот раз проработаем тему «Лики зла в русских pr-технологиях», приедут наши люди из ВГТРК[11]. Я подготовил доклад, а сейчас хочу сказать, что такие встречи для нас – редкая возможность увидеть сразу столько друзей и коллег, которые ведут тихую работу 24 часа в сутки, от новой луны до новой луны.

Нет ни одного логического инструмента, способного определить подлинность мужских желаний. Казалось бы, степень преодоления сопротивления на пути к цели завладеть женщиной или разрушить город отражает эту подлинность, а Батай в «Истории эротизма» установил связь между желанием и ужасом. Но ни сила воздействия на объект страсти, ни следующий по пятам за возбужденным мужчиной ужас тоже нельзя измерить и зафиксировать.

Сколько времени длится желание, минуту или год, не имеет значения. Взмыленный лобок женщины после соития становится не более привлекательным, чем иллюстрация из учебника по венерологии, а недобитые защитники города просят пощады, демонстрируя свои отвратительные раны. Где же волшебная стеклянная трубка с делениями, внутри которой желание будет расширяться и сужаться от перепадов температуры (читай – обстоятельств), показывая заветную цифру?

Как говорил император Петр Третий о дисциплине в российских гусарских полках, «чего нет, того нет», – он любил голштинцев, но и в них разочаровался за мгновение перед смертью, когда они не смогли спасти его от собственной жены.

Несмотря на перманентную технологическую революцию, наши возможности исследования собственных устремлений не более совершенны, чем методические пособия алхимика шестнадцатого века, который ориентировался в работе на такие эквиваленты, как «жар меркуриального ветра» или «температура конского навоза», до которой следует нагреть сосуд.

«Действительно ли я хочу это существо так сильно? – думает некий господин, сидя в партере столичного театра, глядя на сцену и нащупывая через карман брюк свои яйца, а потом вдруг перед самым антрактом задается вопросом: – Верю ли я себе?» Всё! Желание препарировано, происходит единственный необратимый сдвиг, путешествие начинается здесь.

О важности онанизма в ряду других магических практик упоминает еще Зенодот Эфесский, позднее этой темой занимались многие мистики, включая Кроули, и все сошлись в том, что, онанируя, следует вообразить желаемое как можно реалистичнее и добиться материализации.

Акт онанизма легко осуществим – это не поход в кафедральный собор на воскресное богослужение и не визит в банк, он не требует соответствующего настроения и подготовки (не надо платить за свечи, а те, кто выбивает долги, тоже обойдут стороной твой скромный дом).

Онанизм часто становится чем-то вроде пассивного оружия сдерживания – история сохранила немало примеров того, как с его помощью христианские аскеты ускользали из лап смертного греха. Впрочем, кое-кого онанизм удержал и от более серьезного преступления и многим спас жизнь, особенно это касается храбрых солдат, которые, получив накануне разрядку, были осторожнее в бою.

Многие из нас – потомки этих воинов.

В народной магии приворотов и порч состояние сомнения в изначальном желании называется «откатом», а в классической терминологии алхимика – «стадией» на пути к совершенству, тропой, по которой можно двигаться исключительно в одиночестве.

Наложив мысленную печать достоверности на тот или иной факт, ты сам становишься нотариусом и судьей, но и отвечаешь за все сам – ответственность с тобой не разделит ни Бог, ни красавица, но смириться с этим легче, чем потратить жизнь на объяснение людям своего мнимого бесстыдства.

«Баба с возу – кобыле легче», – говорил доктор Фурнье своему отражению в зеркале, когда никто из коллег его не слышал, а внимательный прохожий на парижской улице мог заметить белые пятна на его черных брюках, хотя в своих работах доктор придерживался общей для того времени позиции, критикуя онанистов, и объяснял распространение этого явления в южных странах тем, что теплый климат и обилие специй в рационе побуждают людей к излишествам.

«Земледелец весь день занят работой, и ему некогда предаваться онанизму в уединении», – писал доктор, невольно противопоставляя онанизму землю, которая, однако, только и ждет того, чтобы кто-то уронил в нее семя. Согласно одному из толкований, египетский иероглиф «хми» означает не что иное, как черную алхимическую почву – в противовес бесплодным пескам, по которым супруг бредет к миражу семейной жизни.

Казалось бы, историческая антитеза онанизму – благородный рыцарь, который, грезя о непорочной деве, облачается в доспехи, и это делает невозможным акт, ведь железная перчатка не приспособлена для того, чтобы нежно держать член. Но нет – истинный рыцарь жаждет, что его удовлетворит общество (все то же самое, только с помощью чужих рук, и здесь экстаз эякуляции тождествен признанию и награде). В наше время рыцаря в какой-то мере заменил космонавт, впихнутый в скафандр, но формула оргазма осталась прежней.

Это отголоски частных историй. Между тем целые народы бывают страдающе одиноки и вместе с тем самозабвенно самодостаточны. Например, метафизическая изоляция веками не прекращается в случае с Россией, потому что поиск партнера всегда направлен у нее внутрь себя, и сейчас, на рубеже второго десятилетия третьего тысячелетия, очередной раз встал вопрос о сакральном олицетворении русского народа.

Здесь мы перейдем к теургии мирового масштаба, и, если вы не имеете достаточного градуса посвящения, дальше читать не надо, верните библиотекарю этот трактат.

Итак, горизонты царства расширяются стараниями удивительных русских солдат, и возникла необходимость в тотальном герое, насмешливом оплодотворителе, легендарном отце, и простой смертный политик (живой или мертвый) тут неуместен, до каких бы вершин злодейства он ни поднялся в своей борьбе.

Стоя на этом пригорке, окинем взором синеющий вдалеке лес, избушки и пашню недалеко от воды. Есть пантеон русских богатырей, но мягкотелые Селяниновичи и Поповичи всем надоели. Есть Святополк Окаянный, князь киевский. Он действительно окаянный, сильная личность, таких любят.

Боги славян не рассматриваются, они погибли: одних морили веками, окуривая едким ладаном, другие сразу ушли сами, не вынеся позора. Убедителен Змей Горыныч – политику пригодятся три головы, обращенные в три стороны (на севере, за спиной, никого нет, только льды). Актуален Кощей Бессмертный. По-прежнему ест людей могучий кот Баюн. Кто не знает его алмазных когтей?

Можно обратиться к гипотезе советского писателя (сподвижника Горького) Алексея Югова, который предположил[12], что праотец славян – Ахилл, а русичи – исконное население Крыма. Впрочем, трудящиеся не признали родства с покорителем Трои, и тень Ахилла в лаптях появляется только в пределах Николо-Архангельского кладбища в Подмосковье, где похоронен Югов.

Или Антей, греческий бог, берущий силу от земли, огромный скелет которого, длиной в шестьдесят локтей, согласно Плутарху, обнаружил на севере Африки римский полководец Серторий. Антея можно канонизировать, устроив постановочное ритуальное шоу с раскопкой его останков в причерноморской степи (там были греки), а православные ученые идентифицируют великана в пользу славянской версии.

Есть и другие боги, полубоги, атланты, владыки стихий, бессмертные мудрые карлики и прекрасные демоны, многим до сих пор поклоняются и приносят жертвы. Но я верю в кандидата по имени Атум. Этот египетский бог совершил акт онанизма в космической пустоте (еще не имевшей ничего, даже места для звезд), оплодотворил сам себя, и именно в тот миг история мира сдвинулась с мертвой точки – цветок всех событий вырос из его семени.

Он гол и красив. Для обращения к этому смуглозадому демиургу следует изобрести особый язык молитв. Его тысячекратно повторенное во время церемоний имя наберет вес, и бог явится во плоти. Онанизм как чудо русского мира: в безмолвном вакууме гигант с неуемным воображением удовлетворяет себя, совершаются фрикции: экспансии, великие репрессии, драматические переселения, войны, победы и, конечно, убийства императоров. Глобальное потепление способствует всему этому, а еще в пользу гипотезы Фурнье можно вспомнить хрен и горькую редьку, которые в русской кухне жарче восточных специй.

Старик (груз.).

Сукин сын (арм.).

Вгоняешь в зад (франц.) – здесь и далее прим. ред.

Употреблять (франц.).

Кровь, сперма (франц.).

Какая, к черту, любовь? Только физические отношения (франц.).

Простите меня (франц.).

Голова в сумраке, а ноги во мгле (франц.).

Всё впереди (франц.).

Государственной фельдъегерской службы. – Прим. ред.

Всероссийская государственная телевизионная и радиовещательная компания. – Прим. ред.

Югов А. К. Родина Ахиллеса//Собрание сочинений. М.: Сов. Россия, 1985. Т. 4. С. 448–467.