Все пошло не так, как они надеялись. Одолев перевалы, они обнаружили себя на вражеской территории. Жители бежали, унеся с собой всё, что могли захватить,даже двери своих домов и храмов. Некогда людные долины были пустынны. Когда солдаты проходили через город Эмона, единственными его обитателями, которых они встретили, были стаи волков.

Акцент говорящего выдавал его происхождение из отбросов Субуры, мрачной низины меж двумя из семи холмов Вечного Рима. Его происхождение возможно и было скромным, но будучи фрументарием, он и двое его коллег были одними из самых ужасных людей в империуме. Звание фрументария подразумевал, что его обладатель связан со снабжением или поставками продовольствия в армию. Но это уже давно никого не обманывало. Это было все равно, что назвать бурное Черное море “гостеприимным морем”, а демонов возмездия - “добрыми созданиями”. Все, от наиболее знатных консуляров Рима до самых последних рабов в отдаленных провинциях типа Британии, знали и ненавидели фрументариев за то, чем они были на самом деле - императорской секретной полицией: его шпионами, его убийцами, его клинками, точнее, их знали как таковых. Они были специальным отрядом, члены которого пополнялись из рядов других подразделений, и располагались в своем лагере на Целийском холме. Но один на один опознать фрументария не сумел бы никто. Говорили даже, что коли вы смогли узнать фрументария, то это только потому, что он сам так захотел, и трепыхаться к этому моменту обычно было уже слишком поздно.

Деметрий смотрел на Делос. Справа от него был серый, горбатый контур горы Синтус. На его вершине находилось святилище Зевса и Афины. Ниже сгруппированы святилища других богов египетских, сирийских, а также греческих. Под ними, спускался к морю старый город — горстка побеленных стен и крыш, покрытых красной черепицей, мерцающих на солнце. Колоссальная статуя Аполлона привлекла внимание Деметрия. Его голова с длинными заплетенными волосами, вылепленная бесчисленное количество поколений назад, была повернута в сторону священного озера, улыбался своей неподвижной улыбкой. Там, рядом со священным озером, было место, которого Деметрий боялся с тех пор, как услышал, где была пришвартована «Конкордия».

Рабское состояние не слишком тревожило его. Некоторые переносили это тяжело, юный Деметрий, к примеру. Гречонок ходил как в воду опущенный с тех пор как объявили, что корабль совершит остановку на Делосе. Может, дел было в том, как именно стать рабом. Некоторые ими рождались. Некоторых бросали в навозе, а потом подбирали работорговцы. Кто-то был так беден, что сам продавался в неволю. Кого-то обратили в рабство за преступления, других поймали пираты или разбойники. За пределами империума многих поработили могучие армии Рима – меньше, чем раньше, когда у римлян еще не было манеры проигрывать. А кто-то попал в рабство прямо как Максим.

Лишь во время перехода от Родоса до Кипра, впервые за все путешествие, когда «Конкордия» вышла в открытое море, даже запойный чтец Деметрий, наконец, осознал, как ужасно тесно на триреме. Гребцам было негде размяться или помыться. Им приходилось спать прямо на скамьях. Не было и горячей пищи. Уже привычная рутина, когда трирема при первой возможности приставала к берегу дважды в день – в полдень, чтобы команда могла пообедать, и затем на закате, чтобы поужинать и переночевать, наконец, обрела смысл в глазах гречонка.

Марш был легким, не более двадцати миль в день, ночевки в деревнях и поселках почти на каждом привале, лишь раз путники ночевали под звездами. Легкий марш, но он принес им пользу.

Караван полз от колодца к колодцу. В среднем он проходил, вероятно, чуть больше десяти миль в день. Каждый день был похож на предыдущий. Люди садились в седло еще до рассвета, затем потели в дневной жаре вместе с лошадьми. Каждые милю или две приходилось делать привал, когда то или иное вьючное животное хромело или теряло свой груз. Тишину нарушали только шаги животных, скрип кожи и редкие непроизвольные ругательства из уст людей.

Что поразило его больше всего, так это то, что никто из людей не обратил никакого внимания на кружащих в вышине стервятников. Рискуя снова заснуть, Деметрий развил эту мысль. Персы бросали своих мертвецов на съедение падальщикам – воронам, стервятникам. Означало ли это, что они почитали стервятников (они были орудиями воли своего бога) или испытывали непреодолимый ужас перед ними?

Было почти темно, когда группа из десяти человек отправилась в путь. Гостей, Баллисту и Мамурру, сопровождали Деметрий, Багой, Максим и пятеро конных телохранителей. Факелы сразу же погасли под проливным дождем, и через несколько мгновений Деметрий понял, что заблудился. Он завидовал Баллисте и Максиму за их способность всегда находить нужную дорогу.

Баллиста знал, что не может ждать от своих подчиненных вещей, которых не делает сам. Он последовал за Мамуррой в здание. Было так жарко, что штукатурка отслаивалась от стен, а на балках над их головами, казалось, пузырилась и кипела краска. Обжигающие капли падали на людей внизу. Казалось, в комнате было немного дыма, но это, вероятно, было не так. Огонь незаметно обходил их с флангов, незаметно подбираясь все выше и выше, к углублениям в стенах. В любой момент балки могут обрушиться, а крыша - рухнуть, захватить их в ловушку, задушить и сжечь заживо. Баллиста приказала всем выйти, перекрикивая нечеловеческий рев огня. Он и Мамурра сбежали только тогда, когда последний легионер достиг порога. Снаружи все были заняты перемещением спасенных припасов в безопасное место с подветренной стороны. Затем они наблюдали, как бушует огонь. Здание рухнуло не сразу. Иногда казалось, что огонь угасает, прежде чем вспыхнуть еще более разрушительной жизнью. Наконец, со странным стоном и ужасным треском обрушилась крыша

Вопросы более приземленного уровня также требовал его внимания. Был созван военный трибунал для суда над солдатом XX Когорты, которого обвинили в изнасиловании дочери его домовладельца. Его защита была слабой: "Ее отец был дома, мы вышли на улицу, она говорила "да" до тех пор, пока ее голая задница не коснулась земли". Его центурион, однако, дал ему исчерпывающую характеристику. Что еще более уместно, двое контуберналов (товарищей по контубернию, аналогу отделения, проживавшему в одной палатке - прим. перев.) солдата поклялись, что ранее девушка добровольно занималась сексом с солдатом.

После того, как последний всадник, звеня упряжью, выехал из-под высокой арки западных ворот, наступила неестественная тишина, как будто все затаили дыхание.

Турпион был напряжен, но он был рад быть там, в темноте, ожидая, чтобы возглавить рейд. Ему пришлось жестко отстаивать свою точку зрения на консилиуме. Ацилий Глабрион указал, что две центурии его легионеров насчитывали 140 человек, в то время как две турмы вспомогательных войск Турпиона насчитывали всего 72 солдата, так что, справедливости ради, командовать должен был сам Ацилий Глабрион. Турпион был вынужден обратиться к Баллисту на том основании, что, хотя северянин не мог позволить себе рисковать патрицианским командиром легионеров в своем гарнизоне, бывший центурион, командовавший вспомогательными войсками, был менее ценен. В конце концов Дукс Реки дал свое согласие.

В течение восемнадцати лет, более половины своей жизни, Баллиста больше всего боялся сгореть заживо. Со времен осады Аквилеи везде, где он служил, он видел, как люди умирали в огне. Высокие Атласские горы, зеленые луга Ирландии, равнины Новы у Дуная - все это принесло свой урожай сожженных, и вот они снова у подножия стены Арета; сотни, возможно, тысячи сасанидов, сожженных нафтой и раскаленным добела песком, их густые черные волосы и густые волнистые бороды превратились в обугленные клочья, их кожа, ставшая оранжевой, шелушилась, как опаленный папирус, а под ней виднелась непристойная розовая плоть.

Продвижение осадного пандуса было куплено ценой непосильного труда тысяч людей. Каждое утро в сером предрассветном свете персидские передвижные укрытия, выдвигались вперед и соединялись вместе, образуя три длинных крытых хода. Под ними шеренги людей трудились, поднимая землю, щебень и бревна, которые те, кто был впереди, защищенные прочными щитами, сбрасывали в пространство перед пандусом. По бокам пандуса еще несколько рабочих, снова защищенных сетками, поднимали и устанавливали на место глинобитные кирпичи, которые образовывали подпорные стенки.

Баллиста вынырнул на поверхность, вытряхивая воду из волос и вытирая ее с глаз. У нее тоже был привкус гвоздики. Он лениво гадал, откуда у Калгака этот новый, непривычный запах. Он лежал неподвижно. Рябь в бассейне утихла. Баллиста посмотрел на свое тело: предплечья, обожженные солнцем, были темно-коричневыми, остальные - бледно-белыми, два длинных шрама слева от грудной клетки были еще более бледно-белыми. Он согнул левую лодыжку, почувствовал, как хрустнула кость. Он широко зевнул, правая сторона его челюсти сморщилась в том месте, где она была сломана. Ему было тридцать четыре. Иногда он чувствовал себя намного старше. Его тело сильно пострадало за те тридцать четыре зимы, что он бродил по Мидгарду между богами наверху и Хель внизу.

Она направилась к нему через террасу. Она была одета как один из наемников своего отца, но туника и штаны, сапоги, меч на бедре плохо скрывали ее женственность. Баллиста поймал себя на том, что наблюдает за движением ее грудей, покачиванием бедер. Она остановилась перед ним, вне пределов досягаемости. Баллиста почувствовал пустоту в груди.