А он все равно не верил.

Больше с интересом, чем с аппетитом выуживал из хрустящих прозрачных упаковок и пережевывал аэрофлотовский ужин – и радовался ужину. Наклонялся к иллюминатору, стараясь не разбудить дремавшего соседа (ну почему так несправедливо – спит всю дорогу, а кресло у иллюминатора досталось именно ему!) и пытался разглядеть в мутной темноте признаки ожившей географической карты – и радовался карте, оживавшей скорее в воображении, чем в иллюминаторе. Пытался угадать, когда именно они пересекут воздушную границу Советского Союза и объявят ли об этом по бортовому радио, – и не угадал, а объявили только: «Пролетаем над Копенгагеном». Надо же – Копенгаген! А про границу, пожалуй, правильно не сказали – а то исторглось бы почти шутливое «ура» из десятка актерских глоток…

Да, он не верил. Слева все дремал этот несоветский сосед со своим диковинным аппаратом на коленях. Около часа назад он выудил из глубин замшевой сумки черный футлярчик, достал хитрый прибор, затем еще раз нырнул в сумку за плоской квадратной коробочкой с изысканно голой бабой и названием какой-то маловразумительной группы на обложке, вынул из нее маленький зеркальный диск всех цветов радуги и вставил в устройство. А потом надел наушники, откинулся и то ли уснул, то ли затащился.

– Компакт! – жарким шепотом справа отозвался Венька Савицкий. – Ух, сила! Европа, мать!

Справа был Венька, но он-то не в счет.

А позади – очередь, несуразные поручения и прощания, как будто незамеченные два килограмма перевеса – все консервы мамины, будь они неладны; молодое, тупое и внимательное лицо в будке на паспортном контроле да тюбики с зубной пастой и кремом для и после бритья – из-за них он зазвенел на контроле, совсем про них забыл, и пришлось под бесстрастные взоры иностранной публики и подначки собратьев по театру разоблачаться перед сержантом, выкладывая из карманов на обозрение мыло, разговорник и всякую дребедень – и откуда только все это набралось? И солдаты с автоматами у входа в железный коридор (точно подкоп под железный занавес!), и вежливые стюардессы, и взлетные огни Шереметьева…

А он – не мог поверить.

Почему, почему так круто? Ну как это так – их, да на гастроли? Театр-студию, непонятный гибрид, о котором неясно, как и говорить – он или она? Нечто, немного известное в узких кругах Садового кольца в Москве да Обводного канала в Питере? Конечно, конечно, гениальный, пробивной Сам, богатые да охочие до экзотики иностранцы…

И как так все это подвернулось – в Европу, да на горяченькое, к Рождеству западному, героями. Ведь обязательно будут объявлять перед спектаклем, что всем составом, да по первому зову, да на защиту демократии… Уж не по этому ли поводу и визу дали с запасом, на целый месяц – аж до января 1992-го?

Позади был тоскливый августовский дождик, горящие у неумелых баррикад костры, чахлая из-за садящихся батареек «Свобода», сцепившиеся за руки в нелепой противотанковой обороне люди.

– Ну чё, пацан, руки-то дрожат? Да не стесняйся, чё там.

– Уж скорее бы начинали, вот чего.

– Да начнут скоро, вон, объявляли только что.

А что, и начнут. И сомнут тогда баррикаду, и театр вот так же сомнут, только бы успеть увернуться из-под гусениц и Нинку вытолкнуть первой, а Самого, если придется – то и грудью закрыть, для искусства. Впрочем, в такой-то толчее – как увернешься, куда побежишь? Нет, вряд ли успеем. Ну, теперь уж как карта ляжет.

И вдруг – победители. Мы тусовались, тусовались и победили.

А за иллюминатором! Разредились облака, и земля проглянула четкими линиями огней и правильными фигурами освещенных пространств – геометрия прямо, а не география! А среди островков света – черный глухой проблеск воды, пятнами, полосками и тонкими линиями. Всюду, насколько было видно, вода пробиралась в сплетение огней и срасталась с ним странным узором, а где-то там, совсем с краю, огни пропадали и начиналась темная громада Северного моря.

И все это медленно поворачивалось, проплывало и уходило за крыло самолета, и вот уже быстрее – да и ближе, кстати – и пробудился от встряски сосед, и заерзал Венька. Вот оно, и толчок снизу, еще один – и в иллюминатор вбежали огоньки аэродрома, замедлились и отдалились, а на их место торжественно въехал прямоугольник освещенного здания с главной, немыслимой и тарабарской надписью: AMSTERDAM.

Ночной аэропорт оказался чист, тих и светел. Заблудиться было невозможно даже неискушенному колхознику, и театр растянувшейся вереницей побрел в направлении неоновых стрелок. Перед стойкой паспортного контроля пришлось затормозить. В один проход устремлялись, слегка помахивая перед носом у пограничника европейскими паспортами, вальяжные дамы и господа, а у другого прохода выстроилась разноцветная очередь, держащая в потных ладонях корочки всех немыслимых государств и расцветок. Туда же и с нашими краснокожими. В маленьком загончике перед самой линией пересечения границы обреченно переминались три негра, а еще один стоял перед таможенником, и тот безразлично листал его паспорт, такой же черный и потрепанный, как и его владелец. Взмахом руки он отправил негра в загончик и что-то сказал напарнику за соседней стойкой.

А что, если и их так? Но на полированную стойку лег первый серпасто-молоткастый, сверкнул и оставил свой отпечаток на визе пограничный штемпель, и, ласково кивнув, таможенник вновь сообщил что-то напарнику, но уже с явной теплотой в голосе: «Рюсланд».

Выполз на длинной извилистой гусенице и был расхватан багаж. Тут же – гостеприимные тележки, и совсем бесплатно, ставьте, граждане приезжие, так удобнее. И – на выход, к таможне… По мере приближения – новые страхи: а ну как нельзя пять поллитровок, счастливо пронесенных в обман таможни советской? А запрятанные в глубины запасных трусов и лифчиков серебряные полтинники; а дедушкина коллекция марок между страницами детектива? Родину-то как иначе распродавать за свободно конвертируемую? Но у Саши – ничего такого, потому что нечего.

А на контроле – миловидная барышня в форме. Прямо перед Сашей с трудом толкала свои картонные коробки немолодая советская тетка. Барышня улыбнулась:

– Good evening, madam, what is this?[1]

– А, это шмотки, шмотки, – не смутилась тетка.

– OK! – новая улыбка и жест: проходите.

Шмотки так шмотки! Как не понять молодую демократию.

Сашу девица одарила улыбкой просто так, и вот вывалился он с потрепанной своей сумкой наружу, в суету встречающих.

А тут – куда же? Над толпой, над поцелуями и рукопожатиями вознесены несколько самодельных плакатиков: какой-то университет… ассоциация… А вот это прикол: «Petrovich A.I., Semyonovna S.G., Alfredovna D.L.» Наверно, европейцы, непривычные к нашей анкетной форме «фамилия-имя-отчество» приняли последнее в этой обойме начертание за фамилию, и будут теперь именоваться совграждане (уж не та ли тетка с коробками среди них?) не иначе как мистер Петрович и миссис Семеновна. Да и поделом, пожалуй.

А вот и название театра! Собирается кучка вокруг богемного бородача, который тусовался у них этим летом два месяца, жмут руки, обнимаются, глядишь, и первая поллитра на свет вот-вот вылезет. Но нет: в машину!

Вежливо разлетаются стеклянные двери, бредут актеры с тяжелым своим скарбом по огромной бетонной стоянке… Вот и блестящий микроавтобус, распихали багаж, расселись – теперь-то уж место у окна досталось, – и понеслась за окнами, не меньше сотни км в час, Голландия, провалы глухой темноты в разрывах фонарей и неоновой японской экспансии: SONY, TOSHIBA…

Что же это, правда – я за границей?

Поселили, конечно, так себе. Но по нашим меркам – вполне сносная общага, к тому же в самом центре! Им досталась комната на четверых – разумеется, вместе с Венькой, да еще двое ребят, но без чужих, это уже хорошо.

А Венька исчез прямо в ночь, как приехали. Пока Саня обминал непривычный матрас под прохладной простыней и дисциплинированно боролся за сон на чужой земле, его друг – счастливый – бродил по неизвестному городу в центре Европы… А рядом безмятежно спали двое, словно им – что Амстердам, что Конотоп.

Утром Сане досталось его будить. Сбор труппы был назначен прямо в их общаге в 12⁰⁰, что, конечно, в облом, и Венька натягивал на голову одеяло и вяло шевелил левой пяткой, оказавшейся на свободе в компенсацию за голову. Саня глотал баночную кильку в томате и время от времени теребил эту самую пятку, получая в ответ в лучшем случае: «Убью, гад!» Без четверти настала пора решительных действий, и Савицкий с содранным после краткой борьбы одеялом капитулировал. Первые десять минут расспрашивать было явно бесполезно, но Веньку вдруг прорвало:

– Слушай… Нет, ты прикинь – вот так вот идешь, да – витрины, витрины, витрины, а в них … – вся фигура Веньки изогнулась: пластичная рука, кокетливое подрагивание бедер и дебильная улыбка на заспанной физиономии не оставляли сомнений насчет того, что было в витринах.

– Девки! – выдохнул Венька.

– Серьезно, что ли? Прямо так?

– Ну, пошли, покажу, тут рядом совсем… А сбор… Ну да, потом. И вообще, конечно, посмотрел. Дворец королевский, корабли там, каналы, все такое… Это тебе не Речь Посполита, панове!

Венька уже бывал за границей – но только челноком, в Варшаве. Собственно, с того и жил, играя вечерами по подвалам у Самого. Один из немногих оставшихся первых мальчиков, не очень талантливый, но слишком преданный ученик – он так и просуществовал все недолгие годы их студии, а потом театра-студии, на второстепенных ролях по ту сторону кулис и в качестве неизменного участника всех главных событий – по эту, актерскую сторону.

На сбор они, конечно, опоздали, но не настолько, чтобы это было замечено. Сам произнес краткое поздравление господам актерам в связи с началом первых настоящих гастролей и пространное напутствие о личной ответственности за судьбу российского театра на международной арене, затем перешел к уточненной программе. Играть им предстояло не так уж и много, но довольно хлопотно – на разных сценах и в разных городках, причем на подготовку иногда оставался только кусочек дня между утренним приездом и вечерним спектаклем. Словом, концертные условия для настоящих спектаклей, и это при сверхзадаче заставить старушку Европу заговорить о них. Довольно странный был расклад аудитории – студенты, дом престарелых, еще какие-то малопонятные сборища. Словом, халтурка по провинциальным домам культуры, вот только за границей.

Зато предстояло поездить по стране. Ради этого Саня был готов терпеть любые неудобства, тем более что в географическом списке неожиданно вырисовалась Бельгия. Благо, визы для всего Бенилюкса единые.

Бородатый голландец молча и одобрительно кивал, кое-как понимая по-русски, а больше делая вид, и создавал эффект присутствия принимающей стороны. Но ничего, кроме протокольного приветствия, на его долю так и не выпало.

Для заключительной части Сам мудро передал слово Татьяне Акоповне, и та грудным сладострастным голосом обрисовала общую картину предстоящего шопинга – где, что, почем. Выходило, что можно найти не так уж и мало и не так уж и дорого. Учитывая суровый режим оплаты и практически полное отсутствие суточных, это было очень здорово. Венька заранее приготовился купить подержанные «Жигули», с тем и привез сколоченную в Польше пачечку зеленых. Сане, конечно, до такого роскошества было далеко, но вот доступность кожаных курток его немало порадовала.

Сбор кончился достаточно быстро. Первый спектакль был только завтра, в университетском театре, на репетицию им отвели одно завтрашнее утро, и сегодня запарка предстояла осветителю, звукотехнику и, разумеется, Самому.

А день принадлежал актерам.

Веня пошел в комнату завтракать консервами, а Саня прихватил Лешу и Нину – и они спустились по крутой лесенке, толкнули тяжелую темную дверь и вышли в город.

До конца своих дней он будет вспоминать этот выход в столицу Королевства Нидерландов. Как рассказать о нем человеку, никогда не попадавшему из промозглой декабрьской Москвы в серую и ветреную голландскую зиму – точнее говоря, в голландскую осень, которая просто сделалась в декабре не такой ненастной и ждет февраля, чтобы смениться голландской весной? Этот мир полутонов серого цвета, ветра и мороcящего дождя, сиротливых голых деревьев и влажной мостовой, легких курток с капюшонами и высоких длинноногих девушек…

Как передать тому, кто не попадал из нашего привычного совкового и постсоветского пространства, из наших хрущоб и Черемушек в этот мир узких каналов и горбатых мостиков, ровных острых крыш с завитушками по бокам и прозрачных буржуазных окон под ними? В первой же лавочке Саня купил карту города. Съев немножко валюты, она дала им свободу передвижений. Амстердам лежал на ней мозаикой разлинованных клочков земли между причудливых линий каналов. Северной частью он прилегал к неведомому заливу – то ли морю, то ли реке с причудливым названием IJ. Едва они развернули этот пестрый ковер, к ним подошел пожилой господин с палочкой и с ходу по-английски слепил пару простеньких фраз, а потом, не мудрствуя, ткнул пальцем: «You are here»[2], – хотя его вроде и не просили, и побрел себе дальше. Оказалось, они жили почти в самом центре, немного к западу. Расстояния выходили крошечными: сантиметр на карте – квартал на местности, и они все ходили и ходили по центру… С загадочного залива дул пробирающий ветер, но словно и не было холодно.

И еще – как описать тому, кто не покидал впопыхах Москву, матерящуюся по очередям конца 1991 года, ради города, где еда в магазине – не пожарный набат, а симфония Моцарта?

Нинка торчала у каждой, буквально у каждой витрины. В сырную лавку они все-таки вошли и горько пожалели. На полках красовалось то, что в Союзе давно утратило множественное число – там лежали сыры. Невозможно было даже обозреть все сорта, не то что выбрать. Продавец о чем-то спросил их, тут же сам перешел на английский, и Нинке не оставалось ничего другого, как схватить первый попавшийся кусок и обреченно протянуть продавцу – этот!

– Anders noch iets? Something else?[3] – осведомился продавец. Ну, ясно: «Чего еще изволите».

– Ой, не надо, – с ужасом ответила Нинка по-русски и выскочила из магазина.

Как объяснить, что такое Европа?

Не так уж много их и было в этом городе, но со своими довелось встретиться дважды. Первой стала Татьяна Акоповна, уже приступившая к шопингу, – она выходила с разноцветным пакетом из какого-то универмага. Они, пожалуй, не прочь были бы зайти туда тоже, но на первый день и без того хватало. Да и купленный сыр болтался крохотным пакетиком на руке у Нинки как безмолвный упрек в растрате пяти гульденов сорока пяти центов.

Вторым был, конечно, Венька. Леша увлек их к тихому поэтичному каналу с невероятно длинным названием, и они шли по узкой полоске булыжника между водой и домами, как вдруг перед ними вдали возникла необычная картинка. Напротив невидимой им витрины стоял и счастливо распускал слюни всклокоченный человек, и этим человеком был Венька. У чугунного столбика метрах в трех от него торчали двое голландских мальчишек лет по десять, бесстыдно хихикали и показывали на Веньку пальцами, но сами к витрине не подходили. Венька так и не заметил своих, пока не столкнулись вплотную – а из витрин глазело кокетливо прикрытое, толстенькое и нагловатое тело. Больше всех смутился почему-то именно Саша, а Венька рассмеялся счастьем первооткрывателя:

– Ну где еще русским в Европе встретиться, как не у борделя? Саня, я ж тебе рассказывал, вот же они. А вон там еще дворец королевский, видели? А на заливе были уже?

Нинка обронила с видом принцессы:

– Ну что, мальчики, ко дворцу пойдем или тут посмотрите?

– Да ла-адно, – отмахнулся Венька, – смотреть-то не на что, страшенные они. Да и дворец тоже не Эрмитаж, так себе. А на залив сходите, там корабль клевый, старинный.

И они пошли на залив. Ветер усилился, пробирал насквозь, но и они не сдавались. Леша обнял продрогшую Нинку, и стало ясно, что в калейдоскопе актерских романов возникает новое сочетание.

Скученность домов распахнулась навстречу воде и небу, и перед ними встали тонкие вертикальные линии мачт, а чуть позже, за оживленной магистралью, на пространстве серой незамерзшей воды – легкие контуры яхт, и в отдалении – огромный парусный корабль, пиратский фрегат из мальчишеских снов.

И тут Саша – поверил.

А потом они все-таки замерзли и в маленьком угловом кафе пили горячий и прекрасный капучино, не решаясь на что-нибудь съестное, а за окном все ярче и призывней разгорался неон, и они поняли, что там уже стемнело.

И пешком обратно, извиваясь пальцем по карте и путаясь в сумасбродных названиях улиц, шарахаясь в проулках от шальных велосипедистов и вновь застревая у больших витрин. Ноги гудели, озноб во всем теле все явственнее грозил отозваться простудой, но глаза снова и снова требовали Европы, и невозможно было им отказать.

Они шли и глазели, голодные, замерзшие и счастливые.

На следующий день утром был прогон, а вечером – первый спектакль. Они привезли с собой две вещи, очень разные и призванные представить собой два полюса современного русского театра – чеховского «Дядю Ваню» и «Орфея и Евридику», инсценировку поэмы некоего латыша, имя которого одни не могли правильно выговорить, а другие – вспомнить. Но поэма была славна именем переводчика – Даниэль, как гласило предание, сидел с автором в одном лагере и там от тоски взялся ее перевести. Поэтому пьеса получилась как бы произведением Даниэля и о Даниэле, стало быть – о диссидентстве вообще.

Первым шел «Дядя Ваня». Не имея мхатовского блеска и традиций, их театр неизбежно должен был стать противоположностью – отталкиваясь от Смоктуновского, подкупать «совершенно новым», как это называлось в критических эссе, «прочтением», хотя не вполне понятно, что же это такое – прочитать классическую пьесу так, как никто до тебя. Саше-то казалось, прочитали они ее просто так, как случилось прочитать вдвоем за бутылкой Самому с Первым.

Сам он всегда был – Сам С Усам. В меру талантлив и в меру удачлив, в меру осторожен и в меру диссидент, он с задорных шестидесятых сумел сохранить и пыл, и активность, и убеждения и умел все это прекрасно вписывать в «нашу прозу с ее безобразием», как говорил Пастернак. Будь у него дворянский герб, он начертал бы на нем девиз «Самодостаточность». Ни слава, ни карьера, ни деньги не имели для него никакого значения в сравнении с возможностью делать то, что он считает нужным, причем именно тогда и так, когда и как он считает нужным. Не худшее качество для режиссера, хотя и утомительное порой для актеров. Театр-студия принципиально не могла принести ни широкой известности, ни денег, да собственно, ничего, кроме огромных возможностей для самореализации. Но они любили его, а он любил их – а это уже немалая редкость в театральном мире. Пусть порой и странною любовью…

А Первый, неразрывный спутник и заклятый друг Самого, был, если честно, не первым – единственным. Прослужив два десятка лет в академическом театре на вечных вторых ролях, он в момент крутых разборок между тамошними первыми не выдержал и ушел в подвалы к Самому. Только он в этих подвалах обладал школой и опытом, только он выпивал со всеми звездами экрана и, судя по его рассказам, добрую половину из них подменял на сцене во дни киносъемок и запоев. Только он сумел вспомнить и примерить знаменитое цезаревское «лучше быть первым в деревне, чем вторым в Риме» и ушел с головой в эту их деревню, распушив в полном блеске свой собственный талант – разумеется, так и не оцененный за годы верного служения академическому театру.

«Дяде Ване» не требовалось столь сложной сценографии, как музыкальным «Орфею и Евридике», поэтому неутомимый Сам лихо махнул на «Дядю» рукой и взялся за обкатку «Орфея». Сцена была удобная, и прогон шел легко. Саша сам пел довольно плохо, и поэтому в «Орфее» только проплывал несколько раз на заднем плане какой-то аллегорией. Пели другие, в первую очередь Леша и Нинка, у которых это действительно здорово получалось – Орфей и Евридика.

Диссидентство латыша простиралось даже на классическую мифологию, с которой он был явно не согласен, поэтому у него Евридика спускалась в Аид (читай – лагерь), чтобы вывести оттуда Орфея (читай – Даниэля). Поэма была так себе, но Сам вдвоем с подвальным рок-композитором и певцом Сережей сочинили музыку, и, что самое главное, сумели подобрать эту музыку к конкретным людям, заставить ее зазвучать в них, нашли скромный реквизит и яркую одежду. Словом, сделали за полгода конфетку, а потом еще около года домучивали спектакль уже на сцене, приводя филигранность постановки в соответствие с грубостью наличного материала – то одна отправлялась в декрет, то у другого садился голос, а то и просто «не шло». Но в Европу повезли спектакль уже в том состоянии, когда улучшать нельзя – потенциальные возможности труппы исчерпаны, люди разыгрались, но еще не устали, публика еще не исчерпалась и не успела безнадежно помолодеть и измениться.

Быстренько отстрелявшись на прогоне, Саша хотел было улизнуть бродить по городу до вечера, но Сам вовремя отловил его:

– Слушай, ты ведь с английским?

– Ну так, со школы…

– Ну ты можешь, я помню. В общем, после спектакля намечена встреча, так что давай подумаем, как и что.

– Вы же хорошо по-английски, Юлий Ива…

– Да я-то да, а вот вы – как? Кроме меня и Первого, только ты более-менее сечешь. Так что давай. – И с ходу была составлена краткая программа импровизации, рассказа о театре и московской околобогемной молодежи, чтоб не стыдно было.

И только потом Саше были дарованы три-четыре часа – снова погрузиться в Амстердам. На сей раз в одиночестве: нашел на карте Самый Большой Музей – Rijksmusem – и потратил целую десятку… А в общем-то, Венька прав, с Эрмитажем не сравнить. Лучше бы еще по улицам побродил…

Спектакль пошел хорошо, по накатанному. Узость сцены заставила чуть-чуть упростить сценографию, приходилось немножко меньше двигаться, но в целом рисунок сохранился. Саша играл Астрова – роль явно не по возрасту, но на эту проблему в их театре смотрели широко. Саша лепил из Астрова энергичного, несколько потрепанного и самовлюбленного специалиста, каким ему и самому, пожалуй, хотелось бы стать, не будь он актером.

Войницкий в исполнении Первого был неожиданно комедиен – в этом и состояла главная новизна прочтения, принесшая их постановке некоторую славу. Серебрякова играл довольно талантливый актер несчастливой судьбы, еще не старый и еврей, что придавало спектаклю странный националистический привкус, который явно не был задуман ни Самим, ни тем более Чеховым.

Аплодировали мощно. Как ни трудно разгадать смысл реакции иноязычного и инокультурного зала, но на этот раз было видно, что их приняли.

А после спектакля их всех пригласили задержаться в небольшом зале в том же помещении студенческого театра Амстердамского университета. Туда прошла и немалая часть зрителей, как-то моментально образовался фуршет, и едва актеры с удовольствием принялись выпивать и закусывать, как над собранием возвысилась некая невзрачная фигура и на неплохом русском языке начала речь: «Дами и господа! Ми ради приветствовать в стйенах нашего униферситейта исфйестный москофский театр…» – и дальше много такого, что даже Сам о них бы не сказал, не то что они о себе. Впрочем, к застолью перешли довольно быстро.

Все Сашины приготовления к пытке английским оказались напрасны – большинство присутствующих неожиданно заговорили по-русски. В основном это были студенты-русисты, их преподаватели и бывшие жители Союза. Впрочем, эти категории, как оказалось, часто пересекались. Рядом с Сашей пристроился статный парень, поднес ему к водке кусочек соленого огурца, выразил благодарность за спектакль. Через несколько фраз Саша спросил:

– А ты сам здесь давно?

– В университете?

– Нет, в Голландии?

– С пяти лет. До этого мы с родителями жили в Суринаме.

– Ну?! А зовут тебя?

– Ян ван дер Велд. Можно – Ваня.

– Ян ван…

– …ван дер Велд. Просто Ваня, больше ничего не надо. А тебя как?

– Да меня-то Саша… Я думал, ты русский…

Этот высокий парень с нордически-вытянутым овалом лица и явно неславянскими чертами говорил по-русски не то что без акцента – а именно что с московским выговором, как на нашей кухне. Нет, ну надо же! Он, правда, учился пару лет в России, но чтоб так…

Впрочем, пока что разговор с ним не особенно клеился, и Сашино внимание привлекли женщины справа. Тут же одна из них, русская дама лет тридцати в роскошном платье, принялась объяснять, что все они ничего не понимают в Чехове и что вообще все они совки (и спорить было бесполезно), но от нее удалось скрыться в укромный угол.

И тут к Саше подошла высокая миловидная девушка со светлыми волосами и приятно улыбнулась:

– Hoi! English, Français, Deutsch?

– English is better. I do not speak French, only know some words. Nein Deutsch![4]

(«И все-таки придется напрячься, – подумал Саша, – а говорю-то совсем неуклюже, не по-английски как-то!»)

– OK. I want to thank you for the performance – I really enjoyed it.

– Thank you.

– Your Astrov was magnificent – a real Russian, as you call it, intelligent.

– Do you think so? I thought that Voinitsky is more typical.

– Why, I didn’t like the way his part was played tonight.

– You didn’t like what? – не понял Саша.

– The actor, the way he did it.

– Oh, he is a star…

– Really?

– Certainly.

– Honestly, I liked your acting better[5].

Такая лесть была Саше уже не по зубам. Что хорошо – ладно, но чтобы лучше Первого…

– Oh, thank you very much… I don’t know…

– Are you playing a role tomorrow too?

– Yes, but very small.

– By the way, my name is Ingrid[6] – и изящно протянутая ладонь. Эта девчонка и сама неплохая актриса!

– And my name is Alexander, Sasha[7].

Знакомство состоялось. А потом было еще много суетливых разговоров и бурных знакомств, по большей части не оставлявших в памяти ничего, кроме имени, да и то смутно. Саша перемещался от выпивки к выпивке и от закуски к закуске. И то, и другое не могло задерживаться на актерском фуршете, стол скоро оскудел, и общество начало расходиться. И когда уже и Саша направился в сторону выхода, его перехватила Ингрид:

– We’re having a party next evening not far from here. Would you like to join us after the performance?

– Yes, gladly. Thank you. Isn’t it too late?

– Not at all. You’ll be just in time. Shall I ask Jan to accompany you after the performance?

– Jan?..

– Jan van der Weld. He’s going to be there too.

– Yes. Thank you.

– OK. See you tomorrow!

– Good bye.

– Bye-bye![8]

Вечер как нельзя более удачно завершился приглашением на новую вечеринку. И девчонка очень даже симпатичная! И, как ни стыдно в этом признаваться, можно будет пожрать и выпить на халяву… Не все же мамиными консервами питаться. А о том, чтобы драгоценную валюту тратить на еду, страшно и подумать. Вот, проходили тут мимо кафешки: меню «всего» за 25 гульденов! Это же… да… долларов 15… а в рублях это будет… в общем, целое состояние за какой-то комплексный обед! Словом, спасибо тебе, Ингрид.

Правда, на обратном пути Савицкий, который приглашения не получил, прожужжал все уши, что свинством было с его стороны не добиться приглашения на вечер с вином и девочками для лучшего друга. Саня отшучивался про незваного-гостя-хуже-татарина (у Веньки дед был из Казани) и насчет того, что с Венькиной-то рожей да в Европы… Не упустил и козырнуть похвалой: выше Первого оценили! А насчет лучшего друга, усмехнулся он при этом про себя, – ведь и правда, пожалуй.

Утро третьего голландского дня было чистым и солнечным, впервые за все это время. Саша уже твердо помнил не только дорогу от общаги до театра, но и все ответвления – канальчики, лавочки, подворотни. Вышел на узкую торговую Калверстрат, сотканную из маленьких лавочек и супермаркетов. Здесь у домов как будто не было стен, а только распахнутые двери и витрины, и они засасывали, как омут, – выйдя из магазина, он не всегда помнил, откуда в него зашел и часто направлялся в обратную сторону, пока вдруг не замечал, что здесь он уже проходил. К концу пути Саша был обременен поношенной кожаной курткой всего за полсотни гульденов, несколькими парами носков, деталями дамского туалета для мамы, да и еще какой-то дрянью, которую потом не без удивления рассматривал у себя в номере.

Куртка была кофейно-коричневой и казалась почти новой. Ближайшие несколько дней они с Венькой занимались поиском скрытых дефектов, а с Нинкой – поиском путей к их устранению. Выходило, что все прорехи в подкладке можно залатать, а главное, куртка прекрасно сидела и хорошо защищала от ветра, воды и холода одновременно.

Параллельно Калверстрат шел величественный проспект с двойным именем – Дамрак-Рокин, исполненный неторопливого достоинства, туристических агентств и сувенирных магазинов. Зашел Саша и туда. В первом же сувенирном стал набирать ерунды для родни и приятелей – и оказалось, что при всем внешнем разнообразии выбор крайне невелик. Несколько видовых открыток, пара фарфоровых домиков – все это как-то еще годилось, а основная масса сувениров была явно рассчитана на всеядных американцев: что-то в стиле родных слоников на комод, только на тему мельниц, каналов, деревянных башмаков и, для разнообразия, мужских половых органов.

Впрочем, хватит на сегодня шопинга. Захотелось вжиться в текущую мимо толпу, словно он сам себе задал такой вот этюд на актерское мастерство. Вот выходят из шикарного кафе две богатые старушки, блистательные и ухоженные леди с неизгладимой печатью банковского счета на лицах. Несется и хохочет стайка нагловатых, но незлых мальчишек-подростков, кажется, среди них и одна девчонка – а впрочем, у них и не разберешь. Деловая дама выпархивает из неверно припаркованной машины и бросается в чрево какого-то туристического заведения, а машина остается ждать, лживо мигая поворотниками прямо посреди мостовой… Что, что в них особенного? Почему они не такие, как мы?

Выдернулась из толпы рука в шевиотовом пальто, махнула Саше – пожилой господин чем-то интересовался. Оставалось только спросить:

– Do you speak English, sir?

– Yes. I asked you where’s a bus stop.

– Sorry, I don’t know. I’m a stranger here.

– Are you from England?[9] (о, какая незаслуженная лесть для Сашиного английского!)

– No, I’m from Russia.

– Ru-sha? Where’s it?

– Moscow, Soviet Union.

– Oh, Rusland! Mikhail Gorbatchev! To-va-rish Yeltzin! Gorbatchev is a good man. He is better than Stalin. Stalin was a killer, I know. Do you agree?

– Of course. Sorry, I’ve no time[10]. – Саша выматерился по-русски и быстро зашагал прочь.

Так какие они, какие? И какой – я сам?

Если честно? Саня и сам не знал, почему стал актером. Благополучный московский мальчик, единственный сын в средней семье того круга, что звался (и поделом!) советской интеллигенцией, он довольно рано начал ощущать свою «инаковость», и эту инаковость в нем, в отличие от большинства детей, так и не заглушили. Его не обошел стороной положенный набор занятий – языки, музыка и теннис, – но ничего из этого так и не закрепилось всерьез. Уже в старших классах стало понятно, к чему лежала душа и мозги: математика. Пошли районные и городские олимпиады, на горизонте бесспорно маячил мехмат МГУ и уже нащупывался некоторый блат.

Когда Саше было пятнадцать, от внезапного инфаркта умер отец, заместитель главного редактора одной из московских газет. Оказалось, что налаженность этой жизни зависела почти исключительно от его высокого положения, и все прежние двери не то чтобы резко захлопнулись, но открывались теперь как-то вяло, давая четко понять: по старой памяти, из уважения к покойному пока что можете обращаться, молодой человек. И Саша решил по-американски стать self-made man[11], не рассчитывая на милостивую протекцию «друзей отца».

В 16 лет он пришел к Самому впервые, еще в государственный театр – приятель пригласил. Потом уже за кулисами как-то в шутку попробовал повторить один эпизод из его роли – и эта шутка не осталась просто шуткой ни для Саши, ни для Самого, который случайно стал свидетелем. А дальше был уход Самого и всей его компании в многообещающую неизвестность, романтика перестроечных подвалов и болезненная влюбленность Саши в несуразную их студию и, наконец, всего через неделю после окончания школы – первый выход на сцену со словами – кажется, всего четырьмя.

А по другую сторону занавеса… он не прошел в первый раз на мехмат по недобору баллов и во второй раз – прошел с тремя пятерками и одной четверкой. Отучился два курса и ушел в какой-то странный академ по липовой справке об экзотической болезни в преддверии блистательного провала сессии. Вгрызался зубами в программирование и вылавливал по знакомым конторам свободные компьютерные часы, как правило, ночные и нелегальные. Подрабатывал всеми пристойными способами и добился материального самообеспечения.

Академ завершился, Саша даже что-то успел сдать из угрожавшей отчислением сессии, – но на все не хватало ни времени, ни желания, и он решился просить второй академ. Это оформили уже как отчисление с правом восстановления, и так было честнее и приятнее: захочу – вернусь, захочу – нет. Тем более знакомые девчонки в деканате устроили так, что районный военкомат по-прежнему числил Сашу среди студентов. Долго так продолжаться не могло, но передышка была дана. И с течением времени Саша все яснее сознавал, что возвращаться он уже вряд ли захочет. Только пока не надо говорить об этом маме.

А по эту, главную, сторону… Он явно не вписывался в то, что должно было считаться образцом актерства. Впрочем, как и весь их театр. Еще на заре сценической карьеры он однажды беседовал с дальней маминой родственницей, бывшей актрисой доброй дюжины областных драмтеатров.

– Ты – актер? – говорила она тогда. – Ну что ты. Возможно, ты смог бы стать неплохим режиссером.

– Почему так? – удивлялся Саша.

– Понимаешь, актер… Это когда тебе на репетиции говорят: стань кверху жопой! – и ты сразу: вот так, да? Или так лучше? И стал. А ведь ты тут же задумаешься: зачем это кверху жопой? Может, как-то иначе? А вот это уж дело режиссера.

Приговор оказался не только доходчивым по форме, но и справедливым по содержанию. Саша играл неплохо, но до краев был налит какой-то вымученной серьезностью – а этого Сам не любил. Да и школы никакой у него не было – а что такое талант без шлифовки? Можно было, конечно, промаяться, поступить в театральное, конечно, при поддержке Самого… Но ведь не было у Щукина щукинского диплома, не было и мха товского у первых мхатовцев. К чему скучные, обрыд лые еще по мехмату лекции, если можно – просто играть?

И он играл, и пару раз был отмечен рецензиями, многократно – Самим и захожими околотеатральными друзьями. И все-таки пока не было ни одного главного, безусловного признания, чтобы Саша понял – он актер. Он сознавал, что талантлив, иногда, как и всякий актер, не отказывал себе в удовольствии помечтать о своей гениальности – но состоится ли все это на подмостках? Что он не математик – уже стало ясно, его обычное юношеское стихотворство тоже не сулило ему стать в один ряд с Пушкиным, а вот на сцене – как?

И эта невыясненность подстегивала, гнала на репетиции по чердакам и квартирам и на премьеры по убогим клубам и дворцам культуры, заставляла улавливать во вздорных иной раз требованиях Самого («встань кверху жопой») то неуловимое и существенное, что делало Самого – Самим, а его исполнителей – актерами. Но тот главный актерский стержень, который Саша должен был в себе обнаружить – или уйти со сцены, – пока никак не удавалось нащупать. Многообещающий мальчик… А дальше-то что?

Ну а пока – бегом на репетицию, не опоздать бы! Потом еще погулять можно будет, до спектакля. И вообще, репетиции на первых заграничных гастролях – изощренная китайская пытка. «Есть такое слово “надо”», а не будь его – все они в полном составе разбежались бы в разные стороны, включая Самого…

Спектакль в тот вечер казался неожиданно долгим, но ускорить его Саша был не в силах. Во-первых, в «Евридике» он был почти статистом, а во-вторых, время окончания спектакля, как известно, зависит не от скорости подачи реплик, а от неких мистических причин, которые актерам не дано разгадать.

У выхода его уже ждал Ян, и Саша бросил Веньке в ответ на недоуменно-обиженный взгляд:

– Ну, давай. До вечера.

– Да уж небось до утра, – парировал Венька.

Оказалось, что помимо Саши приглашены были Нинка, Леша и рок-певец Сережа, который и заведовал музыкальной частью «Евридики». Хотели позвать и Первого, но тот собрался посидеть втроем с Самим и голландским бородачом – по хорошо усвоенной гастрольной традиции они отдыхали за русской водкой от многохлопотных семей, которые у всех троих были к тому же не первыми по счету.

Вечеринка проходила совсем неподалеку, в однокомнатной квартире, совсем небогатой и вполне во вкусе московских студенческих берлог, даже и с горкой пустых бутылок на балконе. Саша так и не понял до конца, чья это квартира и в честь чего торжество. Народу помимо них набралось человек пятнадцать или даже больше – довольно тесно, и вечеринка была в самом разгаре.

Сережа – единственный из всех наших – оказался достаточно догадлив и богат, чтобы принести бутылку вина. Ее и подарили как бы от всех русских. Добропорядочный Ян тоже запасся бутылкой, и обе они влились в пеструю толпу напитков на низеньком столике.

Компания, к огорчению советских гостей, не ела, а лишь закусывала. Впрочем, соленые орешки, маслины и прочая мелочь не шли ни в какое сравнение с российской закусью. Им вручили бокалы, велели наливать себе самим (приказ исполнялся неукоснительно) и постепенно представили обществу.

Саша, как и полагается, начал с пива, но и вино решил не упускать из поля зрения. Впрочем, не успел он перейти от «де Конинк» к «Божоле Нуво», как некий господин средних лет вовлек русских в разговор на их родном языке:

– Господа, а как вы относитесь к распаду Советского Союза?

– Да пусть распадается, – махнул рукой уже душевно принявший Леша, – ну его, надоел.

– То есть вы одобряете создание Се-не-ге?

– Одобрям-с, как водится, – кивнул Леша. – А чё это?

– Как, вы не знаете?

– Да и в самом деле – что же это такое?

– Я в Таиланде был, вернулся совсем недавно, – мягкой и как бы извиняющейся улыбкой отозвался Сережа.

– А, это Ельцин с Кравчуком и с этим белорусом что-то придумали вместо горбачевского Союза Суверенных Республик, – кивнула Нина.

– Да, да, – ухватился господин, – белобрыс… белорус был Шушкевич. Они собрались в… Белорусской Чаще, так, кажется… и объявили, что СССР больше нет.

– Нет, кроме шуток?! – до Саши наконец-то дошло.

– Это так. Теперь они сделали – это называется… Содружество Независимых Государств. Три славянские республики.

– Без чурбанов?

– Как-как? – не понял господин.

– Ну, Средняя Азия, братские народы, хрен им в редьку, – пояснил Леша.

– Нет, – лицо господина еще больше вытянулось от непонятного, но очевидного расизма этих милых русских, – только Россия, Украина и Белоруссия. Столица в Минске.

– Во-во, туда их, министров обделанных, – обрадовался Леша.

– Мальчики, в Молдавии такие фрукты… и вино такое домашнее бывает… «Изабелла»… – размечталась Нинка. – Это что, уже заграница?

– Ну. Считай, Румыния.

Господин сидел молча и несколько подавлено, не понимая реакции русских на развал последней в мире империи.

– Господа, но вам… не жаль?

– Горбатого? – угадала Нинка. – Знаете, такой анекдот: Шарапов с Жегловым разоблачают «Черную кошку»…

– Нин, да откуда ему, тут ведь не показывали.

– Да, а жаль. Не худшая роль Высоцкого. И такая неожиданная.

Господин подобрал спасательный круг и стал говорить о бардах и загадочной русской душе. Но ему не дали. Саша неожиданно резко встал, даже в нарушение этикета:

– Ребята, надо выпить. За конец прекрасной эпохи.

– Стоя, не чокаясь, – поддержал Леша.

– Да, конечно! – кивнул Сережа.

– Мальчики, там бордо… – встрепенулась Нинка.

– Who’s commemoration?[12] – донеслось из англоязычного угла.

– Sowjetunie[13], – ответили из голландского. И люди начали – почти всерьез – подниматься.

Огромный негр-американец безукоризненно точно и красиво запел без слов мелодию советского гимна.

Все стояли. Они вчетвером подняли бордовые бокалы под мелодию, поднадоевшую за всю предшествующую жизнь и тихо скончавшуюся несколько дней назад, пока они паковали чемоданы и не обращали внимания на телевизор… У кого оказалось налито – присоединились, а остальным было неудобно булькать под траурный тост.

Хохма перестала быть хохмой. Смущенные, они сели.

– Да что вы, ребята, – озираясь, пробормотал Леша, – это ж так. It’s a joke…

– Сергей, а вы споете нам? – неожиданно вступила из другой половины комнаты девушка с тонкими чертами лица, каштановыми волосами и резким голландским акцентом, делавшим из слова «вы» что-то похожее на «фю».

И Сережа взял как бы случайно принесенную гитару, подобрал ослабевшую струну, чуть-чуть разыгрался и запел:

Он пел не очень долго и принят был с большим энтузиазмом, особенно голландской частью компании, которой тут же стал объяснять, что на самом деле песня-то не Гребенщикова, а Леши Хвостенко, да Леша уже и сам об этом слабо помнит, а Гребенщиков поет ее не вполне правильно. Голландцы слушали и делали вид, будто знают, кто такие Гребенщиков и Хвостенко.

Вечеринка снова распалась на маленькие группы; опустошались бутылки и темы разговоров, но тут же предлагались новые, и Саша, отяжелев после долгого дня и изрядного количества бордо, вяло переключался с бокала на бокал и с человека на человека, не принимая участия в броуновском движении гостей по тесной квартирке.

Пришлось немного порассуждать о проблемах русского театра, похвастать баррикадной романтикой августа, живописать пустынность московских магазинов и тут же заверить, что возврата к старому «нормальные люди не хотят». Впрочем, это все было, скорее, на иностранную публику, а Сашу занимала проба вин и закусок, да еще хотелось понаблюдать общую атмосферу вечера и окружавших его людей. С кем-то он уже обменялся телефонами, с кем-то познакомился и кому-то наговорил вдосталь теплых слов на русско-английской смеси, но в целом вечеринка смотрелась безликой массой вроде опустошенных бутылок на балконе.

Наконец, по всем признакам настал момент уходить. Голландская часть компании уже подрассосалась. Сережа и Нинка с Лешей собрались идти вместе, и надо было к ним присоединяться, но прежде – попрощаться с Яном и Ингрид, которые и привели его сюда. Ингрид была совсем неподалеку, и он привстал по направлению к ней:

– I think it’s time to go.

– Yes. Shall we leave together?[14]

Надо же, подумал Саша, вроде я сам зову ее с собой.

Надо было сказать иначе, «I shall go»[15], что ли. Но… почему бы и нет?

– OK.

– We can use my bike if you ride and I’m… achterop.

– Ахтероп?[16]

Ингрид молча похлопала рукой позади себя и покрутила воображаемые педали. Ага, на багажнике. Ладно.

– Let’s go[17].

Ингрид тоже попрощалась с кем-то, вдвоем они оказались рядом с Яном. Саша кивнул ему:

– Ну, мы пошли.

– Приятно было познакомиться – ответил Ян по-положенному, не удивляясь новому «мы».

– Ну, еще увидимся, – а сам подумал, что навряд ли.

– Конечно. Пока!

И они вышли. Везти на багажнике рослую девушку, сохраняя равновесие, оказалось делом довольно трудным, велосипед все время вилял, а Ингрид смеялась и показывала дорогу. Потом пошло лучше, но Ингрид все равно смеялась, и он уже чувствовал ностальгическую нежность к ней, словно возвращалось что-то из отроческих дачных каникул, когда он тоже катал одну девчонку на багажнике… Только эта была совсем другой, взрослой, яркой, уверенной в себе, и с ней было хорошо.

Так они добрались до ее дома. Что же теперь, неужели тащиться отсюда до общаги, ночью? Да нет, вряд ли затем она его позвала.

– I’m afraid there’re no trams now, – словно угадала Ингрид, – what time does your day begin tomorrow?

– At ten o’clock we meet in the hotel.

– Why don’t you stay at my place tonight?[18]

А действительно, почему бы и нет?

Ингрид засмеялась и наклонилась к велосипеду, словно это он был ее героем в эту ночь. Оказалось, она приковывала своего скакуна толстой цепью к металлической решетке. А потом Ингрид взяла Сашу за руку и повела наверх.

Утром он еле успел в общагу, подхватить свои вещи. Венька злорадно усмехнулся:

– Ну?

– Порядок.

А больше поговорить не успели, срочно погрузились в тот же автобус, теперь уже со значительным количеством багажа. Саша пристроился у окошка, рядом, конечно, плюхнулся Венька, горячо задышал и стал требовать подробностей. Саша сразу дал понять, что их не будет, и стал нарочито громко рас сказывать о соленых орешках к пиву, что были так хороши на вечеринке. Венька отстал, и Саша предался созерцанию пейзажа за окном. Каналы чередовались с коровами, коровы – с каналами, мелькали разно образные постройки, а вдалеке четкая линия горизонта пересекалась только редкими деревьями и подчеркнуто вертикальными шпилями церквей. Скоро это надоело, и Саша провалился в сон – вдогон бурной этой ночи.

Но поспать не удалось – автобус уже через полчаса встал на маленькой площади около маленького отеля и им пришлось спешно выгружаться. Ящики, ругань, вздохи Самого, как вогнать спектакли в прокрустово ложе крохотной сцены? И сразу, с колес, репетиция… А Саша все плавал в какой-то мутной тяжести – состояние человека, несколько раз за последние сутки уснувшего, но так толком и не поспавшего. Но кончилась и эта колготня – теперь бегом досыпать в гостиницу. Саша, собственно, до сих пор не знал ни названия гостиницы, ни имени города.

Уснул не сразу, но проспал-таки пару часов. С черного дна его не без усилий вытащил голос звукотехника и рабочего сцены Васи Стреглова, с которым они делили номер на двоих.

– Саня, вставай, посетители.

– Мма… ну…

– Вставай, чудила, клевая телка подвалила.

– Что? Э?

– Телка. Тел-ка. Кле-ва-я.

– А… А?!

И он открыл глаза. Над ним склонилась Васина голова, от нее пахло сырокопченой колбасой.

– Подвалила, говорю, телка.

Саша приподнялся на локте и оглядел комнату.

На прикроватной тумбочке красовался натюрморт: свежезаваренный, еще дымящийся стакан чаю рядом с кружочками той самой колбасы и увядшей полбуханкой бородинского. На Васиной кровати лежали свитер, джинсы и рубашка. Вася, замотанный по бедрам полотенцем, стоял рядом. В дверях была Ингрид.

– Hoi![19]

– Привет… То есть Hallo.

– Have had a nice sleep?

– Yes… very nice[20].

Саша сел, сбросил одеяло, вспомнил, что сидит в одних трусах, бросился за брюками:

– Sorry…

– Not at all. I saw it already. What about having a walk through the city?

– How did you find me?

– T’was easy. I knew the concert hall you were going to play in, cause someone had told me yesterday, so I came there and they told me about the hotel. T’was easy.

– Oh! What’s the name of the city?

– Don’t you even know? It’s Utrecht. What about a walk, I asked you? We’ve got three hours before the performance starts[21].

Вася, уже одетый, вышел из ванной:

– Спроси, может, чаю ей?

– Would you like some tea?

– Actually, I’d like some coffee[22].

– Кофе просит, Вась.

– Нету кофе. Ноу кофе, мадам… то бишь мадмуазель.

– Well, – Ингрид взяла инициативу в свои руки, – we can go down for a nice cup of coffee and then have a walk. OK?

– OK[23]. Вась, мы пойдем, пройдемся. Саше даже стало стыдно, что он не знал названия города. Утрехт! Слово, знакомое по «Тилю Уленшпигелю» и засевшим в голове обрывкам европейской истории (Утрехтский мир), веяло чем-то таинственным, средневековым и прекрасным.

Уже начинало темнеть, на улицах и мостах зажигались огни и над самой водой – маленькие квадратики окон, чьи искаженные копии колебались на воде. С парапета можно было войти в кафе, но Ингрид предложила сперва подняться на колокольню утрехтского собора, пока совсем не стемнело. В самом соборе оказался музей уличных органов, но он был закрыт. Надо же, оказывается, не только большевики из соборов музеи делали.

Они взбирались по бесконечной каменной лестнице, минуя зал, где некогда была подписана Утрехтская уния и положено начало государственности Нидерландов, и еще выше, и еще круче – к колоколам. Они бродили по узкому пространству камня, опоясывающему колокола, а под ними открывался весь город, окруженный полями и озерами… Город погружался в серую ветреную ночь, где терялись отдельные фигурки людей и автомобилей, зажигал все новые огоньки, цепочки огней, целые островки света. А они подождали, пока пелена сумрака и дождя не скрыла наполовину их самих, и стали целоваться.

Потом спустились на землю, к каналу, нырнули под мост, в уютную дверь, чтобы отогреться кофе и пирожными. В этом маленьком полупустом и полутемном зале со свечами на столиках, казалось, с минуты на минуту мог появиться сам Тиль со своими гёзами и проститутками, заказать на всех ром и капучино, немножко побуянить, а потом расплатиться кредитной карточкой и нырнуть через тяжелую дверь обратно, в наружный блеск празднично-рекламных огней, отраженных чернотой канала.

Ингрид пресекла его рыцарскую попытку расплатиться и сказала, что она сегодня хозяйка и поэтому платит за все. Тонкая рука нырнула в изящную сумочку, достала бумажник, а из него – пластиковую карточку.

Официант унес ее в дебри кафе, вернул вместе с чеком, Ингрид вынула серебристую ручку и наложила на чек незамысловатую роспись. А потом, поколебавшись, бросила на столик пару монет – на чай.

– The service was OK, I think we can tip him[24].

А потом они еще бродили по улицам, нехотя приближаясь к зданию театра. Их обтекали предрождественские потоки обывателей-покупателей, нагруженных цветными пакетами и приятными заботами. С ними заигрывал рекламный Синта-Клаас в бутафорском епископском облачении и с негритенком. Они вклинивались в бесцеремонную стайку американских провинциалов в ковбойских шляпах и японских фотографов-любителей в безупречных костюмах.

Целовались и были счастливы. Хотя едва ли – влюблены. Им просто было очень хорошо друг с другом, хорошо и просто, и вряд ли стоило разрушать это праздничное, нестойкое счастье попыткой заглянуть дальше сегодняшнего вечера.

Договорились встретиться после спектакля в гостинице, и Саша, полуголодный и невыспавшийся, помчался играть Астрова.

– Слушай, после спектакля погуляешь часок, а? – бросил он на ходу Васе, и Вася понял.

Играл он в этот вечер спешно, как самому казалось – плохо, а как сказала ему Лариса Солодова (Соня) – с неожиданным зарядом эротизма по отношению к ней, который от Астрова вроде бы исходить не должен.

И после поклонов, не задерживаясь на очередной маленький выпивон с местными ценителями, бежал в гостиницу по гулким утрехтским проулкам. Даже с пути сбился один раз.

Так началась их полуторанедельная поездка по стране. Театр переезжал из города в город, задерживаясь в каждом не более двух суток, а чаще всего – сутки. Играли, иногда дважды за день, на маленьких сценах, приводивших Самого в священный ужас, но все как-то устраивалось. Принимали очень тепло, и знакомый бородач почти каждый день притаскивал Самому очередную местную газету, а то и две-три, со статейкой о них, где, как правило, умеренные похвалы прикрывали путаницу в фактах – не то чтобы злостное вранье, а так, журналистская приблизительность, когда Самого называли Антоном Павловичем, Чехова – латышским диссидентом, а «Дядю Ваню» путали с солженицынским «Иваном Денисовичем».

А для Саши началась какая-то сумасбродная жизнь: ко всем переездам добавилась Ингрид. Она приезжала, когда сама хотела, забросив на день-два свой университет, отправлялась в Леуварден или Роттердам (а это им как из Москвы в Клин съездить), вытаскивала Сашу побродить по городу, поила за свой счет бесконечным кофе и пивом, а после спектакля они выставляли из гостиничного номера очередного Сашиного соседа. Последним поездом она возвращалась в Амстердам отсыпаться, и никто не мог сказать, захочет ли она приехать завтра в новый город.

Саша вовсе не был сексуальным революционером (как и никто из их актерского круга, несмотря на внешнюю браваду) и не уважал трах ради траха, но с Ингрид… Оба они хорошо друг к другу относились, и вечерний секс в гостиничном номере становился еще одним невинным удовольствием после прогулки, кофе и пива – так почему бы и нет?

Этот тон – «почему бы и нет?» – задан был Ингрид с самого начала их европейского романа, и Саша не находил ни причины, ни желания этот тон переменить. Он понимал, что здесь, на Западе, бои сексуальной революции уже отгремели и отбирать ее завоевания уже никто не собирается. Они с Ингрид падали на очередную гостиничную койку не так, как революционер встает на баррикаде в рост со знаменем и кричит в нацеленные стволы что-то о конституции и избирательном праве, а как буржуа в погожий выходной отправляется к избирательной урне за своим всеобщим, прямым, тайным и равным.

Во всем этом была какая-то несуразность, но… Так было просто и хорошо, и они так дружили с Ингрид. Она знакомила его со страной, уводя его в уголки, до которых он бы сам ни за что бы не добрался, и рассказывала вещи, которых он никогда бы сам не узнал. Не любовь, не интрижка, а еще одно маленькое чудо в чужой стране, чудо с длинными светлыми волосами и длинным носиком – в дополнение к башням и каналам… Такая яркая, теплая, сексуальная, в конце концов. Ну зачем, в самом деле, отказываться от такого? Никому же не мешает.

Но все спуталось, и не оставалось ни отдельных часов и суток, ни разрозненных точек на карте: некое сказочное пространство и время, тридевятое царство, тридесятое государство. Заполненное до отказа всем, чем только можно, до воспаления обостряющее все органы чувств… Он пил, вдыхал и впитывал его кожей, и чувствовал, что оно подходит к концу, по мере того, как приближается западное Рождество.

Последний пункт их гонки находился уже на территории Бельгии, в городе Брюгге. Они должны были сыграть «Дядю Ваню», погрузиться в автобусы, вернуться в Амстердам, переночевать все в той же общаге и утром отправиться в аэропорт. Не оставалось времени на прощание со столицей, да и на прощание с Ингрид тоже – в Брюгге она ехать не собиралась. Весь конец их романа должен был уложиться в краткие ночные часы сочельника, когда все благонравные семьи, сходив в церковь, садятся за праздничный стол… Это было щемяще грустно – уезжать в праздник, не увидев того самого торжества, к которому так обстоятельно и радостно готовилась вся страна, к которому и были подгаданы их гастроли.

Они сидели на узкой кровати гостиничного номера – впервые ему деликатно предоставили одиночный, без соседа, – и Ингрид неспешно собирала в охапку свои роскошные волосы, а потом снова распускала их, чтобы начать новую прическу. Она уже сказала ему, что не поедет в Брюгге, и как-то легко отнеслась к надвигавшемуся концу их романа. Сейчас она спокойно оденется и пойдет на вокзал – как всегда, к последнему поезду. Проведет сочельник в Амстердаме, наверно, сходит в кирху, потом переночует с ним, проводит, может быть, до аэропорта и поедет к своим родителям в маленький городок на севере Голландии порадоваться семейному торжеству.

А пока эти упрямые волосы, ее игрушка, словно важнее всех встреч и расставаний на свете – а может быть, она просто хочет, чтобы он запомнил ее такой, полуодетой, растрепанной, чтобы потом в морозной и вьюжной России каждый извив этих светлых локонов возвращался все отчетливей и мучительней?

Но все было проще – и более по-европейски.

– Sunny[25], – так переделала она русское «Саня», – you know what I mean… Why don’t you stay for a week more? You can sleep at my place. You know, I’m single.

– Yes, but…[26] – Саше это даже и не приходило в голову.

– But what?

– The ticket has a fixed date.

– Can’t you change it?

– I don’t know… It may cost some money.

– If you need it, you can earn it.

– How?

– Don’t you know, silly boy? There are some ways. You can wash dishes in a restaurant without any residence permit, or something. It’s not like getting a meal ticket, but still a chance. May be you even find a place in a theatre, in due course[27].

И, оставив в покое так и не убранные волосы, стала одеваться. Они попрощались на этой полусказанной мысли, и она ушла в ночь, а Саша лег и чувствовал только прохладу постельного белья и приятную тяжесть во всем теле, после которой засыпаешь мгновенно и спишь глубоким и освежающим сном.

Напоследок Европа решила показать ему лучшее из того, что имела. Времени между прибытием и спектаклем было совсем немного, и Саша выскочил в город, чтобы успеть хоть что-нибудь увидеть. Но его бегущий московский шаг гас на булыжной мостовой.

Этот город – средневековье с «ситроенами». Стены домов застыли в XVII веке, если не ранее, а жизнь за этими стенами потихоньку шла вперед. Фламандскому кружеву всех фасонов и видов было тесно в магазинчиках, и оно нетерпеливо выплескивалось на узенькие улочки, от которых отличалось лишь относительной недолговечностью материала и строго симметричным строением. А люди здоровались друг с другом на улице, и целовались, сидя на парапете узенького мостика, и пили пиво за столиками на тротуаре.

В одном из маленьких переулков он увидел девочку-подростка; она шла, уткнувшись в пеструю книжку, и что-то внимательно вычерчивала там пальчиком. Наверно, ищет дорогу по путеводителю – и Саша как-то невольно подошел поближе, взглянул на обложку: атлас Европы. Ищет дорогу домой по атласу Европы – или просто купила для школы, а теперь рассматривает? И он неожиданно для себя поздоровался с ней по-голландски:

– Хой!

– Hoi…[28] – несколько растерянно протянула девочка.

– Мах ик?[29] – и протянул руку к атласу. Девочка выпустила книжку из рук, Саша перелистнул несколько страниц и добрался до той, где желтел в необычной косой проекции краешек знакомого громадного пятна, нависавшего над пестрой Европой то ли угрожающим монстром, то ли первобытным океаном, который всегда окружал обжитой мир на картах древности.

– Ик – хир[30], – и ткнул пальцем в точку уже у обреза карты, словно на краю света, с надписью Moskau.

– Ben je van Moskau? – по слогам прочитала девчонка. – Wat leuk![31]

Протянула руку за атласом, тряхнула рыжеватыми хвостиками волос и пошла себе дальше, бросив ему какое-то непонятное прощание. Атлас теперь беспомощно трепыхал страницами в ее руке – маленькая пестрая книжка, которая ни ей, ни ему не нужна, чтобы добраться до дома.

Дома… В Шереметьево будет, наверно, метель, такси слишком дорого, и автобусов нет… Дома – консервные банки и пачки макарон под маминой кроватью, розовые червонцы с Ильичом, которых слишком мало и в то же время слишком много, потому что в магазине на них все равно ничего не купишь… Дома – бегать от военкомата, делать перед мамой вид, что и в самом деле собрался учиться этой проклятущей математике, а перед Самим – что нет для него ничего святее их подвального театра. А на самом деле что? А ничего. Сугробы и вьюга. Бредешь, бредешь по зимней улице, дошел до теплого угла – вот тебе и хорошо. Остограммился – вообще никаких вопросов не осталось.

А куда дошел, зачем… Зачем весь этот наш русский быт, бессмысленный и беспощадный, а вернее – безбытность. Зачем? Раньше – ради коммунизма или за свержение советской власти, ну вот свергли мы ее – а дальше? Почему вот они могут тут жить среди кружев и каналов, вот эта вот девчонка, которая ничуть не лучше тысячи таких девчонок в Москве, Сарапуле или деревне Гадюкино? И почему, почему, когда у меня будет свой ребенок – он никогда не будет жить так, как она? Как это несправедливо, если задуматься…

Может быть и правда, остаться на время? Вот и виза еще не закончилась. Вряд ли за просроченный билет возьмут дорого, да может, и вовсе ничего не возьмут. Денег уже, правда, не осталось, но можно будет подработать, Ингрид сказала. Ингрид, Ингрид, как ее бросить, такую… такую яркую и сочную, и она ведь сама предложила ему остаться. А вдруг это всерьез? Вдруг он упустит свое счастье?

Нет, надо, конечно, ехать. Дома – мама, приятели, возможный роман с чудной девочкой Дашей из химико-технологического, все свое и родное. «Брось дурить, ты, в конце концов, должен», – зазвенел в голове чужой металлический голос. Среди актеров незаменимые – это как раз актеры молодые и неизвестные. Заболел Смоктуновский, на гастролях Доронина, запой у Евстигнеева – так для кого же из вечных актеров второго состава не честь, что на сцену выпустят их, дадут проявить и оценить себя по высшей шкале зрительского признания, на фоне звезды? Но Сашу-то никто не будет заменять. Значит, скандал с Самим. Возможно, вплоть до ухода из театра. А если сказать про безумную любовь с местной девушкой? Ну не наркота же, дело понятное и простительное. И придет на Сашино место другой мальчик, не лучше и не хуже, просто еще один из тех, кто бредит сценой, и, наверное, зря. Мальчиков много. Актеров мало.

Должен? А почему? Почему с октябрятских лет и по сей день он должен жить не так, как хочется, а так, как велят – партия, Родина, тусовка, круг приличных людей, этот их несуразный театр, наконец?! Может быть, на самом деле это нас так ловят на эти красивые слова, ловят те, кто беззастенчиво пользуется нами? Мало кому он на самом деле в этой жизни что-то должен, мало кто пострадает от его отсутствия – да что там пострадает, мало кто заметит. Мама поволнуется и успокоится, Даша слишком девочка с обложки, чтобы это было всерьез. Приятели обойдутся. Вот только театр… «Если бы знать, что я актер, что это – мое и навсегда, тогда никаких сомнений…» Но какой он, в конце концов, актер… Так, клубная самодеятельность, сойдет для сельской местности.

Ведь не в том же дело, что здесь слаще есть и мягче спать. Да, от этого сыра, от этого кофе пьянеешь еще хлеще, чем от водки, не стыдно голодному в том признаться, но другое гнетет и не пускает. Не может он так, по отмеренному. Две недели вольного ветра – и снова пожалуйте головой в парашу. Он вышел тогда на баррикады для того, чтобы быть свободным и решать за себя самого. И сейчас он не может, просто не может подчиниться очередному свистку под названием «Родина зовет» и «есть такое слово “надо”». Ему с детства всегда хотелось ответить «есть такое слово “на хер”», и может быть, сейчас – последний шанс сказать это, хотя бы один раз в жизни.

Саша стоял на горбатом каменном мостике и долго смотрел в мутную воду канала. Под ним проплывали лодки с туристами, так близко, что он мог бы нагнуться и потрогать их головы. Он все смотрел и смотрел в эту воду, словно и не жадился полчаса назад увидеть до спектакля как можно больше, словно и не было в этом городе ничего примечательнее свинцовой водной глади – и вдруг понял, что никуда он отсюда не поедет.

И очнулся, побежал, расталкивая локтями публику, но повезло не заблудиться, успел ко времени явки на спектакль.

Первый, обстоятельно гримируясь в Войницкого, по обыкновению рассказывал непрофессиональному своему окружению профессиональные актерские байки. На сей раз это была история первых оттепельных гастролей московского цирка в Германии. Эту Саша уже слышал. Да и кто ж ее не слышал – раз по десять?

– … и тогда Никулин постучался в номер к сопровождающему, вошел и вежливо спросил: «Скажите, пожалуйста, как будет по-немецки “Я прошу у вас политического убежища?”» И этой гэбэшной сволочи пришлось всю последнюю ночь караулить в коридоре, пока Никулин сладко спал в своем номере…

– Да, теперь-то хоть всем театром оставайся, – сказал кто-то.

– Ну да, только железный занавес теперь с другой стороны строится. Без парткомов и берлинских стен, но ничуть не менее прочный. Очень тут все нас ждут, аж рыдают.

– Ну, как сказать. Видел, как нас принимают? «Рюсланд – дрюжба навэки!»

– Дык, в зоопарке тоже на слона приятно посмотреть. А к себе в квартиру – слона пустишь?

– Не-ет, все ж таки можно остаться. Только к чему? – резюмировала Нинка, безуспешно пытавшаяся перевоплотиться в «сырую, малоподвижную» (по Чехову) старушку-няню Марину.

– Да ведь в этой стране… – начал было эпизодический Вася-«работник».

– То есть в той.

– Ну да, ведь в той стране никогда ничего…

– А чё ж ты не остаешься?

– А в этих странах – кому мы нужны? Посмотри лучше, парик – нормально?

– Вот тут чуть-чуть. Все, давай. А все-таки – чё не остаешься-то? Не остаёсси-та чё, паря? – начала входить в старушечью роль Нинка.

– А я вот остаюсь, – сказал Саша.

– А от он остаётси… Слушай, Саш, что, правда? – опомнилась она.

– Навсегда? – равнодушно спросил Вася.

– Не думаю, – честно сказал Саша, – останусь, посмотрю.

– Значит, навсегда, – резюмировал Вася и подошел к окну. Он уже был готов и хотел покурить, а по джентльменскому соглашению с некурящими дым следовало пускать в окно. Повозившись с фрамугой, он впустил в тесную грим-уборную порцию сырого холодного воздуха, и разговор как-то стих.

– Саня, да ты что, – вступила серьезная и восторженная Лара Солодова (Соня), – ведь у нас, в России, все еще только начинается. Вот сейчас, когда уже без коммуняк, когда свобода…

– Саша, а театр? – не отставала Лариса. – Кто будет играть?

– Незаменимых, как учил товарищ Сталин… – Саша попробовал отшутиться.

Лариса только махнула рукой. Вася смотрел в сумеречную пустоту и счастливо затягивался дорогой иностранной дрянью. Первый, уже в полном гриме, держал в руках свой шелковый галстук и смотрел то ли на Сашу, то ли на некую пространственную точку рядом с ним.

– Саша… Если это серьезно, то подожди. До завтра время еще есть. Посидим вечером, выпьем. Понимаешь… ты ведь актер. Ты правда – актер.

И горячая волна сомнения, благодарности и теплоты поднялась в Саше к самому горлу, почти до слез – и отступила.

– Спасибо, Дмитрий Федорович. Я же так с вами не расстанусь.

Но свет уже начал зажигаться, они с Нинкой вышли на сцену, и вот она уже налила стакан остывшего чаю, подала, неумело играя старческую немощь:

– Кушай, батюшка.

– Что-то не хочется, – ответил он и по роли, и от себя на их «останься».

Спектакль покатился по гладко наезженной колее, реплики и движения возникали как бы сами собой, и Сашино сознание, как это обычно и бывало, могло отключиться в достаточной мере, чтобы думать о вещах совершенно посторонних – и при этом без риска спутать текст. Эту способность Саша в себе не любил и считал ее признаком дурного актера – он не знал, что такое перевоплощение, он жил на сцене собственными повседневными заботами. Но не удавалось переломить это в себе, начать думать за своего героя, а не за себя. Верно говорила многоюродная тетка.

– Я стал чудаком, нянька… Поглупеть-то я еще не поглупел, Бог милостив, мозги на своем месте, но чувства как-то притупились.

Казалось, за всю эту поездку в нем только и осталось, что обнаженные, переполненные чувства – и лучше бы они и вправду притупились…

– Ничего я не хочу, ничего мне не нужно, никого я не люблю… Вот разве тебя только люблю, – склонился Саша в заботливом поцелуе над Нинкиным затылком. Вот она, вот она, интеллигентщина наша проклятая, вот та литературщина, в которой тонет Россия! А если – хочу, нужно, и даже люблю?! Что, неинтересно тогда?

– Может, ты кушать хочешь? – ответила «старушка» заботой на заботу.

– Нет. В Великом посту на третьей неделе…

Ах, как стыдно нам хотеть кушать! Великий пост идет в стране не третью, а тридцать третью неделю, и разговён не предвидится – а мы все делаем вид, что не в том проблема, что нам бы искусство спасти, культуру от разрушения, шестая симфония в блокадном Ленинграде. А кто же кушать не хочет – на самом деле? Только тот, у кого есть что покушать…

Вышел из дома выспавшийся Первый-Войницкий, пожаловался, что ест на обед разные кабули и пьет вина (а на самом деле Первый ест консервы и пьет то водку, то пиво, то смешивает), и как это все нездорово (водку с пивом – точно, а вот кабули эти загадочные – ой ли?), и как это плохо, что он спит, ест, пьет и не работает…

А потом Первый с Сашей стали обсуждать достоинства жены профессора и проблему ее верности – фальшиво это или нет. Господи, когда, где и почему были все эти проблемы? Кто в России, кто в Голландии мучается проблемой супружеской измены, кто придает ей псевдофилософскую глубину? Хочешь – изменяй, не хочешь – нет, ноу проблем.

А потом пришли мужики, все насчет пустоши – и вот только тут ничего не изменилось. Как не давали им пустошь при Чехове, так не дали и при большевиках, не дадут и при демократах, и все они будут ходить за ней к разномастным барам, а пустошь так и будет пустошью, и ничего на ней никогда не вырастет. В России, разумеется, не здесь. Здесь земля отвоевана у моря ценой человеческих жизней, здесь и слов тех нет, которыми так богат наш великий и могучий: пустошь, распутица, хлябь, бездорожье… Здесь не будут ломать голову над мировыми проблемами, не будут, как профессор, писать о реализме и натурализме, а будут жить – реаль но и натурально. Да, приземленно, да, без Чехова и Мейерхольда, но разве это хуже?

Но спектакль шел своим чередом, вне зависимости от внутренних, неслышных монологов его участников, и доктору Астрову подошло время произносить свою ударную речь о красоте и гибели русских лесов, до которых Саше, в общем-то, дела было не больше, чем гипотетическому доктору Астрову до красот города Брюгге, где ликовал и мучился Саша.

А когда Саша ушел со сцены, в маленькой комнатке, служившей им всем грим-уборной, пело радио – кто-то опробовал новокупленный дорогой и сложный магнитофон. Это был мягкий рок не очень высокого пошиба, на окне бурлил кипятильник в стакане, и Саша успел с комфортом выпить чая с московскими сушками, прежде чем пойти изображать голодного и пьяного Астрова.

Словно нарочно все сошлось наоборот – он играл не то, что чувствовал, и говорил прямо противоположное тому, что думал. Наверное, так было не в первый раз, но впервые все это резало так остро – может быть, потому, что играли они в этом чудном средневековом городе, где страдания российских мелкопоместных интеллигентов выглядели не менее экзотическими, чем повесть о вожде с острова Мумбу-Юмбу и его кокосовой пальме.

В антракте Сашу перехватил Сам.

– Да ты что, Смирнов, гребанулся?

– Что вы имеете в виду? – задал Саша неизбежный риторический вопрос, а сердце упало куда-то в желудок: ну вот, началось. Теперь не скоро кончится.

– А ты не понимаешь? Да ты думаешь, раз не Янаи – то раздолбаи, все уже можно, уже никто и ничего? Ты остаешься, а нас всех – вот, и вот, и вот, – энергичные жесты Самого однозначно пояснили, в какой именно позиции ему предстоит подвергнуться принудительному половому акту.

– Да ну что вы, Юлий Иванович. Время не то.

– Ага, а ты у нас Ростропович! Только кто за тебя играть будет?

– Вы говорили, у Андрюши неплохо получается.

– Молод еще Андрюша. Ладно, ты мне лапшу-то не вешай, давай так – иди играй, не буду тебя дергать, но после спектакля подойдешь и скажешь: ты с нами или как.

– У меня тут, Юлий Иванович, девушка. И не пацан я, в конце концов! Могу хоть что-то решить за себя?

– Можешь? Ну… – Сам только махнул рукой и добавил: – Всё, на сцену.

Второй акт прошел уже на каком-то автопилоте, Саша внутренне проигрывал разные линии поведения с Самим, но ничего не получалось. И все же отступить он после всего этого не мог: мол, сдуру брякнул, простите мальчишку. Хотя, пожалуй, и впрямь сдуру…

А после спектакля они действительно сидели и выпивали – прямо в автобусе, по дороге в Амстердам, на заднем сиденье, чтобы побольше народу уместилось. С одного боку Саше жарко сопел в ухо Венька, то ли жалея о решении друга, то ли завидуя его смелости; с другого – дружески обнимал нехмелеющий Первый, подливая новые и новые порции «Московской». Он все говорил и говорил хорошие слова и вроде бы отговаривал – но не сказал ничего главного, решающего, ради чего стоило бы забыть обо всей ерунде и спокойно вернуться в Москву, тянуть лямку несуразного и любимого театра. Не то чтобы Саша ждал этих слов, но после неожиданной похвалы, полученной им сегодня от Первого, что-то такое могло прозвучать.

Может, Первый только слегка поуговаривал, а вот уговорить, заставить сделать выбор – не считал себя вправе? А может, Саша просто играл сегодня бездарно и все сказанное до начала спектакля относилось лишь к неожиданному и спонтанному блеску его первых амстердамских спектаклей? Блик, который неожиданно вспыхнул и пропал, мимолетный и несамостоятельный, как отсвет фонарных огней на черной воде каналов? Говорят, нет такого графомана, который не написал бы одного гениального стихотворения… Вот и Саша, наверно, бездарный актер двух-трех гениальных спектаклей.

Но уже Саша опьянел – и то ли плакал, то ли дремал на плече трезвого Первого, все больше убеждая себя в собственной никчемности, а разговор замирал, скатываясь в дружелюбные междометия, пока автобус отмахивал километры автострады на пути к Амстердаму.

Уже в номере гостиницы к нему пришел Сам. Лично. Саша не на шутку перепугался, что он, вдребезги пьяный, сейчас скажет или сделает что-то такое, после чего Сам на него и посмотреть не захочет.

– Что решил, Смирнов?

– Я… Юлий… эээ… Ива…

– Что решил, я спрашиваю? Ваньку-то не валяй, не на сцене!

Саша не валял ваньку. К горлу внезапно подступила мучительная и неодолимая тошнота, и он боялся, что сейчас вместе со словами его вырвет, и позор будет гораздо страшнее дилеммы «оставаться или ехать».

– Эээ… щас… простите.

Саша шагнул в сторону туалета. Один его знакомый хиппарь про такое говорил: помолиться фарфоровому богу. Точно, ничего нет сейчас важнее, чем склониться в поклоне над унитазом.

– Я щас.

Когда Саша вышел, Самого уже в номере не было. Он не вынес того простого факта, что сперва собирались ответить унитазу, а потом уже ему. Что ж, может, так оно и лучше.

Саша проснулся рано, сам, к собственному удивлению, раздетый и в кровати, хотя конца вечера не помнил совершенно. Он успел покидать свои вещи в сумку, чтобы вовремя выйти к подъезду общаги. Стоял серенький ветреный денек, солнце уже поднялось, а актеры рассыпались по узкому тротуару в ожидании автобуса. У Саши неожиданно ломило голову с похмелья, и актерские лица слились в какую-то серую кашу, которая то с безразличной симпатией, то с радушными напутствиями хлопала его по плечу и чмокала в щечку. Сам его в упор не замечал.

Откуда-то взялось «на посошок – счастливо оставаться», и от водки на голодный желудок похмельная голова прояснела, спать расхотелось. Он помогал распихивать пополневшую поклажу в тесное багажное подполье автобуса, чувствуя себя все еще нужным человеком, и пожал холодно протянутую руку Самого, на лбу которого огнем горело: «Предатель!» – и еще раз обнялся и поцеловался с кем-то, и просил кому-то что-то в Москве передать, ведь написать он не успел даже маме – ну, короче, увидимся, бывай…

А вот и Венька, и он тоже почему-то не едет с ними – ах ну да, он же вчера уже рассказывал, только с пьяных глаз Саша ничего не запомнил – сторговал-таки машину, и даже не «жигуль», а настоящую «ауди», хоть и сильно подержанную, и теперь своим ходом домой, через Германию и Польшу. Транзитную немецкую визу заранее раздобыл, жучила.

– Ну все… бывай, автовладелец. Поаккуратней там, бандюки на дорогах.

– И ты бывай, первый любовник.

И вот автобус плавно затворил дверь и тронулся, а Саша поволок по тротуару сумку, не особенно сознавая, куда идет…

Потом он сидел в каком-то парке на скамейке, кутаясь в воротник кожаной куртки и разглядывая толстых самоуверенных уток на берегу канала. Одна из них поднялась и неуклюже полетела, вызвав легкую рябь на свинцовой незамерзшей воде – и словно огненной вспышкой промелькнул в похмельном мозгу полубред-полувидение: огромный белый самолет с нарисованным на хвосте красным флагом разворачивается и замирает перед взлеткой, наращивает вой турбин и медленно начинает разгон, постепенно пропадая в мутной дали, и все-таки успевает оторваться от бетонной тверди и подобрать из-под крыльев шасси, прежде чем окончательно растаять в сером мареве низких дождевых облаков.

Саша посмотрел на часы: точно. Минута в минуту. Он встал и, рывком стряхнув с плеча маленькую веточку, вдруг понял, в какой части города находится и как пройти отсюда к Ингрид.

И на полпути к Ингрид он понял, что здесь сегодня Рождество. Значит, торопиться некуда. Ингрид уехала к родителям и вернется только поздним вечером. Впервые за суматошные эти дни ему было некуда спешить и нечего делать.

Улицы были пустее и тише обычного. Утро еще не кончилось, и из серокаменной массы протестантского собора доносилось пение под орган. Саша толкнул тяжелую незапертую дверь и вступил в пространство чужого праздника.

Служба была по-французски, но храм явно не походил на католический – не было ни икон, ни статуй. Теплый золотисто-серый оттенок голых стен отсвечивал, но не согревал огромное воздушное пространство. На полупустых скамейках сидели нарядные люди, в основном дамы лет под пятьдесят, но были и целые семьи. Посредине церкви расположился маленький симфонический оркестр, человек семь музыкантов, а над ними возвышался на кафедре галантный проповедник. Он что-то вдохновенно говорил, но Саша знал по-французски только отдельные слова и понять смысла не мог. Он тихонечко пристроился с краю последней скамейки, и едва он сел, как проповедник пригласил всех помолиться. Люди встали, раскрыли красные книжечки и запели под изысканное органное сопровождение.

Саша чувствовал себя дураком – надо же, не сообразил взять такую книжечку при входе, где лежала целая стопка, и теперь не только не знает, что они поют, но и выглядит глупо с полураскрытым ртом и недоуменным взором. Но молитва скоро закончилась, люди сели, и необременительная служба плавно потекла к естественному концу. Немного поиграл оркестр, еще немного помолились, а потом проповедник спустился с кафедры, поднялись со своих мест прихожане, все стали посреди церкви в круг. Проповедник настойчиво, но ненавязчиво обращался и к тем немногим, кто остался сидеть на местах, и Саша спешно поднялся и встал в этот же круг – было как-то даже невежливо отказать этим людям, так тепло приглашавшим его к себе.

Он наконец-то понял, к чему призывает проповедник. Начиналось причастие. На большом серебряном блюде были разложены куски хлеба вроде лаваша. Появилась на свет чаша, тоже большая и серебряная, а потом еще отдельный поднос с маленькими чарками. Проповедник отведал хлеба и отпил из чаши, а потом пустил их по кругу. На полшага позади чаши шла, словно официантка на приеме, женщина с подносом, и каждый мог по желанию причаститься из общей чаши или воспользоваться (несомненно, в гигиенических целях) маленькой отдельной чарочкой. Саша отпил из большой – было бы опять как-то невежливо показывать им, что он брезгует.

И почти сразу после причастия, прочитав еще пару коротеньких молитв, публика начала расходиться – так же молча и самостоятельно, как и сидели в церкви. Сашу – все так же за компанию – вынесло на улицу, но, в отличие от остальных, его не ждало тихое семейное торжество. И его Рождество должно было наступить еще только через две недели, парадоксальным образом после Нового года.

Пожалуй, Саша считал себя верующим. Он был крещен в детстве, несколько раз причащался на Пасху – сперва заодно с другом, потом и сам – по какому-то смутному, но острому внутреннему толчку. Это было действительно хорошо и важно, особенно когда что-то не так, когда мерзко и одиноко. Настораживала только требовательность и навязчивость всех, кто стоял на божественной лестнице хоть на одну ступеньку выше него самого: без исповеди к причастию нельзя, три дня поститься и каноны вычитать, с полуночи ничего не есть, не пить, не курить, а вот еще правило, и еще, и еще… Он как-то удачно избегал всех этих строгостей, а когда в последнюю Пасху на общей исповеди его чуть было не завернули и пустили причащаться только «ради праздника», он несколько обиделся и решил больше к тому священнику ни за какой мелочью не подходить, не то что на исповедь. Впрочем, с тех пор и у других бывать не доводилось.

И тут эта странная служба… Их открытость и вместе с тем безразличие: прочитал он каноны или нет, постился ли он (а он не то что не постился, а уже и опохмелился с утра), да и вообще кто он такой, крещеный ли. И все же не было того радостного успокоения: ну вот, теперь причастился, вроде как долг какой-то вернул Богу, до следующей Пасхи в расчете. Как на чужую вечеринку заглянул. И как турист, Саша на выходе посмотрел название церкви: Waalse kerk[32]. Церковь вальсов, что ли? Вальсы тут танцуют? Может, и танцуют, если вспомнить, что в утрехтском соборе устроили музей уличных органов. А что, и оркестрик тот, может быть, по вечерам играет, люди танцевать приходят.

Ехидно усмехнувшись собственной, скорее всего неправильной, догадке, Саша пошел бродить по праздничным и неприветливым улицам. Московское Рождество бывало совсем иным. Пьяным, морозным и веселым, с неизменными тусовками и стихами Бродского про кораблик и тоже зачастую с заходом в церковь, где тесно от шуб и старушечьих серых платков, где все по-другому.

Весь этот город, который Саша прежде торопился проглотить, не разжевывая, лежал теперь перед ним – без спешки, но и без смысла. Редкие прохожие торопились по праздничным делам, моросил мелкий холодный дождь, и не было даже привычного голландского ветра. Картинки не задерживались в сознании – как на школьной экскурсии по ленинским местам. Надо же – здесь, в этом королевстве сегодня Рождество.

Он пошел к дому Ингрид и долго ждал ее у подъезда. Она появилась, когда начало темнеть, а Саша уже проголодался и продрог до такой степени, что все казалось безразличным. Ингрид бросила дежурное приветствие – ничего необычного, день как день. И открыла дверь.

Взобрались на третий ее этаж по лестнице, где мебель крупнее табуретки не пройдет (и человеку с сумкой сложно), про себя отметил: так вот на что у них крюки под самой крышей! Мебель на веревке через окна втаскивают.

Теперь было время осмотреть ее квартиру – не то, что в первый раз. Одна комната метров на шестнадцать и совсем тесная кухонька. В одном из углов комнаты стояла низкая широкая кровать, покрытая уютным клетчатым пледом, а в другом – обшарпанный письменный стол с горделивым новеньким «макинтошем». Над столом висели книжные полки, а на них десятка два книг – и судя по всему, больше их в этой квартире не было. Вдоль противоположной стены, от угла до угла, стояли в ряд шкафчик, тумбочка с маленьким телевизором, другая тумбочка побольше и на ней какие-то нераспакованные свертки. Елки нигде не было.

В комнате оказалось довольно прохладно даже по европейским меркам, и Саша никак не мог согреться.

Ингрид упорхнула на кухню. Почти сразу же появилась снова со столовыми приборами в руках, сгребла на дальний край письменного стола тетради и бумаги и стала расставлять посуду. Саша вызвался помочь, и она передала ему из холодильника пару бутылок пива «Хролш» (а Саше бы как раз чего погорячее!) и еще откуда-то – пачку картофельных чипсов.

Ужин состоял из полуфабрикатов – довольно вкусных и, возможно, дорогих, но Саша как-то с самого начала настроился на рождественскую романтику с милыми домашними радостями и шампанским, и все было не то чтобы плохо, но как-то совсем не так. Впрочем, ел он с огромным аппетитом (ведь впервые за весь день), наконец, осоловел, согрелся, по эскимосскому методу – плотной едой.

Для Ингрид у него уже был приготовлен подарок – сережки из московского сувенирного магазина, под малахит. Совсем недорого, но очень изящно. После ужина он извлек их из сумки, попросил Ингрид закрыть глаза и вложил в раскрытую ладонь. Отмерив положенное удивление и радость, она достала из маленькой тумбочки изящно перевязанный сверток и отдала Саше. Это был кожаный бумажник. Мда-а… В его-то положении – не то изящная издевка, не то стимул к действию: чем заполнишь?

Они вместе убрали со стола, потом Ингрид смотрела телевизор, а Саша в благодарность за угощение мыл посуду. Ему уже мучительно хотелось спать, и он мог только мечтать о том моменте, когда кончится этот несуразный рождественский вечер. Он подумал, что сегодня, наверно, им надо быть с Ингрид вместе, но он не находил в себе ни сил, ни желания. Когда он вернулся в комнату, Ингрид уже стелила постель. Он неуверенно подошел к ней сзади – и с облегчением услышал:

– Not tonight, Sunny. I can’t[33].

Дни рождественских каникул были наполнены какой-то хрустальной прозрачностью и пустотой. Они с Ингрид отсыпались после бурных гастролей и вставали несколько дней подряд почему-то точно в половине двенадцатого. В Сашином мозгу свербела мысль «надо бы пойти что-нибудь сделать», но делать совершенно ничего не хотелось, да и нечего было. Представительство «Аэрофлота» наверняка закрыто на выходных, да и телефонной книги под рукой не оказалось. Так что узнать о новой дате вылета было невозможно. Саша понимал, что нельзя постоянно жить на деньги Ингрид, а свои уже кончились. Но и для поиска «левого» заработка лучше было подождать конца рождественских каникул и возобновления деловой активности.

Впрочем, если признаться самому себе, просто не хотелось разрушать безмятежность существования, и все дела сами как-то выстраивались в запутанную цепочку причин и следствий, конец которой находился вне пределов Сашиных способностей. Надо позвонить в Москву маме, да, пожалуй, и Даше, но для этого нужны деньги, а значит – сперва придется устраиваться на работу. Надо что-то решить и со сроком отъезда, но для этого надо сначала побывать в конторе «Аэрофлота» и, похоже, опять-таки устроиться на работу, ведь наверняка понадобится что-то доплачивать. Сходить, что ли, в университетский театр и справиться насчет места… но для этого надо разобраться со всем остальным.

Выходило – прежде конца каникул заботиться не о чем и незачем. Время наполнилось невольной ленью, и от этого особенно долго длились ранние вечера. Казалось невероятным, что еще несколько дней назад все это было – вновь, взахлеб, до дрожи… Куда все это делось? Неужели только скорый отлет раскрашивал во все цвета радуги эти сумрачные голландские города и этот технически безупречный секс с Ингрид? Теперь приходилось буквально совершать над собой усилие, чтобы заполнить время маленькими развлечениями вроде прогулки по вечернему парку или похода в кафе по соседству. Однажды они пошли в гости к Яну. Отменная вежливость не позволила ему удивиться, что Саша остался – или же он подозревал о чем-то подобном с самого начала.

Плавное течение полусветской беседы на хорошем английском буквально усыпило Сашу, да и его языковые способности явно отставали от уровня Яна и Ингрид. Саша подумал даже, что им совершенно не стоило отказываться от родного языка в его пользу – он бы мог подремать и под голландскую беседу. Но неожиданно всплыла новая тема. Ингрид упомянула Сашино желание найти работу, и Ян наконец-то перешел к осязаемым материям. Он пообещал справиться у своих знакомых по русской церкви – и так неожиданно выяснилось, что тут, в Амстердаме, есть русская православная церковь, и Ян в нее ходит и даже поет в хоре. Заодно последовало приглашение на православное Рождество, которое тут, как и в России, справляли по юлианскому календарю, седьмого января.

А потом наступил Новый год.

Они решили встречать его по-амстердамски – на улицах, среди фейерверков. Уже за несколько дней до праздника то тут, то там над городским небом взлетали с ревом и свистом миниатюрные модели баллистических ракет – амстердамцы пробовали припасенные фейерверки. Апогей, конечно, должен был наступить в новогоднюю полночь в центре города.

Они оказались там около половины двенадцатого. На улицах уже собирался народ, который явно не хотел встречать праздник за накрытым столом. Впрочем, душевно принять кое-кто успел заранее. Слегка возбужденные кучки народа перемещались по улицам и поглядывали на часы, а наиболее домовитые заняли позиции наизготовку у собственных дверей, с фейерверками в положении «ключ на старт».

Саша с Ингрид переминались с ноги на ногу на одном из мостиков. И вдруг – с угрожающим шелестом прямо рядом с ними ушла в небо первая ракета, рассыпалась наверху снопом желтых брызг, и чей-то истошный бас пророкотал под ухом: «Gelukkig Niew Jaar!»[34]

И началось. Саша ожидал ярких впечатлений, но что это будет так, он и представить себе не мог. Вверх и вдоль улиц, с одной стороны на другую и из окон вниз летели со свистом, воем и грохотом петарды, ракеты, шары, и то, чему нет и не может быть названия, – и все это вертелось, шипело и взрывалось на лету. Саша оглох, а потом утянул беспечную Ингрид к стенке, в более безопасное место, и не зря – в центре мостовой рвалось гораздо чаще, чем у стен. На противоположной стороне улицы уже вовсю горели обе шины чьего-то велосипеда, а через некоторое время показалась машина «скорой помощи», с трудом продиравшаяся через толпу.

На двадцатой минуте нового года Сталинградская битва потихоньку превратилась в обычное мирное веселье. Тогда они влились в хаотичную праздничную толпу и отправились бродить по улицам. Выпивки было куда меньше, чем бывает по такому случаю в России, да и народ был не так раскрепощен, общего веселья не наблюдалось. Гуляющая толпа все-таки состояла из отдельных личностей и групп личностей, каждая из которых свято уважала свободу других. Только поздравляли друг друга иногда…

Вернулись домой уже под утро и сразу же завалились спать.

На следующий день Сашу ждало небольшое объяснение с Ингрид. Нормальная русская девчонка, наверное, постаралась бы сделать ребенка или завести парня на стороне, стала бы динамить или завлекать – смотря по уму и характеру. А может, закатила бы истерику с заламыванием рук и бесконечной цепочкой риторических вопросов: «Ты что, меня разлюбил? У тебя другая? Это правда?» – и пришлось бы давать дежурные успокоительные ответы, думая про себя, что и любви-то особо никакой не было, так, перепихнулись. И Саша не начинал такого разговора именно потому, что терпеть не мог всего этого бабства.

Но не то – с гордой и прекрасной Ингрид, правнучкой воинственных батавов и вольнолюбивых гёзов, хладнокровных моряков и прижимистых торговцев, трудолюбивых фермеров и добропорядочных их жен. Ясным днем 1 января 1992 года она хорошо поставленным голосом произнесла длинный и изящный монолог, из которого Саша понял далеко не все выражения, но хватило и понятого.

Собственно, почва была уже давно готова. Размеренное буржуазное супружество им по определению не грозило, настоящих girlfriend’a и boyfriend’a из них как-то не получилось, а о вялом совковом «сожительстве» и думать не хотелось.

Она важно сообщила ему, что в отношениях на ступил кризис и она будет рада, если они останутся добрыми друзьями. Конечно, пусть он поживет у нее. Интересно, не справлялся ли он о переносе даты вылета?

Все было просто, понятно и намного хуже простого русского бабства. Ингрид начала этот роман, она же указала на его завершение, заблаговременно известив партнера и позаботившись о взаимоприемлемой форме расставания. Наконец, она сделала кофе и подала его к столу вместе с печеньем и бутербродами, попросив его помыть посуду после завтрака.

Без нервов и особенных чувств, с твердым осознанием ситуации и глубоким уважением к личности друг друга – так завершался их роман. А собственно, не так ли и начинался? Да и был ли он? Что он знал об этой девчонке, что он в ней видел? Это не утрехтская ли башня притворилась ее тонким носиком, не амстердамские ли каналы сделались ее серыми глазами? Может быть, она – это просто Дева Голландия, ловящая прохожих странников? Русалка, напоившая его зельем под видом кофе, утянувшая его на дно морское? Надо же, какая нелепость взбредет порой в голову…

Саша пережил этот праздничный день в терзаниях и безделье, не понимая ровным счетом ничего. А на следующий пошел в контору «Аэрофлота». В пространном и хорошо обставленном помещении конторы сидело всего два человека, и оба отказались говорить с ним по-русски, хотя из задней комнаты явственно доносилась русская речь. Пришлось переходить на английский, и Саша даже не сразу понял, что ему объясняют. А когда понял, то вздрогнул. Его билет был куплен по самой дешевой таксе, не предусматривающей переноса даты. Теперь он просто-напросто пропал. Чтобы купить новый, надо заплатить немногим меньше тысячи гульденов. Были еще какие-то скидки, но они мало что значили в подобной ситуации. Ловушка захлопнулась.

Он вежливо простился с видом человека, который просто осведомился о покупке, но пока не захватил с собой наличных, и вышел на улицу. Некоторое время он бессмысленно бродил по улицам в центральной части города, разглядывая витрины и вывески и пытаясь сосредоточиться хоть на какой-то мысли. После вчерашнего разговора делиться этой новостью с Ингрид было нельзя, тем более нельзя было просить ее о помощи. Надо немедленно наниматься на работу и работать по пятнадцать часов в сутки, где только достанется, собрать деньги на билет. И даже больше: заявиться с ворохом подарков для родных и друзей, с навороченными прибамбасами для себя! Пусть знают, что его поступок был не мальчишеской блажью, а приятным европейским вояжем.

Но начинать поиски работы надо было прямо сейчас, а это пугало. Как он помнил, для несчастливых обладателей социалистических паспортов оставалось мытье посуды в ресторанах. Собственно, так и описывалась жизнь европейских бедняков в старых журналах «Крокодил». Оставалось только выбрать дверь, в которую он войдет и предложит свои услуги. Но одна казалась слишком роскошной, другая пугала непрозрачностью, а третья просто смотрелась неприветливо.

Впрочем, что уж тут привередничать! Саша толкнул первую попавшуюся дверь и оказался в немноголюдном уютном кафе. В маске уверенного дружелюбия Саша приблизился к официанту. Тот учтиво сказал что-то по-голландски и показал на пустующий столик. Саша сглотнул слюну и спросил:

– Good afternoon. Do you need a worker?

– What do we need, sir?

– A worker. To wash dishes or something. A job.

– You can talk to the manager, chap[35], – и официант указал на дверь в углу, за которой скрывался менеджер.

Еще раз сглотнув, Саша вошел внутрь и оказался в тесном коридорчике. За приоткрытой дверью слушались звуки оживленной канцелярской деятельности. Саша постучал, дождался ответа и вошел. В крохотной комнатке за столом сидел пожилой господин в мягком темно-синем свитере.

– Good afternoon, sir, – начал Саша, – do you need a worker?

– Are you a foreigner?

– Yes, sir.

– Where from?

– Russia.

– You’ve got a residence permit of course?

– No, sir.

– Sorry. Try to get your papers first. Bye[36].

Аудиенция была окончена.

В этот день ему предстояло несколько подобных диалогов. Иногда они оканчивались уже на уровне официанта, иногда он добирался до менеджера, но либо не было вакансий, либо проявлялся слишком оживленный интерес к его праву работать в границах Европейского сообщества.

За ужином он сказал Ингрид как можно безразличнее (иногда все-таки здорово быть актером!):

– I think I leave you in a week. Thanks for hospitality.

– Oh! Do you fly home?

– Yea, that’s what I plan.

– Well. T’was a marvelous time, wasn’t it?

– Sure[37].

Разговор прошел чисто по-европейски – или по-голливудски? Саша оказался талантливым учеником.

Их было много, этих ресторанчиков и кафе. Потом Саша стал пробовать еще и магазины. В одном супермаркете его даже отвели в подсобку и дали перетаскать какие-то нетяжелые коробки, а потом сунули десятку, но о постоянной работе разговаривать не захотели.

Впрочем, обнадеживало уже и это. Десятка за час – неплохо! И все же…

Может, не такое у него выражение лица? Слишком просительное и неуверенное? Ну, Саня, ты же актер, давай, надень другую маску! Хороший парень с временными затруднениями рассмотрит деловые предложения…

Наконец, примерно в двадцатом кафе, ему повезло. Хозяином был пожилой индонезиец с тонким молочно-шоколадным лицом и короткими седыми волосами. Он сразу отвел его на мойку и, даже не задавая бессмысленных вопросов о происхождении и официальном статусе, объяснил, что через день надо приходить в восемь вечера и мыть посуду примерно до половины двенадцатого. В кафе в это время наплыв, штатный посудомой не успевает. Плата – пятнадцать гульденов за вечер, плюс покормят.

Это было совсем негусто – буквально на прожитие, и все. При самом идеальном раскладе – чуть больше двух сотен в месяц. Но это было начало. Да и работа хоть не особо приятная, но и не слишком утомительная. И ужин бесплатный на дороге не валяется.

Гораздо проще решилось с жильем. Он наведался в родную общагу, и койка, которая стоила как раз пятнадцать гульденов за ночь, была ему предоставлена без денег – за ежеутреннюю мойку посуды в буфете. Таким образом, середина дня оставалась свободной для поисков настоящей работы.

Новый, 1992 год оказывался не таким уж и плохим.

Близилось расставание с Ингрид. После того новогоднего разговора Саша старался общаться с ней как можно меньше, и Ингрид была этим удивлена. Доброй дружбы не получалось. Пару раз она пыталась вернуться к разговору об их отношениях и, кажется, пыталась по-своему извиниться, даже делала ему комплименты – мол, русские гораздо сексуальнее голландцев и вообще они богатыри из сказочной страны. Но Саша вежливо уходил от этой темы. Теперь-то что? Разве он матрешка сувенирная?

Он мог бы простить измену, но у него просто не укладывалось в голове, как можно было с одинаковым равнодушием затащить его в койку и по прошествии некоторого времени из нее выпихнуть. Он уже успел убедить себя, что это Ингрид заставила его остаться и, следовательно, что это она сломала ему и театральную карьеру, и личную жизнь, да еще и с билетом раскрутила. Бедная Ингрид, вероятно, и представить не могла, как беззвучно материл ее Саша после очередной неудачи с трудоустройством. Все-таки надсадные российские нотки в их расставании прозвучали – не с ее, так с его стороны.

Так что днем 7 января он покинул ее квартиру с набитой сумкой и сказал, что провожать до аэропорта не надо. Ингрид, в свою очередь, предпочла не говорить, что в справочной ей сообщили – в этот день рейсов на Москву нет, да и в любом случае провожать его она бы не стала.

Саша перебрался в общагу. За всеми хлопотами он чуть было не забыл, что Ян пригласил его на празднование русского Рождества. Он был бы не прочь зайти в церковь, но мытье посуды в буфете явно не оставляло такой возможности. Зато днем ожидался праздник в некоем «приходском доме» в центре города.

Он довольно легко нашел этот дом, расположенный на живописной улице, идущей вдоль канала. Пришел он чуть позже назначенного времени, но, по русскому обычаю, народ еще только начал собираться. Оказалось, на входе продают билеты, и пришлось собирать по карманам последнюю десятку. Если бы не перспектива работы, он бы просто плюнул и ушел.

«Приходским домом» оказались несколько комнат на первом этаже старинного роскошного здания. Обставлены они были довольно просто, по стенам висели картины на какие-то религиозно-фольклорные темы и репродукции икон. Посреди главной комнаты стояла со вкусом украшенная елка.

В углу были накрыты столы, и это оказалось как нельзя кстати, да и потеря десятки оправдалась. Впрочем, к столам пока не приглашали. Помещение постепенно наполнялось самыми разнообразными людьми, говорившими вперемешку на русском и голландском, а местами и на английском. Довольно обычное сочетание для такого рода тусовок, отметил про себя Саша. Среди этих людей оказался и Ян, и еще несколько знакомых по прежним вечеринкам парней и девушек, но поговорить было просто невозможно – вокруг Яна сразу закипела не слишком бурная, но суетливая деятельность по окончательному приведению столов в праздничный вид, и было не до разговоров. Саша сам оказался затянут в водоворот праздничной суеты и резал на кухне французские батоны, еле удерживаясь, чтобы не начать их поедать прямо на месте.

Но хлопоты стали потихоньку стихать, и Саша успел перебраться в комнату как раз к началу торжественной части. К елке вышел старенький священник, прочитал какие-то молитвы на славянском и на голландском, в ответ ему неожиданно громко грянул хор, стоявший тут же, сбоку от елки. Священник был похож на Деда Мороза, и стало быть, на долю регента, молодой женщины, выпадала роль Снегурочки. Саша даже явственно представил себе, как сейчас этот священник взмахнет чем-нибудь подобающим и скажет: «Ну-ка, елочка, зажгись!» А потом они с регентом будут загадывать загадки и раздавать подарки.

Собственно, почти так оно и получилось. После молитвы хор стал петь рождественские колядки. Пели здорово, хотя, пожалуй, слишком громко. Звучало что-то вроде бы и русское, может, даже из дореволюционного, а вроде бы и неживое.

Или это по-украински? Похоже.

Но едва они кончили петь, как к регенту полез некий выходец с Украины и стал горячо доказывать, что текст они переврали, а потом полез в ноты и стал править прямо там. На робкие возражения регента, что это из сборника начала века и что это мог быть какой-то особенный диалект украинского языка, поборник самостийности страшно обиделся и стал кричать, что украинский – не диалект, а самостоятельный язык и что вот московский говор – это точно испорченный украинский диалект.

Словом, праздник начался.

Скоро позвали и к фуршетным столам, но вот до деловых разговоров все как-то не доходило. И как раз в то время, когда фуршетиться стало уже особенно нечем, Ян вдруг сам подошел к Саше и представил невзрачного паренька, их ровесника.

– Знакомьтесь: Дмитрий, Александр.

Они молча пожали друг другу руки. Дмитрий, видимо, был в курсе ситуации.

– Живешь где? – с ходу спросил он.

– Тут, недалеко, в хостеле.

– Нормально?

– Нормально.

– С работой, сам знаешь, тяжело. Пока нет ничего на горизонте. А будет – скажу Ване, о’кей? С ним-то контачишь?

– Бывает.

– Ну и ладно. Сам с Москвы?

– Точно.

– А я с Днепропетровска. Ну, как там столица?

– Да так себе. Жрать нечего.

– Ну так. У нас тоже не густо было, как я уехал.

– А ты давно тут?

– Полгода. Ты прикинь, – рассмеялся парень, – уезжал из УССР. А теперь вон незаможня, зато самостийна та незалежня. Видал, тут хохол выдрючивался насчет песенок ихних?

– Ви-идел.

– Ладно. Короче, держим связь.

И парень уже явно собрался отчаливать. Результат Сашу явно не обнадежил, и он постарался продолжить разговор:

– Слушай, а что за работа-то может быть?

– Посмотрим. Пока неясно. – Парень круто развернулся и отошел в сторону.

Да, небогато для начала. Десятку, главное, жалко. Впрочем, поел хорошо, да и с выпивкой, уже неплохо… И тут к Саше подошел другой паренек, совсем молоденький, с простоватым деревенским лицом.

– Вовкой меня зовут, – представился он. – Чё, нелегал?

– Чего? – удивился Саша.

– Нелегально тут?

– Почему, виза пока не кончилась.

– Ну дык кончится ж. Да не бось, я ж не потому чтоб чего такого. Остался тут, что ли?

– Пока остался, там посмотрим.

– Бабки нужны, конечно?

– Ясное дело.

– Хошь с нами? Я тут на Кальвере саксофоню, а Педро на стреме.

– На чем – саксофонишь? – разговор начинал пугать Сашу своей блатной терминологией.

– На Калверстрат, – пояснил Вовка. – Ну, улица такая, где магазины. Ты врубайся. Полиция гоняет – нельзя, значит. Уже один раз чуть не заставили пенальти, ну, штраф нехилый платить. Еле выкрутился.

Саша с трудом начал понимать, что это, кажется, музыкант. И что саксофоном он называет не воровской инструмент, а музыкальный – и возможно даже, действительно саксофон.

– Педро – это бразилейро тут один, – видя, что собеседника заинтересовал разговор, терпеливо объяснял Вовка. – Я тогда предложил ему, чтоб сторожил. Но надо ж с двух сторон, ты прикинь. Вот ты за квартал справа, он за квартал слева, я лабаю. Ментура подвалит – вы по шустрому ко мне, я в переулок. А бросают хорошо, они тут на это не жадные. Тебе четверть сбора, если согласен.

До Саши, наконец, дошло, что именно ему предлагают:

– А сбор большой?

– Получается нормально, не дрейфь. Если хорошо посидеть – до сотни в день забашлить можно. Слушай, тебя как зовут-то?

– Саней.

– Ну вот и скорефанились.

Трудовой договор был заключен. Скоро они втроем с Педро, который тут же поджидал своего работодателя, покинули вечеринку, оживленно обсуждая планы дальнейшего обогащения и щедрость охочих до уличной музыки аборигенов.

Так с ходу и решилась проблема заработка. Вовка (он предпочитал, чтобы его называли именно так) играл на саксофоне на Калверстрат, а Саша и Педро сторожили по обеим сторонам улицы, чтобы вовремя предупредить о приближении полиции.

Вовка действительно играл здорово, ничего не скажешь. Больше всего на свете он любил смутные и сумбурные импровизации, но скоро понял, что прохожие от них не в восторге. Тогда он подобрал проходной репертуар – битловскую «Yesterday», «La vie en rose» от Пиаф, несколько вещей Армстронга, но его собственное сердце больше всего грела «Серенада Солнечной долины» Глена Миллера. Именно так он и обозначал эти мелодии – по имени исполнителей, похоже, не задумываясь всерьез о существовании композиторов.

Серенада разносилась по предвечерней торгово-туристической улице под пронзительным сырым ветром и нескончаемым дождем, словно Вовка был шаманом и хотел бесконечными повторами милой джазовой мелодии превратить этот промозглый вымокший город в солнечную долину где-нибудь в Калифорнии. И люди действительно щедро кидали ему деньги, в основном от кварче[38] до ряйксдалдера[39], но за серенаду обычно платили щедрее. Видимо, сами признавали в нем шамана. А может, просто много было среди них американцев. Часто в дневной выручке попадалось несколько американских, бельгийских или немецких монет, и тогда Вовка матерно ругал этих остолопов, которые думают, что на их родную валюту водку во всем мире продают.

Такие монеты Саша сначала оставлял себе для коллекции, а потом стал их просто выбрасывать. Не нести же в обменный пункт десять центов, в самом деле!

Заработок действительно выходил очень приличным. В час набегало гульденов двадцать пять, а то и тридцать, Саше, стало быть – семь с полтиной. За мытье посуды платили побольше, но там была тяжелая работа на весь вечер, а тут – гуляешь себе часок по улице, глазеешь, пока Вовка старается. И никаких хлопот. А кроме того, никто не командует, когда начать работу, когда кончить. Мало денег – можно побольше подудеть, как выражался Вовка.

Командовал, конечно, Вовка. На ветру и холоде играть было нелегко, поэтому больше трех часов в день они там оставались редко, да и то с одним-двумя перерывами. В перерыв шли в соседнее кафе и пили капучино, согреваясь и подпитываясь кофеином для дальнейшей жизни. Конечно, ничего, кроме кофе, не заказывали. Раз как-то дернули на пробу по глинтвейну, но вышло дорого и несерьезно, поэтому повторять не стали. Лучше уж бутылку джина взять в магазине. Не водка, конечно, но все же…

Вовка с Педро тоже жили в каком-то притоне вроде Сашиной общаги и тоже устроились за мелкую работу, не за деньги. Покупали продукты в самом дешевом магазине «Aldi» – в центре, на Вяйзелстрат. Правда, далековато и от Калвера, и от места жительства, но у Вовки был раздолбанный велосипед, поэтому возили все на нем. Ели в основном два раза в день или в одной из «общаг», или просто где-то в парке. За ужином обычно пили, но не до полусмерти, как водится, а только до пьяна.

И жизнь получалась необычайно экономной. Саша даже попробовал подсчитать, сколько потребуется времени, чтобы насобирать необходимую на обратный билет и подарки тысячу, и выходило, что пару месяцев, не больше. А с визой как-нибудь обойдется, не он первый, не он последний, в конце концов. Саша позвонил из уличного автомата маме в Москву и постарался, насколько хватило мелочи в кармане, ее успокоить. Кажется, удалось.

Очень скоро Саша отказался от мытья посуды в ресторане – это было и тяжело, и поздно, и при таком легком доходе все-таки необязательно. В общаге, конечно, приходилось заворачивать около полудня на кухню и перемывать небольшую горку посуды, но когда Саша привык, на это стало уходить совсем немного времени.

Через неделю их совместного труда Саша с удивлением узнал, что бразильца зовут Жозе, а вовсе не Педро. Но Вовка, а следом за ним и Саша, звал его Педро, и тот откликался. Как не вспомнить русскому человеку «дона Педро из Бразилии, где в лесах много диких обезьян»?

Впрочем, странное имя очень скоро получило совсем другое объяснение. С самого начала было хорошо заметно, насколько бразилец с ними мягок и обходителен. Вовка над ним периодически подшучивал, иногда довольно грубо, но тому, похоже, это нравилось. Можно было только удивляться таким отношениям, пока бразилец как-то в припадке пьяной сентиментальности не ущипнул Сашу за мягкое место и не стал нашептывать по-португальски непонятные нежности. Словом, Педро оказался педерастом.

Саша слегка встряхнул его за грудки, ляпнул что-то вроде «I’m not of your company»[40], и тот отстал. За Вовкой он все же слегка ухаживал, а тот отмахивался от него с шутливым гневом, если что-то такое замечал. Саша оставлял этот странный альянс без комментариев. Что ж тут поделаешь – Педро и Педро со всех сторон, будь ты хоть трижды Жозе.

А если всерьез, Педро явно не стремился перетянуть их с Вовкой в свой колхоз – он жил какой-то своей особенной жизнью, периодически пропадал, иногда в самый неподходящий момент, и никогда ничего не объяснял. Вероятно, вся эта затея с Вовкиным саксофоном была нужна ему лишь как средство заработать на пропитание, пока он будет наслаждаться своей жизнью амстердамского гея.

Вот он-то их и подвел. Тот день выдался, против обыкновения, ясным и солнечным, так что «дудеть» было одно удовольствие, да и туристов на улице высыпало побольше. Как обычно, Саша пошел на следующий перекресток ближе к центру, а Педро – в противоположную сторону. Через час они должны вернуться к Вовке, а тот скомандует – или пошли кофе пить, или на сегодня уже хватит, или «еще малек подудим». Саша лениво прогуливался в полной готовности распознать в праздной толпе иссиня-черную полицейскую форму и побежать предупредить Вовку, что надо смываться.

Когда через час он вернулся на условленное место, полиция была уже там. Здоровенный детина выламывал саксофон из Вовкиных рук, а тот не хотел отдавать, но и бежать без инструмента тоже явно не собирался. Рядом другой детина-полицейский меланхолично наблю дал схватку, не вмешиваясь.

Саша замер. Встревать было бесполезно. Оставалось разыгрывать роль случайного прохожего, глазеющего на колоритную сценку.

Наконец, первый полицейский здорово крутанул инструмент, и новенький саксофон, блеснув в воздухе, звонко грохнулся о мостовую и распался на составные части. Вовка ахнул и нагнулся за «дудкой», как он ее называл, нагнулись и оба полицейских, но за обломки уже не было никакой схватки. Что-то опять звякнуло, и еще раз, второй детина что-то сказал первому, они повернулись и медленно пошли прочь.

Вовка сидел на корточках и плакал. Саша подошел, сел рядом и почему-то стал нежно гладить металическую трубку со свежей вмятиной на боку.

– Вот суки, а, – выдохнул с жалобным всхлипом Вовка, – нарочно ведь, мурло ментовское, дудку сломал. Пенальти, говорит, заплатишь, а пока арестую инструмент. А ломать-то, блин, на хрена? Ты ж видел, он потом нарочно об стенку захреначил и каблуком гребанул – конкретно помял, теперь не починишь.

– Может, случайно он?

– Хренайно! А где этот мудрила гребаный, бразилейро недоделанный? Я ему, помидору гнойному, хлебальничек-то начищу.

Вовка рванулся в ту сторону, где должен был стоять Педро. Саша – следом, чтобы предотвратить разборки прямо тут, на улице, тогда ведь могут действительно в полицию загрести.

Педро на улице не было. Вовка вмазал кулаком по ближайшей стене – как только руку до крови не расшиб! – и поплелся обратно, подбирать обломки своего саксофона, которые уже звенели под ногами какого-то парня с лицом дегенерата. Вовка подскочил к парню, но драться не стал, наклонился к обломкам – и вдруг сам пнул ногой самую большую трубу, и она покатилась метра на три, пугая прохожих. Чинить там было уже нечего.

Вовка переживал потерю саксофона как гибель близкого человека. Больше об этом не заговаривал и не выказывал никаких эмоций, но весь как-то сник и стал равнодушен.

В тот день они вдвоем с Сашей довольно долго бродили по улицам, потом вернулись в Вовкину общагу. Вошли в его комнату, и оказалось, что там уже сидит недоумевающий Педро.

– Where were you?[41] – спросил он раздраженно.

– We?! Where you were, fucking… fucking… – Вовка со своим скудным английским никак не мог подобрать что-нибудь подходящее, – fucking fool![42]

Прежде чем он успел повторить свое главное слово три раза, Педро был уже на ногах и кричал что-то по-португальски. Вовка перешел на родимый русский мат – так они и стояли, вцепившись друг в друга взглядом (но без рук) и ругаясь – каждый на непонятном противнику языке.

– Э, да что с ним говорить. Чурбан, не понимает, – неожиданно резюмировал Вовка. И, утратив всякий интерес к бразильцу, повернулся и лег на свою койку, как был в одежде, задрав ноги в ботинках на спинку кровати.

Саша попробовал объяснить бразильцу, что произошло и в чем его вина. Тот на самом деле очень огорчился, виновато подошел к Вовке и стал говорить что-то очень хорошее и ласковое, опять по-португальски. Вовка мягко и даже почти ласково ответил ему:

– Уйди, педрила.

Несколько дней они продолжали жить по-прежнему – встречались днем на Кальвере, прогуливались, даже пробовали собирать деньги так, без саксофона. На сей раз Саша пробовал петь, а Вовка с Педро стояли на шухере (с Педро была проведена разъяснительная работа), но без инструмента выходило как-то не так, и денег кидали мало. Если делить на троих, то слезы горькие. В другой день Педро попробовал жонглировать апельсинами, но получалось еще хуже. Словом, бродячего цирка из них не вышло.

А потом Педро пропал насовсем. Видимо, прибился к другой, более удачливой компании или нашел какое-то занятие в своем гомосексуальном мире. Однажды вечером просто сказал «Bye-bye»[43], взял свою сумку (а больше вещей у него не было) и ушел, как это уже бывало не раз. Но к утру не вернулся. Больше они его не видели.

Деньги тем временем таяли. Саша сунулся было в ресторан, где раньше мыл посуду, но его место оказалось занято. Зашел еще в несколько кафе, но безуспешно. Работы не было.

А через пару дней Вовку выставили из «общаги», сказав, что его услуги на кухне больше не нужны. Саша решил попробовать поселить его у себя – и вышло еще хуже. Менеджер, дама сильно за пятьдесят, почему-то очень рассердилась и сказала, что вообще-то место стоит пятнадцать гульденов в сутки, а Саша моет посуду в буфете, так это полчаса работы, и она может засчитать это только за пятерку. Остается десять, которые надо платить деньгами. Так что не только не удалось пристроить Вовку, но и сам Саша вылетал из «общаги», потому как платить десятку в день явно не мог. Взять ее было негде.

Так в начале февраля 1992 года оба они оказались без работы, без жилья, без билета домой и без законных оснований находиться в Нидерландах.

Все последующее слилось в Сашиной памяти в один тягучий горький комок. Это было как с бредовым сном, когда пытаешься вспомнить его наутро – все события перемешались и беспорядочно всплывают в памяти, и уже невозможно понять, какое предшествовало какому и была ли между ними логическая связь.

Кончалась зима и начиналась весна. Постоянной работы не было, хотя отчаянно голодать тоже не приходилось: ели практически каждый день, часто даже и пили. Впрочем, при такой жизни выпить было порой важнее, чем наесться: помогало не думать и не чувствовать. В особо трудный день Вовка даже продал совсем задешево свой велосипед.

Сперва казалось, что существует немало способов подкормиться на халяву. То в магазине давали бесплатно конфетки на пробу, то прямо на улице – льготные жетончики для какого-нибудь кафе или забегаловки. Правда, магазинные рекламные порции были ничтожными, а льготный жетон вступал в силу только после того, как какие-то деньги уже потрачены: например, если купишь кусок пиццы, то второй дадут за жетон, без денег. Так что никакой халявы, одна видимость.

Гораздо лучше – попасть куда-нибудь, где угощают. Вовка с Сашей стали аккуратнейшим образом посещать русскую церковь по воскресеньям. Они приходили минут за пятнадцать до окончания службы и, поцеловав должным образом крест, отправлялись в комнатку на втором этаже, где подавали отличный кофе с печеньем. Голода это не утоляло, но давало удивительное ощущение домашнего покоя. Вообще-то в центре стола стояла плетеная корзиночка для денег за кофе, но платить было совершенно не обязательно, вот они и не платили. Кроме того, воскресное кофепитие было неплохим шансом познакомиться с представителями русской общины и разжиться работой. К сожалению, шанс этот ни разу не воплощался ни во что реальное.

Вовка попробовал подъехать с задушевным разговором к священнику и пожаловаться на их бедственное положение. Священник выслушал его очень внимательно, посоветовал возвращаться в Россию и предложил исповедаться и причаститься. От него, однако, ждали совершенно других предложений, и разговор не получился.

Они перехватывали десятки и четвертные на разгрузке машин, на черной работе в кафе и супермаркетах, один раз даже на стройке. Саша попробовал сунуться в студенческий театр. Его узнали, очень ему обрадовались, позвали на очередную вечеринку. Когда он попробовал заикнуться о работе, лицо голландского режиссера перекосилось и на нем недвусмысленно отразилось недоумение: как можно было испортить приятную светскую беседу столь неделикатной просьбой? Саше даже неловко стало. На вечеринку они, правда, с Вовкой пошли и хоть наелись досыта и вкусно.

Вовка сходил в кабак, где доводилось как-то играть. Его были готовы взять хоть завтра, но с инструментом. При этом кредит на покупку новой «дудки» выделить отказались. Впрочем, и их можно понять – это приличные деньги. А что как Вовка запьет, смотается или попадется полиции? Кто отрабатывать будет? Вот с инструментом – приходи, потолкуем. Эх, не знали они, что за парень Вовка на самом деле! Такой – не пропьет. Для него ж саксофон – как невеста.

Существовал, правда, еще один выход. В центре, желательно в «красном квартале»[44], подъезжать по вечерам к иностранцам приличного вида: «Sir, can you give me a guilder to eat something? Do you know what does it mean when you have nothing to eat?»[45] Иностранцы сами-то небось не голодали, потому порой бывают и жалостливыми. Но больно уж мерзок был вид у тех, кто промышлял таким образом. Таким рецептом они с Вовкой ни разу не воспользовались – и очень этим гордились.

С жильем было совсем сложно. Сначала пробовали ночевать на вокзале, но там было практически невозможно выспаться из-за шума. В парках или на улице спать было еще холодно, а никаких спальников, естественно, не было и в помине. Кроме того, на улице могла проверить документы полиция – и что тогда? Даже толком неясно. То ли с позором депортируют, перекрыв навсегда въездную визу в приличные страны, то ли, хуже того, в тюрьму посадят. Впрочем, в тюрьму – это вряд ли. Но в любом случае попадаться не хотелось. Ведь если уж ввязались, то надо вынырнуть из этого дерьма победителями, верно? Заработать на билет и обязательно – на подарки родне и друзьям.

И даже на такси от Шереметьева. И вернуться с приятной европейской прогулки, а не из вонючей каталажки.

Ночевали какое-то время в слипине – бесплатной ночлежке, совсем уж убогом заведении. Очень нескоро Саша сообразил, что это от английского «sleep-in». Но оставаться постоянно там, конечно, было нельзя.

А потом случайно встретили на улице мужика лет сорока, с косичкой и здоровой серьгой в левом ухе. Они, собственно, направлялись в слипин, но что-то заблудились, да и были оба под градусом. Короче, спросили у него дорогу. Он сказал, что никакого слипина не знает, но если им негде ночевать, то нехай идут к нему на чердак. Там встанет пара раскладушек, правда, холодно.

И с последних чисел марта они стали ночевать на чердаке маленького домика где-то довольно далеко от центра, в районе Слотерварт. Мужик был явно с прибабахом, но очень полезный. С ними совершенно не общался, денег не требовал, и похоже было, что так он расплачивается с судьбой за собственную хипповскую юность, когда сам ночевал неизвестно где.

На чердаке был мрачный дубак – он совершенно не отапливался. Но хозяин (кажется, его звали Кес) дал им два драных пуховых одеяла. Так и спали под ними, почти не раздеваясь. В общем, оказалось неплохо. Только далеко от центра, где кипела жизнь и было больше всего шансов перехватить денег или кормежку на халяву. Приходилось добираться на трамваях, причем выбирая такие, где нет кондуктора и можно влезть без билета. А потом внимательно смотреть на каждой остановке, не сядет ли контролер в темно-синей форме.

А тем временем началась ранняя голландская весна. Свинцово-бледное низкое небо постепенно голубело и поднималось над оттаявшей землей, а клумбы на перекрестках меняли свой цветочный наряд чуть не каждую неделю. Пронзительный ветер становился теплее и приносил с собой что-то особенное, весеннее, тот тонкий необъяснимый аромат, с которого начинается приход весны в любом городе. Пуховые одеяла на чердаке стали излишеством, а погода превратила неизбежные хождения по улице в почти приятные прогулки. Так что жизнь не то чтобы наладилась, но все-таки стала терпимой.

Саша с Вовкой даже меньше пили и начали ссориться – верная примета, что стадия совместного выживания пройдена и жизнь возвращается в нормальное русло.

Купили себе по велосипеду в знакомом всему Амстердаму месте около университета. Двадцать пять гульденов, стандартная такса – наркоман продает ворованную машину ради дозы. Знаешь, что ворованная вещь, а куда денешься? Без велосипеда в этом городе и вправду никак. Сашин железный друг был совсем обшарпанным и заезженным, но в хорошем состоянии. Былая роскошь все еще работала: ручные тормоза, трехскоростная коробка передач прямо на руле и фара с генератором от переднего колеса.

Возвратилась и тяга к путешествиям – Саша ездил по окраинам города, накручивая километры просто для удовольствия – или для знакомства с Амстердамом? Однажды, не слишком погожим весенним днем, побродив пальцем по карте, он выбрал маршрут вдоль утрехтского шоссе. Оздоровительная такая прогулочка – променад перед ужином. Может быть, даже удастся добраться и до Утрехта – города, где так славно начались их сумасшедшие поездки с Ингрид.

Когда он миновал мост через Амстель, а с ним и границу города, время уже приближалось к сумеркам и накрапывал мелкий дождик, но Саша был полон радостной энергией. Голова была свежа и свободна от забот, велосипед легко катил по фитспаду – велосипедной дорожке рядом с шоссе.

Легко и приятно вспоминалась Россия и прошлая жизнь – тем более что теперь он был от этой жизни далек и относительно независим. И пока он проезжал мимо травянистых лугов с канальчиками и коровами, воспоминания о родной квартире на проспекте Мира казались новостями из параллельного мира.

Здесь само слово «дом» означает нечто совсем другое, чем в России, даже в почтовом адресе. Поначалу Сашу удивляло, как на коротенькой улочке номера домов могут перевалить за несколько десятков. А потом понял: то, что у них в почтовом адресе считается домом, на российский счет составляет подъезд или даже полподъезда. Для них дом – это твое жилье, даже если это всего лишь маленькая квартирка.

Когда ты идешь по этому городу, он тебе в самый раз, как домашние тапочки. Вот магазинчик, вот кафе, вот мостик через канал с утками, а вот садик с лавочками. Вот сквер и детская площадка – все то, что давно уже изгнано из московского центра. А что такое девять десятых Москвы? Огромные, несоразмерные человеку пространства, застроенные коробками зданий и расчерченные широченными линиями проспектов. Нырнул в метро, вынырнул, протрясся четверть часа в автобусе или прошлепал по грязи среди однотипных зданий, убогих киосков – и негде тебе остановиться. Говорят, Брежневу очень понравился фильм «Ирония судьбы, или С легким паром» – и немудрено. Это же история счастливого совка, для ко – торого что одна квартира, что другая, что та женщина, что эта.

Или вот эта их привычка – оставлять окна без занавесок. Зачем, казалось бы? Наверное, не станешь жить в свинарнике, раз с улицы люди смотрят. Вот у нас, как известно, сор из избы не выносят… Вот и лежит он веками, этот сор-то.

Мы привыкли к поворотам рек и социальным революциям – а может быть, не о них надо бы трубить по телеку и в газетах, а о том, как еще один человек перестал быть совком…

Сумерки уже сгустились, и Саша примкнул вращающуюся головку аккумулятора к ребристой поверхности передней шины. Крутить педали стало чуть труднее, но затеплилась лампочка, пусть и еле-еле: шина была старая, ребрышки стерлись, и головка генератора скользила. Сбоку блистало огнями утрехтское шоссе. Луга и коровы потонули в плотной тьме за занавеской измороси, которая становилась все гуще и холодней. Саше стало зябко, и он понял, что насквозь промок, невзирая на любимую кожаную куртку, и что до Утрехта он так и не доберется.

Он остановился и обернулся. На плоской равнине виднелись цепочки и островки далеких огней. Ясно было, что он заехал слишком далеко. Саша развернул велосипед и помчался обратно, изо всей силы налегая на педали, чтобы поскорее вырваться из пелены сумерек и сырости. Конечно, он не рассчитал. Надо было поворачивать еще полчаса назад. А теперь когда еще доберешься домой…

Домой! Как меняется смысл этого слова вместе с нашими передвижениями в пространстве! По мере удаления от собственного дома мы переносим это название на гостиничный номер, армейскую казарму, туристскую палатку в лесу. А теперь – на чердак чудаковатого дядьки в чужом городе и чужой стране. Так что не домой – скажем так: к сухости, теплу и свету.

Цепочки далеких огней разматывались навстречу, но каждая оказывалась все еще не тем, за что он ее принимал – началом Амстердама. Саша крутил и крутил педали все сосредоточенней, уже с каким-то остервенением, ничего не замечая и ни о чем не думая. Он настолько погрузился в монотонную механическую работу, что с недоуменным ужасом дернулся в сторону, когда из-за его спины вынырнул и просвистел вперед какой-то мотоциклист. Он почему-то был уверен, что едет по этой дорожке совершенно один.

До чердака Саша добрался уже глубоким вечером. Он улегся на кровать, подложив под гудящие ноги свою одежду, чтобы было повыше. Больше всего на свете ему хотелось, чтобы его никто не трогал; только Вовка сбегал вниз к Кесу и принес чашку крепчайшего кофе с ромом. Какие же они все-таки замечательные ребята, подумал Саша, прежде чем провалиться в сон.

Конец апреля выдался солнечным и теплым. Тридцатого, как сказал им Кес, намечалось большое празднество – «Конингиннедах», королевский день. Накануне вечером Кес поднялся к ним на чердак, стал рыться в картонных коробках, стоявших в углу, вытаскивая самые экзотические вещички: невысокий ржавый канделябр, рокерский плакат в сломанной деревянной рамке, потертый кожаный портфель…

Потом спустился вниз, вернулся с хилой охапкой ношеной одежды. Критически оглядел худощавые фигуры русских нелегалов и собственное пивное пузико, поцокал языком, приложил свитер к Вовке, потом к Сане, что-то спросил. Ребята покачали головами – нет, не по размеру. Да и тепло уже. Тогда Кес аккуратно сложил одежду – а она оказалась выстиранной и поглаженной – в стопочку поближе к отобранным вещам, похлопал ребят по спине и разразился длинной речью, из которой они отчетливо поняли только «морхен», «конингеннедах» и «феркоп»[46].

Утром он позвал их с собой на улицу – не на свою, правда, на соседнюю, где движение пооживленнее. Выбрал место, прямо на тротуаре постелил какую-то драную скатерку, разложил на ней странные свои товары. Впрочем… странные ли? Слева и справа на том же тротуаре пристраивались соседи с таким же нехитрым скарбом. Неужто это всерьез? А вот и совсем интересно: пара молодых парней вытащила ящик пива, и второй, и ведерко со льдом… Так, пиво на лед, грамотно. Сверху – ценник. И недорого, кстати, куда дешевле, чем в пивной. Так это… они собираются его продавать?! А как же полиция? Законы? То Вовке с его дудкой деньги собирать не дают, а то на виду у всех – пивом торговать, да еще и всякой дребеденью непонятной, и ничего?

А пива, кстати, неплохо бы сейчас. Солнце шпарит совсем по-летнему.

Кес вовсю перекидывался радостными фразами с соседями, подходил к ним посмотреть, и они подходили, вертели в руках ржавый канделябр и рокерский плакат. А вот… неужели? Дама в нарядном плаще протянула Кесу три желтых пятигульденовых кругляша, и канделябр перекочевал к ней в объемистую сумку. Довольный Кес сунул деньги в кошелек, подмигнул ребятам – мол, поняли, как надо? – и, уже развернувшись уходить, бросил на прощание:

– It’s all yours, chums. Whatever sells out, keep the cash. If the junk doesn’t sell, just leave it here. G’luck, see ya![47]

– Данке вел! – только и сумели поблагодарить его Саша с Вовкой, прямо в унисон.

Тут Вовку осенило. Из бесчисленных своих карманов он вытащил пригоршню советских монет, положил с краю скатерки. Монеты взял проходивший господин, видать, нумизмат, причем за «лысого» – рубль с Лениным – отвалил целый ряйксдалдер. Ну, хоть по пиву взяли, освежились.

Но на этом – все. Вовка еще чего-то пыжился, потрясал рокерским плакатом, а Саша молчаливо созерцал камни на мостовой.

– Ну что ты, как неживой, медитируешь! – внезапно взорвался Вовка. – Давай, что ли, слепи им пару фраз по-ихнему, мол, хут, зер хут[48]! Можешь ведь, Санёк!

– Хорош с дерьма пенки снимать! – Сашин ответ прозвучал резко, неожиданно для него самого.

– Ну, а ты с чего хотел бы? Жрать-то надо? – вдруг посерьезнел Вовка.

– Надо. Но не по-собачьи! – сам не понимая, что на него нашло, отрубил Саня. – Все, хватит. – Он резко встал на ноги.

– Что, в полицию сдаваться? Чтоб депортировали? Да отстань ты, чудогрёб, не до тебя – отмахнулся Вовка от потенциального клиента, который как раз спросил цену шерстяного свитера.

– Да хоть бы и это, – вдруг устало выдохнул Саня. – Понимаешь, не могу так больше. Или найду вот сегодня, вот сейчас, что-нибудь настоящее – или в полицию. Пусть депортируют. Жили в Союзе, ничего. Проживем.

– Эх, паря, пожалеешь. Эээ, минхер, минхер, – бросился Вовка за уходящим клиентом. – Хут, чистая шерсть, понимаешь, тин хилдер. Ну, фор ю ахт, хуткоп, фяйф[49]! Да постой же ты, рожа твоя нерусская! – бросал Вовка в напряженную высокую спину, которая не реагировала ни одним мускулом, ни одной складкой синей ветровки.

Саша нагнал Вовку:

– Знаешь, Володя… брось это, а?

– Как ты меня назвал? – опешил тот, до сих пор он был только Вовкой. Потом криво улыбнулся и упрямо мотнул головой: – Не, Санёк. Я еще побарахтаюсь. Пену повзбиваю. А ты иди, раз решил…

– Ладно. Бывай. Лихом не поминай.

– И ты… будь.

И они крепко обнялись, а потом Саша развернулся и потихоньку побрел прочь, сам пока не зная куда.

Столица нидерландского королевства явно страдала от острого приступа шизофрении: одна ее половина дурела от безделья, другая – ударилась в лихорадочную торговлю. По улицам шли кучки молодежи: парни в двурогих викинговских шлемах, и на каждом роге – по пивной банке, девчонки в драных джинсовых шортах, в которых так аппетитно просвечивали голые попки, что ужасно хотелось ущипнуть. И тут же на тротуарах – такие же парни и девчонки, а с ними и люди постарше, а с ними и разномастные иностранцы – черные, желтые, медно-бронзовые, а порой и явные братья по соцлагерю – торговали всем, чем только можно и чем, казалось бы, и вовсе нельзя торговать. Две матроны оживленно ощупывали переходящее знамя победителя соцсоревнования – хороший материал, Ленин красиво вышит… На коврик в сортир, что ли?

– Привет!

Русское приветствие посреди голландского празднества прозвучало как выстрел. Саша ошалело завертел головой. Он добрел почти до Фондел-парка, куда вливались толпы отдыхающих.

– Привет, говорю! Не узнал?

– Ян! Ваня! – перед ним стоял ван дер Велд. – Это… Ваня… с праздником тебя.

– Меня-то зачем? Сегодня – день рождения принцессы Юлианы.

– Тогда при чем тут королева?

– Сейчас все объясню. Слушай, пошли в парк, у меня тут в двух шагах свидание назначено. А я по дороге расскажу.

Пока они потихоньку плыли в густой толпе к входной калитке, Ян хорошо поставленным лекторским голосом объяснял:

– Изначально этот день – день рождения нашей бывшей королевы Юлианы.

– А разве она умерла?

– Жива еще. Когда она поняла, что слишком состарилась, то ушла в отставку и передала трон своей дочери, Беатрикс. Это нынешняя королева. А Юлиана теперь опять называется принцесса. Но поскольку все привыкли праздновать именно тридцатого апреля и это очень удобный день, то решили королевин день не перемещать. Обычно сегодня бывает хорошая погода, как теперь.

– Слушай, а почему базар такой повсюду?

– Сегодня не работает ни один магазин. Но каждый человек имеет право без налогов, пошлин и лицензий торговать в любом месте любым разрешенным товаром. Мы – нация торговцев, так? Вот и торгуем раз в год всем подряд.

– Опаньки! – вздрогнул Саша, когда толпа притиснула их к забору.

– Кстати, и в Москве сейчас точно так. Каждый день, – заметил Ян.

– То есть?

– Торгуют чем попало и где попало. Ельцин объявил свободу торговли, и теперь весь центр Москвы выглядит именно так. Теперь Россия – самая свободная в мире страна. Серьезно. Я как раз две недели назад вернулся. Впрочем, – помолчав, добавил Ян, – там кажется, люди этим живут. А у нас – весело избавляются от старых… шмакодявок, так это называется?

– Шмоток. Или барахла. Шмакодявки – это… маленькие люди, – поправил его Саша.

– Ты, кстати, посмотри, что тебе нужно, обычно находишь много ценных… шмоток для дома.

– Да что мне нужно… – вдруг вырвалось у Саши. – У меня и дома-то никакого нет.

– Серьезно? – В голосе Яна неожиданно прозвучала теплота, словно не был Саша для него чужим нелегалом, незаконно попирающим голландскую землю. Или правда – не был?

– Серьезно, Ваня.

– А с работой?

– Аналогично.

– Так, – вытянутое нордическое лицо прорезали деловые морщинки, – надо будет подумать. Жаль, ты не сказал раньше… Знаешь что? Я позвоню сегодня вечером Дмитрию с Украины, помнишь? У него напарник вроде уезжает. Они убирают богатые квартиры. Нелегально, конечно. Может, он возьмет тебя. А ночевать – есть где?

– Нет.

– Хорошо. Сегодня можешь переночевать у меня, а потом будет ясно.

– Ваня… спасибо! – справляясь с комком в горле, выдохнул Саша. Да разве можно было ожидать, что все разрешится так быстро и просто?!

– Еще не за что. Вечером пойдем ко мне, и я ему буду звонить. Я еще не знаю. Ооо! – обрадовался Ян, заметив какую-то компанию, которая как раз ожидала его по другую сторону от калитки. – Hoi!

И они пошли в переполненный парк сидеть на покрывале, постеленном поверх загаженного донельзя газона, есть бутерброды, пить пиво, сок и лимонад. Потом гуляли по улицам. Потом Ян терпеливо ждал, пока Саша рьяно рылся в грудах тряпья по гульдену-два за вещь и вылавливал оттуда небросовые еще свитера, курточки, платьица – в Москве такие в комиссионках висят, и недешево! А потом и вовсе наткнулся на бесплатную кучу: бери кто что хочет – не распродано.

Потом какие-то непривычно услужливые женщины усадили их за белый пластмассовый столик и напоили ароматнейшим кофе с куском пирога – всего за гульден. А потом они пошли к Яну домой, в маленькую студенческую квартирку на одной из центральных улиц города.

За окном уже смеркалось. Горы старого барахла валялись по тротуару, и коммунальные рабочие аккуратно заталкивали их в бездонные чрева медленно ехавших по обеим сторонам дороги мусорных машин. Апофеоз общества потребления.

А Сашино ухо улавливало в телефонной трубке сухой и острый выговор Димы, словно музыку небесных сфер:

– Значит так. Работать начинаем послезавтра, а ко мне переберешься дня через два, когда Толян съедет. За хавиру договорились по стольнику в месяц, стол общий, готовка по очереди. Работа почасовая – когда десятка в час, когда только семь с полтиной. Первые две недели я тебя учу, что и как, ты за это отдаешь треть заработка мне. Потом – сам. По-голландски-то спрекать мал-мала смогешь?

– Dat kan[50], – с чистым амстердамским выговором ответил Саша.

На чужую и богатую землю опускался вечер – чуть-чуть попозже, чем на московские улицы, переулки и бульвары, где тоже торговали чем попало. И где ходили люди, которых он прежде любил.

Саша захлопнул дверь и аккуратно повернул ключ. Димка ушел еще раньше, по своим собственным делам. Хорошо все-таки с таким соседом – все четко, по-деловому, в душу не лезет. Голландец прямо, а не славянин.

За спиной – рюкзак с инструментом, в руке – связка ключей от двери и от велосипеда. Ведь, пожалуй, мог бы быть и от машины ключик, только прав нелегалу не получить, да и ездить на подержанных нашенских «Жигулях» ему особенно некуда. А по городу на велосипеде даже и быстрее.

Вниз по лестнице, к велосипедному подвальчику. Открыть одним ключом дверь, найти своего железного друга, другим ключом разблокировать ему заднее колесо, третьим – раскрыть амбарный замок на стальной цепи, что оплела раму, переднее колесо и вросший в землю стояк. Иначе нельзя: или переднее колесо открутят на запчасти, или велосипед с цепью унесут, чтобы потом в мастерской спокойно перерезать цепь автогеном. Первый велосипед у него именно так и увели с парковки перед магазином. На специальных стояках велосипедных мест не было, а за фонарный столб цепь завести поленился – до сих пор вспоминать обидно! Впрочем, ворованный велик он тогда купил, вот его и своровали. Второй уже выбирал в магазине подержанных велосипедов за настоящую цену.

Теперь-то все уже совсем не так, как в прошлом году. Этот город стал ему знакомым и своим, иногда даже казалось – родным, хотя на самом деле они не породнились. Саша знал, где, что и почем, он понимал, как не только выживать, но и жить. Где будешь в пролете, где можешь забашлить. Все нормально!

Над деньгами теперь можно было не трястись – просто считать их и даже рассчитывать наперед. Это там, в далекой России, то разрисовывали всякими узорами советские червонцы, то прибавляли российский флаг (ребята показывали, он видел), а главное – то и дело приписывали нули. Тут деньги жили спокойной жизнью. Монеты были скучными, с номиналом на одной стороне и портретами королевы на другой. Старые монеты изображали ее реалистично, новые лепили из ее профиля что-то авангардистски-геометрическое. Из всех монет Саше нравилось держать в руке только толстенькие желтые пятигульденовые кругляши. Да еще «ряйксдалдеры», монеты в два с половиной гульдена, забавляли своим названием и дурацким номиналом.

Но в бумажнике, том самом, от Ингрид, не переводились и купюры. Синяя десятка с портретом Франса Хальса, импозантного господина …надцатого века (оказалось, это знаменитый художник) была самым частым гостем. Пореже водились красные четвертные – на них была какая-то геометрическая муть в виде спирали, видимо, чтобы фальшивомонетчиков стошнило, пока будут перерисовывать. Изредка попадались и старые, с Вильгельмом Оранским. И по особым поводам доводилось подержать в руках – недолго, правда! – желтые полусотенные с пейзажем польдера и подсолнухами, а еще потрясающе красивые коричневатые сотни с водяными птицами. Такую сотню хоть в рамке на стену вешай.

Не на стенку, конечно, а вот в конверте на полке с бельем если не сотни, то десятки и четвертные оседали не так уж и редко. Тем более что жизнь в строжайшей экономии уже стала привычкой, бананы, и те только при снижении цен покупаешь (в черных пятнышках, не выше гульдена за кило), не говоря уж о прочем.

Изредка подворачивалась оказия в Москву, и тогда Саня шел в одну из контор в центре города и обменивал часть своей галереи на скучные серо-зеленые доллары. Приходилось просить, чтобы дали новые бумажки – в Москве не любят старых. Эти бумажки заклеивались в конверт с маминым телефоном и вручались случайному путнику. До сих пор никто не подводил. Много не посылал – а ведь и на полусотню долларов (в гульденах – чуть меньше ста) там, в обновленно-демократической Москве одинокая женщина, литературный редактор, могла протянуть месяца два-три, а то и все четыре, если скромно.

Теперь они с Димой уже снимали третью квартиру, причем эта была сама лучшая. Можно было уже не гоняться за сверхдешевой, а просто выбирать по средствам. В новом доме, две комнатки, кухня с балкончиком. Место называется Амстелфейн, официально – отдельный город, а по сути дела, южная часть Амстердама. Если бы у нас так держались за традиционную географию, то Москва кончалась бы за Садовым кольцом, а Хамовники и Сокольники числились бы сами по себе, не говоря уж о более дальних районах. До центра, конечно, далековато, зато не слишком дорого и магазины все под боком.

Саша вывел велосипед из подъезда и по коротенькому переулочку выехал на рыжую велосипедную дорожку. Сегодня было два заказа, довольно удобных – недалеко друг от друга, и по времени как раз успеваешь. Димка-то уже квартир больше не убирал, развернулся всерьез с какой-то торговлишкой, кажется, и не слишком законной, но жили они по-прежнему вместе. Диме к тому же надоело нелегальное положение. Не застревать же так на всю жизнь, в самом деле! Так что в последнее время он звонил в посольства Южной Африки и Новой Зеландии в Гааге: в эти страны принимали молодых-перспективных, особенно с белым цветом кожи. Надо было только еще раздобыть всякие рекомендательные письма, справки и все такое прочее – и через месяц-другой рассчитывать на льготный билет в Африку или к Тихому океану с вполне легальным видом на жительство. А через сколько-то там лет – и на гражданство…

А своих клиентов Дима передал Саше за стольник отступного. Ничего не скажешь, интересы свои парень блюдет основательно, но все честно, никого не кидает, лишнего тоже не требует. Сане чужие ковры пылесосить да окна мыть – не в западло. Руки заняты, зато голова свободна. И нелегалом быть не в западло. Африка, конечно, это круто, но ведь оттуда уже вряд ли выберешься. А как оно там – кто знает… Был бы Саша евреем, может, еще и подумал бы об «исторической родине», но только и с этой родины прибывали в Голландию несчастные совграждане, которых в московских подворотнях ругали жидовскими мордами, а в тель-авивских – необрезанными гоями. И, что характерно, некоторые из них даже смогли получить в Голландии политическое убежище. Но от себя ведь все равно не убежишь. Хоть на Луну переселяйся, но если в двух таких разных странах места себе не нашел, и в третьей вряд ли найдешь.

Фитспад, рыжая велосипедная дорожка, вела в центр, словно маленькое шоссе, тянущееся вдоль основной трассы для автомобилей. Со своими дорожными указателями, красными на белом, со своей осевой линией разметки, со своими правилами движения. Словно сам Бенилюкс – маленький кусочек суши, вроде и на обочине европейской истории, зажатый между Германией, Францией и Англией, а поди ж ты, все свое и ничуть не отстаем от сверхдержав. Так оно и приятнее, и для здоровья полезнее, тише едешь – дальше будешь. А Россию – с чем сравнишь? Разве что с безнадежно разбитым и размокшим под ливнями глинистым проселком, что бежит через холмы, луга и березовые перелески, но все так и не сменится асфальтом… Зато, конечно, очень живописно.

Впрочем, такие удобства для велосипедистов – только тут, вдоль относительно нового проспекта Бяутенфердтсе-лан. Скоро велосипедная дорожка закончится, и ехать придется по мостовой этих здешних улиц с аршинными названиями – Рулоф-харт-пляйн, Ван-барле-страт – справа от автомобильного потока. Тут гляди в оба! Движение будь здоров, и даже припаркованная машина может оказаться опасной – откроет водитель дверь, не посмотрев, и саданет тебя прямо по колесу. Саня так один раз уже получил от какого-то не то немца, не то чеха, потом три дня прихрамывал. Жаль, не догадался тогда слупить с обалдуя четвертной за ущерб! Хорошо хоть велосипед цел остался. А нелегалам ни в полицию, ни в больницу попадать нельзя.

В больнице за наличные, может, и примут, а вот страховки нет и не будет.

Хорошо, что свет не без добрых людей! Тут ведь даже и в аптеке серьезней аспирина без рецепта ничего не купишь… Как той осенью заболел гриппом, пришлось знакомых просить, достали все-таки капли – голландцы, они не немцы, на всякий запрет отмычку найдут, всякую инструкцию нарушат, если хорошему человеку плохо. Как-то оклемался. Димка тоже молодец, лимоны ему тогда таскал, апельсины и денег не взял. Хоть и жмот, а настоящий товарищ. Он тогда только и разобрался в этих апельсинах, или, как они говорят, «синасаппелях»: «ханд» – для руки, чтоб чистить, а «перс» – он не из Персии, он чтоб прессовать, то бишь сок давить. Надо же, буржуины проклятые! В Москве хоть какие купил – и счастлив.

И еще Димка тогда с базара притащил коробочку диковинного заморского фрукта, киви. На гульден – целый десяток! Кивины они ели только так, вместе с мохнатой их кожурой, да так и вкуснее, только хвостики древесные выплевывали. А голландцы их чистят, чудаки! А еще как-то купили они клубнику, да вот только на вкус несильно отличалась она от сырой картошки, только что помягче. Декоративная, на гидропонике. Смотрится хорошо, долго не портится, а вот кушать – это извольте натуральную, совсем по другим ценам. Словом, гримасы капитализма, как расписывали парторги-комсорги. А они еще не верили.

Но гримасы гримасами, а пока Саша остается здесь. Почему? Да как-то так сложилось. И, если честно, особо некогда – или неохота? – об этом думать. Вот, сейчас свернет в этот проулок, потом к знакомой двери, звонок, полминуты ожидания, ухоженная старушечья физиономия. Постоянный клиент, одинокая пенсионерка, по-голландски помешанная на чистоте и по-голландски прижимистая. С нелегалами-то оно дешевле выходит, без налогов и прочей мутотени. А придерись полиция – что докажет? Тимуровец, старушкам помогаю, а они мне за это спасибо говорят, пряничком угощают. Свободные люди в свободной стране.

Потом – велосипед, другой адрес, другая физиономия. В субботу, кстати, хотел съездить с Машкой на море – искупаться. Уже ведь и лето вовсю, да и погода пока вроде ничего – надо же устраивать себе иногда и выходные! А в воскресенье, может быть, заглянем с ней вместе вечером к Лодейниковым.

Так что все нормально!

Велосипед тщательно прикован к стояку, звонок поет свою трель. Раскрывается дверь, и дежурное:

– Goede middag, mijnvrouw.

– Hoi, Alex[51].

Вечером в пятницу Саша сделал два звонка. Сперва маме в Москву – для ритуальных словообменов: «Как дела?» – «Все в порядке». Порядок с обеих сторон был довольно относительный, но, во всяком случае, все шло по заведенному и никто не жаловался. А если и были проблемы, то не говорили о них. Мама по-прежнему слегка болела, пыталась свести концы с концами в двух редакциях и одном институте одновременно, страшно переживала за свой предпенсионный возраст и вяло протестовала против присылаемых Сашей с редкими оказиями долларов. А так как будто и не удивлялась, что это делает ее сынок на два часовых пояса к западу от нее. Здоров, сыт, одет и ладно.

Потом позвонил Маше. Маша на самом деле была не Машей, а Карен, но предпочитала, чтобы звали ее непременно на русский манер. Маша училась в университете на отделении русистики и западала на все русское, даже отращивала косу до пояса, что как-то странно вязалось с ее нордическим овалом лица и длинным тонким носом. Вот только серые глаза подходили.

Познакомились они три месяца назад, и у них намечался роман – как раз в той чудной стадии, когда все еще возможно, но ничего не ясно, когда симпатия не переросла в сладкую и мучительную влюбленность.

С Машей они договорились провести субботу вместе, и Саня хотел поехать на море, в Зандфорт-ан-Зе. Все равно по субботам у него редко бывают заказы. По субботам вся семья обычно дома, кому тут нужен чужой уборщик? А тут еще и лето все-таки вступило в свои права, пригревало солнышко и наконец-то кончились бесконечные дожди. На море было здорово, все напоминало Рижское взморье, куда они пару раз ездили в далекие лета детства.

Саша один раз даже прокатился туда на велосипеде – километров 30 в одну сторону, не меньше, и совершил героическое омовение – уж очень хотелось поближе познакомиться с этой синевой! – а потом все никак не мог согреться. Как раз зарядил мелкий противный дождик и не отпускал до самого дома. Зато даже на глобусе можно было теперь прочертить Сашин героический маршрут: пересек от края до края выдавшийся в море ломоть Голландии.

Но у Маши возникло иное предложение: остров Маркен. «Такой остров, – сказала она, – где живут по-старому, ну, в общем, сам увидишь. И тоже море, то есть залив. Он, конечно, грязный, но тоже морской». Ну, Маркен так Маркен. Название само по себе ничего не говорило Саше, но новые места всегда интересно посмотреть. Договорились встретиться в 9⁴⁵ (ох уж эта голландская пунктуальность!) у центрального вокзала.

Погода субботним утром выдалась удачная: ветрено, легкие облачка, но без дождя и в целом солнечно. Как раз для приятной поездки. До вокзала Саня добирался на велосипеде, и в такое время нетрудно было найти свободный кусок пространства на велосипедной парковке. С Машей договорились встретиться у главного входа и подошли к нему с двух сторон практически одновременно, строго в назначенное время.

– Hoi! – Саня радостно чмокнул девушку в щеку.

– Привет!

– Hoe gaat het?[52]

– Нормально! – рассмеялась она. – Давай говорить по-русски! Я уже знаю, что на вопрос «как дела» надо отвечать «нормально», а не «хорошо». Как ты думаешь, это отражает менталитет русского народа?

– Это отражает, что кто-то задает слишком много умных вопросов, – приобнял ее Саша. – Автобус-то где?

– Здесь рядом. Пошли. Через десять минут автобус до Моникендама. Там возьмем катер.

– На абордаж?

– Что?

– На абордаж, говорю, возьмем – как пираты?

– А как надо сказать?

– «Поплывем на катере». Или «сядем на катер».

– Спасибо, Саша. Поплывем на катере…

– …к растакой-то матери, – не удержавшись, срифмовал Саша. – Частушка, фольклор.

– Нет, этого юмора я пока не знаю, – серьезно ответила Маша. – Вот наш автобус. Надо семь полосок стриппенкарт, это далеко.

– Ага, у меня есть. Как раз специально купил длинную.

Они сказали заветное «twee, Monikendam»[53], водитель сверкнул штемпелем, как когда-то пограничник в аэропорту, и голубая с серым стриппенкарта – билет на несколько поездок на общественном транспорте – украсилась двумя фиолетовыми полосками цифири. Свободных мест оказалось полно, и сели рядом, причем Саша, по старой привычке, пристроился у окошка (Машка-то все равно не в первый раз, уже давно все это видела). Вскоре автобус тронулся и почти сразу нырнул в чрево огромного туннеля, проходящего под морским заливом с нелепым именем IJ.

– Тут в прошлом году, – рассказала Маша, – трафик остановился. В порт приехало русское судно, у моряков не было денег, они хотели посмотреть город. Они пошли пешком по тоннелю. Сработал alarm system…

– Сигнализация.

– Да, сигнализация. Долго не могли их найти, а потом долго не могли им объяснить, что пешком нельзя.

– А эти дорожки по бокам?

– Только для emergency[54]. Если, например, пожар и людям нужно выйти наружу.

– Да, Машка, вот такие мы, русские. Бедные, но гордые.

– Вы хорошие! Я это давно поняла. Я еще в детстве зачитывалась Толстым. Надо мной даже насмехались другие дети, они читали комиксы про space wars[55]. А я плакала от Наташи Ростовой, правда! А потом, когда я была подросток, я открыла Достоевского. Это был новый мир, представляешь! Только я очень мало понимала. Я тогда думала: как может быть у русских столько имен? Я не знала, сколько в этих книгах героев. Если человек Иван Иваныч, то кто такие Ванечка и Ванюша? Я, например, Карен. И все. А вот теперь я могу называться Маша, Маруся, Мария Яковлевна, – моего отца зовут Jар, Яков…

– Машка, Маха, Маруська… впрочем, это уже было, – радостно подхватил Саша. – Что, разобралась потом с героями Достоевского?

– Ага! – девушке явно нравилось, как звенели на языке у парня ее новые имена.

– А почему именно Маша, кстати?

– Подожди! И вот потом, уже когда я учила русский в университете, я стала понимать, что в моей жизни чего-то не хватает. У меня были русские друзья, и мы говорили по душам. Они позвали меня петь в русскую церковь. Мне очень нравится пение, и церковная музыка особенно. Я стала петь в хоре, приходить на службу. А потом я решила принять Православие. И стала именоваться Мария.

– Ну, в общих чертах это я знаю. А вот почему все-таки Мария? А не, скажем, Екатерина – ведь больше на Карен похоже?

– Я не хотела, чтобы было похоже на Карен. Я хотела стать русской. Потом я поняла, что это не получается. Для меня Маша – самое русское имя. Я его хотела.

– Хорошее имя, – кивнул Саша.

Автобус тем временем выбрался из-под земли и покатил среди ровных домиков северного Амстердама и его ближних пригородов. Деревня… Да вообще, годилось ли тут такое слово? В основном – пастбища, разгороженные канальчиками с мостиками вместо ворот. Редкие крестьянские усадьбы и вовсе ни на что не были похожи: чистенькие домики, по фасаду каменные львы или вазы игрушечного размера, а с заднего двора или пастбища в двух метрах поодаль глядели толстые мохнатые овцы, раз в двадцать крупнее каменных львов. И тут же роскошная машина, а то и две.

И ни клочка земли под пустырь! И ни одного строения, от которого не шла бы безупречная лента асфальта, вливающаяся у самых ворот в узкое шоссе и через десяток километров – в скоростную автостраду. Будет ли так когда-нибудь в России? Невозможно поверить.

– Саша, а тебе что нравится в Голландии?

– Знаешь, я тоже не раз задавал себе этот вопрос. Ведь для чего-то я тут задержался, в конце концов! Ну… есть вещи, которые лежат на поверхности. Тут, конечно, жить сытнее, ничего не скажешь. Но если бы только это, я бы давно сбежал. Еще тут все очень четко и просто.

– Что ты имеешь в виду?

– Супермаркеты. Нет, серьезно. Ты же бывала в России?

– Да, три раза.

– Ты ходила в наши магазины?

– Да, иногда ходила.

– В обычные, за сосисками?

– Очень мало, с русской подругой. Я знаю, это было сложно. Не всегда было товара, потом надо запоминать цену, идти в кассу, называть ее, потом стоять очередь к прилавку и давать чек. Это очень странная система. Неудобно.

– А теперь сравни: супермаркет. Поняла?

– У вас скоро тоже будет цивилизованный рынок. Саша, но при чем тут ты? Ты живешь здесь из-за супермаркетов? Это не может быть правда.

– Да нет, это ерунда, я эти сосиски самые там, в Москве, только так лопал. Были бы сосиски. Я о другом. Понимаешь, у вас все общество такое: пришел, выбрал, заплатил. И – пользуйся.

– Это капитализм, Саша. Это все за счет духовности. Когда так в супермаркете, я согласна. Но у нас же так во всех аспектах, и это ужасно.

– Это удобно, Машка, понимаешь? Меня никто не грузит, я живу сам по себе, как хочу. Я никому ничего не должен. Я свободен.

– Это не свобода, Саша. Но я пока не умею этого объяснить.

– Да что ты, Машка, я тоже понимаю, духовность, Достоевский, я сам Чехова запоем читал и до сих пор читаю. Я только за. Но меня всю дорогу грузили: ты должен, должен, должен… Одним – делать вид, что строю коммунизм, другим – кукиш власти в кармане показывать, третьим – изображать интеллигентного мальчика из хорошей семьи. А здесь – никому и ничего. Вот ты студентка, в скором будущем – элитный специалист, а я лимита, прости за выражение, и мы вместе. И никого не колышет! Понимаешь, это здорово.

– Я понимаю тебя, Саша. У меня были похожие мысли. Я носила майку с портетом Че Гевара, когда мне было пятнадцать лет. Но моих родителей будет колыхать, если я женюсь за такого человека, как ты. Они буржуи.

– Буржуи, говоришь? А мы приехали, что ли?

Автобус действительно застыл у остановки с надписью «Monikendam», и они неспешно выплыли наружу, не прерывая разговора. Было так здорово говорить на языке, которого заведомо никто не понимал, и можно было обсуждать любые темы. Впрочем, в самом Амстердаме русских становилось все больше, и в людных местах Саша уже не раз натыкался на соотечественников. Большинство из них наслаждались той же языковой неприступностью – в квартале красных фонарей мужики откровенно обсуждали программу дальнейших похождений, а на рынке один шпаненок кричал другому через все ряды: «Васёк, чё тибрить-то будем?» Если так пойдет дальше, то скоро русский будет тут легко узнаваем, подумал Саня… И едва ли ему обрадуются.

Но пока радовались. Как-то они с Димкой стояли на остановке, о чем-то говорили. К ним подошла старушка без комплексов, поинтересовалась, что это за язык. Когда узнала, что русский, пришла в неописуемый восторг, сообщила, что сама наполовину коммунистка (оба парня скривились) и подарила пакет с замечательными пирожками, который как раз оказался у нее в руке. Ничего, она себе еще купит… Она ж настоящего коммунизма и не нюхала.

Мимо старой церкви Маша с Сашей прошли к гавани. Собственно, городок и был выстроен вокруг этой самой гавани – тут находились основные кафе, магазины и киоск, где задешево продавали замечательную скумбрию горячего копчения, только что из моря.

Все голландские города похожи уютностью и добропорядочностью и все, кроме Амстердама, – чистотой. Непохожи они множеством мелочей, из которых и складывается неповторимость облика: формой крыш, регулярностью и расположением каналов и даже выражением лиц прохожих. Эту атмосферу было очень трудно описать, но легко уловить, угадывая в каждом городе характер: вот мускулистый портовый трудяга – Роттердам; а вот тихий очкарик, переулочный студент-гуманитарий – Лейден. А Моникендам – капитан рыбацкой шхуны. Вот так.

На катере они выбрали верхнюю палубу, хотя было довольно ветрено. Рядом радостно галдела группа американцев, фоткая друг друга на фоне моря и примеряя купленные в лавчонках на берегу черные рыбацкие кепки, – Саша как раз недавно в русской газете видел такую на Жириновском. Катер неспешно оторвался от причала, выбрался к узкому выходу из гавани между двумя половинками старого деревянного мола и заскользил по серой рябистой глади. На море виднелось немало разноцветных парусов, некоторые совсем близко, и можно было наблюдать, как управляются со снастями люди на собственных яхтах.

– Здорово, наверное, так, на яхте, – мечтательно сказал Саша.

– Да, и очень дорого. Саша, можно задать тебе откровенный вопрос?

– Ну?

– У тебя, наверное, в Голландии были девушки?

– Были две. Собственно, так и вышло, что из-за одной я тут и задержался.

– Расскажешь?

– Попробую. Если не обидишься.

– Нет, не обижусь.

– Она тоже училась в университете, как ты, только на другом факультете. Мы приехали сюда с театром на гастроли, я тебе уже говорил. И однажды после спектакля она подошла ко мне и сказала, что я играл лучше всех. Лестно, конечно, но я до сих пор не уверен, что она это всерьез.

– А что она имела в виду?

– Ну, может, просто я приглянулся ей. Скажем так: не я играл лучше всех, а ей было приятнее смотреть на меня, чем на всех остальных. Нет, правда, я не думаю, что она специально врала. А потом она пригласила меня на вечеринку… ну, мы и подружились.

– Вы с ней спали?

Саша не случайно сказал «подружились» – ему всячески хотелось избежать примитивной последовательности «познакомились – выпили – перепихнулись». Может, оно так и выглядело со стороны, но трудно было объяснить, чем отличалось их знакомство от такой же цепочки действий на танцах в Доме культуры. А отличалась она очень сильно, хотя он едва ли мог бы объяснить чем. Только ли тем, что вместо Дома культуры была колокольня утрехтского собора?

– Ну-у-у… Никак не привыкну к вашей голландской манере задавать вопросы в лоб. Ну да, спали. Только не в этом дело.

– Извини, я не хотела тебя задеть.

– Понимаешь, мне тогда все было в новинку. Все было такое красивое, яркое, сочное. И Ингрид была такая яркая. И мне все хотелось попробовать, а тем более что она сама так ненавязчиво предложила. Тьфу ты, выходит, словно я оправдываюсь перед тобой. В общем, это трудно объяснить.

А потом мы стали ездить со спектаклями по стране. Знаешь, это было так странно – приезжаем в новый город, играем спектакль, возвращаюсь в гостиницу, а там – Ингрид. Но все быстро подошло к концу, а душа требовала, как у нас в одном фильме старом говорится, продолжения банкета. Я еще не насытился впечатлениями. Да и в России меня практически никто не ждал. В общем, решил еще немного потусоваться и не полетел обратно со всеми.

– Остался?

– Ты, может быть, заметила, я предпочитаю говорить «задержался». У нас говорили «остался» в старые времена, когда обратно уже было не вернуться. Сейчас – другое дело. Ну, а с Ингрид все очень быстро кончилось, даже не очень понятно почему. У меня такое ощущение, что ей тоже хотелось попробовать экзотики, потом она накушалась, а всерьез и с самого начала не собиралась.

– Ты строг к ней.

– Допустим. Только, знаешь, не слишком-то порядочно все это было с ее стороны… У нас даже частушка такая есть: «Если ты меня не любишь, завлекала-то на чё?»

– Ты любишь русский фольклор?

– Ну, я бы не сказал, – усмехнулся Саша. – Сократи эту свою фразу на несколько слов, и будет точно: «Ты русский». И какие-то вещи у меня в крови, как у тебя эта ваша пунктуальность или манера выражаться прямо в лоб. Ты можешь носить кокошник или юбку из пальмовых листьев, но твои голландские черты лица от этого никуда не денутся.

– И что значит «ты русский» в отношении к девушкам?

– Понимаешь, у нас есть как бы две разновидности отношений с девушками. Одна – это просто так, ты меня извини, потрахаться.

– Это есть везде, Саша.

– Да, наверное. Но вот если любовь-морковь, то мы ждем романтики. Да ты ж литературу нашу читала, письмо Татьяны к Онегину и все такое прочее… Она ждет принца, он – принцессу, любовь до гроба, дураки оба, как в детском саду дразнятся. И правильно дразнятся, потому что принцы и принцессы все в сказках. И потом начинаются истерики, скандалы, нелепые расставания – хотели романтики, а получили прозу жизни. У Пастернака здорово сказано: «Наша проза с ее безобразием»…

– Ты думаешь, так только у русских?

– Нет, наверное. – Саша рассмеялся. – Хотя мы сами себе и другим талдычим всю дорогу, что у нас особый путь. Романтика, загадочная русская душа… Машка, да ты сама, небось, на все это покупалась не раз?

– Купалась?

– Покупалась, ну, тебя все эти представления о загадочной русской душе заставляли делать маленькие глупости, понимаешь?

– Ты прав. Я расскажу. Но сначала ты. Кто была вторая? Она была сразу после первой?

– Да нет. Потом мне как-то было очень хреново… и не до девушек было некоторое время.

На самом деле Саша, пожалуй, привирал. В период их дремучего отшельничества вдвоем с Вовкой, то в слипине, то на чердаке, когда прошел первый, самый трудный период, молодое тело брало свое, и в снах и жадных фантазиях виделись то золотые локоны Ингрид, то миловидная фигурка Даши из Политехнического, а то и вовсе безымянная эротика. И даже злость на Ингрид проходила в этих снах: ну ведь по-европейски все получилось, уютные сексуальные каникулы, принято здесь так… Жаль, что так быстро все закончилось, но ведь на то они и каникулы.

Саша как-то забрел в квартал красных фонарей, зашел в секс-шоп и застрял там, перелистывая порножурналы и жадно вглядываясь в чужие фантазии, пока буквально не выгнали. Некоторые фантазии оказались до странного похожими на его собственные, в том числе и на такие, которых он стыдился. Даже какое-то освобождение приходило к нему в эти минуты в амстердамской дыре: надо же, не я один такой! Тысячными тиражами все это издают, люди покупают… А потом он наткнулся на зоофильский журнал и, увидев репортаж о том, как голый мужик в ванной занимался сексом с крокодилицей, окончательно успокоился: нет, я еще не извращенец, если люди могут тащиться от такого, что мне даже и вообразить-то невозможно. С тех пор он еще несколько раз заглядывал в эти секс-шопы, внешне лениво перелистывая журналы, жадно напитывался чужой фантазией, но ничего по бедности не покупал.

Но это было томление плоти, и с ним действительно было все просто. Грубо, но просто. Сложнее оказалось справиться с душевным голодом по нормальному женскому обществу. А кого они могли тогда позвать к себе на чердак? На какой тусовке их бы приняли полноценно? Другое дело, когда он перебрался к Димону…

– С другой девушкой я познакомился год назад, прошлым летом. Точнее сказать, была она даже не девушкой, а замужней дамой. Мы познакомились на одной тусовке. У нас был довольно странный роман. Ее звали Юля. Русская, но живет здесь уже довольно давно. Училась в Москве на филфаке, изучала голландский язык – совсем как ты тут учишь русский! – потом вышла замуж за голландца. У меня, кстати, возникло ощущение, что она для того и училась. Знаешь, у нас есть категория шикарных и капризных девчонок, для которых практически основная цель в жизни – жених из богатой капстраны. Хотя, может быть, я к Юле несправедлив…

В общем, картина такая. У нее состоятельный муж, живут в собственном домике под Амстердамом. Он бизнесмен средней руки, уже лет под сорок. А ей двадцать пять – двадцать шесть. Домохозяйка. Детей нет. С мужем договорились, что она будет работать два дня в неделю продавщицей в модном магазине, вроде как карманные деньги. Ну там солярии всякие, поддерживать себя в форме, клуб и прочее. Чтобы жизнь золотой клеткой не казалась. Вот и я для той же цели, наверное…

– Не поняла. Для чего ты?

– Знаешь, она тут обвыклась, как мало кто обвыкается. И резко перестала быть советской девочкой с окраины. По улице пройдет – уже видно, что родилась в Европе. А по-голландски говорит вообще без акцента. И она красивая, обалденно красивая, если честно. Тут таких мало. И знаешь, есть в этой красоте какой-то вызов, что ли. Не просто так я тут у вас, я тут королева. Она же и в браке с мужем добилась полного равноправия, хотя смешно сказать – какое там равноправие! Он ее полностью содержит, дом его, а ее – только красота и уют в этом доме.

– Это тоже много значит, Саша.

– Ну да. Знаешь, она ведь вовсе не была хорошенькой такой куколкой без мозгов. Она тоже в литературе разбиралась, если кино смотрела – так Тарковский, Куросава, Антониони или какой-нибудь авангард современный. Чтобы было стильно, ярко, сочно. Так, наверное, она и с мужем хотела жизнь построить. Но он что – в конторе весь день, да у голландцев вообще с романтикой напряг. Эротики вон навалом, а романтики не очень.

Словом, установили они такое порядочное супружество, основанное на взаимном уважении и четких договоренностях. Даже договорились, что посуду грязную в посудомоечную машину ставят по очереди! Нет, не могу себе представить, чтобы у нас такое было: пришел муж, весь день вкалывал, а жена после солярия ему говорит: дорогой, твоя очередь грязные тарелки на кухню тащить… Ну, и в остальных отношениях у них так же. Договорились не ограничивать свободы друг друга: мол, муж может на работе секретарше под юбку залезть или там в деловой поездке девочек снять, и это нормально, и она соответственно тоже может гульнуть, если захочет.

– Наверняка они установили границы.

– Наверняка. Скажем, домой своих любовников не водить, денег на них лишних не тратить, и все такое. В общем, я ей, похоже, для реализации этого соглашения и понадобился.

– Саша, ты опять строг. Ты же ее любил?

– Ну-у-у… Нет, на самом деле влюбился я по уши. Я от нее просто балдел. У нее… (ну не рассказывать же Машке, как с ней было в постели?)… в общем, все в порядке у нее. И, понимаешь, не только с телом. Она как-то так умела выстроить отношения, что и я человеком себя чувствовал. Есть какая-то семейная жизнь, где ее минхер из конторы придет и тарелки грязные в машину мечет, а есть и другая сторона, где она, продавщица, занимается таким уютным легким сексом с таким же городским пролетарием, как и она сама. С ней вообще потрясающе уютно было, это точно. Вкусно жила. И знаешь, она могла просто идти по улице, но в ней было что-то совершенно особенное. У вас тут женщины часто носят, что на распродажах достали, оранжевое с салатовым и фиолетовым. А она… Она тут стала настоящей европейкой – и не голландкой даже, а какой-то парижанкой, что ли. Может, за тем и приехала из своего Свердловска сперва в Москву, потом – сюда.

А еще она по-своему любила Россию, часто ее вспоминала, пару раз туда ездила. Ругала Запад, как тут принято у эмигрантов. Но в России ей нужно появляться богатой иностранкой, не иначе. И ей очень подходил русский любовник. При том, что русский муж ей был сто лет не нужен, это точно.

– А почему вы расстались?

– Трудно даже сказать. Не то чтобы надоело, но вроде этого. А такие отношения и не строятся надолго. В том вся их прелесть – сошлись, разошлись… Чуть больше полугода получилось в общей сложности. Просто в какой-то момент стала реже звонить, да и я ей тоже, и встречаться уже не договаривались – ну, так и сошло на нет…

А корабль тем временем преодолел серое продуваемое пространство и входил в другую гавань, заставленную яхтами, – гавань острова Маркен. Прямоугольник гавани был так же аккуратно оплетен торговыми улицами, как и в Моникендаме, а за ними теснились низенькие дома под черепичными крышами.

Они неторопливо прогуливались по узким улочкам этого музейного города, почти не разбавленного современностью. В чем-то это было похоже на Брюгге, город, где к Саше пришло решение остаться, но только там была фламандская кружевная веселость, а тут – голландская деревенская простота. У порога одного дома стояли деревянные башмаки – как и встарь, хозяин, придя с поля, оставил грязную обувь у входа и прошел в стерильно чистое свое жилище в одних чулках. Неужели это не для туристов, а просто так? Да нет, вряд ли… А вот навстречу им попалась уже явно искусственная пара пожилых голландок в национальных костюмах, с затейливыми передниками и изо гнутыми чепцами, напоминающими контуры голландских крыш.

В Сашином детстве, еще пока был жив отец, они ездили отдыхать в Юрмалу, в писательский дом творчества, и однажды навестили этнографический музей под Ригой. Там тоже стояли старые крестьянские домики, собранные со всей Латвии (а вот здесь ничего не собирали, просто сохранили, что было). И повсюду попадались вот такие же бабушки, наряженные в национальные костюмы. Одна из них, сидя за столиком у окна своей избушки, прихлебывала кофе и читала сегодняшнюю газету. И вот этот самый кофе с газетой, немыслимые для крестьянки двухсотлетней давности, криком кричали: не верьте, люди добрые! Можно сберечь стены и надеть костюмы, но изменились люди. Они пьют кофе и читают газеты, а потом садятся в автобус и едут домой смотреть телевизор. Они думают и чувствуют по-другому, чем двести лет назад, и никакими фольклорными мерами этого не изменишь.

Нагулявшись, они устроили пикничок на высокой дамбе, тянувшейся, как и везде в Голландии, непрерывной насыпью вдоль берега моря. Маша достала купленную в Моникендаме свежайшую скумбрию горячего копчения, заранее нарезанный хлеб в аккуратном пакетике, сыр и даже термос с кофе, a Саша – несколько бананов и пару бутербродов с ореховым маслом. После прогулки на свежем морском воздухе аппетит был отменный, и скоро все это было уничтожено. Но до обратного автобуса (а они решили возвращаться автобусом) еще оставалось время, и они просто сидели на дамбе, у подножия грязноватого моря, в котором не хотелось купаться, любовались чайками и парусами яхт и понемногу болтали.

– Ну, теперь моя очередь, – неожиданно серьезно сказала Маша.

– Какая очередь?

– Рассказывать о своих парнях.

– Давай, – усмехнулся Саша. – И что, много их было?

– Вовсе нет. Был подростковый период, когда протестуют, тусуются, занимаются сексом. Но у меня это было несерьезно. Я не находила это интересным. Некоторые люди, ты прав, так и остаются в этом возрасте на всю жизнь, но это очень скучно. Я думаю, так они прячутся от… от пустоты.

– А ты соответственно читала Достоевского?

– Да, он многое мне открыл. Я была удивлена, что можно жить такой богатой внутренней жизнью. Хотя эту жизнь я иногда находила нездоровой. Может быть, мои некоторые депрессии стимулируются моей любовью к Достоевскому. Как бы то ни было, я поступила на русское отделение. Вокруг были очень интересные люди, но я тогда не увлекалась парнями. Достаточно было интеллектуальной жизни. Например, ты слышал про семинар отца Андрея?

– Нет. А что это?

– Отец Андрей из русской церкви устроил семинар несколько лет назад. В него приходили разные люди, русские и голландцы, раз в месяц. Они делали доклады на разные темы. Цель этого семинара была в том, чтобы лучше понять наши системы ценностей, культурные различия. Это было иногда очень интересно. Но больше его не будет.

– Почему?

– Говорили, он исчерпал себя. Мы все равно плохо понимаем друг друга. Мы, голландцы, и другие европейцы тоже, очень практичны. А у вас, русских, любовь к иррациональности… Или нет – к неутилитарной рациональности. Вы говорите о судьбах мира. «Дайте русскому мальчику карту звездного неба, и назавтра он вернет ее исправленною», – писал Достоевский. Некоторых это пугает, некоторых привлекает. Я нахожу, привлекает, но иногда пугает.

– Ага, загадочная русская душа. Только ты вроде про парней собиралась?

– Да, это было важное введение. Так вот, у меня была депрессия. Мне казалось, что я не живу. Я читаю книги, но во мне нет живого. Тогда я встретила его, случайно, на улице, он говорил с кем-то по-русски, я невольно стала слушать, потом поняла, что он голодный и решила его накормить. У меня были бутерброды. Так мы познакомились. Это было больше года назад. Он был русский, очень симпатичный, очень бедный, немного слишком нервный. Но зато талантливый. Я в детстве учила игру на флейте, у меня осталась флейта, и он так замечательно играл, когда я пригласила его домой…

Я подумала: вот это жизнь. Он каждый день борется за существование. Я прокисаю в университетских комнатах. Я даже завидовала его бедности, его таланту, его настоящей жизни. Все было так стремительно, ты не поверишь. Я совсем не такая, какая будет кидаться на шею парня, но я быстро и сильно влюбилась. Я тогда снимала однокомнатную квартиру около рынка на Алберт-Кёйп. Тогда я переехала его к себе. Что ты смеешься?

– Извини, Маш, «переехать кого-то» – значит раздавить его колесами автомобиля.

– А как надо?

– «Я предложила ему переехать». Или «он переехал».

– Ага, спасибо. Все было так стремительно. Мы стали жить вместе. Он играл ко мне на флейте, жизнь была прекрасна и удивительна. Мы видели небо в алмазах. Он не мог устроиться работать, но это было не нужно. Я училась, подзарабатывала, тоже помогали родители, нам хватало денег, и мы были счастливы. Мы ходили на замечательные русские тусовки. С русскими так здорово тусоваться! Знаешь, есть такое стихотворение английского писателя Lewis Carol «The Walrus and the Carpenter»?..

– Точно, «Морж и Плотник» Кэрола, мы его один раз на этюды разобрали – ну, в театре. Очень здорово его играть: Морж и Плотник прогуливаются по берегу моря в ясную солнечную полночь, приглашают с собой устриц, ну и все такое.

– Да! И они говорят устрицам: нам с вами надо о многом поговорить, и называют множество всяких топиков, например о королях и капусте. Только там они съедают устриц, и конец. А у русских не так. Вы долго говорите о самых разных темах, о королях и капусте, но никто никого не съедает. И у вас тоже полночь солнечная, потому что в ней бывают задушевные разговоры. А здесь, в Голландии, у людей разговоры мелкие: о шопинге, о политике, или о погоде, или о футболе. Никому на самом деле это не интересно и не нужно, но надо же о чем-то говорить. Вот, соберутся буржуи, пьют пиво и говорят пустое. А тут все было не так! Мы много говорили, гуляли, тусовались. Я была очень счастливая. А потом мы познакомились с одной тусовкой. На барже. Знаешь баржи на Схинкел?

– Это где?

– За олимпийским стадионом, такой канал. Люди небогатые, земля слишком дорогая, вот они и живут на воде. Прямо настоящие плавучие дома.

– А, ну да. Там полно таких. Своего рода романтика, может, кому-то так даже больше нравится…

– Да, это романтика. И на одной барже собиралась компания, там были русские, люди из Восточной Европы. Одна романтическая и артистическая компания. Люди читали стихи, пели, разыгрывали спектакли. Ты там не был?

– Нет, Маш, даже не слышал. Оказывается, есть русские тусовки, о которых я не знал, – твой семинар, эта баржа…

Саша не стал продолжать, опасаясь задеть нежные Машкины воспоминания ехидным комментарием. С какого-то момента он стал довольно настороженно относиться к здешним эмигрантским тусовкам. Они бывали интересными, но порой слишком надрывными. Люди собирались поговорить по-русски – и ругали Россию, а потом ругали Голландию, порой с тонкой иронией, порой с грубой издевкой. Там жить вообще нельзя, здесь до некоторой степени можно, только разве здешние понимают что в этой жизни… Выходила беседа разочарованных во всем, и прежде всего, кажется – в себе. Не нашли себя на Родине, не нашли и за границей… Да и у Юли – вся эта нарочитая европейскость – не от ущербности ли совковой?

Смотрите, люди, кем я стала, девчонка с рабочей окраины…

А может быть, ему просто не везло? Ведь есть и другие – спокойные, уверенные в себе люди, которые выбрали определенный стиль жизни. Например, Лодейниковы. Тоже, может, не без надрыва, но надрыв этот хотя бы наружу не вылезает каждые пять минут…

А Маша продолжала:

– Так вот, он там играл на флейте, его очень любили. Он прекрасный музыкант. Но там была одна проблема. Они курили травку. Ты пробовал травку?

– Знаешь, Маш, никогда не тянуло, правда. Даже здесь.

– А я пробовала, когда была подросток. Тогда было много проблем, хотелось их отключить. Но у меня сильно заболела голова, тошнило, кайфа не было, и я больше никогда не хотела повторить. А он там попробовал. Ты знаешь, это так обычно, артистическая компания, водка, бренди, сигареты, каннабис… По-русски «каннабис» будет «марихуана», да?

– Да.

– И он здорово играл, просто отлично, после марихуаны. Он импровизировал. Сначала он играл только на флейте, потом друзья подарили саксофон. Он говорил, что когда он выкурил одну сигарету с травкой и взял свой саксофон, он бог. Было похоже. Люди находили его звездой, а он обнимал меня и пел импровизации в мою честь, и это было прекрасно. Я тогда не понимала, я думала, одна сигарета – не страшно. У нас многие так курят. Но потом стало нужно две сигареты. И водка, много водки. Он становился злой, особенно если не было марихуаны. Мы ходили туда раз в неделю, но ему нужно было курить чаще. Марихуана есть в кофе-шопах, но у него не хватало денег, регулярная порция стоит двадцать пять гульденов. Малая – пятнадцать.

– Да, круто. Если хорошо экономить, на четвертной можно на неделю еды накупить, не меньше! Ну, если на одного.

– Знаешь, почему ворованные велосипеды продают ровно по двадцать пять гульденов? Столько стоит наркотическая порция. Он стал требовать денег у меня. Но у нас не было лишних! Я не могла бросить университет, подзарабатывать ему на травку. И меня уже не радовала ни флейта, ни саксофон. У меня начиналась депрессия. А он был такой злой, если не было травки, даже мог меня ударить в лицо. Да, два раза он ударял мое лицо и убегал из дома. Я не знала, где его искать. А потом он приходил, он был ласковый, счастливый, от него пахла марихуана. Он просил прощения, я его принимала, все было хорошо. Я думала, это мой крест.

– Твой что? – не понял Саша.

– Я думала, это мой крест. Мы говорили об этом с отцом Андреем, я тогда уже была православная, но он не поддержал меня. Он еще сказал во время исповеди, что если мы живем вместе, но мы не муж и жена, это называется блуд и мы не можем причащаться. Мне это было так странно, потому что в Голландии это распространено. Мы же не проституируем, не ходим в дурные компании, люди просто не торопятся вступить в брак. Я тогда не поняла его, но я подчинилась. Я приходила в церковь, но я не могла причащаться. И все было очень тяжело. Мы начали скандалить. Наверное, мне не стоило его обижать, но мы жили в моем доме, на мои деньги, он совсем не хотел никак устроиться в жизни, он хотел жить в моей квартире, курить и импровизировать. Он думал, что если он играет мне на флейте, этого достаточно.

Женщине нужно находить мужчину опорой. Мне казалось, что русские мужчины такие. У нас тут феминизм, ты же знаешь, если даму пропускают вперед, она обижается. Но это неправильно, феминизм обижает женщину еще хуже. Я ценила в нем, что он был настоящий мужчина, сильный, ласковый, добрый. Но он скоро перестал быть таким. Он стал наркоманом.

Я несколько раз говорила ему: или бросай курить травку, или уходи. Но пришел день, когда я сказала, и он ушел. Я ревела неделю. Меня утешали друзья, мне даже звонил отец Андрей, хотя он всегда сильно занят, я потом ходила на сеанс психотерапевта. Я как будто умирала. Мы больше никогда не виделись, я не ходила на эту баржу и потом никогда не пойду. Я сменила квартиру. Я встретила потом одного друга, он сказал, что Владимир попал в тюрьму. Это была уличная кража. Ему не хватало на порцию. Я так переживала. Наверное, я не смогла ему помочь. Но что теперь я могла сделать? А потом я встретила тебя. Саша, ты не такой, это так здорово!

– Маш, так его звали Владимиром?

– Владимиром.

– Скажи… – в Сашиной голове зароились воспоминания, которые, наверное, были не к месту, но все же… – ты говорила, саксофон. Почему он играл на саксофоне, если был флейтист?

– О, он не был флейтист. Он мог играть на многих инструментах, но его главный инструмент был саксофон. Он рассказывал мне, что когда-то у него был в Амстердаме саксофон, но его сломали полицейские. Это так странно, я даже не верила, полицейские не могут так поступать. Он играл на Калверстрат, полицейский хотел забрать у него саксофон и сломал. Может быть, он выдумал это.

– Машка… Машка, он не выдумал, понимаешь?! – Саша вскочил на ноги и так резко взмахнул руками, что в Машиных глазах вспыхнул испуг. – Это же мы с ним, с ним там были! А потом мы зависли без денег, жилья, работы, без визы, мы с ним несколько месяцев гужевались где придется, даже на вокзале пробовали ночевать! Он же мне почти брат. Мы расстались в прошлом апреле, а я его с тех пор и не видел. Иногда смотрел в спину человеку, думал – вот вроде Вовка, а оказывалось, совсем другой. Вот оно как замкнулось-то, колечко! Где он теперь?

– Я говорила, в тюрьме… – В раскрытых Машиных глазах испуг сменился настоящим ужасом, причину которого Саша не хотел сейчас понимать.

– Да, ты говорила, – вялым эхом отозвался он, – в тюрьме… Уличная кража. Знаешь, мне так это знакомо! Нет, я не воровал, но вот когда жрать нечего, идешь по улице, смотришь на эти гладкие, пресытившиеся рожи и думаешь: раз вы со мной так, раз вам на меня наплевать, то и я с вами так же. Вот велосипед вроде припаркован лажово, замок бы сейчас сковырнуть да и продать его… Но нет, ни разу не взял. Да и не умею я… И Вовка был не такой. Но вот на ломах… Слушай, а где эта тюрьма?

– Я… я не знаю… Саша… это правда?

– Ну правда, правда, чего я, выдумал, что ли? А тюрьма… а впрочем, что тут сделаешь. Я же нелегал.

– Ты не волнуйся, Саша, – сказала Маша каким-то подчеркнуто правильным и бесцветным голосом, поднимаясь с земли, – у нас очень комфортабельные тюрьмы. В первый раз его наказали не очень строго, и потом его депортируют в Россию. Я не знаю, это может быть лучше для него. Он стал настоящим наркоманом. Кстати, у нас скоро автобус, пошли скорей.

– Да… автобус…

И они скорым шагом отправились к автобусной остановке, ошарашенные нежданным совпадением. Говорить об этой истории не хотелось. Половинки ее совпали – но не сошлись.

Вечером в воскресенье Саша действительно заглянул к Лодейниковым – правда, один. Маша с ним не пошла, и он вполне понимал почему. Понимал, но не мог согласиться. Ну и что, что он дружил с Вовкой? Разве он отвечает за Вовкины наркотики, за это «ударял мое лицо» и все такое прочее? Депрессии свои лелеять поменьше надо. А то ее парень в тюрьму загремел, между прочим, а она об этом так спокойно говорит – мол, сплавила подальше, и ладно… Нет, все-таки не понять голландке русского. Хоть ты тресни, не понять.

Жили Лодейниковы в Амстердаме совсем недавно и тосковали не столько по родным краям, сколько по своей тусовке, и потому жадно собирали вокруг себя русских. Валера, свежеиспеченный кандидат физико-математических наук, получил какую-то хорошую работу в одном из двух городских университетов, вот и жил пока что в университетском общежитии вместе с Галей и двумя мальчишками-погодками. Хорошие ребята, к ним всегда можно запросто завалиться, посидеть, поболтать да и выпить нормально. А если слишком наберешься, даже ночевать оставят. Но это на самом деле ни к чему, они же в университетском общежитии в том же самом Амстелфейне, в пяти минутах на велосипеде. Один раз ехал от них пьяный, смешно сказать, уснул за рулем! Упал, конечно. Хорошо, что на газон.

На велосипедном багажнике стояли шесть бутылочек бельгийского белого пива в картонной коробочке – Сашино любимое, «Хухарден». С долькой лимона вообще бесподобно идет, но можно и так. По правде сказать, с лимоном он только один раз и пробовал, а обычно до пижонства руки как-то не доходили.

Общежитие было странным, каким-то уж совсем по-советски коммунальным. Блочное здание, по обеим сторонам которого тянулись балконы – сплошные, без перегородок, так что служили они чем-то вроде коридоров. Идешь себе по балкону, а за стеклянными дверями – чужая жизнь, которая то и дело выплескивается на балконы – покурить, подышать, по общаться.

Квартирка у них тоже была забавная, в хрущовках такую систему называют «распашонкой». Входишь в крохотный коридорчик, справа и слева по спаленке (у Лодейниковых как раз получилось для детей и родителей), прямо перед тобой – некое подобие кухни, то есть плита, мойка и холодильничек в торце коридора. Тут же дверь в совмещенный санузел, а слева и справа – еще по комнатушке: вроде как справа кабинет, а слева гостиная. Всего получается метров 40 общей площади, а ведь зато – четырехкомнатная! И с двумя балконами по обе стороны – двумя выходами в открытый студенческий космос. Дешево и сердито, как говорится.

Дверь ему открыла Галя. Компания, похоже, уже собралась – из гостиной доносились пока еще трезвые голоса.

– А, Санек, здорово, проходи. Так, пиво в холодильник, черт, там места уже нету, маленький он, сволочь, ну ничего, так выпьем, оно вроде не теплое… А что ты один – без Маши?

– Не, пиво теплое, – признался Саша.

– Ну проходи, проходи. Валерка там заканчивает с докладом, ему завтра в Гамбург на конференцию, я картошку жарю, а ребята там уже, в общем, проходи.

– А, Саня, – выглянул из рабочего кабинета Валера, – давай располагайся. Мне, понимаешь, завтра к немцам ехать, я тут быстренько доклад дотюкаю. Ты, кстати, не в курсе, как по-английски сказать «в заключение»?

– Ну, может быть, «in conclusion», – неуверенно протянул Саша.

– Ага. Спасибо. – И Валерка немедленно скрылся в своем условном кабинетике. «Да брат, это тебе не тряпку с пылесосом держать, – прислушиваясь к бодрой дроби за дверью, невольно усмехнулся Саня. – В Гамбург! Ишь ты».

– Не, сала тут настоящего нету, – донеслось тем временем из гостиной. – Мы с Олесей так делаем: покупаем якобы венгерское в их супермаркете, он так и называется «Еда», прямо по-нашему[56]. Ну, и сами еще доводим: с перчиком там, с сольцой… Недельку подержим натертым, вроде и годится. Мы из Киева настоящего привезли, только где ж теперь то сало…

– Здрасьте. – Саша застыл на пороге гостиной.

– Привет, – отозвался озабоченный салом человек средних лет в аккуратном, но потрепанном сером костюме. – Не из Украины будете?

– Да нет, из Москвы…

– Ну, – рассмеялся тот, – как раз поспели: теперь москали опять будут клеветать, что мы только про сало и гуторим… Впрочем, проходите. Я Петр Остапенко, микробиолог, а вот Олеся, моя жена, – показал он на сидевшую рядом худощавую блондинку.

– Саша Смирнов… уборщик.

Третьей в компании была приятная женщина кавказской внешности, она сидела в углу и почему-то казалась знакомой.

– Тамара, – улыбнулась она. – Ваша коллега.

– Ну, Тамара скромничает, – отозвался Остапенко. – Она в нашей группе первый специалист.

– А по совместительству уборщик, – настаивала та, – когда домой приду. Сынишка такой погром устраивает. Садитесь, Саша.

– Тамара, а вы тоже из Киева? – спросил Саша.

– Нет, я московская грузинка. Мы здесь все из бывшего Союза, по специальной программе учимся на биофаке.

– А что, стосковались друг по дружке, небось? – донесся бодрый Галин голос из «кухни».

– И не говори, Галка, – ответила молчавшая до сих пор Олеся, – я как вспомню нашу коммуналку…

– Киевскую? – не понял Саша.

– Да нет, амстердамскую.

– А разве такое бывает? – изумился Саня. Где, казалось бы, только ни ночевал, но такого не видел.

– Бывает-бывает. – Петр мощно хлебнул «Хухардена». – Ишь какое пивко… У нас учебная программа – университет приглашает советских специалистов по микробиологии. Ну, тут парторги-профорги всякие налетели… А им простой такой вопросик: пришлите список публикаций за последние десять лет. И точка. А какие публикации у парторга – смекаешь? Партийное руководство глистами в свете последних решений? А у нас с Тамарой, да еще у некоторых, – по паре публикаций таких, что во всем мире цитируют. Так что обломалась партэлита. А нас позвали.

В общем, прилетаем сюда, встречают нас, а я им: «Битте шён! Майне фрау, майне тохтер»[57]. Они в принципе в приглашении упомянули их, но на самом деле не ждали. А куда же я без них поеду? В общем, решили нас, как цивилизованных, по квартирам расселить. Сняли на Бетховенстрат несколько меблированных квартир для молодых ученых, каждому по комнате. А большинство-то приехало всем семейством!

– Да, есть что вспомнить, – мягко отозвалась Тамара.

– У них там три дамы жили. Тамара со своим мальчишкой приехала, а Лариса и Татьяна – кроме детей еще и с мужьями. И живут! Белье в ванной стирают, на балконе сушат. Еду по очереди в кухне готовят. Щами весь подъезд пропах.

– Бедная наша мисс Феликс, – отозвалась Тамара.

– Ну да, а там управляющая – фельдфебель в юбке, гримаса капитализма. Хозяин-то за домом не следит, только доход получает, а вот эта Феликс долго не могла ситуёвину уразуметь: как зайдет в квартиру, думает, наверно, что это гостей столько пришло. В общем, когда она просекла, в чем дело, она та-акой скандалище закатила! Выставила университету счет за проживание дополнительных персон да потребовала, чтобы все посторонние немедленно съехали. Так вот мы все сюда, в общагу, и переселились. Все по отдельности, так гораздо лучше, конечно.

– А что, – поинтересовался Саня, – у них семьи не запланированы, что ли?

– Нет, конечно, – ответила Олеся. – Зовут ведь специалистов. А всё остальное – личное дело.

– Да что семьи! На этой Голландщине гостей разве так принимают, как у нас заведено? – С большой скворчащей сковородой картошки в комнату вплыла Галя. – Нам тут уже объяснили: в шесть все обедают. Значит, если зовут к шести, рассчитывай на обед, если к четырем или к восьми – на чашку кофе с печенюшкой. Буквально на чашку, ну, две! Нас тут с Валеркой позвала одна семья к половине пятого, мы пришли, поговорили с ними, сами смотрим на часы: вроде как уже к шести дело, непонятно, уходить, что ли? А как сказать, может, обидятся? А она сама возьми да и скажи: «I think it’s time for you to go home»[58].

Смущенно улыбаясь, из своего укрытия вынырнул Валера:

– Ну все, дотюкал. Давайте, что ли, по маленькой!

– Валер, а по какой теме доклад? – спросил Саша.

– Да так, обычная наша мутотень… По математическим методам спецификации полного цикла производства программных продуктов.

– Что-то насчет Венского метода?

– Ну да, это ж сейчас самое перспективное. Стоп… Саня, а ты, я смотрю, разбираешься?

– Так я же два курса мехмата закончил. Ну, и программированием увлекался.

– Серьезно? Ну, дела-а. Слушай, Санек… Да нет, не выйдет, наверное. – Валера уже сел за стол и держал первую рюмку. – Ну, поехали! За встречу.

– А что не выйдет-то, – переспросил Саня, пока водка теплым шариком спускалась по пищеводу.

– Ну, я вот подумал: нам человек еще один ой как пригодился бы. Голландцы, они ребята толковые, но с образованием у них беда-а… Наш второкурсник иногда равен их выпускнику. А ты, говоришь, разбираешься?

– Я говорю, интересовался когда-то. Многое уже забыл.

– Главное, чтобы чайник варил, а подучиться-то всегда можно. Знаешь что… я поговорю с нашим боссом, ты мне позвони через денька три-четыре, или я сам позвоню, лады?

Идея Валеры насчет университета, конечно, была заманчива. Но Саша уже натренировал себя не разевать рот на такую вот халяву. Слишком редко она сбывалась.

– Фиговая у них водка и образование фиговое, – после второй резюмировал Петр.

– Водка-то немецкая, – вступился Саня.

– Ну вот, даже водки своей нет! А джин их этот вообще никуда не годится. Как и образование, – настаивал Петр. – Мы свою Оксанку в международную школу отдали, для посольских. Там программа поприличнее. Тамар, а твой куда ходит?

– Школа по системе итальянского педагога Монтессори, – пояснила Тамара. – Но я не уверена, что ему это подходит…

– А что за система? – оживилась Галя.

– Странная это школа, – с мягкой грустью начала Тамара. – Парню уже шесть лет, у нас в детском саду в старшей группе их читать-считать учат, а тут вообще непонятно, чем они занимаются: кубики какие-то разноцветные, формочки… А главное, проблема с дисциплиной. Ну просто ужасная проблема! Никому ничего не запрещается. И дети ходят совершенно на головах. К тому же у них в классе около трети – турки и прочие. Они же совершенно не говорят по-голландски, мой и то лучше! И вот учительница тратит большую часть времени, чтобы хоть как-то установить с ними контакт. Странно, что она сама еще на турецкий не перешла! А они сколотили свою прямо банду, лупцуют всех прочих детей и никого слушать не хотят. Вон, рассказывали, в старших классах турки местным так и говорят: мол, дождетесь, мы вас скоро в море сбросим!

– И не говори, – вступил Петр, – строгость тут нужна!

– А вот еще недавно им раздали рабочие тетради, и там среди всяких птичек-бабочек маленькие голые дети. Вот «йонге», мальчик, а вот и «мяйше», девочка, прямо так с письками и нарисованы. Я уж и не знаю, как к этому относиться.

– Да никак не относись, – посоветовала Галя. – Надо будет парню, сам разберется. Ну, спросит в случае чего.

– А у нас, – отозвался Петр, – тоже в международной школе Оксанке дали пособие по сексологии. Я прямо озверел! Ну, сиськи-пиписьки это ладно, мама-папа, животик в разрезе – тоже ничего страшного. Лучше пусть так, чем в подворотне ей все расскажут и покажут. Меня вот что убило: страничка с четырьмя картинками. На одной хлопчик гуляет в обнимку с девочкой. Ладно. На другой – две девочки в обнимку друг с дружкой. Допустим. На третьей – хлопчик в обнимку с хлопчиком! А четвертая перечеркнута пополам, там в одном углу – хлопчик с девочкой, а в другом – хлопец с другим хлопцем. И подпись, подпись-то какова! Люди мол, разные: кому нравится со своим полом гулять, кому – с противоположным. А ты к какому типу относишься? Это десятилетним соплюхам и соплякам вопросик такой задавать! Представляете?!

– Ужас! – ахнула Тамара.

– Ну да! А может, на следующей картинке нарисовать, как кто козу какую обихаживает? И такие ведь бывают!

– Ага. Но надо же делать разницу между нормой и извращением! Причем школа и должна устанавливать норму. А извращения сами появятся, – рассудительно подвела итог Олеся.

– Ну, тут они явно так не считают, – ответила Галя. – У них школа призвана отражать жизнь во всех ее проявлениях.

– Ну да, а врач, вместо того чтобы лечить больных, будет рассказывать им, что инвалиды – тоже достойные члены общества, да? Слушай, Саня, ты тут ведь давно – неужели у них эта дрянь и в самом деле на каждом шагу?

– Да ведь я-то не по этой части, – усмехнулся Саня, – к гомикам не хожу, наркоту не употребляю. Вот водочки – это пожалуйста.

– И точно, – оживился Валера, – чего-то мы заболтались. Ну, еще по одной… по последней, кажется? Девочки, вам?

– Себе, себе налейте. – Олеся прикрыла рюмку ладонью.

– Мне рассказывали, – вернулась к прежней теме Тамара, – что в Голландии даже венчают гомосексуальные браки! И первый пастор, который совершил такой обряд, был женщиной!

– Переодетой, что ли? – удивилась Оксана.

– Нет, точнее сказать, женщина и была пастором. Это у них сплошь и рядом.

– Поп с невестой местами поменялись! – хохотнул Петр. – Вырождаются они тут, точно.

– Я этого даже понять не могу, – растерянно произнесла Тамара, – у нас вот такой красивый обряд венчания. Священник молится, чтобы молодые уподобились Аврааму и Сарре, а еще Иакову и… кто там был его женой, кажется, Ревекка? Ну, в общем, патриархам. А на таком венчании кого вспоминать будут?

– Содом с Гоморрой! – весело отозвался Петр.

– Саша, а тут ведь и церковь наша вроде есть? – спросила Галя.

– Есть. На Керкстрат. Так прямо и называется – Церковная улица. Они там у католиков кусочек собора арендуют.

– Бывали?

– Бывал… на Пасху последний раз.

– На Пасху и мы были, как же, – отозвалась Олеся, – а Тамара вообще часто ходит.

– Вот откуда лицо знакомо… – протянул Саша. – Я-то сам редко, вот только на Пасху и на Страстной. Как-то не до этого.

Саше захотелось рассказать, как это было, – даже не на Пасху, а именно на Страстной. Его позвала Машка – в ночь с пятницы на субботу они собирались читать в храме Евангелие. Каждый по полчаса. Кто не читал, спал в небольшой комнатке наверху, где обычно пили кофе после службы. Машкина череда была с полчетвертого до четырех; значит, Саша выбрал до полпятого. Трудное время, самый сон.

Будильник ударил прямо в ухо: без пяти четыре. Саша хлопнул ладонью, вскочил на ноги, протер глаза. Невозможно гудела сонная голова – спал-то всего ничего. Но пока спускался вниз, как будто все развеялось. Он вступил в сумрачное пространство маленького храма, примостившегося под крылом чопорного католического собора. Посредине стояла на подставе плащаница – большая икона убитого Христа. На подсвечнике теплилась пара свечей, и перед ними – стояла девушка в платочке, и округло, напевно, по-университетски правильно и по-детски вдохновенно текла ее славянская речь (каждый сам выбирал язык чтения). Трудно было узнать в этой сумеречной и торжественной фигуре Машку. Она закончила фразу, приняла из рук Саши русскую Библию и показала пальчиком: вот здесь. Саша встал на ее место.

Кто-то стоял у него за спиной (наверное, осталась Машка, а может, подошел кто-нибудь еще), но было не до того. Перед ним лежал мертвый Христос в окружении скромных цветов, а Саша читал по Нему Евангелие. Словно действительно только что умер кто-то дорогой, и надо было продержаться эту ночь у мертвого тела.

Гулко звучали слова, колебались строки в слабом свете свечи, и пересыхало горло…

«…придя же в себя, сказал: “сколько наемников у отца моего избыточествуют хлебом, а я умираю от голода; встану, пойду к отцу моему и скажу ему: отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим; прими меня в число наемников твоих”. Встал и пошел к отцу своему. И когда он был еще далеко, увидел его отец его и сжалился; и, побежав, пал ему на шею и целовал его. Сын же сказал ему: “отче! я согрешил против неба и пред тобою и уже недостоин называться сыном твоим”. А отец сказал рабам своим: “принесите лучшую одежду и оденьте его, и дайте перстень на руку его и обувь на ноги; и приведите откормленного теленка, и заколите; станем есть и веселиться! Ибо этот сын мой был мертв и ожил, пропадал и нашелся”. И начали веселиться».

И знакомый издавна сюжет вдруг вставал в полный рост в присутствии Мертвеца и невидимых людей за спиной. Словно тут и вправду была пещера, где когда-то лежало Его тело. Словно все было в первый раз: и эта смерть, и это слово.

А потом кто-то тронул его за плечо, и незнакомый очкастый парень со спутанными русыми кудрями заглянул к нему в текст, отчеркнул что-то ногтем у себя, в книжке с замысловатыми вьющимися буквами, встал на его место и начал новую главу на еще одном языке, нараспев: «Элеген де ке прос тон мафитон…»[59] Как непохоже было это на официальную строгость московских храмов!

Воспоминание нахлынуло так ярко, что он даже не заметил: Петр уже вовсю обсуждал какую-то другую тему. Здесь-то жизнь катилась по обыденной колее. Нет, здесь об этом не расскажешь, не получится.

– Ну, мы этого уже не увидим. До дому, до хаты, каштаны в цвету… Ох, люблю я этот город, Киев! А вот Тамарка останется.

– Неизвестно еще, – ответила Тамара. – Контракт не подписан, а подпишут – как оно еще сложится… Тысячи две в месяц для начала положат. Минус налоги, за квартиру, за школу… Уж и не знаю, сколько останется.

– Вдвоем на две тысячи прожить можно. И даже неплохо, – основательно резюмировал Саша.

– Да? Впрочем, вы, Саша, наверное, знаете…

– Я тут жил на гораздо меньшие средства. Правда, без ребенка.

– Саша, как ты сюда попал-то? – вдруг напрямую спросил Петр.

– С гастролями, – усмехнулся Саша.

– С какими гастролями? Ты же математик?

– Пробовал им стать. И актером тоже пробовал. После гастролей остался. Теперь вот уборщик. Зато свободен.

– Уважаю решительность, – сказал Петр. – Я, может быть, если здесь полы мыть пойду…

– Да не пойдешь ты, – перебила его Олеся.

– Ну, надо будет, так пойду! В общем, я, может быть, здесь и пристроюсь чернорабочим. Может, буду больше получать, чем наш директор института. Но кто я здесь буду? А там я ученый. Голодный, но уважаемый. Они нас здесь для чего прикармливают? Ну, лучших, вроде Тамарки, себе заграбастать, а мы чтоб там сидели и не рыпались. В Киеве я и для них буду человек. Там мне, может, грант дадут, хоть сотню баксов в месяц. Да у тещи под Житомиром поросята, так что без сала не останемся. Сало-то доели?

– Пиднадкусали, – задразнилась Галя. – Вот, остатний кусочек, Петро, тебе чекае.

– А что, Саша, теперь не жалеешь, что остался? – продолжал Петр.

– Пожалуй, оно того стоило. Что-то я узнал.

– А что, интересно? – включилась Олеся.

– Я не знаю, как это назвать. Во всяком случае не из области математики, – попробовал обратить все в шутку Саша. – И вообще: сало доели, водку допили, переходим на вечные вопросы! Вот ведь забавно получается: я вчера вот только говорил с… ну, в общем, с одной местной жительницей. И она мне все рассказывала, какие у русских глубокие и содержательные разговоры. Достоевского цитировала: «Дай русскому мальчику карту звездного неба, и он вернет ее исправленной». Мол, полночь-заполночь, а мы все о судьбах мира. А вот вы прикиньте, какие мы тут мировые вопросы решали: как сало готовят, как в одной квартире три семьи проживут, да нужно ли детям показывать пиписьки. Вот и вся достоевщина.

– Достое-ееевщина, – протянул Петр, – будь она неладна! Это местную интеллигенцию, обожрамшись, на солененькое потянуло, вроде как после торта на селедочку. А у нас и по жизни достаточно достоевщины. Так что давайте-ка лучше про сало.

– Вот что, ребят, – свернул на другие рельсы Валера, – а не пойти ли нам в кабак? Типа, на дорожку. Я проставляюсь. Вы там завтра за меня кулаки держите, мне еще германскую границу пересекать, кстати, без визы. Ну, и конференция послезавтра. Тут местный кабачок есть, где студиозусы оттягиваются, вроде ничего и не слишком дорого. Так что по стаканчику возьмем.

– Ну, тогда пошли, – резюмировал Петр.

И компания влилась в чрево студенческого бара, где орала невнятная музыка и развлекалась не менее невнятная молодежь. Наверное, как раз с такими заскучала в свое время Карен, перед тем как стать Машей…

По раскаленной августовской жарой автотрассе несся новенький «пежо» с голландскими номерами, голландским водителем и тремя голландскими пассажирами. Четвертым пассажиром, на середине заднего сиденья, был Саша Смирнов. Позади оставался маленький привал в Бельгии, у отрогов Арденн, где за чашку кофе и за вход в туалет Саша расплатился голландской мелочью – желтых бельгийских монет с королем Бодуэном у него просто не было. Там в туалете он перепутал дверь и вместо выхода прошел в женскую половину (странно, зачем такую дверь между двумя половинками проделали?), и две молодые голландки долго потом смеялись по этому поводу. Ну да, туалетный юмор у них – самый популярный.

Две голландские студенческие пары возвращались из Парижа с какой-то выставки. Вот так вот запросто сели в машину и поехали в соседнюю страну на выставку. А что, каникулы кончаются, скоро за парту – прошвырнемся в Париж! А чтобы оправдать деньги на бензин, связались с системой «Аллостоп» – организованным автостопом. Очень удобно, в самом деле: в этом агентстве им подбирают попутчиков, а те платят по твердой таксе. А уж попутчикам как удобно! От Амстердама до Парижа – тридцать с небольшим гульденов, и столько же обратно, дешевле автобусного билета. А главное, едешь на машине с европейскими номерами. Такие редко останавливают на границе, разве что уж кто-то совсем подозрительный будет сидеть внутри.

Позади был еще такой же маленький привал в Пикардии, еще во Франции. Это там он разговорился со своими попутчиками. Откуда ты, парень? Из России? А, так вот почему ты худой! У вас ведь там кризис, проблемы, хочешь бутерброд? Нет, говоришь, давно приехал? А что в Голландии делаешь? Работаешь, учишься, путешествуешь?

А и в самом деле, что он в Голландии делает? Работает, конечно, кушать-то надо. Причем в последнее время уже и не только уборщиком. Маша поделилась с ним переводами на русский, сама она что-то не успевала, и заплатили за коммерческие бумажки очень даже прилично. Если бы не это обстоятельство, не видать бы ему Парижа. Вот только с Машкой так и не сложилось…

Еще, наверное, он действительно учится. Что-то такое про «школу жизни» говорить глупо, да и очень банально, но ведь и в самом деле он открыл для себя – или в себе? – нечто новое. Что бы там ни было, но он уже не тот растерянный и восторженный школяр, который когда-то спускался по трапу в Схипхоле. Может, уже и выпускник.

И еще он теперь – путешествует! Да, только теперь, после полутора лет в Европе, он вот просто так берет и едет в чужую страну. С месяц назад он звонил Лодейникову, спросил, как прошла гамбургская поездка. Оказывается, поездка никак не прошла: в поезде немецкие пограничники тормознули безвизового Валеру и даже штамп какой-то в паспорт вкатили о попытке нелегального перехода границы. Валера ужасно ругался, но все равно собирался с Галей поехать в Париж, тоже без виз, на машине приятелей, пока Тамара приглядит за их мальчишками. Он-то в Гамбург ехал поездом, там обычно документы проверяют, а вот на машине с местными номерами – без проблем. А вот насчет университета… Он узнавал: да, вообще-то на кафедре была одна вакансия, но когда оказалось, что на нее претендует русский нелегал без официального высшего образования, разговор закончился. Так что извини, старик.

Но все равно Валерка навел его тогда на замечательную идею. Съездить в Европу и не повидать Париж? Не бывает! А заодно – своего рода лотерея. Да, он еще и играет с судьбой! Три страны: Нидерланлы, Бельгия, Франция – значит, на этом маршруте будут четыре границы. Любая проверка документов означает немедленную депортацию, это ясно. Тут взятку в лапу не сунешь. Так что оставил инструкции Диме, что и как в случае, если он не вернется. Депортация так депортация. Значит, домой, только и всего! Хватит дрожать, в конце концов.

Теперь позади было три пограничных поста, на которых у Саши не спрашивали документов. Оставался последний, на бельгийско-нидерландской границе.

Очень жалко, конечно, что он был в Париже один. Хоть и писал в свое время Чехов, что ехать туда с женой или девушкой – все равно что в Тулу со своим самоваром, но до последнего момента хотелось попасть туда с Машкой. Но не вышло. У них вообще после той маркенской поездки все как-то разладилось. Машка на него за что-то обиделась, он так и не понял за что, да и он тоже не мог ей по-настоящему простить, что вот так вот запросто бросила Вовку. Ну ладно, ссорились-мирились, с кем не бывает, но неужели она его вот так же, как Ингрид – выпихнула, когда стал не нужен… Вовка тоже хорош, конечно, свинтус настоящий, но не бросать же его теперь из-за этого! Подобрала на улице, так теперь не выбрасывай.

А сам-то его бросил, говорил внутренний голос, сам-то не захотел с ним рядом бултыхаться, но тут же находился и ответ: я нелегал, что я тут могу. Первая встреча с полицейским означает одно: депортацию. Это вот Машка, точнее, Карен…

Они еще перезванивались, пару раз встречались, но в какой-то момент Саша поймал себя на мысли, что говорит ей «пока» с облегчением. Не то чтобы было плохо, но и хорошо тоже не становилось от этих встреч – словно оба ждали чего-то друг от друга, чего дать то ли не могли, то ли не хотели. И в какой-то момент он просто позвонил, а встретиться – не предложил. И Машка не предложила.

Зря, наверное, он раскрыл свое былое знакомство с Вовкой. Для нее это явно было болевой точкой, да, впрочем, этих болевых точек у нее и так хватало, а Саша не знал, как их обходить. А еще не знал, где у нее кончается литература и начинается жизнь. Да и вообще, после того рассказа он призадумался: а он-то ей зачем? Тоже в виде героя Достоевского? А вдруг не потянет? Тогда и его – пинком под зад? Нет уж, лучше сразу… Ладно. Проехали.

Ведь он и в самом деле тут никто. Ничтожество, если мерить привычными мерками, если смотреть на него глазами человека в форме. А можно сказать иначе: он – человек, живущий по собственному выбору. Захотел вот поехать в Париж – и поехал.

И теперь уже знает он точно: он не пропадет. Ни здесь, на сытом и равнодушном Западе, ни там, в задушевной и нищей России. Он еще не знает, что будет завтра, но он может делать свой выбор, он готов нести за него ответственность. Ему не нужны добрые дяди и в особенности тети, которые в любой момент могут сказать ему «прости-прощай». Он может теперь говорить «doe-i!»[60] первым, он хорошо усвоил уроки голландского.

Так и парижскую поездку он устроил себе сам. У Валерки на работе был новый зверь Интернет, и по просьбе Саши он высмотрел адрес какого-то недорогого парижского хостела, долларов по 15 в день. Оказался он вроде общаги, куда их поселили после приезда в Амстердам, да и от центра недалеко. В том же Интернете разузнали про самые дешевые супермаркеты, «Monoprix», нашли ближайший к хостелу. Там можно было закупать батоны, которые тут звали «багетами», сыр, ветчину и делать бутерброды, а потом бродить целый день по городу с ними и с бутылкой воды в рюкзаке. Дешево, и ни от кого не зависишь.

Когда другая машина с европейскими номерами завезла его в вечерний город и вдалеке на холме замаячил светлый силуэт Сакре-Кёр, знакомый с давних времен по давно заброшенному учебнику французского, Саша не мог поверить: неужели Париж? А потом машина оставила его у входа в метро, где пахло дешевой дезинфекцией и с отсутствующим видом ждали поезда негры. Так и впечатались в память первые впечатления от Парижа: световой силуэт собора и пропахший хлоркой грязный перрон.

Париж тоже оставался позади. Как описать его, первый визит русского мальчика в Париж, прямо в карту звездного неба? Восторг и удивление, и, может быть, даже разочарование, что это не одна только сказка, а еще и большой, шумный и не слишком чистый город, как и Москва. Даже русской речью обдавало на каждом шагу.

Позади оставался ажурный силуэт Эйфелевой башни, растиражированной в миллиардах сувениров, и лифт, стремительно взлетавший по ее изящной ноге, а потом многоликая толпа глазела с верхнего пятачка на залитый солнцем город. И за спиной: «Так, ну и шо в этом Париже мы ще не видали? У Лувре были, у замке этом, как его, тоже, шо осталось?» – «Та шо тут смотреть, большая дереуня, уроде нашего Брайтону». – «Ну, не скажи, все ж таки культура ж тут просматривается».

Оставался позади бесконечной чередой коридоров тот самый Лувр, где уже бывали брайтонские и где Саше через три часа стало просто невмоготу, картины не вмещались в сознание. Он решил выйти передохнуть во двор, к фонтану и к нелепой стеклянной пирамиде, но спутал дорогу и наткнулся на нижнем этаже на Венеру Милосскую. Толпа японцев озаряла ее вспышками фотографических молний, снимаясь поочередно на ее фоне, но золото солнца все равно играло на ее коже, и невозможно было поверить, что это мертвый мрамор, а не живая богиня. И тут же, в коридоре горячечной интеллигентской скороговоркой на два голоса: «Нет, как же вы не понимаете, президенту сейчас нужна наша безусловная поддержка, советская гадина должна быть окончательно раздавлена, советская экономика полностью демонтирована, и только после этого можно надеяться на возрождение обновленной России!» – «Простите, но воровство, лихоимство, наконец, эти пьяные дебоши, как вы можете поддерживать все это?» – «Но ворюга нам милей, чем кровопийца, и мы должны быть солидарны с Борисом Николаевичем…» – «Так как же, если вы сами призываете давить гадину, ведь не может обойтись без большой крови, неужели вам неясно…» – «Нет, это вы не хотите понять!»

Да оба они ни фига не хотели понять в двух шагах от Венеры Милосской.

Оставалась позади сумрачная, невнятная громада Нотр-Дама, где можно было гулять, как в тенистом парке, а потом взобраться на башни и любоваться вместе с ироничными каменными химерами – здесь их звали «горгульями» – на копошащуюся у подножия собора разноязыкую жизнь. Если спуститься, станет слышно, как эта жизнь, частично и на русском языке, предлагает нарисовать портрет, купить открытки, как обсуждает планы на вечер или хвастается сувенирами.

Оставались позади бесчисленные музеи, от такого домашнего музея Пикассо с бронзовой козой во дворике, словно тут же ее и собирались подоить, до огромного Орсэ, который был вокзалом, да так им и остался, с толпами туристов, что купили билет до импрессионизма, а потом осаждали буфет с туалетом. Оставались цветочные и открыточные улочки Монмартра, базарный Монпарнас, книжные развалы вдоль бульвара Сен-Мишель и маленькие забегаловки в боковых ответвлениях от него, где курчавые посетители неизменно приветствовали друг друга: «Салям алейкум».

Летом одна тысяча девятьсот девяносто третьего года позади Саши оставался Париж. Он приехал туда свободным человеком, свободным и от идеологических шор (коммунистических ли, каких ли иных – не так уж и важно), и от унижающего безденежья, и от робкого страха советского человека перед Неведомой и Прекрасной Заграницей, где ты никому, увы, не нужен. Если что-то он хотел доказать себе и другим – доказал.

Радио в машине было настроено на французскую станцию, передававшую старые, проверенные временем шлягеры, и стереозвук обволакивал пассажиров со всех сторон. Сейчас Мирей Матье пела «Acropolis, adieu…»[61] Это было не про Париж, конечно, а про Грецию, но все равно выходило так, будто это счастливый Саша прощался и с Парижем, и с какими-то своими комплексами, и можно было шагать дальше.

А потом Эдит Пиаф запела, играя на каждой букве R, как на аккордеоне: «Non, rien de rien, non, je ne regrète rien…»[62], и Саша впервые понял слова этой знакомой песни. Несколько дней во Франции, где сперва казалось чудным, что кругом почти все говорят по-французски, даже маленькие дети, оживили в его памяти полузабытые начатки этого языка. Тем более что с английским в Париже далеко не уедешь, даже в туристических местах. «Нет, ни о чем, не жалею я ни о чем…» Точно. Он не жалел ни о чем.

Перед пограничным постом машина притормозила. В окне медленно проплыла очередная чиновная физиономия, разглядела пассажиров, ничего не сказала – и машина без проверки пересекла четвертую границу. Саша был снова в Нидерландах. Игра была сыграна, и Саша выиграл, впрочем, у депортации шансы с самого начала были не слишком высоки.

Наверное, кто-то скажет ему: ты хотел им всем доказать, что ты взрослый. Неправда. Даже себе не хотел, не было в том необходимости. Он хотел ощутить вкус свободы – и не в том дело, в какой стране проживать и сколько сортов сыра покупать, а в том, что ты сам выбираешь все это. И не ведут тебя за веревочку ни громкие слова о долге, ни бурчание в голодном желудке, ни чужие люди в форме, ни идеологические программы всех мыслимых расцветок. Выбираешь сам – и Саше это, похоже, удалось.

Значит, можно не прятаться и жить дальше – свободным. Можно искать свое место… А где оно, это место? Здесь, со шваброй в руках? Вряд ли. На берегах теплых океанов, куда собрался Димон? Тоже не очень верится – разве что дети будут чувствовать этот берег своим домом, но когда они еще будут, эти дети… Или все-таки в Москве – в театре, универе или, может быть, просто там, где спускается вал тополей с Рождественского бульвара на Трубную площадь, где еще прячутся в переулках между Остоженкой и Пречистенкой старые деревянные домики, где усмиряют городскую суету сосны Серебряного Бора… Проживи еще полвека здесь – а все это останется с тобой. Никуда не денется, сколько границ ни пересекай. Как близко все это, в четырех часах полета – и как далеко. В другой жизни, куда не вернешься, не отказавшись навсегда от этой. Но теперь, отныне и навсегда, он сам будет делать свой выбор.

В Амстелфейн Саша добрался поздним вечером. Открыл своим ключом дверь их маленькой квартиры, с кухни доносились веселые голоса Димы и еще какого-то парня. Саша заглянул туда, прямо как был, с рюкзаком за плечами. За столом с бутылками пива и чипсами сидели Дима и тихий болгарин Иво, который уже пару раз заходил к ним.

– О, Саня, здорово! Ну, как Париж?

– Как положено!

– Ну, тогда порядок. А мы тут как раз отмечаем, присоединяйся. Все, через три недели хвосты новозеландским коровам крутить будем. Билеты, паспорта – все оформили.

– Серьезно? Ну, поздравляю. Дим, а я тебе подарок привез, как ты просил. – И Саша выудил из рюкзака дурацкую майку с Эйфелевой башней. – Как видишь, стои'т!

– Ну, чтоб и у нас так стоял. – Дима сковырнул с бутылки «Амстеля» крышку и протянул ее Сане. – Спасибо, брат. Ты прикинь, Иво, – вот в чем буду на ранчо батрачить. Жаль, еще майку с Кремлем взять не догадался. Разве что тут на Ватерлоо у наших купить. Земляку, небось, со скидкой уступят.

Хлебнули пива. Иво молча протянул Саше пачку чипсов, и Саша спросил его:

– Иво, тоже едешь?

– Тоже еду, – кивнул болгарин. – Наконец будут документы у меня.

– Так, Санек, а теперь слушай, – неожиданно посерьезнел Дима. – Теперь деловой разговор начинается. В Новую Зеландию они еще год будут пускать, не меньше. Еще, конечно, есть Южная Африка, но что-то меня туда не тянет, там у негров разборки с белыми крутые пошли, ну его на хрен. А еще, говорят, Канада принимает, но там холодно, и документы сложно собирать, особенно нелегалам. Ты не торопишься выбирать, и это правильно, только долго резину тоже не тяни. У меня есть знакомый мужик, адрес вон на бумажке, он тебе такие рекомендации добудет, закачаешься. С ними хоть в парламент избирайся. Подаешь пока документики в новозеландское посольство, я тебе сейчас распишу, куда и в каком виде. Они там потихоньку оформляются, а мы приедем, освоимся, напишу тебе, как там и что. Ты все взвесишь, а тем временем и бумаги готовы, они и денег не берут. Не захочешь – не поедешь, только… только все равно ведь надо легализоваться. Всю жизнь-то не пробомжуешь.

– Не, Дим, спасибо. Вы пишите, я, может, в гости приеду. А насовсем не хочу. Слишком далеко, не выберешься потом.

– Ну есть еще вариант, конечно. Женись вон на Машке своей, хоть фиктивно, вот тебе и вид на жительство, а если не разойдетесь – годиков через пять и гражданство. Будь у меня тут такая, я бы остался. Голландский паспорт куда круче даже американского, всюду пускают, никто волком не косит.

– Знаешь, это вряд ли. Не очень-то у нас получается.

– В Париже как было, нормально? – спросил неожиданно Иво.

– Нормально. Я бы даже сказал, отлично.

– И вот еще что, Санек, – продолжил Дима, – тебе ведь одному эту квартиру не потянуть, правильно? Так я тебе одного огурца приведу, если понравится – пусть он потом на мое место впишется.

– Наверно, не надо, Дим.

– А что так? Отдельную снимешь? Дороже встанет, смотри.

– Я вернусь домой.

– Что-о-о?

Дима даже привстал, выражая всем своим видом то, что явно хотел сказать, но не сказал: да чтобы обратно в этот совок, да ты совсем сбрендил, жрать там нечего, и никому ты не нужен, и вообще там гражданская война скоро начнется, и… но ничего не сказал. Он умел промолчать. Саша всегда ценил в нем это качество. И сказал Дима только одно:

– Давно так решил, Санек?

– Два часа назад, Димон. Я возвращаюсь.

Обратного пути как будто и не было.

Были нудные объяснения на регистрации, почему такой перевес, и Саша все-таки отказался сдавать в багаж вторую ручную кладь и платить, и правильно, потому что несли в салон и по четыре тяжеленные сумки.

Был еще более нудный разговор с пограничниками в отдельном закутке возле паспортного контроля, и даже какое-то уважение в их голосе – надо же, сам возвращается! – и все-таки штраф за нарушение визового режима.

Был ТУ-154, вспарывавший разреженную атмосферу на высоте 10 600 метров. Были две точки в пространстве – Схипхол и Шереметьево – и прямая между ними. Были три с половиной часа свободного времени, к которым шарообразность земли добавляла двухчасовую разницу во времени. Не было ни соседей (точнее были, но он их не запомнил), ни восторга от проплывавшей за иллюминатором географической карты. Собственно, не было и карты – низкие облака ранней осени поглотили самолет, едва тот оторвался от земли, и хотя на высоте сияло ослепительное солнце, но земля была прочно скрыта белой пеленой. Саша припомнил свой полет в Голландию – как он завидовал сидевшему у иллюминатора соседу (а теперь сам сидел на выгодном месте), как с удивлением пережевывал воздушный обед. Теперь еда казалась искусственной и дешевой, да, впрочем, такой она и была. Привык уже к другой пище.

Были соседи-голландцы, туристическая группа, всю дорогу радостно сосавшие пиво и виски и делавшие неуклюжие комплименты стюардессам. Отрываются ребята по полной, отпуск у них.

Но все это было где-то на задворках сознания. Саша думал только о том, как все будет в России. Надо взять такси – и сразу к маме. Впрочем, на такси надо рубли – придется искать обменный пункт прямо в аэропорту, должен же быть. А может, попробовать предложить таксисту валюту? Не возьмет, наверное. Но попробовать стоит. А потом… И уже было невозможно логично представить себе, что – потом. В сознании всплыл хоровод лиц, слов и имен – и все это нахлынуло сразу и полностью, как раньше не бывало. И Саша вновь и вновь погружался в болезненную лихорадку, не замечая ничего вокруг и уходя в только что придуманное будущее, которое через несколько часов, возможно, станет настоящим.

«Пристегните, пожалуйста, ремни». Почти неощутимая перемена наклона самолета. Как долго, как мучительно долго снижается он с этих десяти тысяч метров до уровня человеческих жизней. Но все-таки – увеличившиеся деревья и здания проносятся в иллюминаторе, и сразу толчок снизу, и вжимает тебя в спинку кресла на торможении, и зачем-то аплодируют экипажу пассажиры, как будто удачное приземление – сложный акробатический трюк. «Наш самолет произвел посадку… Температура за бортом… Командир корабля и экипаж…» Когда же подадут трап? Когда же?

Но все-таки подали, и вот они, экономический класс, выходят вслед за вальяжным бизнес-классом и бредут по железной кишке и застекленным коридорам к паспортному контролю. А там, где в прошлый раз таращилась тупая физиономия солдата, миловидная девушка с погонами прапорщика удивленно смотрит на единственный предшествующий штемпель: «декабрь 91-го» – и ставит новый: «октябрь 93-го». Но говорит только ласковое «пожалуйста».

Невыносимо долго приходится ждать у обшарпанного транспортера багаж. За доллар одалживать у грузчика в замызганном халате тележку на колесиках (в Схипхоле-то бесплатно!). Потом заполнять дурацкие декларации, и снова стоять в очереди на таможне, и ползти мимо вялого с виду кота-чиновника в погонах, что ждет свою жирную мышку и пропускает их, ненужных таможне тараканов. Разлет стеклянных дверей, толпа встречающих и – Москва!

– Такси, такси, не надо?

– Сколько до проспекта Мира?

– Сегодня сотня, парень. Сам видишь, что творится.

– Чего сотня?

– Баксов, но можно и в рублях, если хошь.

– Сотня долларов?!

– Ну да, сегодня ты дешевле не найдешь. И автобусов точно не будет.

Изумленный Саша выбрался на улицу – неужели и тут такие цены? Еще пара человек твердила: «Такси, такси», но меньше сотни никто, действительно, не называл, да и в голосах их ощущалось какое-то нервное напряжение. Вокруг одного молодого парня собралась небольшая группа людей:

– Откуда ехал?

– С Пролетарской, по кольцу и по Ленинградке.

– Как там?

– Гаишников ни одного нет, веришь? И машин практически тоже. По кольцу шел сто, не меньше, на светофорах притормаживал, веришь?

– А видел кого?

– Этих-то? Ну, промелькнула пара автобусов с чудилами, уже когда на Тверскую с кольца сворачивал. Блин, как в кино: Ленин на броневике! Автоматы, флаги всякие – от красных до андреевских… Не, ребят, я сейчас последний рейс – и домой. Тут никаких денег не надо, если замочат вот так запросто…

Мужичок невысокого роста подхватил Сашу под локоть:

– Куда тебе, парень?

– Проспект Мира. Сколько?

– Сотня, сотня, – и уже шепотом, на ухо: – Главное, садись, договоримся.

– А…

– Садись, садись.

Мужичок потащил его с тележкой к потрепанным «Жигулям» (как бросалась теперь в глаза вся эта грязь, выбоины на асфальте, треснутое стекло в автомобиле – словно человек без штанов посреди толпы, а ведь раньше никогда такого не замечал!), лихо закидал его сумки в багажник.

– Понимаешь, сам там рядом живу, на Алексеевской, и вправду пора выбираться, – затараторил мужик, – эти-то герои щас бабки с иностранцев посшибают, у них такса, я ж не могу тебе сразу сказать, что дешевле, мне ж потом кирдык, а ты парень хороший, сразу видно. Так что решил: с тебя семьдесят.

– Так тебе все равно по дороге домой? – в Саше просыпался прижимистый голландец. – Тогда сорок.

– Шестьдесят, дорогой, последняя цена. Сам видишь, что творится.

– Ну, сговорились на полтиннике?

– Ладно, – мужик резво тронулся с места. – У меня жена, дети, вдруг чего, тут не до бабок, или мы не русские, друг другу помогать не должны?

Машина выбралась за ворота аэропорта и пошла по удивительно пустому шоссе в сторону Москвы. Саша жадно уставился в окно – и не мог налюбоваться на золотистые и багровые кроны деревьев у дороги. Надо же было подгадать с приездом именно на самое красивое и родное из всех времен года – золотую очень. На фоне деревьев проносились рекламные щиты, все те же SONY и TOSHIBA, а вот и что-то отечественное, крикливое, аляповатое – и даже непонятно, что рекламируют.

– Слушай, давай я по Кольцевой, накинь десяточку на лишний бензин, а то через центр стремно ехать, еще нарвешься на этих…

– Десяточку не накину, цена, как договорились, а маршрут мне в принципе без разницы. А на кого на этих? Которые как Ленин на броневике?

– Ну.

Они выехали на мост, и тут отчетливо заслышалась какая-то дальняя глухая и нечастая дробь, и Саша даже не сразу опознал в ней выстрелы.

– Блин, да где ж это? – еще больше разволновался водитель.

– Не знаю, по воде звук хорошо идет, может быть где угодно, – со странным спокойствием отвечал Саша. Может, теперь это тут верх крутизны, ездить на броневиках и стрелять в воздух. Только в воздух ли? И решил уточнить: – Слушай, а кто они, на броневике?

– Да кто ж… Защитники Белого дома, мать их. Дядя Боря-то давно уж в отключке, известное дело, выпил с утра и весь день свободен, с документами работает.

– Защитники Белого дома?!

– Ну да.

– Да как же… Мы же… Это же мы тогда, в августе, мы же ни в кого не стреляли, и как это может быть теперь…

– Так то август, парень, а теперь октябрь. – Водитель оторвал колючие глаза от дороги и с недоуменной злостью взглянул на Сашу. – Давненько ты, видать, по заграницам. Ну ничего, привыкай.

Березы и клены по обочинам дороги роняли свое золото, и им не было дела до перестрелки, паспортов и самолетов. Они просто росли здесь. Они жили.

Пирожковая на углу Жданова и Варсонофьевского была тесновата, и место за столиком в ней находилось не сразу. Но когда от раздаточной стойки отошли эти двое в безупречных полушерстяных костюмах, младший на полшага позади старшего, они уже знали, куда поставить свои тарелки – вон на тот столик у окна, подальше от остальных. Там что-то еще дожевывал один ханурик: он поднял глаза и готовился, видно, завести свою привычную песнь про «мужики, копеек двадцать бы, а, чисто чтоб поправиться», но встретился со старшим взглядом и просто отошел в сторонку. Вот этому взгляду надо от него научиться, подумал младший.

Старший неторопливо повесил на специальный крючок под столиком свой кожаный портфель, расстегнул его, на ощупь извлек две бутылки «Пльзеньского праздроя».

– А пиво все-таки должно быть хорошим, – резюмировал он, да и кто бы спорил. – Помногу не могу, печень слегка пошаливает, но уж тогда только хорошее. Впрочем, ты там у себя, наверное, тоже времени даром не терял?

– Не терял, – усмехнулся младший, – но по гастштетам особенно некогда было рассиживаться, работа.

– Да ладно, ладно, не на комиссии. Даже поправился вон, как я погляжу.

– Есть немного, – признался младший, – но вот начал бегать трусцой, два кэгэ уже сбросил.

– Мда, мне вот тоже беготня предстоит… Теща ремонт затеяла, достань ей того-этого. Унитаз так непременно розовый, иначе она не сядет.

– Сочувствую.

– А вот скажи-ка, Володя, пива сколько там сортов?

– Я лично около двадцати попробовал, да еще парочку бундесовского.

– А у бундесов сколько?

– Не считал…

Старший лихо отправил в рот еще горячий пирожок с мясом, жареный, с хрустящей корочкой. Ханурик стоял за столиком у самого входа и осторожно косился на эту пару. В самом деле, кто такие? Кто чешское пиво пьет, тот в пирожковую не ходит. Но эти двое уже не смотрели в его сторону. А за другими столами торопливые сотрудники московских контор поглощали свой перекус, и потихоньку выпивали, и травили байки, и дела им особого до тех двоих не было.

– И не считай лучше. Ну…

Старший достал из глубин пиджака швейцарский складной нож, отщелкнул открывалку, сковырнул крышки, разлил по стаканам.

– Чтоб у нас столько же было, – резюмировал он вместо тоста и слегка сдвинул стаканы. – Веришь, что будет?

– Будет, Аркадий Игнатьевич, – уверенно ответил младший, – обязательно.

– Ну да, ну да, – усмехнулся старший, – останкинское полутемное и пшеничное нефильтрованное жигулевское. А еще будет вишневое, какое в Бельгии варят, с завода Степана Разина. Володя, ты же не на комиссии, в самом деле.

– Ну, тогда не будет, – растерянно и несколько облегченно отозвался младший.

– Вот это правильный ответ, хотя бы честный. И оба мы знаем почему.

Младший сосредоточенно и выжидательно жевал свой пирожок, тоже с мясом, но печеный. Он не доверял шкворчащему маслу, в которое опускали порцию за порцией. Наверняка одни канцерогены.

– И я думаю, – продолжил старший, – что лирику про временные трудности и тяжкое наследие мы оставим товарищу Косых. А я с тобой хочу поговорить как с человеком.

Младший по-прежнему молчал.

– Видишь, и место подходящее. С народом, так сказать, наравне. С народом, который пьет уж какое есть… потому что не будет у нас нормального пива, и точка. И джинсов не будет. Чугуна на душу населения – завались, электроэнергии – тоже, про танки я уж промолчу. А пива не будет, и мы оба это знаем, и они знают, – он обвел взглядом соседние столики, – и завидуют и моему «праздрою», и твоему гастштету, а главное, бундесу с его ста двадцатью, или сколько их там, сортами пива в свободной продаже. И вот что делать с этим, я и хочу с тобой обсудить.

– Аркадий Игнатьевич…

– Вопрос понял, – усмехнулся старший. – Если ты на меня пишешь докладную, то я отчитываюсь, что провел беседу с целью выяснить настроение молодых сотрудников. Да и не поверят тебе. Вот тот разве подтвердит, – он кивнул на ханурика, – только вряд ли он чего услышал и понял. А если на тебя докладную, то я просто не напишу. Зачем ты мне?

– Незачем.

– Ну вот. – Старший снова содвинул стаканы, отхлебнул и взялся за второй пирожок. – Ты честный и умный офицер, Володя, мы не первый год работаем вместе, я уж людей вижу. Поэтому я все это тебе и говорю, и не тебе одному, кстати. А главное, ты молодой. Ты доживешь, да и я доживу, но уже отставным. А ты будешь в том возрасте, когда мужчине только и решать судьбу своей страны, понимаешь? Ты и твои друзья. Вот я и хочу спокойно встретить старость. Может, что из вас и получится.

– Вы о чем? До чего именно доживем?

– До полного праздроя.

Старший от души хлебнул пива, прикончил второй мясной пирожок и перешел к третьему, с капустой. Младший немного отставал, доедая второй.

– Ты посмотри сам. Вон тот, в водолазочке, жадно ест. Из соседнего института наверняка, через дорогу. Востоковед, а может, архитектор. На работу приходит анекдоты потравить, да оно и к лучшему, такого работничка сразу б да на пенсию. Пишет диссертацию о руководящей роли МПЛА в ангольской революции или о китайских уклонистах-маоистах и их перегибах. Будет кандидатом философских или исторических… А по вечерам Галича под гитару, ксерокс Солженицына под подушкой. И ничего, совесть не мучает. Справа, подальше, – пролетарий. С утра уже взямши, а теперь добавимши. Зато гегемон. Со стройки, полагаю. Что себе не скоммуниздит, то просто прогребет. А мы ему побольше чугуна на душу, мать! Станет бундес-прораб такому премию выписывать?

– Не станет, – с готовностью отозвался младший.

– А у нас он на Доске почета. Вот у них и пиво. На танки у нас пока еще хватает, а вот на пиво… Да и то недолго это, танки. Не сорок пятый, это вояки всегда к прошлой войне готовятся. А мы должны к будущей, Володя, потому что настоящую мы, полагаю, не выиграем. Проще говоря, просираем мы ее потихонечку.

Младший хлебнул пива, но не торопился отвечать.

– Потому что война эта – информационная, Володя. И если придется в самом деле бросок к Ла-Маншу или там к Тонкинскому заливу, сам понимаешь, не числом танков, и даже не умением, а технологией.

– Так с этим вроде у нас в порядке.

– Пока. Но все же отстаем. По темпам так точно. С тех пор как Сталин кибернетику в лженауки произвел, да и еще того раньше… Видишь, тут не просто склепать-спаять, тут идеи нужны. А идеи, сам знаешь, кто у нас визирует. Это у них бытие определяет сознание, а у нас идеология давно всю материю под себя подмяла. НТР сегодня – это свободное распространение информации, а этого нам как раз по идеологии не положено.

– Секретность и у них есть, – возразил младший.

– Секретность, а не идиотизм, хотя и у них его хватает. Наш какой принцип? Знай только то, что тебе положено. Вроде правильно, вроде удобно, а работает плохо. Сидит такой Косых в каждом НИИ, в каждом конструкторском бюро да визирует, что положено копировать, что не положено. Мне тут рассказали: шумерскую клинопись умудрились в спецхран отправить, на предмет антисоветчины!

– Перестарались, конечно.

– Нет, сбой системный. Шумеры ладно, а мне тут доложили: капитана-ракетчика арестовать не успели, застрелился из табельного. Там у него солдатик уборку делал, чертеж выкинул, потом другой солдатик на помойке подобрал, в спецчасть принес. Первому долбогребу штрафбат, второму отпуск, капитан себе пулю. А в Штатах эти чертежи опубликованы в журнале техническом пять лет назад, Володя, пять! В открытом журнале, я сам смотрел.

– Жалко служивого, – поддакнул младший.

– А мне не жалко – офицер, чай, не институтка, эмоциями владеть должен. Жизнь за Родину отдают, не за истерику. Я вот про что. Вот сидит инженер-электронщик толковый, даже, допустим, старшекурсник очкастый – вот ему бы эти журналы выписать со всего мира, он бы, глядишь, и придумал чего интересного. Ему тогда миллион гонорара, государству – десять миллионов экономии, а вероятному противнику – полные штаны изумления. Вот они, они – так и работают. А у нас его по партсобраниям затаскают, чертежи даже свои по спецхранам запрячут, а к чужим журналам вообще не допустят, если троюродный прадедушка на оккупированной территории был. И зарплата у него сто сорок, будь ты Кулибин, будь портянка. Ну, путевку ему от профкома, ну, премию за внедрение рацухи. И все. Чувствуешь, Володя, откуда отставание по темпам?

– Есть такое. Только… – младший не договорил.

– Современная наука, она на информации основана. Вот и общество у них – конгениально. У них «Голос Москвы» не глушат, заметь. И вот читает человек, слушает, сравнивает… Не в нашу пользу, по тому же пиву. Ну вот, к примеру, если завтра война. Технология – ведь это номер раз. А есть еще и боевой дух. И за власть советов никто уже в бой не пойдет, даже товарищ Косых. Сам знаешь. За пиво, пожалуй, тоже. А вот за мечту о пиве, о такой стране, в которой его сто двадцать сортов, хоть залейся… в бой – не в бой, а вот дезертировать можно. Тут одного прихватили, говорил: жаль, Гитлера не пустили, сидели бы мы сейчас, пили баварское, закусывали сосисками. Им уже не за что умирать, Володя, а вот за что убивать нас – это они уже четко знают.

– А за что же?

– Да не за что, а от чего. От злости, от зависти. Я помню, Володя, как в сорок пятом стали у нас кино показывать «трофейное», все больше американское. Вот с тех пор и смотрят, в два глаза: одним сюжет, а другим – обстановку. Комнаты в тех фильмах у всех отдельные, одежда неслучайная, у каждого – машина. А домой из кино пришел, так слушай себе по радио, как у нас неуклонно встает, а у них – неуклонно падает, загнивает и обостряется… Тогда, кто с войны вернулся, понавезли с собой тех же трофеев. Помню, отец рассказывал, у них в Житомире гарнизонные дамы в театр ходили в немецких пеньюарах – не могли поверить, что роскошь эта шелковая для спанья, не для выхода. Вот за то и хотят нас давить, что нет у них всего этого и не будет, а у нас якобы есть. Классовое чутье, проходил?

А у стойки тем временем разгорелся мелкий скандальчик…

– Да я ща милицию вызову! – надрывно голосила раздатчица. – Пшел, пьянчуга проклятый, кто платить за тебя будет? Мужики тута есть или нет, выведите его, что ль?

Старший тихонько кивнул, младший шагнул к обезлюдевшей в момент стойке – и сизый бич с недожеванным пирожком во рту как-то сам собой поплыл к выходу, сопровождаемый сзади незаметной фигурой.

– Пусти, начальник! – выл он сквозь пирожок. – Прав не имеешь! Я им рупь когда еще дал! Пусти, гад, руку!

– Вот так тебе! – верещала раздатчица. – Хоть один мужик нашелся-то!

– Так его! – осмелел пролетарий, раскрыл перед бичом дверь и изловчился пнуть его ногой в зад – неловко, символически, чтобы только поучаствовать.

– А пиво у нас, кстати, кончилось, – резюмировал старший, когда младший вернулся на место.

– Видал, как я его?! – хвалился тем временем пролетарий соседу в водолазке.

– Вот примерно так, – усмехнулся старший, – когда праздроем все накроется, он орать и будет: как я их! То есть это нас с тобой.

– Что ж так мрачно, Аркадий Игнатьевич?

– Ну, оптимизм я тебе с трибуны покажу, когда надо будет. А куда страна катится, – старший отправил в рот остатки последнего пирожка – сладкого, с яблоком, – ты и сам и знаешь, и видишь, и даже без сводок. Вот, опроси хоть этих, каждого из них: что у них на работе, что дома, как они политику партии понимают. Они тебе ответят.

– Да ведь и руководство знает… – Младший все еще задумчиво жевал десертный пирожок, словно рот им занять хотел подольше.

– Наше руководство – знает, несомненно. А выше – сам понимаешь, лечебный режим у них, волноваться нельзя… Так что, пожалуй, только они одни в стране в программу «Время» и верят, старички наши заслуженные. Информацию, ее ведь еще и переваривать надо уметь. А их как всю дорогу учили? Отчитываться. Что начальство закажет, то подавай. Ну, а теперь они сами – главное начальство. Как в сорок первом, сводки-то Сталину поступали, а толку…

– Порядок пора наводить! – твердо заявил младший, утирая губы носовым платком.

– Ну да, ну да… А вот давай, Володя, сейчас и начнем. Вот с этой вот пирожковой. Давай попробуем, а?

Корочки достанем, перепишем народ – кто на рабочем месте должен сейчас быть. Половина наберется, полагаю. Сообщим им по месту службы. Да и еще водку изымем, не положено тут приносить-распивать. Конт рольную закупку, кстати, сделаем, взвесим содержание мяса в пирожке.

– Мы не ОБХСС. – В голосе младшего звучала все та же сталь.

– Вот. Верно излагаешь. А с этого и начнется, этим и закончится весь твой порядок. Потому что по-настоящему развернуться… ну как в тридцатые… Володя, вот ты мне скажи, – старший широким взмахом ладони отодвинул в сторону пустые тарелки, – вот ты лично готов к лимитам «по первой категории – десять тысяч человек на область»? Выполнять их готов?

– Нет. – Голос младшего не дрогнул, но сталь ощутимо стала накаляться.

– Вот и я не готов. И никто не готов. Хотя бы потому, что все теперь понимают, чем это пахнет. Ты начнешь, тобой закончат. Нет, Володя, большая чистка – это трюк одноразовый, второй раз не получится. А без этих категорий – какая при социализме дисциплина? Ну, уволим мы тысячу человек за прогулы, ну, водку запретим продавать раньше двух дня. Толку-то? Гегемон от этого работать качественно начнет? Или тот, в водолазке, перестанет хренотенью в своем НИИ заниматься? Не метод это, Володя, хотя, допускаю, и за него скоро возьмутся, когда… ну, ты понял. А врачи говорят, уж скоро.

– Согласен, – тихо сказал младший, глядя в тарелку, – а что делать?

– Да не волнуйся, залп Авроры я тебе предлагать не буду… Да и пошли, что ли, на улицу, погода вроде как ничего.

– Я извиняюсь, граждане-товарищи, – тот самый ханурик неожиданно выскочил, как из-под земли, приторно-вежливый, – вот уходите, а бутылочки сдавать не будете?

– Твоё, – отрезал младший, ведь старшему не по чину такими делами заниматься.

И оба, пройдя сквозь реденькую толпу, толкнули дверь и вышли, и младший по-прежнему на полшага отставал от старшего.

На улице они неторопливо двинулись по улице Жданова к бульварам, а вечерний поток суетливо обтекал их, спеша по своим мелким, частным делам, не имеющим никакого отношения к судьбам страны и мира.

– Делать что, говоришь? – возобновил разговор старший. – А все то же самое. Родине служить, обязанности свои исполнять. Но и головы не терять, примечать, что происходит, кто куда движется. В общем, что мне тебя учить. Я вот тебе другое хочу сказать… Ты сам-то как думаешь, как оно дальше пойдет?

– Не знаю, Аркадий Игнатьевич, – отозвался младший, – честно, не знаю, да и трудно мне делать выводы такого масштаба. Сейчас все стабильно, думаю, примерно так оно и будет продолжаться лет двадцать минимум. Войны не жду.

– Зачем же горячая война в век ядерных боеголовок и компьютеров. По-другому они действуют, по-другому. Ну а что, Амальрик прав или нет?

– Насчет «просуществует ли СССР»? – удивленно переспросил младший. – Означенные им сроки уже подходят, но никуда наш Союз не девается. Конечно, Союз – это на века. Проблем много, что говорить, но такая страна…

– Чем аргументируешь?

Младший на время замолчал, а потом нашелся:

– Ну уж это Амальрик должен аргументировать. Статус-кво – по умолчанию.

– Логика, – усмехнулся старший, – ну, да противно мне об этом свистуне Амальрике говорить, не в нем дело. Я лучше от себя предложу тебе… скажем, некий вероятностный прогноз. Модель развития.

– Интересно, Аркадий Игнатьевич. Очень интересно Вас слушать.

– Тогда слушай… – Старший, не снижая скорости, кивнул какому-то своему знакомому во встречном потоке пешеходов, и тот не подошел, не поздоровался. Такой, значит, был кивок, подумал младший, и вот этому тоже надо научиться. Они уже выходили из запутанных переулков на крутой склон Рождественского бульвара, и едва пожелтевшие деревья роняли свою красоту под ноги торопливым прохожим.

– Люблю осень… лучшее время года. Золотая осень – и не жарко, и не холодно, и дышится так легко, а главное, осознаешь, как ненадолго все это. Еще немного – и слякоть, ветер, снег… Но пока живи, дыши. Пользуйся моментом.

– Тоже люблю, – отозвался младший, – но лучше все-таки весна. Май, когда снег уже давно сошел, но еще не жарко. Праздники опять же.

– Весна – это хорошо, – с готовностью подхватил старший, заворачивая вниз, к Трубной площади, – в основном когда отпуск летом, ждешь не дождешься. Весна – это надежда. Только не всегда они сбываются, Володя. Осень – урожай. Что есть, тем и располагаешь, и знаешь, к чему готовиться. Осень у нас сейчас, золотая советская осень… Вот о чем бишь я.

– Аркадий Игнатьевич, я Вас внимательно слушаю.

– Ну, вот это место, знаешь ведь? – вдруг невпопад сказал старший.

Они как раз подошли к площадке, которой оканчивался бульвар. Там, внизу, был общественный туалет, слева и справа от него спускались дорожки, а основная часть бульвара так и переходила в невысокий обрыв.

– Вы о чем?

– Я в школе тогда еще учился, когда Сталина хоронили. Школа моя была вон там, у монастыря. Жили мы в Колокольниковом, только бульвар перейти, там дворами – и дома. Вот и понесла нелегкая с вождем и учителем проститься. Как и весь советский народ. И пер он, доложу тебе, народ, со страшной силой. Сам знаешь, в толпу вступить легко, выбраться – невозможно. Тащит тебя, согласен – не согласен, куда все, туда и ты. Вот на этом месте, Володя, много народу погибло. Сверху напирали, а куда деваться? Люди падали, сверху другие, невысоко вроде, а задыхались под грудой тел. Потом трупы грузовиками вывозили. Вот и меня бы так…

– И что же?

– Офицер там был, мальчишка совсем, в оцеплении они стояли. Сделать ничего не могли. Нас двое было, я и Витька, он нас из толпы выдернул, сперва меня, потом его, поднял над головой, командным голосом: «Передавай ребенка к краю! Передавай!» Так и поплыли мы над толпой. Озверелые все, орут, матерятся, не соображают ни хрена – а на крик командирский один мужик голову повернул, другой. На автопилоте команду приняли. Так и передавали меня и Витьку до самого края, а там в парадное и через черный ход – домой. Офицер тот, не знаю, жив ли сам остался, а мужиков тех половину растоптали, не меньше. Но нас они спасли… Пошли, что ли, по бульварам пройдемся, что стоим. – Старший вдруг словно очнулся от воспоминаний, и двое зашагали вниз, к переходу.

– Вот тогда, – продолжил он, – я и решил в военное училище поступать. Я же артиллерист по образованию, это потом уж…

– Знаю, – кивнул младший.

– Я тогда увидел, что офицер может сделать. Без оружия, без средств, одним голосом. Толпу остановить не мог, объяснить людям ничего уже не мог, уцелеть и то вряд ли, а вот двоих пацанов спас. Витька потом в летное пошел, меня не взяли по зрению.

– Где он сейчас?

– Погиб при исполнении. Орден Боевого Красного Знамени.

Младший не стал расспрашивать про детали. Захотел бы, сказал бы сам.

Трубную площадь обходить пришлось долго, по краю, на нескольких переходах ждать зеленого света, пока мимо проскакивали разноцветные «москвичи» и «жигуленки».

– Вот в те годы, – продолжил старший, – другой я помню Трубную. Да и ты мог видеть в кинохронике, неважно, Трубную, Горького, Садовое, лет тридцать назад. Троллейбусы, грузовики, а легковушек раз-два и обчелся. Машина тогда была – государственная. Или по государственному делу едет, или дана государством, на Сталинскую премию куплена писателем или там академиком, боевым генералом. А сейчас – посмотри!

– Ну что же, растет благосостояние, – удовлетворенно поддакнул младший.

– Ну да, растет, как в сказке. Инженер со ста сорока рублями – тоже в очереди стоит. А злятся все: инженер, что очередь длинная, и его сосед, что тот денег не пойми откуда взял. И все они – что нельзя каждому нормально заработать, пойти да купить себе «Жигули», а еще лучше – иностранную, чтобы потом с ключами под ней по полдня не лежать.

Они уже поднимались по Петровскому бульвару, и три молоденькие мамаши с колясками, женский клуб, с вялым интересом рассматривали двух интересных мужчин и решали меж собой, какой им больше нравится: который помоложе или посолиднее?

– Так вот, Володя, возвращаясь к теме, толпу ту обозленную ты еще увидишь, фигурально выражаясь. Нынешним – ну сколько осталось? Даже при успехах отечественной медицины? Года три-четыре, ну пять от силы. А потом придут к власти товарищи меня чуток постарше, посвежее, к реальной информации поближе. Прикинут хрен к носу: дальше так нельзя. Согласен?

Младший молчал недолго, скорее из вежливости, чтобы не показалось, будто поддакивает:

– Согласен. И какой видите выход?

– Выход-то простой, да не будет его сразу, вот штука какая. Идеологию нашу – побоку. Да, Володя, самое передовое учение – побоку. И думать о стране, о России, не о будущем всего человечества. Как нас тогда передавали над толпой, никто про пионерские галстуки не спрашивал. Вот об этих заботиться надо, которые в колясках, не о том, как коммунизм построить. Сам-то веришь ли, что построим?

Младший сосредоточенно молчал.

– Ну, чтобы каждому по потребностям? Пролетарию тому и в водолазке который? При их способностях да запросах?

– Не верю, – признался младший.

– И никто не верит. Товарищ Косых и то вряд ли. В страну нашу великую – да, верят люди. В советского человека, покорителя природы – тоже. В армию, что до Берлина дошла, в нас с тобой, что на уши полмира поставить можем, в космос, наконец. В это верят. Вот про это надо людям говорить. Даже историческое наследие вспомнить не вредно, как и Сталин в сорок третьем офицерам погоны вернул, церкви открыть разрешил. Кстати, в Бога теперь очкастые снова верят, это тоже надо использовать. Православие было и во многом остается цементирующей силой нашего народа.

– Аркадий Игнатьевич… Вы что же, новую веру мне сейчас излагаете? – В голосе младшего слышалась растерянная неготовность. Подбивай он даже на мятеж – было бы хоть понятно, куда зовет, а тут…

– Ничего нового, Володя. Ты и сам в то же веришь. В простого парня Гагарина, в девчонку деревенскую с русыми косами да в отца-ветерана. Не так разве? И народ так же, Володя. Наш, русский народ. И хватит нам по всему свету кормить любого ирода, какой серп и молот себе на пальму повесит и сразу соцориентируется, где главная кормушка дармовая.

– Совершенно согласен, – отозвался младший.

– А вот идеология не позволяет, вишь ты. Обязаны поддерживать. Точно так же обязаны сажать цеховиков, кто страну обувает-одевает, как Госплан не может, обязаны колхозы содержать, обязаны, обязаны… Вот ты смотри, какая штука. Ну не писал Маркс про электронику или телевидение, что ж мы, пользоваться ими теперь не будем? Ровно старообрядцы какие, что в тайге схоронились, электричества как черта бояться. А ведь экономика похитрее электроники будет, тут настройка особо тонкая. А нам того нельзя, этого нельзя: не по-социалистически получается!

– Как в Югославии предлагаете? – уточнил младший.

– Югославы, кстати, молодцы, у них точно не развалится, не то что у нас. Да ведь во всем мире так: производи, торгуй, только в рамках закона, и стране платить не забывай. Наживешься – значит, варит котелок. Нет – ну, не повезло. Вот тогда и пивом бы залились. Думаешь, Маркс, он против хорошего пива был?

– Это уже прямо по Адаму Смиту, не по Марксу, – вздохнул младший.

– Ну, еще старее Маркса вытащил: Смита! Хотя, – задумался старший, – не исключаю, что так и пойдет со временем, одно старье западное на другое сменяем, социализм – на капитализм столетней давности. Только не будет этого добровольно, Володя, не будет – идеология давит. Мертвая буква. Не по-ленински это. Ты, к примеру, «Государство и революция» читал?

– Кое-что конспектировал.

– Ну да, знамо дело. А ты возьми да полностью почитай, интересное чтение, что Ильич пишет об отмирании государства после победы революции. Что же, отмерло оно у нас за шестьдесят с лишним лет? Живехонько, вон как укрепилось. Потому что не был он догматиком, не цеплялся за правоту каждого своего слова. Победила революция, изменилась обстановка, сама жизнь диктовала новые решения – он их принял. Даже, прямо скажем, противоположные не побоялся. Вот где гибкость ума, воля к победе!

– Согласен.

– Так зачем тогда у нас человека по партсобраниям таскают, ленинские зачеты он, бедняга, сдает, отжившее конспектирует, пустую букву долдонит? Он же смеется над всем этим почти уже и в открытую. Оставь ты его в покое, болезного, дай ему журнал поцветастей, баб по-сисястей, телевизор там с Пугачевой или даже «Роллинг Стоунз» чтоб круглые сутки. Ему тогда Солженицын сто лет не нужен будет, хоть «Архипелаг» в «Новом мире»

публикуй. Думаешь, власти трудящийся захочет? На кой ему хрен… Власть у нас советская, то есть у парткомов она вся, и трудящемуся так надежнее, удобнее, что думать самому не надо, а ворчать всегда есть на кого. Ты только с него конспекты сними, дай ему на пиво заработать, развлеки его по полной – он твой. Римские императоры еще знали. Ну, и идейности сверху, но не такой же, не топорной, а так, в меру: великая страна, великий народ… Такой, в какую сам веришь.

– Разумно, – неожиданно для себя согласился младший.

– Разумно, а они не поймут, – вздохнул старший, – все будут цепляться за побрякушки… И привыкли, и перед номенклатурой страшновато: вдруг скинут? А номенклатура что, не люди? Им, что ли, нравится, когда пиво им по чинам распределяют, им, что ли, собственности не хочется, да чтобы на средства производства? А у них и дача в Павшине, та тоже государственная. Номенклатура, она сама в первых рядах в капитализм побежит. По тихому только. Но крепко возьмется, не оторвешь, это я тебе гарантирую. Кроме дураков, конечно, а их там немного.

– Но если он, наверху, откажется от «побрякушек», могут ведь и сковырнуть, как Никиту, – возразил младший.

– Могут, если он, как Никита, будет мозоли им оттаптывать. Да и тут рецепт есть! Выборы. Чтобы тебя не пленум ЦК, а весь народ выбирал. Добровольно и с песней, и еще на альтернативной основе. Такого поди скинь!

– А вдруг не выберут? – удивился младший.

– Так работать надо с населением! Работать, а не речи ему толкать про надои с центнера! У нас же и агитация как при царе Горохе, не только пиво. С выдумкой надо подойти, с фантазией. Показать, какой ты парень свой да как за народ радеешь. По улицам походить, без бумажки с людьми поговорить…

– Здравствуйте, товарищ! – внезапно обратился старший к прохожему интеллигентного вида в легком осеннем пальто, задумчиво шедшему им навстречу.

– Здрасьте… – недоуменно отозвался тот.

– Вот мы тут с товарищем поспорили, не подскажете ли нам свое мнение?

– Ну… попробую… – прохожий явно не ожидал ничего хорошего.

– Чешское пиво лучше или «Жигулевское»?

– Ну вы даете, – рассмеялся незнакомец, – я уж решил, чего серьезного…

– Ну, товарищ, кто же у нас о серьезном на улице разговаривает? Сами знаете, кто у нас не дремлет, настучат – не отвертишься.

– И то верно, – прохожий охотно подхватил тему, – так что лучше уж я скажу: «Жигулевское».

– Ответ принят, – радостно улыбнулся старший, – а вот вам приз за догадливость.

Старший знакомым жестом запустил руку в портфель, вытянул бутылку «Пльзеньского праздроя» и вручил ее прохожему.

– Вы сходите в гастроном, вон там за углом, я думаю, вам ее на «Жигулевское» охотно обменяют.

– Спасибо, мужики, – улыбнулся прохожий, – обязательно так и сделаю. Может, вместе зайдем? Водочки возьмем, я живу недалеко, посидим…

– Да нет, друг, – старший хлопнул его по плечу, – ты извини, мы с товарищем на задании. Отлавливаем низкопоклонников перед «Праздроем». Награждаем патриотов «Жигулевского». Ты что думаешь, мы ж на самом деле при исполнении. Хошь, корочки покажу?

– Ну, юмористы, – прохожий уже смеялся в голос, – правда, пошли ко мне, настроение что-то с утра фиговое, вот посидим, поговорим.

– Спасибо, правда, заняты. Бывай!

И разошлись после крепкого рукопожатия.

– Видишь, Володя, – сказал старший, когда незнакомец скрылся из виду, а сами они уже вышли к Петровским воротам, – мы его не знаем, он нас не знает, а чуть поговорили, бутылку пива подарили – уже готов домой звать. Народ, он душевность любит, подход ценит. Так что и эти новые, которые придут, наверняка воспользуются. Я тебя уверяю, человек с головой начнет генсеком, а еще раз пять президентом всенародно переизберется.

– Не уверен, Аркадий Игнатьевич, зачем им? И так ведь у них получается, зачем утруждаться?

– Получается, да не очень, Володя. Это нынешним все равно, до них анекдоты не доходят. Человеку ведь не только сладко жрать и мягко спать хочется. Ему нужно, чтобы его уважали. И как только придут на самый верх те, кто по коридорам райкомовским анекдотов про брови вдосыть наслушался, то пойдут и людей посмотреть, и себя показать. И народ их за это полюбит, это я тебе гарантирую. Еще и драться меж собой будут, кто из них проще, демократичнее, кто к людям ближе. А нас… нас, конечно, и побаиваться будут, и ненавидеть помаленьку, как патриот этот жигулевский. Им розы, нам шипы. Такая уж у нас служба. Только ненадолго идиллия эта, Володя.

– Отчего же?

– Неустойчивая система. Тут надо либо гайки закручивать, как при Сталине было, либо совсем идеологию отменять. А они не отменят, не смогут. Тут ослабят, там ослабят, а народу мало покажется, народ, он у нас удержу не знает. Вот видишь, мужику тому пива дали, так он сразу и за водкой побежал. Так и тут. Введут альтернативные выборы профорга, так они многопартийную систему затребуют. Еще, чего доброго, про «власть советам» опять закричат.

– Ну, этого позволять нельзя.

– Позволить не позволят, а запретить тоже не смогут. Как оно подразболтается, так само и понесется. Птица-тройка, как у Гоголя.

– Был у нас и НЭП, Аркадий Игнатьевич, согласен, что сейчас к нему вернуться вполне полезно. Но партия обязательно сохранит командные высоты, как тогда!

– Партия, Володя, уже ни черта не сохранит. Потому что сохранить можно будет только как тогда – великим переломом хребтов. Даже если бы и взялись ломать – нет, время не то. Лесоповалом электронику не перешибешь. Так что будут пленумы наши топтаться, топтаться прямо по Ленину: шаг вперед, два шага назад… Вот другое дело, что партийцы многие, а особенно комсомольцы поухватистей, бодренько в капитализм побегут, и нам от них отставать негоже. Государственное – оно в частные руки начнет перетекать, сперва по факту, потом уж и юридически оформят. Когда все посыплется…

– Да что вы говорите, Аркадий Игнатьевич! Ну куда, как посыплется! – младший почти негодовал. – Если забузят, то – дивизия Дзержинского, Кантемировская, наконец. Кто полезет, куда? Штурмом нас брать будут?

– Нет, нас не будут, побоятся, – серьезно ответил старший. – А вот остальное… Остальное не ручаюсь, Володя. Вспомни историю, семнадцатый год, февраль. Страна, давно разуверившаяся в царе. Горстка смелых и умных агитаторов. Толпа обозленных. Армия, которая устала от бессмысленной войны.

– Так и войны сейчас нет…

– Нет разве? А в Афгане кто у нас воюет?

– Так это же…

– Именно бессмысленная и бесконечная война. Они от Александра Македонского отбились, от англичан отбились, а передовому учению враз умилятся? Чушь. Влипли в чужую кровь по уши. Даже если и задавим их там, не обрадуемся: будут нам всем завоевания апрельской революции по самое нехочу, еще один союзничек, мать его… Знаешь, Володя, я считаю, и в соцлагере давно ворота открыть пора. Не хотите кремлевскую сиську сосать – на здоровье. Я бы даже из союзных республик кой-кого на волю отпустил, ту же Прибалтику…

– Это уж нет! – запротестовал младший.

– Нет так нет, – неожиданно быстро согласился старший, – если удержать сможешь. Тут бы Россию не профукать, а что нам Венгрия или Литва… С ними уж как получится. Ну, а остальное, конечно, наше. Белоруссия родная, Украина золотая, Беловежская пуща там всякая – куда они денутся.

– Аркадий Игнатьевич, – решительно остановился младший перед задами кинотеатра «Россия», – тут я решительно не согласен. Это пораженчество. Я разделяю ваши тревоги, но мы не допустим. Ни Литва, ни Венгрия. Ну, может быть, Афганистан – ошибка, да…

– Уже не время будет о тех ошибках думать, Володя. Их наверняка «признают и исправят». И Афган бросят, и Сталина еще раз заклеймят по полной. А толку, толку? Кстати, пошли дальше, чего стоим. Народ разухарится, попрет. И надо будет либо по толпе из пулеметов, либо… либо давать толпе, чего просит. Пива, автомобилей, унитазов розовых. А на всех не хватит. Потому что работать надо, чтобы это было, а не митинговать – ни в поддержку политики партии, ни поперек ее, родимой. Ра-бо-тать.

– И что же, по-Вашему, будет?

– Из пулеметов по толпе сразу так неловко, да и во второй раз, и в третий, и в четвертый. Им же уважение будет нужно. А в десятый, когда толпа проревет «на хрен вас всех», тогда уже просто не получится отдать такой приказ, как в семнадцатом не получилось. Некому будет отдать, некому исполнить. И генералу, и рядовому давно уже объяснят, кто все себе захапал, и что против народа не попрешь, и что светлое будущее – вот оно, руку протяни. Как в семнадцатом, точь-в-точь. Ты думаешь, почему в Гражданской красные победили?

– За ними было будущее, – уверенно ответил младший.

– Согласен. Пошли на Тверской, кстати…

У вечно задумчивого Пушкина встречались парочки, и кто-то из них даже обернулся на оживленные голоса этих людей, спускавшихся в подземный переход.

– «Не дай мне Бог увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный», – продолжил старший уже на ступеньках. – Вот ведь гений был, Александр Сергеевич, на века все предусмотрел! Но мы не о нем, о Гражданской… Да, за красными было будущее, и даже белые это понимали. Деникин, Колчак – не худшие были вояки, себя не жалели, Россию горячо любили. Прошлую Россию, которой уже не было. Кровь свою и чужую проливали, чтобы продлить ее хоть еще на мгновение. А за их спинами – кафе-шантаны, интенданты, сволочь всякая рябчиков с ананасами доедала… Могли такие победить? А на них – Ванька-босяк, винтовку держать не умеет, грамоте не обучен, но зато самую суть ему наконец-то объяснили, из грязи его вытащили, показали, как хозяином своей страны стать. Прошлое – им, будущее – ему. Вот и проводи параллели.

– Разве за спиной Ваньки никто не жировал?

– О, еще как! – усмехнулся старший. – И тут бу – дут. Пока одни на митинги, другие добро партийное разбирать побегут. И разберут потихоньку, будь здоров. Те с митингов воротятся: а где талоны в спецраспределитель, чтобы мне унитаз розовый? Так спецраспределитель давно уже в частную собственность отошел, вы ж за нее и боролись, дурилки картонные, спасибо вам от имени всего трудового народа. Все как в семнадцатом, говорю тебе. И вот тут нужно, чтобы верным людям, не барыгам одним, досталось. Государственным людям. Понимаешь?

– Понимаю, – потрясенно отозвался младший. Слова старшего звучали как дерзкая провокация, но убеждали внутренней трезвостью и логичностью. Может, и не так все будет… а как тогда? Непонятно.

– И вот когда все посыплется, – а посыплется, посыплется! – трудное настанет время. Народ спервоначалу радоваться будет. Вот тут, видишь, где киоск с «пепси-колой» открыли, пацанам счастье за восемнадцать копеек – откроют, к примеру, «Макдоналдс» американский, прямо на Пушкинской площади.

– Не при советской власти.

– Может, и при советской, кто его знает. И митинговать тоже будут тут, на Пушкинской, к Кремлю поближе, и Горького в Тверскую обратно переименуют, а Дзержинского – непременно в Лубянку. Штурмом брать побоятся, а вот Феликса Эдмундовича своротят непременно, и хорошо еще, если на толпу не уронят. Думаю, и секреты наши американцам сдадут, какие разыщут, без американцев-то не обойдется, как в семнадцатом без немцев не обошлось. Расплачиваться придется с хозяевами заокеанскими. Да и пусть их. Побрякушки. Отмирающее все одно отомрет. А вот дальше-то и начнется самое интересное.

– И что же?

– Люблю я это место, – задумчиво отозвался старший, – Тверской бульвар. Одно название чего стоит! Широкой, спокойный…

– Красиво.

– Ты ж по рождению не москвич, к другому привык… у вас там своя красота. Ну, да неважно. Дальше-то что? А дальше похмелье. Демократию захотели? Распишитесь-получите, вот вам выборы, вот парламент, вот многопартийность. Рыночную экономику? Распишитесь-получите. Только все это не глянцевое будет, как в журнале «Америка», а натуральное. Вот тут они и увидят, что не зря свистел товарищ Косых про эксплуатацию человека человеком, не профсоюзная вам тут путевка в сочинскую здравницу, а тяжкий труд на барина. «Праздрой» в продаже будет, только на него горбатиться и горбатиться. Увидят, что прежние хозяева жизни боялись хотя бы ревизионной комиссии, а эти ни Бога, ни черта бояться не будут. Что все лакомое они расхватали, пока те еще от одури митинговой не очухались. Что Западу их хваленому не нужна ни Советская Россия, ни демократическая, каждый сам за себя. Вот, например, как сделать, чтобы народ за границу не бёг?

– Не знаю… Пускать поменьше?

– Границы открыть. Ну, рванут по первости, оглядятся, кто-то и останется. Башковитые устроятся, да и то не все, остальные полы будут драить в сортирах. Их очень скоро сам Запад пускать перестанет, поло – моев там своих хватает. И будет их не партком по месту работы заворачивать, а посольство американское. Еще, небось, и войска введут, как в Гражданскую, чтобы мы тут не баловали, миротворцами назовутся…

– Верится с трудом.

– Доживем – увидим, а мы доживем. Вот тут нам с тобой и надо будет пересидеть, переждать… Помнишь «Белое солнце пустыни»?

– Как не помнить!

– Верещагин… Будем мы как тот Верещагин. Точнее, я буду уже в отставке, скорее всего, а тебе достанется. Икры черной не обещаю, павлинов тоже, а вот за державу будет обидно. Ничего, офицер не институтка, перетерпим без истерик. Нам на баррикадах делать нечего. Надо будет осмотреться в той жизни, обустроиться. Мотор не заводить прежде времени.

– А будет время? – растерянно спросил младший.

– Будет обязательно. Как ни долго длится похмелье, а когда-то народ и опомнится. Затоскует об утраченном. Но прошлое прошло. Кто тогда не пожалеет о нем, у того нет сердца, а кто захочет в него вернуться – у того нет головы. Поубивает друг друга, не без этого, думаю, крови много прольется, как попрут одни за сказочный коммунизм, какого не было, а другие на них за сказочную демократию, какой тоже не будет. Только не нам в ту драку лезть. Нам – постепенно, не торопясь, заступать на вахту придется. Точнее, вам: тебе и твоим товарищам. Кому же еще?

– Для чего, Аркадий Игнатьевич? Что мы сможем тогда изменить?

– Вернуться к здравому смыслу. Помнишь, мы с этого начали? Оставить бы все, как сейчас, только дать людям продохнуть от идеологии, дать им заработать на пиво, какое захотят. Остальное – при себе, да остальное им и не нужно, хлеба и зрелищ вдосыть, до тошноты. От всемирно-исторических претензий – отказаться, кто хочет от Союза уйти – отпустить. Потом сами прибегут, республики мандариновые. Ну, вот так примерно, в общих чертах. Сам сообразишь, не маленький.

Двое стояли на осеннем Тверском бульваре, и будничная Москва обтекала их, торопясь в свой вечерний уют, и так же текла по обе стороны бульвара советская история, но никто, никто ее, кроме них, не замечал…

– Но… может быть… выйдет по-другому, а, Аркадий Игнатьевич?

– Не выйдет, Володя. Историческая закономерность, по Марксу, Энгельсу и Ленину, и некуда деваться. Смотри сам. Производственные отношения не соответствуют производительным силам. Верхи не могут, а низы не хотят. Все как написано, марксизм – он ведь не догма, а руководство к действию. Одного бы я хотел избежать – переходного бардака, торжества демократии. Сразу бы перейти к новой системе. Но при нашем раскладе – не получится никак… и в семнадцатом не получилось. Ладно, Володя, пора мне. Я тут живу недалеко, к себе не приглашаю, сам понимаешь. Да и не до того сейчас, если честно, – с младшим еще позаниматься надо, он парень башковитый, но с ленцой, вот и приходится. Мы с ним, знаешь, компьютер свой паяем, ребята со схемами помогли. Будет у меня электронщиком!

– Успехов вам, товарищ полковник!

– И тебе их же. Да, кстати, на всякий случай, – добавил он, – мы говорили о сиреневой папке, понял? Клауса в разработку, Кондуктору слить ту самую дезу, а с Мадонной пока все по-старому. В Дрездене обязательно подготовить запасной вариант и сразу доложить. В общем, обсуждали детали.

– Понял, – кивнул младший.

– И вот еще что. – Старший внезапно остановился, развернулся, раскрыл левой рукой портфель, не глядя вытащил еще одну бутылку: – Ты, в общем, не забудь, когда все это начнется… Джинсы-пиво – это пусть кто угодно, это на здоровье. Ты за добывающие отрасли держись: нефть, газ. От них главное богатство страны, они – государственным людям. А пока ты эту вот дома за светлое будущее прими. А то мы по одной, да без водочки – это ж только раздразниться. Улавливаешь мысль, Владимир… как тебя по батюшке-то?

– Семенович, товарищ полковник, как Высоцкого.

А этикетка на бутылке была все той же: «Пльзеньский праздрой».

Москва, январь 2006

Велик и страшен… А впрочем, нет. Крут и приколен был для Сереги Демина год от Рождества Христова 1991, а от начала перестройки – это смотря как считать. Ходил он на демонстрации, возмущался подавлением свободы слова в Вильнюсе, требовал отмены шестой статьи Конституции и всего такого прочего. И славно пригревало уже почти весеннее солнышко, разбрызгивая нестерпимый свой блеск по сугробам на обочинах – ну ничего, вот еще чуть-чуть, и потекут они, и наполнится душный московский воздух щебетом птиц и ароматом цветов.

А теперь, когда надвигался референдум о сохранении СССР, Сереге и вовсе на месте не сиделось. Тут ведь каждый голос был важен. Родственников уже не переубедить, они при советской власти выросли, а вот друзья-приятели, однокурсники – другое дело. Настроения в целом вполне демократические, только вот гражданской сознательности маловато – могут и вовсе на избирательный участок не пойти, воскресенье ведь, выспаться хочется.

Да и учебы никто пока не отменял. И программы – хоть там перестройка, хоть демократизация, хоть что – программы оставались прежними, да и преподаватели тоже. Первой парой назавтра была, например, история КПСС. Коллоквиум по Февральской и Октябрьской. И преподаватель был такой заматерелый сталинист, на сатира похожий, хоть и хромой (фронтовое ранение), и старый, а девчонок взглядом так и обшаривал. Только спуску в партийных резолюциях никому не давал, даже своим любимицам вроде Машки-толстушки.

Так что лежал себе Серега в постели и читал перед сном «Краткий курс истории ВКП(б)» 38-го года издания. Не то чтобы у него не было под рукой ничего поновее – классический серый кирпич «Истории КПСС» лежал себе на подоконнике, но… был какой-то особый шик, особый прикол в том, чтобы учить «капээсню» по первоисточникам. Даже не по переизданиям 40-х или 50-х, а именно по первому, тому самому, легендарному… Да не так уж много и изменилось в «кирпиче», если честно. Потолстел он, расплылся в округлых и длинных оборотах речи, исчезла сталинская шершавость языка, суконность формулировок, безвкусность тавтологий, за которыми так и видишь, как рука с трубкой нарезает воздух: во-первых… во-вторых… За ней весь мир и так следит не дыша – так к чему ей заботиться о стиле?

Читаешь – как наждачкой натираешь стекло: и противно, а не забудешь, не отключишься. Нет, далеко округло-унылому бормотанию «кирпича» до этой суконности Виссарионыча.

«Революционное возмущение петроградских рабочих и солдат переливало через край. 3 (16) июля в Петрограде, в Выборгском районе, стихийно начались демонстрации. Они продолжались весь день. Отдельные демонстрации разрослись в общую грандиозную вооруженную демонстрацию под лозунгом перехода власти к Советам… Несмотря на мирный характер демонстрации, против демонстрантов были выдвинуты реакционные части – юнкерские и офицерские отряды. Улицы Петрограда обильно были политы кровью рабочих и солдат. Для разгрома рабочих были вызваны с фронта наиболее темные, контрреволюционные воинские части.

Меньшевики и эсеры в союзе с буржуазией и белогвардейскими генералами, подавив рабочую и солдатскую демонстрацию, обрушились на большевистскую партию. Помещение редакции “Правды” было разгромлено. “Правда”, “Солдатская правда” и ряд других большевистских газет были закрыты… 7 июля был издан приказ об аресте Ленина… Кончился мирный период революции, ибо в порядок дня был поставлен штык».

А какая самоуверенность в оценках! Заранее задано, кто хорош, кто плох, и не нужно ничего доказывать. Мы вас свергнуть хотим, а вы защищаться осмеливаетесь, части с фронта вызываете. Да еще не нами распропагандированные, а темные, вишь ты. Вы нам газету закрыли, а вот мы вас штыком, и все одно вы виноваты будете. Смешно даже представить себе, чтобы в «боевом восемнадцатом» кто-нибудь там жаловался на закрытие газеты… К стенке не поставили как классово чуждого – дыши да радуйся.

Эх, да какой там штык? Ну, редакцию разогнали, ну приказ об аресте издали. Да так и не арестовали. Поделом, поделом тебе, Керенский… Большевики-то времени не теряли!

Лежит Серега на постели, книжка в руках, лампочка на стене с детства привычная, и светятся там, за стеклом, московские окна. Там пьют чай или водку, ругаются или любят, а тут лежит паренек и пережевывает, переживает то, что случилось с его страной более полувека назад, как будто решается все здесь и сейчас и от него все зависит.

«Ввиду изменившейся обстановки большевистская партия решила изменить свою тактику. Она перешла в подполье, укрыла своего вождя Ленина в глубоком под-польи и стала готовиться к восстанию, чтобы свергнуть власть буржуазии силой оружия и установить Советскую власть». Просто и конкретно, без сантиментов. Вот они и победили. Упустили, упустили тогда демократы свой шанс! Сейчас бы не упустить.

Да, впрочем, тогда ли насовсем упустили? Был же еще, кажется, момент… Всего лишь момент, но был.

«…Контрреволюционный генерал Корнилов прямо требовал “упразднить Комитеты и Советы”. Заговор Корнилова подготовлялся открыто. Чтобы отвлечь от него внимание, заговорщики пустили слух, что большевики в Петрограде подготовляют восстание ко дню полугодовщины революции – 27 августа. Временное правительство во главе с Керенским обрушилось на большевиков, усилило террор против пролетарской партии. Вместе с тем генерал Корнилов собирал войска для того, чтобы двинуть их на Петроград, ликвидировать Советы и создать правительство военной диктатуры».

Вот! Вот оно! Да разве восстание было слухом? Сами же пишут, что уже в июле его готовили!

«…Генерал Корнилов собирал войска для того, чтобы двинуть их на Петроград, ликвидировать советы и создать правительство военной диктатуры. О своем контрреволюционном выступлении Корнилов предварительно сговаривался с Керенским. Но в самый момент корниловского выступления Керенский круто изменил фронт, отмежевался от своего союзника. Керенский опасался, что народные массы, поднявшись против корниловщины и разгромив ее, заодно сметут и буржуазное правительство Керенского, если оно не отмежуется теперь же от корниловщины.

25 августа Корнилов двинул на Петроград 3-й конный корпус под командованием генерала Крымова, объявив, что он намерен “спасти родину”. В ответ на корниловское восстание ЦК большевистской партии призвал рабочих и солдат к активному вооруженному отпору контрреволюции. Рабочие быстро начали вооружаться и готовиться к отпору. Красногвардейские отряды в эти дни выросли в несколько раз. Профсоюзы мобилизовали своих членов».

Да, члены профсоюзов против шашек «дикой дивизии». Бред, какой все это бред! И как же люди не видят идиотизма всего этого пустозвонства. Вот хоть та же Иришка…

Ведь яснее ясного было, что смотрит Серега в книгу, а видит – нет, не фигу, конечно, а русую косу девчонки из группы, с которой… с которой, в общем, он сегодня разругался вусмерть. Причем как раз насчет политики партии.

Был такой ясный, уже совсем весенний день, и небо синело, и снег сверкал, а они шли после занятий из своего корпуса к столовой, и он, казалось бы, так убедительно и доходчиво объяснял ей, как надо правильно голосовать на референдуме…

– Как же ты можешь, Сережа! – внезапно остановилась она и продолжила, словно и не слышала ничего: – Это же наша страна!

– Не наша, а коммунистическая! – поправил он ее. – А наша будет новая Россия, освобожденная от большевиков, в союзе с другими свободными народами!

– Какой же ты дурак! – уже почти кричала она. – Люди на смерть шли, люди верили в это всю свою жизнь, все отдавали, а ты вот так вот взял – и развалил?

– Да, развалил, если это тюремный барак, так его надо развалить, только потом на его месте можно построить что-то другое…

– Барак, ну какой барак? Ну ты посмотри вокруг, вот это все, университет, дома, троллейбусы, жизнь вообще – это же все наше, советское, родное, с детства, а ты чем хочешь это заменить? Да ну тебя!

Она повернулась и пошла по аллее, и надо было бы ее догнать… только что тут говорить? Не понимает человек. Никак не понимает. И откуда она только набралась этого пустозвонства? Неужели отсюда? И снова Серега в мрачной сосредоточенности утыкается в жухлые, вялые страницы, словно одолей он их – и вернет девчонку.

«Насмерть перепуганные эсеро-меньшевистские лидеры, в том числе Керенский, искали в эти дни защиты у большевиков, ибо они убедились, что единственная реальная сила в столице, способная разбить Корнилова, – это большевики…

В результате всех этих мер корниловщина была разгромлена… Разгром корниловщины показал далее, что большевистская партия выросла в решающую силу революции, способную разбить любые происки контрреволюции. Наша партия не была еще правящей партией, но она действовала в дни корниловщины как настоящая правящая сила, ибо ее указания выполнялись рабочими и солдатами без колебаний.

Борьба с корниловщиной оживила захиревшие было Советы рабочих и солдатских депутатов, освободила их из плена соглашательской политики, вывела их на широкую дорогу революционной борьбы и повернула их в сторону большевистской партии. Влияние большевиков в Советах выросло, как никогда».

Вот теперь уже действительно все, без возврата. Как у них с Иришкой. Если бы Керенский со своими министрами, да и вообще все они, тогда сами понимали, что их ждет! Если бы те же Корнилов и Керенский нашли способ договориться, отстоять – да не свою власть, Россию. Если бы можно было отмотать пленку назад! Чтобы проснуться завтра – и никакого тебе краткого курса ВКП(б), а какая-то совсем другая история совсем другой страны… И Иришка бы тогда…

Засыпает Серега, уронив томик на одеяло, и только краем глаза успевает заметить, как падает в окне звезда – и с чего бы это звездам падать в марте?

Будильник зазвонил вовремя. Только вот встать по нему опять не удалось, и снова мама тормошила его, когда уж совсем опаздывал. А дальше оно и завертелось, как всегда. Отец уже ушел в свое конструкторское бюро, ему на другой конец Москвы добираться, а маме попозже выходить, вот она и поджарила яичницу. Кстати, чего это она так расщедрилась? Ах, ну да, позавчера же в гастрономе за два квартала яйца выбросили, и как раз ей удалось взять соседского ребятенка, и еще Серегина карточка покупателя была с собой, так что три десятка дали. А вот зубная паста, оказалось, уже кончилась, а есть ли она теперь в продаже – кто ж ее знает… Вроде ни есть ее нельзя, ни пить, так что должна продаваться.

В общем, все как обычно. Собрал сумку, чмокнул маму, выскочил во двор. Прошел, почти пробежал, мимо памятника Тельману, что стоял у самого входа в метро, окинул его привычным взглядом… Надо же, никогда не замечал, чтобы у Тельмана были такие забавные усики, как у Чаплина. Руку свою вознесенную он тоже вроде не совсем так держал – не прямой, а согнутой. А может, просто показалось. Все одно, останавливаться и разглядывать было уж совсем не вовремя.

Так что Серега заскочил в метро, плюхнулся на неожиданно свободное место… Сосед развернул «Огонек» с широкой надписью на обложке, на фоне российского триколора: «Референдум тревоги нашей». Ну да, Коротич дает прикурить партократам, все понятно.

В другое время непременно постарался бы почитать журнал через плечо, он этого номера еще не видел, но сейчас решил не тратить времени. Лучше было еще полистать старый учебник. Коммунистов надо бить их же оружием. Нечего им лозунги демократические кидать, за такое еще и пару поставят, как нечего делать. Надо цитатами из классиков. Правда, про то, как Маркс в личном письме просит Энгельса прислать столько-то там мозельского, потому что бочку рейнского уже всю выпили, Серега так и не рискнул процитировать, но вот из «Государства и революции» как-то привел на семинаре кусочек. Дескать, что касается разрешения сложнейшего вопроса о нравственном устройстве общества, то, как учил Владимир Ильич Ленин, вооруженные рабочие – люди серьезные и никому не позволят обращаться с собой безнравственно. И точка. Вся группа тогда аж дыхание затаила, только Иришка фыркнула.

Ну вот сейчас и почитаем, чтобы во всеоружии… Полусонный Серега достал потрепанную временем книжку, раскрыл, где раскрылось, уткнулся в знакомый вроде бы текст:

«Революционное напряжение в столице переливало через край. 3 (16) июля в Петрограде, в Выборгском районе, начались инспирированные большевиками вооруженные демонстрации под лозунгом перехода власти к советам. Большевицкая верхушка надеялась, что народное возмущение соглашательской политикой правительства Керенского, а также меньшевиков и эсеров, на своем гребне вынесет их наверх, к власти. В случае провала демонстраций большевики готовились заявить о стихийности этих выступлений, несмотря на то что сами они со всей очевидностью готовили вооруженное восстание».

Знакомый текст – тот же самый шрифт, тот же стиль… Но слова! Слова были какие-то не такие. Странно.

«Против мятежников были выдвинуты верные правительству части. Не обошлось без немногочисленных жертв, но в результате порядок был восстановлен. Подавив мятеж, правительство Керенского, наконец, осознало всю губительную опасность большевизма и обрушилось в союзе с патриотически настроенными силами на саму большевицкую партию. Были, наконец, арестованы ее лидеры – Ульянов, Блюмкин, Джугашвили и другие; при обысках были обнаружены неопровержимые свидетельства их принадлежности к агентуре германского генерального штаба. Специальной следственной комиссией было установлено, что…»

– Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – «Театральная». Переход на станции «Охотный ряд» и «Площадь Единения».

Так, здесь переходить, – Серега встал и начал протискиваться к выходу. Названия станций… Да, что-то не то было и в названиях станций. И уже перед самыми дверьми глаз скользнул по привычному многоцветью схемы метро, выцепив только заголовок: «Схема линий Московского метрополитена имени Корнилова…» Переименовать-то когда успели? И дальше, по красной ветке, где ему как раз ехать: «Охотный ряд – Библиотека им. Корнилова – Тихомировская – Парк Культуры – Врангелевская – Спортивная – Воробьевы горы – Университет…»

Вот это да! Не зря, что ли, падала звездочка?

А толпа, толпа была все та же самая, утренняя московская, хмурая, озабоченная, потрепанная. И так же играли музыканты в длинном переходе, и так же назойливо наставляла неразумных пассажиров дежурная по эскалатору, что проходить нужно слева, стоять справа, не задерживаться…

Скорее, скорее бы в вагон, а там можно будет почитать дальше. Интересное повествование получается.

На красной линии уже сесть не удалось, да и стоя трудно было приткнуться с книжкой. Раскрыл ее, чуть не упирая в чужую спину, и руки от волнения не могли справиться с пожелтевшей от времени бумагой, так что пару страниц невольно пропустил, про комиссию. Впрочем, неважно. Выводы примерно ясны. Так что, что дальше-то?

«…Ко дню полугодовщины революции – 27 августа. Именно в этот день должен был начать свою работу трибунал над лидерами большевицкого мятежа. Вместе с тем генерал Корнилов собирал войска для того, чтобы двинуть их на Петроград, ликвидировать советы и создать, совместно с Керенским, правительство национального спасения. Соглашатель Керенский, предвидя в генерале историческую личность, которая затмит его вместе со всем окружением, долго колебался, однако в последний момент, устрашенный перспективой нового большевицкого восстания, принял предложенные ему условия.

25 августа Корнилов двинул на Петроград 3-й конный корпус под командованием генерала Крымова, объявив, что он намерен спасти Родину. В ответ на военное выступление большевицкие провокаторы и недобитки попытались сформировать отряды “красной гвардии”, однако, лишенные как центрального руководства, так и поддержки народных масс, не смогли ничего противопоставить железной дисциплине и твердой воле воинов Отечества».

Вот оно! Этот сценарий вчера и представлялся ему так ясно, когда…

А может быть, просто кто-то подшутил? Серега взглянул на обложку: тот же самый 1938 год издания, Москва… нет, непохоже, чтобы шутка. Книга явно старая, такую на раз не изготовишь. Вот только название несколько иное… «Краткий курс истории ВПД(к)».

– Простите… – он обратился к соседу справа, хмурому мужчине, – вам знакома эта книга.

Тот присмотрелся к обложке, с удивлением и недоверием взглянул на Серегу, хмуро бросил ему в ответ:

– Ну, слышал.

– А что такое вэпэдэка?

– Слушай, ты чего привязался, а? – неожиданно агрессивно ответил мужик.

– Да нет, я уточнить хотел…

– А то ты сам не знаешь, а? За такие разговорчики знаешь, что бывает?

– Да ничего уже не бывает, – вступилась миловидная женщина слева, – может, товарищ иностранец, интересуется вот. Или, может, амнезия у него, такие случаи по телевизору показывали, в одном кино мексиканском. Нормальный вроде, а ничего не помнит.

– Я смотрю, вы тут все с Лубянкой познакомиться хотите, – буркнул мужик и заторопился к выходу.

– Ну что так бояться, как будто на дворе тридцатые, честное слово! – словно бы обиделась на него дама. – Я объясню, что тут трудного? ВПД(к) – это старое название ППЕС. Где-то во время войны поменяли или сразу после, я не помню точно.

– Чего? – только и смог ответить Серега.

– Ну как! Раньше было Всероссийское Патриотическое Движение (корниловцев). Это еще с революции так пошло. А потом стала Патриотическая Партия Евразийского Союза. Все очень просто.

– Ага! – навис над дамой волосатый немытый парень. – И долой шестую статью Конституции! Долой руководящую и направляющую!

В этом прозвучало что-то родное и знакомое, только… только причем здесь тогда она, шестая и направляющая?

Дама ничего не ответила, а Серега вновь уткнулся в чудную свою книгу в поисках хоть какой-то подсказки:

«Насмерть перепуганные эсеро-меньшевистские лидеры, в том числе Керенский, искали в эти дни защиты у корниловцев, ибо они убедились, что единственная реальная сила в столице, способная разбить большевиков, – это корниловцы.

В результате всех этих мер большевизм был разгромлен… Разгром ульяновского мятежа показал, что патрио тическое движение выросло в решающую силу революции, способную отразить любые покушения на российскую государственность. Корниловцы еще не сформировали правящей партии, но они действовали в дни ульяновщины как настоящая правящая сила, ибо их указания выполнялись благонамеренными гражданами без колебаний…

Борьба с ульяновщиной покончила с поднявшими было голову советами, освободила здоровые элементы центристов из плена соглашательской политики, вывела их на широкую дорогу борьбы за народное счастье и повернула их в сторону патриотически настроенного офицерства. Справедливый смертный приговор за измену, вынесенный военно-полевым трибуналом лидерам большевицкого мятежа 3 сентября…»

– Что, сынок, к семинару готовишься?

Ласковый голос старика, сидевшего прямо перед ним, заставил его оторваться от чтения. Морщинистое волевое лицо, теплый взгляд… Кажется, он только что вошел и не слышал приставаний Сереги насчет всех этих загадочных партий.

– Да, к семинару, – ответил он, – к коллоквиуму, если точнее.

В самом деле, он же поехал на коллоквиум… только теперь не вполне понятно, по какому, собственно, предмету.

– Учи, учи как следует. Мы же всю жизнь с этим, всю войну прошли. Я вот от Курска и до Будапешта, в танке два раза горел. И все с верой в народ наш, в партию, в корниловские идеалы. Теперь-то у многих молодых ничего святого, а ты, я смотрю…

– А к коммунистам… К коммунистам вы как, дедушка, относитесь? – с замиранием сердца спросил его Серега.

– А как к ним относиться-то? Я уж, сынок, свое с ними отвоевал. Знаешь, чай, Дроздовскую гвардейскую бронетанковую дивизию? Вот я в ней с самого Курска бил этих коммуняк в хвост и гриву, тельмановцев, оккупантов проклятых… Такой у нас с ними разговор был, короткий. Тельманюгенд еще, мальчишки эти, под конец войны с фаустпатронами нас жгли, так их жалели, по морде съездим разок, да и к мамке отпустим. Ну, а если уж из ротфронтовской дивизии, мы вот под Балатоном как раз с «Мертвой головой» схлестнулись – таких пленных сразу в расход. Там меня, под Балатоном, и задело, когда «пантера» ихняя «тридцатьчетверке» моей в борт…

– Тельмановцы – это немцы? – перебил его Серега. – С ними воевали?

– А то сам не знаешь! – усмехнулся дед. – Ну я знаю, конечно, немцы они тоже разные бывают. Тельманы, как говорится, уходят и приходят, а немецкий народ остается. Помню, была у меня там одна… Впрочем, это к делу не относится, – посуровел он.

– А что Гитлер? – с недоумением переспросил Серега.

– И чему вас только учат! – заскрипел дед. – Будто сам не знаешь! Как победили коммунисты на выборах в рейхстаг, стал Тельман канцлером, так товарища Гитлера и в тюрьму. Замучили там его, в Бухенвальде, что ли, уж не помню. И других многих, Рема там, Гесса… соратников-то наших по борьбе, германских патриотов, борцов за народное счастье. И наших-то сколько пожгли, повешали, в сорок первом – сорок втором, оккупанты… Ну ничего, отомстили мы за них. Вот вы и живете теперь.

– Спасибо, дедушка, – автоматом ответил Серега. Ветеранов он уважал, хотя и не очень теперь понимал, что это за такой ветеран и на какой, собственно, войне он побывал.

– Следующая станция – «Университет», – возгласил механический женский голос, и пора было выходить.

Уже на платформе Серега достал свой паспорт, который всегда лежал в кармане, чтобы проверить одну деталь… паспорт казался чужим, иностранным: темно-синий «паспорт гражданина Союза Свободных Республик Евразии». И фотография была Серегина, и даты рождения, и прописка… стоп. Прописка тоже была его, только значилась там вместо площади Э. Тельмана – площадь А. Гитлера.

В это трудно было поверить, но поверить во что-то иное было еще труднее. Он попал в параллельный мир, как в фантастике. Чего загадал, то и случилось. Ах, звездочка-звездочка… Выполнила ты просьбу Сереги. Вроде и осталось все как есть, а один эпизод поменялся. И все ниточки, что от него тянулись, – тоже поменялись. Тельман, Гитлер… странно. Впрочем, не это главное.

Вот есть ли в этом мире Иришка?!

Если нет… Если нет, ну что же, так даже лучше. Все равно расстались они в своем мире вчера, и, конечно же, насовсем расстались – не может быть подлинной дружбы при такой кардинальной разнице во взглядах.

А вот если есть… Тогда, наверное, в этом мире она понимает все, и не нужно ей ничего объяснять про злодейства коммунистов, потому как коммунисты в этом мире – оккупанты, как в нашем фашисты. Их разбили деды под Берлином. И этот мир, наверное, намного счастливее и удачнее того, где все еще существует Советский Союз. А что Гитлеру в этом мире памятник поставили – так это ничего, он же в этом мире ничего, в общем-то, не сделал. Ну, покричал, пошумел, а потом его все одно в расход пустили. Не стоило бы, конечно, памятник, ну да ладно.

Так есть ли в этом мире Иришка?

Серега шел от метро к Университету и смотрел на мир широко раскрытыми глазами. Мир был новый, чужой, но… такой же самый. Такие же машины и прохожие на перекрестке, такой же сверкающий снег и синее небо. Такая же чугунная ограда, такие же яблони выстроились вдоль нее. И круглое здание цирка, и университетская высотка…

Почему, почему? Ведь это же все возникло после 1917 года, оно должно быть в этом мире другим… А, собственно, почему другим? В любом большом городе будет и цирк, и университет, и метро, и люди, которые их строили, окажутся теми же самыми, какая бы власть ни была на дворе. Вот названия станций иные, и то не все, а сами станции – там же, где и в советской Москве, ведь карта никак не изменилась.

А главное, не изменились люди. Наверное, этот мир куда более спокойный, процветающий, в нем не было ГУЛАГа, но в нем тоже была страшная война России с Германией, на сей раз коммунистической. А что, в самом деле! Тогда на выборах в затылок нацистам дышали коммунисты, и если бы не директива Коминтерна бороться на два фронта – и с фашистами, и с социалистами, – могли и коммунисты к власти прийти. Ничего удивительного. А что немцы хорошо воевать умеют и что их Версальский договор сильно обозлил, так это при любой власти не меняется.

Но в этой, корниловской, России наверняка не было коллективизации, индустриализации, дурацкой цензуры… Как-то обошлись, значит. И будет у него сейчас не занудная «капээсня», а что-то другое, интересное, настоящее. Если, конечно, в этом мире он тоже студент МГУ…

Только как, интересно, родился он сам? Как встретились его родители, и больше того, его бабки с дедами? Неужели здесь родители отца тоже поехали отдыхать в один санаторий на Черном море, а родители матери в эвакуации жили в соседних домах? Впрочем, почему нет. Люди здесь так же работали и отдыхали, влюблялись и рожали детей. И война была.

А вот как родители Иришки? Кто они у нее? Отец – офицер, мама вроде как учительница, а вообще-то офицерская жена, это профессия. Да, похоже, не видать ее в этом мире, уж Советской Армии тут точно не будет. Ну и ладно. И даже к лучшему.

С замиранием сердца подходил он к родному факультету, поднимался на нужный этаж, примечая любую мелочь. Лозунга на крыше («Слава советской науке») нет, уже хорошо. Пол какой-то другой, выложен цветной плиткой. Какой-то плакат цветастый, вроде его раньше не было… А может, и был. Вот в гардероб такая же очередь, и гардеробщицы такие же неторопливые, и не вспомнишь, те же самые лица или другие. Никогда не обращал на них внимания. Только лифт тут справа, а не слева.

Но беспокоился Серега зря. На месте была аудитория, и группа заходила вроде как его, только пара лиц была незнакомых. А у окна сидела Иришка и болтала со Светкой, подружкой своей…

– Здорово, Серега! – хлопнули его по плечу. – Чего стоишь столбом, уже Викторыч идет!

Значит, все в порядке, его место в этом мире не изменилось. А Викторыч… он-то здесь причем, сатир капээсешный?

Но в аудиторию действительно вошел шаркающей походкой тот самый Викторыч (только, кажется, прихрамывал он на другую ногу), обвел тяжелым взглядом студентов…

– Садитесь. Ну, добровольцы есть? Тема сегодняшняя, как вы помните, – семнадцатый год, развитие кризиса и предпосылки октябрьского переворота.

А Серега уже тянул руку, вот сейчас он покажет сатиру, почем фунт большевистского лиха!

– Давай, Демин, давай, – поморщился сатир, и видно было, что не ожидает он от него ничего хорошего.

И Серега дал. Врезал по полной. Что прочитал сегодня утром – рассказал в деталях и расписал, от какого ужасного будущего спасло страну своевременное подавление ульяновского мятежа. И про лагеря, и про голодомор, и про подавление свободы… Ребята в группе стали даже оглядываться на него, и во взглядах читалось: «Да что это с тобой?» А Иришка… Иришка смотрела на него во все глаза.

– Молодец, Демин, – сатир, похоже, сам был удивлен, – я вижу, взрослеешь. Садись, пять.

Помолчал, пожевал губами и продолжил.

– Вот видите сами, какие судьбы решаются в эти выходные. История Отечества – это вам не просто предмет, это наша с вами современность. Вот тогда многие не понимали действий Лавра Георгиевича, даже в ближайшем окружении оппозиция была, пока не повывели ее, а уж теперь и подавно. Видите сами, как корниловские идеалы сегодня оплевывают и продают, за доллары американские как мартышки вертятся, про свободы всякие попугайски твердят.

– Это вы про Михаила Сергеича? – ехидно спросили с задней парты.

– Не перебивай, Шумилов, – парировал сатир, – я персоналий не упоминаю. Я про наш Союз говорю, Корниловым основанный. Жаль, недолго прожил Лавр Георгиевич, не видел, как расцвел он при его преемниках, корниловском Главном Собрании ВПД(к). И хоть много развелось сегодня умников, говорят о перегибах всяких, а тогда нас так гнули, что не разогнуться бы нам без перегибов. Сами знаете, как поднялась после прихода корниловцев к власти всякая розовая нечисть, социалисты недобитые, на Кубани да на Урале, комучи да рады. Как воевали мы в Гражданскую, как громила махновцев Первая конная Шкуро, как оборонял Москву Деникин, как врангелевские отряды переходили Сиваш. И на Запад бы пошли, кабы не предатель Тухачевский под Варшавой.

Знаете, как поднимали страну из разрухи, как строи ли заводы, преодолевая сопротивление отдельных элементов. Как из отсталой, избяной, выросла Россия передовая, индустриальная, под руководством патриотов. Как боролись с внутренними врагами. Как отражали потом немецко-коммунистическое нашествие, освободили из-под тельмановской пяты пол-Европы, с американцами на Эльбе встретились. Небось, тогда они нас длинным долларом-то не манили! Русский штык тогда весь мир узнал.

Самое на сегодняшний день актуальное, как создали мы наш Евразийский Союз, равноправное отечество для всех народов. И пусть сегодня в Туркестане устраивают замятню, пусть Бессарабия вводит латинский алфавит, пусть остзейцы вопят об отделении – где бы они были без великой Патриотической России? Так что, ребята, все на референдум! И голосуем, как один, за сохранение Союза. Не нужна нам эта перестройка по чужим шаблонам, что бы нам там подпевалы Запада не вещали сладкими голосами.

– Эх, – пробормотал сосед по парте, но так, чтобы Викторыч не слышал, – а победил бы тогда Ульянов, глядишь, жили бы сегодня как нормальная социалистическая страна, та же Швеция!

А Иришка, Иришка бросила ему на парту записку. «Сережка, какой ты молодец! Как ты им вставил! Я так и знала, что на самом деле ты за Союз!» И падала Серегина голова на жесткий пластик парты, и не знал он, на каком он свете, и как ему дальше на этом непонятном свете жить.

И тут зазвенел звонок… Звонок с пары. Нет, не с пары – чего бы это Серега лежал на паре под одеялом, в одних трусах? Точно, будильник. Нет, не будильник… Будильник не так звонит. Телефон. Звонил телефон.

– Я уже ушел, – донесся из коридора голос отца, и щелкнул замок двери.

– Сережа, возьми трубку, я не могу, – это мама отозвалась с кухни.

Еще не проснувшись, выскочил Серега в коридор…

– Сережка, привет… – раздался в трубке Иришкин голос.

– Привет… – растерянно отозвался он. – Слушай, там… там у нас Тельман или Гитлер?

– Какой Тельман? – удивленно переспросила она.

– Ну, памятник во дворе… – пояснил он, уже понимая, что несет чушь.

– Не проснулся еще, что ли? – хихикнула Иришка.

– Ну вроде…

– Сереж… ты в голову не бери, а? Ну, вчерашнее, я сама знаешь как переживала, не спала… Сереж… Я тебе чего сказать-то хотела. Давай сегодня в кино куда-нибудь завалимся, а? Только о политике больше не надо, ладно, Серый?

Москва – Звенигород, сентябрь 2006

Так она и говорила: «Благодарю Сталина». Интересно, сама-то хоть понимала, что мало не до бешенства доводит этим Катю… Катерину, выговаривала она, вот ведь тоже! Уставится в окно, немытое, слепое, в деревянной потрескавшейся раме, а за ним жестяные крыши и уголки далеких реклам – да что она видела в этом окне, с ее-то очками! – пожует губами, прошамкает: «Благодарю Сталина. За все благодарю». Нарочно она, что ли?

Катя, конечно, и сама хороша, что было тогда спорить? Еще ведь Пушкин велел «не оспаривать глупца», а если глупец старше тебя в три раза, да нет, почти в четыре; если глупец всю жизнь положил за твое счастливое будущее; если он стар и болен, если вообще это не глупость, а травма историческая, вроде как вывих родовой; если маразм это, а не глупость – как такого переспоришь?

Попыталась однажды. Уже собиралась уходить, а та как раз сидела у окна и дверь за Катей запирать не собиралась – были у Кати свои ключи. И опять вечное свое: «Благодарю…» И взорвалось внутри кипевшее:

он-то здесь причем, это она, Катя, таскает продукты, варит ей этот суп, убирается, уж как может – скажи спасибо! Ну не ей, так хоть тем, кто ее прислал.

– За что, Глафира Петровна? – каким-то чужим, звенящим голосом спросила она тогда.

– Что – за что? – не поняла старуха.

– Сталина за что благодарите?

– А за все, – невозмутимо ответила она, и ясно стало, что ответ давно готов, выстрадан, отполирован, и дискуссии не предполагает.

– Ну за что, за что? За войну, за коллективизацию, за аресты?

– И за это. Молодая ты еще, Катерина, вот и ерепенишься. Ничё, подрастешь, поймешь сама. Только меня уж не будет.

– Бабушка Глафира, – только и смогла сказать Катя, опускаясь на стул, – ну что вы такое говорите! Да не буду я никогда такого понимать, и благодарить его не за что. Вы – да, вы многое сделали, воевали, вам благодарность. Ему-то за что?

– А чё мы без него? – тем же ровным, бесцветным тоном отозвалась бабка. – Ну ничё, поймешь потом.

– Да Бога, Бога благодарить надо!

– А нет его, Бога-то.

И нечего было Кате на это ответить. Сама себя уже ругала: не миссионерствуй, когда не просят! Впрочем, когда еще миссионерствовать? Ну, уж во всяком случае не тебе, клуше, только опозоришься, а что себя опозоришь, так неважно, важно, что имя Его от таких хулится. Но уперлась рогом и выдохнула:

– А церковь – есть?

– Церква есь, – согласилась бабка.

– Так ведь эта церква и помогает вам! Обеды вон, откуда, думаете, таскаю? Я ж у вас копейки… – и тут же сама осеклась, стыдно было таким попрекать.

– Денег, чо ль, надо? Так я дам, – ответила бабка, не сдвигаясь с места, – есть вон, похоронные. Под наволочками в шкафу. Ты уж тогда возьми, если чо. А надо будет – и так бери, чо мне похоронные. Чай, на улице не бросят, всяко закопают. И Митьке-то телеграмму отбей, чтобы приехал…

Бабку понесло на любимую тему: как помирать будет. С нее уж скоро не скоро своротит. И чувствовалась в этом какая-то фальшь: ждет, что начнут ее отговаривать помирать, обещать долгой жизни. А что тут обещать, когда – да, единый всем конец, и лично Железной Глафире до него и в самом деле рукой подать. Тут жизнь надо итожить, думать, с чем предстанешь. И кого благодарить соответственно. Но Катя только молча собрала свои судки, поправила съехавшую скатерку на столе, пошла к выходу.

– До свидания, Глафира Петровна!

– Баба Глаша я тебе, Катерина, – отозвалась та, не сдвигаясь с места, а потом поправила пучок седых, давно не мытых волос и добавила: – А насчет церквы, так ить тоже он. Он ведь разрешил, в войну как раз. Чтобы вам послабление. Ну, вот и вы соответственно. Пользу тоже приносите.

Катя аж задохнулась, но ничего не сказала, ушла.

Уже вечером долго жаловалась Светке по телефону, пока отец не сказал, что ждет срочного звонка.

– Ты понимаешь, она же нарочно!

– Ну и ладно. Тебе-то что? Благодарит и благодарит. Ты разве за спасибо это делаешь?

– Нет, конечно, но все равно, нельзя же так…

– Ну, а что ты думаешь, у них мозги давно набекрень от этого коммунизма, еще посмотрим, какие мы в старости будем…

– Как ты не понимаешь! Мы, конечно, можем в чем-то и ошибаться, и вообще, но Сталин, это же… ну как Гитлера благодарить, в конце концов…

– Да плюнь ты на нее!

– Я не могу, у нее же больше никого нет. Сын где-то далеко, даже не пишет.

– Ну не в этом я смысле. А пусть говорит себе, что хочет.

– И ты представляешь, она даже слова как выговаривает, словно в деревне у себя: «церква», «чо». В Москве уж лет тридцать как живет, а все по-деревенски. Она вообще как из музея – вот законсервировалась, как была, и ничего не видит, не слышит, не понимает.

Специально. Я броню вот эту пробить хочу, ладно, пусть она ни в Бога, ни в черта, – тут Катя осеклась и перекрестилась – но… но пусть хоть как-то из скорлупы этой своей выйдет. Я же, понимаешь, я ловлю себя на том, что я ее ненавижу. Вот еду ей ношу, продукты, убираю этот срач, там на стенах прямо налет какой-то жирный по масляной краске – а сама ее ненавижу.

– За то, что пользуется?

– Да это ладно, это ничего. Надо же старикам помогать в самом деле, а у меня силы есть. Нет, за то, что… ни благодарности, ну это тоже ладно, ни даже понимания какого-то. Мол, ей все должны, а она только идолу своему усатому будет молиться.

– Катька, так ты ее ненавидишь за то, что она такая, какая есть. А с этим ничего не поделаешь. Не хочешь – откажись, возьми себе другую старушку, богомольную. И вообще ты с церковью этой совсем как-то пропадать стала, мы вон с девчонками третьего собираемся на Манеж, там в одном месте распродажа начнется, я такую курточку пасу, может…

Тут отец в очередной раз гаркнул, и пришлось вешать трубку. Так и сидела Катя в своей комнате, глядя на семейный портрет бабушки с дедом – молодые и такие радостные! Магадан, 1956 год. Сразу после свадьбы. Костюм, как рассказала мама, дед взял у какого-то начальника по месту новой работы, а вот что за платье на бабушке, так и осталось неизвестным. Дед умер еще до рождения внучки, здоровье в лагерях истратив до донышка, а вот бабушку она еще застала. Та долго гуляла с ней, маленькой, в парке зимой, и все говаривала, что московские двадцать градусов нельзя называть «двадцатью градусами мороза», это на самом деле «градусы оттепели». И еще шутила, что тогда, в 56-м, было у них как раз градусов двадцать этой самой оттепели, а теперь, в 89-м, их уже за двести зашкалило. Кате было всего семь лет, но она это запомнила хорошо, всё спрашивала, как это – двести градусов оттепели. Но взрослые только смеялись, смотрели трансляцию съезда и говорили, говорили, говорили про всё на свете, и про Сталина тоже.

Родители отца и вовсе «свалили из этой страны» и долго тогда пилили самого отца, что надо все бросать и спасать детей, пока не поздно, но отец не согласился. Зато прошлым летом то и дело звонили в эту их Кирьят-Шмону: к ним попала ракета или не к ним, и если к ним, то не их ли убила. А в бомбоубежище связь плохая, так что оставалось только молиться и надеяться, или беспрестанно дергаться, как отец. Вот и хорошо, что не уехали. Нет, конечно, здорово у них там, на Святой Земле, Катя ездила два раза, и все святыни обошла в Иерусалиме и Галилее, и как ни кудахтали бабка с дедом про «нашу еврейскую девочку», ни разу не кольнуло там остаться. Чужая страна, чужой народ.

Так что выходило – кроме Глафиры, не было у нее другой бабки. А что, интересно, делала в те годы сама Глафира? Куда она подалась после партизанской своей юности в смоленских лесах? Партизаны ведь по ведомству НКВД числились. И страшно было спросить напрямую: где вы работали? Не в лагерях ли надзирательницей какой-нибудь? Да, впрочем, если и нет, если не она сажала, допрашивала (этого она бы и по возрасту не успела), то все одно – она благодарила товарища Сталина, и это от ее имени, под ее благодарности сажали, пытали, расстреливали. Ладно, тогда она сама не понимала, но теперь-то? Теперь же можно сбросить шоры с глаз? Задуматься?

А как бы поступила покойная бабушка, думала Катя. Как вообще они пережили те годы? Наверное, как магаданские морозы: бабушка рассказывала, как платками укутывали нос, как газеты засовывали в безразмерные валенки. Приспособились и к этому климату, и к сталинщине. Выжили. И только бы, наверное, подивились чудачке, которая хвалит магаданский климат или Сталина благодарит.

Оно так и тянулось, три раза в неделю: взять в церкви судки с обедом, обойти троих подопечных по соседству. Один был задумчивый бородатый парень без обеих ног, вся маленькая квартира у него была завешана карандашными эскизами; другая – тихая интеллигентная старушка в квартире, заставленной мебелью времен ее юности, с книгами и фотографиями давно ушедшей семьи. Они готовы были поить ее чаем, благодарить, они, извиняясь, просили купить какую-то мелочь и всё норовили всунуть бумажку «без сдачи»: ничего-ничего, у меня хорошая пенсия, а у меня картину недавно купили. Парень нарисовал ее портрет и отказался брать деньги, старушка предлагала книги из своей библиотеки, только Катя едва успевала читать по специальности, ну, и духовную литературу немного. В общем, не до всемирных пожелтевших шедевров.

И только Железная Глафира принимала ее помощь как должное, на пороге давала задание: «В той раз стирального порошку купи да яблок полкило». А потом придирчиво осматривала каждое яблочко, и что только надеялась разглядеть: «Червивые, небось?» – и не верила, что теперь червивых не бывает, брызгают их какой-то химией. А уж о деньгах и говорить нечего! Катя называла ей треть, четверть цены, и Глафира, давно не выходившая в магазины, только охала: «Ты где ж такую напасть нашла-то, Катерина? В спермактере этом, что ли? Так моёй пенсии на его не напасёсся, ты б на рынок съездила, чо ль, или в молочном на углу!»

И бесполезно было говорить, что молочный давно превратился в меховой салон, а до ближайшего рынка отсюда час езды в одну сторону. И что в супермаркетах цены теперь едва ли выше, чем в бывших этих молочных-булочных, давно превратившихся в продуктовые бутики, словно на Елисейских Полях. И что вообще проживание пенсионеров в пределах Садового кольца теперешней экономической ситуацией не предусмотрено.

Терпела, глотала, отдавала собственные деньги (а много ли их у аспирантки?), да не то было обидно даже, а вот это подозрение, что шикует она на старухины деньги, не бережет их. Так и во всем.

Сначала Катя пыталась как-то поговорить с Глафирой, спрашивала ее о молодости, о войне – та отвечала вяло, односложно, по заученному. Один раз только, когда на масленицу напекла их приходская группа милосердия всем по паре блинчиков, разговорилась Глафира, какие блины мамка в детстве пекла, да как они в девках на вечорки ходили, да какая речка у них хорошая была и леса грибные. Тут только пробило ее на живое, человеческое, и Катя было уж порадовалась, стала расспрашивать, но Глафира от разговора с непривычки быстро устала, свернула на продукты да на свое, родное: «Сметана была – ложка стояла. Не продают больше, без Сталина-от…» И Катя осеклась. Не хотела больше даже заикаться об этом.

Она уж и старшей по группе милосердия жаловалась, Галине, миловидной женщине за сорок, пережившей, видно, многое. «Да уж, Катюш, – улыбнулась она, – так ведь это самое трудное, самое главное.

Легко помогать, когда тебе за любой чих спасибо говорят. А ты попробуй вот так, с неблагодарными, злыми – ну совсем как Христос с нами. Вот это уже по-настоящему. Ты ее полюбить, конечно, сразу не сможешь, но ты просто потерпи. Ты представь себе, она же воевала, партизанила, хоть и недолго – значит, и за нас с тобой жизнью рисковала. Ну что нам теперь, трудно потерпеть? Она вообще уже в маразме, не видно разве: молодость свою помнит, а какой год на дворе да кто у нас сейчас страной правит, и понятия не имеет». Права была Галина, ой как права. А все равно терпеть было трудно. Нет, стиснув зубы, конечно, можно. Но ведь не хотелось так. С открытой душой надо, искренне, – уверена была Катя. Она и с батюшкой говорила, и с подругами, и все уверяли ее, что не в чувствах дело, над ними мы не властны. Но помогает она старухе, делает за нее все – вот это главное. А там ответ каждый за себя держать будет, не за соседа и не за Сталина.

Катя часто представляла себе, как это будет. Представляла – и боялась. Что не будет ее долго, на каникулы, например, уедет, и не найдут замены. А потом вернется и вечно будет себя корить, что это из-за нее, раз не пришла. И еще думала – где, как, когда найдет ее. И что будет потом делать. И какой будет запах, и как трудно будет поднимать это грузное тело, которое и сама баба Глаша уже передвигала с трудом. Еще ведь и обмывать… И главное, не примирившись, не сказав того, что могла бы. Гнала Катя от себя эти мысли: как можно, все-таки человек! – но избавиться от них не могла.

А вышло все просто и скоро. Открыла своим ключом дверь, предварительно позвонив, как всегда, чтобы дать о себе знать, и не услышала обычного: «Катерина, ты, чё ль?» Как будто кто другой станет к ней ходить.

Неотозвавшаяся баба Глаша лежала в кровати, спокойная, легкая, будто даже просветлела. И видно было – без пульса, без дыхания, – да, этой вот ночью, не просыпаясь. Каждому бы так легко в отмеренный срок. Словно готовилась, чтобы поменьше хлопот ей, Кате… Она закрыла бабе Глаше глаза, подержала руку на мраморном ее лбу, присела на краешек кровати.

– Баба Глаша, баба Глаша…

Не успела или просто не смогла ничего ей объяснить, убедить, показать. Без покаяния, без примирения с Богом. Как же так! Вроде и не было ее, Катиной, вины; вроде делала она, что могла, а все-таки саднило внутри: не успела, не смогла. Но теперь уж не ей решать. Теперь…

Автоматически – столько раз ведь проговорено было! – встала, подошла к шкафу, где под рваными наволочками лежали «похоронные» и адрес Митьки, сына, что живет на Дальнем Востоке, и еще вопрос, прилетит ли на похороны. Была там пачка купюр, тысяч на десять, и несколько стодолларовых бумажек, да еще сберкнижка с завещанием – на Катино имя. Надо же, еще у кого-то не карточки, а сберкнижки, как у бабушки была для пенсии.

– Да ведь не надо мне, – растерянно сказала Катя, глядя на мертвое и спокойное тело, которому тоже уже ничего не было нужно, – это мы крест на могилу поставим…

Придвинула стул к изголовью кровати, присела, растерянная: что теперь, как? Кого вызывать, куда звонить? Надо будет маму по мобильному спросить, вот прямо сейчас… Но не звонила, отодвигая эту последнюю суету, сидела и сидела в пустой и чужой уже комнате, где не о чем было спорить и некому. Просто сидела в тишине.

А вот отпевать ее будут обязательно в их храме, ведь она же крещеная: русская, значит, крещеная. Тогда всех крестили. А что говорила она про Сталина… Ну так это чтобы ее позлить, Катерину. Это ладно.

Слава Богу за все – уже переводила она бабу Глашу на язык Златоуста.

Москва, февраль 2007

Бенджамин Франклин смотрел на него пристально, ласково и чуть иронично, словно хотел сказать: ну и куда ты меня тащишь, чудак? Зачем я тебе там? Его длинные кудри мягко спадали на плечи, а лоб светился лысиной, так что Игорь даже невольно погладил собственную голую кожу на темени, выступившую так рано и так некстати. Странная у Франклина прическа, подумал он. Кудри только подчеркивают плешь, вот подстричься бы ему покороче, как я. Ведь он еще совсем даже ничего, лицо немного полноватое, но энергичное, и глаза такие выразительные. Неудивительно, что он всем так нравится, в отличие от…

Франклин, разумеется, молчал, потому что все уже было сказано, и написано, и давно выучено наизусть: «The United States of America. One Hundred Dollars». Больше ничего он сказать не хотел, да от него и не ждали. Впрочем, еще был номер, но кто же смотрит на эти номера? Разве только менты, когда изъятые купюры переписывают. Глаза скользнули по номеру, и Игорь даже присвистнул: вот это да! Ну ты даешь, Бенджи! Ее инициалы и дата рождения: число, месяц, год. И еще две какие-то цифры, может быть, час? Часа он уж точно не знал. Сюрприз ты мне преподнес, господин президент. И даже дату выставил в нашем формате: сначала число, а потом месяц. Умница!

Куда бы мне тебя пристроить, такого шустрого? Карманы там наверняка хорошо обшаривают. О, есть идея! Игорь взял с письменного стола клеящий карандаш, легонько коснулся самого уголка купюры и вложил ее в книгу, ближе к концу, а потом плотно ее сжал. Вот так, сам не отклеится, а когда нужно будет – выну. Почитай пока Мураками, господин президент. С ним тебя уж точно не украдут.

Это, наверное, была какая-то паранойя, но с тех пор, как на выходе из ночного клуба Игорь «не осилил» и уснул на троллейбусной остановке, а проснулся уже без бумажника, мобильника и даже часов, ни в одну поездку без денежного НЗ в надежном месте он не отправлялся. Ограбить и обворовать всегда могут, страна у нас такая. Впрочем, мысленно подмигнул он Франклину, и у вас такой же Дикий Запад был.

Книга легла в дорожную сумку вместе с диктофоном и прочими журналистскими принадлежностями, и забыл Игорь про нее до самого аэродрома. Да и там как-то оказалось не до чтения – приехал поздно, и пока отстоял очередь на регистрацию, пока прошел через контроль, уже пора было и на посадку.

Рейс был ночной, с посадкой в каком-то Радужном. Игорь уже успел задремать, когда старенький «ЯК» клюнул носом, командир корабля попросил всех пристегнуть ремни, и противно-вежливая стюардесса пошла будить тех, кто не послушался. За иллюминатором была сплошная чернота, только горели внизу какие-то костры, словно в советских фильмах про партизан. Неужели тут так отмечают посадочную полосу, спросонья удивился Игорь. А потом понял: газ. Буровые вышки.

В Радужном выходило всего несколько человек, но самолет зачем-то потребовали освободить, и сонные пассажиры, запахнув московскую еще одежду, побрели к аэропорту под пронизывающим снежным вихрем ханты-мансийской зимы. Градусов сорок, отметил насквозь продрогший за эти десять минут Игорь.

А потом они застряли на несколько часов. То ли техническая неисправность, то ли полосу замело… Игорь с изумлением бродил по довольно большому и совершенно пустому аэропорту, выросшему со своей таможней и паспортным контролем посреди газоносной тундры, и упивался чувством полной нереальности этого места. Для пассажиров даже открыли буфет, и Игорь съел дорогущий жирный беляш, запил растворимым кофе.

Спать не хотелось, но и бодрости не ощущалось. Растянуться на пластиковых сиденьях с комфортом не получалось, бродить надоело, и тогда он достал книгу. Оказалось, что Мураками совсем не тот, а другой – ну бывают же и в Японии однофамильцы! История была про какого-то чудака, который мечтает поесть какого-то особенного супа, а в результате попадает во всевозможные переделки. За окнами крутился снег, тело уже ныло от пластикового комфорта, из глубин желудка накатывали беляшные волны, а на страницах книги смаковалась в деталях вместо супа какая-то каша из крови и спермы, и от этого тошнило хуже, чем от беляша. Игорь швырнул книгу обратно в сумку и закрыл глаза. Бедный Франклин, куда же я его засунул, подумал он.

Но вот позвали на посадку, и снова надо было пихать дубленку в рентгеновское чрево, и идти по вьюжному полю до трапа, и устраиваться в кресле, и погружаться в черную, обессиленную дремоту до нового «пристегните ремни».

А в Кызыле уже вовсю сияло солнце, и даже мороз можно было потерпеть (объявили, что тут минус тридцать пять, в Радужном потеплее). Молодая женщина в роскошной дубленке, такая румяная красавица, как с рекламного буклета, завязывала у трапа шарф дочке лет двух: «Ну вот, Машенька, папа нас сейчас встретит… Как же жить тут будем с тобой, в холоде таком, а? Ну ничего, годик перетерпим…»

Пассажиров провели мимо красивого, но недостроенного здания аэропорта в национальном стиле к какой-то калитке в сетчатом заборе, и там Игорь увидел встречающего – в руках он держал картонку с его фамилией. Местный журналист, из редакции с ним связались, попросили содействовать.

Назвали свои имена, пожали друг другу руки, и сразу же Игорь натянул обратно перчатку, а местный – варежку.

– Ничего, что не в такси? Тут на маршрутке недалеко.

– Да ничего, конечно.

– И еще, мы решили, что вам будет удобнее не в гостинице, а на квартире. В самом деле, зачем с чужими людьми, шумно… А так – есть однокомнатная квартира в тихом районе, и цена точно такая же.

– Да конечно.

Это же его город, и он наверняка лучше Игоря знает, куда податься.

Они забрались в микроавтобус, благо практически без багажа. Встречавший сунул мелочь толстой тетке у самых дверей (маршрутки тут с кондукторами, догадался Игорь, значит, народ платить не хочет), салон быстро заполнился. Люди были совсем другими, чем в Москве, и дело даже вовсе не в монголоидных лицах. Нет, не только это… Они все, даже и русские, были какие-то бесстрастные, несуетливые, Игорю неловко даже было в московской своей дубленке.

– Надолго к нам?

– На три дня, потом улетаю через Красноярск.

– Ну да, мне говорили. Прямые московские рейсы ведь только раз в неделю.

– Да какая разница, прямой – одно название… в Радужном все равно несколько часов в аэропорту сидели.

– Как, удалось поспать?

– Да нет, читать… пытался. Такая гадость попалась, знал бы заранее, ни за что бы эту книгу не купил.

– Бывает, – вдохнул местный журналист. – А что, про шаманов наших писать будете?

– Про шаманов, – ответил Игорь и подумал, что не о том, совсем не о том пишет его столичное глянцевое издание. Ну шаманы, и что шаманы? Среди них полгода надо прожить, чтобы что-то о них узнать, чтобы они тебе хоть краешек подлинного своего искусства приоткрыли. А вот написать бы про этих людей, как они тут живут, что их заботит… Но – нет информационного повода. Вот если разразится тут гражданская война или тайфун сметет город с лица земли, то совсем другое дело.

В заиндевелом окне ничего не было видно, только мелькали блочные дома, как в любом российском городе.

– На Лопсанчапа, – подал заявку местный, и Игорь сразу поразился названию этой остановки. Надо же: Лопсанчап!

Они вынырнули из ледяной маршрутки на еще более ледяную, хоть и залитую солнечным светом, улицу Лопсанчапа, прошли мимо киосков во двор, а местный журналист все показывал: тут остановка, там магазин, там еще один.

Игорь удивился, до чего же пустым оказался этот квадрат двора, ограниченный строгими коробками кирпичных зданий. Немногочисленные прохожие куда-то спешили, и совсем не было видно детей, хотя посреди двора располагалось что-то вроде детской площадки: крашеные деревянные теремки в национальном стиле, горка, качели… Ну да, в такой холод особенно не погуляешь. А еще показалось удивительным, как мало стояло во дворе машин, особенно после Москвы, где вечером иной раз и не воткнешься в собственном дворе, приходится искать по соседству. Небогато живут.

– А что снег такой серый? – спросил Игорь. Снег еле прикрывал землю, никаких сугробов, как в Москве.

– А от сажи это. ТЭЦ углем топят, и уголь плохой, вот гадость и выносит из трубы. Вечером сами увидите, форточку откроешь – сажа прямо в дом летит, подоконники в таком же сером налете.

– Как вы тут живете… – протянул Игорь, вспомнив ту элегантную даму на аэродроме. Он перетерпит три дня, она годик, а они – жизнь…

– Привыкли, – улыбнулся местный журналист. – Вот и подъезд ваш.

Раскрылась тяжелая деревянная дверь, безо всяких кодов, Игоря обдало домовым теплом, и только тут он оценил, как все-таки холодно было на улице.

– Зато топят хорошо, в квартирах тепло, не мерзнем.

Прошли мимо электрического щита – дверца на нем отсутствовала, а внутри громоздилось нелепое сплетение проводов, словно по ночам их перекусывали враги, а потом восстанавливали монтеры. Впрочем, может, так оно и было.

Лифта в пятиэтажном доме не оказалось, и подниматься пришлось пешком, но это была экскурсия. Вот, на втором этаже выбит небольшой кусочек оконного стекла на площадке, само стекло сплошь заледенело, а вокруг дырочки выросла настоящая снежная труба: видно, теплый влажный воздух подъезда оседал не только инеем на стекле, но и снежной бородой по краям, и борода эта росла и росла – до оттепели? Да бывают ли тут оттепели?

– Что за книгу-то читали, говорили, вам не понравилось? – местный решил поддержать разговор.

– Да японец какой-то… Однофамилец Мураками, слышали?

– Конечно.

– Только общего ничего.

Остановился прямо на площадке, расстегнул сумку, вынул книгу:

– Хотите, вам отдам?

– Если плохая – зачем?

– Ну и…

На площадке как раз пованивала пасть мусоропровода, и Игорь без раздумий отправил туда книгу.

Сонная голова гудела, ничего не соображала, и уже не по мнила о дружище Франклине…

Они поднялись на третий этаж, открыли железную дверь, и Игорь, наскоро выпроводив местного коллегу, повалился, едва раздевшись, на кровать, в тяжелый и гулкий сон.

Виктор Никанорыч с Верным стояли у самого входа в магазин. Нет, конечно, никто уже не называл его Виктором Никанорычем, разве что Витюшей, или хоть вот Никанорычем, если уважительно. Да и Верного кто так назовет – псина и псина, каких много по улицам бегает, ногой пнул и дальше пошел. Но на самом деле это действительно был Верный Пес, деливший с хозяином и горести, и радости. Горести – это понятно. А радости… ну вот колбасу, например. На прошлой неделе собрались в магазине выкинуть целых две палки колбасы, совсем заплесневели, это при местных-то морозах. Но отдали им с Верным. На целую неделю растянули, и хлеба меньше ели. На выходных по этому поводу купил Никанорыч не чекушку, а целую поллитру, и выпили они ее вдвоем – не с Верным, конечно, а с Семеном Евге-ньичем из третьего подъезда. Он огурчиков домашней засолки тайком от жены приволок. Душевно посидели.

В этот день в магазине явно нечего было выкидывать, и продавщица уже косо смотрела на Никанорыча, но не гнала, добрая душа. А что, они с Верным гуляют, вот и зашли обогреться. Квартира теплая, ничего не скажешь, зато посреди прогулки хорошо бывает вот так зайти в магазин.

Умный пес смотрел на проходящих жалостно, как смотрят бездомные, хотя Никанорыч держал в руке конец веревки, обмотанный вокруг шеи Верного. На кожаный ошейник-то денег разве напасешься! Но Верный знал, что сегодня Никанорыч пустой и от него толку мало. Старик неловко потянулся к стоящим на полу сумкам, и какая-то женщина, что беседовала у прилавка с продавщицей, резко окрикнула его.

– Да я поправить только! – сник Никанорыч. Нет, он не думал воровать. Но просто подержать эту сумку, где и пельмешки, и сметанка, и даже яблочки – это зимой! – уже и было бы приключение.

– Иди себе, Витюша, – окрысилась на него и продавщица, – не хватало еще!

– Да я ж поправить, – вяло отозвался он, дернул веревку, и они с Верным пошли на улицу, на холод.

Оставалось, впрочем, еще одно средство. Последнее. Дом был небогатый, мусор соответственно тоже, но все-таки… Они пересекли двор, Никанорыч достал из кармана ключ собственного изготовления (зря, что ли, полвека слесарил) и открыл помоечный отсек. Дворничиха сейчас не должна заметить, обед у нее.

Но в контейнере ничего интересного не было – так, очистки, пустые упаковки, хлам всякий. Разве что книга.

А что, почитать Никанорыч любил. Вечерами отчего не скоротать время? Оглядел злобную физиономию на обложке, вышел наружу. Верный терзал какой-то полиэтиленовый пакет – сосисками, что ли, пахло от него?

– Фу, Верный! Пошли домой. Нагулялись.

Мороз уже ощутимо пощупывал лицо, и хорошо было укрыться за дверью квартиры, поставить чайник, хотя бы с сушками…

Никанорыч прямо на кухне, на табуретке стал перелистывать книгу. Зрение у него сохранялось хорошее, очков не надо, разве что книгу приходилось держать немного подальше, вблизи все плыло. Такая же и память стала к старости: детство помнишь лучше вчерашнего дня.

И тут с книжных страниц на него глянул Франклин. Никанорыч присвистнул от изумления, но деловито взял книгу, подержал над пышущим паром носиком чайника, отклеил, разгладил, положил на стол:

– Ишь ты! Уже и деньги стали выкидывать. А народу-то как…

Верный понимающе завилял хвостом, готовый осудить и одобрить все, что скажет хозяин, и неважно, что давно кончилась колбаса. Не в ней же счастье! Но фразу про народ Никанорыч не закончил, заварил чайку и стал думать, что делать дальше.

Деньги, несомненно, были настоящие и очень большие. Это не тухлая колбаса, не дармовая чекушка, не огурцы Евгеньича, это настоящая, большая удача. Но на эти деньги в магазине ничего не продадут. Это сколько же оно будет стоит… Шестьдесят, что ли, рублей? Или это нефть столько стоит теперь… А, двадцать восемь на сто. Или даже двадцать девять. Три тыщи без малого!

Никанорыч встал и взволнованно зашагал из угла в угол тесной кухоньки.

– А что, Верный, тебе этого, как его, «Педигри» куплю! Хочется, небось, попробовать-то? И себе сгущенки… Колбасы… Нет, мяса рыночного. С костями, на суп, и побольше! И с тобой поделюсь, не смотри ты так жалобно. И яблок. Зимой витамины надо есть!

Про водку он и говорить не стал, и так же понятно.

Но как купить? Сперва доллары надо было поменять. Никанорыч как-то и не обращал внимания на обменные эти пункты, есть они и есть, ничего особенного. Вроде в торговом центре один был, в крытом, открыли недавно на соседней улице. И что там нужно? Паспорт, пенсионное… Эх, взять бы кого с собой для надежности, но кого сейчас найдешь! А пока искать будешь, обменный закроется. Так что надо торопиться.

Никанорыч, отогревшись чаем, прихватил авоську для продуктов, надел даже парадный пиджак, какой давно не надевал, сунул Франклина во внутренний карман, от воров подальше. Снова влез в тяжелое пальто, валенки, велел Верному сидеть, а сам отправился за добычей.

Народу в стеклянном закутке, где обменивали валюту, не было, только сидел на стуле охранник в камуфляже, из местных. Никанорыч опасливо шагнул за прозрачную дверь…

– Чего, дед? – охранник словно проснулся.

– Вот… – в горле у Никанорыча сразу как-то пересохло. – Поменять бы мне…

– Чего поменять?

– Доллары… – совсем сник Никанорыч. Вдруг не примут?

– Ну, давай! – разрешил охранник.

Старик суетливо расстегнул пальто, полез в карман пиджака… Оказалось, что Франклина на месте нет, и его прошиб пот, но пальцы тут же нащупали плотную бумажку. Вот он, родимый! Никанорыч положил его в металлический лоток, накрыл сверху паспортом, еще и пенсионное держал в руках.

– Паспорт надо, дочка? Пенсионное?

«Дочка» с ярким макияжем метнула на него быстрый взгляд:

– Пенсионное не надо.

Франклин в своем железном ящике уехал к ней вместе с паспортом, девица вынула его, сунула Франклина к себе, стала делать с ним нечто непонятное и даже незаметное Никанорычу.

– Фальшивая купюра, гражданин, – мерзким голоском произнесла она.

– Как же фальшивая! – поразился Никанорыч, а про себя подумал: ну вот, потому и выкинули.

– А так фальшивая: номер эмиссии не совпадает с реестром, и ультрафиолетовая защита нарушена! – бойко вещала девица, и старику делалось все хуже.

– Ты посмотри, дочка, он в помойке лежал, может, запачкался просто, – попросил старик.

– Где лежал? – подошел охранник, с интересом взглянул на Никанорыча. – Доллары в помойку теперь кидают, что ли?

– Да я… – совсем сник старик, – нашел я, потерял кто-то…

Охранник промолчал, но по бесстрастному его лицу было видно, что не верит. А девица говорила как раз очень бойко:

– Гражданин, объявление читали?

– Какое?

– А вот: фальшивые купюры изымаются.

– Как изымаются… – пробормотал старик.

– А так, – отозвалась девица. – Ну что, милицию звать будем, гражданин, будете показания давать, откуда у вас фальшивка, только предупреждаю, это уголовная ответственность, или так разойдемся?

– Говорю же, нашел я, – не сдавался старик.

– Ну вот так и расскажете в милиции, под протокол, – уверенно заключила девица и кивнула охраннику. – Вызывай давай.

– Не надо, – сдавленно крякнул Никанорыч. И в самом деле, откуда у него такие деньги? Решат еще, украл, а у них план по кражам не выполнен. Пришьют дело. Как доказать, что в помойке валялась? Никто не поверит. И родных у него за границей нет, чтобы такие деньги присылать!

– Я пойду, – почти просительно добавил он.

У стеклянной двери его тронул за плечо охранник, и Никанорыч испугался, что все-таки потащат в милицию и теперь не отделаешься так просто.

– На тебе, – охранник протягивал ему сто рублей, – купи себе чё-нить.

Заметив растерянный взгляд старика, достал из кармана другую сотню, и вложил ему в руку обе:

– Бери, бери. Эти настоящие. Старик суетливо сунул деньги в карман, словно боялся, что отнимут, пробормотал «спасибо» и пошел к ларьку – на яблоки, конечно, не хватит, но водки и «Педигри» теперь можно было купить.

Лариса положила этого Франклина отдельно – туда, где у нее лежал детектив Донцовой и косметичка. К своим вещам. И занялась чем-то таким, чтобы глаза были опущены вниз: то ли отчетность какую-то заполняла, то ли просто заштриховывала квадратики на листе бумаги…

– Какая ты, Лара… – бесстрастный голос охранника все же заставил ее вздрогнуть.

– Ну, договаривай! – с вызовом ответила она. – Какое слово проглотил, а?

– Никакое, – мрачно ответил охранник.

– Ну, что же ты? «Сука», да? Ну, бери бумажку, догоняй бомжа своего. Он ее спер, а ты его защищаешь!

Франклин был вынут из-под Донцовой и нырнул обратно в железный ящик.

– Пополам поделим, – сказал охранник.

– Да? – язвительно переспросила девушка. – Я все придумала, а ты ему чуть все не отдал! И вообще, почему я с тобой делиться должна? Ты тут причем?

– Я тебе полторы рублей дам, – так же бесстрастно сказал охранник, – почти две трети будет, я ему двести своих дал. Мне доллары нужны.

– Одна восемьсот, – ответила деловито Лариса.

Охранник, не возражая, достал бумажник, отсчитал деньги, придвинул к себе ящик и вынул Франклина, а вместо него положил российские купюры.

– Зачем тебе доллары, Артыш? – спокойно переспросила девушка.

– Надо, – ответил он, и ни одна черточка не дрогнула у него на лице.

До конца рабочего дня об этом больше и не поминали. А потом Артыш надел свой овчинный тулуп и отправился к Чечек.

Он совсем недавно приехал в столицу из дальнего села – а еще точнее, остался в городе после армейской службы, которую проходил в Забайкалье. Дома, в селе, работы особой не было, Чита или Иркутск все же находились слишком далеко от родины, и не знал он там никого. А вот в Кызыле – совсем другое дело. Троюродный дядя помог устроиться в охранное агентство. Теперь примерно раз в два месяца наезжал он домой, к родителям, которые перебивались как-то на пенсию и детские пособия, привозил городских гостинцев младшим (он был первым из пяти детей, и трое оставались пока с родителями, кроме него и второй сестры, она уже вышла замуж). Сам отъедался парной телятиной, скакал на соседском жеребце по окрестным холмам, отходил душой после пыльного города.

А в городе у него была Чечек. Нет, о женитьбе речь, конечно, не шла – Чечек постарше и уже с ребенком, – но женщина она была хорошая, и они хранили друг другу верность. Тут как раз и Франклин пригодился: дочке Чечек, Аяне, скоро исполнялось девять лет, и мама хотела подарить ей подержанный компьютер. Даже нашла один, но в цене не сошлись. Точнее, деньги у нее не сошлись с ценой, хозяин был правильный, лишнего не просил, как Артышу объяснил приятель. Даже, можно сказать, задешево отдавал, потому что улетал скоро. Но и компьютер тот, по правде говоря, дорого не стоил. Ну, девчонке сойдет на первое время. Надо же ей расти по-человечески, все-таки двадцать первый век на дворе. Так что как раз эти доллары к месту пришлись.

Артыш размеренной походкой шел к остановке маршрутки, и все ему казалось в жизни правильным.

И этот зимний мороз, и его дружба с Чечек, и что скоро к родителям домой, и что не пьет он, как другие, ну так только, иногда и немного. Ничего, что мы не богачи, ничего, что чужие бумажки охраняем, свои не задерживаются. Нам много и не надо, чтобы прожить. Главное, жить правильно.

А старик тот… ну да, обманули его. Так он точно те деньги своровал, откуда у него еще? Ну, а если он сам своровал, то сам и виноват. Тем более Артыш не себе их брал, а ребенку, и старику тоже дал, и Ларке, сволочи, отдать пришлось. Так что получался с его стороны героический поступок. Вот Ларка, та да, та хапнула. А он – нет. И Чечек у него не такая, будь она как Ларка – бросил бы сразу. Кто с ней захочет? Хотя… Фигура у Лары хороша, ничего не скажешь, и смотреть умеет так, что внутри аж заходится.

Подкатила маршрутка, приняла его в свое чуть теплое чрево, высадила недалеко от дома Чечек, и снова заскрипел под ногами правильный снег, засияли над головой правильные звезды.

Чечек уже давно была дома, она работала учительницей начальных классов, уроки у нее заканчивались рано. Помогла ему раздеться, повела на кухню поить чаем с мороза, поставила вариться пельмени. Что еще человеку надо после работы?

А девчонка ее сидела в своей комнате, то ли уроки делала, то ли ерундой какой-то занималась. Ну, пусть, детство ведь, оно один раз бывает. Потом закрутит – оглянуться не успеешь.

Напившись чаю, еще до пельменей, Артыш сунул большую ладонь в карман, достал Франклина, положил на стол, разгладил той же ладонью:

– Аяне на подарок.

Чечек обняла его, поцеловала:

– Спасибо, Артыш, добытчик ты мой, вот счастье будет той, которой ты достанешься…

Просто так сказала, от сердца, даже не ждала, что будет это – она.

А и вправду, Аяне в этом году исполнялось девять, самой Чечек чуть попозже – двадцать семь. Еще хорошо, что сумела окончить педагогическое, родители помогали. Ну, а «биологический отец»… Биомасса, одним словом. Из тех, чей век недолог, как в песне одной красивой пели, но и на кавалергардов они совсем не похожи и пьют не шампанское, а совсем другие напитки. Что же поделать, если есть в них мужское нахальство, а дурехам молоденьким попробовать хочется, и голова ничегошеньки уже не соображает к концу вечеринки?

А потом оглянешься – и нет рядом никого, кроме такой же биомассы. Хорошим женихам она уже не нужна, да и немного их, хороших, а остальным… хватит, напробовалась. Остается вот так, как с Артышем. Тоже, если рассудить, не так плохо, у многих и этого нет.

А он ничего не требует, помогает, вот и денег подкинул, и немаленьких. Ласковый, хозяйственный мужик.

И не ошиблась она, что тогда ночью, после ласки, вставая погасить у Аяны свет (вечно она зачитается, пока не заснет), возвратилась к нему под бочок и рассказала, гладя его волосатую грудь, как мечтает о компьютере для дочери, и даже вот подыскала один… Нет, она ни о чем не просила, и не могла просить, и даже рассчитывать не могла. Просто понадеялась, что появился наконец-то в ее жизни мужчина, который не бросит. Многого не даст, но что даст, того не отнимет.

Вот у Аяны все должно сложиться иначе, совсем иначе. Для того и компьютер – пусть растет в ногу со временем, выходит в большой мир. Интернет ей обязательно проведем, и не для развлечений этих глупых, как пацанам в компьютерном клубе, а для дела. Учиться, развиваться, познавать мир. И все у нее сложится хорошо! Просто обязательно, иначе не может быть. Она для нее ничего не пожалеет, для доченьки.

– Ой, пельмени-то!

Нет, не переварились, хотя о них и совсем забыли. Выложила на тарелку, полила сметаной, полюбовалась, как он ест – сильный, спокойный, верный. А потом побежала к телефону, набрала номер…

– Алё?

– Антон, это по поводу компьютера, – заговорила уже по-русски, – я возьму, ага?

– Ну, долго думали, – рассмеялась трубка, – я уже, в общем-то, договорился…

– Я не думала, я деньги собирала. Вот собрала.

– Ну а я с другим практически договорился…

Все-таки была в его голосе неуверенность, и Чечек нажала по-своему, по-женски:

– Антон, ну я же первая была, мне для дочери очень надо, где я еще возьму…

– Ладно, только завтра с утра – крайний срок. Я послезавтра улетаю.

– Да я хоть сегодня заберу, можно? Сейчас прямо?

– Сейчас? – трубка удивилась.

Да, да, пока не передумал, обязательно сейчас.

– Ага, адрес говорите!

Назвал адрес. Оказывается, совсем рядом. Но везти все равно на машине, ну, ничего, на такси полтинник найдется ради такого дела.

– Антон, я вот еще спросить хотела…

– Да?

– Мне для девочки, девять лет. Вы там оставьте программы, какие нужны, и Интернет, остальное сотри – те, ладно?

– Ничего себе, – возмутилась трубка, – так вам оборудовать и настраивать надо? Это вообще отдельная работа.

– Не надо мне ничего оборудовать, – заторопилась Чечек, – и настраивать не надо, просто покажете, где там Интернет включается, а где сочинения набирать, в школу.

– Ладно, – рассмеялась трубка, – где Интернет включается, покажу.

Наскоро поужинали, пешком дошли до Антона – идти всего-то десять минут. Под ночь мороз усилился, но за своим, желанным, конечно, в радость. А щеки и потереть можно. Позвонили в дверь, открыл совсем молодой парень:

– О как вы быстро! Я даже разобрать не успел.

– И хорошо, – кивнул Артыш, – я посмотрю, как он разбирается. И Интернет покажешь.

– Покажу, покажу, проходите.

Разделись, разулись, прошли в комнату. Чечек достала из сумочки несколько «франклинов», передала Антону. Он деловито пересчитал, нахмурился на одного, слишком затрепанного, но ничего не сказал. Только рукой махнул на свой стол:

– Ну, вот.

Бывает же – за пять минут покажи им, как выходят в Интернет, и зачем он вообще нужен, компьютер. Ну что, показать-то можно. Включил, потыкал мышкой, показал, где менять настройки соединения.

– Запомнили?

Этот тувинец-крепыш кивнул, но что-то не возникло у Антона уверенности, что на самом деле запомнил. Взял бумажку, набросал телефонный номер:

– Вот мой приятель, Ваней звать, позвоните, если что, он сделает. И недорого возьмет, он знает, что это мой. Ну, бывший мой, в смысле. – И полез выдергивать провода из системного блока.

– Подожди, я посмотрю, – сказал крепыш, – что куда.

– Да там не перепутаешь, там все разъемы однозначные.

Крепыш важно кивнул, девушка ласково посмотрела на него и спросила разрешения позвонить, вызвать такси. Конечно, разрешил.

Компьютер разобрали быстро, и оказалось, что никаких коробок они с собой не взяли, и Антон, конечно, давно их выкинул, компьютеру уже сколько лет! В общем, решили, что повезут прямо на руках, а Антон поможет им загрузиться.

– Да, чаю хотите? – запоздало вспомнил он. Ну да, у них же принято сначала чай, а потом уж о делах.

– Нет, спасибо, пошли лучше вниз отнесем.

Оделись, отнесли, неуклюже обхватив хрупкую технику в своей толстой зимней одежде. Как раз подъехала машина, загрузили все туда.

– Что, уезжаешь? – спросил на прощание крепыш.

– Ага.

– Далеко?

– Далеко, в Москву.

– Ну, счастливо тебе!

– И вам счастливо! – бросил Антон наскоро и побежал наверх: замерз уже, да и собрать много чего еще надо.

Как выбрать всего двадцать килограмм из всей твоей прошлой жизни? Квартира вываливала из тайных уголков то старые фотографии, то никому уже не нужные детские коньки, то книжку, которую, казалось, Ванька зачитал, а она просто за диваном лежала… Оставайся, тут твое прошлое – словно поскуливала квартира всем своим барахлом.

Но решение было принято. Прочь отсюда, туда, где есть где развернуться, где делать карьеру. Здесь – чужая земля. Вот эта пара, которая так хочет завести себе дешевый компьютер, они пусть остаются. Он поедет туда, где для него есть будущее. Не дешевое. Есть приятель в Москве, давно уже там осел, у него и остановится Антон на первое время. А там найдем работу, жилье. Пусть эти снобы-москвичи смотрят на него свысока, он будет работать за половину зарплаты, вечерами и выходными, но пробьется, поднимется. Может неплохо программировать, в железе разбирается, ну и, конечно, другой работой тоже не побрезгует.

Не грусти, квартира, за тобой будет присматривать Ванька, ему как раз жить с молодой женой негде. Деньги, совсем небольшие деньги за аренду, будет присылать матери Антона, она после смерти отца вернулась на малую родину, в алтайскую деревню. А там… там посмотрим. Продать квартиру быстро не удалось, ну, да цены пока только растут. Приезжают из кужунов бывшие чабаны, ныне горожане вроде этого крепыша.

А Антон поедет в Москву, и возьмет он с собой немного фотографий, пару книг да кое-что из одежды (хорошо, что зима, наденет на себя побольше, а не багажом повезет). Ну и вот – «франклинов». Что мог продать быстро и за настоящую цену, продал. Немного получилось, всего пара тысяч (а еще ведь и билет пришлось покупать), однако этого хватит на первое время.

Так он толком и не собрался. Весь следующий день прошел в бестолковых встречах и выпивонах, с ребятами проститься, девчонок обнять, на работу, в компьютерный центр, забежать (позавчера только уволился, уговаривали остаться) – и когда за полночь, изрядно пьяным, раскрыл он свой чемодан, то побросал туда буквально что попало. А остальное сгреб на антресоли в коридоре, пусть пока полежит, там вернусь квартиру продавать – разберусь, думал Антон. А не вернусь, так и ладно.

Заснул тяжелым, зыбким сном – и тут же, казалось, запищали наручные часы, и не сразу сообразил, где он и что он. Снилось, что уже в Москве, что своя фирма, своя секретарша, с которой как раз… вот тут будильник и сработал, обидно. Мишка не подвел, сидел внизу в своей «шестерке» с такой же помятой мордой – вчера ушел с последними. Но до аэропорта довез, обнял на прощание…

В маленьком кызыльском аэропорту, похожем больше на советский автовокзал, бестолково суетились молодые тувинцы в камуфляжной милицейской форме, с ладными громадными рюкзаками: то багаж не взвесили, то на контроле зазвенели. Видно, в первый раз на самолете. Сопровождающий их солидный мужчина объяснял провожающим: «…а от Моздока – электричкой до Гудермеса». Кызыл – это все-таки тоже Россия, тоже в Чечню ездят.

Сняли милиционеры с себя весь металл, прошли через рамку – и тут же обратно, подхватили деревянный ящик и в обход рамки понесли их к багажу. «Осторожнее, автоматы все-таки!» – заботился сопровождающий. Ну да, ремень с бляхой снимают, а ящик с автоматами в самолет просто так занесут. Его не проверяют. Абсурд.

Наконец, загрузились в малюсенький ЯК-42, похожий на старенький автобус, а не на самолет. Разбежались, оттолкнулись от взлетной полосы, взяли курс на Красноярск. Вдали розовели рассветные Саяны, внизу чернела земля, где так мало изменилось со времен Чингисхана и немного, похоже, изменится в XXI веке.

Рядом с Антоном оказался какой-то столичный господин. На контроле в аэропорту долго разглядывали его диктофон, просили включать. Журналист, наверное. Сам Антон, по опыту прошлых полетов, сидел у прохода, пытался подремать и все время заваливался в этот проход. Креслица-то в этой малой авиации как стульчики в детском саду. А неопытный господин сел у иллюминатора, где ноги поставить некуда и тянет от обшивки самолета зверским холодом.

В другое время Антон, может, и постарался бы познакомиться, но сейчас было не до того. Три раза просил стюардессу налить еще водички, она морщилась, но наливала. И только задремал по-настоящему – Красноярск.

Там, хоть и севернее, оказалось потеплее. Не зря говорят, что местные под город Кызыл (тогда еще Белоцарск) отвели русским то место, на котором сами селиться не хотели. Ну и что с того, что начало Енисея и центр Азии где-то рядом? Котловина среди степи, не продуваемая ветром, летом плюс сорок, зимой минус столько же, весной наводнение. Только осенью хорошая погода. Нет, не впрок это идет, на чужой земле селиться, думал Антон, выволакивая свой багаж из хвоста самолетика на заснеженный асфальт аэропорта Емельяново.

И только добрели до здания – сюрприз: регистрация на Москву закончилась. Как же так, рейс стыковочный, практически все до Москвы летят? А борьба с терроризмом, теперь досмотр тщательней, за сорок пять минут до рейса заканчивают регистрацию. А расписание не изменили. Вот такие дела. Но билеты у них взяли, отметили, посадочные выдали, велели идти сразу на контроль вместе с чемоданами. Красноярцы уже прошли, одни они и оставались.

Шубы, дубленки, пальто, кофты, свитера, варежки, шапки, ботинки – все это надо снять, положить в здоровенные корзины, поставить на транспортер, снять с транспортера, надеть. Еще и багаж куда-то засунуть в промежутке. А машина одна, а пассажиров много, и вертелись девушки с этими шубами, не глядя уже ни на какие экраны.

Наконец, автобус подвез их к огромному ИЛ-86, кресла в три ряда, и свободных мест на рейсе нет – а они с чемоданами, и куда их девать? Стюардессы стали потихоньку затаскивать багаж в кабину пилотов. Вот бардак, удивился Антон, повалился на свое законное кресло и вырубился почти сразу. Даже воды не попросил, уже и пить не хотелось. Что было по дороге, помнил плохо, только вот покормили, да соседи толкались, в туалет выходили.

Зато в Домодедово – новое приключение. Багаж кызыльцев выносили сами пилоты через свою какую-то дверь, и только выглянули они в зал для пассажиров – к ним бдительно шмыгнула тетка в форме, пилотов обратно погнала, над багажом встала фурией. И – не отдавала, потому что не положено. Их было шестеро, таких несчастных, и тот самый столичный, что с Антоном рядом сидел. Он и шумел больше всех, и звонил куда-то по мобильнику, и удостоверением своим размахивал журналистским – ничего не помогало. Тетка сама уже почти плакала, но инструкцию нарушить не могла. И старшего не могла вызвать, отлучился он куда-то. Смешно – вот будь они террористы, сто раз бы взорвали все к едрене фене.

Антон не скандалил, просто присел у стеночки, наблюдая суетливую жизнь большого города. Неприветливо, да. Сурово. Ну, другого и не ожидал. Наконец, через час сплошного скандала пришла милиция, отвела их с багажом в отделение, там какой-то смурной майор спросил, в чем дело, ничего не стал смотреть и всех отпустил.

Измученные, пошли они к автобусу (говорят, был еще какой-то скоростной поезд, но дороже), и уже на самом выходе из аэропорта налетел на Антона какой-то долговязый парень в дурацкой шапочке, чуть с ног не сшиб, схватился за его куртку, потом извинялся и хлопал по плечу. Придурок, одно слово.

А в автобусе, когда поплыли за окнами заснеженные деревья, дороги, такой русский и забытый пейзаж, понял Антон, что теперь он – на Родине. Не слишком гостеприимной, но своей, своей навсегда… Да, кстати, не худо бы проверить, паспорт, деньги – на месте? Паспорт – да, и деньги российские на дорогу тоже, а доллары…

Он обшарил карманы, и второй раз, и третий, и это было уже явно бесполезно: он же помнил, где они лежали. И теперь их там не было. И даже лица того долговязого не мог вспомнить, такое оно неприметное, и шапка натянута по самые глаза…

Фарт, он суеты не любит. Если повезло – радуйся жизни и не проси себе лишнего. После Домодедова – гулять надо было, жизни радоваться. Нет же, потянулся…

«Франклин» вместе с собратьями, такими же «франклинами», лежал во внутреннем кармане Дюхиной куртки, а довольный жизнью Дюха выходил из такси у станции метро. Нет, на метро он ехать не собирался, просто жила тут одна. Вот как раз к ней. Позвонил ей по мобиле еще из такси, готовься, мол, все такое, отметим успешный бизнес. В самом деле, бизнес некислый сегодня получился!

Идти здесь пять минут, но у метро киоски, не с пустыми же к ней руками. Или вот в супермаркет завернуть… Киоски быстрее, но шику больше в супермаркете. И вообще, может, поменять одного «франклина», а то рублей маловато?

Пока он топтался перед рядами киосков, выплыла эта бабулька. Не совсем еще старая, но такая уже, пенсионного вида. Печенье какое-то покупала, как раз перед Дюхиным носом. И деньги – вытащила, отслюнила полтинник и так небрежно сунула остальное в свою кошелку, у всех на виду…

Эх, Дюха-Дюха, ведь шептал же тебе голос: стой, хватит на сегодня! Но таких учить надо, это ему накрепко запало, и руки, руки сами пошли гулять…

– Ах ты! – заревело у него над ухом, а еще раньше того вздернуло левую руку вверх, да так, что искры из глаз посыпались. – У бабки, последнее!

– Бат-тюшки! Да что ж деется-то! – заверещала бабка, ощупывая разрезанную свою кошелку, но не успел Дюха вытащить деньги, нет, не успел, а вот бритва уже валялась на земле, и как ни выворачивали руку, успел, успел он пхнуть ее ботинком в сторону.

– Пусти, ты чего! – запоздало заголосил Дюха, все еще не видя обидчика.

– Деньги проверь, мамаша, – спокойно отозвался тот же голос над левым ухом, а справа ему ответил другой, похожий:

– И как ты его углядел, Андроныч?

– Да ведь с той командировки привычка у меня – смотрю в толпе, кто где руки держит.

Дюхе стало нехорошо, и злился на себя самого, зачем полез к бабке.

– Ой, сынки, деньги-то вот они, хотел вытащить, гад, ридикюль вон порезал! – заголосила бабка.

– Не я это, не докажешь, – привычно огрызнулся Дюха, но левая рука все еще была заломлена, тут особенно не повыступаешь.

– Пойдем, пойдем, – мрачно сказал невидимый Андроныч и потащил его прочь от киоска. – И вы, мамаша, с нами пройдите.

– Не докажешь! – взвыл Дюха от боли и обиды.

– Пойдем. – Андроныч уверенно тянул его в сторону, и Дюха подумал, что где-то здесь, во дворах, должно скрываться неизвестное ему пока отделение милиции. Так-то оно все вроде бы ничего, но вот пачка купюр в кармане куртки… Не докажут, конечно, а вот отобрать – запросто.

– Ой, спасибо, сынки, – причитала бабка, – ридикюль-то он спортил, пусть компенсирует…

– Ридикюлю твоему – три копейки цена, – прохрипел Дюха.

– А моральный ущерб? – не унималась бабка и даже забежала вперед, чтобы взглянуть ему в глаза. Бабка как бабка, совковая, противная. – Ответишь, голубчик, за все ответишь!

– Не докажешь, – снова коротко бросил Дюха.

Его завели во двор, толчком поставили к стене, так что чуть не разбили лицо о кирпич, ударили по голени ботинком, чтобы раздвинул ноги, а руки распластали по кирпичу, и левая все еще была зажата в железных тисках.

– Больно, пусти! – дернулся Дюха, но Андроныч явно рассчитывал движения именно так, чтобы с избытком, чтобы больно, чтобы показать свою силу над беспомощным Дюхой.

– Пусти, ты что, ты кто такой ваще, ты не докажешь ни хрена! – заголосил он.

– Чего я не докажу? – спокойно спросил Андроныч, пока чьи-то ладони деловито охлопывали Дюху по рукам и ногам, приближаясь к заветному карману.

– Кражу, блин! Пусти!

– Кому не докажу? – тупил Андроныч.

– Ментам!

– А, – рассмеялся Андроныч, – так ты что, решил, мы тебя в ментовку поведем?

– Наи-ивный, – присвистнул его собеседник.

И тут Дюха заголосил визгливо, по-бабьи, неразборчиво, и только ясно было, что просил мужиков оставить его в покое и что непорядок это, невинного человека вот так…

– Опаньки. – Грубая квадратная ладонь извлекла из кармана куртки пачку «франклинов», ту самую, и другая ладонь, увидев, как дернулся Дюха, мягко, но уверенно ткнула его под ребра, так что ноги сами подкосились и в боку разлилась пульсирующая боль.

– Мужики, да вы что, это ж мои, ну возьмите себе… ну половину, ну…

– Не твои это, – уверенно сказал собеседник Андроныча. – Мамаша, ста баксов за ущерб хватит?

– Ой, сынки, спасибо, век буду Бога молить, как зовут-то…

– Неважно, – отмахнулся собеседник, – ты иди, мать, у нас тут еще разговор есть…

Дюха услышал удаляющиеся бабкины шаги и почувствовал, как мокро и тепло стало ногам, как запахло мочой, и понял, что пахнет от него самого.

– Боишься? Это правильно, – уверенно пророкотал Андроныч и вдруг перехватил его ладонь, словно собирался снимать с нее мерку. – Пальчики, ишь какие пальчики… на скрипке бы тебе играть.

– Ну да, инструмент его главный, – отозвался собеседник.

А Дюха уже просто выл, выл неразборчиво, но отчаянно, изо всех сил, и надеялся, что кто-то услышит, прибежит, спасет…

Вой почти что и заглушил хруст переломанных косточек.

А бабулька без долгих разговоров вернулась в метро, опасливо шагнула в стеклянную будку обменника и протянула «франклина» в окошко, прижимая к себе порезанный ридикюль.

За квартиру платить уговаривались баксами, а последний гонорар выдали рублями, так что по дороге домой Игорю пришлось зайти в обменник. Как раз сегодня хозяйка собиралась заглянуть, и недоставало одной сотни. Новенькие российские купюры легли в железный ящик, скрылись в недрах обменного ларька, и вскоре ящик вынырнул к нему снова, на сей раз с улыбающимся Бенджамином Франклином. Игорь собирался уже было отправить его в бумажник, но вспомнил, как несколько дней назад разглядывал такую же физиономию, пакуя вещи перед командировкой, и невольно скользнул глазами по номеру…

– Девушка, откуда это у вас?!

– Что откуда?

– Купюра эта?

– А чем она вам не нравится?

– Да всем нравится, только… только я ее обронил за пару тысяч километров отсюда!

Обменная девушка скользнула по нему тяжелым взглядом, и рука под столом уже явно тянулась к какой-то кнопке. Еще бы, на наркомана похож, подумал Игорь.

– Вы обронили, другой подобрал. Не задерживайте, пожалуйста! – строго сказала она.

– Ну ты даешь, старик! – выдохнул Игорь, отходя от киоска. – Как ты назад-то добрался? Подожди, подожди, я ведь ту книгу… ну да, все сходится. Там и выбросил. Во дела!

Несколько прохожих недоуменно обернулись на парня, разговаривавшего с Бенджамином. Не принято такое в наших краях, и в его краях тоже, наверное, не принято. Но Бенджамин только молчал и улыбался, ибо все самое важное уже сказано и написано, а что повидал он во время своего путешествия, Игорю он поведать никак не мог, даже если бы и хотел. Игорь вряд ли бы его понял.

Москва – Душанбе, март – апрель 2006

Машина еле тащилась по забитому шоссе, словно превратилась в детский педальный автомобильчик: газ – тормоз, газ – тормоз… Откуда, почему их столько? Ведь суббота, вроде неоткуда. И долго ли еще так тащиться? Наконец, за крышами автомобилей, шедших впереди, мелькнули синие проблески милицейских огней. Авария, все понятно.

Широкий поток Новорижского шоссе превращался в ручеек, по одной, медленно, объезжал две искореженные легковушки, и «скорую», и милицию. А с земли как раз поднимали человеческое тело – забинтованное, окровавленное, оно, кажется, шевелилось. А главное, обращались с ним осторожно, как с живым. Значит, еще ничего.

– Ох… Митя, видишь, вон там какая сосна?

– Где, где, мама?

– Ну вон же, там…

Молодец Ленка, отвлекает. Нечего ребенку на кровищу эту смотреть, еще наглядится, будет время… Он ведь у них впечатлительный. И тут же мелькнула мелкая, подлая мысль: «Ну вот, пробка кончилась, теперь шоссе будет пустым, может, еще и в баньку успеем».

– В баню-то успеем? – Ленка словно прочла его мысли.

– Да наверное, если так и дальше… должны успеть.

– Да, теперь-то быстро поедем. Вот же не приведи Господи…

– Мам, а где сосна? – встрял с заднего сиденья мелкий.

– Да все, проехали уже. А в баню с нами пойдешь?

– Пойду!

Правильно. С малолетства приобщать надо к традициям.

– Пап, а там машина что, сломалась?

– Ага, сломалась.

– А что у нее сломалось?

– Не знаю точно. Наверное, врезалась в другую машину.

– Их теперь будут чинить, да?

– Ага.

– А кто за ремонт заплатит?

Вот современные дети! А что, правильно. Деньги – часть нашей жизни, стесняться тут нечего.

– А за ремонт заплатит страховая компания. Теперь все машины застрахованы, мы платим компании небольшую сумму каждый год, а если авария – она платит за ремонт.

– Здорово! – удовлетворился Митька. – Сказку поставь?

Сунули в магнитофон кассету, и переливчатый, артистический, знакомый по детским пластинкам голос стал рассказывать про Карлика Носа, потом про Маленького Мука… Долгая дорога, ребенку скучно.

А еще километров через полтораста, где давно уже кончилось роскошное Новорижское-Нуворишское и начались колдобины Тверской области, по одному ряду в каждую сторону, – новое развлечение. Военная колонна. И такую поди обгони! И по правилам нельзя, да и в самом деле не втиснуться. Приходится плестись в хвосте с надеждой, что, может, свернут куда… Непривычно, ох как непривычно джипу плестись за грузовиком!

На самом деле Володе и джип был непривычен, куплен всего год назад. И было ему уже пятнадцать лет, и стоил он вовсе не столько, сколько джипу положено, а вот статус поднимал. И на дороге его теперь пропускали легко, словно висел перед ним в воздухе волшебный знак приоритета. Да нет, конечно, Володя не был крутым, так, мелкий бизнес, просто народ у нас пуганый, привык атрибутику уважать. В прежние годы черная «Волга», теперь джип, а суть мало изменилась.

– Что, так и придется плестись? – почти ласково, с участием спросила Ленка, и сразу вспомнилась и баня, и ребята, и вот из-за такой колонны… Да что он, в самом деле, сам забыл, на чем едет?

– Нет, погоди. Обочину только найду поудобнее.

Обочина нужна сухая, ровная, надежная, да вот и она. Включил полный привод, мигнул последнему грузовику фарами, взревел движком – и правый обгон по обочине, назло всем правилам, колоннам, дуракам и дорогам! Так только и ездить в России. И солдатики, уныло смотревшие из кузова на дорогу, оживились, стали пальцами тыкать, что-то говорить, да за шумом не слышно. Живо обогнали и последний грузовик, и предпоследний, и еще три, а там и кончилась эта колонна, и обочина не подвела. И начался прямой, без помех, путь к бане!

– Пап, а расскажи, как ты в армии служил?

Володя даже поперхнулся, не зная, что ответить.

Как об этом рассказать мальцу? А ведь ждет. Сказка давно закончилась, да и надоела, и пейзажи за окном не впечатляют, так что давай, папа… Только что рассказывать? Про будни боевой и политической, про сапоги да мозоли, портянки да бани, другие, солдатские бани? Или вот еще про товарища старшего прапорщика Дерюгина? Ни к чему это. Митьки это уже не должно коснуться, они что-нибудь придумают, уж такие деньги, как в военкомате берут, можно будет наскрести. Не пойдет он в эту рабоче-крестьянскую, крепостную, казенную.

Или придумать чего героического? Да не было ничего такого. Ни самому повоевать не пришлось (в Афганистане), ни воюющих разнимать (в Карабахе очередном), ни даже последствия мирного атома ликвидировать (в Чернобыле). Правда, в части химзащиты, стоявшей в южнорусском городке, где трубил Володя свои семьсот тридцать дней в сапогах, из офицеров и даже прапоров многие как раз с тех последствий вернулись. Да и то ничего, не жаловались, а рассказы были в основном анекдотичные, как колхозники в окрестных селах вишни себе собирали да уезжать никуда не хотели.

– В армии мне снились сны, – неожиданно для себя самого ответил Володя.

– А что, дома не снились, что ли? – недоумевал детенок.

– Дома тоже, но в армии… Знаешь, кто в армии не был, тот не знает, что такое сон. Нам его почти всегда не хватало.

Только как ему расскажешь про сны? Лишь тот, кто бывал несвободен, знает снам цену. В той кадрированной части в наряд ходили через день, так что привыкли, приспособились «щемить», как они это называли, прямо в наряде и даже на посту в карауле. В ночном штабе дневальный запирал дверь, стелил себе в углу шинель и отдыхал до самой проверки. Вот часовому у знамени приходилось немного сложнее. Стоял он на особой платформе, и если сходил с нее, сразу замыкались контакты и на пульте начальника караула загоралась лампочка. Приходилось подкладывать между контактами маленький зеленый камешек, «пасту ГОИ», которой начищали медные бляхи. А там можно было и на пол ложиться в обнимку с автоматом. Всем, кто бы так ни делал, в самый первый раз снился один и тот же сон: спящего часового застает на посту сам командир части… А потом уже не снились никакие залеты.

А вообще, сновидения – это было главное. Только они давали свободу. И Володе, и другим снилось… Он ехал домой почти каждую ночь, только прямая дорога оказывалась лабиринтом – что-то вставало на пути, и вот он бродил по соседним улицам, не в силах дойти до дому. И тут тяжелый и радостный сон разбивался вдребезги о крик дневального, и между «батальон, подъем» и «строиться, форма одежды номер три» он возвращался в реальность Советской армии.

– Пап, чего молчишь? А что тебе снилось?

– Мне снилось, как я еду домой.

– Домой очень хотелось, да?

– Ага. И мне, и всем остальным.

– А теперь тебе снится, как ты едешь домой из армии?

– Теперь уже нет. Теперь…

С тех пор как этот путь состоялся, он уже никогда не снился. Но приходили другие сны: что он снова в армии, не дослужил, оказывается, тогда каких-то дней (на самом деле их и вправду вышло меньше 730-ти, потому что призывали после студенческой сессии, уже в июле). И вот – ряды кроватей под синими казенными одеялами и ряды дней, устремленных к дембелю, почему-то не состоявшемуся. Сначала эти сны походили на настоящую армию, но чем дальше, тем сказочнее они становились, и оставалось только общее ощущение казарменной тоски, тягучей, непонятной, нескончаемой.

– Что теперь, пап?

– Теперь иногда снится, как будто я снова в армии.

– Бедный ты мой… – Ленка погладила его по плечу.

– Да ничего, на самом деле, страшного.

– А мне вот иногда снится, что я снова в школе экзамен по химии должна сдавать, а я не знаю ничего…

И потом уже, километров через полтораста, когда и Митька задремал на заднем сиденье, и та колонна осталась далеко позади, Ленка осторожно спросила его:

– И что, часто так снится?

– Как «так»?

– Ну, про армию.

– Да нет… не так чтобы часто. Сам не знаю почему. Понимаешь, как будто мне говорят: во всем этом был какой-то смысл, я чему-то научился там, хотя и сам едва ли знаю чему. Вроде потерянных два года… но был же какой-то смысл!

– Ты мне никогда об этом не рассказывал.

– О снах?

– О них, и вообще об армии. Плохо было?

– Ты знаешь…

И в самом деле, как об этом рассказать?

– Да что жаловаться. Не так уж и плохо, были вот, кто действительно попал в Афган или в стройбат забайкальский, где русских двое парней в роте. Тем да, круто пришлось. А у меня… да, в общем, нормально. Как у всех.

– Ты – не все.

– Да в самом деле, Лен, нормально все. Просто – другой мир, другая жизнь. Параллельное пространство. Выпал на два года, потом вернулся, живой и здоровый. Может, чуть более зубастый, так это в жизни не раз пригодилось.

И больше об этом не говорили. Дорога была дальней и отвратительной по качеству, и еще пошел дождь, и приходилось обгонять фуры дальнобойщиков по встречке, брызги веером. В машине было тепло и уютно, играла спокойная ирландская музыка, а впереди ждали база отдыха, старые друзья и баня у озера, которую должен был заказать тот, кто из них приедет первым.

Добрались благополучно. Но первыми, конечно, оказались Смирницкие, а не они – слишком долго возились утром, поздновато выехали, да еще приключения эти по дороге. Серега встретил их прямо у ворот, обнялись, обменялись радостными восклицаниями про рыбалку, про шашлыки, да сколько лет сюда приезжаем, почти что с советских еще времен – все уже, считай, стало ритуалом. Только раньше на поезде-автобусе, да в общем корпусе, да без шашлычков, без бани… Денег тогда не было.

А что, кстати, баня? На сегодня занята. И банщик в этом году какой-то новый, их не знает. Ну ничего, Серега с ним договорился, что в полночь, как попарятся последние клиенты, после официального закрытия он все приготовит и уйдет. И парься хоть до утра. А малой – что малой, положим спать, он и не проснется. Ничего страшного!

На том и порешили. Замученный дорогой Митька уснул раньше, чем коснулся головой подушки, так что было время и собраться с толком, и Смирницких подождать на сосновой полянке у главного корпуса. Ясная августовская ночь, напоенная лунным светом, очертания стройных сосен, запах близкой воды и лесных трав.

– Вот оно, счастье! – выдохнул Володя.

– И еще две недели впереди! – отозвалась Ленка.

– Как город надоел…

– Вовка, знаешь, что я думаю… Вот как все-таки здорово, что живем сами по себе, можем поехать, куда хотим, и не нужны эти Багамы, и миллионы эти, просто вот так вот жить – вот это и счастье.

– Ага…

А тут и Смирницкие подошли, отправились к бане. Справа спал сосновый лес, слева за стволами блестела под луной вода, и так сладко было представить, как будут они нырять в этот плещущий свет, прямо из парилки…

У самой двери бани им навстречу шагнула фигура:

– Уж и заждался, ушел почти. Вот и ключи, только завтра, едритьска-сила, поутру верните.

– Какая, говоришь, сила? – усмехнулся Смирницкий.

– Чего? – не понял банщик. – Печка нормально протоплена, каменка хороша, сами увидите.

– Да не, я не о том, присказка у тебя забавная.

– А… – кажется, он так и не понял, о чем это. – Ну, пошел я, легкого парку.

Парок и вправду был – легкий, но забористый. Протоплено отлично, и стены добротные, досками обшитые, держали пар, и масла шалфея в воду капнули, когда поддавали, и вениками нахлестались…

А потом можно было лежать на воде, и над тобой плыли звезды, а под тобой озеро дышало своей жизнью, неизменной с ледникового периода, и сказочными были в этом полнолунии стволы сосен, россыпи трав, деревянные мостки и силуэты женщин, выходящих из воды.

Завернутые в простыни, раскрасневшиеся, счастливые, они потягивали за столом пиво, как вдруг Володя спросил у Смирницкого:

– Что там за присказка была у банщика?

– Какая присказка?

– Ну, ты еще переспросил?

– Не помню… А что?

– Едритьска-сила?

– Ну да. А что?

– Да так, вспомнилось… Сегодня как раз Митька про армию меня расспрашивал.

– Так пацан, ему и положено. Наша Танюха другим интересуется, все больше с мамой шепчутся. Мне бы вот тоже сына… может, через годик на второй заход пойдем.

– А у нас, – Володя сделал большой-большой глоток и в изнеможении откинулся к стенке, – у нас прапор был, батальонный старшина.

– Батальонный старшина?

– Ну да, часть кадрированная, рот не было, сразу батальон. Так вот, был такой товарищ старший прапорщик Дерюгин. Но все его звали Крамором, хрен его знает почему. Вот у него такая же присказка была.

Дамы тем временем завели свой какой-то разговор, что-то о моделях и размерах, ну, как положено – мальчики о мальчишеском, девочки о девчачьем. Отдых все-таки.

– А у нас старшина был – хохол, – поддержал разговор Смирницкий.

– Это часто бывает, хозяйственные они. Наш вот русский был. Но не в том дело. Сволочь редкостная.

– Ну, на то и старшина.

– Нет, я не в том смысле. Что он там за порядком смотрел, наряды лепил – это, в общем, должность у него такая. Унижать он нас любил. Даже, знаешь, мог не наказать, а вот перед строем вывести, да как начать… Или вот, встанет батальон на «взлетке», и – досмотр тумбочек. У кого что хранится, да с комментариями. Письма, фотографии, книжки – знаешь, как начнет перед всеми: «Вместо бабы своей лучше пасту зубную положите, товарищ солдат! Баба – она, едритьска-сила, гигиене не способствует! Как на случку в увольнение бегать, это вы сразу, едритьска-сила!» Так обосрет перед строем, карточку потом прямо в руки противно брать.

– Ничего себе, – присвистнул Смирницкий, – и что ж, не отпи… не отходили его за такое? – поправился он, оглянувшись на дам. Они уже и прислушиваться стали к мужскому разговору.

– Ну не в открытую же, часть у нас приличная была. Только когда основная масса дембелей уходила, он отпуск брал, два раза в год. И из города уезжал. Он неженатый был, на родину ездил, куда-то в другую область.

– Ну, тогда понятно. Мужик без бабы, он звереет. Особенно вдали от дома. Он, считай, как вы срочную служил, даром что в казарме не жил. Та же лямка.

– Но, знаешь, один раз, как предыдущий призыв дембельнулся, он потом неделю в очках темных ходил на службу. И шепелявить стал, зубы, видно, тоже пересчитали. У нас ребята были с Дагестана, нормальные, но представления у них свои. Их по матери-то не пошлешь, обидятся, а чтобы вот так перед строем…

– Да… – протянул Смирницкий. – Наш хохол и по матери мог, и всяко, и по морде даже заехать, но без дела не унижал. Мы-то мотострелки были, не то что вы, у нас попроще.

– И знаешь, ты прав насчет лямки. Ему однажды Ванька Новиков так и сказал: «Мы, товарищ старший прапорщик, тут у вас в подчинении два года, а вы вот этой каптерке до пенсии служить будете». Тот, знаешь, осекся даже. Мы думали, он Ваньку по стенке размажет, а он так на секунду замолчал, сглотнул да гаркнул: «Товарищ солдат, почему сапоги не чищены?» И наряда даже не влепил.

– Нечем крыть.

– Ну так. Вот я и подумал: встретить бы его сейчас… Вот просто встретить, Ваньку того же привезти, он же тоже москвич, еще кого-то из ребят. И спросить его: ну как, товарищ старший прапорщик Дерюгин, жизнь твоя прошла? Сколько портянок перемерял? Сколько плащ-палаток наших спер да туристам продал? Не зря прожил, да? А мы вот – кто в бизнесе, кто еще где, но все людьми стали, живем нормально. Один ты в своей каптерке заживо сгнил. Вот это, знаешь, месть почище мордобоя будет.

– А точно, – усмехнулся Смирницкий. – Напишите в часть, узнайте, служит ли еще, или дембель ему вышел, или просто ласты склеил от жизни такой. Да и поезжайте, поприветствуйте товарища.

– Да лень. Ну его. Ребят, кто еще в парилку, по последней, а?

– Я с тобой! – подхватилась Ленка.

А Смирницкие не пошли, напарились уже досыта. Да оно, пожалуй, и к лучшему.

Утром Володя зашел в административный корпус, оформить курсовку (вот ведь тоже дурацкие правила, Советский Союз в миниатюре). Администратор была любезна и приветлива, как всегда, цены были по нынешним временам несерьезные, и только одна мысль не давала покоя…

– Скажите… – вдруг, неожиданно для себя самого, спросил он, когда все дела уже были улажены, – а как фамилия вашего банщика?

– А что, какие-то возникли проблемы?

– Да ну что вы, какие проблемы, банька у вас просто райская, работает он тоже отлично, просто лицо показалось знакомым.

– Да-да-да, работает отлично, не нарадуемся. Сами знаете, на пенсию не проживешь, даже на военную, а мужчина он еще не старый, можно сказать, даже молодой. Исполнительный, порядок поддерживает. Он ведь из армии демобилизовался, или как это теперь называется, служил в других местах, а родом-то отсюда, вот и вернулся домой, к родным.

– А фамилия – Дерюгин?

– Ну точно, а вы откуда знаете? Тут раньше-то полдеревни у нас было Дерюгины, сейчас уж никого, почитай, не осталось, да и деревни той уж и на карте нет, иван-чаем все поросло. Вот три года тому тетка его померла, он из Дерюгиных последний, так ведь и не женился… Откуда вы-то знаете?

– Да… – замялся Володя, говорить ли, нет ли, а потом решил сказать неопределенно, свободы своей не стискивать подробным объяснением: – Встречались когда-то давно, помню вот такого товарища старшего прапорщика Дерюгина. Вроде похож. Подумалось, может, он и есть.

– Вот же какой у нас знаменитый банщик, и в Москве про него знаете! В газетах, наверное, писали? Вы, может, журналист, репортаж про него делали?

– Да нет, что вы, – рассмеялся Володя, про Дерюгина и в газетах! Разве что в журнале «Крокодил», причем в роли самого главного крокодила. Но говорить такого не стал.

– А зря, про него бы надо. Он же у нас герой-ликвидатор, чернобылец. Знаете ведь, человек жизни другим, можно сказать, спасал, а свою-то подпортил, и как. Жена ведь от него ушла, у него после того Чернобыля ни деток уж не было, ни мужского, знаете, начала. Вот она его и бросила, зачем он ей такой. А он с тех пор так и неженатый, жалко вот мужика, да и есть у нас кому, есть…

– Чернобылец, говорите?

– А то! И медаль ему прислали, ликвидаторскую. Он же добровольцем туда, сам заявление писал! Только не умеют ведь у нас беречь своих людей, главное наше богатство…

– Ладно, спасибо.

Володя вышел на крыльцо, закурил. Чернобылец… Ну и что? У них в части половина офицеров и прапорщиков была оттуда, войска-то химические, никто и в голову не брал, что они особые герои. Ну, льготы были положены. Тогда вообще об этом не задумывались. Дежурный по части один раз, шутки ради, счетчик Гейгера принес на дежурство, стал подносить ко всем предметам в дежурке, и стул, на котором он сидел, выдал – сорок пять миллирентген в час! Три фона, втрое выше, чем положено. Обычный стул из магазина, он в Чернобыле не был, но вот те зады, что на него садились день ото дня…

А вот сволочью он был редкостной, товарищ старший прапорщик, это да. Это несомненно. И в морду бы ему дать не мешало.

Да, может, совпадение? Лица он в темноте так и не разглядел. Фамилия редкая, но не уникальная, как и присказка та дурацкая. Впрочем, что гадать. Все равно ключи от баньки у него, и надо занести их банщику, вот при дневном свете и разберемся.

Володя отправился к бане, но уже сам не верил в совпадение. Вот теперь – сказать ему все, все что хотелось тогда, да возможности не было. Показать ему, что он – он теперь человек, и всегда им был, а Дерюгин как был нулем и холуем, так им и остался. Наглядно так показать. Доказательно.

– Доброго утра! Ну, как банька?

Дерюгин стоял прямо перед ним – сам вышел навстречу, по своим каким-то делам, и был он постаревший, сморщенный слегка, но все тот же самый Крамор, про которого писали на дальней стене гаража: «Крамор – мраки», и когда смывали эту надпись, она обязательно появлялась вновь.

– Банька? Хороша банька, – в замешательстве ответил Володя, и даже «спасибо» забыл от удивления прибавить. Как бы только начать… Здравия желаю, товарищ старший прапорщик? Получите в рыло, товарищ старый пердун, за все наши унижения? Но нет, это дагестанцы так сделали, он лучше словесно, как и тот их унижал. За всех и за все. Даги б встретили, так вообще б убили, наверное.

– Ключи-то? – ласково спросил Дерюгин. Он его не узнавал, да и куда было узнать, сколько таких прошло перед ним за годы службы. Ничего, это даже лучше, так эффектнее будет.

– Ключи, да, ключи… – Володя порылся по карманам, достал, так и не решив, с чего бы начать.

– Я уж там побывал, сегодня с утра ведь новые клиенты у меня, прибрался. Венички-то уж как поистрепали!

– Венички?

– Венички, едритьска-сила, – подтвердил банщик, словно печатью удостоверение прихлопнул. Ах, тебе, гад, венички сэкономить захотелось? А шесть сотен вчера на карман получил или нет? Может, отрабатывать неохота? Так ты, Дерюгин, надо мной два года измывался, кончилось то время. Теперь ты будешь за мной пол подметать, ты мне дровишек подкидывать, ты мне, если потребуется, и спинку помассируешь, и пятки почешешь, что тут венички! Ты теперь в дерьме, где и должен быть, и есть на свете справедливость. А я человек, и все мы люди, все твои бывшие рядовые, все чего-то добились, кем-то стали. Один ты, бобыль банный…

Чернобылец-доброволец. Ликвидатор. И та авария на шоссе. Тогда ты проехал мимо. Ты ничем не мог помочь. И в Чернобыле не мог, не тебя туда послали. Какая, в сущности, разница, где он был…

Помолчал, дожевывая травинку, и ответил:

– Ладно, хорошие были венички. И банька отличная. Спасибо, Семеныч! Может, денька через три еще разок, а?

– А то! Постойте… отчество-то мое откуда знаете?

– Да в контору сейчас заходил, так, поинтересовался. Надо же как-то тебя называть!

Псковская область – Москва,

август 2006

Эта пара вошла в экскурсионный автобус с опозданием, и двух сидений рядом для них уже не было. Все, кто ехал в одиночку, заняли сиденья у окна, и несколько свободных мест оставалось только у прохода. Так что гладкий мужичок в шортах, майке и смешной вязаной шапочке на бритой голове плюхнулся рядом с незнакомой девушкой, а его спутница в таких же шортах и майке, с лицом, скрытым соломенной шляпой и черными очками, пристроилась рядом, через проход. Дама села тихо, как влитая, а мужичок поерзал, устраиваясь поудобнее в кресле, и едва нашел точку равновесия, выдал команду:

– Ну чё, поехали, что ли!

– Еще двух человек не хватает, – живо отозвался представитель турфирмы, стоявший рядом с шофером.

– А чё они опаздывают?! – возмутился мужичок, но представитель турфирмы был хорошо вышколен и в спор с клиентом вступать не стал.

Парень со следующего ряда сказал негромко, но так, чтобы было слышно:

– Сами опоздали, между прочим.

Мужичок решительно повернулся к нему:

– Не мы последние!

В самом деле, в автобус вбежала с извинениями еще одна пара, путаясь в пакетах с завтраками, – их ввиду особо ранней экскурсии выдавали прямо у стойки регистрации.

– А чё, какие проблемы? – не унимался мужичок, но парень молчал, и тогда он переключился на свою соседку:

– А меня Костей зовут!

– Татьяна, – кратко ответила девушка, и было непонятно, собирается ли она продолжать знакомство или просто соблюдает правила вежливости.

– Ну, теперь поехали!

И как только беспокойный Костя подал команду, автобус тронулся словно бы в ответ на его слова.

– Уважаемые дамы и господа, вас приветствует фирма… наша экскурсия будет проходить… там вас ждет обед… вечером мы отправимся…

Слова представителя фирмы, выверенные и заученные, отменно вежливые, как-то проносились мимо сознания, и стало ясно только, что ехать им еще часа четыре, причем это в один конец. Кто-то пристраивался поспать, кто-то равнодушно глядел в окно на турецкие пейзажи, а несколько человек даже уткнулись в книгу. Шесть утра – это все-таки очень рано.

Костя вытребовал у своей спутницы сумку, выудил банку пива и пакетик орешков, стал со вкусом завтракать. Предложил соседке, но как-то не очень настойчиво – видно, пива хотелось самому. А парень позади него раскрыл журнал с чем-то хайтековским на обложке и все равно задремал.

– Танюш! – разбудил его через пять минут голос Кости. – Чего такая грустная?

– Да ничего, – улыбнулась девушка.

– Типа, пообщаемся?

Девушка улыбалась нерешительно, так, кажется, и не решив, как относиться к этому неожиданному кавалеру. А парень сзади с тихой яростью зашуршал журналом.

– Кость! – раздался голос Костиной спутницы, и в нем читалось привычное недовольство, словно собаку в очередной раз оттаскивали от дерева с забравшейся на него кошкой.

– А я ничего! – весело отозвался тот. – Вот с Танюшкой знакомлюсь, скажи, Танюшка?

Но от девушки все-таки отстал. Были у них свои неписаные правила, в этой паре.

До первой остановки ехали тихо, додремывая, и только Костя порывался еще что-то обсудить с соседкой, она односложно отвечала, а он и не настаивал. В Анталии в автобус поднялся гид, улыбчивый парень, очень прилично говоривший по-русски, и сразу зажурчал и про Памуккале, и про Иераполь, и про всякие прочие красоты, которые ожидали их на этой экскурсии, вроде магазина трикотажа и винного погреба.

– Ну вот, поспать не дали! – проворчал задремавший было Костя. – А завтрак когда будет?

– Через двадцать минут мы остановимся у кафе, и вы сможете… – привычно затараторил гид.

– Только пива я тебе покупать не буду, – сразу предупредила Костю спутница. Но он, похоже, и не рассчитывал.

В самом деле, через двадцать минут остановились у какого-то придорожного кафе с грабительскими ценами, явно для туристов, и народ, набрав кофе по два евро (да и за два доллара давали, и даже за две лиры), стал рассаживаться за шаткими пластиковыми столиками и распаковывать скудные пайки из отеля.

– Сюда, сюда! – Костя замахал руками и чуть ли не силком потащил Таню к столику, где уже ждала его безучастная спутница. Черные очки не выдавали никаких эмоций – да не для того ли она их и носила?

– Извините, она с нами.

Это был тот самый парень, который шуршал журналом. С чашкой кофе в руке он увел девушку к другому столику, где одно место уже заняла их подруга.

– Ну что, Тань, совсем достал? – спросил парень, хлебнув кофе.

– Да нет, Стас, он забавный и вроде не пристает.

– Ничего себе не пристает! – возмутился Стас. – Я вообще таких не выношу. Так себя ведет, будто вокруг вообще никого нет, один он на белом свете.

– Да ладно тебе, – вступила в разговор подруга, – что переживать? Ну, попался такой, не жить же тебе с ним, просто в одном автобусе едем. Не придавай значения.

– Машка, да мне с таким не то что в автобусе, в сортире…

– Стас, не выспался ты, что ли? – удивилась Таня. – Ну ничего же особенного!

И тут к их столу подошла Костина спутница.

– Доброе утро, – сказала она, глядя прямо на Таню, – девушка, не хотите со мной местами поменяться? Я думаю, вам так будет спокойнее, он же вам покоя не даст.

– Да? Ну… – нерешительно отозвалась та; видно, не хотелось терять место у окошка.

– Вы не думайте, я о вас же волнуюсь, я ж его знаю. Мне-то что, а вам беспокойство.

– Ну ладно.

Стас аж просветлел. Надо же, как мало бывает человеку надо!

Допили кофе, посетили туалет, тронулись в дальнейший путь. В автобусе Костя как-то присмирел, пару раз еще пытался заводить разговор с Таней, да и с девушкой, что сидела перед ним, но та была явно постарше и, похоже, не в его вкусе. К тому же спутница его была начеку. Так что оставалось ему только дремать, тем более и пива больше не было.

Следующая остановка, как водится на таких экскурсиях, была на трикотажной фабрике. Туристов завели внутрь, рассказали им про потрясающие сегодняшние скидки, предложили поменять водку на полотенца (но ни у кого не оказалось, то ли не сообразили, то ли уже всю выпили). Дамы разбрелись по ангару, завешенному халатами и полотенцами, мужики потянулись к выходу. Да и незамужние девушки долго там не задержались.

Первым, кого увидел Стас, выйдя с Таней и Машей на улицу, был Костя, который развалился на стуле продавщицы сувениров, а она, смущенная, стояла рядом:

– Налетай-покупай, подешевело!

– О, девчонки!

Стаса передернуло.

– Выбирайте, что нравится!

– Спасибо, ничего не нужно, – подчеркнуто вежливо отозвался Стас.

– Да не переживай, я плачу! Типа, компенсация. Что в автобусе приставал!

– Нет, нет, что вы, Костя, – заулыбались девушки, – это ничего!

– Не, я серьезно! Вон открыток возьмите, или бусики, или этот их глаз фиолетовый. – Костя начал перебирать товар к явному удовольствию продавщицы, не ожидавшей такой мощной рекламной поддержки.

– Ну возьмите, возьмите, вот – тебе ожерелье, тебе открытки…

Чтобы подарки не упали, их пришлось подхватить.

– Сколько с меня? – это уже продавщице.

Но девушки, смущенно и вежливо улыбнувшись, вернули товар на место, так что выходило – нисколько.

– Костя, – вступил Стас весомо, серьезно, значительно.

– Не надо, – вступилась Таня.

– Все понял. – Костя кивнул и оставил сувенирный стенд в покое, тем более что спутница его, груженная махровыми полотенцами, как раз выходила с фабрики.

И все-таки по дороге к автобусу он еще раз подошел к этой компании. Придержал за локоть Стаса, так, что девушки могли услышать, а могли и нет, как сами сочтут нужным.

– Стасюха!

– Чего?

– Да не кипешись ты. – Костя и сам почувствовал напряжение. – Мы это, мы там у себя до фига ишачим, а здесь на фиг отдыхаем, и нам все по фиг.

– Я вижу.

– Так чё, твоя та, другая, да? Махой вроде зовут?

– А тебе-то что?

– Ну я ж с понятием! Если Маха твоя, я ни слова. А Танюха ж нет? Так?

– Давай-давай! – спутница всунула в Костины руки махровые полотенца и легким пинком направила его к автобусу. Внутри она быстренько усадила Костю у окошка, а сама села преградой между ним и внешним миром, полным загорелых коленок и задорных челок.

К месту назначения прибыли нескоро. Останавливались еще пообедать, кормили невкусно, и напитки опять были дорогие (пиво – пять долларов банка), так что глотали запасенную заранее минералку из пластиковых бутылок. А потом гид в автобусе рассказывал какую-то веселую ерунду про жизнь в Турции, но особенно его никто и не слушал – глазели на горы Тавра, на равнины с небольшими поселками и широкими полями. Чужая и интересная земля.

И вот, наконец, показались какие-то внушительные античные развалины, а потом автобус подрулил к «бассейну Клеопатры» – огромной ванне, наполненной теплой водой из минерального источника. Толпа туристов, пропущенная через турникет, радостно переодевалась и ныряла в каменную чашу со следами былой мраморной роскоши на дне, а кто-то направился в сторону прибрежного кафе – кажется, и Костя со своей спутницей тоже. Вот и отлично, подумал Стас.

Вода оказалась не просто теплой (температуры тела) и минеральной, а еще и с пузырьками, на вкус сладковатой. Прямо купание в лимонаде – мечта детства! Можно было посидеть на камнях, а можно было просто плавать на спине, растворяясь в этой сливочной неге…

– А она его расфрендила, представляешь?

– Ну да, совместно проведенная ночь – еще не повод для зафренживания!

– Фу, какая ты…

Девушки беспечно щебетали на камнях, а Стас плавал рядом на спине, с сожалением думая о своих хилых бицепсах и уже намечающемся животике. А потому резко перевернулся спиной кверху, так, чтобы из воды виднелись плечи (вроде они ничего).

– Это все ерунда, девчонки.

– Что именно?

– «Жеже» эти ваши. Серьезный блоггинг происходит в других местах.

– А где? На «Дайрях»?

– Да нет, и не там, и не там… Блог – это для себя, не для рейтинга. Ну что там накручивают: тысячник, в первой сотне… Лохов пересчитывают, ламеров. Кому это надо!

– Ну не скажи, – вступилась за любимое детище Маша, – бывает интересно. Вот ты заведи себе «жеже», сам тогда увидишь!

– Да времени жалко на…

– Ухххааа! – И громкий-громкий плюх с веером брызг прервали разговор. Костя перелез через ограду и сиганул в бассейн прямо с бортика, что ему входы-лестницы!

– Девчооонки! – обрадовался он. – Привееет! А я тоже искупаться решил! Ничё так водичка, да?

– Придется банить, – вздохнул Стас.

– А чё, тут и баня есть? – обрадовался Костя.

– Нет, не в этом смысле, – со сталью в голосе ответил Стас. – Видишь ли, бассейн большой. Давай, мы будем здесь, а ты еще где-нибудь.

– Девчонки, вы чё, обиделись? – удивился Костя, отвечая даже не Стасу, а его спутницам. – Ну, извините, мы ж работаем до… в общем, отдыхаем мы тут, ага!

Розовый и сияющий Костя стал поливать свою бритую макушку водичкой.

– Костя, двигай отсюда давай! – рявкнул Стас.

– Да лана, чё такой нервный-то? – недоуменно отозвался Костя и отплыл метра на полтора, продолжая шумные водные процедуры.

– Маш, пошли, посмотрим на раскопки, – миролюбиво предложила Таня.

– Девочки, подождите. – Стас завелся не на шутку и уже, кажется, плохо соображал. – Это Костю мы попросим…

– А ты-то что раскомандовался?

Стас просто обалдел от такого: отлуп ему давала Таня, которую он и защищал!

– У меня все нормально, понимаешь: нормально! Я не маленькая, не дам себя в обиду, не волнуйся. И ты мне не нянька. И вообще, я хотела развалины посмотреть, а то времени мало осталось. Машка, пойдешь со мной?

Стас не нашелся что ответить и только молча смотрел, как девушки, лениво загребая руками и вытягиваясь кремовыми телами, поплыли к выходу.

– С норовом девчонка, да? А так ничё, нормальная! – резюмировал Костя.

– Ко-оостя! – грозно позвала его спутница с берега.

– Ну, а чё я? – радостно отозвался тот. – Во, мы тут со Стасюхой звездоболим, плыви к нам!

Стас грустно поплыл к выходу, поднялся на берег, переоделся и сам пошел смотреть на чудеса света – белые скалы Памуккале и развалины античного Иераполя. Но перед глазами все равно были не аккуратные белоснежные чаши, полные синей кальциевой воды, и не панорама долины, и не маячившие вдалеке развалины театра, и даже не нахальные зазывалы с открытками и фотоаппаратами – а розовая макушка довольного поросенка Кости. Как земля таких носит! Всю экскурсию опоганил.

На обратном пути их снова ждал магазин – на сей раз винный. Экскурсантов завели в небольшой подвальчик, рассадили на лавках вдоль стен, раздали маленькие стеклянные рюмочки, мензурки грамм на двадцать. Ну разве это наш размер? Впрочем, халява, она и есть халява, бери, что дают.

Но Костя с этим был не согласен. Не обращая внимания на красавицу девчонку, что вышла на середину и завела обычную песню про дорогих гостей (в смысле, самим гостям этот визит должен обойтись недешево), Костя скрылся в служебном помещении.

– Вот этот давай! – его настойчивый голос перекрыл сладкие рулады винной красавицы, и Стаса снова передернуло.

– Блин, из-за таких… – пробормотал он сквозь зубы, но договаривать не стал.

– Итак, дорогие гости, кто у нас бог вина и веселья?

– Эт я! – Костя лыбился, выглядывая из подсобного помещения, и в руке у него сияла законная добыча – полноценный фужер грамм на сто, не меньше.

– А чё, не похож? – уточнил он у девчонки.

– Похожи, конечно, садитесь, пожалуйста, – сквозь смех ответила она. И стала, мило щебеча, обносить гостей медицинскими порциями местного вина, а Косте – ну что же, Косте наполняли добытый фужер.

– Я его, кажется, убью, – тихо проскрежетал Стас.

– Стасик, ну что ты дергаешься? – отозвалась сидевшая рядом Маша. – Он что тебе – брат, кум, сват? Ты его больше никогда в жизни не увидишь.

– Только это и утешает!

– Ну так радуйся жизни! Он – часть пейзажа. Забавная и безвредная.

– Да он же позорит нас, он…

– Да и по фиг. Ты за него не отвечаешь, правда? Считай, бесплатное развлечение на экскурсии. Заодно и в своих глазах поднимешься.

Девчонки захихикали, а с той стороны, где сидел Костя, донеслось только:

– Еще, еще налей! Чё так мало?

Дорога в отель проходила уже в какой-то полудреме. Смотреть ни на что не хотелось, да и темнело уже. Поужинали в еще одном придорожном кафе, таком же невкусном, с такими же дорогими напитками, полюбовались на алую полоску неба, загрузились в автобус и спали до самого отеля, пока не пришла пора выгружаться и на полусогнутых брести в свои номера.

– Ну, пока, – бросили девушки Стасу на пороге своего номера, и трудно было понять, что звучало в этой равнодушной небрежности: усталость или разочарование. На душе было гадко до предела. Как же вышло, что он позволил мелкому хаму все испортить?

Мишка, с которым Стас делил номер на двоих, куда-то ушел. Наверняка тусуется, может, и в городе. Словом, для снятия стресса оставалось спуститься в бар – до полуночи местные напитки были бесплатны. Правда, напитки эти не особо… Разве что анисовую водку, ракы, еще можно как-то пить. Ну, и пиво.

– Стасюха! – услышал он за своей спиной такой знакомый и такой опротивевший голос. И понял, что сейчас, наверное, будет драка. Заранее прикинул свои шансы… не очень хорошие. Костя был и покрепче, и понаглее, и, похоже, к дракам попривычней. Но, с другой стороны, противник уже был пьян в зюзю, и если удастся сбить его с ног, то… Вот только с полицией местной уж точно неохота путаться.

– Стасюха, выпьем! – хлопнул его по плечу Костя. – Давай скорее, у них после двенадцати бухло за бабки, а я пустой.

Стас аж поперхнулся дешевой анисовкой.

– Давай, давай, скорее соображай, тебе чего взять?

Это было еще гаже драки – пить теперь с этим…

– Ты! – только и выдохнул Стас ему в лицо.

– Ну, я, – неожиданно кротко согласился тот, – ну, такой. Зато не скучно, скажи, нет?

– Не скучно, – мрачно ответил Стас, – веселее не бывает.

– В общем, я тебе джина возьму, – резюмировал Костя.

И тут же у стойки послышался его настойчивый голос – бармен должен налить ему шесть стаканов сразу, потому что там компания… В общем, бармен сдался. И на столик перед Стасом встали шесть стаканчиков джина, а неунывающая Костина рожа засветилась напротив.

– Джин у них – фигня, но водка еще хуже, – уточнил Костя.

– Согласен, – неожиданно для себя самого ответил Стас. В самом деле, хуже.

– А меня Ленка выгнала, – неожиданно разоткровенничался Костя, и в его голосе не слышно было никакой трагедии, – типа, плохо вел себя. А я чё?

– А ты чё, думаешь, хорошо? – ехидно ответил Стас.

– Так отдыхаю же! А чё без Махи?

– Спать она легла, – ответил Стас, и это оказалось как-то неожиданно легко, вот так вот отвечать Косте, как будто и не было между ними ничего.

– Ну, ясно… Тоже, значит… А пошли на пляж! – неожиданно предложил Костя. – Надоело, блин.

Вокруг и вправду шумел народ, тусовался и знакомился, только у них двоих со знакомствами в этот день как-то все не складывалось.

Средиземное море тихо вздыхало и блестело под луной, ждали завтрашнего утра белые пластиковые топчаны, сиял вдали огнями отель… А двое пьяных мужиков сидели в обнимку у самой воды и рычали старинную песню советских туристов: «Не нужен нам берррег турррецкий…» На фиг, блин, совсем, ни в звезду, ни в Красную Армию он нам не впендюрился, до гребеней остофигенил… и Афрррика нам, Египет-Фигипет, типа, в том году были, тоже ну вот ни разу не нужон!

И было им даже что-то вроде счастья.

Севастополь – Москва, июль 2006 – февраль 2007

Станции метро никогда не вызывали у него ассоциаций. Ну станция и станция – что в ней такого? С каждой из них попадаешь в тысячу мест. И на этой он тоже бывал не раз…

Но когда выходишь на улицу, когда вдыхаешь запах дождливого московского лета и тополиный пух облепляет твои кроссовки и лезет в ноздри – тогда приходят и воспоминания. Да, это здесь был ее дом. Интересно, она еще живет в нем? Вполне могли переехать, а могли и остаться, хотя разница – для него – уже невелика. Это прошлое, прошлое, прошлое.

Настоящее – это нынешнее дождливое лето. Поздно пришла в этом году весна, и теперь никак не приходило лето, все лили дожди, и только девушки скидывали после дождей туфли и брели по лужам босиком, как на пляже. Они сами были летом, им не нужно было дожидаться погоды. А мне уже – нет, не солидно, так только брюки промочишь.

Настоящее – это отзыв на мою запоздалую кандидатскую. Внешний отзыв. Виктор Анатольевич, видите ли, слишком большой барин, чтобы самому визировать собственный отзыв в родной конторе. Это диссертант, то есть я сам, должен явиться к нему за бумажкой, отвезти ее в канцелярию, шлепнуть печать… Отзыв внешней организации пишет человек, который в эту организацию только за зарплатой и ходит. Идиотизм. Ощущать себя мальчиком на побегушках, когда скоро сороковник. Ну ничего, это же мне нужно, не ему. Перетерплю.

Когда я высматривал дом научного зубра (да не такого уж и зубра, если честно) на карте, он был просто коричневым прямоугольничком, еще одной обязательной точкой на скучном маршруте к степени. И зачем, в конечном счете, эта степень? Для коллекции… Точнее, для иностранцев: с Ph.D. ты будешь весить куда больше. Но не в том, собственно, дело. На карте прямоугольничек, а на местности…

Улица. Та самая улица, по которой я ходил к ее дому. Это было… да нет, не так уж давно. И все-таки в прошлой жизни. Впрочем, домой я заходил не так уж и часто, чаще провожал – у нее муж и ребенок, у меня соответственно тоже семья… Банальный адюльтер – нет уж, спасибо. Дружили семьями. Если можно так назвать, когда ее муж и твоя жена не возражают против вашего романа, да никто и не признает его романом, и не называет. Так что семейные встречи Нового года и дней рождений – вот и почти все поводы для визитов.

Адрес у зубра оказался другой, даже улица другая. Просто он живет на перекрестке – так и выходит, что два дома стоят практически друг напротив друга, а адреса совсем разные. Надо же… Вот сейчас встретить ее на улице: «Привет!» – «Привет!» И будет просто встреча старых знакомых, зайдем в какое-нибудь кафе (тогда не заходили, денег-то не было совсем), поговорим: как супруг, как ребенок, где работаешь. Вот защищаюсь, представляешь себе! Приходи на защиту. Да нет, извини, не смогу – лечу в командировку.

Все устоялось, устаканилось. Были же эти шальные девяностые, когда мы как-то пытались найти свое место в жизни… Я составлял проекты, подавал на гранты, их иногда даже давали. Помню, один раз отвалили пять тысяч! бумажками! зелеными! Сразу, без канители, просто под расписку. Мы тогда просто одурели от счастья… Мы не понимали, что это совсем не так много на целый год, и тратиться на расходные, и машинистки бесплатно работать не будут, и компьютера своего даже нет. А если выйдет, то результаты этот добрый европейский дяденька ненавязчиво так вставит в собственную тему и получит раз в сто больше. Это потом я уже стал умнее…

А она была рядом. Просто рядом. Казалось такой удачей, что у нас совместная работа над проектом, где я – генератор идей, она исполнитель, проводит полевые исследования. Не хватает денег на экспедицию, значит, будем работать на местном материале, с магнитофоном ловить людей на московских улицах. Просто очень нужно, чтобы был рядом со мной кто-то, кто понимает с полуслова, кто подхватит, не бросит. Одному не вытянуть…

Вытянул. Общей теории синтаксиса, которой грезил на первом курсе, конечно же, нет, но кандидатская есть, и вот, кстати, дом этого зубра… Надо же. Возможно, из окон его квартиры видны ее окна. А даже если и так – что с того?

Постоять, подождать, может быть, она пройдет сейчас… Она или даже муж? Леня работал на заводе, классический случай «рабочего интеллигента» – человек хотел оставить свободной голову и потому предпочел работать руками. А голова была занята… да чем угодно. На самом пике их романа – эзотерикой. Удобное миросозерцание для смутного времени, ничего не скажешь. В самом деле, что такое все наши инфляции-приватизации или даже роман жены с коллегой по научной работе на фоне этих астралов, реинкарнаций, надмирных сфер? Так, минутная рябь на воде. Вот он и жил своим астралом.

А ей, ей-то хотелось живого, теплого, и не только в постели, конечно. Межзвездные пространства слишком выстудили их дом. Наверное, потому и она потянулась ко мне навстречу. Впрочем, теперь это уже неважно. Сейчас был бы рад встретить и мужа.

Но нельзя опаздывать. Просто нельзя. Поэтому уверенным шагом – к обозначенной на карте цели. Всегда бы так в жизни удавалось!

«Виктор Анатольевич, это Михаил, за отзывом…» Домофон открыл доступ в чрево старого академического дома – эх, зубры, зубры, не стыдно ли вам жаловаться на недофинансирование с такими-то домами? Загаженный лифт, железная решетка на лестнице и само светило в тапочках и чем-то мягком, халатообразном, почти неприличном: «Проходите, проходите». Да и то недалеко – в прихожей принимает, между допотопным трюмо и безобразными книжными полками, куда сослано то, что уже никому читать не суждено до его смерти, а после нее – тем более. Ну ладно, я же по делу.

Как уютно было приходить к ней, даже просто встречаться в университете или в нашей столовке-тошниловке, которая еще как-то давала возможность прокормиться за копейки. Был у нее дар, который не у всякой женщины есть, – у моей жены, например, его нет. Вокруг нее сразу возникало пространство уюта. Это же не связано, никак не связано с умением готовить или обустраивать дом. Это – жесты, интонации, слова… При ней можно было быть слабым или сильным, каким ты чувствовал себя, и знать, что твоя слабость не утонет в ее слабости, твоя сила не столкнется с ее силой.

Отзыв, ах да, отзыв, он уже его приготовил. Беглый взгляд… так, он дальше десятой страницы не читал, конечно. И вряд ли что-то понял. И конечно, теперь ему надо высказать все то же самое словами, только еще жестче, без этих экивоков. Ну-ну, есть на то право. Послушаем. Постоим в коридоре. Хоть бы в кабинет пригласил – там видите ли, не прибрано… Как прислугу рассчитывает, честное слово.

А как она умела слушать! Ей можно было сказать все, буквально все, и знать – ничто не пропадет, ничто не будет понято неверно. Сколько раз я ругался с Лизой, с милой моей Лизой, и все из-за каких-то пустяков. И боялся сам себе признаться в том, что нет уже не только былой влюбленности, но и любви-то, может, никакой уже нет, и есть только вот эта усталая женщина, с которой у тебя общая квартира, постель и вроде как судьба. Главное – ребенок. И бросить ее решительно невозможно, потому что не вытянет она одна Вадьку, он и достался нам непросто, и рос слабым, и слава Богу, что не сбылись те страшные прогнозы, которыми нас стращали еще в роддоме: оставляйте, родите себе другого, здорового.

Лиза ни минуты не колебалась. Я даже сомневался, хотя ей не говорил, а внутри скреблось: сможем ли растить всю жизнь такого, надо ли… А Лиза материнским нутром приняла: родила себе, а не чужим. И выходила. И рос практически без отставания, наравне со сверст никами, только кто видел со стороны, чего это стоило ей. Да и мне, в общем-то, тоже…

Он, кажется, что-то спрашивает. Ах да, про библиографию. Почему не упомянут академик Степанян. Ну да. Про себя он спросить стесняется, понятное дело, хотя изо всех щелей прет: я тут авторитет, как ты смел меня не упомянуть, щенок?

– Да, Виктор Анатольевич, библиография весьма неполна, я включил только то, что имело прямое отношение к теме, понимаете…

– Миша, Миша, ну сколько можно на задних лапках перед заграницей! У нас же своя школа, в конце концов, вы посмотрите, кого вы цитируете! Что мы вечно у них в ученичках ходим!

– Я обязательно учту вашу критику в своей следующей работе.

Да, кажется, яду я в последнюю фразу переложил. Ну ничего, не рассохнется. Ученички! На задних лапках! Ну что за чванство.

На библиографию посмотреть! Да ты сам посмотри, что пишут эти, которых ты мне навязываешь, – бывшие специалисты по составлению словаря В.И. Ленина, разогнанные волной демократизации, не иначе. Читать невозможно. Что же, я виноват, что по этой теме наших работ раз-два и обчелся? Ну не хочу я тебя цитировать, не Маркс с Энгельсом, в конце концов.

Если кто и ходил перед кем на задних лапках, так это Лиза передо мной. Чувствовала, боялась потерять? Или просто характер такой? Только лучше бы не ходила, лучше бы отшила пару раз, огорошила, может, я бы образумился пораньше, всем бы легче было…

Ну все, все, отвезу я отзыв к тебе в контору, не надо мне лишний раз напоминать. Обязательно отвезу, мне самому же надо.

– На защиту придете, Виктор Анатольевич?

– Посмотрим, посмотрим, Миша, времени очень мало, в деревню вот уезжаю…

Значит, не придет. И правильно. В деревне тебе только и работать, в колхозе. Пахать на тебе, светило.

– Всего доброго!

– Белых шаров, Миша!

– Большое спасибо!

– До свидания!

– До свидания!

Раскланялись наконец-то. Заурчал со скрипом лифт, дернулся, и не с первого нажатия кнопки поехал вниз.

У нас дома не было лифта. Когда мы ссорились с Лизой, я выходил покурить и курил полчаса, иной раз час – рядом с домом, в лесопарке, на пустых вечерних дорожках. Знал, что Лиза волнуется, – и то ли наказывал ее, то ли просто успокаивался. Ей говорил, что успокаивался, она считала, что наказывал, а на самом деле… На самом деле – наслаждался свободой. Полчаса, а мои. Курю, иду, как в одной дурацкой песне поется. Все равно иначе эти скандалы было не прекратить.

До сих помню один такой перекур. Стоял ноябрь, город готовился к зиме, и ледяной ветер пробирал до костей, а мне только того и надо было – выстудить, выморозить свои нервы. Было уже очень поздно, прохожие почти не попадались, и я шел, взметая ногами заиндевелую листву.

И тут меня словно стукнуло. Я вдруг понял, что не люблю Лизу, а люблю Маришку. Это было просто как молния, как самое простое объяснение: я люблю другую женщину. Вот и все, и больше не надо ничего придумывать и ни о чем таком говорить. Только я понимал, что не смогу этого сказать ни одной, ни другой, ни даже самому себе – вслух. Все навсегда останется таким, как есть, думал я, потому что от Лизы я не уйду. Я кто угодно, не предатель. И Маришка не бросит своего астрального Леню – хотя бы просто из-за ребенка, если не из-за чего другого.

И я тогда рассмеялся, так все было просто. И даже не так уж и плохо, если задуматься. Ведь любовь – не обязательно общая постель и общая корзина с картошкой. Это может быть и общее дело. У меня есть жена и есть любовь – я очень богат, сказал я себе. Ничего, что они не совпадают. Многим ведь и такого не досталось.

Смешно, я ведь и вправду тогда так думал.

Какой все-таки мрачный и сырой подъезд… На улицу, скорее на улицу, где дыхание свежего ветра. Где я могу встретить ее. Или хотя бы Леню. Где я могу увидеть свое прошлое.

Маришка, она ведь все выслушивала. И это было очень много. Я мог ей рассказать, как на подходе к собственному дому мне вдруг становилось просто неприятно туда идти – и я даже не понимал почему. Вроде всё как обычно, а просто дом – не мой. Вроде и Лизу рад был видеть, и тем более Вадьку, но переступить через порог буквально не мог. А Маришка вот понимала. Понимала и даже говорила, как и у нее – то же самое.

И я выслушивал про ее астрального мужа, который и сексом-то занимался по какому-то тантрическому распорядку, ведомому ему одному, а живая и настоящая жена стыла в пустой постели.

Мы просто понимали друг друга, и нам обоим было плохо дома. Вот и бродили часами по Москве, придумывая себе то поход на книжную ярмарку за новой литературой, то какую-то суперлекцию заезжей знаменитости. Нам просто было хорошо вдвоем. Разве кому-то от этого было плохо? Мы же не изменяли супругам, мы с самого начала понимали, что постели быть не может и не будет.

Вот сейчас – перейти улицу и войти в ее подъезд. Кода не помню, но можно ведь просто подождать, пока кто-то войдет или выйдет. А потом заурчит такой же старенький лифт, поднимет на четвертый этаж, где такое смешное пятно на потолке, похожее на Антарктиду, и – ее дверь. Их дверь, если быть точнее.

Нет, сначала, наверное, надо все же позвонить. Как это так – не виделись столько лет, и вдруг: здрасьте, пустите на чаек? Но телефон… отвратительная у меня память на цифры. А если дома только Леня? Или вообще никого нет? А если они, наконец, переехали? Как босиком по лужам пробежаться – и хочется, да глупо как-то выйдет, только людей насмешишь и сам себя будешь грызть еще пуще.

Перешел дорогу и стал у ее подъезда. Так, впрочем, еще хуже – если придет, то получится, я ее у подъезда караулю. Я же здесь случайно, случайно… я не собирался шаманить, вызывать из небытия прошлое. Я же за другим пришел.

А мимо шло живое настоящее. Две девчонки-подростка на роликах: одна тряхнула челкой, что-то сказала подружке, обе прыснули и проехали мимо. Почему у меня всегда возникает в таких случаях подозрение, что смеются надо мной? Нет, конечно же, над чем-то своим, не над этим же растерянным и невыразительным дядькой у чужого подъезда. И стоял, смотрел зачем-то в их упругие спины в цветастых майках, с маленькими рюкзачками, и у правой девчонки торчала во внешнем кармашке початая бутылка колы.

Интересно, почему на роликах по городу катаются в основном девчонки? Или парни просто занимаются этим в каких-то особых местах, на роликодромах, или как у них там это называется? Да, наверное, отрабатывают свои пируэты и подскоки, чтобы потом пофорсить.

А у нас вот не было этого в отношениях, форса совсем не было. Встретились два немного уставших от жизни человека, которым так нужно было остановиться, продохнуть, и не стыдно нам было казаться недотепами.

Впрочем, в самом деле, глупо стоять у подъезда… прогуляться вдоль улицы? И даже перейти на ту сторону, чтобы этот зубр не подумал, будто я под его окнами вышагиваю – я ведь так и не видел его окон, дальше прихожей не пустили, но судя по всему, как минимум одна комната выходит сюда. Да, на другую сторону, вот так.

Остановилась машина, серебристая иномарка-капелька, никогда не разбирался в названиях и марках, но судя по всему – дорогая, комфортная. Вынырнула из нее элегантная пара под тридцать, как из рекламного ролика – люди, у которых все складывается и раскладывается, смотря по обстоятельствам. Светлый летний пиджак, бирюзовое платье с неглубоким вырезом, изящный взмах руки с брелоком, иномарка послушно мигнула огоньками и осталась ждать, а хозяева нырнули в дверь какого-то магазинчика – снасти для рыбалки, надо же. Собираются в отпуск, не иначе. Может, у него эта рыбалка – как у Лени астрал? И будет сидеть бирюзовая дама на берегу, и познакомится с каким-нибудь чудаком вроде меня… А такой ведь и прибьет, не поморщась. Лене нужно тоже быть благодарным за его-то терпение.

А с Маришкой у нас было общее дело, тот самый проект. Деньги кончились довольно быстро, проели, в конце концов, но строгой отчетности по грантам тогда и в заводе не было. Что написали, то и хорошо, в конце концов, по их германским меркам потрачены были копейки, а результаты в любом случае были небесполезными. И я надеялся, что мы напишем эту книгу вместе, а потом защитим с ней по диссеру, и устроимся работать куда-нибудь в Геттинген или Штутгарт, в университет или научный центр, и вытащим своих супругов, и все у нас будет как в сказке – за тридевять земель, за тридесять морей.

На самом деле более ценным было другое. Мы называли это словом «выгуливать». Мы вместе уходили, например, с заседания кафедры, и я кипел, по-детски возмущался: ну как же так можно, ну неужели они не видят, что всё разваливают своими руками, кого они набирают в аспирантуру, кого выбирают в ученый совет! И мы гуляли час или полтора по Воробьевым, шли в Нескучный, она выслушивала меня и соглашалась, и мы вместе высмеивали самоуверенную тупость заведующего, крысиную возню наших милых кафедральных дам. Иной раз можно было бы сойти с ума, если бы не эта пара глаз, которая видела вещи точно так же, как и я.

Вот идут по другой стороне улицы и квохчут две дамы того самого возраста, предпенсионного… куда делась та девчоночья жизнерадостность, то веселье, что катило на роликах? Они ведь тоже были девчонками, эти дамы. Почему им теперь надо постоянно кого-то грызть, даже не за должность, а так, ради удовольствия? На нашей кафедре грызли Маришу, может быть, во многом из-за меня. Бабский коллектив не простит женщине, если на нее так смотрит мужчина. И уже мне надо было выгуливать Маришу и объяснять ей, какие это все глупости, впрочем, она и сама все знала, я мог бы и помолчать. Она же была прирожденным психотерапевтом.

Именно так. Я бы просто не смог без нее. Да что там – я и в самом деле не мог без нее, как без наркотика, и это совсем не походило на подростковую влюбленность. Мне надо было знать, что она будет рядом всегда, когда будет нужно. Может, я пережал немного с этим? Ей, наверное, просто надоело приходить на помощь… В общем, этого я от нее и ждал на самом деле, не проекта, нет.

А с проектом, конечно, ничего не вышло. И даже нельзя сказать, что виновата была Марина. Я тоже, в конце концов, переоценил себя, и задачи оказались куда более масштабными, чем думалось сначала. Рабочая гипотеза затрещала под грузом исключений и необъяснимых фактов, и надо было вводить новые и новые параметры. Это было даже красиво и интересно, теория вырисовывалась еще более глубокая и живая, но все это требовало материала – систематизированного и классифицированного. Без него все наши выкладки становились просто голословными утверждениями, как в недавней монографии того зубра. В Геттинген с таким не берут.

Наверное, она просто сломалась под этим грузом черной работы. Возможно, ей не хотелось быть второй – но, с другой стороны, она же сама не претендовала ни на что иное… В конце концов, есть лидеры и есть ведомые, это естественно, тут нет ничего обидного. Вот как этот работяга в замызганной ветровке, идущий навстречу, счастливый, с бутылочкой недорогого пивка, не станет никогда ни бизнесменом, ни даже начальником цеха, и это его собственный выбор.

В общем, она просто пропала. Не пришла на кафедру в оговоренное время, но ответила по телефону, что придет завтра, снова не пришла, а потом и по телефону ее застать уже было невозможно. Леня трубку не брал никогда, принципиально, а Марина то ли уехала куда-то, то ли просто не хотела никого видеть и слышать. Через две недели я уже и сам перестал ей звонить. Она потом перезвонила как-то раз и другой, поздравила с днем рождения, говорила вроде бы тепло, но ни словом не обмолвилась о прежнем. Словно ничего и не было. Так и обошлось – вроде не ссорились, а просто разбежались.

Спасибо, что Лиза тогда меня по-настоящему поддержала. Она выслушивала мои гневные отповеди, которые выдал бы я нерадивой сотруднице, подойди к телефону, – а выдавал в пустоту, платяному шкафу или Лизе. А как-то просто сорвался на Лизу без особых причин, потому что было мне хреново, а она поняла и простила, без скандала. Тут уже она меня, по сути, выгуливала, хотя совершенно этого не умела.

Негустой поток людей обтекал, как струя летнего дождя, не оставляя следов в памяти и ничего не меняя в этом мире. Как знать, может быть вот здесь, вот сейчас рядом проходят родные друг другу люди, которым недостает только одного – познакомиться? Как мы с Маринкой. Или на самом деле мы были чужими – и остались ими? Просто сцепились в какой-то момент зубья шестеренки, а человек не на станке выточен, у него все зубчики разные, и число их шестизначное.

Вот иногда совпадают два зубчика, как у нас с Маришей. Провернулись колесики – и все, вращаются себе дальше, зацепляют других и по другим поводам. И к той комбинации, одной из миллиона, уже не вернуться никогда.

Даже если я увижу ее сейчас, что я ей скажу? Не высказывать же старые обиды, да и хорошего у нас было больше, как ни крути. Сказать, что когда-то я не мог без нее жить, а теперь могу, и вроде бы неплохо получается? Что я написал-таки свой диссер, и она может прийти на защиту, выпивать с зубром – ах да, зубр-то как раз не придет… Не придет и она. К чему? Работает, наверное, в каком-нибудь офисе, бумажки перекладывает за свою «полторашку», объем продаж отслеживает.

Нет. Ничего не будет. «Как Леня, как дочка?» Да понятно как – в целом неплохо. Ну, и Лиза с Вадькой тоже. Вот в Евпаторию собираемся, Вадьке путевку достали от универа, ему же надо, и такое еще бывает, хотя редко. Ну, заходите как-нибудь. Чужие люди. Совсем чужие. И лучше даже не знать, что и как сейчас, потому что если беда – уже не помогу, а если мне будет нужна ее помощь – уже не доверюсь. А светских бесед за чаем мне и так хватает в жизни. Нет.

Он уже нырял в метро, бегом спасаясь от очередного наплыва летнего дождя (опять не догадался зонтик захватить), как вдруг из киоска с дисками резануло чем-то до боли родным, бардовским. Барды нынче в моде, и песня была забыто-знакомой – нескольких слов оказалось довольно, чтобы она развернулась там, внутри, в огненный цветок.

Как же там пелось? «Друзья уходят как-то невзначай…» – а дальше? Он не помнил. Потом: «…и мы смеемся с новыми друзьями, а старых вспоминаем по ночам». И еще там точно так было: «и на прощанье стискиваем руки, и руки обещают нам: приду». Не приду, и она не придет. Некуда приходить и незачем. И даже просто некому. Мы уже давно другие.

Зато есть отзыв, идиотский, но формально положительный, и оба оппонента только за, и ученый совет наверняка не будет кидать подлянки, и значит, что-то в жизни получилось. А старых вспоминаем по ночам. И пусть. И ладно.

Это было, и спасибо жизни, ей, себе самому, что оно – действительно было, а значит, осталось навсегда.

Севастополь, июль 2005