Он вошел во двор дома, в котором когда-то жил. Свернул в самый дальний угол, встал под высоким, еще из детства, тополем, и посмотрел по сторонам. Сама собой вспомнилась старая, тоже из детства, песня:

Да, дом тот же. А вот двор стал другим. Нет сараев с поленницами дров у каждой двери. А сарай был тогда для каждого мальчишки творческой мастерской и испытательным полигоном. Все игрушки делались своими руками. Самолеты, пистолеты, сабли, мечи, кинжалы, дротики и копья, шлемы, латы, щиты – все это вырезалось, выпиливалось, выстругивалось. Указательные пальцы мальчишек почти постоянно были перевязаны. У каждого на них на всю жизнь остались рубцы от порезов. А как здорово было зимой прыгать с сараев в сугробы! Нет теперь сараев. Мальчишки не делают себе игрушки. Все покупается.

Двор до отказа забит машинами. Только на детской площадке их еще нет, но впечатление такое, что владельцы автомобилей готовы занять и ее. Во всяком случае, паркуются уже вплотную.

А тогда машин во дворе не было вовсе. Только грузовики привозили дрова на зиму. А еще отец Леньки Беляева, он работал таксистом, приезжал иногда во двор на светло-зеленой «Волге» с шашечками на дверях. Это было еще тем событием! Вокруг машины всегда вились мальчишки. Трогали блестящие детальки, заглядывали в салон. Приходили в восторг, увидев цифры на спидометре. Она может разгоняться до 120 километров! Вот это да! Где теперь «Волги»? Кругом одни иномарки.

Он вспомнил, как однажды он с Коляном рассматривали хромированные колпаки на колесах «Волги». Обоих заинтересовал ниппель. Оглядевшись, не видит ли кто? – скрутили с ниппеля колпачок. И стали гадать, зачем в ниппеле торчит штырек? Колян нажал на него. Из колеса с шипением пошел воздух. Колян отдернул руку, но штырек почему-то застрял в глубине и не вернулся в прежнее положение. Воздух продолжал выходить. Испугались. Попытались выковырять штырек каким-то гвоздиком, но ничего не получилось. Убежали от греха подальше. Взволнованные, долго обсуждали, что же теперь будет. Уже в темноте как бы невзначай, дескать, мы здесь ни при чем, прошли мимо «Волги». Весь воздух из колеса к тому времени вышел! Договорились никому не говорить о случившемся и разбежались по домам. Утром, это было лето, каникулы, выглянули в окна. «Волги» во дворе не было.

На месте дяди Сашиной голубятни детская площадка. Горка, какая-то штурмовая лестница. Домик на курьих ножках. Песочница. Яркие краски. Тогда ничего этого не было. Вон там, слева от голубятни, росли две березки. Чей-то папа, кажется, Витьки Красина, закрепил между ними ржавую железную трубу. Так у мальчишек появился турник, на котором они и висели с утра и до темноты. Вскоре от ржавчины на трубе не осталось и следа. Руки и ноги мальчишек отполировали старую трубу до блеска. Теперь ни турника, ни берез нет.

Нет и старушек у подъезда. Раньше они всегда сидели на лавочке, судачили о том о сем да присматривали за детворой. Некоторые любили вмешиваться в мальчишеские разборки. И порой лезли не в свое дело. Особенно донимала всех бабка Соколова. До чего же вредная была старушка!

И снова пришло воспоминание. Однажды он с Коляном и Толяном сидели на бревне у голубятни, разглядывали ссадины на коленках и спорили, чьи травмы лучше. И тут появилась бабка Соколова. Прислушалась к разговору и встряла:

– Ты инвалид третьей группы, – сказала она своим скрипучим голосом, показывая на Толяна. – А у вас обоих – вторая группа.

И довольная своим остроумием, захихикала. Мальчишек разозлило, что их назвали инвалидами. Толян, самый отчаянный из троицы, показал бабке кукиш. Вечером бабка нажаловалась его родителям. И отец Толяна, не отличавшийся оригинальностью в выборе средств воспитания своего чада, стал вбивать сыну уважение к старшим многократно проверенным офицерским поясным ремнем. Было.

Мужчина тряхнул головой, отгоняя не ко времени нахлынувшие воспоминания. Подняв голову, посмотрел на два окна на втором этаже. И снова помимо воли вспомнилась песня. Уже другая:

Да, почти так и было. Только не прибегал. Потому что сам жил в этом же дворе, в доме наискосок. Там, где теперь стоит коробка из стекла и бетона и сверкает рекламой автосервиса. И окон в ее квартире не два, а три. А в остальном… Да тоже нет полного совпадения. Долго, очень долго не решался заговорить с ней. Это с Надькой-то! Которую, как и других девчонок, что дни напролет прыгали у подъезда на скакалках или играли в классики, раньше запросто мог дернуть за косу. Или не считал зазорным, как, впрочем, и другие, по дороге в школу, догнать соседку и стукнуть сверху по ее портфелю своим. Портфель в таком случае всегда выскакивал из руки жертвы бандитского налета. Иногда в лужу. А то и в грязь.

Но прошло время. Из гадкого голенастого утенка, что в короткой, едва прикрывающей трусики юбчонке прыгал перед подъездом по нарисованным на асфальте квадратам классиков, Надька превратилась в царевну-лебедя. Если бы это превращение происходило на глазах одноклассников, эффект, наверное, не был бы столь сильным. Но оно случилось во время летних каникул. И потому Надькино появление в школе первого сентября стало для одноклассников настоящим потрясением. На каникулы Надька уходила нескладным подростком, а пришла… В то лето все девочки в классе изменились. Повзрослели, оформились, но остались узнаваемыми. А Надька… Она за лето стала взрослой. Выросла сантиметров на восемь и отобрала лидерство по это части у Веры Карташевич. Что касается всего остального, всех выпуклостей и округлостей, то в этом соревновании Надька обошла других девочек на круг. Если не на два. А какие стали у нее волосы! Куда делись тощие косички, за которые и дернуть-то порой не хотелось? Теперь Надькину голову украшали роскошные русые локоны. Про лицо и говорить нечего. Высокий лоб, тонкий прямой носик, огромные, поражающие бездонной голубизной глаза в обрамлении длиннющих ресниц. Да что там говорить. Красавица. Само совершенство.

Конечно же повзрослевшие мальчишки заглядывались на нее. Те, что знали Надьку с детства, старались ей услужить, грубо говоря, прогнуться, в очевидной надежде получить в награду поощрительный взгляд или, если повезет, легкую снисходительную улыбку. Незнакомые парни не отставали. Самые смелые, самые сильные и наглые быстро оттерли от Надьки более скромных вздыхателей. Ну а совсем стеснительные, чье обожание Надьки было сравнимо с обожествлением, сами не смели даже приблизиться к ней.

«И я был одним из них!» – грустно признался себе мужчина. Знал Надьку с детства, влюбился раньше других, но оказался среди неудачников. Сколько было бессонных ночей, наполненных розовыми мечтами! Сколько стихов тогда написал! И надо признать, далеко не все были совсем уж наивными или убогими. Сколько раз стоял в подъезде своего дома, украдкой выглядывая на улицу, чтобы, как только Надька появится, выйти тоже и как бы случайно попасться ей на глаза! Поймать ее равнодушный взгляд и радоваться ему, как новогоднему подарку. А потом шагать до школы, намеренно отстав, чтобы еще и еще любоваться, как под брючками совсем по-женски колышется при каждом шаге ее кругленькая попа.

Караулил. Ходил. Смотрел. Вздыхал. А вот заговорить не мог. Хотя учился в одном с ней классе! От одной только мысли о том, чтобы близко подойти к Надьке, сказать что-то, предназначенное только для нее, пусть и нейтральное, – от одной мысли об этом холодели руки, пробивал пот, кружилась голова. Сотни раз представлял сцену, как подходил к ней и говорил что-то с виду обыденное, но в действительности со скрытым, тайным смыслом, что станет понятным только ей одной признанием в любви. Мечтал. А отважиться и сделать – не мог.

Мужчина усмехнулся, вспомнив, как однажды зимой, когда Надька заболела и не ходила в школу, написал ей письмо. Что в нем было – забылось. Осталось в памяти только, что назвал себя в том письме «раб божий». Надька ответила! Какой это был счастливый миг – держать конверт, что был в ее руках! Поднести его к губам и ощутить слабый, но такой узнаваемый, волнующий запах. Потом осторожно открыть конверт, достать сложенный пополам тетрадный лист и читать написанные ею строки. Неважно, что это были слова ни о чем. Всего лишь признательность за внимание. Важно было другое: они написаны не кому-нибудь, а ему и только ему! Написал ей еще. Она снова ответила. С каким нетерпением ждал, когда же она выздоровеет! Представлял, как Надька появляется в классе. Мальчишки и девчонки поздравляют ее с выздоровлением. Она всем улыбается. А сама взглядом ищет его. Подходит. Благодарит. Говорит, что именно его письма помогли справиться с болезнью. А после школы они идут домой рука об руку. И все ее вздыхатели, силачи и хулиганы, второгодники и ботаники, – все понимают, кому теперь принадлежит Надькино сердце.

В той песенке, что вспомнилась сама собой, когда вошел во двор, есть слова:

– Так и было! – едва слышно прошептал мужчина.

Великое, незабываемое, трогательное и нежное очарование первой любви! А Надька … Она не просто отвергла самую чистую, самую верную, самую преданную любовь. Не просто растоптала. Нет. Она надругалась над ней! Придя школу после болезни, не только не подошла. Даже не посмотрела в его сторону! А когда уже сидели за партами и она заметила, что он смотрит на нее, презрительно скривила губки и отвернулась. Но если бы только это! Она рассказала про его письма своим подругам. Со смехом. С издевкой. А те – своим соседям по партам да поклонникам. Выставила его на посмешище всему классу! Он на всю жизнь запомнил, как проходил мимо одной из ее подруг и услышал ее презрительное: «раб божий».

Много позже он понял, что как раз его робость, его стеснительность стали причиной того Надькиного взгляда, ее презрительной ухмылки, ее насмешки над горе-вздыхателем. Она оценила ту смелость и то внимание к себе, что прочитала в письмах, но она ожидала того же и наяву. А он не посмел даже приблизиться к своему божеству. Потому и заслужил презрение и насмешку.

Но главное всё же не это. Было еще одно, связанное с Надькой неординарное событие, которое навсегда развеяло юношеские представления о высокой и чистой любви. В один из дней во всех углах школы парни из старших классов шепотом передавали друг другу невероятную новость: вчера Чушкин лишил Надьку девственности. Он сам с подробностями рассказал об этом друзьям.

Мужчина вспомнил, что когда эта новость дошла и до него, он окаменел. Как она могла? Ладно бы, кто-то другой. Но Вася Чушкин. Он же дебил! Он же двух слов связать не может. Он до седьмого класса не знает, как пишутся «жи» и «ши»! Он не прочитал ни одной книги! У него речь, как у неандертальца. Гортанные звуки и не более. Понять, что он говорит, невозможно. Да, он высокий и сильный. Когда это волосатое чудовище, набычившись, идет по коридору школы, все парни прикрывают руками живот. Потому что знают: ни с того ни с сего Вася может со всей дури ударить любого кулаком. Чтобы потом с идиотским смехом любоваться тем, как у жертвы перехватило дыхание и она скрючилась у стены, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. И вот этому недоноску Надька отдалась. Не могла Надька влюбиться в Чушкина. Значит, любовь для нее – ничто. Не могла потерять голову. Значит, все дело в похоти и прихоти. Надькин поступок разрушил волшебное очарование первой любви. Его любви! Кто восхищался ей и страдал, кто, придя из школы, торопил наступление нового дня, потому что он сулил встречу с ней! Кто тайно и нежно любил ее.

Мужчина тряхнул головой, отгоняя назойливые воспоминания. «Хватит! – мысленно сказал он сам себе. – Ты все обдумал, все решил. Время разбрасывать камни и время их собирать. Пора Надюше получить то, что заслужила. Ответить за подлость, предательство, цинизм. И ничего изменить уже нельзя».

Мужчина вышел из тени и подошел к дому. Вместо деревянной, скрипучей и обшарпанной двери, подъезд украшает теперь железная, с кодовым замком. Смотрится это, как модная шляпка на голове столетней развалины. Но главное – все эти антитеррористические изыски совершенно бесполезны. Дверь распахнута.

Он шагнул вовнутрь. Полумрак. Лампочки в патроне нет. Свет уличного фонаря едва пробивается в подъезд сквозь крохотное, покрытое пылью и паутиной оконце лестничной площадки. Когда он стал подниматься по кривым деревянным ступенькам, те жалобно застонали. Чувствуют, отметил он про себя.

Он не боялся, что его может увидеть кто-то из тех, кто его помнит. Узнать в дородном пятидесятилетнем мужике того мальчишку невозможно. Да и не осталось здесь никого, кто жил тогда. Специально наводил справки. Одна только Надька вернулась жить в дом детства.

Остановился перед обитой облезлым дерматином дверью. Глазок подсвечен изнутри горящим в коридоре светом и смотрит пристальным, немигающим взглядом. Мужчина усмехнулся. Была первой красавицей школы, – а живет в таком гадюшнике!

Рука потянулась к звонку. Указательный палец коснулся кнопки, но не нажал ее. Последняя возможность отступить! Отказаться от задуманного! Плюнуть на все: да гори оно огнем! Пусть все останется, как есть! Ведь ничего не изменить! Подобно джину из сказки, зло выпущено на свободу и теперь никакими ухищрениями его не вернуть обратно. Прошлось по надеждам и мечтам, словно испачканный и перегретый утюг по выстиранной и высушенной рубашке. И теперь уже не избавиться от оставленных им грязных пятен и рыжих подпалин. Так не лучше ли смириться? Не простить, но забыть? Не пытаться отобрать судейскую мантию у Судьбы. Или у Бога. Если он есть. Как пел Высоцкий: «Пусть жизнь рассудит! Пусть жизнь накажет!»

Указательный палец мужчины гладил кнопку звонка, а сам он опустил в задумчивости голову. «Надо или нет? Надо! Никто не знает, что я приговорил Надьку к смерти. Никто и никогда не поймет причины случившегося».

Мужчина тряхнул головой! Да что же это такое! Воспоминания, будь они прокляты, не дают покоя. Лезут в голову в самые неподходящие мгновения. Ведь все решено! Давно обдумано и взвешено. Это все внутренний голос. Как же он меня достал!

Всю жизнь следит за каждым шагом. Не дает забыть про грехи, ошибки и постыдные поступки, что случались в жизни. Не позволяет забыть не только то, что хотя бы кто-то знает и может некстати напомнить. Чтоб пристыдить. Или унизить. Или. … Да мало ли еще зачем. Нет! Он не разрешает выбросить из памяти даже то, о чем не знает никто. Что так хочется забыть навсегда! А чего стоит его иезуитская извращенность! Всегда объявляется некстати. Последний раз приходил два дня назад ночью.

Мужчина вспомнил, как перевернул тогда подушку холодной стороной вверх и ждал, когда придет желанный сон. А он … Что этот подлец, голос, сделал? Ни с того ни с сего зажег в дремлющем уже мозге воспоминание о той драке с Васей перед кабинетом химии. Собственно, драки не было. Было избиение. Чушкин, сильный и поднаторевший в силовых единоборствах без правил, бил и приговаривал: «Ты понял, за что?» Мужчина заново увидел, как беспомощно съежившись у стены, закрывался от могучих кулаков, не смея ударить в ответ. Не отважился выйти из драки пусть и в кровь избитым, но победителем. Вася про это, конечно, давно уже забыл. Те, кто это видел, и те¸ кто не видел, но знал, тем более. Уже верилось, что этот постыдный эпизод жизни навсегда похоронен под многими тоннами дней, лет, событий. Но голос напомнил. Зачем? А затем, чтобы увидеть, как его жертва вздрогнула. Скрипнула зубами. Чтобы услышать ее невольно вырывающийся из груди протяжный, полный стыда и боли стон. Чтобы стон этот разбудил жену. Чтобы она испуганно спросила: что с тобой?

«Всю жизнь внутренний голос следит за мной, – грустно подумал мужчина. Как говорит молодежь, пытается строить. И нет никакой возможности избавиться от его назойливого и раздражающего присутствия. Но теперь с ним будет покончено! Навсегда! Надо сделать то, что задумал!» О чем голос знал, но отмолчался. Потому что он думает, что просто зафиксирует то, что станет для мужчины избавлением от прошлого, чтобы потом терзать своего хозяина еще и этим воспоминанием. И просчитается! Потому что станет соучастником того, что случится. А соучастие наказуемо!

«Так что придется тебе, мой назойливый спутник, признать поражение, – мысленно сказал голосу мужчина. – И оставить меня в покое. Навсегда!»

Он решительно надавил на кнопку. За дверью раздалось кудахтанье, которое извращенный ум изобретателя звонка посчитал трелями соловья.

Потом из квартиры послышались шаркающие шаги. Свет в глазке потух. Секунды тянутся как вечность. Брякнула цепочка. Наконец повернулся ключ, и дверь распахнулась. Бледное, настороженное лицо над натянувшейся цепочкой.

– Привет, Надька! – бодро произнес мужчина. – Шел мимо, смотрю – в твоих окнах свет горит. Дай, думаю, зайду. Пустишь?

– Питон… – удивленно проговорила женщина.

На Надьке были надеты джинсы и бледно-розовая полупрозрачная блузка, сквозь которую просвечивал бюстгальтер.

– На чашку чая пригласишь? – спросил мужчина и одарил одноклассницу беззаботной улыбкой.

Но Надька не приняла его игривый тон:

– Ты каким ветром здесь? – спросила она так, словно не верила своим глазам.

– Я же сказал. Шел мимо, увидел свет. Так пустишь?

– Вот уж кого не ожидала, так тебя, – призналась Надька и вздохнула. – Ну, заходи, раз пришел.

Она впустила гостя, закрыла за ним дверь. Мужчина наклонился, чтобы снять туфли.

– Тапочки вон там! – показала под табурет Надька. – Ванная, знаешь, где. В такой же квартире жил.

Она прошла вперед. Питон сбросил туфли и сунул ноги в мягкие белые тапочки, явно привезенные из турецкого отеля. По пути на кухню зашел в ванную. Да, отметил про себя, точно такая же каморка с газовым нагревателем была и в родительском доме.

– Как это мне знакомо! – сказал Питон, оказавшись в кухне. – Все как было и у нас. Только вот здесь была печка.

– Печки давно уже сломали, – ответила Надежда. – Да ты садись. Рассказывай.

– Что рассказывать?

– Как в нашем районе оказался. От любовницы идешь?

– Обижаешь! Я примерный семьянин!

– Все вы примерные! Пока не поманишь. Тут же крыша съезжает.

– Ты сегодня не в духе?

– Я всегда в духе! – вяло ответила Надька. – Чай будешь?

– Так на него и напрашивался…

Надежда включила чайник. Поставила на стол симпатичные фарфоровые чашечки. Сахарницу.

Питон молча наблюдал за одноклассницей. Время не пощадило ее. Пополнела. Немного сутулится. Мочки ушей оттянуты тяжелыми сережками. И морщинки. На шее и перед ушами. Глубокие складки около рта. Все, что как ни старайся, выдает возраст. А Надька, это видно, пытается бороться с неизбежным. Волосы недавно покрашены, предательской седины у корней не видно. Прическа сделана. Гостей не ждала, но блузка новая, не из дешевых и не слишком подходит для того, чтобы в одиночестве коротать вечер перед телевизором. Аккуратный, сдержанный макияж. Но все эти усилия тщетны. Яркая помада не может скрыть поперечные складки на губах. Никакие кремы, Питон видел их и в прихожей, и в ванной, не помогают вернуть коже былые блеск и эластичность. Никакими мазями не убрать с кистей пигментные пятна. Возраст берет свое.

– Что, постарела? – спросила Надежда, поставив на стол симпатичные розеточки.

– Правду сказать? Или соврать?

– Да как хочешь, – равнодушно ответила Надежда. – Я и сама знаю, что не молодею. Впрочем, как и ты.

– Да нет. Хорошо выглядишь. Многие в твоем возрасте уже старухи. А ты еще – хоть завтра на подиум.

– Ладно, болтать-то, – равнодушно ответила Надя, не поддаваясь на примитивную лесть. – Какое варенье будешь? Могу предложить крыжовник, клубничку, малину.

– Давай клубнику. Крыжовник с детства не люблю. С тех пор, как рассказ Чехова проходили. Так и называется: «Крыжовник».

– Что-то не помню.

– Про чиновника, который мечтал в конце жизни сидеть на веранде собственного дома и есть варенье из крыжовника со своего участка.

– Все равно не помню.

– А я помню! Нам еще внушали, что такая цель жизни недостойна советского гражданина. Что мечтать о таких мелочах – мещанство. Вспомнила?

Надежда отрицательно покачала головой.

– Да как же! – возбудился Питон. – Ты еще у доски отвечала. Помнишь училку, что вела у нас литературу? Ну, та, худая, веснушчатая, в очках. Как ее звали то? Мария … Павловна … Нет! Петровна! Мария Петровна!

– Да не помню я!

– Я на первой парте сидел. Ты как раз передо мной стояла.

– Ну и память у тебя, – равнодушно заметила Надежда, разливая по чашкам чай.

– Память у меня собачья, – признался Питон. – Помню все. Даже то, что надо бы забыть к чёртовой матери. Помнишь, как в седьмом классе металлолом собирали? Я и Генка притащили канализационный люк. Сняли, дураки, с колодца в каком-то дворе. Чтобы за один раз выполнить норму. Ты подошла к нам. И приказала унести обратно. Пока кто-нибудь не свалился в колодец и не убился. А ветер сильный был. Ветром тебе задрало и пальто, и юбку. Я помню, на тебе были коричневые вигоневые рейтузы.

– Глупости! – фыркнула Надежда.

– Сейчас такие не носят! – не мог остановиться Питон. – А запомнил я это потому, что ты же была первой красавицей! И такой конфуз. Впрочем, ты нисколько не смутилась.

– А чего тут смущаться-то? – пожала плечами Надежда. – Я же не голая была. И не в рванье каком. Ладно, хватит обо мне. Ты не ответил, как в наших краях оказался.

– Случайно. А ты? Одна живешь? И почему здесь?

– Дочь замуж вышла, – нехотя ответила Надежда. – Молодежь жить в этой халупе не пожелала. А я с ними жить не могу. Двум хозяйкам в одной кухне не ужиться. Отдала им свою квартиру. Себе дом строю. Эту халупу – ни сдать, ни продать.

– Работаешь?

Надежда слизнула с ложечки варенье и с прищуром посмотрела на Питона:

– Ты только что говорил, что у тебя память собачья, – негромко сказала она.

– Говорил… А что?

– А то! – Надька отбросила ложечку. – Спрашиваешь то, что и так знаешь. Ты же был на последней встрече!

– Так ведь год прошел! Да и не говорила ты тогда о себе. Так чем на кусок хлеба зарабатываешь?

– Мозгами. Надоело все! Миллионера ищу!

– И как? Есть на примете?

– Насчет миллионеров врать не буду. А так… Женихов хватает.

При воспоминании о женихах на губах Надьки заиграла лукавая улыбка:

– Меня дочь зарегистрировала на сайте знакомств. Шарюсь там. Недавно немец один руку и сердце предлагал. Но сначала, говорит, приезжай погостить. Надо же проверить друг друга в постели.

– Поедешь?

– Нет, – дернула головой Надька. – Не хочу его расстраивать. Нашел, с кем в постели соревноваться!

Эти слова больно резанули слух Питона. Значит, все, что мне рассказывали про нее, правда, подумал он. Нимфоманка.

Звонок мобильного телефона заставил Питона вздрогнуть.

– Извини! – сказала Надежда и вышла их кухни.

Питон напряг слух. О том, что Надежде могут позвонить, он не подумал. Если звонит кто-то из тех, кто его знает, она может сказать, что он сейчас у нее. Если кто-то другой, но она проскажется, что у нее в гостях друг детства, тоже плохо. Тогда придется уходить.

Мужчина напряг слух, но Надька прикрыла дверь в комнату, и он не мог разобрать ни слова. Только понял, что она что-то надиктовывает. При этом голос звучит совершенно спокойно.

– Дочка звонила! – ответила Надежда на немой вопрос гостя, вернувшись в кухню. – Рецепт моего фирменного пирога спросила. Так на чем мы остановились?

– Что ты жениха за бугром ищешь, – напомнил Питон.

– Да не ищу! – вяло махнула рукой Надежда. – Здесь хватает! Так… Поддразниваю мужиков.

– Но если попадется достойный, поедешь к нему?

– Все может быть, – философски ответила Надежда. – Зарекаться не буду.

– А почему ты с мужем рассталась?

– Послушай! – возмутилась Надежда, вскинув ресницы. – Ты чего мне в душу лезешь? Нарисовался, черт знает, зачем и откуда, и теперь допрос устраивает.

Питон виновато улыбнулся. Но Надежда уже взяла себя в руки.

– Извини, – спокойно сказала она. – Но твои вопросы … Женщины не любят отвечать на такие. Женское сердце – хранилище любовных тайн. Посторонним туда вход запрещен!

– Я не спросил ничего особенного. Замуж выходят или по любви, или по расчету.

– Еще по залету! – со смехом добавила Надежда, к которой вернулось хорошее настроение.

– Ага! – засмеялся Питон. – А ты?

– Ох, и зануда же ты! – вздохнула Надежда. – Про таких говорят, что им проще дать, чем объяснить, что не можешь.

– Да не надо ничего объяснять. Скажи только, ты знала, что я был в тебя влюблен?

– Да в меня все были влюблены! – воскликнула Надежда.

Ее лицо осветилось каким-то внутренним светом. На короткий миг Питону показалось, что перед ним сидит не сегодняшняя, основательно потрепанная жизнью, пресытившаяся плотскими наслаждениями Надежда, а та Надька, что из детства: юная, сказочно красивая, невинная. Но только на миг.

– А письма? Помнишь, я писал тебе письма? – продолжал допытываться Питон.

Надежда наморщила лобик.

– Кажется, что-то было, – неуверенно ответила она. – Нет, не помню. Ты что, куда-то уезжал?

– Ты в ту зиму долго болела, – хмуро пояснил Питон. – В школу не ходила. Я стал писать тебе. Ты отвечала. Даже фотографию прислала. Три на четыре.

– Не помню, – снова покачала головой Надежда. – Ты какой-то невидный был.

– А Чушкин был видный?

Улыбка Надежды мгновенно растаяла. На смену ей на ее лицо, как роса на стекла очков, когда приходишь в тепло с мороза, набежала тень настороженности и подозрительности. А то и злости.

– Чего это ты Чушкина вспомнил? – хрипло спросила она.

– Ты сказала, что я был невидный, – простодушно пояснил Питон. – А Чушкин в школе был одним из самых приметных. Высокий. Сильный.

– Дурак он был! – зло оборвала гостя Надежда. – Высокий и сильный дурак. К тому же болтливый, как баба базарная.

«Значит, правда», – отметил для себя Питон.

– Ладно! – на лицо Надежды снова вернулась улыбка. – Давай оставим воспоминания! Таня Рыкова тебе звонила?

– Насчет встречи? Звонила.

– Придешь?

– Собираюсь. А ты?

– Не знаю, – вяло ответила Надежда. – Вообще-то я ни по ком не соскучилась.

– При чем здесь соскучилась? Так, встретиться. Пообщаться. Рассказать о себе. Послушать о других.

– Мне сплетни не интересны! – оборвала его Надежда.

Из глубины квартиры донеслась трель мобильного телефона. Надежда чертыхнулась. Поднимаясь, подмигнула: дескать, не скучай! – и вышла.

Снова ушла в комнату. Как и в первый раз, прикрыла за собой дверь. Питон снова насторожился. Звонки, будь они прокляты! Из-за них весь план может рухнуть!

Внутренний голос почувствовал его колебания:

– Еще не поздно уйти! – прошептал он.

– Отстань! – тряхнул головой Питон. – Не мешай слушать!

В этот раз Надька говорила намного громче. Да и разговор, в отличие от предыдущего, был ей неприятен.

– Блин! – раздраженно чуть ли не выкрикнула Надежда. – Я же Хряку все объяснила! Можно сказать, разжевала и в рот положила… Ладно, Джонни! Не кипятись. Сейчас я все разрулю! Звоню этому болвану.

В разговоре с тем, кого Надежда только что презрительно называла «Хряк» и «болван», она была уже совсем другой. Куда делись злость? Недовольство? Раздражение? Ни намека! Надежда мурлыкала, словно влюбленная кошечка:

– Котик! Ну почему ты такой тупой? Ты зачем звонил Джонни? Я же говорила тебе: что бы ни случилось – сразу звони мне и только мне! Ладно! Не извиняйся. Езжай за Лялькой! Пулей!

– Пошли домой, – снова предложил внутренний голос.

Питон скрипнул зубами, сжал кулаки.

– Нет! – проговорил он сквозь зубы. – Теперь уже нет!

В следующем разговоре Надежда снова изменилась: стала властной, не терпящей возражений повелительницей:

– Привет, моя сладкая! У нас опять аврал! Собирайся! Машина за тобой уже едет.

Надежда вернулась в кухню, виновато улыбнулась:

– Извини! Кое-какие заморочки в делах.

Питон облизал пересохшие губы, потом поднес чашку с остывшим чаем к губам, сделал глоток. Только после этого понимающе кивнул и осведомился:

– Чем все-таки занимаешься? Или секрет?

– Да нет секрета! – махнула Надежда рукой. – Так, по мелочи. Утоляю людям жажду. Свежевыжатыми соками. Еще чаю?

Гость молча кивнул и снова облизнул губы. Надежда повернулась к плите. Питон быстро поднялся со стула и шагнул к ней. Крепко обхватил тонкую шею руками и резко поднял женщину над полом. Он почувствовал, как под пальцами что-то хрустнуло. И в тот же миг тело Надежды обмякло. Питон подержал ее на весу еще некоторое время, потом осторожно опустил на пол.

– Вот и все! – прошептал он.

Постоял несколько секунд над распростертым на полу телом. Круто повернулся и прошел в ванную. Посмотрел на себя в зеркало. Ополоснул лицо, вымыл руки, вытер их полотенцем. «Следаки будут искать биологические следы преступника, – подумал он. – Во всяком случае, в фильмах они где только их ни находят. На полотенце-то вряд ли что найдут. А вот кухню надо посмотреть внимательно».

Две чашки, две розеточки с вареньем. На краю чашки, из которой пила хозяйка, остались следы губной помады. Не надо быть Ватсоном, чтобы понять, что хозяйка была не одна. И что она знала своего гостя. С незнакомцами чай не пьют.

Впрочем, кто сказал? Дамочка она, царство ей небесное, одинокая. Не юная, но и не старуха. Это дело любила. Так что необязательно у нее был давний знакомый. Вполне могла пригласить на чашку чая мужика, которого недавно, а то и только что сняла. Это Ватсону придется учитывать.

Он остановился над распростертым на полу телом. Надежда лежала на животе, голова была обращена к Питону затылком, словно она не хочет видеть того, кто лишил ее жизни. Или … не хочет, чтобы убийца видел ее мертвое лицо.

Внезапно в его животе холодным и липким комком слизи возник страх. Слюнные железы с нудной, тягучей болью выбросили в рот кислую слюну. С гримасой отвращения он проглотил ее. Желудок судорожно дернулся. Питон с трудом подавил приступ рвоты. А рот уже снова наполнился. Питон непрерывно глотал кислую слюну, что била во рту неистощимыми фонтанами, но рот тотчас наполнялся снова. Он снова и снова глотал, а слюна все била и била. Это продолжалось не больше минуты, но Питону они показались вечностью. Наконец запасы слюны иссякли, и он смог перевести дух. На ватных ногах прошел в ванную. Попил из крана, снова осмотрел себя в зеркало, еще раз умылся.

Перед тем как уйти, еще раз заглянул в кухню.

– Ну что, Шерлоки и Ватсоны, – прошептал он. – Ищите! И обрящете! Если ума хватит!

Он уже переступил порог квартиры, когда в его голове громко прозвучали заставившие вздрогнуть слова:

– Ну вот, ты и стал убийцей! – сказал внутренний голос.

– Мы! – поправил его Питон.

Журавлев вышел на балкон номера и с высоты пятнадцатого этажа смотрел на раскинувшийся под ним город детства. Наконец-то его давняя мечта сбылась!

Он мечтал об этой поездке много лет. Не единожды заговаривал об этом с супругой. И каждый раз сталкивался с абсолютным непониманием.

– Чего тебя так тянет туда? – подозрительно щурилась жена, как только он заикался о том, что хочет навестить тревожащие его память места. – Там ни родных, ни друзей, ни могилок родительских. Что тебе там делать?

Она не высказывала свои подозрения вслух, но Журавлев понимал: не исключает супружница, что у него в городе детства кто-то есть. Смешно!

– Пойми, я там вырос, – пытался объяснять ей Журавлев. – Самые первые мои воспоминания связаны именно с ним. Там я научился ходить говорить, писать и читать.

– Там я впервые сходил по бабам, – продолжала за него супруга.

– Дура! – срывался Журавлев. – У тебя одни только бабы на уме!

– Радуйся, что не мужики! – язвила жена.

Как правило, на этом очередная попытка получить от любимой жены агреман заканчивалась.

Попытка заканчивалась, но мечта побывать в городе детства не ослабевала. И через некоторое время все повторялось.

Капля камень долбит. Настал-таки день, когда Ирина согласилась отпустить мужа на побывку в детство. В тот день он вез жену на работу, а из приемника звучала песня Анжелики Варум:

– Видишь, ей тоже хочется, – сказал тогда Журавлев.

– А почему меня не тянет? – вдруг спросила супруга. – Никогда не тосковала по своему поселку. Никогда и мысли не было съездить туда. Почему?

– Потому что твоего поселка давно уже нет. – Резонно заметил Журавлев. – Некуда тебе ехать.

– Твоего дома в том городе тоже наверняка нет! Если не снесли, то сам развалился от ветхости!

– Нет! – грустно согласился Журавлев. – Но там много других мест, которые мне дороги. Да и из знакомых кто-то остался. Одноклассники, например.

– Столько лет ни с кем не контачил, а тут вдруг затосковал по соседке по парте, – не удержалась Ирина.

– А еще хочется увидеть, каким стал теперь город! Ведь изменился за эти годы! – ответил Журавлев, оставив без внимания язвительную реплику супруги.

– Откуда ты знаешь?

– От верблюда! – ответил ей Журавлев.

Как ни странно, но именно это «от верблюда» оказалось правильным поворотом разговора. Супруга не обиделась, не надула губы, а задумалась. И неожиданно для Журавлева сказала:

– Если так уж тоскуешь по своему городу, съезди. Посмотри. Убедись, что он больше не твой. И поймешь, что я была права. Невозможно вернуться в прошлое. Потому что оно есть только в памяти.

Вот так, к полной неожиданности Журавлева, он получил наконец желанное благословение. В тот же день, пока жена не передумала, забронировал по Интернету номер в гостинице со звучным названием «Якорь». В центре города. В его молодости такого отеля в городе еще не было. Купил билет. И теперь приехал.

Он смотрел с балкона на раскинувшийся перед ним город и вдруг осознал, что вместо радости испытывает одну только грусть. Сколько раз, еще до того, как получил заветное разрешение, он представлял, как выйдет из самолета и почувствует, что на родине даже воздух другой. Когда самолет только подлетал к аэропорту, когда вывалился из облаков и внизу открылись улицы и дома, он ощутил в груди сладкую, трепетную нежность. Хотя с высоты не узнал ни одного дома, ни одной улицы. И даже встревожился: а туда ли он летит? Только с детства знакомый изгиб реки успокоил: это он, мой город!

Но едва Журавлев вышел из самолета, как стал понимать, что город ему больше не принадлежит. Здание аэропорта другое. Не то, из которого он улетал после учебы. То, старое здание, с забавной стеклянной кабинкой диспетчеров на крыше, чем-то похожей на голубятню, стояло на своем месте, но по запыленным окнам было понятно, что теперь оно используется по другому назначению. Если вообще используется. А не дожидается сноса.

А вот говор коренных горожан не изменился. Все тот же, протяжный, с возрастающими к окончаниям предложений интонациями.

– Куда едем-то? – весело спросил его разбитной таксист из числа аборигенов.

– В «Якорь».

– Поехали!

И под ревнивыми взглядами конкурентов, упустивших добычу, повел Журавлева к машине.

По дороге в гостиницу Журавлев смотрел по сторонам и окончательно убедился, что от старого, до боли знакомого ему города осталось не так уж много. И дома, и улицы – все стало другим. За полчаса, что такси везло его в отель, он узнал только комплекс зданий областной больницы. И все! Деревянные избушки с резными наличниками промелькнули за окном такси только на окраине. Весь центр застроен современными зданиями. Сплошь разноэтажными. Блочными и монолитными. Все не похожи один на другой. Отделенные друг от друга стекляшками торговых центров.

Но настоящий шок Журавлев пережил, когда они выехали на главный проспект города.

– Это что? Ленинский? – спросил Журавлев таксиста, с трудом угадав проспект.

– Так ведь это Рождественский! – ответил таксист. – Ленинский-то он раньше назывался!

– А где рельсы? – еще больше удивился Журавлев. – Ведь тут ходили трамваи!

– Так нет трамваев-то! И троллейбусов нет. Давно уже. Лет семь, наверное.

Журавлев ошарашенно хлопал глазами. Трамвай был одной из достопримечательностей его города. Можно сказать, его визитной карточкой. Наравне с обилием огромных лесовозов на реке. Он помнил, что когда еще не ходил в школу, по рельсам, громыхая на стыках, резво бегали старые, красного цвета фанерные вагончики. Их двери всегда были открыты. Собственно, дверей не было. Зимой вагончики продувались лютым северным морозом насквозь. Внутри вагона, под потолком, тянулись блестящие трубы со свисающими с них кожаными петлями. Потом на смену старым и холодным вагонам пришли другие. Уже с дверьми. В этих вагонах у кондуктора был специальный рычаг. Когда он его поворачивал, двери с шипением закрывались или открывались.

Журавлев вспомнил, как однажды шел из школы и навстречу ему попался куда-то спешащий Сашка Боданин.

– Меня кондукторша трамвая попросила помогать ей, – возбужденно похвастался Сашка. – Открывать и закрывать двери, когда она будет уходить в другой конец вагона.

Расцвел улыбкой счастливого победителя лотереи и довольный впечатлением, которое произвел на сверстника, помчался дальше.

Потом появились еще более новые трамваи. Теплые. Двери в них открывал и закрывал вагоновожатый. Он же объявлял остановки. Поставили билетные кассы, и надобность в кондукторах отпала. Их не стало. А теперь не стало и самих трамваев.

Журавлев учился в третьем или четвертом классе, когда среди мальчишек началось массовое увлечение солдатиками. В то время их фигурки не продавались, приходилось лепить воинов из пластилина. Чтобы вооружить своих героев, мальчишки клали на трамвайные рельсы гвозди. Тяжелый трамвай расплющивал гвоздики, превращая их в оружие. Если гвоздик был прямым и длинным, получался меч, которым можно было вооружить тевтонского рыцаря. Если гвоздик был коротким, то получались мечи римских легионеров. Чтобы вооружить саблей турецкого янычара, гвоздик, перед тем как положить на рельс, надо было изогнуть. Может быть, потому и убрали трамваи, что сегодняшним мальчишкам нет нужды самим делать оружие для воинов игрушечных армий?

Отказ от трамваев хотя бы как-то можно понять. Шумные. Неторопливые. Но троллейбусы!

Троллейбусы были дороги Журавлеву, потому что сыграли в его жизни очень значимую роль. Их семья жила на окраине города. В районе, который неофициально именовался Шанхай. Финские щитовые домики, по четыре однокомнатных квартиры в каждом. Из удобств: свет да радио. Туалет «свободного падения». Печка. За водой надо идти на колонку без малого полкилометра. В то время почти все в городе уже жили пусть и в деревянных домах, но с водопроводом и ваннами, а кое-кто и с газовыми плитами. У Журавлева из этих благ цивилизации не было ничего. Как он страдал от этого! По этой причине, из-за убогости жилья, в котором на девяти квадратных метрах ютилась семья из пяти человек, он никогда не приглашал домой сверстников. Когда бабушка заболела и до самой смерти не вставала с постели, крохотная кухонька в их квартире стала и больничной палатой, и бабушкиным туалетом. Ну как можно позвать друзей в дом, где места свободного нет? Где крохотная кухонька – она же столовая, прихожая и туалет? Пришел однажды комсомольский патруль. Посмотреть, в каких условиях живут ученики школы. У всех ли есть письменный стол и школьный уголок. Была в седьмом классе такая фишка. Дальше порога не прошли. Пулями вылетели из пропахшего умирающей старушкой жилья.

Журавлев вспомнил, как по Шанхаю пронесся слух, что на месте их городка будут строить троллейбусный парк. Поначалу в это не верилось. Уж слишком невероятно. Ведь в таком случае всем дадут квартиры в благоустроенных домах. С горячей и холодной водой, с ваннами и теплыми туалетами, с газовыми плитами и, может быть, – чем черт не шутит? – с телефонами! Разве такое может быть? Потом на переулках Шанхая появились рабочие и стали бурить скважины. Жители Шанхая спрашивали у рабочих: что ищете? Уж не алмазы ли? Как раз тогда в области обнаружили месторождение алмазов. Бурильщики шутку поняли, но ответили серьезно: проектировщикам нужны данные о грунте. Чтобы построить здесь троллейбусный парк. Вот тут люди поверили, что они выберутся из убогости. Но прошло еще долгих три с лишним года, пока всем действительно дали жилье. Да не где-нибудь у черта на рогах, на Выселках, а в новом, самом перспективном районе города. В Привокзальном. И вот теперь оказывается, что троллейбусы, которым Журавлев по гроб жизни благодарен за то, что вытащили его семью из убогости быта, не продержались в городе и пятидесяти лет.

К тому, что «Якоря» при нем не было, что отель появился уже после того, как он уехал на учебу, Журавлев был готов. Но вид с балкона стал для него настоящим потрясением! Невозможно узнать ничего!

Когда первое оцепенение прошло, Журавлев начал соображать, что не все так уж и плохо. Кое-что, значимое и узнаваемое, все-таки осталось. Например, лента реки с ее изгибами и поворотами. Мосты на ней. Телевышка никуда не делась. Стоит там же, где и была. Вот по этим приметам он и попытался сориентироваться в новом для себя городе. И очень быстро запутался. Что за купола сверкают тут и там? Храмы построили? Так много? На каких же это улицах? Нет, с балкона ничего не поймешь.

Журавлев вернулся в номер. А уже через пятнадцать минут вышел из отеля на первую прогулку по городу детства. И только оказавшись на широкой улице, среди спешащих по своим делам горожан, Журавлев признался себе: не только тоска по ушедшему детству влекла его сюда. Была еще одна причина. Тайная и важная. Алька. Его по-настоящему первая любовь.

Они познакомились зимним вечером на остановке автобуса. Было темно и тихо. На землю, медленно кружась, падали невесомые снежинки. Журавлев ждал на остановке свой автобус, когда увидел ее. Невысокая и стройная. Зимнее пальто со скромным меховым воротничком. Вязаная шапочка. Недорогие, явно не импортные сапожки. Вязаные варежки. Она стояла чуть в стороне. На ее лицо падала тень, разглядеть его черты было невозможно, но Журавлев почувствовал, что девушка очень красивая. А еще – скромная и робкая. Интересно, куда она едет? – подумал тогда Журавлев. К остановке подходили нечастые в это время автобусы, садились и выходили немногие пассажиры. Каждый раз Журавлев ждал, что девушка сядет в очередной автобус, уедет, и он никогда больше ее не увидит. Но всякий раз, когда отъезжал очередной автобус, оказывалось, что это не ее маршрут и она не уехала. И тогда Журавлев решился.

– Ты какой маршрут ждешь? – спросил он, подойдя к девушке.

– Второй, – ответила одна, подняв на парня огромные глаза.

– А тебе куда?

– На Нестерова.

– Пошли пешком? – предложил Журавлев. – Я тебя провожу!

Она согласилась. Так они познакомились. Оказалось, что зовут ее Аля, она в этом году заканчивает школу, будет поступать в педагогический. На какой факультет – еще не решила. Может быть, русский язык и литература. А может быть, иняз.

Они шли по тихим пустым улочкам и разговаривали. Пока шли до ее дома, Журавлев узнал, что живет Аля с мамой в маленькой комнате. Что у нее есть старший брат. Он уже женился и живет отдельно, но в этом же доме. Что ее мама работает в гостинице.

На маленькой улочке, у дырки в деревянном заборе, когда-то здесь была калитка, Аля остановилась.

– Вот мой дом! – сказала она, показывая на древний домик во дворе. – Спасибо, что проводил.

– Давай уж до крылечка дойдем, – ответил Журавлев.

Аля согласилась, и они вошли во двор.

– Моя комната вон там, – просто сказала Аля, показывая на маленькое оконце под крышей, из которого лился желтоватый свет. И виновато улыбнулась, словно извиняясь, что живет в столь непривлекательном жилище.

Журавлев мгновенно представил крохотную, с низким, с пересекающими его балками потолком, со скрипящим при каждом шаге полом и звякающей при этом в древнем буфете посудой.

– У нас, конечно, тесновато, – сказала Аля, словно отвечая на вопрос Журавлева. – Но ничего! У меня есть в комнате свой уголок. И сплю я теперь на диване. А когда брат жил с нами, мне стелили на сундуке. Представляешь?

И засмеялась. Журавлева, который хорошо знал, что такое теснота и нищета, рассказ Альки не удивил и не испугал.

Они встречались каждый день. Просто бродили по улицам. Иногда ходили в кино. Чем больше Журавлев узнавал Алю, тем острее понимал, до чего же она хороша! Не только внешне. Душа у нее была глубокая, светлая и чистая.

После прогулки Журавлев провожал Алю до крылечка, и они подолгу стояли на улице, потому что обоим не хотелось расставаться. В один из вечеров, когда они вот так стояли у крылечка, отворачиваясь от пронизывающего ветра, на улицу вышла средних лет женщина.

– Ты чего мою девку морозишь? – с напускной строгостью в голосе спросила она Журавлева. – Простудишь!

И так же строго добавила, уже обращаясь к Альке:

– Веди кавалера в дом! Чаем напои! А то так промерзнет, что не придет больше!

– Моя мама. – Негромко сказала Аля, проводив женщину взглядом. – На работу ушла. У нее сегодня ночная смена.

Подняла голову, посмотрела в лицо Журавлева своим необыкновенно чистым взглядом:

– Если хочешь, можем зайти. Чаем угощу.

Эти слова, простодушно прозвучавшие тогда из Алькиных уст, заставили Журавлева улыбнулся. Через много лет после того вечера, когда за плечами многие влюбленности и знакомства, обожания и разочарования, когда нет нужды заниматься самообманом, он честно признавался себе, что не увидел в том приглашении на чашку чая того смысла, который вкладывается в него сейчас. Да и не было в Алькиных словах другого, скрытого смысла. Аля действительно приглашала на чай. И ни на что не намекала, когда говорила, что мамы не будет дома до утра. Святая, светлая юность! Где ты теперь?

Журавлев шел по улице, погруженный в воспоминания, и не отдавал себе отчета, что ноги сами несут его к Алькиному дому. Вот эта улочка. Заасфальтирована. А тогда была вымощена булыжником. Фонари стоят. Раньше их не было. А где же ее дом?

Тогда тут были только деревянные дома. В большинстве своем еще дореволюционные. Теперь же улица застроена многоэтажками. Журавлев почувствовал, что волнуется. Неужели того дома больше нет? Неудивительно, конечно. Он и тогда был старым. Мог за эти годы от ветхости развалиться. Истлеть. А могли и снести, освобождая место для торгового центра или фитнес-клуба.

Журавлев понимал это, но продолжал высматривать дом Альки. Ни одного ориентира не осталось! Тут же были сплошные заборы! За которыми виднелись только крыши и печные трубы. Нет теперь заборов! Похоже, что дома тоже.

Он уже собирался развернуться, чтобы пройти улочку еще раз, но уже в обратном направлении, как вдруг его сердце радостно встрепенулось. Есть! Вот он!

Старый дом стоял, стиснутый с обеих сторон новостройками. Покосился. Врос в землю так, что окна первого этажа в метре от нее. Со стен лохмотьями свисает облупившаяся краска непонятного цвета. Когда-то она была блестящей и зеленой. Уцелевшие стекла покрыты плотным слоем многолетней пыли. Часть окон без стекол и чернеют, словно пустые глазницы слепца. Сквозь оконные проемы видны сломанные печки, полусгнившая мебель. Всюду пыль, хлам, мусор. Да, в доме давно уже не живут. А сам он не сегодня завтра будет сожжен или сломан.

Но пока еще стоит! И мансарда Алькина на месте. Стекло в оконце есть, но от старости и пыли выглядит матовым.

Журавлев подошел к дому. Вот оно, крылечко. Вот тут мы с Алькой стояли, когда вышла ее мама и отругала меня за то, что держу ее дочь на морозе. Сейчас доски старые, полусгнившие. Помнят ли они меня?

Входная дверь сорвана, валяется рядом с крыльцом. Сквозь дыру в стене видны кривые ступеньки лестницы на второй этаж.

Он зашел в дом и стал подниматься по лестнице. Каждый раз, прежде чем поставить ногу на следующую ступеньку, ощупывал ее ногой. Не дай бог навернуться. Кости-то соберешь, вот только останутся ли они целыми?

Вот и дверь в Алькину комнату. Полуоткрыта. Из комнаты веет затхлостью, сыростью, пылью. Журавлев осторожно шагнул через порог и остановился.

Если не знать, что здесь когда-то жила целая семья, не поверишь, что в этой конуре жили люди. Уж на что мала была квартирка Журавлевых в щитовом домике, но в ней, вместе с прихожей и самостоятельно пристроенной верандой, было в общей сложности метров четырнадцать. А тут? Восемь, не больше, прикинул Журавлев. Тогда, в юности, игрушечные размеры комнаты не бросались в глаза. Может быть, потому что смотрел исключительно на Альку?

Вон там, справа от окна, стояла кровать Алькиной мамы. Железная, с панцирной сеткой, с хромированными шарами на спинках. Кровати нет. Наверное, бомжи утащили в металлолом. Рядом с кроватью, сразу напротив окна, был стол. А у левой стены – диван Альки. Вот он. И сейчас стоит. Справа от входа тогда стоял старый сундук. Покатая крышка, потемневшие железные пластины. Сейчас такой можно увидеть только в антикварном магазине. И то, если повезет. Как на нем можно было спать? Как Алька помещалась на нем? Как не скатывалась на пол? Загадка.

С низкого потолка свисает древний, еще в тряпичной изоляции, витой провод с патроном на конце. Лампочки, конечно, нет. Нет ни абажура, ни люстры. Журавлев вспомнил, что не было и тогда. И что он постоянно цеплялся головой за лампочку.

Вот и все нехитрое убранство Алькиного жилья. Даже шкафа в комнате не было. Или он был там, в углу? Там висела занавеска. Что было за ней, он тогда не знал. Какой-то шкаф, наверное, все-таки там был. Или хотя бы самодельные полки.

Еще запомнилась полочка для книг над диваном. Журавлев посмотрел на стену. На старых обоях все еще темнел след от полочки. И остались дырки от гвоздей, на которых она висела. Он вспомнил, что одной из книг была «Дэвид Копперфилд» Диккенса. Алька давала ему ее почитать. И между страницами книги попадались четвертушки тетрадных листов со стихами. Алькины стихи. Журавлев запомнил, что среди них были и очень взрослые, и откровенно наивные. Когда читал их, становилось ясно, что такие стихи могла написать только романтичная, искренняя и доверчивая девушка. Увы, время стерло из памяти все стихи до единого. Только две строки остались:

Журавлев вспомнил, что был удивлен, прочитав столь откровенный призыв. Вспомнил, что в нем тогда шевельнулась мысль: мне ли она написала эти строки? Вспомнил, что отверг эту мысль, как нечто невозможное и немыслимое.

Журавлев снова посмотрел на диван. Старый-престарый. Наверное, Алькиной маме, зная ее нужду, отдали его в гостинице после того, как списали. Вытертая до предела обивка. Пружины просели. В самом центре дивана тогда лежало что-то наподобие салфетки. Однажды Журавлев, садясь на диван, нечаянно сдвинул ее. И глазам открылась дыра в обивке, в которой виднелись внутренности дивана. Журавлев запомнил, с каким смущением Алька поправляла салфетку. Чего смущалась? Перед ним? Который сам вырос в нищете.

Журавлев шагнул к дивану. Прикоснулся к обивке. На руке осталась сухая пыль. Он вытер руку платком и вздохнул. Если бы диван был живым, он бы вспомнил, что было на этом диване у Журавлева и Альки в новогоднюю ночь. Но это случилось позже. А в тот первый вечер в ее доме они только пили чай и разговаривали.

Альку было очень интересно слушать. Умная и начитанная, она могла со знанием предмета говорить о чем угодно. О космосе, так о космосе, о медицине так о медицине, о музыке так о музыке. При этом она была предельно корректна и никогда не стремилась превзойти собеседника. Наоборот, если чувствовала, что Журавлев, как говорится, «поплыл», предельно деликатно меняла тему. Сказать что-нибудь наподобие «Как, ты не читал Монтескье?» или «Как, ты не видел “Лебединое озеро”?» она была органически неспособна. Потому что очень боялась обидеть или оскорбить.

Чай был самым обыкновенным. Не «Три слона», не «Краснодарский». И чашки на стол Алька поставила разнокалиберные. Все это не имело для Журавлева никакого значения. Потому что сам вырос в бедности. И для Альки, он это видел, бедность была данностью, которую надо просто принимать, раз нельзя ничего изменить. Потом, когда она получит образование, когда создаст семью, придет достаток и бедность закончится.

А пока Алька угощала Журавлева чаем, какой есть, и рассказывала, расспрашивала. Они много смеялись, и обоим было хорошо и уютно в этом старом жилище. Журавлев ушел в тот вечер очень поздно. Практически ночью. Ни ему, ни Альке не пришло в голову, чтобы спать вместе. Сегодня он и сам с трудом верил, что в тот вечер они не воспользовались удобным моментом. Даже не поцеловались.

Но в новогоднюю ночь это случилось. Алькина мама позвала их встретить Новый год к ее друзьям. Посидели, в полночь выпили по бокалу шампанского. А потом мама Альки сказала не терпящим возражений голосом:

– Все! Хватит среди нас болтаться да слушать взрослые разговоры. Идите! Погуляйте! Замерзнете – придете домой. Я здесь до утра останусь!

Почему ее мама так сказала? Видела, что Алька и он влюблены? Конечно, видела. Давала понять, что комната до утра в их распоряжении? Была такая продвинутая, что позволяла дочери стать взрослой?

И вот они вдвоем в Алькиной комнате. От выпитого шампанского щеки Альки порозовели. В глазах появился блеск. Журавлев запомнил, как неожиданно для себя обнял Альку и поцеловал. Ее губы приоткрылись. Сладкие, мягкие, покорные и одновременно зовущие. Не прерывая затяжной поцелуй, они не сели, а упали на диван. Потом …Журавлев не понял, как случилось, что они легли. Как были, в одежде. Он навсегда запомнил глубокий вырез Алькиной кофточки, манящую складку между ее грудей. Запомнил, как трепетала Алька. Как вздымалась при каждом вдохе ее грудь. Как он наклонился и поцеловал ту самую складку. Как у него закружилась голова.

Журавлев поймал себя на том, что гладит старый диван, словно Алька и сейчас лежит на нем. Он выпрямился. Сделал шаг назад. Вспомнил, что уже под утро Алька предложила как-то особенно отметить этот день. И они вырезали дату на подоконнике. Слева, там, где от подоконника до стены всего сантиметров пятнадцать. Даже случайно мама вряд ли это увидит. Кухонным ножом Журавлев вырезал на подоконнике цифры: «01.01.82».

Журавлев шагнул к окну, наклонился над подоконником. Но как ни вглядывался, не увидел цифр. Провел по торцу подоконника рукой. Неровный. Отпилен неопытной рукой! И очень давно.

Он еще раз погладил шершавый край подоконника. Единственное материальное свидетельство того, что та ночь была, исчезло. Он представил, как Алька отпиливала край подоконника ножовкой. Наверное, она сделала это вскоре после того, как Журавлев перестал появляться. Когда поняла, что он жив и здоров. Что ему не пришлось уехать в другой город, да так срочно, что не успел ее предупредить. Просто, бессердечно и жестоко исчез из ее жизни. Но не из памяти. Вырезанные на подоконнике цифры не мозолили ей глаза. Чтобы их увидеть, надо было отодвинуть занавеску и заглянуть на подоконник сбоку. Но одного знания о том, что эти цифры есть, хватало, чтобы они терзали ее память. Ее самолюбие. Ее гордость. Она уничтожила их, чтобы ничто не напоминало о предательстве возлюбленного. Да, наверное, так и было.

Журавлев вышел из дома и полной грудью вдохнул чистый, без затхлости и пыли забвения воздух. Где же ты теперь, Алька? В этом городе? Или судьба забросила тебя в неведомую даль? Помнишь ли ты ту волшебную новогоднюю ночь? И знаешь ли, почему мы расстались всего через три дня после нее? Волнует ли тебя это? Или скрылось давно и навсегда под пылью бытия?

Журавлев отошел от дома. Делать здесь больше нечего, но и уходить не хотелось. Ведь это почти наверняка его последнее свидание с юностью. Едва ли он приедет в этот город еще раз. А если и приедет, то вряд ли увидит эту прогнувшуюся под тяжестью лет ржавую крышу, это тусклое окно, так похожее на мутный зрачок пораженного катарактой глаза. Потому что жить старому дому осталось всего ничего.

Он сел на скамейку у соседней многоэтажки, лицом к Алькиному дому. Смотрел на него, как смотрит мудрая долгожительница на умирающую ровесницу: без слез и печали, а с тихой грустью и смирением. Из транса его вывел прозвучавший едва ли не над ухом голос:

– Не спишь, милок?

Он открыл глаза. Напротив него на скамеечке сидела седая, как лунь, древняя старушка с высохшим от времени лицом.

– В окно тебя увидела, – пояснила она Журавлеву. – Смотрю, незнакомый кто-то ходит вокруг дома, – пояснила бабулька свое любопытство. – Потом вижу – внутрь зашел. Не бомж, чтобы чего-то там искать. Не хулиган какой, чтобы пожар устроить. Долго там был. Я уже забеспокоилась, не случилось ли чего. Вышел сам не свой. И сидишь тут, будто не в себе. Вышла посмотреть на тебя. Все ли с тобой ладно. Может, «скорая» тебе нужна?

– Все нормально! – улыбнулся ей Журавлев.

А сам едва не поежился под пристальным, пронизывающим взглядом глубоко посаженных глаз бабульки.

– Жил, что ли, в этом доме? – спросила старушка. – Я всех в нем знала. Сама в нем жила. Но тебя что-то не помню.

– Нет! – покачал головой Журавлев. – Я не жил здесь.

– Значит, любушка твоя здесь жила! – сказала сообразительная старушка. – Так?

– Так! – признался Журавлев. – Дом давно расселили?

– Давненько. Лет уж, почитай, семнадцать. А то и больше.

– А чего же его не сносят?

– Говорили, что отреставрируют и клуб какой-то в нем будет. Потом сказали, что нельзя реставрировать. Потом опять, что можно. Годы идут. Дом все стоит. Скоро уж сам развалится.

– А вы не помните Алю? – с надеждой в голосе спросил Журавлев. – Она в этом доме жила.

– Альку-то? – переспросила старушка. – Да как же не помню! Помню. Была здесь такая. Красавица!

Старушка прищурилась:

– Её ищешь?

– Её, – признался Журавлев.

– Любились с ней или как? – продолжила допрос бабушка.

– Влюблен был, – глухо ответил Журавлев.

– Алька еще до того, как дом расселили, из него съехала. Как замуж вышла, так сразу к мужу и съехала.

– Куда, не знаете?

– Нет, – сокрушенно покачала головой старушка. – Больше ее не видела.

– Что же она и мать не навещала? – удивился Журавлев.

– Мать-то у нее еще раньше умерла. Хорошая была женщина. Без мужа детей подняла. В гостинице она работала. От того и померла рано, что все силы на детей положила.

Старушка вздохнула. Вытерла глаза рукой.

– А брат? Брат Али тоже в этом доме жил.

– Витька исхитрился кооператив построить. Аккурат в тот год, когда мать померла.

– Понятно, – кивнул головой Журавлев.

– Говоришь, любил Альку? – продолжала допытываться старушка.

– Любил…

– А чего же не женился?

– Да вот… Так получилось.

– Жалеешь теперь?

– Поздно уже жалеть! – ответил Журавлев. – У меня семья и у нее. Дети выросли. Она, может быть, уже бабушка. Меня не сегодня завтра дедом сделают.

– Так-так, – согласно закивала старушка. – Все верно говоришь. Живешь-то где? В нашем городе? Или каком другом?

– В другом. Далеко.

– Ну вот. Далеко, а приехал. Не просто так, я думаю. А зачем?

– Повиниться перед ней хотел, – проговорил Журавлев, опустив голову. – Что обидел ее тогда. Совесть совсем замучила. Спать не дает.

– Оставь! – строго сказала старушка. – Пустое это. Жизнь, почитай, прожита. Всякая боль давно забылась. Все раны на сердце зажили. У кого рубцом, у кого жиром затянуло. Нечего их бередить.

– Я все-таки попробую ее найти! – ответил Журавлев, поднимаясь со скамейки. – Спасибо за беседу. До свидания. Здоровья вам.

– Ступай с богом! – перекрестила его старушка.

Следующие полчаса, а может быть, и больше, Журавлев бродил по городу, безуспешно пытаясь найти в нем знакомые места. Но нашел только одно. Когда вышел к реке.

Набережная с тех пор изменилась до неузнаваемости. Полностью оделась в гранит. Опрятные дорожки, постриженные тополя. Там, где река совершает крутой поворот, Журавлев остановился как вкопанный. Здесь! Вон там, на самом краю мыса стояло кафе. Собранное на скорую руку из гофрированного, как шифер, синего пластика, круглой формы и с плоской крышей, заведение с вывеской «Кафе “Улыбка”» вошло в историю города с намертво прилипшим к нему ироничным названием «Шайба». Здесь можно было выпить кофе или пива. Но главной достопримечательностью «Шайбы» был музыкальный автомат. Бросаешь в него монетку, нажимаешь кнопку с названием выбранной песни и сквозь прозрачный колпак видишь, как механическая рука достает нужную пластинку, аккуратно кладет ее на диск, как опускается на нее звукосниматель. И заказанная песня звучит над всей набережной.

Журавлев вспомнил, как он и Алька, замерзшие до синевы, спрятались от холода в этом кафе. Как они грели покрасневшие руки о горячие чашки кофе. Крошки пирожного на губах Альки. Как она слизывала их язычком. Вспомнил песню, которую поставил для нее на автомате:

Журавлев вспомнил, будто это было вчера, что почувствовал в нехитрых словах песенки пророчество, и невольно посмотрел на Альку. А из автомата уже неслось:

– Боже мой! – прошептал Журавлев. – Почему я выбрал тогда именно эту песню? Ведь она никогда не была слишком популярной. Как, например, «Восточная песня». Почему при этих словах посмотрел на Альку? Да еще запомнил это на всю жизнь! Неужели в ту минуту я уже знал, что мы расстанемся? Знал, но еще не осознавал?

Алька тогда не обратила внимания на жестокие слова песни. Они отогрелись¸ съели пирожные, допили кофе и снова вышли на мороз.

Кафе давно уже нет. И немного осталось в городе людей, которые помнят, что оно здесь было.

Журавлев прошел по набережной, сел на скамеечку лицом к реке. Широкая и неторопливая, река величественно катила покрытую лёгкой рябью воду к морю. На реке кипела жизнь. Сновали взад и вперед шустрые катера, скользили, словно водомерки, «Метеоры», важно проплывали большие, глубоко просевшие в воду сухогрузы. Справа и слева, там, где вдоль реки вытянулись бесконечной цепочкой причалы, вонзались в низкое северное небо мачты лесовозов.

К скамейке подошла полная женщина, села поодаль от Журавлева и стала колдовать над фотоаппаратом-мыльницей. Она уже давно ходила по набережной, часто подносила фотоаппарат к глазам и фотографировала реку. Теперь, видимо, пришло время очистить аппарат от мусора. Оставить в нем одни только шедевры. Вдруг она повернулась к Журавлеву:

– Мужчина! Вы меня извините, пожалуйста! Не поможете разобраться с этими дурацкими кнопками? Как здесь посмотреть, что я нафоткала?

И протянула ему аппарат.

Журавлев покрутил мыльницу. Примитивная игрушка. Рассчитана как раз на пенсионерок. Он включил режим просмотра, протянул аппарат женщине.

– Держите!

Но она не пошевелилась. Только пристально смотрела в лицо Журавлева.

– Борька! Ты? – удивленно спросила она.

Журавлев вытаращился на нее.

– Я, наверное, обозналась, – добавила женщина, смущенная его молчанием. – Извините.

Она взяла фотоаппарат и поднялась, чтобы уйти, когда Журавлев вскочил на ноги и схватил ее за руку:

– Таня? – весело спросил он. – Рыкова?

– Журавлев? – просияла Таня.

– Он самый!

– Ты откуда взялся-то? Я знаю, что как уехал после училища, так и не был здесь ни разу.

– Не был, да приехал! Соскучился!

– По кому?

– По городу! По землякам! По одноклассникам!

– Ты что? Видел кого-нибудь?

– Нет! Ты первая! Но если бы не эта встреча, я все-равно стал бы искать одноклассников. Ведь больше у меня здесь никого нет.

Они сели на скамейку.

– Это просто чудо какое-то! – удивленно покачала головой Таня. – Нарочно не придумаешь. Мы же вечером собираемся у меня!

– Кто – мы?

– Все, кто есть в городе из нашего класса. Каждый год у меня собираемся. Вспоминаем тех, кто уехал. Кого уже вряд ли увидим. Тебя в том числе. Много таких набирается. И вдруг: на тебе! Борька Журавлев, оказывается, здесь! Чудо, да и только!

Таня засыпала его вопросами. Ее интересовало все: где учился, когда женился, сколько детей, есть ли внуки, где работаешь, сколько зарабатываешь. Он сначала отвечал, а потом шутливо поднял руки:

– Таня! Прекрати! Если сейчас все расскажу, что буду делать вечером?

– И то верно! – согласилась с ним Таня и посмотрела на часы. – Мне пора. Я на прием записана к стоматологу. Вышла пораньше, чтобы поснимать. Видишь, фотографом заделалась. У меня ВКонтакте больше тысячи фоток выложено. Зайди как-нибудь. Посмотри.

– Обязательно! – клятвенно пообещал Журавлев.

– Сотовый есть? – строго спросила она. – Доставай!

Журавлев занес в память мобильника адрес и телефон Тани, клятвенно пообещал, что в шесть, как штык, будет в ее доме, и они попрощались до вечера. Таня помахала ему рукой и пошла по Набережной. Журавлев с улыбкой смотрел ей вслед. Надо же так встретиться! Будет что рассказать жене! Подбросить хвороста в ее и без того неугасающий костер ревности.

– Ну, наконец-то! – воскликнула Таня, открыв Журавлеву дверь. – Чего опоздал? Мы уже давно за столом. Я всем сказала, что у меня есть для них сюрприз. Ждут, спрашивают. А мне сказать нечего. Не знаю, придешь или нет. Да ты заходи!

Она отступила в сторону, и Журавлев шагнул в квартиру. По количеству обуви в прихожей было ясно, что в доме много гостей.

– Тапочки кончились! – сказала Таня, когда Журавлев попытался снять туфли. – Иди так. Половина мужиков сидит, в чем пришли. Сегодня можно. Такой день раз в году бывает.

Она взяла Журавлев за руку и повела по коридору в сторону комнаты, из которой доносился шум застолья.

– Постой здесь! – приказала Таня, когда они подошли к гостиной. – Сначала я им кое-что скажу.

Журавлев послушно остановился. Таня шагнула в комнату:

– Друзья! Прошу минуточку внимания!

Шум за столом заметно стих.

– Я обещала вам сюрприз!

– Было такое! – ответил ей густой баритон. – И где же он?

– И сколько в нем градусов? – добавил кто-то и засмеялся своей шутке.

– У тебя одни только градусы на уме, – пристыдила шутника, судя по строгости в голосе, учительница.

– Тихо! – крикнула Таня. – Всем закрыть глаза.

– Мы закроем, а ты тем временем бутылки со стола уберешь, – высказал свои опасения все тот же любитель выпить.

– Я что сказала? – ответила Таня, добавляя в свой голос властные нотки. – Закрыли глаза!

И, повернувшись к Журавлеву, кивком позвала его войти в комнату.

Журавлев послушно подчинился. В комнате, за составленным по меньшей мере из трех штук столом, сидели мужчины и женщины. Все с закрытыми глазами. Все одних с ним лет.

– Открыли глаза! – скомандовала Таня.

– Кто это? – спросил упитанный мужчина с красным лицом, в клетчатой рубашке и цветастом джемпере. На воротнике джемпера лежала тощая, перехваченная банковской резинкой косичка. На плече толстяка висел «Никон» с огромным объективом.

– Неужели кто-то наш? – спросила строгого вида женщина со старомодной прической.

– Наш не наш, но сначала мы его увековечим! – сказал краснолицый и навел на Журавлева фотоаппарат.

– Ну я, например, сразу его узнала, – заявила дородная горбоносая дамочка с темнеющей полоской усиков на верхней губе, что сидела в центре стола. – Но не скажу, пока не спросят.

И склонилась над салатом, от которого ее некстати отвлек приказ Тани закрыть глаза. Со всех концов стола раздались голоса:

– Я не знаю, кто это, – призналась розовощекая и круглолицая дамочка.

– Я тоже не помню, – присоединилась к ней ее тощая соседка.

– Ленька Беляев? – то ли спросил, то ли высказал свое мужчина в сером, сильно поношенном костюме, рубашке в полоску и со сползшим набок галстуком. Кучерявые волосы, смуглое лицо и золотая серьга в ухе делали его похожим на старого, отошедшего от дел пирата.

– Ты что? С ума сошел? – зыркнул на него недобрый усач. – Леньку года три, как похоронили.

– Да это же Борька! – вскочил со своего места длинный и нескладный мужчина в свитере. – Борька Журавлев! Угадал?

И повернулся к Тане.

– Угадал! – обрадовала его Татьяна. – Перед вами Борис Журавлев! Собственной персоной!

– Где ты его нашла? – спросил чей-то голос. – Он живет за тыщу верст отсюда!

– Как ты его отыскала? – поддержал другой.

– Ну, Танька, ты молодец! – восхищенно произнес еще кто-то. – Каждый раз чем-нибудь да удивишь!

– Садись рядом со мной, Боря! – пригласил его тот, в голосе которого Журавлев узнал пристыженного Таней любителя выпить. – Треснем по рюмахе за встречу!

– К тебе я его не пущу! – решительно возразила Таня. – Садись вот здесь, Боря. Всех узнал?

– Что значит садись? – возразила усатая, оторвавшись от салата. – Неправильно это! Пусть сначала скажет, кто есть кто. Мы его узнавали, теперь посмотрим, как он справится. Тогда и примем в компанию.

– Поддерживаю, – согласился с ней картавый блондинистый мужчина со сверкающей, во всю голову, лысиной.

Если бы не картавость, Журавлев никогда и ни за что не узнал бы в нем комсомольского активиста и своего главного конкурента на математических олимпиадах.

– Саша Баракин? – осторожно спросил он.

Справа от него снова мелькнула вспышка фотоаппарата. Толстяк усердно фиксировал историческую встречу.

– Я же всегда говорил, что хорошего человека лысина не портит! – довольно проговорил картавый. И обвел всех самодовольным взглядом.

– Молодец! – похвалила Журавлева Таня. – Перед тобой один из главных энергетиков города.

Неудивительно, подумал Журавлев. Папа у Сашки был большой шишкой как раз в энергетике. Подготовил себе смену.

– А вообще Саша очень разносторонняя личность. Он и психолог, и экстрасенс, и… Саша! Кто ты еще?

– Уфолог, – с улыбкой произнес Баракин.

– Саша умеет лечить души, – продолжала Таня. – Так что, если есть нужда поправить что-то в судьбе, – обращайся к нему.

– Только смотри, Боря! – предупредительно поднял палец пират. – Не пришлось бы пожалеть! Если есть какие-то тайны, в том числе сердечные, – лучше не ходи к нему. Сашка – он такой! Влезет в душу и все твои потроха на всеобщее обозрение выставит!

– Ты-то откуда знаешь? – фыркнула горбоносая. – Был у него?

– Был! – подтвердил Баракин, загадочно улыбаясь.

– Ну-ка, поведай, что же такое особенное ты в глубинах его мозга увидел? – нахмурилась обладательница усов.

– Не могу! – уже серьезно ответил Баракин.

– Тайна исповеди! – понимающе кивнул краснощекий толстяк.

– Какие в этой голове, прости господи, тайны? – покачала головой усатая леди. – Разве что признался, как в бытность боцманом спер со своего парохода бочку краски «слоновая кость». Хорошая была эмаль! Польская!

– Ты откуда знаешь? – прищурился недобрый.

– Он мне ее на ремонт давал.

За столом раздались смешки.

– Так ты был расхитителем социалистической собственности? – развеселился недобрый. – А вы все – подельники Костяна?

– Не подсказывать! – хлопнула ладонью по столу Таня.

– Да я вижу, что Боря его уже узнал! – стал оправдываться недобрый.

– Костя Смурной! – сказал Журавлев, глядя на пирата.

Пират утвердительно кивнул.

– Наш моряк! – сказала про него Таня.

Журавлев вспомнил, что видел однажды Костю в Питере. Через несколько лет после школы. Он знал, что Костя выучился на матроса первого класса и плавает за бугор. Журавлев ехал в трамвае и, когда заметил на улице молодого смуглого парня в белом костюме, сразу узнал в нем одноклассника. Такой костюм в те времена можно было купить только за границей. Потому носили их исключительно моряки. Трамвай проехал, и пообщаться с Константином не удалось.

– Нечестно! – возмутилась сторонница трезвого образа жизни. – Ему подсказали!

– Да ладно ты! – примирительно сказала дама с усами. – Не мешай! Давай, Танюша! Действуй!

Таня показала на высокую, с прямой спиной моралистку. Губы поджаты. Сквозь стекла очков пристально смотрят строгие глаза. Первое впечатление отрицательное. Почему-то кажется, что она недовольна жизнью. Не только своей, но вообще как явлением.

– Ну! – теребила Журавлева Таня. – Кто это?

– Затрудняюсь! – виновато улыбнулся Борис, судорожно перебирая в голове одноклассников, зримо представив их сидящими за партами. – Люся Третьякова?

– Ну, ты сказал! – торжествующе ответила Сашкина соседка.

Было непонятно, чего в ее голосе больше: удовлетворения тем, что за прошедшие годы она изменилась до неузнаваемости, или наслаждения от того, что Журавлев прокололся. Сидящие за столом оживились.

– Ну что ты! – с легким сожалением сказала Таня. – Люсе не до нас. В Москве живет. В главном оркестре страны на скрипочке играет.

– Тогда… – наморщил лоб Журавлев. – Валя Красина!

– Пальцем в небо! – хохотнул самый крупный из мужиков, сидящий ближе всех к бутылкам. – Но имя угадал.

– Не подсказывать! – строгим, скрипучим голосом сверкнула на него стеклами очков недовольная жизнью. И резко дернула рукой. Будто бьет указкой по столу.

«В классе было две Вали!» – вспомнил Журавлев. И уже уверенно ответил:

– Валя Сайрина!

– Слава богу! – облегченно вздохнула Таня. – Узнал! Перед тобой завуч нашей родной школы!

Валя скривила губы. «Завуч! – подумал Журавлев. – А как же мечта? С какой уверенностью она заявляла, что пойдет учиться в геологический институт. Там же сплошная романтика! Экспедиции, мошкара, палатки. И песни у костра под гитару. Все или почти все в классе ей завидовали. Даже стыдились, что их мечты и представления о взрослой жизни откровенно приземленные. А что в итоге? Куда делись возвышенные порывы? У Зоси в “Золотом теленкеЖ они закончились носками с двойной пяткой. А у Вальки – тетрадками с каракулями двоечников».

Таня вернула Журавлева к действительности.

– Это? – спросила она, показывая на соседку Сайриной.

– Вера Карташевич! – не раздумывая ни секунды, ответил Журавлев.

– Меня да не узнать! – рассмеялась Вера. – При моем-то рубильнике!

– Угадал! – подтвердила Таня. – Для нас Вера. А для кого-то Вера Иосифовна. Потому что она у нас – первый заместитель директора банка. Идем дальше. Это кто?

И показала на розовощекую и круглолицую женщину.

– Ну, это Лида Болейко! – снова уверенно сказал Журавлев. – Только что-то я ее сестричку не вижу.

Сестры Болейко не были близнецами. Да и внешне совсем не были похожи одна на другую. Погодки. Но учились в одном классе.

– Оля в Космогородке живет, – ответила Лида, довольная тем, что Журавлев ее узнал. – Не смогла приехать. А очень хотела.

– Не тормозим! – подтолкнула Журавлева Таня. – Рядом с Лидой кто?

Журавлев посмотрел на тучного, с нездоровой краснотой на щеках мужчину. «Кто же этот любитель фотографии? В классе вроде бы таких не было. Взгляд голубых глаз открытый, хотя и с прищуром. Будто оценивает тебя: на что ты годен? Но улыбка располагающая. Как у всех гэбэшников», – почему-то подумалось Журавлеву.

– Ну, давай, Боря! – подбодрил его толстяк. – Смелее! На соседних партах сидели.

«На соседних? – напрягся Журавлев. – Спереди сидели Замираев и Шелстяков. Но это не Замираев. У того шрам на верхней губе. Шелстяков чуть ли сразу после школы умер. Сзади сидели Хамусов и Телков. Неужели это Хамусов? Вроде не похож».

– Телков? – наугад спросил Журавлев.

– Молодец! – снова похвалила его Таня. – Главный инженер судоремонтного завода.

– Бывший! – поправил ее Телков. – На пенсии я, Боря.

– А еще он – мой главный конкурент по части фотографий, которые ВКонтакте да Одноклассниках вывешивает, – улыбнулась Таня. – Как ни стараюсь, у него все равно больше!

– Идем дальше! Это кто?

– Галя Овечкина!

Ее было невозможно не узнать! Хотя и набрала вес и из хрупкой девчушки превратилась в солидную даму, лицо почти не изменилось. Те же алые губки бантиком, тот же румянец на полных щечках.

– Галя в детском саду работала, – пояснила Таня. – Теперь на заслуженном отдыхе.

С соседом Гали у Журавлева тоже не возникло проблем. Сухощавый мужчина в коричневой джинсовой рубашке с накладными карманами, с коротко остриженными волосами и приветливой улыбкой на загорелом лице был очень похож на того паренька, с которым виделись не только в школе, но и на хоккейной коробке во дворе.

– Женя Тиханов! – уверенно сказал Журавлев.

– Он! – кивнула Таня. – Отслужил в милиции-полиции. Теперь бизнесмен. Говорят, что его оздоровительный центр – самый лучший в городе. Не была, не знаю.

– Если хочешь омолодиться – тебе к нему! – хихикнул Телков.

– Жену омолодить можешь! – добавил Костя. – Ты с ней приехал?

– Один.

– Ну ты, Костян, сказанул! – рассмеялся недобрый. – В Женькин салон с женой? Это как в Тулу со своим самоваром!

Женя смеялся, словно речь идет о том, к чему он не имеет никакого отношения.

– Приходи, Боря! – сказал он Журавлеву. – Не пожалеешь!

– Вместе пойдем! – добавил недобрый. – Костяна еще возьмем. И Сашку. Как в прошлом году.

– Так вы тут все – старые развратники! – притворно ужаснулась Вера.

– Ты чего? – уставился на нее недобрый. – С дуба упала? Здоровым мужикам нельзя, по-твоему, в баню сходить?

– Знаю я ваши бани! Не столько моетесь, сколько пьете, пока девчонки глупые вам это самое делают…

– Что «это самое»? – нахмурил брови недобрый. – Ничего непристойного! Классический эротический массаж – да! Но не больше!

– Да ладно ты! – махнула на него Вера. – А то я не знаю!

– Ты, Вера, сказанула! – затрясся от смеха Смурной. – Прямо как в анекдоте. Муж говорит жене: «Завтра у меня мальчишник. Жена ему: «Не поедешь! Будете там с бабами вошкаться!» Он ей: «Какие бабы? Это же мальчишник!» А она ему: «Думаешь, я на мальчишниках не была?».

– Следующий кто? – спросила Таня, дождавшись, пока гости отсмеются.

Сосед Тиханова, длинный и нескладный мужчина улыбался, но в его улыбке было что-то неискреннее. И глаза! Он избегает смотреть в глаза! Таких, как он, суетливых, несвязно бормочущих, назойливо набивающихся в друзья, но способных подвести, сбежать от опасности, оставив друга в беде, в классе было двое. Один из них Колька Вралов. Но у Вралова на щеке была большая родинка. У этого нет.

– Гена Данилов!

– Точно! – подтвердила Таня. – Я не помню, Гена, ты где работаешь?

– Инженер смены на ликеро-водочном заводе! – ответил Данилов.

– Генка! – воскликнул окруженный бутылками здоровяк. – Ты же в автопарке работал!

– Недавно перешел.

– И скрывал? Ну, Генка… – здоровяк укоризненно покачал головой. – Запомним!

– Не отвлекай, Вася! – одернула здоровяка Таня и рассмеялась.

– Ну вот, – недовольно дернула плечами Сайрина. – Опять подсказала!

– Да ладно ты! – отмахнулась Таня. – Боря забудет, пока до Васи дойдем. Кто рядом с Геной?

Крупный мужчина с недобрым лицом бросил на Журавлева сумрачный взгляд и отвел глаза.

– Не знаю! – признался Журавлев.

– Ну вот! – разочарованно произнесла Таня. – Ты не торопись! Приглядись получше!

– Нет! – покачал головой Журавлев через минуту. – Не знаю.

– Ну, хотя бы наугад скажи! – попросила Лида.

– Не парься, Борька! – сказал недобрый. – Старков моя фамилия.

Журавлев от удивления едва не присвистнул. Старков! Главный фарцовщик школы! У него всегда можно было купить жвачку и сигареты. Но даже одноклассникам он продавал их без скидки. Интересно, чем он теперь занимается?

– Петруша у нас специалист по охранным системам, – словно отвечая на его вопрос, сказала Таня. – Остались трое. Это кто?

Осанистый мужчина в строгом костюме, с горделивой посадкой головы и длинными, до плеч, волосами, смотрел на Журавлева и приветливо улыбался привыкшего к обожанию артиста. Но Журавлев никогда не слышал, чтобы кто-то из их класса стал актером.

– Ну! – тормошила его Таня. – Давай скорее! Неужели не узнаёшь?

– По голосу узнает! – сказал кто-то. – Пашка! Молви словечко!

– Паша? Капитонов? – ухватился за подсказку Журавлев.

– Все верно! – густым чистым баритоном ответил добряк. – Это я!

– Паша у нас самый известный человек в городе! – гордо сказала Таня. – Диктором на радио работает. Каждое утро его голос слышим. Идем дальше. Это?

Журавлев улыбнулся стройной невысокой женщине. Она смущенно опустила голову. Ну конечно, ты всегда была стеснительной.

– Галя Окнина, – уверенно сказал он. – Известная гимнастка.

Галя смущенно улыбнулась Журавлеву.

– Насчет известности не знаю, – ответила Таня. – Но это она. Ну вот, остался один неопознанный. Кто это?

– Васю Чушкина да не узнать! – засмеялся Журавлев довольный тем, что затянувшийся экзамен завершен.

– Молодец, Боря! – похвалил его прячущийся за бутылками здоровяк. – Я банщиком работаю. Приходи. Как одноклассника, отделаю веничком от души. А сейчас садись! Пора по чарке выпить! А то из-за твоего экзамена во рту пересохло!

Таня усадила Журавлева между Галей Овечкиной и Женей Тихановым. Дружно выпили за встречу.

– Ну, признавайся, Боря, кем трудишься? – спросил Телков, цепляя на вилку грибочек. – Чем добываешь себе на хлеб насущный.

– Да так… В охране…

– Почему не на себя? – скрипучим голосом спросила Сайрина.

– Да какой из меня бизнесмен! – признался Журавлев. – Не мое это! Не пытался даже.

– Надо было попробовать! – назидательно сказал Старков.

– Ты, Петюня, пытался! – хихикнул Вася. – Да что-то не преуспел! В детстве с фарцовкой у тебя неплохо получалось, а с настоящим бизнесом не вышло!

– Чья бы корова мычала! – огрызнулся Старков. – Всю жизнь чужие задницы намыливаешь, а тоже туда же!

– Я непростые задницы намыливаю! – гордо ответил Вася. – Знаешь, с какими людьми я ручкаюсь? Ты с такими людьми рядом не стоял!

– И что ты с этого имеешь? – хмуро спросил Данилов.

– Что имею, то моё! – отрубил Вася.

– Пиво за ними допивает! – негромко, но так, чтобы все слышали, сказал Старков. – Да яйца им чешет.

Вася побагровел. Вилка выпала из его руки и со звоном упала в тарелку. Рука сжалась в кулак. Еще немного – и быть беде.

– Мальчики! – хлопнула ладонью по столу Таня. – Прекратить сейчас же! Я вас не для того собрала, чтобы вы тут пальцы гнули да разборки устраивали.

– Прекратите, мужики! – поморщившись, проговорил Баракин.

– Давай-ка, Вася, начисли нам грамм по пятьдесят! – с наигранной бодростью в голосе поддержал его Телков. – Треснем за нерушимую мужскую дружбу!

Вася разжал кулак. Потянулся к бутылке.

– Петухи! – неодобрительно фыркнула Сайрина.

– Спокойно, Валя! – осадила ее Вера. – Ты не в школе. У нас дневников нет, чтобы замечания в них писать да родителей вызывать!

И повернулась к Журавлеву:

– Про семью нам расскажи, Боря! Сколько раз женат?

– Один, – улыбнулся ей в ответ Журавлев.

– И только? – удивленно вскинула брови Вера. – Как тебе удалось найти свою единственную?

– Да вот, удалось.

– Детей сколько нарожали? – не унималась Вера.

– Одна дочка у нас. Замуж собирается.

– Не думаете вы о демографии, – вздохнула Вера.

– Ну, дамы и господа! – поднялся Телков с наполненной до краев рюмкой. – Предлагаю выпить за то, чтобы наша спаянная и споенная компания только прирастала такими классными мужиками, как Боря!

– И девочками! – встрял Костя.

– Кто о чем, а вшивый о бане! – метнула на него сердитый взгляд Сайрина.

– Я же, Валя, имел в виду не малолеток каких, – обиженно скривил губы Костя. – Я про таких, как ты! Целеустремленных!

– Извинение принимается! – постановила Вера, поднимая рюмку. – За нас!

Выпили. Склонились над тарелками. Забренчали вилками.

– А кто ещё их наших есть в городе? – спросил Журавлев у Гали.

– Надя Сталькова, – ответила вторая красавица класса, – Таня ее приглашала. Но она на встрече всего один раз была. В прошлом году. Не хочет с нами встречаться. А больше, по-моему, никого.

В коридоре зазвенел телефон. Таня вышла из комнаты.

– Боря! – вернулась к разговору Вера. – Чем, кроме работы, занимаешься? Дача есть?

– Нет! – покачал головой Журавлев.

– Что так?

– Мы же сначала на Крайнем Севере жили, – пояснил Борис. – Какие там дачи. А когда южнее перебрались, уже поздно!

– Никогда не поздно! – возразил Данилов. – Вот приедешь на мою дачу, увидишь!

– Да! – сказала Вера. – Мы здесь – все дачники. Конечно, таких дач, как у Гены, ни у кого нет. Но тем не менее.

– Не все! – поправила Веру Сайрина. – У меня дачи нет. И не будет! Потому что мне не надо!

– Не прибедняйся, Вера, – сказал Смурной. – Видел твой терем.

– Так я сколько лет его строила да до ума доводила!

– Но построила же?

– Построила!

– Ну вот! – усмехнулся Баракин.

– Что, вот? – наклонилась к нему Вера. – Что ты хочешь сказать?

Ответить Сашка не успел. Вернулась Таня и все сразу почувствовали: что-то произошло.

– Дочка Нади Стальковой позвонила, – ответила Таня на немые вопросы в глазах одноклассников. – Вчера вечером Надю убили…

– Оба-на! – произнес Смурной.

– За что? – вырвалось у Телкова.

Старков бросил на него неодобрительный взгляд. Потом повернулся к Тане:

– Как это случилось?

Вопросы посыпались на Таню со всех сторон:

– Где?

– Кто это сделал?

– Что Леночка рассказала?

– Убили в ее квартире, – грустно заговорила потрясенная Таня. – Леночка говорит, что звонила маме позавчера вечером. Часов примерно в восемь-девять. Точно не помнит. Спрашивала рецепт ее фирменного пирога. Когда испекла пирог, звонила еще раз. Говорит: хотела похвастаться, что все получилось. Не дозвонилась. Леночка решила, что мама вышла прогуляться, а мобильник, как это часто с ней бывает, оставила дома. Потом Леночка занималась своими делами и больше не звонила. Но утром почувствовала непонятную тревогу. Говорит: появилось такое чувство, что с мамой что-то случилось. Позвонила. Телефон не отвечает. Потом позвонила снова. Опять ничего. Поехала к маме. Зашла в квартиру и увидела, что она лежит на полу в кухне. Мертвая.

– Почему она решила, что маму убили? – спросил Баракин. – Может быть, сердце прихватило.

– Говорит, что голова у мамы была повернута, будто ей шею свернули. А потом, уже в морге, врач сказал, что ее задушили. Руками. Кто-то очень сильный.

– Вот тебе и раз! – проговорил Вася. – Повеселились!

– А кто убил? – спросила Галя Окнина. – Грабитель?

– Леночка говорит, что ничего не украдено, – сказала Таня.

– Когда Леночка звонила Наде вечером¸ та не сказала, что кого-то ждет? – задала следующий вопрос Вера.

– Или что у нее уже кто-то есть в гостях? – добавил Данилов.

– Не знаю. Но она говорит, что мама с кем-то пила чай. Две чашки на столе.

– Как дочка в квартиру попала? У нее ключ был? Или дверь не была заперта? – спросил Старков.

– Конечно, ключ был! – вместо Тани ответила ему Вера. – У меня тоже есть ключ от маминой квартиры. Это нормально.

– Сначала обычно звонят в дверь, – внушительно заметил Телков.

– Не знаю, звонила она в дверь или нет, – призналась Таня. – Лена говорит, в прихожей обратила внимание, что мамина обувь на месте. Значит, она дома. Позвала ее. Никто не отзывается. Ноги идти отказываются. Стали как ватные. Но собралась, пошла. Нашла маму в кухне. На полу.

– Одежда на ней была в порядке? – это спросил уже Телков.

– Ее не изнасиловали? – робко, словно стыдясь своего вопроса, произнесла Окнина.

– Я первым делом ее об этом спросила. Леночка говорит, что все было в порядке.

– Сто процентов, что ее убил любовник! – заявила Вера, выковыривая из зубов останки кальмара. – Ничего не украдено. Когда ее убили?

– Эксперт сказал Леночке, что примерно за десять – двенадцать часов до вскрытия. То есть после десяти часов вечера. Леночка говорит: значит, когда я ей звонила второй раз, она уже была убита!

– Ну, точно, это был любовник! – воскликнула Вера. – В такое время в квартире одинокой женщины может быть только любовник. Если бы это был вор, бандит, налетчик какой-то, в квартире был бы хоть какой-нибудь бардак! А Таня говорит, что все было в порядке.

– Не я говорю! – поправила ее Таня. – Так Леночка сказала.

– Какая разница!

– А если это был родственник? – высказала свое мнение Лида.

– Чушь! – опровергла их Вера. – Конечно, если среди ее родственников есть круглый идиот, то мог. Но я в это не верю! Любовник – и никто другой! Тут и к бабке не ходи! Надя, царство ей небесное, любила это дело. Сашка! Подтверди!

– А я здесь при чем? – удивленно, и даже с выражением оскорбленной невинности на лице, вытаращился на Веру Баракин. – Откуда мне знать?

– Не темни, Сашок! – хихикнул Старков. – Раз Вера говорит, значит, что-то было! Признавайся!

– Не было у меня с ней ничего! – зло ответил Баракин.

– Оставьте Сашку в покое! – властно сказал Старков. – Чего достаете мужика? Если уж кого спрашивать о Надьке, так Костяна. Он по ней слюни пускал!

– Костя! Поведай однокашникам, что думаешь об этом деле? – спросила Вера.

– Ничего не думаю! – огрызнулся Смурной.

– Но ведь ты с ней дружил!

– В детстве! – уточнил Баракин.

– Дружил! – ядовито усмехнулся Старков. – От такой дружбы дети бывают!

– Перестань, Петя! – сверкнула на Старкова стеклами очков Сайрина. – И вообще пора прекратить этот балаган!

– Ты, Валя, в школе командуй! – покосился на нее Старков. – А здесь ты не завуч, мы не ученики!

– Валя права! – поддержала Сайрину Таня. – Вам все хихоньки да хаханьки. А Надя, между прочим, в морге лежит. В холодильнике.

Пристыженные одноклассники уткнулись в свои тарелки. Но молчание длилось недолго.

– Женя! Как ты думаешь, убийцу найдут? – тихо спросила Окнина.

– Да, Женька! – поддержал ее Старков. – Ты же мент. Хотя и бывший. Что там ваша статистика говорит?

– Обычно такие дела раскрывают, – серьезно ответил Женя.

– В восьми случаях из десяти, – уточнил Баракин. – Статистика!

– Почему не все? – наивно вытаращилась на него Окнина.

– Потому что ментам лень! – заявил Телков.

– Можно я объясню? – как на уроке, поднял руку Баракин. – Дело в том, Галя, что принцип раскрытия убийств – определить, кому это выгодно. То есть исходят из того, что убийца знаком с жертвой. Родственник, друг, коллега по работе, сосед, ну и так далее. Такой убийца изначально в числе подозреваемых. Или проверяемых, не знаю, как правильно. И его рано или поздно поймают. Если преступник убил кого-то незнакомого… Случайного прохожего, например, то уже сложнее. Таких, если он не серийный убийца, редко находят. А при заказных убийствах, когда килер не знаком с жертвой и вообще живет в другом городе, приехал выполнить работу и уехал. В таких случаях вообще все плохо.

– А принцип: кому выгодно? – спросила Сайрина.

– У тех, кому выгодно, железное алиби. Тут простая схема не работает. Нужны какие-то особенные усилия. Знания. Опыт. И черт его знает, что еще. Желание, наконец!

– Теоретик хренов! – буркнул на Сашку Смурной. – Чего мы тут мусолим? Тоже мне, Шерлоки Холмсы да миссисы Марплы. Давайте лучше выпьем! Помянем усопшую!

– Да-да! – встрепенулся затосковавший Вася Чушкин. – По полной рюмочке. Пьем до дна. Зло не оставляем. И не чокаемся.

– Да погодите вы! – одернула страдающих от жажды Вера. – Не терпится им! Вам лишь бы повод был.

Усмирив бунтовщиков, она повернулась к Баракину:

– По твоей теории, Саша, убийцу обязательно поймают! Ведь он был знаком с Надей! Значит, окажется в списке подозреваемых! А дальше, как ты говорил, дело техники!

– Так ведь с Надей и мы знакомы! – тихо, но так, что все услышали, проговорила Галя Окнина.

– И что? – непонимающе уставился на нее Старков.

– Значит, мы все под подозрением, – ответила Галя. – Уже. Или скоро будем.

– И ко всем нам придут повестки! – добавил Смурной.

– Размечтался! – хохотнул Вася. – Повестка к нему придет! Станут менты на тебя бумагу изводить! На «воронке» приедут! Прямо из дома заберут. Сашку с работы. Тебя, Валя, из школы. Представляешь картинку: тебя ведут по коридору школы в наручниках? На глазах всех твоих учеников!

– Прекрати, Вася! – Таня укоризненно посмотрела на Васю, и он заткнулся.

– Да, девочки и мальчики! Не надо шутить на такую тему! – поддержал ее Телков.

Все притихли. На некоторое время за столом снова воцарилась тишина, которую нарушал лишь хруст куриных косточек на зубах Веры да постукивание по столу пальцев Телкова. Обычно в такой ситуации кто-нибудь прерывает молчание репликой: мент родился! Но после Таниного осуждения Васиной выходки пошутить никто не осмелился.

Тишину прервал глубокий вздох Гали Окниной:

– А у меня нет алиби! – негромко, одними губами прошептала она.

– Откуда ты знаешь? – подозрительно посмотрел на нее Баракин. – Ведь время убийства неизвестно.

– Таня говорит, это случилось вчера, – обреченно пояснила Галя. – А я вчера весь день одна дома была. Никуда не выходила. Никто меня не видел. Ни с кем по телефону не говорила. Подтвердить, что весь день дома просидела, некому.

От ее слов все вздрогнули и невольно уставились на нее. Но тут же опустили глаза и задумались. Вера перестала жевать. Телков убрал руку со вздрагивающими пальцами со стола. Баракин провел ладонью по лысине, словно приглаживал на ней последний волосок. До Гали никто не задумывался о своем алиби. Шутка Василия никого не насторожила. Только после слов Окниной все погрузились в раздумье. Первой пришла в себя Вера:

– Не переживай, Галя! – сказала она с нервическим смешком. – Мы же знаем, что убивал мужик. Да и кто подумает, что убийцей может быть такая пигалица, как ты? Из всех женщин, что сидят за этим столом, на роль убийцы подхожу только я! Но у меня как раз железное алиби! Мы вчера всей семьей в театре были!

– Галя у нас гимнастка! – заметил Смурной. – Только кажется хрупкой! А на деле запросто кому угодно шею свернет!

– Ты, Костя, болтай, да меру знай! – одернула его Вера. – Лучше про себя скажи! Ведь главным спортсменом у нас был как раз ты!

– Костины когти обязательно оставили бы следы на шее Нади! – сверкнула очками Сайрина.

Костя пристыженно спрятал руки с траурными полосками под ногтями.

– Он мог в перчатках быть! – сказал Баракин.

– Вы чего, люди? – испуганно посмотрел на них Костя. – Вы серьезно?

– Раз уж до алиби дело дошло, давай, Костян¸ признавайся! – нервически засмеялся Старков. – Говори, где был в это время? Что делал? Кто подтвердить может?

– Да пошли вы! – огрызнулся Смурной.

– Не! – проговорил Телков. – Костя не мог Надю убить! Он же был влюблен в нее!

– Ну и что? – удивилась Сайрина. – Как раз потому и мог! Из ревности!

– Какая ревность! – впервые за вечер вступила в разговор Галя Овечкина. – Больше тридцати лет прошло!

– В Надю многие были влюблены! – негромко сказал Женя.

– И ты? – быстро спросила его Вера.

– Ну, не то, чтобы влюблен, – признался Женя. – Но она мне, конечно, нравилась.

– Я вам напомню, друзья, что Надю убил сильный мужчина! – сказал Баракин. – Женя, конечно, не слабак. Но он бывший сотрудник правоохранительных органов. Я никак не могу представить, чтобы он это сделал!

И тут же со всех сторон раздались голоса:

– А меня можешь? – спросил Данилов.

– Или меня? – не смолчал Телков.

– Первым силачом у нас был Вася!

– И как раз он был к Наде неравнодушен!

– Не больше других!

– Да погодите вы! – громко, чтобы остановить галдеж, сказал Телков. – Дайте Васе ответить.

– Что ответить? – недоумевая, спросил Вася.

– Про свое алиби! – напомнил ему Телков.

– Так я… это… какой день-то был? Я не работал. Значит, в гараже был!

– Кто подтвердить может?

– Жена!

– Она что, с тобой была?

– Нет! Но она знала, что я в гараж ушел!

– Кто тебя в гараже видел? – спросил сквозь смех Баракин.

– Не знаю… не помню, – растерянно ответил Чушкин.

– Значит, ты первый кандидат на роль убийцы! – заключил Старков.

– Да ладно вы! – усмехнулась Вера. – Когда Васю в ментовку привезут – сразу вспомнит, что делал и кто его видел. Хотя, если принимать во внимание одну только физическую силу, то лучше Васи на эту роль никого нет.

– Надиному убийце не только сила была нужна! – сказала Овечкина.

Она произнесла это так тихо, что сидящий рядом с ней Журавлев едва расслышал эти слова.

– У Васи сила от природы! – заметила Лида. – Но ведь многие мальчишки в спортивные секции ходили…

– Ну-ка, мужики! – встрепенулся Василий. – Кто каким видом спорта занимался? Старый! С тебя начнем! Говори!

– Я занимался только литрболом и бабсклеем! – ответил Старков.

– Ты не юли! – не унимался Василий. – На бокс ходил? Или на борьбу?

– На борьбу Баракин ходил! – напомнила Сайрина. – Правда, Саша?

Баракин не ожидал, что внимание переключится на него. Заморгал растерянно под пристальными взглядами ожидающих ответа одноклассников. Потом хитро улыбнулся.

– Ходил… недолго, – ответил он. – Только вчера я весь вечер был дома.

– Кто это знает? – спросил Вася.

– Соседи.

– А ты? – повернулся Вася к Телкову. – Чем вчера занимался?

– У меня алиби нет! – признался Телков. – Дома один сидел. Свои свежие работы фотошопил. Жена была на девичнике.

– Тоже кандидат! – заметил Василий и повернулся к Журавлеву: – Ну а ты, Боря?

– У меня алиби железное! – ответил Журавлев. – Я вчера еще не был в городе.

– Ладно! – громко сказала Таня. – Хватит! Не надо превращать смерть Нади в повод для игры в угадайку.

– И то правда! – поддержала ее Вера. – Не наше это дело. Есть менты, пусть они и занимаются. А мы давайте-ка выпьем за упокой души Надежды! Наливай, Василий!

Выпили, забренчали вилками, и разговор потух. Потом, как всегда это случается при любом застолье после нескольких рюмок, общей темы не стало. Дамы на дальнем конце стола заговорили о чем-то своем, девичьем. Вниманием мужиков с рассказом о дальних плаваниях завладел Костя. Вася под шумок старательно опорожнял бутылку, наливая себе одну рюмочку за другой. Женя вдруг стал рассказывать Журавлеву забавные эпизоды, что случались на службе. Журавлев делал вид, что слушает, кивал невпопад, а сам думал о другом.

До чего же мы лукавы! Узнали про смерть бывшей одноклассницы, на несколько минут надели на лица маски дежурной скорби, а самим интересны только пикантные подробности убийства. Любовник убил Надю или нет? С тем, чтобы было что рассказать дома и на работе. Выпили по рюмке и забыли про несчастную жертву. Сидим, болтаем о всяких пустяках.

«А может быть, это и правильно? – спросил себя Журавлев. – Люди умирают каждый день. Если скорбеть по каждому – ни на что другое времени не останется. Учились с Надей в одном классе. И что? О родных и близких побеспокоиться не всегда успеваем, а тут чужой человек. Только и всего, что были знакомы. И то – когда это было?»

Невеселые думы Журавлева прервал громкий голос Васи:

– Не пора ли сделать перерыв на перекур? – громко спросил он, убирая со стола пустую бутылку. – Таня! Где можно покурить? Как и раньше, в прихожей?

– Да! – кивнула Таня. – Я пепельницу там поставила.

Мужчины потянулись в прихожую. Вышел и Журавлев. Небольшой коридорчик наполнился густыми клубами дыма. Некурящие старались держаться подальше, но из прихожей не уходили.

– Мужики! – спросил Вася, не обращаясь ни к кому конкретно. – А еще выпивка есть?

– Все на столе! – огорчил Васю Старков.

– На столе пусто! – скорбно выговорил Костян.

Журавлев усмехнулся. Только что чуть не подрались, а уже всё забыто.

– Давайте сбросимся! – оживился Василий. – Я сгоняю в лавку! Кто за?

Первым на призыв Чушкина откликнулся Смурной.

– Держи! – сказал он, подавая Васе деньги. – Только не жмись. Палёнку не бери!

– А то я не знаю! – огрызнулся Вася.

Все достали кошельки, зашуршали купюрами.

– С Павлуши не бери! – строго сказал Старков. – Он не пьет!

– Бери, бери, Вася! – холеным баритоном профессионального диктора успокоил Капитонов засомневавшегося гонца. – Я не пью, так вы за мое здоровье выпьете!

Вася пересчитал деньги, закатив глаза, перевел их в бутылки и, довольно хмыкнув, скрылся за дверью.

– Ты, Боря, почему не пьешь? – спросил Данилов. – Нельзя, как Пашке? Или здоровье не позволяет?

– Я свою цистерну водки уже выпил! – весело ответил Журавлев.

Он давно заметил, что в любой компании к непьющим всегда относятся настороженно. Сразу, как Генка, начинают выяснять: трезвенник или завязал. Скажешь, что трезвенник, будут подозревать, что ты что-то скрываешь. Что пить тебе болячки не позволяют, но ты не хочешь в этом признаться. Или ты алкоголик подшитый. В том и другом случае нет к тебе доверия. Но если сказать, что ты свою цистерну выпил – такой ответ всех устраивает. Наш человек! Поддавал, наверное, так как нам и не снилось. Теперь вот отдыхает.

– У меня сосед тоже квасил по-черному, – сказал Смурной так, словно точно знает, что Боря напивался до поросячьего визга. – Такие скандалы закатывал – мама не горюй! Жена убедила закодироваться. Теперь, как ты, Боря, весь такой правильный!

– Да ладно ты! – перебил Костю Старков. – Завязал человек – и молодец! Ты вон тыщу раз зарекался, а не можешь. Скажи лучше, Боря, как тебе на чужбине живется? Не тянет на родину?

– Не тянуло, так не приехал бы! – ответил за Журавлева Тиханов. – Или по пути привернул?

– Ага! По пути! – засмеялся Данилов. – Из Чернигова в Воронеж!

– У тебя что, кто-то есть в Чернигове? – клюнул на шутку Смурной. – У меня жена оттуда. Я там часто бываю.

– Не был я в Чернигове! – отказался Журавлев искать общих знакомых. – Даже не знаю, где он находится.

– У меня, мужики, из головы не выходит, кто же мог Надюху замочить? – внезапно сменил тему Баракин. – А главное – за что?

– Так хахаль наверняка! – убежденно ответил Костя. – Больше некому!

– Дура она была! – зло сказал Данилов и брезгливо поморщился. – Красавица, а сама дура дурой! Вот и получила. Как говорится, за что боролась, на то и напоролась.

– Зря ты, Генка, так, – укоризненно посмотрел на Данилова Тиханов. – О покойниках плохо не говорят.

– Если честно, то о Надюхе хорошего сказать нечего! – согласился с Даниловым Старков. – Знали бы вы про нее, что я знаю!

– Что ты про нее знаешь? – спросил Журавлев. – Такое, чтобы так отзываться о покойнице?

– Все! – не уступал Старков. – Знаете, за что ее из медицины турнули?

– И за что же? – спросил Данилов.

– За наркоту!

– Кололась?

– Кололась или курила – не знаю. А что приторговывала – это факт.

– Если бы на торговле поймали – укатали бы за решетку! – сказал Тиханов.

– А если поймали, да не доказали? – прищурился на него Старков. – Оторвой была Надька!

И добавил, крестясь:

– Царство ей небесное.

– Потрахаться, я слышал, тоже любила? – спросил, ни к кому не обращаясь, Данилов.

– Что в этом плохого? – удивился Телков.

– Ой, мужики! Я такую хохму вспомнил! – вдруг возбудился Смурной. – Как-то мой друган пришел в гости к жене милиционера. Она сказала, что муж на дежурстве. Но всю одежду моего кореша на всякий случай в шкаф сложила. Видно, не в первой. И вот среди ночи, в самый, как говорится, разгар, муж заявился домой. Знал, наверное, что женка слаба на передок. Дружбан едва успел в шкаф залезть. А мент при всей форме, с пистолетом¸ блин.

– Твой друг что, из шкафа пистолет увидел? – недоверчиво спросил Данилов.

– Нет! Услышал, что мент затвор передергивает! – хихикнул Телков.

– Не мешайте Косте врать! – остановил их Старков и повернулся к Смурному: – Поливай дальше!

– Я не вру! – возмутился Смурной.

– Да верим мы! – рассмеялся Старков. – Давай! Чего остановился на самом интересном?

– Ну вот! – продолжил Смурной. – Он говорит, сидел в шкафу на какой-то коробке. И прислушивался, что в комнате происходит. Говорит, боялся вдохнуть или пошевелиться. Не дай бог, коробка развалится под его весом. А мент возьми да и прислонись к шкафу. Дверца скрипнула. Дружбан говорит, в тот момент чуть не обделался. Подумал: ну, все! Трындец! Когда мент ушел, мой приятель оделся и слинял. Не до секса стало. Больше к ней не ходил.

– Про себя рассказываешь! – предположил Данилов. – Уж больно красочно!

– А к чему ты это, Костян? – спросил Баракин.

– К тому, что у каждого есть кое-что! Так и у Надюхи. Судить за это нельзя. Сказано же: «Не судите, да не судимы будете!»

– Согласен! – кивнул Баракин.

– Надька же, как из медицины ушла, салон на Урицкого открыла, – сказал Данилов.

– Какой? – спросил Журавлев.

– Фотосалон. Моделей фотографировала.

– На Урицкого? – переспросил Баракин. – Это между Лесным и Новгородским? Еще у него название интересное. Дай бог памяти…

– «Амарант».

– Да! Не знаешь, что это означает? – спросил Тиханов.

– Цветок такой есть. Символ неумирающей любви, – пояснил молчавший до этого Капитонов.

– Помешана была Надька на любви, – констатировал Телков.

– Не столько на любви, как на сексе! – поправил его Старков. – Прости, Господи, ее душу грешную!

И опять перекрестился.

В прихожей повисло молчание. Навалившаяся на мужчин грусть грозила окончательно испортить настроение. Ситуацию спасло появление Васи.

– Живем, мужики! – радостно объявил он, победно поднимая над головой пакет со звякнувшими в нем бутылками.

Компания вернулась за стол. Пополнение припасов женщин не обрадовало.

– Не надо бы вам этого делать! – укоризненно покачала головой Таня. – Смотрите, чтобы не получилось, как в прошлый раз.

Что было в прошлый раз, Таня не сказала. Но и так было понятно, о чем она предупреждала.

– Не волнуйся, Танечка! – ответил ей Телков. – Мы свою меру знаем!

– И соблюдаем! – глубокомысленно ответил занятый наполнением рюмок Вася.

Между тем застолье, очевидно, подходило к концу. Незаметно исчезла Галя Окнина. Вскоре опустело место Сайриной. А потом стал собираться и Журавлев.

– Я пойду, пожалуй, Танюша, – негромко сказал он хозяйке, выйдя за ней в кухню. – Спать уже хочу. Встал сегодня ни свет ни заря. Перелет. Столько впечатлений. Хороших и безрадостных. Устал.

Таня понимающе кивнула. Журавлев в надежде уйти по-английски, направился в прихожую. Таня вышла его проводить. И тут в дверном проеме возник Телков.

– Уходишь? – спросил он.

Получив утвердительный ответ, предложил:

– Мне тоже пора. Если хочешь, выйдем вместе! За мной сейчас дочь приедет. Отвезем, куда скажешь.

Во дворе уже стояла бежевая «тойота». На месте водителя сидела очаровательная девушка. Она приветливо улыбнулась Журавлеву.

– Мой одноклассник! – представил Телков Журавлева. – Борис… как тебя по батюшке. Хотя – неважно. В общем, это дядя Боря.

– Здравствуйте! – сказала девушка мелодичным голосом оперной певицы. – Меня зовут Лина.

Телков спросил у Журавлева адрес и объяснил дочери, что от нее требуется. Когда машина тронулась, Журавлев повернулся к тезке:

– Давно на пенсии?

– Седьмой год.

– Сердце?

– Поджелудочная, – грустно ответил Телков. – Охота до добра не доводит.

Прочитав удивление в глазах Журавлева, Телков пояснил:

– Любил я побродить с ружьишком. Только это увлечение небезопасное.

– Да, ружье иногда может выстрелить! – понимающе кивнул Журавлев. – И не всегда туда, куда надо.

– Не в этом дело! – возразил Телков.

Журавлев вопросительно смотрел на него в ожидании, что тезка пояснит, что имел в виду. Заметив непонимание в глазах одноклассника, Телков спросил:

– Похоже, ты не охотник?

– Нет!

– Смотрел «Особенности национальной охоты»?

– Конечно!

– Примерно так и бывает на охоте. Ведь в ней убить зверя – не самое важное. Главное – пообщаться. А какое общение может быть на природе без этого дела? – Борька выразительно щелкнул себя по кадыку. – Вот примерно так и мы охотились. А тут как раз спирт «Рояль» появился в избытке. Как-то раз крепко мы поддали. Трое за это поплатились. Одного уже нет на свете. А я и еще один приятель поджелудочные посадили. Теперь вот маемся.

– А как же ты себе это позволяешь? – щелкнул себя по кадыку Журавлев.

– Да я же теперь пью по чуть-чуть, – весело ответил Телков.

– Ага! По «чуть-чуть», – встряла в мужской разговор Лина. – Сейчас за это «чуть-чуть» от мамы по полной схеме получишь!

– А тебе слова не давали! – сердито ответил Телков. – Молодая еще отцу указывать!

Поправил ремень фотоаппарата на шее и повернулся к Журавлеву:

– Жена у меня – не приведи господи! В черном теле меня держит! Вот так! – шепотом, опасливо посматривая в спину дочери, пояснил Телков, показывая сжатый кулак. – Мегера!

– Если бы мама тебя не держала в руках, давно бы уже за могилкой ухаживала! – вновь встряла дочка.

– Да что это такое? – уже серьёзно возмутился Телков. – Она еще и подслушивает!

– Жаль, что от охоты тебя вовремя не отвадила! – добавила Лина.

– Хватит! – оборвал ее Телков. – А то я и в самом деле обижусь!

– Ну, прибей меня, Мазетто! – насмешливо пропела дочь.

– Вот она, современная молодежь! – горестно вздохнул Телков.

Но уже через секунду приподнятое настроение к нему вернулось.

– Хороший был вечер! – негромко сказал он. – Жаль, плохой новостью его испортили.

– Как думаешь, найдут убийцу? – спросил Журавлев.

– Я в ментовских делах не коппенгаген. Ты Женьку Тиханова спроси. А еще лучше Сашку Баракина. Вот уж кто любого чему угодно научить может, так это он. О чем бы ни говорили – он всегда в курсе дела.

Машина плавно затормозила у входа в отель.

– Ты когда уезжаешь? – спросил Телков собравшегося выходить Журавлева.

– Дня через три-четыре.

– Какой у тебя телефон? Диктуй, я его наберу. Чтобы мой у тебя высветился. Звони. Пересечемся.

В номере Журавлев первым делом отправился в душ. Смыл с себя накопившуюся за день усталость, сел нагишом на постель, взял телефон и набрал номер.

– Привет! – услышал он далекий голос жены. – Ну как? Всех любовниц нашел? Звонишь-то откуда? Одна из них приютила?

– Почему одна? – обиделся Журавлев. – Я еще не такой уж и старый.

– Так вы там групповуху организовали? – обрадовалась за него супруга. – Смотри не оплошай!

– Обещаю, тебе за меня не будет стыдно! – заверил ее Журавлев.

После шуточного обмена колкостями Журавлев уже серьезно отчитался перед супругой за прожитый день. Как долетел, как разместился, что ел, что делал. Про визит к Алькиному дому по понятным причинам умолчал. Зато подробно рассказал про встречу с Таней на набережной и про вечер с одноклассниками. Известие о смерти Нади жена приняла равнодушно. Ее, как и остальных одноклассников мужа, супруга знала только по отдельным забавным эпизодам из школьной жизни Журавлева, рассказанных им по случаю.

– Не нагулялся еще? – спросила жена, когда он закончил вечерний доклад. – Домой не собираешься?

– Да я же только сегодня из дома! – удивился Журавлев.

– Значит, не нагулялся! – заключила жена. – Ладно. Развлекайся дальше.

– У тебя что нового?

– Да ничего. Погода хорошая. Весь день свои клумбы в порядок приводила. Сейчас вот лежу в постели. Собираюсь перед сном свой сериал смотреть.

Они пожелали друг другу спокойной ночи, и Журавлев выключил телефон. Уже прижавшись щекой к холодной подушке, Журавлев снова прокрутил в голове прожитый день. Без купюр, как в разговоре женой. Что делать, его супружница так устроена, что если узнает про Альку и замучившую мужа совесть, со света сживет. Хотя оснований ревновать у нее нет никаких. Алька была в его жизни до того, как в нее вошла Ирина.

Он вздохнул. «Алька… Как же ее найти? Через адресный стол? Бесполезно. У нее сто лет, как другая фамилия. Черт! – дернулся Журавлев. – Надо было у старушки спросить! Она может знать! Хотя… необязательно. Ладно, не все потеряно! Есть еще варианты. Завтра проверим. Должно получиться».

Он попытался представить лицо Альки. Сколько раз он надеялся увидеть ее хотя бы во сне. Но она ни разу не пришла. А сегодня вдруг что-то случилось. Журавлев ясно, как наяву, вдруг увидел перед собой стоящую спиной к нему девушку. Стройную. Хрупкую. Платье, прическа – все не такое, как было тогда на Альке, но он не сомневался – это она! Пришла! Показалась!

– Прости меня, Аля! – одними губами прошептал Журавлев. – Если можешь.

Алька вздрогнула. Журавлев сначала решил, что от неожиданности. Через столько лет услышала его голос. И узнала! Значит, помнила!

Плечи девушки продолжали вздрагивать. Сначала Журавлев подумал, что она плачет. Но потом понял: нет! Она смеется! Только беззвучно.

Девушка стала поворачиваться к нему. Сердце радостно ёкнуло: сейчас увижу ее лицо! Девушка обернулась. Но это была не Алька, а Надежда. На ее бледном, без кровинки лице играла улыбка. А грудь и плечи сотрясались в приступе беззвучного смеха.

Журавлев дернулся, открыл глаза. Сон, только что обволакивавший его сознание сладким дремотным туманом, обещавший желанное, красивое сновидение, улетучился. Журавлев сел, опустил ноги на пол. Долго сидел в задумчивости. Что-то подсказывало, что быстро ему отсюда не уехать. Потому что найти Альку будет непросто. Если вообще получится. А еще… Где-то глубоко появилось не поддающееся осознанию чувство, что Надежда не случайно погибла в день его приезда в родной город. И уехать, пока ее смерть окутана тайной, не удастся.

Рев мотора стартующего гоночного автомобиля ворвался в утренний сон Журавлева, как спецназ в квартиру наркодилера. Журавлев открыл глаза, посмотрел на часы. Семь утра! Неужто жена соскучилась?

Журавлев потянулся за телефоном. Ирка все время бухтела, что он не сразу отвечает на ее эсэмэски. Объяснения, что встроенные в телефон мелодии слишком коротки, чтобы услышать их в городском шуме, она не принимала. Однажды на заправке услышал, как в кармане у мужика, что рассчитывался за бензин, вдруг взревел восьмисотсильный мотор «феррари». От неожиданности и кассирша, и все покупатели вздрогнули. Стали озираться, чтобы увидеть красный болид, на котором въехал в торговый зал безбашенный мажор. Когда Журавлев понял, что рев мотора исходит из телефона покупателя, его тотчас осенило: вот оно! Упросил мужика, чтобы скачал ему мелодию. Теперь Журавлев на эсэмэски жены отвечает без задержки. Но она все равно ворчит! Потому что если какая-то эсэмэска приходит Журавлеву в ее присутствии, рев болида ее пугает. Но смирилась. Посчитала, лучше лишний раз вздрогнуть, чем нервничать от того, что муж молчит.

Сообщение было от Тани: «Похороны Нади завтра в 14 из морга областной больницы. Придешь?» Ответил коротко: «Если жив буду».

Остатки сна улетучились, и Журавлев встал с постели. Пока застилал ее, пока сходил в туалет, пока брился и умывался, из головы не выходили мысли о Наде. Надо же так! Не старая еще! Сказочно красивая. Правда, не той красотой, что у жены. Иркина красота легкая, воздушная, и даже в чем-то наивная. Ее грубость, кому как не мужу это знать? – напускная. Ею Ирка маскирует свою беззащитность. Порой грубость в сочетании с не знающей границ ревностью, чаще всего необоснованной, дает такую страшную смесь, что в сравнении с ней оружие массового уничтожения – ничто, пустячок, забава для малолетних. Но это – если не знать Ирку.

У Нади красота была другая. С какой завистью смотрели на нее сверстницы, с которыми природа была не так щедра! С каким обожанием, вожделением смотрели на нее парни с пушком на верхней губе и хрипотой в ломающихся голосах, когда она, осознавая свою неотразимость, гордо и величественно плыла по коридору школы. Всегда в окружении свиты. Всегда – в центре внимания.

При всем при этом красота Нади была какая-то арифметическая. 90–60—90, и все такое прочее.

Не все были очарованы совершенством Нади. Журавлев был одним из немногих, кого ее журнальная, выставочная красота не манила, а скорее отталкивала. Потому что он не понимал, но чувствовал ее холод. Расчётливая была у Нади красота. А еще недобрая. Нет, Надя, конечно, была чувственной девушкой. Но только в отношении самой себя. Она принимала обожание, поклонение, любовь, нуждалась в них, как изнывающий от жажды путник, но сама не могла дать этого никому. Пленяла красотой, но не любовью.

Все это юный Журавлев не знал и не понимал, но чувствовал интуитивно. И только теперь, многие годы спустя, когда смерть бывшей одноклассницы разбудила в памяти все, что он знал про первую красавицу школы, – только теперь Журавлев смог объяснить странный холод, что источала тогда красота Надежды. Все дело в том, что сердце ее всегда оставалось равнодушным. И потому Надежда была опасна. Одним словом, она всегда была той самой девушкой, что превращаются в женщин, которых принято называть «роковыми».

Сегодня сказали бы, что дело в феромонах. Разные они были у Журавлева и Надежды. Антагонисты. Как два одинаковых полюса магнитов отталкиваются, так и феромоны Нади и Журавлева вызывали не влечение одних к другим, а старались отдалить своих носителей друг от друга. В общем, в том, что Надежда не была девушкой его мечты, не было ничего личного.

Ее смерть огорчила Журавлева не меньше, чем смерть любого другого человека. Даже больше. Потому что он был знаком с Надей в юности. Потому что она – его ровесница. Ее смерть заставляет задуматься о том, что жизнь не вечна. Что не так уж много времени пройдет и его жизнь тоже завершится. И еще не факт, что лучше: умереть в глубокой беспомощной дряхлости от изматывающей болезни или так, как Надя: мгновенно, не почувствовав ничего, не осознав, что жизнь кончилась, не успев ужаснуться от необратимости ухода в никуда.

Кто ее убил? За что? Явно не грабитель и не насильник. Ничто не украдено. Над Надеждой не надругались. Смерть Нади не была защитой от разоблачения и неизбежной кары прокравшегося в ее дом преступника. Он не был для нее незнакомцем. Надя пустила его в дом. Пила с ним чай. Значит, хорошо знала. Нельзя исключить, что они были близки.

Значит, любовник? Если так, то он просто глупец! Самоубийца! Ведь первыми кого начнут и уже начали проверять менты на причастность к убийству – родственники, знакомые, друзья, любовники. Все, кто был с ней знаком. У кого могли быть основания для убийства. Зависть. Ревность. Жажда наживы. Родные могли пойти на преступление, чтобы завладеть ее квартирой. Деньгами. Если у нее они есть. А они наверняка есть. Какие-то деньги салон ей приносил. А любовник? Мог приревновать. Все говорят, что Надя была неразборчива в выборе партнеров.

Журавлев вздохнул. Красота была главным оружием Надежды. Но она же могла ее погубить.

Кто еще? Враги. Могли они быть у Надежды? Наверное. Но врагов в дом не пускают. Чаи с ними не распивают. А если враг тайный? Что-то связанное с ее бизнесом. Могли быть серьезные враги у бизнес-леди ее уровня? Почему нет? Всякий бизнес связан с деньгами. А там, где деньги, может быть все что угодно.

Усилием воли Журавлев заставил себя отвлечься от размышлений о Надежде. Достал из холодильника привезенные с собой припасы, приготовил нехитрый холостяцкий завтрак. А потом отправился по делам.

Погода сегодня выдалась невзрачная. Вчера город, словно обрадовавшись его приезду, встречал нечастым в этих краях безоблачным небом, ярким солнцем и теплом. А сегодня низкое серое небо опустилось на крыши и сочилось противной, как слизистый суп, моросью.

Журавлев открыл предусмотрительно захваченный зонтик и зашагал сквозь холодящую кожу морось в сторону железнодорожного вокзала. Когда здесь построили вокзал, вокруг него вырос самый престижный в городе район. А в годы детства Журавлева там не было ничего. Только болотистая, покрытая влажным зеленым мхом равнина. Это место так и называли: Мхи. Горожане собирали здесь клюкву. А еще это место известно тем, что после октябрьского переворота семнадцатого года здесь проводились расстрелы. В советское время в школе рассказывали, что на Мхах белогвардейцы расстреливали коммунистов. В годы перестройки выяснилось, что коммунисты, победив интервентов, расстреливали врагов советской власти здесь же. Кто кого превзошел – по сей день неясно. В детстве Журавлев и другие мальчишки собирали на Мхах не только клюкву. Они находили немало таких ценных для мальчишек вещиц, как стреляные гильзы и пули. А еще у каждого была целая коллекция больших, покрытых ржавчиной винтовочных патронов.

Журавлев шел, выглядывая из-под зонтика на незнакомые дома, и понимал, что не знает, правильно ли он идет. Но ноги и какая-то подсознательная память не подвели. Пройдя очередной перекресток, Журавлев замер. Он увидел перед собой знакомый дом. Как только он уцелел? – удивился он. При том безудержном размахе кирпично-бетонно-высотного строительства, что захлестнул город? Стоит одиноко среди устремившихся в низкое небо многоэтажек. И в нем живут! Впрочем, Алькин дом тоже странным образом уцелел. А он сохранился куда как хуже этого.

Дом, перед которым остановился Журавлев, был типичной для ушедшего безвозвратно времени деревянной двухэтажкой с двумя подъездами, сделанной из добротного бруса, обшитого «в елочку» вагонкой, выкрашенной в коричневый цвет. Таких когда-то здесь было полгорода. Но этот дом был особенным. Как раз в нем жила Надя.

В старые времена сейчас в квартире на втором этаже шла бы полным ходом подготовка поминок. А завтра сюда собрались бы все, для кого Надя что-то значила. Но это раньше. Дочь Надежды наверняка заказала поминки в какой-нибудь столовой.

Журавлев отвел взгляд от зашторенных окон второго этажа и осмотрелся. Почти напротив Надиного дома, чуть наискосок, тогда стоял дом, в котором жил школьный друг с первого класса Кеша Федулов. Хороший был парень. Но когда Кеша перешел в третий класс, родители получили квартиру в другом районе, и больше Журавлев Кешу не видел. Того дома больше нет. На его месте глухая стена то ли склада, то ли цеха.

Между Надиным и Кешиным домами тогда шла неширокая улица, а прямо посередине ее протекала зловонная канава. Теперь от нее не осталось и следа. Но судя по тому, что на табличках соседних домов написано «Обводный канал», канава никуда не делась. Просто ее заключили в трубу и спрятали с глаз людских под землю. Значит, водоразборная колонка, откуда он мальчишкой каждый день приносил в дом два ведра воды, была вон там, в трех метрах вперед и влево, вычислил Журавлев.

Он посмотрел вперед. Их домик стоял там, где сейчас поверх бетонного забора видны плоские крыши с многочисленными вентиляционными трубами. Если бы здесь сейчас было пусто, Журавлев мог закрыть глаза и по памяти дойти до того места, где стоял его дом. От колонки сто восемьдесят четыре шага по тротуару вперед, затем повернуть налево, перейти дорогу и сделать сто сорок один шаг до сараев. Обогнуть сараи и снова вперед сорок семь шагов. Поворот налево и вперед еще пятьдесят один шаг. Теперь поворот направо и прямо семьдесят шагов, после этого сразу левый поворот на идущие вдоль его дома деревянные мостки. Тридцать девять шагов – и вот оно, крылечко в пять ступенек. Сколько раз Журавлев проделывал этот путь с полными ведрами воды. Сколько раз мысленно прошел его уже взрослым. Сколько раз мечтал однажды еще раз пройти этим маршрутом. И вот он в его начале, в том месте, где была колонка, а идти некуда.

Журавлев медленно зашагал обратно, в сторону центра города, но уже по другим улочкам и переулкам. Узнал маленький садик, что был напротив школы-восьмилетки. Самой школы уже нет. Журавлев вспомнил, как шел мимо садика из кино с одноклассником Валькой Буториным. Валька оживленно комментировал эпизоды фильма, Журавлев кивал, время от времени вставляя реплики. И вдруг увидел на деревянных мостках бумажку. Сразу узнал в ней рубль. Журавлев прибавил шаг. Буторин тоже заметил купюру, замолчал и попытался обогнать Журавлева. В последнюю секунду Журавлев все же выхватил рубль из-под уже накрывавшей его ладони Вальки.

Он улыбнулся. Как раз здесь это было. Валька потом всю дорогу уговаривал Журавлева отдать деньги ему. Дескать, ему они нужнее. Он знает, как ими распорядиться. Обещал другу за него своего лучшего рыцаря. Было.

Журавлев вышел на Рождественский проспект. Признал, что без трамваев он стал намного шире. Только неизвестно, рады ли жители, что теперь в городе из общественного транспорта только автобусы да такси.

Напротив трехэтажного здания школы Журавлев снова остановился. Вспомнил, как третьеклассником проезжал мимо в трамвае и увидел, что идущий по заросшей травой тропинке между школой и соседним домом мужчина достал из заднего кармана брюк носовой платок и у него из кармана выпал кошелек. Журавлев ломанулся к выходу. На следующей остановке выскочил из вагона и на одном дыхании пробежал целый квартал. Вот она, тропинка. Журавлев долго бродил по траве, каждую секунду опасаясь, что хозяин кошелька, обнаружив пропажу, может вернуться. Не вернулся. Журавлев нашел кошелек, сунул его за пазуху и со всех ног помчался прочь. Через два квартала он зашел на стадион, сел на пустую деревянную трибуну и, убедившись, что за ним никто не наблюдает, отважился открыть кошелек. Там было чуть больше двух рублей. По тем временам, немалые деньги. Двадцать порций мороженого.

Журавлев обогнул школу. Вон там, за корпусом спортивного зала, он дрался с Витькой Чертковым. Вспомнить смешно: из-за стирательной резинки. Началось все на уроке рисования. Журавлев сидел тогда на третьей парте, а Витька на второй, перед ним. Вдруг Чертков обернулся, схватил у Журавлева резинку и снова отвернулся. Журавлев ткнул нахала в спину карандашом. Один раз, второй. После третьего Чертков обернулся и показал кулак. А после урока они пошли за угол школы разбираться. Секундантов набралось чуть ли не полкласса. Подрались. До крови дело не дошло, хотя мутузили друг друга серьезно. Оба считали себя победителями. Мнения секундантов тоже разделились.

Журавлев вспомнил, как однажды, когда он и Чертков проходили мимо двухэтажного дома, Витька вдруг сказал: «Слабо забраться по углу дома до крыши?» Дело в том, что на углах зеленой «деревяшки» были с равными интервалами прибиты выкрашенные в белый цвет дощечки. Видимо, автор этого изобретения считал, что его находка придаст невзрачному дому свежесть, а то и изыск. Журавлев ответил: а ты? Чертков, ни слова не говоря, подбежал к дому и, словно обезьяна, вскарабкался по дощечкам до крыши. Коснулся ее рукой, так же ловко спустился и посмотрел на приятеля победным, торжествующим взглядом. Журавлеву ничего не оставалось, как повторить достижение приятеля. Тем более что на другой стороне улицы он заметил девчонок из своего класса, которые остановились и с интересом наблюдали за состязанием мальчишек в ловкости и храбрости. Он стал взбираться по дощечкам и вдруг понял, что попался на удочку приятеля. Дело в том, что на Черткове были резиновые кеды, а на Журавлеве сандалии с подметкой чуть ли не из картона, скользкой и негнущейся. Журавлев чувствовал, что его ноги вот-вот соскользнут с узкой дощечки. Если это случится, удержаться на одних руках не удастся. И тогда…

Он все-таки забрался до самого верха. Коснулся рукой крыши и спустился. Когда подходил к Черткову, все внутри кипело. Как хотелось врезать в ухмыляющуюся рожу провокатора. Но сдержался. Сам виноват. Интересно, где Чертков сейчас?

Родной район закончился. Первая часть намеченного на сегодня плана выполнена. Место, где стоял когда-то его дом. Посмотрел. Прогулка в детство не принесла радости, но Журавлев и не надеялся на другое. Теперь ему предстояло продолжить поиски Альки.

Домоуправление он нашел быстро. Добрые люди подсказали. Неприметная табличка справа от входа в подъезд ничем не примечательной «хрущевки» подтверждала, что его не обманули. Он зашел в темный и не блещущий чистотой подъезд. Домоуправление расположилось в трех соединенных квартирах первого этажа. Полутемный коридор, освещенный тусклой лампочкой. Двери всех комнат распахнуты. За заваленными бумагами столами сидят женщины. На заглядывающего в их кабинеты Журавлева смотрят неодобрительно. Понятно почему. Неприемный день. Он прочитал об этом на табличке у входа. Но ему некуда деваться. Не может он ждать.

Да и эти дамочки, если сказать им правду, тоже вряд ли проникнутся сочувствием. Пришлось на ходу придумывать объективную причину, что заставила его не подчиниться строгим правилам внутреннего распорядка учреждения. Журавлев объяснил женщинам, что приехал из другого города всего на два дня. Что там, где он живет, у него есть друг. Точнее, был. Друг умер, но перед смертью попросил его приехать сюда и отыскать его сестру, с которой тот в силу некоторых личных обстоятельств не общался много лет. Зачем? Чтобы выполнить последнюю волю усопшего. В чем она заключается? Он не может сказать. Друг сказал, что сестра живет в доме номер восемнадцать по улице Нестерова. Но оказалось, что тот дом давно расселен. Времени у Журавлева мало. А выполнить последнюю волю друга – дело святое. Поэтому он просит милых женщин войти в его положение и помочь отыскать Августу Святову. Это ее девичья фамилия. Сейчас у нее, скорее всего, фамилия мужа. Друг не знал, замужем сестра или нет. Еще Журавлев сказал внимательно слушающим его женщинам, что понимает: не зная фамилию человека, искать его трудно. Но он надеется, что дом невелик, людей в нем жило немного, а имя Августа довольно редкое, и если окажется, что в доме жила Августа, то наверняка она и есть сестра друга.

Как ни странно, история получилась у Журавлева настолько правдоподобная, и рассказал он ее так убедительно, что его слушательницы расчувствовались, словно посмотрели очередную серию мыльной оперы. Особенно растрогалась начальница. Едва слезу не пустила. Впрочем, остальных рассказ Журавлева тоже впечатлил. Одна из дамочек отправилась в архив, а остальные усадили Журавлева за свободный стол. Дабы хороший человек не скучал, угостили горячим чаем. Сами снова уткнулись в гроссбухи, а Журавлев сидел и неторопливо прихлебывал чаек в надежде успокоить этим совесть, что закопошилась в груди, недовольная его враньем.

Сотрудница вернулась из комнаты с архивами, и по разочарованию на ее лице Журавлев понял, что найти следы Альки ей не удалось. Ее коллеги во главе с начальницей тоже расстроились и смотрели на Журавлева так виновато, что ему пришлось их успокаивать.

– Может быть, вам в ЗАГС обратиться? – предложила начальница.

– Да, конечно! – Журавлев изобразил на лице радость, словно такая мысль ему не приходила в голову. – Спасибо большое! Извините, что оторвал вас от работы!

Он поспешил удалиться, а через полчаса уже рассказывал ту же историю заведующей районным отделением ЗАГСа. Заведующая, если судить по ее реакции на рассказ, не принадлежала к числу любителей мыльных опер. Тем не менее не выставила просителя за дверь, а вызвала к себе одну из сотрудниц.

– Ленок! – сказала она появившейся в кабинете молоденькой девушке. – Помоги человеку!

И повернулась к Журавлеву:

– Леночка все сделает. Скажите ей данные на женщину, которую ищете, и оставьте ей номер вашего телефона. Если она что-то найдет – позвонит.

Журавлев вышел из ЗАГСа, не испытывая особых надежд на успех предприятия. Леночка постарается, конечно. Девчонка сразу видно и добрая, и отзывчивая. Но шансов найти следы Альки у нее немного. Призрачные, прямо скажем, шансы. Развал Советского Союза, горбачевская перестройка, гайдаровский дефолт и прочие потрясения переходного периода с дороги к светлому будущему для всех и каждого на тропу, ведущую к капитализму, где счастье улыбнется только избранным, – все это не могло не сказаться на такой тонкой материи, как делопроизводство и архивы. Скорее всего, все данные того времени, как и в домоуправлении, унесло могучим ураганом сотрясавших страну перемен. Но чем черт не шутит! Вдруг повезет? Ведь может такое случиться! Бывают же иногда чудеса! Редко, но бывают! И тогда я увижу Альку!

«Только вот узнаю ли? – спросил себя Журавлев. – Столько лет прошло. Роды, болезни, образ жизни – все могло сказаться».

«Алька! Почему я не могу забыть тебя? Да и не хочу! Почему мне так необходимо найти тебя? Зачем? Ведь ни при каких раскладах мы уже не будем вместе. Да что там вместе. Общаться, обмениваться письмами, переговариваться по Скайпу, слать друг другу поздравления с праздниками и днем рождения, делиться радостями и горестями, встречаться – даже этой малости не будет. Слишком мало мы были знакомы. Слишком давно расстались. Слишком разные жизни прожили. Нет между нами ничего общего. Цифры на подоконнике…» Но она их уничтожила. Старый дом? Так и ему недолго осталось стоять.

Журавлев не чувствовал вины перед женой. Во-первых, потому, что когда знал Альку, с Иркой не был знаком. И если представить хотя бы на мгновение, что он и Алька не расстались тогда, то о том, что есть на свете такая красивая, умная, добрая и нежная, но вспыльчивая девушка по имени Ирка он никогда бы не узнал. Так что в его поисках Альки нет ничего, что можно назвать предательством по отношению к супруге. Всего-то память об ушедшей молодости. Но из-за не знающей границ ревности Ирины, ее взрывного характера, рассказать ей про Альку нельзя. Потому что она никогда не поверит, что он ищет бывшую любовь вовсе не для того, чтобы уйти к ней. Она высмеет мужа за чувство вины перед Алькой. Которое по ночам заставляет его до боли в челюстях закусывать подушку, чтобы не испугать жену рвущимся из груди стоном. Ирка не поверит, что такое возможно.

– Все так, – вздохнул Журавлев. Но найти Альку надо!

Молодость – пора ошибок. А зрелость и идущая за ней старость – время платы за них. Чувство вины перед Алькой, необходимость попросить у нее прощения – это его плата за легкомысленность юности.

От грустных мыслей Журавлева отвлек звонок телефона.

– Боря! – услышал он в трубке бодрый голос Генки Данилова. – Ты еще не уехал? Чем занимаешься? Приглашаю ко мне на дачу! Я тут по кое-каким делам прикатил. Сейчас собираюсь обратно. Поехали. Посмотришь мою лачугу. Свежим воздухом подышишь. Все лучше, чем в городской духоте париться. Поедешь?

– Даже не знаю, – растерялся Журавлев.

– Нечего и знать! – ответил Генка. – Ты где сейчас?

И Журавлев не стал спорить. Если Леночка позвонит, то ближе к концу дня. Даже если она что-то отыщет, вечером никуда не пойдешь. Он посмотрел на табличку на ближайшем доме, продиктовал Генке адрес.

– Через десять минут буду! – радостно воскликнул приятель.

Журавлев убрал телефон. Дождь между тем закончился, небо немного поднялось, хмарь его стала настолько рыхлой, что сквозь нее можно было видеть мутный неяркий круг рвущегося подсушить и согреть промокшую землю солнца. Журавлев свернул зонтик и в ожидании Генки прогуливался по тротуару, лавируя между лужами. Почему у нас обочины всегда выше тротуара и дороги? Неужели дорожникам непонятно, что если сделать наоборот, луж не будет?

Генка приехал на громоздком, впечатляющем размерами и низкой квалификацией придумавших его дизайнеров «патриоте». Машина была заляпана грязью чуть ли не по крышу.

– Ты не смотри, что моя машина бледно выглядит! – сказал Генка, пожимая Журавлеву руку, когда тот взгромоздился на высокое и неудобное сиденье рядом с ним. – Такой проходимости, как у нашего уазика, нет ни у кого. А для меня это самое важное. На японских да немецких жужжалках в мою деревню не проехать!

Он презрительно кивнул в сторону кстати попавшегося навстречу забугорного «седана».

– Где твоя дача? – спохватился Журавлев. – Не очень далеко?

– За полчасика доедем. Помнишь, где военный аэродром?

– У озера? – уточнил Журавлев.

– Ага! Моя дача на берегу. Свой выход к воде.

– Блатное место, – заметил Журавлев.

– А то! – довольно ухмыльнулся Генка. – Пришлось подсуетиться. Хорошо, что подъезд к дому непростой. Поэтому любителей выпить на природе, пошуметь, шашлыки пожарить возле моего дома не бывает. Сейчас сам увидишь, как у меня тихо и уютно.

В том, что дача Генки надежно защищена от набегов любителей полакомиться шашлыками на берегу тихого озера, Журавлев убедился уже через полчаса. Они отъехали километров на десять от города и свернули в сторону городка военных летчиков. Проехали вдоль него, потом – мимо примкнувшего едва ли не вплотную к нему садоводства, и выехали в чистое поле. Генка уверенно повел свой «патриот» вокруг озера сквозь заросший осокой болотистый луг, где не было никакой дороги, а правильное направление угадывалось только по пробитому машиной, скорее всего, Генкиным уазиком, коридору в высокой траве с колеей в нем, заполненной коричневатой водой.

– Ну и в болото же ты забрался! – вырвалось у Журавлева.

– Не торопись, дружище! – весело ответил Генка. – Это, так сказать, моя полоса безопасности. Дом у меня на высоком берегу.

«Уазик» въехал на зыбкую хлябь. Натужно урча, он пробивался по зыбкой хляби, хотя мотало его нещадно и порой Журавлеву казалось, что машина непременно застрянет в болотной жиже. Он бросил взгляд на Генку и по спокойной уверенности на лице одноклассника понял, что его опасения излишни. Так и оказалось. Вскоре они выехали на противоположный военному городку и садоводству берег, и Журавлев убедился, что Генка не соврал. Место высокое, белый мох под ногами, высокие сосны с идеально прямыми стволами, такие раньше называли мачтовыми, вид на гладь озера.

Генка притормозил перед воротами в невысоком заборе, за которым виднелась крытая красной металлочерепицей крыша дачи. Нажал кнопку на брелоке, и ворота бесшумно отъехали в сторону. Уазик плавно заехал в Генкины владения.

– Вот, Боря, мы и приехали! – торжественно объявил Генка. – Выходи! Полюбуйся на мою лачугу! Будь как дома!

Журавлев вышел из машины. И сразу же на него обрушилась тишина. Не пугающая, не давящая. Наоборот. Обволакивающая тихой нежностью и робкой лаской. Наполненная легким шелестом листвы да стрекотанием кузнечиков. Нет городского шума. Не визжат тормоза машин. Не заставляют вздрагивать вскрики клаксонов. Нет удушливого запаха выхлопных газов. Ничего этого нет! Воздух чистый и прозрачный! С ароматом сосновой смолы. Дышится легко.

– Да уж! Лачуга! – не смог скрыть восхищения Журавлев, глядя на двухэтажный дом из оцилиндрованных бревен, похожий на царские хоромы из мультфильмов про Ивана Царевича. С высокого крыльца уже спускалась улыбчивая женщина в нехитром дачном наряде.

– Знакомься, Боря. Это моя жена Валя! А это, Валюша, мой однокашник Боря Журавлев. Вот, уговорил его приехать к нам. Посмотреть, как живут некоторые его сверстники.

– Очень приятно! – улыбнулась Журавлеву Генкина супруга. – Гена мне о вас рассказывал.

– Давайте без интеллигентских церемоний! – прервал ее Генка. – Общаемся на «ты»! Нет возражений?

Никто не спорил. Генка удовлетворенно хмыкнул.

– Как банька? – спросил он супругу.

– Готова!

Генка повернулся к гостю:

– Ты, Боря, как к баньке относишься?

– Обожаю! – улыбнулся ему Журавлев.

– Значит, делаем так! – заключил Данилов. – Сначала – экскурсия по моим владениям. Потом – банька. А потом – торжественный ужин. Возражения есть? Нет! Тогда – вперед!

Они уже отошли от дома на несколько шагов, когда Генка вдруг резко обернулся:

– Валюша! – крикнул он поднимающейся в дом жене. – Беленькую не забудь в холодильник поставить!

И повернулся к Борису:

– Ты как? Беленькую употребляешь? У Татьяны ничего не пил. Трезвенник? Или здоровье не позволяет?

– Нет, не трезвенник, – успокоил его Журавлев. – И здоровье пока позволяет. Только не увлекаюсь я этим делом. А на встрече у Татьяны… с дороги был. Устал. Не хотелось.

– Ты тогда сказал, что свою цистерну уже выпил, – напомнил Генка. – Это что, шутка такая? Или было дело?

– По молодости всякое бывало! – улыбнулся в ответ Журавлев.

– Вот это мне нравится! – признался Генка. – Что не прикидываешься святым! У каждого в жизни есть такое, в чем и себе-то признаваться не хочется. Не то, чтобы рассказать. Я тоже не сразу стал, как мой внук говорит, правильным пацаном. Вовремя остепенился.

Они шли по выложенной поставленной на ребро галькой дорожке, спускающейся к озеру. По краям дорожки стояли светильники. Дорожка обогнула небольшой холм, и перед ними открылся великолепный вид. Нетронутая рябью зеркальная гладь озера с перевернутыми вершинами вниз отражениями стройных сосен противоположного берега и комочками белых облаков на голубеющем небе, уже сменивших утреннюю хмарь – от такой картины захватывало дух. С берега в озеро уходил деревянный пирс.

Сначала Журавлев не понял, куда делись военный городок и садоводство, ведь они на том берегу. Спросил Генку. Тот объяснил, что они скрыты за мысом.

– Я же не просто так место выбирал! – горделиво сказал он. – Со смыслом. Чтобы никакие халупы мне вид не портили. Этот причал мой. Я с него рыбу ловлю. Не потому что она мне нужна. Так, для развлечения. Иногда.

– Причал есть, а лодки нет, – заметил Журавлев.

– Ага! – радостно воскликнул Генка. И тут же посерьезнел.

– И лодка у меня есть, и прогулочный катер. Видишь, вон там, в камыше проход? Это канал. Знал бы ты, как его рыли! Сколько я за него заплатил! Зато теперь у меня катер стоит у причала прямо за домом. Никому глаза не мозолит. Ни завистникам, ни шпане.

Они постояли на берегу, помолчали. Журавлев смотрел на тихую воду, на плывущие в ней облака и слушал тишину. Но Генке не терпелось продолжить экскурсию.

– Пойдем дальше? – нетерпеливо спросил он.

Он провел Журавлева вдоль берега, и Журавлев увидел вторую, малоприметную дорожку от берега к дому.

– Та дорожка, по которой мы на берег пришли, так сказать, парадная, – пояснил гостю Генка. – А эта другого назначения. Я по ней из баньки в озеро голышом бегаю.

За бугром открылась банька размером с приличный дом.

Невдалеке от бани, прямо в холме, скрывающем дом, Журавлев увидел большую дверь с большим, старинным навесным замком на ней.

– Бомбоубежище? – вырвалось у Журавлева.

– Можно и так сказать, – усмехнулся Генка. – Но вообще-то там у меня сарай, погреб, мастерская и все такое прочее. Идем!

В его руке появился большой ключ с хитроумной бородкой. Заметив удивленный взгляд Журавлева, весело пояснил:

– Замок-то антикварный. Наверное, у какого-нибудь купца на двери склада висел. И ключ соответствующий. Бронза! Видишь, как потемнела.

– Серьезный замочек, – осторожно заметил Журавлев.

– Ерунда! – фыркнул Генка. – Выглядит серьезно, но на деле – чистой воды фигня! Открывается гвоздем. Он у меня так висит. Для прикола.

Генка открыл замок и распахнул дверь:

– Входи!

В коридоре было темно и прохладно. Генка отыскал выключатель, щелкнул им, и тотчас вспыхнул яркий свет. Журавлев увидел перед собой три двери: одну прямо перед собой и по одной справа и слева. Он невольно улыбнулся:

– У тебя, Гена, тут как в сказке! Налево пойдешь, направо пойдешь…

Генка вышел из-за спины гостя и остановился перед ним.

– Там мои закрома! – сказал он и распахнул левую дверь. Перед глазами Журавлева открылись ровные ряды полок, заставленные стеклянными банками, за пыльными боками которых краснели помидоры, зеленели огурцы и много чего еще.

Насладившись впечатлением, которое произвело на гостя хранилище, Генка прикрыл дверь и тут же распахнул соседнюю:

– А здесь – мастерская!

И снова Журавлев убедился, что Генка – мужик хозяйственный. Аккуратный верстак, над ним полки с инструментами. Но главное – непривычная для мастерской чистота. Ни пыли, ни стружки.

А Генка уже открыл третью дверь и объявил:

– А это, как теперь модно, комната психологической разгрузки!

Он жестом предложил Журавлеву войти. За дверью оказалась большая квадратная и хорошо освещенная комната. Журавлев посмотрел вперед и замер в изумлении. Комната была разделена пополам большим и толстым стеклом, идущим от пола и до потолка. За стеклом были настоящие джунгли с причудливого вида растениями, толстыми стеблями извивающихся лиан, с разбросанными на полу большими камнями и бегущим между ними ручейком с прозрачной водой.

Журавлев недоуменно посмотрел на Генку.

– Террариум, – ответил на немой вопрос друг детства. – В нем Петя живет. Видишь его?

Журавлев снова уставился на террариум и только теперь понял: то, что он принял за лиану, на самом деле оказалось огромной змеей. Серо-коричневые пятна на его коже, разделенные извилистыми белыми полосками делали животное почти незаметным. Большие темные глаза на светлой, с красноватым оттенком голове змеи внимательно смотрели на гостя.

– Цейлонский тигровый питон! – гордо объявил Генка. – Правда красавец?

– Да уж, – ответил Журавлев, поеживаясь под пронзительным взглядом питона. – Где ты его взял?

– Достал! – уклончиво ответил Генка. – По случаю.

– А зачем он тебе?

– Чтобы было! – рассмеялся Генка.

– Чем ты такого зверя кормишь?

– Гостями, – снова хохотнул Генка.

Он бросил быстрый, изучающий взгляд на Журавлева. Заметив, что шутка тому не понравилась, обнял его за плечи:

– Извини, шутка плоская. Но Чушкину понравилась. Он даже предложил мне заключить договор на поставку пищи для питона. Сказал, что будет выбирать из своих клиентов самых жирных.

Журавлев усмехнулся. Генка посерьезнел:

– А кормлю я его, Боря, кроликами. Вон там, – он показал рукой куда-то в угол. – Там у меня крольчатник. Этой зверюшке вынь да положь каждую неделю двух кроликов.

Когда Журавлев выходил из террариума, ему показалось, что он чувствует на затылке внимательный, оценивающий взгляд питона.

Потом была банька. Журавлев уже не удивлялся, что у Данилова все на высшем уровне. Но чтобы сделать хозяину приятное, восторженно нахваливал и баньку, и парилку, и все остальное. Слушая его, Генка довольно хмыкал.

– Лучше русской бани ничего нет и быть не может! В прошлом году тоже у Таньки собирались. Вася хвастался своей работой. Позвал нас посмотреть своими глазами, как там здорово. Короче, сходили мы. Костя, Сашка, Борька и я. Ну и что? Я только убедился, что сауны, турецкие бани, японские – все эти заморские глупости – фигня на постном масле!

Напарившись досыта, накупавшись в бассейне, они закутались в простыни, и Генка повел гостя в бильярдную.

– Какое пиво будешь? – деловито осведомился он, открыв большой холодильник. – Есть «Гиннес», «Будвайзер»…

– Что-нибудь светлое.

Некоторое время они, с банками пива в руках, сидели молча.

– Ну вот! – удовлетворенно рыгнул Генка, опустошив банку. – Дефицит электролитов восстановили! Теперь можно и поговорить. Ты детство свое вспоминаешь?

– Конечно!

– А что именно? – продолжал допытываться Генка.

– Да разное, – пожал плечами Журавлев. – Когда что. По ассоциации…

– По ассоциации, говоришь, – повторил Генка. – То есть случайно и бессистемно?

– Ну, примерно так, – проговорил Журавлев. – Ты к чему клонишь?

– А к тому, Боря, что все в жизни должно быть правильно! – с назидательными нотками в голосе ответил Генка. И для пущей убедительности поднял вверх палец. – Потому что там смотрят за тем, что мы делаем на Земле. Я свою жизнь очень часто, так сказать, пролистываю от начала до конца. Смотрю, что в ней сделал так, как надо, где был прав, а где нет. Вот, например, я знаю, что в школе меня недолюбливали. А знаешь, почему?

– Да откуда же? – ответил Журавлев, удивляясь Генкиному интересу к такому пустяку. – Может – да, может – нет. А если и не любили, какое это имеет значение? Теперь, когда мы уже кто лысый, кто седой? Забылось все!

– Не прав ты, Боря! – возразил Генка. – Знаешь ведь… Ничто на Земле не проходит бесследно. Наше прошлое живет с нами. И если в нем есть что-то неправильное, нам приходится за это отвечать.

– На Страшном суде?

– Про Страшный суд не знаю. А в земной жизни – это точно.

– Так ты это про Надежду! – догадался Журавлев. – Знаешь… даже если согласиться с тобой. Все равно ни у кого нет права вершить такой суд на Земле.

– Права нет, а суд есть! – ответил Генка. – Ты думаешь, Надю просто так убили?

– А ты как думаешь?

– Убил ее любовник! – уверенно ответил Генка. – Тут к бабке не ходи! Но почему он это сделал?

– Приревновал…

– Не только! – Генка поднял вверх указательный палец. – Просто ей пришло время ответить за грехи!

– Ты имеешь в виду того господина, что смотрит за нами оттуда! – Журавлев тоже показал пальцем в потолок.

– Да как хочешь это называй! – возбудился Генка. – Но факт остается фактом! А теперь спроси меня: почему?

Он выжидательно посмотрел на Журавлева.

– Ну, считай, что спросил, – неуверенно ответил тот.

– Потому что Надежда, царство ей небесное, неправильно жила! За грехи поплатилась! – уверенно сказал Генка.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Как раз то, что сказал! Надька была красивой бабой, но бестолковой и беспутной. Весь город знал, что она только об этом деле думает. Это при ее-то красоте! Могла замуж выйти за нормального мужика. Такого, как я, например. Всю жизнь каталась бы, как сыр в масле. А она… Вот я живу правильно! Работаю! Деньги зарабатываю. Детей вырастил. Дом построил. Деревья посадил. Людей не обижаю. Все у меня хорошо. Жена любимая. Дети. Внуки. Когда с нашими встречаюсь, смотрю на них, слушаю, кто и как живет, сопоставляю. И знаешь, к какому выводу прихожу?

– Ну?

– Я – мужик состоявшийся. Можно сказать, всех наших переплюнул. Тебя, думаю, тоже. Казалось бы, можно только радоваться жизни! Но ты знаешь, иногда не могу уснуть. Думы в голову лезут всякие. И главная из них: нет ли за мной грехов, за которые придется платить?

Генка замолчал, внимательно посмотрел на загрустившего Журавлева, натужно засмеялся.

– Ладно! – хлопнул он Журавлева по плечу. – Занесло нас в какие-то философские дебри! Пойдём в парилку.

Больше они к скользкой теме не возвращались.

Через два часа, распаренные и расслабленные, они сидели за накрытым Валентиной столом.

– Ну, как говорил один герой Ильфа и Петрова, отведаем, что бог послал, – сказал Генка с напускным смирением в голосе. – Не обессудь, Боря, но если ты привык к столичным разносолам, то у нас их нет. Мы люди простые. Кормимся с земли-матушки. Лягушек, хамона да лобстеров предложить не можем.

– Ладно тебе прибедняться! – оборвал его Журавлев. – А то и правда подумаю, что Валюша последнее на стол выставила.

Генка довольно засмеялся. Валентина сдержанно улыбнулась.

Яства на столе и правда были бесхитростные. Но уж очень соблазнительные. В огромной салатнице томились в оливковом масле помидоры и огурцы, щедро сдобренные луком и зеленью. Рядом в миске парила рассыпчатая отварная картошечка. Около нее стояла большая тарелка с кусками мяса. А между ними теснились тарелочки и плошечки с приправами да соленьями. В центре стола, среди всего этого изобилия, возвышалась запотевшая бутылка.

Выпили по одной за встречу. Потом по второй за здоровье. Третью Журавлев предложил выпить за хозяйку дома.

Завязался обычный для давно не встречавшихся застольный разговор. Генка охотно хвалился детьми и внуками. А утомившись, стал задавать вопросы. Журавлеву пришлось рассказывать о своей семье.

После ужина Генка повел Журавлева на берег, чтобы, как он выразился, посмотреть на тишину и подумать о вечном.

– Я часто сюда прихожу! – признался он, когда они оказались в спрятавшейся за деревьями беседке. – Хорошо тут!

С берега беседка была совсем не видна. Даже тропинка к ней и та едва угадывалась в намеренно, как понял Журавлев, не скошенной траве. Из беседки открывался чарующий вид на озеро. Сродни тому, что Журавлёв видел во время ознакомительной прогулки по владениям Генки, только в косых лучах заходящего солнца он стал еще более фантастичным и завораживающим.

Присели. Посидели в тишине. Много ли общих тем у двух людей, что учились в одном классе, но не были друзьями? Которые за долгие годы ни разу не вспомнили один про другого? Когда один не знает, чем живет другой. Когда все вопросы о семье и работе уже заданы, ответы получены. Осталось сидеть молча, смотреть на отражающиеся в тихой воде сосны. И думать. Каждый о своем.

Мысли Журавлева вернулись к главной цели его приезда в город детства. «Удастся ли отыскать Альку? – в который уже раз спросил он себя. – Очень сомнительно. Она могла уехать из города. Например, вышла замуж за военного и уехала с ним к его месту службы. Почему нет? Или просто поехала искать счастья в другом краю. Тоже возможно. А могло ведь случиться, что… нет ее давно на земле. Хочешь – сплевывай, хочешь – нет, хочешь – стучи по дереву, но от факта, что с Алькой могло случиться что угодно, никуда не денешься. Ты разве не понимал этого, когда ехал сюда? – задал Журавлев себе еще один вопрос. – Понимал, конечно. Но была надежда. Она и сейчас еще не умерла».

Так мелькнувшая мысль о живой еще надежде навела его на думы про Надежду умершую.

– Ты снова Надьку вспомнил? – прервал молчание Генка.

– Да! – признался Журавлев. – А как ты догадался?

– Это нетрудно, – усмехнулся Генка. – В такой тишине только о жизни да смерти и думается.

– И что? Надумал ты что-нибудь?

– Нет! – резко ответил Генка и поднялся с лавочки. – По-шли! Отведу тебя в твою комнату!

Гостевая комната была на втором этаже и оказалась очень уютной. Квадратная, метра три на четыре. Деревянная кровать. На спинке махровый халат, на коврике тапочки. В углу большой шкаф с зеркалом в дверце, столик и тумбочка. На стенке плоский телевизор. Под потолком сверкает хрустальными подвесками люстра.

– Ну, ты, Генка, молодец! – восхищенно выдохнул Журавлев. – Такая роскошь! И балкон есть!

– А как же! – довольно улыбнулся Генка, к которому вернулось благодушное нестроение. – Ты выйди, полюбуйся!

Они вышли на балкон, и перед Журавлевым открылся вид на озеро. Еще один. Уже третий за сегодня. Как и предыдущие, сказочно красивый.

– Замечательно! – прошептал Журавлев.

Генка довольно хмыкнул. И тут же стал торопить гостя:

– Ты еще не все здесь видел! Идем!

Он подтолкнул Журавлева в бок. Они вернулись в комнату. Генка открыл дверь, которую Журавлев не видел из-за шкафа, и они оказались в просторной ванной.

– Все удобства! – радостно объявил Генка.

Они вернулись в комнату.

– Ну как? – спросил Генка.

– Высший класс! – только и мог сказать Журавлев.

Генка расплылся в довольной улыбке:

– Располагайся, Боря!

Генка вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Оставшись один, Журавлев почувствовал, что после бани и обильного, да еще с водочкой, ужина, самое время забраться в постель.

Он уже направился к кровати, когда завибрировал телефон. Звонила Леночка.

– Здравствуйте еще раз! – сказала она бесцветным голосом. И Журавлев сразу понял: ей нечем его обрадовать. Так и оказалось.

– Очень хотелось вам помочь, – говорила девушка таким тоном, словно чувствовала себя виноватой. – Ваша история такая трогательная. Но ничего найти не удалось. Вы уж извините!

– Это вы меня извините! – поспешил успокоить ее Журавлев. – Что дал непосильную задачу.

– Даже не знаю, что вам посоветовать, – сказала чуть взбодрившаяся девушка.

– Не беспокойтесь, Леночка! – ответил Журавлев. – У меня есть в запасе пара-другая запасных вариантов. Спасибо за отзывчивость!

– Итак, быстро найти Альку не получается! – констатировал Журавлев, закончив разговор. – Переходим к варианту номер два.

Что это за вариант, он еще не знал.

Прежде чем нырнуть под одеяло, позвонил жене, чтобы отчитаться за прожитый день. Как и накануне, рассказал все, кроме того, что имело отношение к поискам Альки. Из всего доклада Ирка сразу же выделила разговор с Генкой.

– Вот что я тебе скажу, дорогой! – заявила она. – Держись от него подальше! Завтра же уезжай в город и больше к нему ни ногой. И вообще пора тебе домой возвращаться! Нагулялся уже! Билет купил?

– Завтра Надю похороним, и пойду за билетом! – заверил супругу Журавлев.

Он знал, что говорит неправду. Не может он бросить поиски Альки и уехать. Но и задерживаться до бесконечности тоже не может. Сам для себя Журавлев решил, что будет искать Альку еще дня два. Может быть, три. Этого времени должно хватить, чтобы понять, есть у него шансы на успех или нет.

Утром его разбудил звонок телефона.

– Извини, что так рано, – услышал он голос Тани. – У меня есть плохая новость. Только что звонила жена Чушкина. Его убили.

Уже в машине Журавлев сказал Генке про звонок Тани.

– Ни хрена себе! – покачал головой Данилов. – До Васьки добрались!

– В смысле? – не понял его Журавлев.

– В смысле, что убили, – попытался объяснить Генка. И тут же бросил подозрительный взгляд на Бориса. – А почему она тебе позвонила? У тебя с ней что? Родство душ наметилось?

Шутка Журавлеву не понравилась.

– Не знаю, – сухо ответил он.

– Да ладно! – в голосе Генки звучали примирительные нотки. – Я ведь это так… По простоте. А Ваську жалко. Хотя он, конечно, бестолковый был. Как это случилось?

– Не знаю. Таня ничего не рассказала.

– Ну и дела! – покачал головой Данилов. – Прямо эпидемия на одноклассников! Одну не успели похоронить, а уже есть следующий. И что любопытно! – встрепенулся Генка, едва не выпустив руль из рук. – Мор на одноклассников напал сразу после твоего приезда? Тебе не кажется, что это странно?

– Что ты хочешь этим сказать?

– Да ничего! – пожал плечами Данилов. – Любопытное совпадение. Все в городе было тихо и спокойно. Вдруг ни с того ни с сего приезжаешь ты. И тут же погибают двое твоих одноклассников. Ребус!

– Не знаешь, враги у него были?

– У Васьки-то? – фыркнул Генка. – Да кому он на фиг нужен? Вот у Надьки как раз была причина злиться на Василия.

– И какая же?

– В прошлом году это было. Надя тогда пришла на встречу. Первый и последний раз. Вася во время перекура, в прихожей, с чего-то вдруг стал вспоминать, что у него с ней было в седьмом классе. А Надя как на грех то ли в кухню, то ли в туалет шла. Случайно Васин рассказ услышала. Заглянула в прихожую. Вася язык прикусил. Да поздно! Как она на него посмотрела! Такое выражение было на ее лице, что я подумал: сейчас она ему глаза выцарапает! А то и убьет на хрен!

– А что у них тогда было?

– Ну, ты, Журавлев, даешь! Да тогда вся школа гудела от новости, что Вася трахнул первую красавицу! Неужели не знал?

– Кажется, слышал… – неуверенно ответил Журавлев.

– Да сто пудов – знал! – уверенно ответил Генка.

– Ладно! – поморщился Журавлев. – Не будем об этом! – Васю не Надя убила! Даже если бы жива была, не пошла бы на это.

– Так, конечно! – согласился Генка. – Хотя… всяко бывает. Как мама говорила: бывает, что у девушки муж умирает, а у вдовушки живет. Люди – они разные. А чужая душа – потемки.

– Не мог Васю кто-нибудь из клиентов убить? – прервал Генкины сентенции Журавлев. – Он же банщиком был? Там же вся шпана тусуется. Если верить детективам, то в бане все есть: бандюки, наркота, девочки, сутенеры. Вася мог кому-нибудь на мозоль наступить.

– В теории – да! – поразмыслив, ответил Генка. – Но лично я в это не верю! Тут явно бытовуха! Тебя где высадить?

– У гостиницы.

На этом разговор закончился. Всю оставшуюся дорогу ехали молча. Только затормозив у главного входа в отель, Генка повернулся к Борису:

– Приехали! На похороны Надежды пойдешь?

– Куда же я денусь?

– Тогда – пока!

Они пожали друг другу руки.

До двух часов дня оставалась еще уйма времени. Можно было бесцельно побродить по городу. Можно было продолжить поиски Альки. Но хорошая погода не радовала, а сосредоточиться на мыслях об Альке не удавалось.

Журавлев поднялся в номер. Чтобы как-то скоротать время, включил телевизор. Шел фильм про подвиги родной полиции. В отличие от Данилова Журавлев не смотрел сериалы. Не собирался этого делать и сейчас. Под несущиеся с экрана шум стрельбы, визг шин и вопли несчастных жертв, прерываемые рекламными роликами, он размышлял о жизни, смерти, неизбежности расплаты за даже оставшиеся в тайне от окружающих грехи и ошибки молодости.

Поиски Альки осложнились смертями одноклассников. Зачем и почему так случилось, что Надя и Вася погибли как раз тогда, когда он приехал в город детства? Неужели Генка прав, и убийца мстил Надежде и Васе. Но за что?

Сначала надо понять, связаны ли убийства между собой. Тот факт, что Надежда и Василий учились в одном классе, еще ни о чем не говорит. Да, можно считать два совпадения закономерностью, но как это доказать? Надежду убили не ради наживы. Но и неслучайно. Убийца специально пришел к Наде. Был знаком с ней. Иначе она бы его не пустила. Но вот кто он?

Журавлев посмотрел на часы. Время еще оставалось, но чтобы не суетиться, а он этого не любил, то можно и собираться.

Он приехал к моргу за десять минут до начала скорбной процедуры. Купил две гвоздички, и зашел в траурный зал. В нос ему ударил запах тлена. С трудом удержавшись, чтобы не поморщиться и этим не оскорбить усопших и скорбящих по ним людей, Журавлев огляделся. Зал большой. Три катафалка на равном расстоянии один от другого. На каждом гроб. В левом углу зала идет отпевание. В правом перед гробом сидят и стоят несколько женщин. В одной из них, что в неброской одежде и в черном платке, Журавлев узнал Таню. Он приблизился к гробу Надежды, не глядя в лицо убиенной, положил в ее ногах цветы. Подошел к сидящей у гроба женщине, безошибочно узнав в ней дочь Надежды. Пробормотал дежурные слова соболезнования и встал рядом с Таней. Молча кивнули друг другу.

Порой в детективах пишут, что на лице убитого застывает гримаса пережитого ужаса. Ничего подобного на лице Надежды не было. Обескровленное, с заострившимся носом, оно было скорее умиротворенное. Словно она еще жива, но уже отстранилась от обыденности земного бытия, осознала никчемность земных хлопот, тщетность ее суеты. И теперь сконцентрировалась на познании открывшейся перед ней истинной сути. Незнакомой, но подлинной и желанной действительности. Настолько сосредоточена, что прикрыла глаза.

Один за другим подходили одноклассники. Первой появилась Сайрина. Не глядя в лицо Надежды, положила ей в ноги цветы. Галя Окнина и Лида Болейко пришли вместе. Следом за ними появился Костя. Взъерошенный, верхняя пуговица рубашки расстегнута, галстук съехал набок. Положил в гроб цветы, поклонился усопшей, что-то пробормотал себе под нос. Потом, похлопав себя по карманам, достал сигарету и вышел из зала. Раскрасневшийся от быстрой ходьбы Телков пришел с венком. Поставил его у гроба, поправил ленточку с надписью «Наде от одноклассников». Как появились Баракин и Старков, Журавлев не заметил. Его как раз отвлекла тихая, монашеского вида женщина с пачкой восковых свечей в руке. Дала одну Журавлеву, помогла зажечь и отошла. Генку Журавлев заметил только тогда, когда выносили гроб. Данилов стоял, потирая руки, словно отогревая их. Заметив, что Журавлев смотрит на него, напустил на лицо маску скорби.

Таня предложила Журавлеву поехать на кладбище в ее машине. Журавлев согласился сразу. Потому что очень не хотелось ехать в одном автобусе с усопшей.

Потом было стояние у могилы. Телков и Баракин сказали о Надежде что-то хорошее. Когда гроб опустили, все бросили на его крышку по горсти земли. Еще постояли немного. А потом Генка повел одноклассников к своей машине. Журавлев и Таня отстали.

– На поминки поедешь? – спросила Таня.

– Честно говоря, не хочется, – признался Журавлев. – Плохо переношу эти мероприятия.

– Я тоже не поеду! А еще… Мне надо с тобой кое о чем переговорить. Ты сейчас в гостиницу?

– Да.

– Тогда – садись! Подвезу!

Когда уже садились в машину, к ним подбежал Телков:

– Можно с вами?

– Садись! – ответила Таня. – Только мы на поминки не едем.

– Вот как? – удивился Телков, – Ну, тогда мне с вами не по пути!

И заторопился к машине Генки.

– Почему остальные не пришли? – спросил Журавлев у Тани, когда кладбищенские ворота остались позади.

– Знаю только про Тиханова. Он звонил, – ответила Таня. – Сказал, что придет, если успеет с неотложными делами разобраться. Видимо, не успел.

Журавлев вздохнул. Мы с живыми друзьями-товарищами ленимся лишний раз пообщаться. Ну а проводить в последний путь не каждому просто. Не всем по силам такая нагрузка на психику. Одни себя пересиливают. Из любви или уважения к усопшим. А кто-то не может. А еще есть такие, что обязательно ходят на похороны людей, которых не любили или ненавидели. Или были с ними в ссоре. Им это доставляет наслаждение. Возможность подумать, со злорадством глядя на лицо умершего: «Вот! Тебя уже нет. А я живу!». Знал Журавлев одну такую женщину. Его родная тетя была такой. Запросто могла заявиться на похороны ненавидимого человека. Да еще в красном платке.

– Ты почему про Чушкина ничего не спрашиваешь? – прервала молчание Таня.

– Да как-то не знаю даже, – Журавлев растерялся, как мальчишка, которого поймали за кражей конфет с новогодней елки.

– Я тебе неправильно сказала. Вася живой. Но лежит в коме.

– Как все случилось?

Таня, занятая поисками места на скромной парковке около гостиницы, не ответила.

– Давай кофейку попьем? – предложила она, когда приткнула машину между двумя «шкодами» и выключила двигатель. – А то во рту после морга и кладбища такой привкус, будто венок жевала.

– Давай! – согласился Журавлев.

В кафешке было всего пять столиков. И все свободны. Время массового перекуса еще не наступило.

– Туда! – скомандовала Таня, показывая на столик в глубине небольшого зала. – И светло, и в сторонке. Никто мешать не будет.

Официантка принесла меню. Заказали кофе. Официантка зачем-то увековечила заказ в книжице и, покачивая бедрами, удалилась.

– Так что случилось с Чушкиным? – спросил Журавлев.

– Эльвира, это жена Чушкина, позвонила мне вчера вечером, – начала рассказ Таня. – Мы с ней давно общаемся. Познакомились, когда работали в одной страховой компании. Я вскоре оттуда ушла, а она осталась. Так вот, она позвонила и сказала, что Вася убит. Попросила прийти. Я пришла. Она рассказала, что у Васи вчера был выходной и он с утра ушел в гараж. У него старенький «фольксваген». Вася все время его ремонтирует. Тюнингует, как он говорил. Ну вот. Когда Эльвира пришла с работы, примерно в семь часов вечера, Васи дома не было. Она заметила, что он на обед не приходил. Это ее удивило, но еще не насторожило. Мало ли что. Может, поддал в гараже с приятелями. Такое иногда случалось. Когда он не появился ни в восемь, ни в девять, ни в десять, она забеспокоилась. Позвонила. Мобильник не отвечает. Стала звонить его приятелям. Все сказали, что Васю не видели. Эльвира ждала Васю почти до двенадцати, а потом пошла в гараж. Дверь оказалась незапертой. Васю она нашла около машины, вся голова в крови. Вызвала «скорую». Вот так.

– Раз голова в крови, значит, стукнули чем-то…

– Топором! Сзади. Топор рядом с ним лежал. Весь в крови.

– Топор Васин? Или убийца с ним пришел?

– Васин…

– Убийца забрал что-нибудь?

– Что можно в гараже забрать? – вскинула на Журавлева глаза. – Разве что машину. Так она у Васи старенькая. И на месте.

– У Васи деньги могли быть…

– Деньги были! Немного! Ничего не взяли.

Официантка принесла заказ. Таня замолчала.

– Грустно! – вздохнул Журавлев, когда официантка удалилась. – Даже не знаю, что и думать.

– Если бы мне в школьные годы сказали, что я буду с Чушкиным так плотно общаться, я бы того человека на смех подняла, – прервала молчание Таня. – А жизнь, она видишь, как повернулась. Познакомились с Эльвирой. Потом стали общаться. Они ведь живут в соседнем доме. Когда первый раз к ней домой пришла, опешила. Надо же, она, оказывается, замужем за Чушкиным! Ведь она Белякова. Не стала брать фамилию мужа. И ты знаешь, когда я Васю поближе узнала, то оказалось, что не такой уж он и плохой. Даже наоборот. Детская дурь вылетела. Не вся, кое-что осталось, но не больше, чем у других. Для семьи Вася – просто клад. Жену любит. Мастеровой. Да, без образования. Но разве это самое главное?

– Он что, всю жизнь банщиком трудится?

– Нет. После армии он пошел в тралфлот. Там же тогда хорошие деньги платили. Матросом работал. Но недолго продержался. Морская болезнь. Такой здоровяк, а качку не переносил. Ушел в строители. Там какое-то ЧП с ним было. То ли с лесов свалился, то ли еще что-то. В общем, проблемы у него были с вестибулярным аппаратом. В больнице с Эльвирой и познакомился. После больницы он много чего перепробовал. Сантехником был какое-то время. Почтальоном. Дворником. А потом уж банщиком.

– Странные профессии для такого здоровяка, – заметил Журавлев.

– Я же тебе говорю, что у него что-то с вестибулярным аппаратом. Он и водительские права-то с трудом получил.

– Купил?

– Точно не знаю. Возможно, Эльвира подсуетилась. Но машину он водит нормально. В смысле, очень аккуратно. А как муж, он просто клад! Мастер на все руки! Знаешь, бывает, что мужик в доме, как пустышка. Ни лампочку ввернуть, ни карниз повесить. Вася не такой. Все может. И все у него хорошо получается. А то, что денег мало зарабатывает… Так зато он Эльвиру от всех домашних дел освободил! И полы моет, и готовит, и стирает, и гладит…

– Даже представить не могу Васю на кухне или у стиральной машины, – искренне признался Журавлев.

– А зря! Я его стряпню ела. Он очень хорошо готовит. Но главное – он очень любит Эльвиру. Просто боготворит! В прямом смысле на руках носит!

– Никогда бы не подумал, что Вася такой! – признался Журавлев. – Всегда считал, что у него в голове одни тараканы.

– Я тоже так думала, пока не узнала поближе.

– Но это-то дело он очень любит? – спросил Журавлев, щелкнув по кадыку.

– Любит! – подтвердила Таня. – Но у него организм крепкий. Ты заметил на встрече, что он почти не опьянел? Больше всех выпил – и самый трезвый! Так что с этим у них в семье тоже все было в порядке. Ну, разве что изредка переберет. Очень редко. Я его всего один раз крепко поддатым видела. Но он и пьяный спокойный. А как боится Эльвиры! Когда веселенький приходит, она может на него наехать. Он сразу падает перед ней на колени и просит прощения. Представляешь? Здоровенный мужик стоит на коленях перед хрупкой женушкой и вымаливает прощение! Я один раз это видела. Глазам не поверила!

– За что же на такого ангела напали?

– Вот об этом я и хотела с тобой поговорить, – ответила Таня. – Надина смерть, она какая-то странная. Непонятная. Случай с Васей тоже странный. А вместе… Я уверена, что нападения на Надю и на Васю связаны между собой.

– Чем?

– Во-первых, на того и другого напал человек, которого они знали. Которому доверяли. Которого не опасались.

– Ты почему решила, что на него и на нее напал один и тот же человек?

– А ты в этом сомневаешься?

– Бывают же совпадения…

– Нет! Надю убил человек, которого она знала. Иначе Надя не пустила бы в дом. А Вася… Как незнакомый человек в его гараже мог оказаться?

– Шел мимо. Искал, где бы и с кем бутылочку распить. Увидел открытый гараж. Зашел. Предложил. Вася – человек общительный. Не мог или не захотел отказаться. Выпили, повздорили.

– Нет! – твердо ответила Таня. – Это не был случайный человек! Потому что никаких следов пьянки Эльвира не видела. А в крови Васи нет алкоголя.

– Откуда ты знаешь?

– Его же проверили в больнице. Вот и получается, что оба знали нападавшего! И не опасались его. Не догадывались, что у него на уме.

– Надю задушили, – напомнил Журавлев. – А Васе голову разбили…

– Вася не дал бы себя задушить! – возразила Таня. – А Надя – слабая женщина! Кстати, ты знаешь, что по паспорту она – Мирси́на?

– Нет! – удивленно вытаращил глаза Журавлев.

– Никто не знает! – кивнула Татьяна. – Я тоже случайно узнала. Надька, когда паспорт получала, сменила имя. Но никому об этом не сказала. У нее и аттестат на Надежду выписан. И зовут ее все Надеждой.

– А ты как узнала?

– Паспорт ее как-то раз в руках держала. Просто так, без задней мысли, открыла его и обалдела! Мирси́на Сталькова!

– Ты ее не спросила?

– Спросила! – усмехнулась Таня. – Она сказала, что сглупила по молодости. Она в то время тащилась от какой-то актрисы… или модели.

– Ладно! Это любопытно, но к делу не относится. Давай дальше!

– Еще важно, что в обоих случаях нет очевидного мотива. Не ограбление. Не насилие. Не ссора какая-то. Но самое главное…

К столику подошла официантка, и Таня замолчала. Официантка поставила перед ними чашечки с на удивление ароматным кофе. Таня взяла с блюдца ложечку, склонилась над своей чашкой и стала сосредоточенно помешивать горячий напиток. Журавлев терпеливо дождался, пока официантка удалится, но когда Таня не заговорила и после ее ухода, не выдержал:

– Дальше-то что?

– Кого в нашем классе звали Питоном? – тихо спросила Таня.

– Не помню, чтобы кого-то так звали, – неуверенно ответил Журавлев после некоторого раздумья. – Но если кого и могли звать, то только Пашу. Он же Капитонов. Клички часто из фамилий делали. Помнишь, как Старков звал Харина?

– Харя, – улыбнулась Таня.

– Вот! Так и с «питоном». Могли так звать Капитонова. Только я не помню, чтобы такое было. А почему ты об этом спросила?

– Когда Эльвира нашла Васю, он был еще в сознании. И прошептал ей: «Питон…» Хотел сказать еще что-то, но не успел. Отключился.

– Вот это да! – выдохнул Журавлев. – Вася знает убийцу!

– Теперь понял? – торжествующе посмотрела на него Таня. – Понял, что эти происшествия между собой связаны?

– Стоп! – остановил ее Журавлев. – Раз Вася сказал жене, что на него напал Питон, значит, был уверен, что она поймет, кого он имеет в виду! То есть Эльвира должна знать, кого он называет Питоном. Ты ее спросила об этом?

– Конечно!

– И что она ответила?

– Что не помнит, чтобы Вася кого-то так называл.

– Странно, – покачал головой Журавлев.

– Я тоже сразу Капитонова вспомнила, – сказала Таня. – Но поверить, что Паша – и вдруг убийца? Нет! Это исключено!

– На встрече он ни слова не произнес… – задумчиво сказал Журавлев.

– Это нормально! Он всегда был молчун. Наверное, до того на работе наговорится, что рад помолчать. А может быть, связки бережет.

– Мне тоже не верится, что Капитонов мог стать убийцей, – сказал Журавлев. – Мотив! Какой у него мог быть мотив?

– Никакого! – твердо ответила Таня. – Он ни с кем из класса не общается. Каждый раз, как девочку, уговариваю, чтобы на встречу пришел.

– Соглашается?

– Не сразу. Ныть начинает: «Устал. Работы много. Пить нельзя. На диете».

– Говоришь, ни с кем не общался, – задумчиво произнес Журавлев. – Значит, убил не он!

– Может быть, и не он, – согласилась Таня, – но убийца – один из наших!

– В каком смысле?

– Одноклассник! Причина убийства Нади и попытки грохнуть Васю – там. В школьных годах.

– Ты чего? – растерянно захлопал глазами Журавлев. – Убивать за детскую обиду? Да кто их помнит? А если и вспоминает, то не иначе, как со смехом. Если бы люди убивали тех, кто у них куличики в песочнице поломал или «жадиной-говядиной» обозвал, знаешь, что бы тогда было?

– В целом все так, – согласилась с ним Таня. – Но бывают исключения. Когда люди затаивают обиду на всю жизнь.

– Ты считаешь, что Капитонов из таких?

– Не знаю! – призналась Таня. – Просто пытаюсь найти мотив. Раз оба случая связаны между собой. А я в этом уверена!

– Не верится, что такое может быть, – все еще колебался Журавлев.

– Не может быть, а так точно! – уверенно заявила Таня. – Я сто раз об этом подумала. Посмотрела на это со всех сторон. Убийца – наш одноклассник! И никто другой! И вот еще что! В городе нет других одноклассников, кроме тех, что были у меня на встрече.

– Во время встречи Надя уже была убита… – проговорил Журавлев.

– Да!

– Хочешь сказать, что на встрече убийца сидел среди нас? продолжил ее мысль Журавлев. – И вместе с нами обсуждал ее смерть!

– Вот именно! – подтвердила Таня.

Журавлев отодвинул от себя чашку, откинулся на спинку стула. Нельзя сказать, что сказанное Таней потрясло его. Нет, он не опешил. Не отверг с гневом ее предположение, как совершенно невозможное. Да, пять минут назад, когда она только высказала свою догадку, Журавлев безоговорочно отказался поверить в такую возможность. Но сейчас вдруг внезапно, к большой для себя самого неожиданности, почувствовал, что согласен с Таней. Согласен с ее обоснованием происшествий, но не может сразу и безоговорочно поверить.

Между тем небольшой зал кафе заполнился. В основном молодыми девчонками. Из тех, кого принято называть «офисным планктоном». Но ни Журавлев, ни Таня этого не заметили. Таня невидящим взором смотрела прямо перед собой и шевелила губами, будто читала молитву. Журавлев рассеянно крутил ложечку в пустой чаше. Слишком страшным оказалось сделанное ими открытие. Осознать, что среди твоих знакомых, более того, среди твоих школьных друзей, есть хладнокровный и расчетливый убийца, что ты сидел за одним столом с ним… Оба невольно вздрогнули, когда над их головами раздался недовольный голос:

– Что-нибудь еще будете заказывать?

Журавлев поднял голову. Официантка стояла около столика. По ее лицу было видно, что девчонка еле сдерживается, чтобы не сказать этой парочке, что про них думает. «Час пик, все столики заняты, самое время делать выручку, а эти двое только место занимают!» – вот что прочитал Журавлев в ее глазах.

– Мы уже уходим! – опередила Журавлева Таня.

И потянулась за кошельком. Журавлев жестом остановил ее, расплатился с официанткой.

– Поехали ко мне! – предложила Таня, когда они вышли из кафе. – У меня борщ свежий. И голубцы.

– Неудобно… – замялся Журавлев.

– Да брось ты!

Так Журавлев второй раз оказался в Таниной квартире. И только сейчас он как следует разглядел ее. В первое здесь появление оценить достоинства Таниного жилища не позволило волнение от встречи со старыми знакомыми. А потом, когда узнали про смерть Надежды, стало и вовсе не до того.

– Уютно у тебя! – вынес он свой вердикт, когда закончил осмотр.

– Спасибо! – поблагодарила Таня, ставя перед гостем большую тарелку дымящегося борща. – Рюмочку налить?

Журавлев отрицательно помотал головой.

– А мой муж очень любил за обедом дернуть рюмочку-другую. Говорил, что аппетит повышает.

– Если честно, я так проголодался, что могу хоть собаку съесть, – признался Журавлев. – Без аперитива.

– Я тоже! – ответила Таня.

Молча расправились с борщом, потом с голубцами. И только когда перешли к чаю, вернулись к прерванному разговору.

– Раз уж мы взялись докопаться до истины, давай доведем дело до логического конца, – решительно сказала Таня.

– Начинай.

– Почему я?

– Ты догадалась, тебе и карты в руки.

– С чего начинать?

– Не с чего, а с кого. С Капитонова.

– Почему с него?

– Потому что ты его дольше знаешь.

Довод показался Тане убедительным. Она ненадолго задумалась. Журавлев терпеливо ждал. Дело слишком серьезное, а опасность ошибки очень велика. Обвинить в преступлении неповинного человека – это тоже преступление.

– Парень как парень, – пожала плечами Таня. – Звезд с неба не хватал. Учился средненько. С тройки на четверку. Хуже всего у него было с математикой и физикой. А вот историю он очень любил. Лучше всех нас в ней разбирался. Знал все страны, столицы, где какое правление. Всех президентов, премьер-министров, королей мог назвать.

– Ты давай ближе к делу, – осторожно попросил Журавлев. – Я вот помню, что он тихоня был. Что еще о нем помню? Не озорничал никогда. В младших классах мальчишки постоянно какую-нибудь возню устраивали, а он нет. Всегда в сторонке. Помню, что на переменках он сидел на парте в пол-оборота, смотрел на всех, слушал и молча улыбался. Сказать что-нибудь мог, только если его напрямую спросят. В общем, среди мальчишек не было у него авторитета.

– Но и не задирали его, – заметила Таня.

– Да! Как ни странно! Обычно тихонь обижают. Не нарочно. А так. Походя. А его почему-то не трогали.

– Ну, Паша же рослый был. На физкультуре первым стоял. Наши хулиганы чувствовали, что может дать сдачи. Не то, что Данилов. Или Женька.

– Про Данилова не знаю, а вот что касается Женьки – то очень он меня удивил. Надо же! Ментом стал! Стражем порядка! Ведь всегда трусоват был. Помню, он с Беляевым подрался. Когда их растащили, Беляеву хоть бы что, а Женька плакал, как девчонка.

– Он не от боли плакал, – вступилась за Тиханова Таня. – От обиды.

– Это неважно! У мальчишек кодекс чести очень строгий. Пустил слезу – значит, слабак. Девчонка. Враз все уважение теряется. Если оно было, конечно. Но мы отвлеклись! Что еще про Капитонова? С кем он был дружен?

– Не помню, – подумав, ответила Таня, – по-моему, ни с кем.

– Я тоже не помню, чтобы он с кем-то больше других общался. В школу приходил один. И уходил один. Общественником не был. В шалостях, как мы уже говорили, не участвовал.

– Девочек сторонился! – добавила Таня. – Хотя он нам нравился.

– Чем же?

– Высокий. Стройный. Взгляд добрый. И лицо очень даже мужественное. Подбородок с ямочкой. Синева на щеках. Он же брюнет. Красивый мужчина! Женщина интуитивно чувствует, что такой красавец способен ее защитить.

– Достоинств у Капитонова хватает, – согласился с ней Журавлев. – Один голос чего стоит!

– Да! Когда он в седьмом или восьмом классе заговорил, как Левитан, мы все наслаждались. Нравилось его слушать.

– Паша еще школьником точно знал, что будет диктором.

– Угу! Помню, классная как-то по случаю сказала, что его водили на радио. На прослушивание. Там сказали, что возьмут на работу. Но чтобы правильно говорить, ему надо серьезно учиться. Он стал брать уроки актерской речи. Так это называется?

– Не знаю, как называется, но уроки он брал. Мы еще или не задумывались, кем стать. Или метались из одной крайности в другую. Я, например, то мосты собирался строить, то операции на сердце делать.

– А в итоге моряком стал!

– Да! Разве одному мне романтики хотелось? Сайрина, помню, в геологи собиралась.

– Ну да! Надя врачом хотела стать, косметологом. Баракин, помню, летчиком.

– Об обыкновенных профессиях ведь не мечтают! Их потом в силу обстоятельств выбирают. С большинством из нас именно так и было!

– А Капитонов не дергался. У него проблемы с выбором профессии не было. Потому и был серьезнее остальных.

– Ну, тут уже индивидуальные особенности характера… В общем, в школьные годы Паша не был серой мышкой. А что потом? Я ведь после училища уехал из города. Не знаю.

– После школы Паша год стажировался на радио. Потом его призвали в армию. После армии стал диктором. Женился. Дочка родилась. Это он уже на встрече рассказывал. Когда спрашивали.

– Голова у него не кружится?

– Ты о чем? – не поняла Таня.

– От того, что его голос весь город знает?

– Знаешь, нет в нем зазнайства.

Журавлев посмотрел за окно. Потом на часы. Поднялся.

– Уже поздно. Пора мне.

– Я тебя отвезу!

– Не надо! Отдыхай!

– Какой отдых! Я теперь до утра буду об этом думать!

– Я тоже! – признался Журавлев. – У меня такое чувство, будто я что-то знаю. Мысль какая-то мелькает, ухватиться за нее не могу. Пройдусь сейчас пешочком до отеля. Может быть, на свежем воздухе что-то умное придет в голову.

Уже в дверном проеме Журавлев вдруг обернулся к Тане:

– Вот что… – начал Журавлев. – Дай-ка мне телефоны наших мужиков.

Таня достала мобильник, продиктовала Журавлеву номера телефонов одноклассников. Журавлев внес их в контакты своего телефона.

– Пообщаться решил? – спросила Таня.

– Да мало ли… Вдруг какая-то мысль придет… У меня есть еще она просьба… Не говори ни с кем о наших… – он замялся, подбирая подходящее слово, – догадках. Не стоит поднимать волну раньше времени. Чтобы невиновного не оговорить, и себя в дурацкое положение не поставить. Если до чего додумаешься – звони!

В этом городе практически все дороги ведут на набережную. Потому что здесь река, стремительно скатившись по склону на широкую равнину, сначала резко замедляет бег, а потом разворачивается назад, к горам, словно хочет напоследок еще раз полюбоваться на свою покрытую седыми снегами родину, на ледник, давший ей жизнь. Описав практически правильный полукруг, река будто спохватывается и, устыдившись собственной сентиментальности, снова, теперь уже окончательно, разворачивается к морю. Но теперь по большой, едва заметной дуге. Вот в этой огромной излучине, на высоком и обрывистом правом берегу и вырос город. Окруженный с трех сторон могучей рекой, гигантский полуостров соединен с материком узким, менее километра, перешейком, через который и проложены связывающие город с Большой землей магистрали. И получается, что если проспекты и улицы города не начинаются на набережной, то на ней заканчиваются.

Журавлев все это хорошо знал. Не зря прожил в этом городе без малого двадцать лет. От Тани он вышел с твердым намерением сразу идти в гостиницу. День выдался щедрым на отрицательные эмоции. Есть хорошая поговорка: с бедой надо переспать! Душевная боль, горькое разочарование в любимом человеке, безвозвратная потеря друзей и даже близких, все это и многое другое, непереносимое в момент, когда сваливается на плечи, после нескольких часов сна видится несколько иным. Боль не уходит так быстро, но она уже не запредельная. Горечь разочарования, осознание необратимости случившегося остаются, но уже не рвут душу на части. То, что вечером казалось концом жизни, наутро видится очередным трудным, но преодолимым испытанием. Раны еще не зажили, даже корочкой не покрылись, но кровоточат уже не так обильно.

Потому и собирался Журавлев скорее добраться до номера и лечь в постель. Отключиться на несколько часов от действительности. Дать утомленному мозгу рассортировать впечатления по степени важности и опасности, раскидать их по папкам памяти, а что-то, может быть, навсегда отправить в самый дальний архив, именуемый обыкновенно забвением. Чтобы проснуться с вернувшейся способностью мыслить трезво, четко и ясно. Не поддаваясь эмоциям, которые норовят сбить с толку, посеять неуверенность, сомнение, а то и безнадегу.

Но оказавшись на улице, ощутив на лице прохладный, напитанный тонизирующим дыханием близкого моря воздух, Журавлев взбодрился. Свежесть вечернего бриза разогнала окутавший мозги туман тоски и грусти. Мысли о бесполезности поиска убийцы одноклассников, одолевшие его к концу разговора с Таней, ушли. Он почувствовал, что может и должен заново проанализировать все, что знает о случившемся с его одноклассниками. Потому что сама собой, из ниоткуда, пришла уверенность, что эта задача ему по силам. С каждый новым шагом по наполненной прохожими улице, с каждым новым вдохом свежего воздуха эта уверенность только крепла. И на набережную Журавлев вышел, чувствуя в себе готовность принять вызов неизвестного убийцы. Главное – нащупать его мотив. Понять, что движет человеком, решившимся на самое страшное преступление.

Большинство лавочек в тополиной аллее зябли в ожидании утомившихся прохожих. Журавлев сел на одну из них. Любопытная чайка уселась на гранитный парапет и, склонив набок голову, в ожидании подачки косилась на новичка одним глазом.

«Итак, что же мы имеем? – спросил себя Журавлев. – В активе: два нападенияна одноклассников, совершенные одно за другим. В пассиве – полная неясность, кто бы это мог сделать. А главное – почему?»

«Впрочем, – возразил себе Журавлев, – не все так плохо. Таня считает, что и Надя, и Вася – жертвы одноклассника. Потому что увидела в нападениях много общего. А самое важное, по ее мнению, что жертвы были знакомы со злодеем. Это, безусловно, аргумент. Но Таня по чисто женской привычке не увидела главного подтверждения своей догадки. А заключается она в том, что общими знакомыми у Надежды и Василия могли быть только одноклассники. И больше никто. Только в школе они общались каждый день, только в школе их интересы в той или иной степени совпадали. А потом жизнь развела их в разные стороны.

Надежда закончила медицинский институт. Поэтому друзья и знакомые у нее были из числа тех, с кем училась, с кем в строительный отряд и на уборку картошки ездила, с кем вместе работала. Конечно, ее любовником мог стать кто угодно! При ее-то неразборчивости в партнерах. Только…» Что-то мешало Журавлеву представить Надежду оторвой. Что-то говорило ему, что Надина бесшабашность, разудалость сексуальная были в значительно степени показными. Зачем-то это ей было нужно. Было своеобразной формой протеста. Против чего? Во имя чего? Ответа на эти вопросы у Журавлева не было. Но его уверенность, что Надя была не такой, какой пыталась предстать перед всеми, от этого не становилась меньше.

Василий же был полной противоположностью Надежды. Нигде толком не учился. Начальственных должностей не занимал. У банщиков могут быть знакомые из продвинутых личностей. Не сильных мира сего. У тех, кто в элите, своя тусовка. Васиными клиентами могли быть кое-кто из чиновников и бизнесменов средней руки. Так сказать, местного разлива. Из криминала еще. Это уж обязательно. Но что это за знакомства? Какая им цена? Пока банщик и клиент – оба нагишом, пока банщик охаживает холеную задницу веничком, они равны. Выйдут из парилки – банщика могут, конечно, пригласить за стол. Чарку ему налить. Поговорить ни о чем. Но как только оказываются на улице – тотчас между банщиком и его продвинутым клиентом вырастает стена. Клиент уедет на «порше», может быть, даже с водителем. А банщик отправится восвояси на ржавом «фольксвагене», год выпуска «сто лет тому назад». Нет. Васиными знакомыми были люди того же уровня, что и он. За редкими исключениями. Жена у Васи с образованием. Работает в страховой компании. Тут люди немного повыше рангом. Но это женщины между собой общаются. Таня с Эльвирой. Может быть, еще кто-то. Но не их мужья. Нет, не может быть у Васи знакомых, которые одновременно и Надины друзья-товарищи.

Таня говорит, что для семьи Вася – просто клад. Трудно поверить, что из оболтуса Васи вырос образцовый муж и отец. Но Тане незачем выдумывать. Раз говорит – значит, так и есть. Вася и жену любит, и детей. От домашних забот жену освободил полностью. Ну что же. Честь ему и хвала! Бывают такие мужики. Редко, но встречаются. Журавлев даже знал одного такого, кого обычно называют «подкаблучниками». Но тот парень подкаблучником не был. Он добровольно и охотно брал на себя домашние дела, которые многие считают женскими. Но какой же это подкаблучник? Подкаблучник тот, которого жена против его воли загнала в унизительное положение бессловесной твари при своей персоне. У Васи, как говорит Таня, крепкая и дружная семья.

«Что же получается? – подвел Журавлев итог размышлениям. И сам себе ответил: – Убийца не был просто общим знакомым Васи и Надежды. Потому что таких знакомых у них не могло быть. Значит, убиты они тем, кто знал обоих с детства. Со школы, если точнее. Значит, это одноклассник. И получается, что Таня права».

Но тогда… Таня уверена, что на встрече были все одноклассники, кто живет в городе. И один из них – убийца! А все остальные сидели за одним столом с человеком, который накануне хладнокровно убил Надю. А потом, как ни в чем не бывало, пил и ел со всеми. И скорбел о смерти Нади. Может быть, даже на похороны пришел!

Журавлев попытался вспомнить, не было ли на похоронах Нади странностей в поведении пришедших проводить ее в последний путь. Таких, которые могли бы указывать на его причастность к ее смерти. Но вынужден был признать, что ничего особенного не заметил. Никто не скорбел притворно. Ни у кого при взгляде на усопшую не было ни злорадного блеска в глазах, ни ядовитой усмешки. Разве что Данилов странно потирал руки. Как порой непроизвольно делают некоторые, удовлетворенные проделанной работой. Но вполне может быть, что Генка просто вытирал руки после прикосновения к венкам или гробу. Нет, нечего надумывать! Все, как и положено на траурной церемонии, стояли, склонив головы, со скорбными выражениями на лицах. Все было чинно и благородно. Увы, тут зацепиться не за что.

Журавлев прервал размышления, посмотрел по сторонам. Людей стало значительно больше. Бабушек с малышами поубавилось, но им на смену пришли парочки. Судя по возрасту, старшеклассники. Или студенты младший курсов.

«Пора домой!» – сказал себе Журавлев и поднялся. Дойдя до гостиницы, заскочил в магазин и купил печенья к чаю. Зашел в вестибюль отеля, вызвал лифт. Поднимаясь на свой этаж, заметил на зеркальных стенах кабины карточки с фотографиями юных жриц любви и крупно – номерами телефонов. Жизнь кипит!

Пока заваривался чай, набрал номер телефона Ирины. Пересказал ей события дня прошедшего. Сегодня сделать это было легче обычного. Не приходилось ни о чем умалчивать. Ведь поисками Альки он сегодня не занимался.

Потом он лег в постель и попытался уснуть. И ничего не вышло. Сон не шел. Попытки считать белых слонов не помогали. Вместо медлительных гигантов, добродушно приветствующих его помахиваниями хоботов, он видел только лица одноклассников. Сначала в темноте возникло светлое пятнышко. Быстро приближаясь, оно превратилось в лицо Надежды. Слегка прищурившись, она смотрела Журавлеву прямо в глаза и беззвучно шевелила губами. «Если бы я умел читать по губам!» – успел подумать Журавлев. А лицо Надежды уже сменила так же набежавшая из темноты физиономия Васи Чушкина. Бледное, с выражением по-детски наивного удивления пополам с обидой. Словно Вася спрашивал: за что меня так? Что я сделал? Секунду спустя Васино изображение растаяло, как тает изморозь на оконном стекле. А на смену ему уже стремительно приближалась новая яркая точка. Журавлев насторожился. Сердце забилось так, словно он только то пробежал стометровку. Следующая жертва?

Точка разрослась, превратилась в квадрат, а на нем, как на лежащей в проявителе фотобумаге, стали возникать темные штрихи и черточки своеобразной мозаики. Вот уже можно различить овал лица, спадающие по его бокам пряди волос, наметившиеся глаза, нос и губы. И вдруг изображение резко пропало.

Журавлев открыл глаза. Некоторое время смотрел в потолок, вслушиваясь в биение готового выскочить из груди сердца. Что это было? Предупреждение подсознания, что нападение на Васю – не последнее звено в кровавой цепочке убийцы? Что будут еще?

Интуиция – это неосознанное знание. Мозг уже все просчитал. Знает и мотив преступника, и его возможную следующую жертву. Почему же он не откроет свою догадку? Видимо, таковы тайны его устройства и работы. Вроде бы он – собственность человека. А в действительности живет сам по себе. Человек для него – всего лишь жилище. Среда обитания и система жизнеобеспечения. Он уже знает, кто станет следующей жертвой. Попытался подсказать, но что-то его остановило.

Журавлев задумался. Судя по прическе незавершенного мозгом наброска, это человек с длинными волосами. Кто он: мужчина или женщина – непонятно. Скорее всего, это будущая жертва. Ведь убийца – мужчина, а среди одноклассников волосатых нет. Стоп! Почему же нет? А Телков? Не обросший, как пудель. Но дурацкая косичка, перехваченная банковской резиночкой, у него есть. Кстати, она что-то означает? Может она быть признаком принадлежности к определенной социальной группе, например? Быть своего рода сигналом для них: «я свой»? И если так, то что это за группа? Впрочем, сейчас это неважно. Если мелькнувший перед глазами силуэт был Телковым, если мозг не ошибается, тогда Боря может быть и следующей жертвой, и убийцей.

Журавлев тряхнул головой и поднялся. Смирился, что поспать не получится. Достал из портфеля блокнот, вырвал из него несколько листочков. На каждом написал фамилию одного из оставшихся в живых одноклассников, разложил листочки на столе.

– Тоже мне, Штирлиц! – ядовито усмехнулся он в свой адрес. – Штирлицу было проще! Ему надо было выбрать одного из четырех. И то он ошибся! А мне – из семи.

Семь кандидатов в убийцы. Как отыскать среди них единственного? Нужна система. Сначала исключить тех, кто ни при каких обстоятельствах не мог быть убийцей. Кто меньше всего подходит на эту зловещую роль. Данилов? А почему? Потому что в классе был тихоней? Верно ли это? Есть поговорка: в тихом омуте черти водятся. Как раз тихушники чаще других способны на злодейство. Сильный человек не нуждается в самоутверждении. А слабаки… Смелости проявить себя в чем-то достойном, но опасном, не хватает. Они комплексуют. И порой поддаются неутолимому желанию доказать прежде всего себе, что способны на поступок. Только вот поступком нередко становится преступление. Это известно. Так что исключать Данилова из числа подозреваемых только потому, что был самым тихим в классе, нельзя. Тем более что он теперь не тот, что был раньше. Вон, какую дачу отгрохал! Достиг всего, о чем мечтал, и очень этим гордится. Кстати, о даче. Не может он не понимать, что, совершая убийство, рискует всем. Зачем ему это? Чтобы отомстить за нанесенную в далеком детстве обиду? Глупость. Психически здоровый человек этого не сделает. Комплексовать Данилов продолжает. «Меня в школе не любили». Неужели это его до сих пор тревожит? Или вызвано выпитой водочкой? На фоне встречи с одноклассником? Как поется в известно песне: «Нахлынули воспоминания»? Может быть, и так. Только все равно: Данилов не похож на сошедшего с ума.

А Тиханов? Может он быть убийцей? В ментовке служил. Только это еще ни о чем не говорит. Формула Дзержинского о том, что у чекиста холодная голова, чистые руки и горячее сердце – не более чем красивая фигура речи. К тому же Феликс говорил, что чекист таким должен быть. Еще не значит, что был. На Земле живем. Значит, нельзя Тиханова исключать только потому, что он был ментом. Что я еще о нем знаю? Таня сказала, что сейчас он бизнесом занимается? Надо будет уточнить, каким именно. Официально у него – оздоровительный центр. Но не ширма ли это? И если ширма, то что за ней спрятано?

А что Баракин? Может он быть злодеем? В прошлом – отличник и активный общественник. Всегда был на виду. Всегда – в первых рядах. Неважно, в каком деле. Металлолом собирать или нарушителей дисциплины обличать – все равно.

Журавлев вспомнил, с каким энтузиазмом Баракин агитировал класс за то, чтобы объявить бойкот главному разгильдяю и фарцовщику Старкову. При поддержке классной мамы добился своего. Проголосовали. Только помнится, ничего из этой затеи не вышло. Петя в авторитете был. Всю школу жвачкой да сигаретами снабжал. Поэтому, кроме Сашки, никто в классе этот бойкот не соблюдал. Да и Сашка через день-другой забыл про него. Мог Старков за тот несостоявшийся бойкот на всю жизнь затаить на Сашку обиду? Нет, конечно. Что еще? В художественной самодеятельности Баракин активно участвовал. Поставила как-то литераторша в классе какую-то сценку из жизни. Сашка в ней старика играл. Очень недурно у него получилось. Нет ли тут зацепки? Были у Сашки артистические способности. Умел перевоплощаться в нужный образ. Не показывает ли это, что он умеет скрывать чувства и намерения? Наверное, да. Только где причина для убийства? В поведении, в мировоззрении Сашки не видно того негатива, который мог закономерно перерасти в способность к убийству. Как ни крути – нет его!

Похоже, метод не работает. Ладно! Как говорил Ленин: мы пойдем другим путем! Рассмотрим всех по очереди. В качестве отправной точки возьмем последнее слово, которое Вася прошептал жене. Питон. Это, скорее всего кличка убийцы. У кого могла быть такая? Если рассуждать логически… Клички чаще всего делали из имени или фамилии. Если ты Бурко – тебя будут звать Бура или Бурый. Если ты Сергей – будь готов к тому, что ты Серый. Иногда кличка прилипает из-за оплошности или рокового стечения обстоятельств. Журавлев вспомнил интернетовскую хохму. На лекции в мединституте профессор, рассказывая об опасности венерических заболеваний громко, с пафосом произнес: «Сифилис стучится в двери!» В ту же секунду в дверь постучали, и в аудиторию зашел опоздавший студент. Все! На годы, если не до конца жизни, он стал Сифилисом.

По созвучию с фамилией Питоном мог быть только Капитонов. Но, во-первых, его никогда так не звали. А во-вторых, представить его в роли убийцы невозможно! Да, он рослый и сильный. Мог справиться с Надеждой. Даже при ее отчаянном сопротивлении. Ну а уж голову Васе пробить тем более. Но и только! Все остальное – мимо! Не пил, не курил. Ни в каких мальчишеских разборках, в том числе конкуренции за внимание и симпатии школьных красавиц, никогда не был замечен. В силу природного таланта и ясности жизненной перспективы повзрослел раньше других. Ну не мог Паша стать убийцей! Серьезный. Немногословный. Известный и популярный в городе человек. Общается с такими же, как и сам, состоявшимися людьми. И вдруг – убийца? Даже если у него была какая-то обида, казавшаяся неизлечимой душевная рана, которая ныла и гноилась всю жизнь. Даже если это допустить, все равно трудно, невозможно представить, чтобы она заставила его поставить на карту все: счастливую семейную жизнь, престижную работу, известность, популярность. Прежде всего: зачем? Чтобы кровью смыть позор? Звучит громко, но не имеет ничего общего с реальностью. Не было никакого позора! Иначе мы давно бы про него вспомнили! Ан нет! Сколько ни ройся в памяти, в ней нет ничего, что заставило бы сосредоточиться на Капитонове. Да если бы что-то было, не ходил бы он на встречи вовсе!

– Погоди! – возразил себе Журавлев. – А если он хитроумный убийца? Давно все спланировал? Всерьез заботился об алиби? Такой и на встречу с одноклассниками придет, и на похоронах кого-то из них слезу пустит. Так, конечно. Только не верится – и все тут!

А мог Питоном быть Петр? Цепочка очевидная: Петр – Петя – Петюня – Петюн – Питон! Кто у нас Петя-петушок, Золотой гребешок? Старков! Опять двадцать пять!

Журавлев понял, что ходит по кругу. Кроме слова «питон», слетевшего с губ Васи, у него нет ничего, что могло бы вывести на убийцу. А если Эльвире послышалось? Если не было никакого «питона»?

Как ни тяжело было смириться с поражением, Журавлев заставил себя переключиться. Помог ему в этом зомби-ящик. Журавлев включил телевизор и до глубокой ночи смотрел сначала одну за другой развлекательные передачи, а потом заполировал это нудным и тягомотным фильмом. В третьем часу ночи понял, что окончательно утратил способность соображать, выключил телевизор и, выполнив обязательные гигиенические процедуры, улегся в койку. Телевизионная терапия дала свои плоды. Некоторое время Журавлев словно смотрел повторы из телепередач, которые успешно блокировали все попытки памяти вернуться к размышлениям об убийце. А потом незаметно для себя уснул и спал без сновидений до самого утра. А проснувшись, чувствовал себя бодрым и отдохнувшим.

Он стоял под душем, напевая под нос «Берега» Александра Малинина, когда в комнате заверещал телефон. Журавлев чертыхнулся, но не стал комкать священную процедуру омовения. В комнату он вернулся только после того, как ощутил себя заново родившимся. Завернувшись в махровый халат, прошагал босиком к журнальному столику, оставляя на паркете мокрые следы. Взял мобильник, посмотрел на дисплей. Татьяна! Наверное, что-то вспомнила.

– Не разбудила? – осведомилась она. И, удовлетворенная отрицательным ответом, продолжила: – Как спалось? Нормально? А я полночи крутилась. Никак не могла избавиться от мыслей об убийце. А еще думала, не дураки ли мы с тобой? Не тронулись ли умом, что школьных друзей заподозрили? Так противно стало от этой мысли! А ты как?

– Да нормально. Тоже помучился немного, а потом уснул как убитый!

– Убитый, – негромко повторила Таня. – Знаешь… Мы вчера пытались вспомнить, у кого могла быть обида на Васю. Мне тут вспомнилось… Аж мороз по коже пробрал. Еле дотерпела, чтобы сразу тебе не позвонить.

– Говори!

– На встрече… В прошлом году, – неуверенно начала Таня. – Капитонов сидел тогда рядом с Надеждой. И вот, когда уже выпили немножко, Надежда вдруг повернулась к Паше, а сама раскраснелась, винишко-то в ней играет, и говорит ему: «Ты, Паша, мужик или амеба бесполая? Рядом с тобой такая знойная женщина сидит, а тебе по барабану! Ни поухаживать, ни комплимент на ушко прошептать! Я уже не говорю, чтобы под столом за коленку подержаться!» – Все захохотали.

– А Паша?

– Да как сидел, так и сидит. Только улыбочка на лице неживая стала. Как будто замерзла. Вера, она же у нас моралистка, одернула Надежду. Но поздно. Мужики Надькин прикол подхватили. Старков что-то съязвил. Вася сказал какую-то глупость. Что-то вроде того, что Паша интеллигент, к артисточкам привык. Надька на дыбы: «А чем артистки лучше меня? Скажи, Паша! У них что, поперёк?» Ну, тут уж народ и вовсе слетел с катушек. Загнали Капитонова в краску. А Вася не унимается: Ты, Паша, не дрейфь! Приходи ко мне в баню! Я тебе таких кисок организую – век не забудешь! Если хочешь, все на видео запишем! Будет чем похвастаться! Внукам показать!»

А Старков:

«Да куда ему! Он же монах! От порнухи в обморок упадет!»

Вася туда же. Сказал Капитонову какую-то гадость. Да так, будто на его жену намекает. После этих слов Паша покраснел. Желваки на скулах заиграли. На Старкова с Васей так посмотрел, что мне страшно стало.

– Что Вася сказал?

– Да не помню я! Пошлятину какую-то!

– Что же вы этих идиотов не остановили?

– Пытались! Да не сразу получалось! Они тогда на встречу уже подогретые пришли. А тут еще добавили. Вот их и понесло.

– И чем все закончилось?

– Вера своим авторитетом надавила. Потребовала прекратить бардак. Послушались.

– Любопытно… – задумчиво произнес Журавлев. – Как думаешь, мог Паша затаить на них зло?

– Конечно, он обиделся. Но сдержался. Правда, ушел потом почти сразу. В прихожей, когда я его провожала, Вася со Старковым к нему подошли. Думаю, их Вера надоумила. Вряд ли сами сообразили. Сказали: ты, мол, не обижайся. Ну, прикололись по старой дружбе. Паша улыбнулся своей артистической улыбкой. Сказал: «Да все нормально, мужики!» С тем и расстались!

– Н-да! – задумчиво протянул Журавлев, осмысливая услышанное. – Подшутили над Пашей Надежда, Вася и Старков. Надя убита. Вася в коме.

– Хочешь сказать, что теперь очередь Старкова? – испуганно спросила Таня.

– Если убийца – Пашка, то да, – ответил Журавлев.

– Боже мой! Что же делать? Может быть, в полицию заявить?

– И что мы скажем?

– Ну… что, по нашему мнению, убийцей мог быть Капитонов. Потому что, если убийца одноклассник, то, кроме Капитонова, некому. Потому что только у него повод был.

– Торопишься! Мы с остальными не разобрались. Может быть, было еще кое-что, о чем мы не знаем. Или не помним.

– Но ведь Вася ясно сказал: «Питон»! Кого кроме Паши могли звать питоном?

– Кстати, насчет «питона», – медленно, словно в раздумье проговорил Журавлев. – Ты уверена, что Вася именно это слово произнес?

– Эльвира сказала. Я ей верю!

– А если она ослышалась? И на самом деле Вася сказал что-то другое?

– Она так уверена…

– А ты представь ее состояние в ту минуту, – настаивал Журавлев. – Когда нашла мужа в таком состоянии… В голове-то у нее наверняка все смешалось. Может быть, он другое говорил?

– Что, например?

– Ну… не знаю… что-то созвучное… «Бидон», например. Или «притон».

– Навряд ли, – усомнилась Таня.

– А мильтОн?

– МильтОн? – растерянно повторила Таня. – Если мильтОн, тогда это Тиханов! Только я никогда не слышала, чтобы его так называли!

– В глаза, может быть, и не называли…

– А ему за что Надю убивать?

– Пока только убийца знает, за что он ее убил! А нам еще надо докопаться до этого! Так что, давай не будем торопиться! Надо все как следует обдумать. Ты что сегодня делаешь?

– К Эльвире пойду. Надо поддержать подругу.

– Моя помощь нужна?

– Нет! Вычислишь убийцу – это и будет твоя помощь!

Завершив разговор, Журавлев еще долго сидел в тишине, упершись взглядом в стену.

– Тебе, Боря, мотива не хватало? – вдруг вслух произнес он. – Получил? Как теперь насчет невиновности Капитонова? Как говорят юристы, в свете вновь открывшихся обстоятельств?

Журавлев почувствовал, что в нем зародилась неуверенность в способности распутать это преступление. Как заманчиво поддаться соблазну! Махнуть на все рукой! Дескать, пусть эти шарады-ребусы разгадывают те, кому за это деньги платят! А самому…

Так Журавлев подумал. А сам при этом понимал, что уже не сможет отступиться от начатого расследования. Что уже знает, что должен сделать. Есть единственно возможный план. Надо встретиться со всеми мужиками, что были на встрече у Татьяны. Чтобы убедиться, есть ли среди них убийца.

Журавлев включил радио. Голосом Капитонова репродуктор рассказывал последние новости города. Значит, звонить Пашке сейчас бесполезно. Тогда с кого начать? И Журавлев решил звонить всем подряд.

Тиханов и Старков просто не ответили. Наверное, заняты. Только что превратили прибавленную стоимость в хрустящие купюры и теперь набивают ими мешки.

А что Телков? Этот должен ответить. Пенсионер. Свободного времени – вагон и маленькая тележка. Даже если смотрит сейчас в видоискатель фотоаппарата, должен ответить.

– На проводе! – прозвучал в трубке бархатистый баритон Телкова.

– Привет! – бодро произнес Журавлев, обрадованный тем, что его план начал выполняться.

Как оказалось, радовался он рано. Едва он назвал себя, как бархатистые нотки в голосе Телкова исчезли. На смену им пришли грубые¸ недобрые интонации.

– Тебе чего?

Обескураженный Журавлев начал объяснять, но Телков резко оборвал его:

– Стоп, Боря! Твои с Танькой игры в сыщиков мне на фиг не нужны! Своих забот хватает! Так что зря тратишь время! И мое отнимаешь!

– Может быть, все-таки найдешь минутку? Есть кое-какие соображения. Хотелось бы обсудить. Твое мнение узнать, – не сдавался Журавлев.

Но попытка нащупать в характере Телкова слабые струны и сыграть на них не удалась.

– Нет, Боря! – холодно ответил Телков. – Не знаю! Не хочу! Не буду! В детских играх уж как-нибудь без моей помощи обходись. Извини, но мне некогда. Будь здоров!

В трубке раздались частые гудки.

Журавлев выключил телефон. Разговор с Телковым его огорошил. На встрече Борька был сама любезность. Предложил подвезти до отеля. Номерами телефонов обменялись по его инициативе. Был весел, приветлив, и вдруг… Что могло произойти?

От разговора с Телковым у Журавлева было такое ощущение, что ничем не объяснимая злость школьного приятеля, его неоправданная агрессия не только испачкали душу. Скользкой, липкой, противной слизью они остались на корпусе телефона. Это ощущение было настолько реальным, что хотелось выбросить к чертовой матери аппарат. А потом вымыть руки.

– Чего ради ты влез в это дело? – спросил он себя, убрав телефон. – Тебе что, больше всех надо? Тоже мне, нашелся борец за справедливость. Знаешь же, что в расследовании убийств ты дилетант. Ничего, кроме интуиции и здравого смысла, в твоем багаже нет. Даже детективов за жизнь ты прочел и посмотрел куда как меньше, чем любая домохозяйка. Есть специально обученные люди, которые обязаны выводить на чистую воду тех, кто нарушил закон. Между прочим, получают за это оч-чень даже приличные деньги. Чего ты лезешь не в свое дело? Вот и твои одноклассники так же считают. Во всяком случае, первый из них. Но можно не сомневаться, что и остальные, когда услышат, что ты ищешь убийцу, в лучшем случае посмотрят на тебя, как на больного. А в худшем скажут в глаза примерно то же, что и Телков! Таня тебя на это подбила? Но не заставляла же! Ты сам ухватился! Славы, известности тебе не надо. Хватает ума понимать, что даже если ты найдешь убийцу, что конечно же маловероятно, никто тебе спасибо не скажет. Оставь ты это дело! Ты зачем сюда приехал? Альку разыскать? Так ищи! Или признайся себе, что не можешь этого сделать, и поезжай домой. Жена волнуется. Тоже въехать не может, с чего бы это ты стал Пинкертоном. Дождешься, что она тебя в шашнях с Татьяной обвинит. Знаешь ведь ее характер! Тебе это надо?

Журавлев покачал головой, вздохнул, и снова достал телефон. Набрал номер Баракина. Сашка ответил после четвертого звонка.

– Здравствуйте! – посыпались из трубки его задорные картавинки. – Вас нет в моем списке друзей. Будьте добры, представьтесь!

– Привет, Саша! Это Журавлев!

– Боря? – удивился Сашка. – Вот уж кого не ожидал! Но все равно, рад тебя слышать! Чем могу?

– Я скоро уезжаю. Повидаться хотелось. Может быть, подсобишь мне разобраться в одной мутной истории.

– Я энергетик, Боря. Профессиональный совет могу дать только в деле организации электроснабжения.

– Как сделать, чтобы счетчик не крутился? Или крутился, но в обратную сторону?

– Нет! – засмеялся Сашка. – Тут я пас.

– Этого и не нужно. Есть другая тема. Хотелось бы обсудить кое-что с тобой.

– Поня-ятно! – протянул Баракин. – Мое признание в некомпетентности во всем, что не касается энергетики, тебя, похоже, не смутило.

– Ничуть! Я верю в силу твоего интеллекта! А еще в жизненный опыт! – заверил Сашку Журавлев.

– Приятно слышать. Так что у тебя за дело?

– Говорить о нем по телефону не могу…

– Ну, если так, давай пересечемся. Место? Время? Форма одежды?

– Место и время выбирай ты. Я в отпуске, могу когда и где угодно.

– Ты сейчас где?

– В «Якоре». В своем номере. Могу приехать через часик.

– А может быть, лучше ты ко мне? – предложил Сашка. – Посмотришь заодно на мое житье-бытье. Знаешь, где я живу?

– Откуда?

– Записывай! – снова засмеялся Сашка.

Дом, в котором жил Баракин, оказался одной из главных достопримечательностей города. И потому, что был самым высоким зданием. И потому, что располагался в самом центре, с видом на главную площадь, но с противоположной стороны от прорезающего ее насквозь главного проспекта, а значит, в стороне от уличного шума и зловонного выхлопа автомобилей.

Сашка жил в среднем подъезде, на предпоследнем, семнадцатом этаже. Когда после звонка он распахнул дверь, Журавлев увидел одноклассника не в отутюженном костюме и при галстуке, как это было на встрече у Тани, а в старой поношенной толстовке и потертых джинсах. Сашка с доброй, приветливой улыбкой на лице широким жестом пригласил Журавлева войти, аккуратно прикрыл за ним дверь.

– Ну, привет, друган! – сказал он после того, как они обменялись приветствиями. – Проходи.

Журавлев разулся. Сашка предупредительно подал тапочки.

– Есть хочешь? Могу предложить суп-харчо. На второе котлетки по-киевски.

– Спасибо, Саша. Я сыт.

– Тогда – идем в гостиную!

– Располагайся! – предложил он. – Хочешь – на диване, хочешь – в кресле. Как насчет чашечки кофе? Могу предложить бразильский. Настоящий. Или чего покрепче?

С этими словами Сашка выразительно щелкнул себя по кадыку. Журавлев отрицательно покачал головой:

– Покрепче не надо. Да и кофе что-то не хочется.

– Ну, тогда поскучай немного. Пока я чаи-компоты организую. Я быстро!

С этими словами он выскочил из гостиной. Журавлев осмотрелся. Гостиная выглядела очень даже солидно. Мебель старинная, из мореного дуба. Даже не специалисту видно, что не новодел. Куплена у антикваров? Или досталась в наследство? Журавлев попробовал прикинуть, сколько она может стоить, но тут же отказался от бесполезной затеи. Очевидно, что очень много. Под стать мебели и обои. Рисунок на них изображает потемневшую от времени каменную кладку древнего замка. Люстры на потолке нет, вместо нее на стенах изящные светильники, выполненные в форме факелов. Между ними написанная маслом картина: девушка в подвенечном платье танцует на берегу озера с белыми кувшинками на гладкой поверхности. Картина или написана свинцовыми красками, или искусственно состарена. Рама ей под стать: резная, дубовая, с потускневшей позолотой.

Удивительно, но в средневековый интерьер весьма органично вписался огромный плоский телевизор на тумбочке, журнальный столик и массивные мягкие кресла возле него. Окно, дабы не портило ощущение древности, скрыто за тяжелыми полупрозрачными шторами.

Журавлев подошел к окну, отодвинул штору – и восхитился. Вид был изумительный. Вьющаяся лента реки со скользящими по ней яхтами под белоснежными парусами. Неблизкий – река-то широкая! – противоположный берег слегка размыт пеленой полупрозрачной дымки, что делало его еще более далеким. А на переднем плане, далеко внизу, – разноцветье крыш.

Он отошел от окна и опустился в массивное мягкое кресло перед изящным столиком на изогнутых ножках. На столике – три фотографии в рамках. На той, что слева, совсем еще молодой Сашка с красивой девушкой в национальном белорусском платье, в панёве и фартуке. Оба счастливо улыбаются. Вне всяких сомнений, это его жена. На второй фотографии между Сашкой и его женой стоит маленькая девочка. Красивое, как у ангелочка, лицо с большими, словно блюдца, карими глазами. Нарядное короткое платьице. В волосах два огромных, большее ее лица, белых банта. На третьей – уже взрослая девушка. Такая же хрупкая, как танцовщица на картине. Необыкновенно красивая, очень похожая на малышку, что стоит между Сашкой и его женой. Такие же огромные глаза. Взгляд пронзительный и колкий, с прищуром, словно она смотрит на солнце.

– Это дочка, – раздался над ухом голос Баракина.

Журавлев от неожиданности вздрогнул. За его спиной с подносом в руках стоял Сашка.

– Мое семейство! – гордо произнес Сашка. – Как тебе мои девочки?

– Жена – просто королева красоты! А дочка и того краше! На тебя похожа!

– Ну, так! – довольно улыбнулся Баракин. – Если бы в молодости задумал развестись – фиг бы от алиментов отвертелся. Даже без генетической экспертизы.

– Учится? Или уже работает?

– Жена хотела, чтобы Илька стала балериной. У самой не получилось, так на дочку надеялась. Но – не срослось. Хотя девчонка не без творческих способностей. Картину видел? – Сашка показал на стену. – Она нарисовала!

– Красиво! – сказал Журавлев. – Так она художница?

– Нет! – нехотя ответил Баракин. – Так, пробует себя то в одном, то в другом. Садись за стол! Побалуемся чайком!

Сашка бойко, как заправский официант, расставил на столе чашечки, блюдечки, розеточки. А сам непрерывно болтал:

– У меня на работе приятель есть. Я его зову Кузьмич. Почти ровесник мне, всего на пару лет старше. У него дочь уродилась, как говорят, ни в мать ни в отца, в прохожего молодца. Он всю жизнь мучился сомнениями. Особенно, когда на грудь примет. Даже заплакать мог. В позапрошлом году дочка замуж вышла. Недавно мальчишку родила. Малыш, ты не поверишь, вылитый Кузьмич! Овал лица, нос, глаза, губы – все один к одному. Когда после работы ножки обмывали, он и говорит: «Ну, теперь я верю, что не чужого ребенка растил! Дочка – моя!» Забавно, правда? Ты чего бутерброд не берешь? Колбаска свежайшая!

– Я уже попробовал. Вкусно!

– А я сегодня в отгуле! – словно не услышав его, продолжал болтать Баракин. – Начальник у меня сменился. Первым делом за трудовую дисциплину взялся. Оказалось, он очень не любит, когда у подчиненных есть дни от отпуска, отгулы и все такое прочее. Потребовал, чтобы срочно использовали всё, что к новогодним каникулам копили. Вот отдыхаю. На хозяйстве. Супружница моя изволила отбыть на родную сторонку. Отзвонилась уже. Добрались без происшествий. Сейчас тоже небось чай пьет с земляками да родственниками.

– А ты чего с ней не поехал?

– Ей и без меня не скучно. Она же с Илькой укатила. А еще у нее в планах могилки родителей обиходить. Сорняки вырвать, цветочки посадить. Помощи от меня в этом деле – ноль. Опять же, она у меня любительница в храмы да в монастыри наведываться. Тут я тоже ей не компаньон. Да и на работу мне завтра.

– Понятно! – сказал Журавлев, отодвигая пустую чашку.

– Еще налить? – встрепенулся Баракин.

– Нет, спасибо. Вообще-то я к тебе, Саша, не просто так забрел.

– Знаю! – усмехнулся сразу посерьезневший Баракин. – Звонил мне Телков. Перед твоим приходом. Сказал, что ты и Таня ищете убийцу Надежды. Среди одноклассников.

– Ты в это не веришь?

– Во что? – прищурился Баракин. – Что ищете? Или что Надю убил кто-то из наших? И он же Василия чуть не замочил?

– Ты же понимаешь, Саша, о чем я…

– Понимаю, конечно!

– Так веришь или нет?

– Сказать, что такого не может быть – не могу. В жизни всякое случается. Но и указать: кто? – тоже не могу. Вот и думай, верю я или нет.

– Так ведь и я в таком же положении! – признался Журавлев. – Вроде бы убийцей должен быть наш одноклассник. Но ни про кого не могу сказать: вот он! Одно только знаю. Если преступник – наш одноклассник, то причина его поступков кроется там, в школьных годах. Но это же сумасшедшим надо быть, чтобы убивать за детские обиды! А ни у кого из наших, как я сам видел, крыша не съехала!

Журавлев замолчал. Молчал и Баракин. А потом медленно, в свойственном ему стиле, который Журавлев заметил еще на встрече у Тани, принялся рассуждать:

– Возможно, чтобы в школьные годы Надежда кому-то из нас списать домашнее задание не дала? Вполне. А Вася …ну, например, канцелярскую кнопку на стул подложил. Запросто. И то, и другое вполне могло быть. Только это никак не может стать поводом для убийства. Мелко! Забылось давно! А если и нет, то вспоминается со смехом. Даже если убийца из-за Надюхи двойку получил. А из-за Васиной кнопки у него тогда задница распухла. То есть если дело в обиде, то она должная быть серьезной. Что это может быть? Разбитое сердце. Растоптанная первая любовь. Измена. Предательство. Что-то такое, что сказалось на всей жизни! Или стало причиной сильного разочарования. Верил человек в чистую душу одноклассницы, любил ее, как Ромео Джульетту, а она оказалась… Что-то в этом роде. Но тогда мы должны это знать! Потому что все происходило на наших глазах!

– Что-то я не помню страстей египетских на эту тему! – признался Журавлёв. – Никто никого не убил. Не повесился. С предсмертной запиской: «В моей смерти прошу винить Клаву К.». Помнишь, был фильм с таким названием?

– Смутно. Ты прав: до смертоубийств не доходило. Но разборки, я помню, случались нешуточные. Смурной из-за Надежды дрался с кем-то. Потом у него с Васей были какие-то терки.

– А у тебя ни с кем ничего не было? – спросил Журавлев. – Ты ведь тоже на Надьку неровно дышал.

– Может быть, и дышал. Но не больше других. А главное, не дрался за нее. Видел, что от меня у нее голова не кружится – ну и не надо! Другую найдем!

И Сашка весело засмеялся. Но Журавлев был настроен на серьезный разговор и не поддался шутке.

– Тебя, помнится, в классе недолюбливали! – сказал он, понимая, что провоцирует Сашку. – Уж больно ты правильный был! Всех стыдил да уму-разуму учил. Курить нельзя! Ругаться нельзя! Выпить перед танцами – упаси боже!

– Было такое! – признался Сашка. – Я в коммунизм свято верил!

– Что же не стал политиком? Глядишь, сидел бы сейчас в Госдуме одесную от Зюганова.

– Думал о комсомольской карьере! – серьезно ответил Баракин. – Но жизнь, как говорится, внесла свои коррективы. Когда в жену свою будущую влюбился – не до собраний да митингов стало. А потом Илька родилась. Мы еще студенты. Сам понимаешь, что это значит. Это вы, холостяки, могли пить да гулять, забот не зная. Как в песенке студенческой: «Живут студенты весело от сессии до сессии, а сессии всего два раза в год». А мне о семье надо было думать.

– С этим понятно. Но мы отвлеклись. Мог все же кто-то из наших стать убийцей?

– Я думаю, что если убийца из детства, то он интроверт! – уверенно объявил Баракин.

– Поясни, – попросил Журавлев.

– Интроверт живет своими переживаниями. Наслаждается своим страданием. Часто надуманным. Взращивает свои обиды.

– Из мухи слона делает?

– Можно и так сказать. Долгие годы копается в собственных воспоминаниях. Убеждает себя, что нанесенная в детстве обида была серьезной. В конечном итоге это перерастает в убеждение, что он обязан отомстить. Так примерно.

– Ты уверен, что это не болезнь? – спросил Журавлев.

– Возможно, – подумав, ответил Баракин. – Раз у человека отказывают тормоза, если он приходит к выводу, что имеет право за давнюю обиду лишить человека жизни, это уже, как минимум, ненормальность. Да чего там! Болезнь! Только особенная. Которая не видна. В обыденной жизни такой человек остается таким же, как всегда. Любит жену и детей. Серьезно относится к работе. Ну и так далее.

– Кто-то из наших может быть таким?

– Из наших? – задумчиво повторил Баракин. – Даже не знаю.

– Старков? – подсказал Журавлев. – Или Смурной?

– Старков и Смурной, я думаю, отпадают. Они живчики.

– А Телков?

– Нет! Я его знаю лучше, чем всех остальных. Вспыльчив – это да! Но в самокопании не замечен.

– Может быть, Данилов?

– Сомневаюсь! – покачал головой Сашка. – Не помню, чтобы он чем-то особенным выделялся.

– А Капитонов?

– Исключено! – категорично заявил Баракин. – Самый известный из нас в городе. Популярный диктор и ведущий всяких концертов и шоу. Все время на виду. Нет, не он!

– У артистов тонкая нервная организация, – осторожно сказал Журавлев. – Они очень подвержены эмоциям. Для таких людей детская обида может стать причиной чего угодно.

– Да не обижал его никто в классе! А что до тонкости натуры… Согласен, эмоции могут захлестнуть артиста. Сразу после события. При его анализе. Повлиять на выбор решения. Но потом, когда решение принято и план выстроен, такой человек действует очень точно, расчетливо, хладнокровно! Словно очередную роль играет. Но это так, общая картина. В то, что Капитонов мог убить, не верю! Ни на вот столечко!

И Баракин показал Журавлеву кончик мизинца.

– А ничего, что его фамилия Капитонов? – спросил Журавлев.

– Не понял, – признался Баракин.

– Когда жена нашла Васю с пробитой головой, он был еще в сознании, – пояснил Журавлев. – И успел сказать ей одно слово: «Питон».

– И что? – спросил Баракин, глядя на Журавлева непонимающим взглядом широко открытых глаз.

– А то, что слово «питон» есть в Пашиной фамилии.

– Хочешь сказать, что он… – задумчиво проговорил Сашка.

– Ничего не хочу сказать! Просто довел до тебя факт, которому у меня нет объяснения.

– Клички Питон в классе ни у кого не было. В том числе у Капитонова.

– В том-то и дело!

– Значит, это был не Пашка! – вдруг улыбнулся Баракин.

– Наверное, – нехотя согласился с ним Журавлев. – Но давай закончим начатое. Остались ты, я и Тиханов.

– За тобой ничего подозрительного не знаю. Про себя говорить не буду.

– А Тиханов?

– Если и есть среди наших интроверт, то только он! – убежденно ответил Баракин. – Сколько помню, он был очень замкнутым. И трусоват. Десять лет с ним вместе проучился, а не помню ни одного эпизода, чтобы он с кем-то подрался. «Помахался», как мы тогда говорили. Всегда старался остаться в тени. Свои переживания всегда держал при себе. Согласен?

– Наверное, да.

– Такие люди очень чувственны. Мечтатели и фантазеры. В мечтах они видят себя героями. Но так как сознают, что мечты несбыточны, страдают от этого. Такие, как он, легко влюбляются, но не смеют подойти к избраннице. Боготворят объект любви и даже боятся его. Опасение быть отвергнутым, а то и осмеянным не позволяет им заявить о своей страсти. Так что Тиханов вполне мог в школьные годы страдать по Надежде. Но не смел показать это. Из опасения оказаться в центре внимания. Мысль, что можно стать объектом насмешек, для таких людей непереносима. Потому Надежда и не узнала, что он в нее влюблен. Если это было. А если бы узнала, то, скорее всего, и правда отфутболила бы. Скучный он был, как я помню.

– Ну и портретик ты нарисовал! – покачал головой Журавлев.

– Объективный портрет! – ответил Баракин на реплику. – Интроверт влюбляется страстно. В мечтах видит себя этаким мачо. Который защищает свою избранницу от всяких негодяев. Даже погибает. И только умирая на ее руках, признается в любви. Такой человек принимает «измену» своей избранницы, как непростительное предательство! И способен мстить даже через многие годы!

– Жека ментом всю жизнь прослужил! – вставил Журавлев.

– Ну и что? – вскинул голову Баракин. – Это только подтверждает то, о чем я говорю. Интроверт всю жизнь страдает от неуверенности в себе. От того, что знает: сверстники невысокого мнения о нем. Потому что были свидетелями, когда он показал себя слабым. А то и трусом. Для такого человека форма полицейского – способ самоутверждения. В ней он хотя бы внешне выглядит сильным, смелым, решительным. Защитником.

– Значит, ты думаешь, что это мог быть Тиханов… – задумчиво произнес Журавлев.

– Да ты что! – испуганно выкрикнул Баракин. И даже подпрыгнул при этом в кресле. – Ни в коем случае! Ни на кого я не думаю! Не в моих правилах возводить на кого-то напраслину!

– Ты ведь только что сказал…

– Мало ли что я сказал! Это были так… мысли вслух.

– Но не исключаешь? – допытывался Журавлев.

– Знаешь, Боря! Давай прекратим этот разговор! – попросил вдруг Баракин. – Не в свое дело лезем. За каждым человеком водится что-то, чем он не может похвастаться. Как говорят англичане: «У каждого есть скелет в шкафу». Это не означает, что каждый человек – преступник.

– Так ведь мы только анализируем. Пытаемся исключить тех, кто никогда и ни при каких обстоятельствах не мог быть убийцей!

– Ну, тогда вот тебе мой вывод из этого, как ты называешь, анализа, – уверенно, не мигая глядя в глаза Журавлеву, сказал Баракин. – Никто из наших не мог быть убийцей! Но это не означает, что никто из них им не стал!

За ночь на город с моря надвинулись скучные серые облака. Они повисли так низко, что в них уткнулась макушка телевизионной вышки, а верхние этажи немногих в городе высоток выглядели полупрозрачными. Будто растворялись в них.

Журавлев сидел за столиком кафе и смотрел в большое, выходящее на главную площадь города окно. Помешивая ложечкой кофе, он смотрел на бронзовую фигуру в полевой форме, в каске, со знаменем в левой руке. Правая рука с гранатой в ней отведена в замахе. Солдат был обращен к Журавлеву спиной, и в этом ракурсе его рука указывала в сторону выходящего на площадь проулка. Словно он подсказывал: смотри туда!

Журавлев грустно улыбнулся. Давно, три десятка лет назад, он, тогда еще совсем юный курсант мореходки, с едва пробивающимся пушком на верхней губе, стоял около постамента и смотрел то в переулок, то в сторону проспекта. Он ждал Альку, но не знал, откуда она появится. Если приедет на трамвае, то со стороны проспекта. Если на троллейбусе или пешком, то выйдет из переулка.

Журавлев вспомнил, что часто посматривал на часы. Не потому, что Алька опаздывала. Она не опаздывала никогда. Просто он соскучился и теперь, когда до желанной встречи оставалось совсем чуть-чуть, время настолько замедлило свой бег, что каждая секунда превратилась в вечность.

Он очень хотел увидеть Альку как можно раньше. Чтобы издали помахать рукой. Чтобы побежать навстречу. Чтобы взять за маленькие теплые ладошки, посмотреть в глаза. Уловить на ее лице счастливую улыбку. Чтобы, потянувшись друг к другу, поцеловаться. Это был их собственный ритуал. И они следовали ему всегда.

Но в тот день случилось неожиданное. Журавлев прозевал появление Альки.

– Привет! – услышал он за спиной ее задорный голос.

Журавлев резко повернулся. Алька была рядом и с улыбкой смотрела на него. Скромное пальтишко с таким же скромным меховым воротничком, недорогие сапожки, вязаная шапочка. Но как же все это шло Альке!

Никогда ему не забыть ее глаза! Широко распахнутые, они вмещали в себя весь существующий мир. В те минуты, когда Алька так смотрела на него, Журавлев чувствовал, что не может, не имеет права обмануть девушку, оскорбить ее ни словом, ни намеком, ни тем более действием. Чувствовал. И тем не менее поступил именно так.

Но это случилось позже. А пока они шли, взявшись за руки, в сторону набережной. Они всегда ходили взявшись за руки. По дороге в кинотеатр рассказали, как прожили целый день друг без друга. В кино почти полтора часа сидели рядом, к плечу плечо. Потом долго, почти до полуночи гуляли по набережной. Как ни был хорош тот день, но и он заканчивался. Журавлев проводил Альку до ее дома. Они долго стояли у крылечка, не в силах расстаться. Никто не хотел первым сказать разлучающие, пусть и ненадолго, слова: «До свидания!»

– Знал я в тот вечер, что следующего свидания не будет? – в который уже раз спросил себя Журавлев. – Или нет?

Он задавал себе этот вопрос много раз. С тех пор как Алька вернулась в его воспоминания. Это был один из тех проклятых вопросов, которые лишили его покоя. Не позволяли жить сегодняшним днем и желаемым будущим. Иногда, задав себе этот вопрос, Журавлев безоговорочно отвергал такое предположение. «Нет! Не знал, – говорил он себе. – Я верил, что мы встретимся снова». Но со временем Журавлев стал ловить себя на том, что лукавит. Росла уверенность, что в то последнее свидание он уже знал: нам не быть вместе! Вот за это ему и было стыдно! Вот за эту подлость по отношению к Альке он и не мог простить себя. Потому и приехал искать ее. Чтобы повиниться. Чтобы она, простив, сняла с его души неподъемный камень стыда.

«Почему я тогда решил, что нам надо расстаться? – опять спросил он себя. – Зачем обманул ее? Договаривался о свидании, заранее зная, что больше не приду. Зачем мне это было нужно? Разве была необходимость исчезать из ее жизни, выбрасывать ее из своей так, как я это сделал? Грубо. Жестоко. Несправедливо по отношении к искренне любящей тебя девушке? Да чего там лукавить перед собой! Подло! – вот правильная оценка этого поступка. Потому и не выбросить его из памяти. Он остался в ней навсегда!

Не знаю, – признался себе Журавлев. – До сих пор не знаю, почему я поступил именно так. Договорились о встрече. Поцеловались на прощание. В ее глазах светилась уверенность, что впереди – новое свидание. А я… Знал, что не приду больше. Но ни тогда, ни сейчас не знаю, почему».

Примерно через неделю после этого вечера Журавлев получил от Альки письмо. Они не переписывались раньше. В этом не было необходимости. Но теперь… Алька наверняка терялась в догадках. Что случилось? Ведь при последней встрече все было хорошо. Почему он не приходит? А вдруг заболел? Не может же быть, что после красивого расставания он просто, без всяких на то причин, отказался от нее.

Наверное, она думала обо всем этом. И постепенно пришла к выводу, что дело не в болезни. Как она это сделала? Какие незаметные самому Журавлеву признаки его предательства вспомнила? Непонятно. Но то, что она в конечном итоге правильно поняла причину его исчезновения, несомненно. Потому что ее письмо начиналось словами «Милостивый Государь!». Дальше она в изысканных, не без иронии, выражениях писала, что хотела бы получить хотя бы какое-нибудь объяснение таинственному исчезновению друга.

Письмо было коротким. Всего на полстранички. Нарочитая легкость текста, его акцентированная язвительность не обманули Журавлева. Он чувствовал, что письмо пропитано Алькиной болью. Чувствовал… Но это не обожгло его душу. Дочитал письмо, вышел в умывальную комнату и сжег. Он ясно помнил, как держал дрожащий в руке листок, как поднес к его уголку горящую спичку. Как побежало по бумаге вверх желтоватое пламя, превращая белый лист во что-то черное, хрупкое, невесомое. Когда пламя добралось до пальцев, он выпустил листок из руки. Пламя не уничтожило текст. На черном, покореженном огнем листе ясно виднелись строки и слова, написанные каллиграфическим почерком Альки. Они не хотели исчезать бесследно! Говорят, что рукописи не горят. Но и слова, начертанные любимому рукой любящей девушки, тоже не горят! Черный покорежившийся лист упал в раковину и развалился на части. Журавлев открыл кран и смыл пепел.

«Зачем я это помню? Что за странное свойства памяти – сохранять на всю жизнь все, что не красит? Что не прибавляет уважения к самому себе? Чем нельзя похвастаться? Чего можно только стыдиться?»

А жестокая память не могла остановиться. Она напомнила Журавлеву, что было потом. Прошла еще неделя, и поздно вечером дежурный по КПП через дневального передал Журавлеву, что к нему пришли. Журавлев помнил, что недоумевал: кто это может быть? Набросил на рабочее платье шинель, надел шапку и отправился на КПП. Дежурный разрешил ему выйти за проходную. Спустившись с крыльца, Журавлев разглядел в свете фонаря фигуры двух девушек. Это были Алька и ее подруга. Журавлев подошел к девушкам. Поздоровался. Подружка сразу же ушла.

Журавлев хорошо помнил, что не поцеловал Альку. Хотя видел: она ждет, когда он наклонится к ней. Она даже потянулась к нему. Едва заметно, но потянулась. И резко замерла. Наверное, ее остановил холод во взгляде Журавлева.

– Знаешь, – с неестественной веселостью заговорила Алька, – Соня предложила: давай сходим и узнаем, что с ним. Я ей говорю: не пойду! Чего идти? Может быть, он видеть меня не хочет! Но Сонька, она такая отчаянная. Купила бутылку вина, уговорила меня выпить для храбрости. Мы выпили почти по целому стакану! И вот, я пришла. Я, наверное, пьяная? Да?

– Ну что ты! Я ничего не заметил!

– Ты рад, что я пришла?

– Конечно!

– Я не могла больше мучиться неизвестностью. С тобой все в порядке? Ты не болел?

– Нет, все хорошо.

– А что же не приходил?

Журавлев промолчал.

– Письмо мое получил? – продолжала допытываться Алька.

– Получил.

– Почему не ответил? Я беспокоилась, не случилось ли что…

– Да все со мной хорошо! – с трудом выдавил из себя Журавлев. – По Суворову: жив, здоров, учусь, служу.

– Не хотел отвечать? – тихо спросила Алька.

Журавлев понял: надо как-то объяснить ей свое исчезновение. А как это сделать, если сам не знаешь, почему избегаешь встреч?

– Ну что ты! Как ты могла такое подумать! – укорил он Альку.

– А что бы подумал ты на моем месте?

– У меня были серьезные проблемы, – врал он, презирая себя за ложь. – Я серьезно прокололся. Не хочу говорить, в чем было дело, но в итоге меня чуть не отчислили.

Алька ахнула. Прижала руку в рукавичке к губам.

– Сама понимаешь, каково мне было! – вдохновился Журавлев. – Пришлось доказывать, что я не верблюд. Признаваться в проколе. Давать обещания. Клясться, что впредь не допущу ничего подобного. Ну и все в таком роде. Тут не до личной жизни.

– Почему не хочешь сказать, что это было? – испуганно спросила Алька. – Что-то недостойное? Не верю! Неприличное? Тоже! Тут что-то другое. Я чувствую. Что? Скажи! Я пойму!

– Ну… в общем… я с секретами залетел, – выдавил из себя Журавлев.

– Не поняла…

– Нас учат обращаться с секретными документами, – пояснил Журавлев. – Я случайно вынес из секретной библиотеки книжку. На самом деле в ней никаких тайн нет. Но на обложке стоит гриф «секретно». При работе с такой книжкой мы должны строго выполнять инструкцию по работе с секретными документами. И за проколы карают так, словно ты выдал врагу настоящую тайну. Отчисляют просто влёт! В назидание другим.

– Но сейчас-то… все закончилось? Тебя не отчислят?

– Я же сказал: нет. Обошлось.

– Ты мог сказать мне об этом…

– Меня не выпускали из училища!

– Письмо мог черкнуть…

– Ага! Чтобы его вскрыли и прочитали, что я пишу! И кому! Я же под колпаком был! Меня, как мы говорим, «проверяли на вшивость». Смотрели, как я себя поведу. Если бы увидели, что дергаюсь, плачусь, жалуюсь… Делюсь с кем-то своими проблемами… Выгнали бы к чертовой матери!

– Никогда бы не подумала, что у вас так строго…

А Журавлев уже не мог остановиться:

– Я тебе еще одно не сказал! По окончании училища нам присвоят офицерские звания. Но не всем. Тем, кого хоть и не выгнали, но кто показал себя неважно, звание не присвоят. Он выйдет с дипломом, но рядовым! И отправится служить срочную!

– Но теперь правда все закончилось? – снова спросила Алька.

– Да.

– И мы… будем видеться?

– Конечно! – ответил Журавлев.

Он повернулся к Альке. Обнял ее за плечи. Алька доверчиво прильнула к его груди. Потом подняла голову. Опять эти глаза! Открытый, беззащитный взгляд. Свет любви в больших зрачках. Они поцеловались.

– Журавлев! – раздался голос дежурного по КПП. – Через пять минут поверка!

– Ты извини, Аля! – прошептал Журавлев. – Мне пора.

Губы Альки тронула грустная улыбка. Она кивнула. Журавлев увидел на ее лице напряжение. Он понял: она ждет, задаст ли он ей вопрос? И понял, какой именно.

– Завтра увидимся?

Напряжение с Алькиного лица схлынуло. Она часто заморгала. Потом кивнула.

Договорились встретиться, как всегда, на главной площади города. Вот здесь, у памятника солдату со знаменем в одной руке и гранатой – в другой. Алька ушла. Журавлев смотрел ей вслед. Она оглянулась, помахала ему рукой. Он тоже. Алька скрылась за поворотом. Журавлев понимал, что видел ее в последний раз. Потому что точно знал: новой встречи не будет.

Журавлев вздохнул и, опустив голову, помешивал остывший кофе. Последнее расставание он запомнил так, словно это было не много лет назад, а только вчера. А вот что при этом чувствовал – не помнил вовсе. Было ли ему грустно? Сожалел ли о том, что только что своими руками убил чистую, преданную любовь? И зачем это сделал?

От терзающих душу воспоминаний его отвлекло появление Капитонова. Паша появился в зале, и тотчас глаза немногих посетителей устремились на него. А посмотреть было на что. Высокий, хорошо сложенный мужчина, который привык быть узнаваемым и умеет выигрышно подать себя – вот кого увидел в нем Журавлев.

Увидев Журавлева, Паша направился к нему. Официантка у стойки бара замерла в положении «на изготовку». Две дамочки за соседним столом склонились друг к другу и, не сводя глаз с Капитонова, зашептались.

– Привет! – негромко произнес Капитонов левитановским голосом. – Давно ждешь?

– Всего чуть-чуть! – ответил Журавлев, привставая и протягивая однокласснику руку. – В отличие от тебя я человек свободный. Сижу вот, в окошко смотрю. Вспоминаю молодость.

Капитонов сел напротив, кивком головы пригласил официантку.

– Что-нибудь будешь? – спросил он Журавлева.

Получив отрицательный ответ, он заказал себе стакан минеральной воды.

– Так зачем ты, Боря, хотел меня увидеть?

– Я смотрю, тебя в городе знают, – вместо ответа на вопрос, сказал Журавлев. – Не только по голосу.

– Да, – просто ответил Капитонов. – Здесь не только мой голос знают. Я же часто веду концерты. Но давай ближе к делу. Зачем звонил? Чего хотел? Ты извини, но у меня со свободным временем негусто.

– Ты уже знаешь про нападение на Чушкина?

– Нет. А что случилось?

Журавлев пересказал ему все, что знал от Тани.

– Дела! – покачал головой Капитонов. – За что же его? Впрочем, он в своей спецбане с таким людом общается, что в общем-то неудивительно. Не угодил кому-то. Или сболтнул лишнее.

– Думаешь, нападение как-то связано с его работой?

– А с чем еще? Сам говоришь, что не ограбили. Машину не угнали. Не олигарх. Не политик.

– В том-то и дело! – согласился Журавлев. – Кому и как простой банщик мог так насолить?

– Да кому угодно. Не знаешь, что такое частная баня? Тем более такая, в которой Вася пристроился? Туда ведь не только мыться ходят. Точнее, вовсе не за тем, чтобы мыться.

– Вася примерный семьянин, – заметил Журавлев.

– Дом – это одно. А работа – совсем другое. В такое время живем, что людям, чтобы семью прокормить, порой приходится поступаться принципами. Впрочем, к чему этот ликбез? Сам знаешь! В одной стране живем! Ты за этим меня и звал? Чтобы о Васе поговорить?

– Не совсем так…

– Тогда говори! Не тяни! У меня и правда со временем не очень.

Официанта поставила перед Капитоновым высокий стакан. Он пригубил его, удовлетворенно крякнул, поощрительно кивнул девушке.

– Понимаешь, Паша… Эльвира, жена Васи, дружна с Таней Рыковой. Они виделись после нападения на Васю. И Эльвира рассказала, что Вася, когда она его нашла, произнес одно слово…

Журавлев замолчал.

– Ну, живее! – поторопил его Капитонов.

– Вася сказал: «Питон».

Несколько секунд Паша смотрел на Журавлева непонимающим взглядом. Наконец до него дошло. Он кивнул:

– Вот в чем дело! Как в детективе! Жертва назвала имя убийцы. Точнее, кличку. Питон. А это слово есть в моей фамилии. И ты решил, что это я Васю топором по голове приласкал.

– Ничего я не решил! Стал бы я просить тебя о встрече, если бы считал убийцей! Я понять хочу, почему Вася произнес это слово? Было бы естественно, если бы в школьные годы Питон было твоей кличкой. Но я не помню, чтобы тебя так звали! Тем не менее есть совпадение. Вот я и захотел встретиться с тобой. Может быть, ты знаешь, почему Вася произнес именно это слово?

– Питоном я никогда не был! – твердо ответил Капитонов. – В младших классах меня иногда звали «толстый». Я в ранние годы был упитанным мальчиком. Когда голос ломался, звали Хриплый. Но недолго. А потом Левитаном. Но очень редко.

– Значит, Питоном был кто-то другой, – согласился с ним Журавлев.

– Я правильно понял, что ты, Боря, ищешь негодяя, который на Васю напал? – негромко спросил Капитонов.

– И на Надежду…

Недоуменный вопрос в глазах Капитонова заставил Журавлева рассказать про его с Таней догадки.

– Мы с Таней уверены, что в обоих случаях нападал один и тот же человек. И он – наш одноклассник! – сказал он в заключение.

Некоторое время они молчали. Журавлев понял, что Паше нужно время, чтобы переварить услышанное, и не мешал ему.

– Логика в ваших рассуждениях и выводах есть! – сказал наконец Капитонов. – И если вы не ошибаетесь, значит, он был на последней встрече! Ведь других одноклассников в городе нет!

– Верно!

– Почему бы вам не рассказать о своих подозрениях следователю?

– Мы думали об этом. И решили, что нельзя это делать. По крайней мере, сейчас. Можем создать проблемы ни в чем не виноватым.

– Ну-да! Конечно! Так меня ты пригласил, как потенциального Питона?

– Скорее для того, чтобы окончательно исключить тебя из кандидатов на эту роль.

– Спасибо на добром слове! Нет, никогда я не был Питоном.

– А кто мог? Есть догадки на этот счет?

– В принципе Питоном мог быть тот, кого зовут Петр. Петя – Петюня – Петюн – Питон.

– Петя у нас один. Старков.

– Тут еще один момент есть! – вдруг встрепенулся Капитонов. – Старков же в Нахимовское училище собирался!

– И что? – недоумевающе посмотрел на него Журавлев.

– Как что? Нахимовцы себя «питонами» кличут! Старков сам об этом говорил: «Я “питоном” буду!»

– Ну и память у тебя! – не мог не удивиться Журавлев.

– А еще Эльвира могла ослышаться, – продолжал почувствовавший вдохновение Капитонов, – Вася мог сказать… ну, например, «мильтОн».

– Тогда это Тиханов.

– Видишь, сколько кандидатов? – весело спросил Капитонов. – А ты на одного меня думаешь. В общем, бросайте-ка вы, ребята, это дело! Оставьте его профессионалам.

– Наверное, ты прав! – грустно согласился Журавлев. – Можно тебе задать один вопрос?

– Давай! – ответил Капитонов. Он отодвинул от себя стакан и посмотрел на часы. – Только быстро! Мне идти пора!

– У тебя не было повода обидеться за что-то на Васю? Или Надежду?

Капитонов прищурился:

– Таня о прошлогодней встрече рассказала?

Журавлев кивнул.

– Что я могу сказать? Надежда по пьяни глупость в мой адрес сморозила. Вася и Старков ее поддержали. Тоже хорошие были. Вера их одернула.

– Я знаю, что они болтали! – сказал Журавлев. – Тебя это не обидело?

– Да что с них, убогих, взять? – фыркнул Капитонов. – У них все шутки – ниже пояса. Хотя не скрою, чуть не врезал Васе по его красной роже. Потом забылось. Если бы ты не заговорил об этом сейчас – я бы и не вспомнил!

Капитонов хлопнул ладонью по столу. Бросил на стол купюру. Поднялся:

– Ладно, Боря! Пора мне! Рад был с тобой встретиться. Жаль, что разговор получился невеселый. Ты когда уезжаешь?

– Скоро.

– Если не доведется больше увидеться – удачи тебе!

Они крепко пожали друг другу руки.

– Можешь смело вычеркивать меня из своего списка! – с улыбкой сказал Капитонов. – И вообще оставь это дело профи. Неважный из тебя следователь. Уж не сердись за откровенность!

Капитонов еще раз кивнул и отправился к выходу. Журавлев проводил взглядом его крупную фигуру.

– Он? Или не он?

Кафе быстро заполнялось. Абсолютное большинство посетителей явно принадлежали, как это теперь принято говорить, к офисному планктону. Молодые и совсем юные девчонки с татуировками на оголенных поясницах и в обтягивающих джинсах с непременно торчащими из-под них трусиками занимали свободные столики, чтобы выпить чашку кофе и съесть пирожное. Обязательный каждодневный ритуал с нерусским названием ланч.

Журавлев поймал неодобрительный взгляд занятой поиском свободного места девчонки. Улыбнувшись, он показал ей рукой на место напротив себя. В глазах девицы сверкнули гневные молнии. Она что-то прошептала, круто развернулась и пошла дальше по залу.

– Приняла меня за состарившегося педофила! – догадался Журавлев. – Куда мы идем? Скоро у нас, как кое-где на Западе, невинное предложение занять свободное место за своим столиком будет считаться сексуальным домогательством. За которое вполне можно будет и за решетку угодить.

Когда еще одна посетительница кафе одарила его негодующим взглядом, Журавлев понял, что он здесь лишний. Рассчитался, но перед тем, как подняться, достал трубку телефона. «Потерпите, милые вы мои девочки! – мысленно произнес он, глядя на двух подружек, замерших у входа в томительном ожидании. – Сейчас освобожу столик. Потерпите минутку!»

Достал телефон, нашел в списке контактов нужный номер.

Звонок почему-то очень удивил Смурного:

– Борька? Журавлев? – дважды переспросил он. – Откуда у тебя мой номер?

– Догадайся с одного раза.

Журавлеву показалось, что он слышит в трубке скрежет извилин непривыкшего к таким испытаниям Костиного мозга, и терпеливо ждал.

– Танька дала? – озвучил наконец Костян результат работы своего мыслительного аппарата.

– Молодец! – похвалил его Журавлев.

А Костя уже хихикал:

– Что? Правда дала? Ну и как?

– У нее спросишь. Скажи лучше, можем мы увидеться?

– Соскучился?

– Уезжаю скоро. Хотелось кое о чем поговорить.

– Я сейчас на лодочной станции.

– Это где? В Затоне?

– Ну да.

– Когда в городе будешь?

– Дня через два. Мы тут выезд на рыбалку сгоношили. Жду мужиков. Скоро подойдут – и в путь.

– Черт! Можно к тебе подъехать? Я ненадолго.

– Взять на рыбалку не могу! Свободных мест на моем корвете нет!

– Да я на минутку. Хочу тебя кое о чем спросить.

– А ты кто такой, чтобы мне вопросы задавать? – быстро спросил Костян с настороженными нотками в голосе.

– Ну, если ты против…

– Да ладно! – вдруг смилостивился Костян. Видимо, его самолюбию польстила готовность Журавлева смириться с отказом во встрече. – Дорогу не забыл?

– Помню. Как твой катер найти?

– Легко! На борту написано название: «Дорада». И поторопись! Как только мужики подойдут – отчалим! Ждать не буду!

Журавлев посмотрел на часы. И заторопился к стоянке такси. Через двадцать минут он уже был на причале и смотрел на выстроившиеся в ряд, как на параде, белоснежные яхты и прогулочные катера. Высокие мачты, чуть отклоняющиеся к корме, словно под напором ветра, стремительные обводы пластиковый корпусов, блеск начищенной бронзы – все это впечатляло. Журавлев шагал мимо материальных свидетельств состоявшейся жизни и финансового благополучия, и читал названия судов.

«Неужто Костян сподобился обзавестись такой дорогой игрушкой? – подумал он. – По силам ли бывшему боцману владеть таким символом успеха?»

Журавлев дошел до самого конца причала, но так и не увидел ни «Дораду», ни ее хозяина. В растерянности остановился у самого края. И только тут заметил, что на станции, чуть в отдалении от бетонного пирса с крейсерами и линкорами богачей, есть еще один причал. Тот, что был здесь всегда, но про который Журавлев начисто забыл. А ведь в его детстве он был единственным на станции. И казался тогда очень даже изящным. Во всяком случае, местные фотографы считали именно так. В областной газете регулярно появлялись фотографии причала, сделанные то днем, то на рассвете, то в лучах заката. Сейчас он выглядел очень бледно. Полусгнившие сваи обросли зелеными водорослями. Их пучки безвольно колышутся в воде, как волосы утопленниц. Доски причала потемнели от времени. Около него покачиваются на игрушечных волнах такие же древние деревянные лодочки и невзрачные дюралевые катерки. На фоне высокого бетонного красавца со столбами фонарей, ограждением из литого чугуна, да в окружении белоснежных яхт, старый причал смотрелся так же, как телега рядом с суперкаром. Интересно, заметили это местные фотографы?: – подумал Журавлев, – Надо будет посмотреть областную газету.

«Дорада» стояла в самом центре старого причала. Это был один из тех деревянных катеров, что в огромных количествах сновали по глади великой реки в далеком детстве Журавлева. Сделанные «на коленке», эти невзрачные по нынешним временам плавсредства, которые и катерами-то трудно называть, были когда-то мечтой каждого рыбака. Двигатель Л-6, – вспомнил Журавлев, глядя на мотор, которому место разве что в музее. «Всего шесть лошадиных сил! И ведь хватало!»

Из крохотной каюты «Дорады» выполз Костян. Оранжевая рыбацкая прорезиненная куртка, такие же штаны и резиновые сапоги смотрелись на нем куда естественнее, чем помятый ворот белой рубашки и сползший набок галстук.

– Привет! – поприветствовал одноклассника Костян, – Прошу на борт!

Журавлев шагнул вперед. Утлое суденышко, почувствовав дополнительный вес, накренилось так, словно собиралось перевернуться килем вверх. Журавлев ухватился за планширь.

– Садись на баночку! – усмехнулся Костян. – Пока не выпал за борт. Вылавливай тебя потом.

– Между прочим, я как и ты – бывший моряк! – заметил Журавлев.

– Вот именно, что бывший! Зачем пожаловал?

– Вот уж в чем тебя не обвинишь, так это в избытке гостеприимства! – покачал головой Журавлев. – Мог бы в каюту позвать!

– Если хочешь… – ответил Костян и распахнул крохотную дверь.

Журавлев из простого любопытства заглянул внутрь. Потому что отлично помнил еще из босоногого детства, что каюты самодельных катеров северян не отличаются ни простором, ни уютом. Они предназначены не для того, чтобы в компании длинноногих моделей пить шампанское под плеск волн. Их назначение, как и вся жизнь простого северного люда, – в промозглую весеннюю и осеннюю пору спасать рыбаков от холода и сырости. Потому все убранство таких кают – маленькая печка-буржуйка сразу за входной дверью да две узкие деревянные лавочки вдоль бортов, что по-морскому называются баночки. Крохотные окошки, язык не поворачивается назвать их иллюминаторами, пропускают слишком мало света, потому в каюте всегда полумрак.

Баночки в каюте «Дорады» были заняты рыбацкими прибамбасами: сумки, сетки, дрова для печки. Единственным украшением каюты была пожелтевшая и покоробившаяся от времени фотография маленькой девочки в белом платьице, пришпиленная к стене, по-морскому – к переборке, проржавевшей от сырости булавкой.

– Тесно! – признал Журавлев, не испытывая желания лезть в каюту. – Девочка на фотографии – внучка? Или дочка?

– Жена! – хохотнул Костян. И тут же стал серьезным. – Дочка. Сама повесила здесь. Когда еще крохой была.

Он сел на баночку напротив Журавлева. Крен катера выровнялся.

– Времени у меня, Боря, в обрез. Надо до Дикомана добраться, пока отлив не начался. Как только мужики придут – сразу в путь. Так что давай, не тяни. О чем хотел поговорить?

– Про эпидемию смертей среди одноклассников.

– Что? Вася умер? – встрепенулся Смурной. – Или еще кто-то?

– Вася, слава богу, жив. И никого другого не убили, – успокоил его Журавлев. – Но мы с Татьяной прокрутили эту ситуацию и пришли к выводу, что на Васю и Надежду напал один и тот же человек. И он – наш одноклассник.

В глазах Смурного Журавлев увидел растерянность потерявшего способность соображать человека. Было очевидно: Костян ничего не понял. Придется помочь.

– Как думаешь, может быть убийцей кто-то из наших?

– Из наших? – растерянно заморгал Костян. – А кто?

– Это я от тебя хотел услышать…

– А я откуда знаю? – передернул плечами Смурной. – Я что, следователь? Ты спроси меня, как выбленочный узел вязать. Или: как щуку вываживать. Это по моей части. А что касается уголовщины – тут я пас. А почему ты думаешь, что это кто-то наш сделал?

Журавлев, уже второй раз за день, пересказал анализ случившегося, который провели он и Таня, и выводы об убийце, которые закономерно из него следовали.

– Ну, вы даете! – покачал головой Костян, когда Журавлев закончил рассказ. – Убивать за детские обиды? Так мне тогда каждого второго надо мочить. Только вспомнить, кого и за что. Кто мне в детсаду место на горшке не уступил. Кто гол в мои ворота нечестно забил. Крыши у вас поехали. У тебя и Татьяны! Поменьше сериалы смотреть надо! А как я, например, поближе к жизни быть! К природе!

– Мы же не говорим, что Надю за детские обиды убили. Может быть, причина в чем-то другом? Ты вот, например, был влюблен в Надежду. А она тебя кинула.

– Кинула! – согласился Костян. – И что? Убивать ее за это? Больно надо! Я давно про то забыл. Нет, вы правда шизанутые!

– Я на тебя никогда не думал! – сказал Журавлев. – Сказал так. Для примера. Что причина может быть не только в сегодняшнем дне, но и в далеком прошлом. Это, конечно, сомнительно. Скорее всего, Надежда и Вася обидели убийцу недавно. Например, на встрече. Не помнишь ничего такого?

– Не помню, – ответил, подумав, Смурной.

– А в прошлом году? Когда над Капитоновым насмехались?

– Ах, да! Было такое! Только… Ерунда все это. Если бы надо мной так посмеялись, получили бы по морде, и все на этом. Капитонову слабо кому-то в морду дать. Интеллигент! Вот и спустил это на тормозах.

– А ты не знаешь, кого из наших могли звать Питоном?

Смурной задумался. Потом отрицательно покачал головой:

– Вроде никого. А почему ты спрашиваешь?

– Потому что Вася перед тем, как вырубиться, сказал жене: «Питон».

– Значит, Капитонов! – воскликнул Смурной. – Ну, Паша! Ну, блин! Я-то его в интеллигенты записал! А он, оказывается, та еще штучка от ружья!

– Ты не торопись! – остановил его Журавлев. – Я говорил с Пашей только что. Он все отрицает.

– Конечно! – убежденно воскликнул Смурной. – А ты чего хотел? Чтобы он вот так сразу взял да и раскололся? Наивняк!

– Я ему верю.

– Ну и зря! Тебе Вася такую наколку дал, а ты… Поддался Пашкиному обаянию? Так ведь он – та еще лиса! Всю жизнь среди журналюг да артистов крутится! Насобачился!

– Паша подсказал мне, кто еще мог быть питоном. Старков в третьем или четвертом классе говорил, что будет в нахимовское поступать. И станет «питоном». Ведь нахимовцы так себя кличут.

– Не помню, – признался Смурной.

– Да и зовут его Петя. А от Пети до Питона – рукой подать.

Смурной недоверчиво хмыкнул.

– А еще Тиханов мог быть, – продолжал Журавлев. – Потому что Васина жена могла ослышаться. Вася мог сказать «мильтОн», а ей послышалось «питон». Видишь, сколько набирается?

– А я? – подался вперед Смурной. – Меня тоже пристегнули?

– Может быть, есть что-то такое, чего мы пока не знаем…

– И ты надеешься, что я тебе в этом помогу? – рассмеялся Смурной.

– Ни на что я не надеюсь! – вздохнул Журавлев. – Когда начинаю перебирать одноклассников, ни на кого подумать не могу. Но в то же время по всему получается, что это сделал один из наших! Такой вот парадокс!

– Чтобы пойти на убийство, нужна серьезная причина!

– То-то и оно! Но как вычислить, что человека толкнуло на преступление? Какой у него был мотив?

– Пожалуй, Боря, я тебе ничем не помогу, – негромко сказал Смурной. – Мы ведь между собой мало общаемся. Можно сказать, совсем не контачим. Вроде Сашка с Телковым корешатся немного. Я как-то со Старковым в бане у Васи был. Другие кто-то, он говорил. Он всех на клубничку приглашал. А так… У каждого своя жизнь. Если бы Танька нас не собирала – не встречались бы вовсе. Разве что случайно на улице.

– Таня дружит с Васиной женой, – добавил Журавлев. – Дома у них часто бывает.

– Вот видишь! Я и не знал! Как он, кстати?

– Последнее что знаю – он в коме.

– Выберется! – уверенно ответил Смурной. – Он же здоровяк, каких мало!

– Травма тяжелая, – с сомнением покачал головой Журавлев.

– Ну, тут, знаешь, всякое бывает. Шумахер вон какую травму получил, а выбирается. Караченцов тоже. Тут как повезет! А Вася – он везучий! Ладно, Боря! Ты извини, но больше у меня нет времени. Вон, мужики идут!

Смурной помахал рукой кому-то на причале. Журавлев посмотрел туда же и увидел двух крепких мужиков в рыбацкой одежде и с тяжелыми сумками в руках.

– Это кто? – спросил один из них, когда они подошли вплотную к «Дораде». – С нами?

– Нет, не с нами. Школьный товарищ, – ответил Смурной. – Приехал в город детства на побывку. Заглянул пообщаться.

– А то я смотрю, одет товарищ ну никак не для рыбалки! – засмеялся подошедший, подавая Костяну свою ношу. Смурной поставил сумку на палубу. Звякнули бутылки.

– Ладно, мужики! – поднялся с баночки Журавлев. – Не буду вам мешать.

Рыбак помог ему выбраться на причал.

– Ни пуха ни пера вам! – сказал Журавлев уже с причала. – И семь футов под килем!

От лодочной станции в центр города Журавлев поехал на автобусе. Он уже успел разобраться, что пазики, сменившие в городе трамваи и автобусы, справляются со своим предназначением не хуже, а даже лучше трамваев. И ходят чаще, и шума от них меньше, а маршрутов намного больше. В прежние времена – Журавлев это помнил – от лодочной станции до Речного вокзала надо было трястись в грохочущем трамвае без малого полчаса. А шустрый пазик доставил его до конечной минут за пятнадцать.

Журавлев вышел из автобуса и посмотрел по сторонам. В этот приезд он здесь еще не был. За прошедшие годы площадь изменилась до неузнаваемости. Деревянные домики с ржавыми крышами, что окружали площадь с трех сторон, исчезли полностью. Вместо них вокруг площади выросли разноэтажные красавцы из стекла, алюминия и бетона. Все сделаны по индивидуальным проектам. Ни один не похож на своего соседа. Раньше вся площадь была изрезана дугами рельс, уходящими в каждую открывающуюся на площадь улицу. Теперь же она была ровная, как полированная столешница.

Несколько секунд Журавлев разглядывал красавицу площадь, вспоминая, где и что было раньше. Вон там, на месте супермаркета, стоял маленький одноэтажный домик в два окна и с дверью между ними. Сейчас его штукатурка, потемневшая от старости, почти полностью осыпалась, открывая кладку из красного кирпича. Поверхности кирпичей, побитые временем, неровные, тусклые, со щербинками. Когда-то в этом домике располагался продовольственный магазинчик. Из-за скромных размеров имени собственного он не имел, и для всех горожан был «каменушкой». А заведовала им родная тетка Журавлева. Однажды летом она предложила племяннику подработать в ее магазине грузчиком. Целый месяц Журавлев добросовестно таскал ящики с водкой, коробки с конфетами и мешки с сахаром. А еще часами сидел в подсобке, удаляя подсолнечным маслом плесень с краковской колбасы. После такой обработки просроченная колбаса блестела и выглядела так, словно только что с мясокомбината. Тогда он узнал и другие секреты торговли.

Журавлев посмотрел на часы. Идти в гостиницу? А чем занять время? Тупо смотреть телевизор? Или копаться в догадках, заранее понимая, что информации все еще слишком мало? Он достал телефон и набрал номер.

– Слушаю! – раздался в трубке голос Старкова.

– Привет, Петя! Это Журавлев.

– А-а-а! Привет!

– Как у тебя со временем?

– Смотря для чего.

– Хотел встретиться с тобой. Поговорить кое о чем.

– Когда?

– Я человек свободный. Могу хоть прямо сейчас.

– Извини, братан, но сейчас не могу. Дел много. И все неотложные.

– А если чуть позже? Называй время, – предложил Журавлев.

– Нет, – вздохнул Старков после небольшой паузы. – Сегодня ничего не получится.

– А завтра? – не отступался Журавлев.

– Завтра я уезжаю. Вернусь недели через две. Ты еще будешь в городе?

– Нет. Дня через два уеду.

– Ну, тогда значит, не судьба, – ответил Старков. Журавлеву показалось, что его собеседник произнес эти слова с нескрываемым облегчением. – В другой раз увидимся. Бывай!

Не дожидаясь ответа, Старков отключил телефон. Журавлев покачал головой. Занятость, отъезд – все это не более чем неловкие отмазки. По какой-то неведомой причине Старков не хочет встречаться.

Журавлев набрал номер Тиханова. Долго слушал гудки, но ответа так и не дождался.

«Да что же это? – невольно подумал он, убирая телефон. – Тоже видеться не хочет? Впрочем, он же не знает мой номер телефона. Может быть, просто не отвечает на неизвестно чьи звонки».

– А не сходить ли мне в баню? – внезапно задал он себе вопрос известного киногероя в не менее известном фильме.

Он уже знал, что поедет в ту баню, в которой работал Вася. Чтобы своими глазами увидеть, что собой представляет это, если верить Тане и Смурному, гнездо разврата. А не верить им не было причин.

Таня сказала, что баня, в которой работал Вася, находится на Карельской. Журавлев хорошо знал этот район. Потому что жил в нем. И баню тоже знал. Потому что ходил в нее. В младших классах – с отцом. А стал постарше – один или с приятелем.

Не прошло и четверти часа, как Журавлев вышел на Карельскую. Сказать, что улица изменилась, – значит, ничего не сказать. В далеком детстве это была узенькая улочка с деревянными тротуарами и деревянной же проезжей частью. А вокруг стояли одноэтажные домики с маленькими оконцами, с просевшими крышами, с кирпичными трубами на них. У каждого домика был забор из штакетника. Город всю свою историю торговал лесом, потому дерева хватало на все.

И вот, когда Журавлев учился примерно во втором классе, на Карельской построили баню. Двухэтажную. Кирпичную. С собственной котельной, возле которой лежала огромная куча угля. А из длинной черной трубы котельной всегда вился дымок.

Баня впечатляла не только тем, что была самым высоким зданием на улице. Да еще кирпичным. И в окружении утлых халуп виделась шедевром архитектуры. Не менее удивительной она была и внутри. Просторный холл. Такого слова тогда не знали, и пространство с кассой, раздевалкой и буфетом не имело собственного имени. На противоположных концах холла располагались выходы в отделения бани: направо – в женские, налево – в мужские. На первом этаже были ванные и душевые. В ванных Журавлев никогда не был. Ни с отцом, ни с друзьями. А вот душевые посещал. Но только тогда, когда стал ходить в баню самостоятельно. С отцом они ходили только в общее отделение, что на втором этаже.

Очередь в него начиналась еще на лестнице. Тогда ванные были далеко не у всех, суббота была рабочим днем, в баню люди ходили по воскресеньям, потому и желающих смыть с себя накопившуюся за неделю грязь было много.

Журавлев запомнил, как в первый раз его удивил предбанник. Не крохотные шкафчики, как в старой, построенной еще купцом Макаровым бане, а широкие лавки со спинками. На каждой зеркало и крючки для одежды. На полу резиновые коврики. Впечатляло.

Все это Журавлев вспомнил, пока шагал по Карельской, высматривая баню. А найти ее оказалось нелегко. Потому что вокруг были не одноэтажные домики, а девятиэтажные красавцы. Был момент, когда Журавлеву показалось, что он не может отыскать место, где стояла баня, что давно прошел мимо нее и не заметил, что придется прошагать улицу еще раз, но уже в обратном направлении. Как раз в то мгновение, когда собирался развернуться, он и увидел баню.

– До чего же она мала! – выдохнул Журавлев, останавливаясь и разглядывая еще один символ своего детства.

Несмотря на то, что банька проигрывала соседям в росте, выглядела она замечательно. Осовременилась. Ни длинной черной трубы, ни кучи угля нет. Здание обложено декоративным кирпичом, крыша из красной металлочерепицы, в окнах стеклопакеты, входная дверь стеклянная, с изящным навесом над ней. В асфальт перед входом встроены светильники. Над дверью вывеска: «Физкультурно-оздоровительный центр». Рекламный щит рядом с входом предлагал посетителям все виды бань, включая японскую, а также бильярд, бар, тренажерный зал и целых два бассейна. Изящная красавица в мини-бикини на соседнем щите приглашала посетителей отдохнуть в люксовых номерах мини-отеля центра, а ее многообещающая улыбка не позволяла усомниться в том, что вместе с отдыхом клиентам отеля гарантированы сказочные наслаждения. Журавлев подошел к двери. Она бесшумно распахнулась. Он сделал шаг внутрь и остановился, осматриваясь. Подсознательно он ожидал увидеть раздевалку с инвалидом-гардеробщиком в мятом синем халате, рядом с раздевалкой – крохотное окошко с табличкой «Касса» над ним, еще дальше другое окошко, побольше, а в нем – полную буфетчицу в несвежем, когда-то белом халате с кружкой пива в руке. Ничего этого теперь не было.

Выложенный плиткой пол. Справа и слева, около выходов на лестничные площадки, журнальные столики, кресла со светильниками над ними. Кадки с пальмами. На них искусно спрятанные клетки с чирикающими птичками. Напротив входной двери – стойка из полированных панелей, за ней две девицы: блондинка слева и брюнетка справа. Журавлев подошел к стойке. Поздоровался. Брюнетка ответила на приветствие, не отрывая взгляд от монитора и не преставая щелкать мышкой. Блондинка приветливо сверкнула белозубой улыбкой.

– Сударыня! Как насчет помыться в баньке? – бодро спросил Журавлев.

– Вы один? – осведомилась блондинка, не переставая улыбаться.

Журавлев посмотрел по сторонам. Не обнаружив рядом с собой ни спутника, ни спутницы, кивнул:

– Один.

– У нас только кабинеты, – объяснила ему блондинка, слегка загрустив. – На двух, четырех или восемь человек.

– И что? – искренне удивился Журавлев. – Люди моются прямо в кабинетах?

– В каждом кабинете есть все виды бань, – пояснила девица. – Можно мыться, так сказать, автономно. Но если есть желание, то из кабинета можно выйти в общие отделения.

– А сразу в общие нельзя?

– Увы, нет, – вздохнула девица.

– Ну… раз так… тогда мне один билет в кабинет на двоих.

– Банщика или банщицу будете заказывать?

– Сам управлюсь! – заверил девушку Журавлев. – Я не настолько зарос грязью, чтобы ее с меня удаляли посторонние.

– Массажистку?

– Не надо! – решительно отверг Журавлев соблазнительное предложение.

– Массажиста?

– Тем более! – ответил он уже с испугом в голосе.

– У нас очень высокие цены, – предупредила странного посетителя девушка. Улыбка окончательно покинула ее лицо, уступив место строгой суровости надзирателя колонии для малолетних преступников.

– Не дороже денег?

– Не дороже, но… Сами посмотрите!

И блондинка протянула посетителю прейскурант. Журавлев внимательно его изучил. Покачал головой. Присвистнул. Цены были не просто высокие, а сказочные. Напротив каждой услуги стояло число с тремя нулями. Платить такие деньги за баню не хотелось. Но уйти, не посмотрев рабочее место Василия, он уже не мог.

– Это… в долларах? – тихо спросил Журавлев.

– Ну что вы! – успокоила его девица. – В рублях! У нас все в рублях!

Краем глаза Журавлев заметил, что брюнетка перестала щелкать мышкой и, отвернувшись от монитора, внимательно его разглядывает.

– Ладно, красавица, – решился Журавлев. – Некрасиво уходить ни с чем. Двухместный кабинет, пожалуйста.

Пальчики блондинки забегали по клавиатуре компьютера.

– Скажите, девушки, вы знаете Василия Чушкина? – спросил Журавлев.

Брюнетка демонстративно отвернулась к монитору и сосредоточенно защелкала мышкой. Блондинка заморгала длинными ресницами и неопределенно пожала плечами.

– Он здесь работает! – попытался Журавлев подвигнуть девчонку на разговор. – Банщиком. На него два дня назад кто-то напал!

– У нас никаких ЧП не было! – сухо ответила блондинка.

– На него не здесь напали, – пояснил Журавлев. – В его гараже.

– Не знаю, – нервно передернула плечами девушка. – С вас…

Если бы Журавлев не посмотрел прейскурант заранее, то названной девчонкой сумма мог бы повергнуть его в шок. А так он только глубоко вздохнул, достал кошелек и оплатил помывку.

– Вам туда! – сказала девчонка, показывая на дверь, которая раньше вела в женское отделение. – Номер три!

– У меня нет с собой мочалки, – признался Журавлев. – И веника. Вообще ничего нет. Я случайно сюда забрел.

– Все есть в кабинете. И все вы уже оплатили.

Пройдя в указанную девчонкой дверь, Журавлев оказался в ярко освещенном коридоре. Справа и слева он увидел массивные, плотно прикрытые двери с латунными номерами на них. За дверью с номером три оказалась просторная комната с журнальным столиком, мягким диваном и креслами возле него. Дверь в туалет. Еще одна – в собственно баню. На экране висящего на стене телевизора танцевала обнаженная девица. Напротив дивана полочки с банными принадлежностями. На видном месте упаковки презервативов. На столике журнал с глянцевой обложкой. Журавлев сел на диван, взял в руки журнал, пролистал. На каждой странице были большие фотографии обнаженных девиц с указанием имени каждой из них, символом доллара и двузначным числом.

– Не худо я забрел! – вслух произнес Журавлев.

Красивые юные девушки. На вид ни одна еще не отпраздновала двадцатилетие. Блондинки и брюнетки. С косами и стрижками. В чулках, прозрачных сорочках, а то и полностью обнаженные. Зазывные позы и многообещающие улыбки. Ксении, Лады, Марины. Есть и с экзотическими именами. Вне всякого сомнения, псевдонимы. Вот эта Сильва с открытым русским лицом, изумрудными глазами и родинкой на щеке в действительности какая-нибудь Маша. А вот эта раскосая Одетта с пышущим жаром драконом на попе приехала, наверное, из Казахстана и по паспорту наверняка Айнур или Динара. Что же вас таких юных, таких красивых и неглупых, судя по глазам, девочек, заставило стать Одеттами да Камиллами в так называемой бане? Длинноногая Виллиса с типично русским лицом ублажает зрелую даму, на бедре которой цветная татуировка павлина с миртовой ветвью в клюве. Глаза девушки с поволокой, в чернеющих пуговках зрачков то ли грусть, то ли печаль. Очаровательная малышка по имени Таира с татуировкой на лобке: стрелка вниз и надпись: «Вам туда»? Что это? Зачем?

Он отложил журнал, разделся, подошел к полке с банными принадлежностями, взял рукавички, подстилку, веник и пошел в парную.

Банька оказалась очень хорошей. Русская парная встретила его в меру сухим жаром. В сауне термометр показывал сто двадцать. В промежутках между визитами в парилку Журавлев окунался в прохладную воду большого бассейна. И когда уставший, распаренный вернулся в раздевалку и посмотрел на часы, немало удивился. Как быстро прошли полтора часа из трех оплаченных!

Потом достал из холодильника банку пива. Завернувшись в простыню, он сидел на диване, прихлебывая маленькими глотками холодный до ломоты в зубах напиток. Расслабленно смотрел по сторонам. Взгляд задержался на висящей на стене маске. Один глаз индейца едва уловимо отличался от другого. Журавлев встал, подошел к стене, всмотрелся в глаза индейца. Усмехнувшись, покачал головой и сел на диван допивать пиво.

Потом неторопливо оделся. Перед тем как выйти, еще раз обвел комнату внимательным взглядом: не забыл ли чего-нибудь? – когда услышал, что дверь за его спиной распахнулась. Он хотел обернуться, чтобы напомнить любопытным девчонкам правила хорошего тона, но не успел. Сильный удар в спину бросил его вперед. Он не успел выставить вперед руку, не успел увернуться и ударился лбом об угол стеллажа с банными принадлежностями. От удара голова закружилась, в глазах потемнело, и Журавлев понял, что не в силах удержаться на ногах.

Но упасть ему не позволили. Сильные руки подхватили его сзади под локти. Журавлев повис на них лицом вниз. Он чувствовал невероятную слабость и шум в голове. Теплые капельки катились со лба на глаза, по спинке носа и срывались с его кончика.

Его куда-то потащили. Ноги зацепились за порог, потом его снова поволокли по гладкому полу. «Через холл, мимо девчонок», – отметило его рассеянное сознание. Но устыдиться своего беспомощного состояния, капающей с лица крови он не мог. Снова порог. Звук захлопнувшейся за спиной двери. Журавлева бросили на стул, завели руки за спину и привязали к спинке. Чужие сильные руки принялись ширить по карманам. Выложили на стол перед Журавлевым содержимое его карманов и оставили пленника в покое.

Шум в голове стихал. Журавлев поднял голову и с трудом разлепил склеенные кровью веки. Сквозь красную пелену он увидел перед собой стол, а за ним – гориллоподобного громилу в футболке, с круглой, откормленной харей, прической «ежиком» и равнодушным взглядом бесцветных глаз.

– Зови Пистона! – приказал громила кому-то, стоящему за спиной пленника.

Помощник громилы молча вышел. Еще через минуту дверь за спиной снова открылась. Охранник Журавлева поднялся со стула.

– Свободен! – властно произнес вошедший.

Громила торопливо вышел из-за стола и скрылся за спиной Журавлева.

– Стой! – произнес тот же показавшийся Журавлеву знакомым голос. – Кровь оботри!

За приказом последовал шелест шагов, потом шум воды в кране. Амбал приблизился к пленнику и на удивление аккуратно вытер ему лицо. Потом прилепил полоску лейкопластыря.

После этой медицинско-гигиенической процедуры Журавлев смог рассмотреть человека, который занял за столом место амбала. И не смог скрыть изумления. В сидящем перед ним человеке в строгом сером костюме и белой рубашке с красным галстуком он узнал своего одноклассника.

– Жека! – вскрикнул он. – Ты?

Тиханов не ответил. Поставив локти на стол и опустив подбородок на сложенные вместе кулаки, он пристально смотрел на пленника.

– Может быть, объяснишь, что происходит? – зло сказал Журавлев. – Сейчас же развяжи меня!

– Ты зачем пришел в баню, Боря? – негромко спросил Тиханов.

– А ты не знаешь, зачем нормальные люди ходят в баню? – ехидно ответил Журавлев вопросом на вопрос. – Развяжи руки!

– Развяжу! – пообещал Тиханов. – Но сначала скажи, зачем пришел?

– А тебе непонятно?

– Пока нет.

– Помыться! В отеле горячей воды нет. Чуть не завшивел в родном городе.

– А если серьезно?

Журавлев напряг связанные за спиной руки. Веревка врезалась в запястья, но не поддалась.

– Не старайся, Боря, – сказал Тиханов, от которого не ускользнула попытка пленника освободиться. – Скажи, что тебе нужно – и я тебя отпущу!

– Хотел узнать, правда ли, что в твоей баньке не только моются.

– Узнал?

– Узнал! Даже больше, чем хотел!

– Не поделишься открытиями?

– Легко! Узнал, что тут дают клиентам возможность оттянуться на всю катушку, но при этом тайно записывают все, что они здесь вытворяют. Одного не понимаю, как они это не замечают.

– Зачем тебе это знать?

– Я любопытный!

– Это очень опасно, Боря! – покачал головой Тиханов. – Знаешь поговорку: любопытство погубило кота. Я уже не говорю, что выведывать чужие тайны нехорошо. Это может плохо кончиться.

– Не пугай! – зло ответил ему Журавлев. – Я пуганый!

– Я не пугаю, Боря. Я пытаюсь предостеречь тебя от … больших неприятностей. Тебе очень повезло, что я оказался в бане и первым увидел, чем ты тут занимаешься. Если бы о твоей игре в шпионов узнал мой заместитель, ты сейчас захлебывался бы собственной кровью. Зачем тебе знать, что здесь происходит?

– Развяжи сначала! – потребовал Журавлев.

– Боря! Прежде чем отпустить тебя, я должен быть уверен, что ты не опасен для меня и моего бизнеса.

– Твой бизнес, Жека, очень дурно пахнет!

– Ну, не каждому дано зарабатывать на жизнь, не испачкав рук. Кому-то приходится нужники чистить.

– Тебе не удастся убедить меня, что ты санитар нашей тайги по имени бизнес. Ты из тех, кто ради лишней копейки не остановится ни перед чем. Развяжи руки! Или боишься, что в морду дам? Тогда тебе придется меня убить! Оставишь в живых – я найду возможность испачкать руки о твою харю!

– Боря! Ну зачем же так? – укоризненно покачал головой Тиханов. – Морда. Харя. Я не сделал тебе ничего плохого! Уже говорил, что могло быть с тобой, если бы тебя засек мой зам. Я хочу тебя спасти. Я знаю, что ты не из полиции. Не из наркоконтроля.

– Там у тебя все схвачено?

– Всё не всё, но рука, скажем так, на пульсе. Так вот, Боря. Мне важно понять: кто ты? Правдолюб-одиночка, который борется за нравственность нашего общества? Едва ли. Не могу поверить в твое донкихотство. Работаешь на какого-нибудь журналюгу или телевизионщика, который хочет срубить бабла на щекотливой теме? Это тоже глупо. Что остается? Тебя нанял кто-то их моих конкурентов, мечтающих стричь купоны с прибыльного дела?

– Я не буду говорить, пока не развяжешь!

Тиханов встал со стула, прошел за спину Журавлева и развязал путы. Потом вернулся за стол.

– Чего не бросаешься на меня? – с улыбкой на лице спросил Тиханов.

– Погоди! – хмуро ответил Журавлев, растирая запястья.

– Не вздумай дергаться, Боря! – уже серьезно предупредил его Тиханов. – Мои ребята стоят за дверью. Башни у них напрочь снесены. За своего кормильца порвут тебя и не задумаются! Потому что им думать нечем.

– Да, Жека! – покачал головой Журавлев. – Вот уж не думал, что ты таким грязным делом занимаешься. Скажи мне кто-то об этом, когда сидели на встрече у Тани, – ни за что не поверил бы!

– Жизнь, Боря, сложная штука!

– Ты еще и философ! – презрительно поморщился Журавлев. – Только философия у тебя гнилая!

– Не всеем же быть праведниками! – ответил Тиханов, сложив ладошки и возведя глаза к потолку.

– Не паясничай, Жека!

– Ты ответишь на мои вопросы?

– Отвечу! – пообещал Журавлев. – Но сначала ты ответишь на мои!

– Ты не в том положении, Боря, чтобы ставить мне условия! – напомнил ему Тиханов.

– Вопрос первый! – продолжил Журавлев, словно не заметив реплику одноклассника. – За что ты приказал убить Васю Чушкина?

– Я здесь ни при чем! – твердо ответил Тиханов. – У меня, как ты понял, бизнес деликатный. Суета возле него мне не нужна.

– А Надежду?

– Опять мимо!

– Кто, по-твоему, мог напасть на них?

Тиханов пожал плечами:

– Да мало ли кто! Надежду, я так думаю, ухажеры не поделили. А Васю… Нет у меня вариантов. Ну, все! Хватит вопросов. Теперь говори, зачем пришел?

– Еще один вопрос! Последний!

Тиханов махнул рукой: ладно!

– Ты знаешь, как тебя твои мордовороты за глаза кличут?

– Знаю.

– А почему?

– Это ты у них спросишь.

– Тебе не кажется, что кличка у тебя обидная?

– Нет, не кажется. Все! Теперь вопросы буду задавать я. На кого ты работаешь?

– Ты сам-то подумай, Жека, на кого я могу работать? Твой конкурент искал меня за тридевять земель отсюда только для того, чтобы я пришел в баню? Еще, как я понял, ты наркоконтроля боишься. Наверное, не без оснований. Но станет ли наркоконтроль такой огород городить? Если надо – ОМОН сюда нагрянет и перевернет все заведение с ног на голову. Да что я тебе объясняю! Знаешь! Сам из полиции. Наверняка делишься с ней, а она тебя крышует!

– Детективы часто смотришь? – прищурился Тиханов.

– Детективы ни при чем. Просто реально понимаю нашу сегодняшнюю жизнь. А пришел я сюда, Жека, из-за Надежды и Васи. Я и Таня не сомневаемся в том, что нападал на них один и тот же человек. И он – наш одноклассник. Если хочешь – объясню, почему мы в этом уверены.

Журавлев выжидательно посмотрел на Тиханова. Никакой реакции на услышанное! Ни широко открытых от удивления глаз. Ни настороженности, что говорило бы об интересе к новости. Та же неизменная маска напускного равнодушия и скуки.

– Хочешь узнать, как мы пришли к этому выводу? – прервал затянувшуюся паузу Журавлев.

– Давай! – быстро ответил Тиханов. Так, словно спохватился, что ведет себя неестественно. Что дает Журавлеву повод заподозрить его в бесчувственности. В безразличном отношении к трагедиям хотя и не близких, но и не чужих ему людей.

– Сначала я не мог поверить в это, – продолжил Журавлев. – Но быстро убедился, что наше предположение – не фантазия доморощенных сыщиков, не ошибка логического мышления непрофессионалов. Когда я укрепился в мнении, что мы с Таней правы, мне захотелось докопаться, кто же этот хитрый и жестокий преступник. И какие у него мотивы. Я встречался с мужиками из нашего класса. Со всеми поговорил. Только со Старковым не получилось. И с Телковым. Тебе звонил, но ты не ответил. К сегодняшнему дню я пришел к выводу, что смерть Надежды и нападение на Чушкина каким-то образом связаны с Васиной работой. В которую он охотно приглашает одноклассников. Смурной со смехом сказал, что Вася – любитель «клубнички». На это же намекнули и другие. Вот я и пришел сюда, чтобы своими глазами увидеть, что теперь представляет собой баня, в которой в детстве я каждую неделю мылся.

– Значит, ты считаешь, что эти дела связаны между собой и с моей баней?

– Так получается! – вздохнул Журавлев.

– Тут ты, Боря, ошибся! – серьезно ответил Тиханов. – Я ни с какого бока не причастен к тому, что случилось с Надей и Василием.

– Кто из наших, кроме Васи, разумеется, знает, что это твоя баня?

– Думаю, никто!

– Надежда тоже не знала?

– Нет! – сухо ответил Тиханов.

– Почему такая таинственность?

– Чтобы не болтали! Глупых вопросов не задавали! Сам ведь знаешь, как у нас. «Так это твоя баня?» «А правда, что в ней…». И так далее. Элитная баня – бизнес деликатный. Мои клиенты в большинстве своем – люди серьезные. Не олигархи, но и не бедняки. Приходят ко мне расслабиться. Отвлечься от трудов праведных. Естественно, у каждого есть предпочтения.

– Набор этих предпочтений прост, – продолжил за него Журавлев. – Девочки, выпивка, наркота.

– Я даю им возможность снимать стресс теми способами, которые им нравятся, – продолжил Тиханов, не скрывая недовольство тем, что Журавлев его прервал. – Общество наше лицемерно. Не дает заработать на хлеб девчонкам, которых голод выгнал на улицу, но ничего не предлагает им взамен. Сажает в тюрьму бомжа, который от голода украл в магазине кусок колбасы, но даже не пытается понять, как и почему он дошел до этого. Не пытается помочь ему вернуться к нормальной жизни.

– А ты, значит, устраняешь эту несправедливость?

– Да! – вскинул голову Тиханов. – Я беру со своих клиентов по высшему разряду. А потом делюсь этими деньгами с теми, кто на меня работает. Ни один еще не сказал, что я ему мало заплатил! Как ни один не отказался взять деньги!

– А девочки? Кто им платит? Ты? Или они тебе?

– Клиент платит!

– Но ты берешь с них свою долю? – продолжал допытываться Журавлев.

– Я даю им возможность работать здесь. Получать с клиентов очень хорошие бабки. Поверь, они счастливы, что им не приходится мерзнуть или мокнуть под дождем. Что никто их не изобьёт, не отберет заработанное. Кстати, все они приезжают сюда на своих машинах. И не самых дешевых!

– Ладно! – устало махнул рукой Журавлев. – Останемся каждый при своем мнении. Когда будем там, – он поднял вверх палец, – узнаем, кто из нас прав!

– Когда будем там, приходи ко мне в баньку!

– Я подумаю над твоим предложением, – серьезно ответил Журавлев. – У тебя нет своих соображений, кто убил Надежду? И за что?

– Ты сказал, что у тебя все наши под подозрением.

– Я исходил из того, что убийцей может быть любой из них, – подтвердил Журавлев.

– Ты сказал, что виделся и говорил со всеми.

– Кроме Старкова и Телкова.

– Кого ты исключил? Сколько человек осталось в списке подозреваемых?

– Ты не поверишь! – рассмеялся Журавлев. – Но я исключил всех! И в то же время – никого!

– И меня? – осведомился Тиханов.

– Если бы думал на тебя, разве бы я спросил, кого ты подозреваешь?

– Конечно, спросил бы! Чтобы понять, на кого убийца пытается отвести подозрение.

– Может быть, и так! – согласился с ним Журавлев. – Так что ты можешь мне ответить?

– Ничем не могу тебе помочь, Боря! – со вздохом ответил Тиханов. – Запутались вы с Таней. Плохие из вас детективы. Ты – не Холмс, она – не миссис Марпл. Уж не обижайся!

– Ты не первый, кто мне так ответил! – весело сказал Журавлев. – Ладно! Мне пора! Отпускаешь?

Тиханов изобразил на лице удивление:

– Разве я тебя держал?

– Ах, да! Конечно! – снова засмеялся Журавлев. – Забыл, что я сам себя связал! Спасибо за гостеприимство, Жека! Есть еще один вопрос.

– Не слишком ли много?

– Последний!

– Давай! – милостиво разрешил Жека.

– Твои клиенты что, слепые? Не видят, что маска с секретом?

Тиханов едва заметно улыбнулся:

– У индейца не всегда такие глаза. А кроме того… Некоторые клиенты заказывают на память о посещении моего салона видео.

– Может быть, покажешь напоследок парочку мультиков? – спросил Журавлев.

Тиханов медленно покачал головой: нет! Распахнул входную дверь.

– Проводи! – коротко бросил он возникшему в проеме амбалу.

– Ну, я пошел! – сказал Журавлев и протянул Тиханову руку. – Бывай, Жека!

Потом он взял амбала под локоть и увлек его к выходу.

– Твой шеф разрешил мне задать тебе один вопрос, – негромко сказал Журавлев, когда они отошли от Тиханова на несколько шагов. – Почему вы зовете его Пистоном?

Амбал оглянулся на босса. Тиханов, все еще стоящий в дверном проеме кабинета, утвердительно кивнул.

– Попадешь к нему под горячую руку – узнаешь! – хмуро ответил амбал.

Журавлев медленно шел по родному городу. Скоро, уже совсем скоро предстоит распрощаться с ним. Скорее всего, навсегда. Трудно предположить, что доведется еще раз побродить по его улочкам. Да и зачем приезжать? Всего, что напоминает о проведенном здесь детстве, все меньше и меньше. А скоро и вовсе не останется. Родных, ни живых, ни мертвых, не осталось. Одноклассники? Так ни с кем нет какой-то особой, сердечной привязанности. А если появится желание пообщаться, с днем рождения поздравить, или с праздником, так для этого есть Одноклассники, ВКонтакте. И еще целая куча сайтов.

Светофор на очередном перекрестке остановил Журавлева красным светом. Справа и слева от него стояли такие же послушные земляки. Небольшая группа собралась и на противоположной стороне. И вдруг с той стороны немолодая уже женщина, держа за руку ребенка лет пяти, рванулась на «зебру». «Что ты делаешь, дура?» – едва не выкрикнул Журавлев. А женщина торопливо семенила. Приближающийся джип мигнул фарами. Черная «ауди» сердито квакнула клаксоном. Завизжали тормоза.

Женщина проскользнула на тротуар перед самым бампером присевшего в экстренном торможении «лексуса», и с победной улыбкой на лице посмотрела на ждущих зеленый свет. В ее глазах сиял вызов их покорности. Казалось, она говорила им: «Ну что, рабы? Слабо ступить на “зебру” без разрешения? А я плевать хотела на ваши дурацкие запреты! Потому что я – свободный человек!»

– Совсем с ума сошла! – осуждающе, скрипучим голосом произнесла старушка с изборожденным морщинами лицом. – Себя не жалко, так хотя бы внука пожалела!

Женщина бросила на брюзгу презрительный взгляд и потащила ребенка в сторону.

«Вот такие мы! – грустно подумал Журавлев. – Не любим подчиняться правилам. Но от других требуем».

Загорелся зеленый свет, и Журавлев вместе с соседями ступил на «зебру». Навстречу двигались пешеходы с противоположной стороны. Журавлев невольно вглядывался в их лица и заметил, что большинство горожан выглядят озабоченными. И тут в его голове мелькнула неожиданная и в чем-то сумасшедшая мысль: «А здорово было бы встретиться с Алькой! Прямо на улице! Случайно! Шагать вот так – и вдруг увидеть ее. Интересно, узнали бы мы друг друга или нет?»

От этой шальной мысли Журавлев невольно улыбнулся. Заметив в глазах идущей навстречу юной девушки удивление, невольно отвел взгляд. Опасно стало в наше время восхищаться красотой незнакомых девушек и женщин. Того и гляди, заподозрят в злых намерениях. И мыслям своим улыбаться тоже не стоит. Бог его знает, как люди поймут твою улыбку. Что про тебя подумают.

А встретить Альку было бы действительно здорово, снова подумал Журавлев. Он был уверен, что она не изменилась. Осталась такой же, какой живет в его памяти: стройная, хрупкая, с доверчивым, беззащитным взглядом огромных глаз.

«Но только вот захотела бы она общаться со мной? – задал себе Журавлев следующий вопрос. – Ведь наверняка постаралась выбросить меня из головы. Вычеркнуть из памяти все, что связано со мной. Из естественного желания забыть перевернутую страницу жизни, на которой нет ничего, кроме… Кроме чего? Обиды? Злости? Незаживающей душевной раны? Кем я был для нее? Любимым. А кем стал, когда исчез из ее жизни? Подлецом? Негодяем? Трусливым ничтожеством? Наверное. Но время обязано было стереть обиду. И Алька вполне могла бы встретить меня очень даже спокойно. Может быть, с любопытством.

Стоп! – скомандовал себе Журавлев. – Говоришь, Алька должна забыть обиду? А что же тогда ищешь причину убийства Надежды в прошлом? Твои одноклассники, они что, ненормальные? Чтобы всю жизнь вынашивать план мести?»

Так и не найдя ответа на свой вопрос, Журавлев шагнул в подъезд Тани.

Она встретила его в джинсах и свободной кофточке.

– Проходи! – просто сказала Таня после обмена приветствиями. – Тапочки сам найдешь!

И скрылась в кухне. Через пару минут Журавлев сидел за столом, а перед ним стояла большая чашка, источавшая чудный аромат чая с бергамотом. Таня села напротив, подперла щеку рукой.

– А себе? – спросил Журавлев, кивнув на чашку.

– Только что с соседкой пила. Что у тебя нового?

Журавлев рассказал о своих встречах с одноклассниками. Закончил свое повествование грустным признанием:

– Невероятно, что это сделал кто-то из наших. Но если все-таки убийца – наш одноклассник, то это не Смурной, не Баракин, не Данилов.

– А кто, кроме них, может быть Питоном?

– Ну вот… Приехали! Да кто угодно! – возбужденно ответил Журавлев. – Мы же говорили об этом!

– Не горячись! – попросила его Таня. – Ты говоришь, что ни у кого из наших ты на сегодняшний день не нашел серьезных причин для убийства Надежды и нападения на Васю. Так?

– Так! Кстати, как у Васи дела?

– Пока без перемен. Все еще без сознания. Но врачи сказали Эльвире, что шансы еще есть.

– Ну, дай ему бог выкарабкаться!

– А ты не допускаешь, что тебе не все рассказали? – спросила Таня.

– Пожалуй, это исключено, – подумав, ответил Журавлев. – Едва ли в школьных годах наших одноклассников есть что-то такое.

– Скорее всего, ты прав, – согласилась Таня. – Только не надо забывать, что убийца, если он есть среди наших, не стал бы тебе помогать. Но главное, что твое расследование не опровергает наши первые предположения. Что убийца был хорошо знаком с обоими. Но общие знакомые у Васи и Нади могли быть только там, в школьных годах. Значит, убийцу надо искать там. Среди одноклассников!

– А почему им не мог стать кто-то другой? Из параллельного класса, например? – спросил Журавлев.

– Мог! Только если это сделал не наш, то нам его не найти. Значит, надо убедиться, что наши ни при чем! А потом угомониться и спокойно ждать, когда злодея выведет на чистую воду следователь.

– Так против наших у нас ничего нет! Взять хотя бы алиби. Мы не можем проверить, кто и где был во время убийств.

– А чего же ты не спросил? – прищурилась Таня.

– Потому что это – прямое подозрение! После такого вопроса со мной никто не стал бы разговаривать!

– Соглашусь! – кивнула Таня. И хлопнула ладонью по столу. – В общем, Журавлев, так. Давай отложим это дело. Тебе надо остыть от встреч и бесед с одноклассниками. Чтобы освободиться от ненужных в данном случае эмоций. Как говорил один из героев в «Мертвом сезоне»: идея должна созреть! Придет умная мысль – продолжим. А пока… Я сейчас собираюсь Светлану Алексеевну проведать. Помнишь такую?

– Физику преподавала?

– Она. Старенькая уже стала. Болеет. Я к ней часто хожу. Последняя из могикан. Других учителей уже нет. Пойдешь со мной?

– А удобно? – с сомнением спросил Журавлев.

– Еще как удобно! – весело ответила Таня. – Обрадуется старушка. Ее визитами не балуют. Дети и внуки далеко. К себе зовут, но она ехать не хочет. «Куда я от Димы уеду?» – говорит. Дима – это ее муж. Умер пять лет назад. Она хочет, чтобы ее рядом с ним похоронили. Такие вот дела.

– Любила его, значит.

– Значит, любила!

– Надо же подарок какой-то взять, – забеспокоился Журавлев. – Цветы? Или конфеты?

– Цветов не надо! – остановила его порыв Таня. – Аллергия у нее. И конфеты она давно уже не ест. Диабет.

– Нехорошо с пустыми руками приходить.

– Есть у нас подарок. Кароб-сироп.

– Это что такое?

– Сироп из семян какого-то южного дерева. Мне его с Кипра привезли. Кстати, знаешь, что у всех семян этого дерева одинаковый вес? Ими раньше драгоценные камни взвешивали. Карат – это вес одного зернышка.

– Не слышал, – признался Журавлев. – А что им лечат?

– Да все! Его пьют при болезнях желудка, кишечника, печени, поджелудочной железы. Говорят, помогает.

– Про Надю и Васю она знает?

– Думаю, что нет.

– Скажем?

– Нет, не будем! – решительно ответила Таня.

Светлану Алексеевну Журавлев запомнил высокой и стройной женщиной, с тонкими чертами лица и в очках. От нее всегда веяло интеллигентностью и хорошими духами. Почему-то запомнилось, как она однажды вела урок для всех выпускных классов в актовом зале. И назвала его лекцией. Зачем это было сделано и почему, забылось. Столиков, как в студенческих аудиториях, в зале не было. Все, кто записывал за ней, приспосабливали тетрадки, кто как сумеет, на коленях. Кое-кто из отличников стал жаловаться, что не успевает записывать. Просили Светлану Алексеевну повторить сказанное. Она на это ответила:

– Тем из вас, кто поступит в институты, придется мириться с тем, что преподаватели, профессора и доценты ничего не повторяют. А если иногда и повторят, то совершенно другими словами. Учитесь записывать главное. Используйте скоропись, придумывайте свои сокращения. И так далее. Лекция – это не диктант. На ней надо работать.

Конечно, Журавлев понимал, что время изменило любимую учительницу. Но никак не ожидал, что так сильно. Дверь им открыла согбенная, сморщенная старушка с тросточкой в руке. Кожа на руках и на лице такая тонкая и сухая, что почти прозрачная, с коричневыми пятнами и черными «родинками». Голова и руки заметно трясутся. Только глаза за стеклами круглых очков остались прежними: живые, со сверкающими в темных зрачках искрами тонкого ума и глубокой проницательности. Несмотря на одолевающую ее слабость, Светлана Алексеевна следила за собой. Одета опрятно. В голове не видно ни одного седого волоса, а сами они аккуратно уложены.

– Здравствуйте, Светлана Алексеевна! – громко поздоровалась Таня. – Я сегодня не одна. Узнаёте, кто это?

– Погоди, погоди! – остановила ее старая учительница. – Заходите! Потом разберёмся, что за новый кавалер у тебя.

– Какой кавалер? – притворно возмутилась Таня. – Когда это я к вам с кавалерами приходила?

– Не тарахти, стрекоза! – проворчала Светлана Алексеевна. – Проходите.

Постукивая тросточкой и шаркая ногами, хозяйка ушла в кухню.

– Вы ничего не делайте, Светлана Алексеевна! – крикнула ей Таня, подавая Журавлеву тапочки. – Я сейчас все сама сделаю!

И потащила Журавлева за руку.

Кухонька в «брежневке» учительницы была невелика и небогата, но опрятна. Красивая занавеска на окне, в углу довольно ворчит неубиваемый холодильник ЗИЛ, мебель тоже из прошлого века, но вполне приличная. Светлана Алексеевна взяла с плиты чайник, но Таня отобрала его.

– Я же вам сказала, что все сделаю. Садитесь и развлекайте гостя.

– Вот же неугомонная! – довольно проворчала Светлана Алексеевна. Но послушно отдала чайник и направилась к столу.

– Я вам кароб-сироп принесла! Как и обещала! – объявила Таня, показывая учительнице бутылочку.

– Спасибо, Танечка! Инструкцию не забудь написать. А то забуду, как принимать.

– Уже написала! Вот она, под бутылочкой будет, – ответила Таня. По-хозяйски открыла шкафчик и поставила сироп на полочку с другими пузырьками.

– Спасибо, Таня! – поблагодарила Светлана Алексеевна, по-стариковски причмокивая губами. – Так кого это ты ко мне привела?

– Не узнаете? – ответила Таня вопросом на вопрос, наполняя чайник.

– Да разве ж вас всех упомнишь? – вздохнула учительница, а сама внимательно вглядывалась в лицо Журавлева. – Сколько вас у меня было – не сосчитать. Вы в одном классе учились?

– Ох, и хитрая же вы! – притворно возмутилась Таня. – Если скажу, что он из нашего класса, вы сразу вспомните. Недавно фотографии смотрели.

– Да я узнала уже! – довольно улыбнулась Светлана Алексеевна. – Женя Журавлев?

– Фамилию угадали! – кивнул слегка удивленный Журавлев. – Но я не Женя.

– Ой! – всплеснула Светлана Алексеевна сухонькими руками. – Извини, оговорилась. Боря! Боря Журавлев!

– Правильно! – похвалила ее Таня, накрывая стол.

– Там у меня вина немножко есть! – заговорщически сказала Светлана Алексеевна. – Достань!

– И вы будете? – спросила Таня.

– Выпью рюмочку! – подтвердила учительница. – За такую встречу!

И начался вечер воспоминаний. От рюмки красного вина на щеках Светланы Алексеевны заиграл румянец, да и сама она взбодрилась. Сначала расспросила Журавлева, как у него сложилась жизнь. Ее интересовало все. На кого выучился, где работал. Женат ли, сколько раз, сколько детей, есть ли внуки. Потом отправила Таню за фотографиями.

– Все не носи! – скомандовала она. – Ваш выпуск найди!

– А то я не знаю, что принести! – повернулась Таня к Журавлеву. – У нее там этих альбомов! Штук сто, наверное.

– Ну что, Боря! – сказала Светлана Алексеевна, когда они остались вдвоем. – Хорошо жизнь прожил! И отработал достойно, и семью поднял. Соскучился по родине-то?

– Не соскучился, так не приехал бы.

– Верно! У тебя родители живы?

Журавлев отрицательно покачал головой.

– А похоронены где? Здесь?

– Нет. Там.

– Ну, тогда ладно. Не забыты. Могилки не зарастают. Это важно! Когда уезжаешь?

– Думаю, завтра-послезавтра.

– Одноклассников повидал?

– Встретились со всеми.

– Молодец! – похвалила его Светлана Алексеевна.

Вернулась Таня с альбомом фотографий в руках.

– У тебя такой есть? – спросила она Журавлева.

– Был. Только в какой-то из переездов потерялся.

Светлана Алексеевна взяла альбом в руки:

– Я люблю альбомы листать. На себя молодую посмотреть. На учеников. Столько разного вспоминается! Казалось бы, давно забыло, быльем поросло. А посмотришь фотографию тех лет, и вдруг сам собой всплывет эпизод. Какая-то мелочь, вроде бы! Пустячок! Но это так интересно! А бывает, что и забавно! Ведь в мои лета люди живут прошлым. Только воспоминания помогают не впасть в тоску от того, что молодость, красота, радости, любимая работа – все в прошлом! И не осталось в жизни ничего, кроме смирения со своей беспомощностью и бесполезностью.

– Ну что вы говорите! – попыталась Таня отвлечь ее от грустных мыслей, но Светлана Алексеевна остановила ее решительным жестом:

– Не смей перечить! В угол поставлю! Учитель всегда прав!

И весело, даже озорно засмеялась:

– Я такая была? Строгая?

– Нет! – серьезно ответил ей Журавлев. – Вы никогда такого не говорили! Не пытались давить. Как некоторые другие. Потому мы вас очень уважали.

– Но и побаивались! – вставила Таня. – Озоровать на ваших уроках не смели!

– Ну и славно! – согласно кивнула Светлана Алексеевна. – Только кончайте с дифирамбами. А то я и в самом деле поверю, что вы меня любили!

– Так мы и любили! – воскликнула Таня. – Скажи, Боря!

– Очень любили! – подтвердил Журавлев. – И сейчас любим!

– Ой, льстецы! – покачала головой Светлана Алексеевна. – Но приятно! Ладно! Читай, Таня, что вы тогда под своими фотографиями написали.

Таня начала зачитывать надписи.

– Только вперед. Не смотреть по сторонам! И никому не уступать дорогу!

– Кто это так написал?

– Старков.

– Похоже на него, – кивнула головой Светлана Алексеевна. – Таким я его и помню.

– Никогда никому не уступал! – согласилась с ней Таня, – Когда бежал по коридору – никого не видел. Даже учителей мог толкнуть.

– Но что-то эгоизм не очень-то ему в жизни помог, – заметила Светлана Алексеевна. – Читай дальше!

– Тут большинство записей – одна на другую похожи, – снова уткнулась в альбом Таня. – Пожелания счастья, здоровья, успехов.

– Читай только самые интересные! – сказал Журавлев.

– Саша Баракин. «Как здорово, что мы молодые и все у нас впереди!»

– Саша всегда был высокоидейным мальчиком! – улыбнулась Светлана Алексеевна.

– Про таких, как он, говорили: активная жизненная позиция! – ответил Журавлев.

– Гена Данилов смешно написал, – продолжила Таня. – «Если нельзя, но очень хочется, то можно!»

– Заезженная шутка, – сказал Журавлев.

– Сегодня заезженная, – согласилась с ним Светлана Алексеевна. – А тогда казалась очень даже оригинальной.

– Эти слова стали девизом Генки, – улыбнулась Таня. – Такой куркуль! Все, что плохо лежит, тянет «до себе».

– Он забавный, – вступился за Генку Журавлев, вспомнив про питона. – Но по жизни шагает, как хозяин! Этого не отнимешь!

– Вера Карташевич написала: «Пусть наши мечты сбудутся!»

– Верочка всегда была умной девочкой, – кивнула головой Светлана Алексеевна. – Все делает правильно!

– Ну… вроде бы больше никто ничего такого оригинального не написал, – констатировала Таня, пролистав альбом до конца. – Вот разве что Телков.

– Читай!

– «Если ударили по щеке – не подставлять вторую! А сразу бить в рог!»

– Предельно четкая позиция, – рассмеялась Светлана Алексеевна. – Без дипломатических ужимок.

– Он такой! – согласилась Таня, закрывая альбом. – Светлана Алексеевна! Покажите Боре вашу галерею!

И повернувшись к Журавлеву, пояснила:

– Светлана Алексеевна все стенгазеты, что ее ученики делали, сохранила.

– Не все! – поправила ее старая учительница. – А только самые интересные. И никакая это не галерея. Так… Баловство старческое.

– Что за галерея? – заинтересовался Журавлев.

– Покажите Боре, Светлана Алексеевна! – умоляюще попросила Таня. – Ведь интересно же!

Светлана Алексеевна не выдержала напора любимой ученицы. Все прошли в дальнюю комнату. Таня включила свет, и Журавлев увидел на стенах, судя по мебели, бывшей детской несколько стенгазет. Со смешными и не очень названиями. Бумага и фотографии пожелтели. Если судить по датам, некоторым из них исполнилось полвека. Журавлев пошел вдоль стен.

– Вот уж не думал, что такие газеты могли пережить время, – с удивлением проговорил он.

– И не пережили бы, если бы не Светлана Алексеевна! – сказала Таня.

– Да! – ответила хозяйка галереи. Она стояла посреди комнаты, опираясь двумя руками на тросточку, и с улыбкой наблюдала за Журавлевым. – А сколько их пропало до того, как я стала их собирать! Ведь ребята часто делали стенгазеты. Сколько в них было всего. И детской наивности. И непосредственности. И безаппеляционности. И здорового юмора.

Журавлев остановился около большой стенгазеты с любительскими фотографиями.

– Наш класс! – узнал себя Журавлев в худосочном пареньке, ползущем по подвешенному к потолку канату. – Седьмой! Боря Телков фотографировал! Ему как раз в тот год родители на день рождения фотоаппарат подарили.

– Урок физкультуры, – напомнила ему Таня. – Ты подпись прочитай!

Под фотографией было написано:

«Рожденный ползать!»

– Забавно! – рассмеялся Журавлев.

– Угадай, это кто? – сказала Таня, показывая на фотографию на соседней стенгазете, где вихрастый мальчишка смотрит в камеру, вытаращив глаза. Паренек снят едва ли не в упор, отчего лицо сильно искажено. В руках у парнишки кочан капусты. Рот широко открыт. Из-за искажения он кажется таким огромным, будто паренек собирается не кусать, а целиком проглотить кочан.

Журавлев прищурился. Фотография цветная. В его детстве любителю фотографии они были не под силу. Да и бумага на газете не пожелтела от времени. Значит, знакомых на ней не может быть. Судя по дате, газета сделана через семнадцать лет после того, как Журавлев закончил школу. Почему же тогда Таня обратила его внимание на это фото?

– Сын кого-то из наших? – высказал он догадку.

– А точнее? – потребовала Таня.

– Не знаю! – после раздумья признался Журавлев.

– Витя Старков! – произнесла за его спиной Светлана Алексеевна.

– Он у вас учился? – удивился Журавлев.

– Светлана Алексеевна не только его учила, – сказала Таня. – Девочек Телкова, Баракина, Смурного. Сына Веры Карташевич. Всех назвала? – повернулась она к учительнице.

– Рому Тиханова забыла. И Леню Капитонова. Вон они оба, на той газете.

Журавлев перешел к следующей газете, всмотрелся в фотографии мальчишек в карнавальных костюмах.

– Никого не узнаю, – признался он.

– Ну как же! Вот этот гусар – Денис Тиханов. А Иван Сусанин – это Леня Капитонов.

– Какая вы умница, Светлана Алексеевна! – с чувством сказал Журавлев, закончив осмотр. – Такую память сохранили!

– Только все это пропадет скоро! – грустно сказала хозяйка галереи. – Умру – и все это окажется в мусорном баке.

– Вы не думайте о смерти! – громко сказала Таня.

– Думай не думай, а она придет! – философски заметила Светлана Алексеевна. – Но ты, Танюша, права. Не будем о грустном и неизбежном. Пойдемте лучше еще чайку выпьем!

– Ну и как впечатление? – спросила Таня, когда они вышли из дома учительницы.

– Отлично! – проговорил Журавлев. – Спасибо тебе. Так приятно было увидеться с хорошим человеком. Жаль только, что стареет!

– Ну, старость никого не щадит! – философски заметила Таня. – Тут уж ничего не поделаешь!

– Увы, это так! – согласился Журавлев. – Давай сменим тему? Уж больно она грустная.

– Хорошо! – кивнула Таня. – О чем поговорим?

– О погоде!

Таня остановилась. Пристально посмотрела в глаза одноклассника.

– В чем дело? – спросил он.

– Ты не хитри, Журавлев! – строго сказала Таня. – Ты о чем-то догадался?

– Не понял…

– Еще раз говорю: не валяй дурака! Я же вижу, что тебе какая-то умная мысль в голову пришла! Говори!

– Да нет же!

– Плохой из тебя, Боря, шпион! – не отступала Таня. – Не умеешь скрывать свои мысли.

– Может быть, хватит говорить загадками? – попросил Журавлев, уже понимая, что уклониться от посвящения Тани в свои догадки, навеянные визитом к Светлане Алексеевне, не удастся.

– Я научилась понимать, что у тебя на уме, – сказала Таня. – Все эти дни я видела, что твой компьютер, вот этот, – она постучала себя пальцем по лбу, – работает на пределе. Даже казалось иногда, что я слышу, как он жужжит. И мне было ясно, что пазл у тебя не складывается. Так было и тогда, когда мы к Светлане Алексеевне зашли. А сейчас ты совсем другой. Прямо светишься изнутри. Разгадал шараду? Тогда колись!

– Тебе бы в контрразведке работать! – засмеялся Журавлев. – Щелкала бы как орешки таких шпионов, как я.

– Ты мне зубы не заговаривай! – строго оборвала его Таня. – Говори, кто он?

– Да не знаю я еще, – вздохнул Журавлев.

– Не ври!

– Вот тебе истинный крест! – побожился Журавлев.

Таня не приняла шутку и бросила на Бориса осуждающий взгляд:

– Не богохульствуй! Да и не до шуток мне! Рассказывай! Не хочешь на улице о серьезных вещах говорить – пошли ко мне! Заодно ужином накормлю.

– Спасибо, конечно, Танюша! Только я, наверное, все-таки в свою келью побреду…

– Да ты не бойся, Журавлев! – усмехнулась Таня. – Я на тебя не запала! В постель не потащу! Извини, конечно, за откровенность.

– Я даже не думал об этом! – начал оправдываться Журавлев, но Таня его остановила.

– Давай, Боря, не будем Муму исполнять? – предложила она. – Ты не девочка, я тоже. Мне не терпится узнать, что ты надумал. Чтобы ты разговорился, я на такую жертву иду! Готова скормить тебе свой ужин! Цени!

– Ладно! – сдался Журавлев.

Остаток пути они проделали молча. На город уже опустился прозрачный северный вечер. Шелест шин заметно стих. Наверное, большинство машин, весь день старательно превращавших бензин в выхлопные газы, истощили запасы гадости и отправились пополнять ее запасы. Подул легкий бриз, разбавляя отравленный воздух запахами йода и романтики дальних берегов. Из распахнутой двери таверны Журавлева и Таню обдало ароматом подгоревшей шаурмы. Наглые воробьи, пытаясь честно заработать ужин, выплясывали перед дверью танец Кисы Воробьянинова на Военно-Грузинской дороге. Черный ворон, скосив голову, наблюдал за ними с фонарного столба. Сыра в клюве птицы не было, а значит, старый налетчик был озабочен тем, чтобы не упустить момент, когда надо будет отогнать наглую мелочь от добычи.

В квартире, усадив Журавлева за стол и поставив перед ним тарелку, Таня села напротив с строго сказала:

– Ну, колись!

– Да нет у меня стопроцентной уверенности, – сделал Журавлев последнюю попытку оставить себе пути к отступлению.

– Хватит, Боря, цену набивать! – резко оборвала его Таня. – В конце концов, я первая догадалась, что убийца наш одноклассник. А значит, имею право первой узнать, кто он. Что ты нарыл?

С лица Журавлев исчезли последние остатки недавнего веселья.

– Давай так! – предложил он. – Я думаю, что знаю убийцу. Но мне нужно проверить еще кое-какие детали. Получить решающие доказательства. Если мне это удастся, ты будешь первой, кому я назову имя убийцы. Обещаю. Договорились?

Таня молча смотрела на Журавлева, обдумывая услышанное. Потом кивнула:

– Хорошо! Только не поддавайся соблазну! Не возомни себя крутым парнем из детективного романа. Если убийца поймет, что ты его расколол… Сам понимаешь.

Журавлев благодарно посмотрел на Таню. Улыбнулся:

– Обещаю быть благоразумным!

Уже в прихожей Таня, открывая Журавлеву дверь, не удержалась:

– Сегодня мне не уснуть. Буду думать, кто же эта сволочь.

На том и расстались. Журавлев вышел из подъезда, но не успел отойти от него и на несколько шагов, как его кто-то окликнул:

– Борька!

Журавлев оглянулся и увидел, как из кабины припаркованного около Таниного дома «патриота» выбирается Данилов. Генка захлопнул дверцу и с делоновской улыбкой на чисто выбритом лице шагнул к нему:

– Ты откуда? – спросил Данилов, подойдя вплотную. – От Таньки?

– От нее! – подтвердил Журавлёв. – Пригласила перекусить.

– А ужин отрабатывать? – многозначительно ухмыльнулся Генка. – Привык в своих столицах издеваться над одинокими женщинами. Пожрал на халяву и свалил. А женщина ведь на тебя виды имела! Баба она одинокая. За годы вдовства истосковалась, поди, по мужской ласке.

– Перестань! – сердито оборвал болтуна Журавлев.

И Генка – это удивительно! – замолчал. Понял, наверное, что означают сверкнувшие в глазах Журавлева искры. И сжатый кулак.

– Да ладно ты! – Генка примирительно похлопал Журавлева по плечу. – Шуток не понимаешь. Как ваше следствие?

– Какое следствие? О чем ты?

– Знаю! Не в лесу живу!

– Живешь-то как раз в лесу, – поправил его Журавлев.

– И тем не менее! Так что? Или вышли, как говорится, на финишную прямую? Если захват предстоит, меня взять не забудьте!

Язвительность Генки, переходящая в неприкрытое хамство, стали для Журавлева полной неожиданностью. «Какой из Даниловых настоящий? – подумал он. – Тот, что принимал меня в своем доме? Или вот этот наглец?» Внезапно открывшаяся двуликость Данилова заставила Журавлева вспомнить про осторожность.

– Да нет никакого следствия! – ответил Журавлев, всем видом показывая, что относится к своим поискам с иронией. – Так это… Своего рода игра.

– Хорошенькая игра – подозревать своих в убийстве! Доставать серьезных людей дурацкими расспросами.

– Тут я с тобой согласен, Гена! – признался Журавлев. – Увлеклись!

– А что меня не допросил? – подозрительно прищурившись, спросил Данилов.

– Так как раз потому, что не хотел доставать серьезного человека.

– Финтишь, Боря! – не поверил ему Данилов. – Я тебя в своем доме принимал, как близкого товарища. Даже друга. А ты роешь под всех нас. И под меня.

– Да не рою я ни под кого! – возбужденно ответил Журавлев. – Тане пришла в голову идея, что убийца кто-то из наших. Я сначала думал, что она прикалывается. Потом смотрю: нет, не шутит. На полном серьезе говорит. И просто так ее не переубедить. Вот и взялся за это дело. Решил переговорить со всеми, чтобы набрать доказательств невиновности одноклассников. Ведь она поверит только фактам!

– Переубедил?

– Нет еще! Но – почти! Последний штрих остался.

– Ладно! – проговорил Данилов. – Когда домой?

– Думаю, что завтра-послезавтра.

– Ну, тогда бывай! – сказал Данилов, протягивая руку.

– Спасибо! – ответил Журавлев, пожимая сильную руку Генки. – Кстати, а ты как тут оказался?

– Да есть кое-какие дела, – неохотно ответил Данилов.

Они расстались. Генка вернулся в машину, а Журавлев пошагал вдоль дома. Но свернув за угол, остановился. Внезапное появление Данилова возле Таниного дома заставляло задуматься. Что привело сюда Генку как раз в то время, когда разгадка убийства так близка? От кого Данилов мог узнать, что фантастически немыслимое предположение Тани окажется ее гениальным предвидением? Ответ напрашивался сам собой. Это могла сделать только сама Таня. Если бы она созванивалась с Даниловым или еще с кем-то из мужиков, то непременно рассказала бы об этом. Значит, информация могла дойти до Генки только от девчонок. Таня могла обсуждать тему убийства с кем-то из одноклассниц. Кому доверяла. Делилась ходом расследования. Высказывала собственные мысли. Но не придавала этому значения. Не думала, что ее собеседница может оказаться болтушкой. Потому и не сказала мне об этом. Впрочем, она могла в разговорах с девчонками оттачивать свои предположения. Чтобы потом делиться ими. Хотя… Журавлев усмехнулся. Кроме идеи о причастности к убийству одноклассника, Таня ничего больше не предположила. И все же… Появление Генки возле Таниного дома может быть полной случайностью. Нельзя же исключить¸ что у него тут живет кто-то из его знакомых.

А если Данилов и есть убийца? Таня проговорилась кому-то, что развязка близка, эта «кто-то» сказала Данилову, вот он и приехал, чтобы остановить расследование? Может такое быть? Почему бы и нет?

После короткого раздумья опасения за жизнь Татьяны стали рассеиваться. Если Данилов и есть убийца, если приехал сюда, чтобы заставить Таню замолчать, то не стал бы показываться. Понаблюдал бы из машины, убедился, что Таня осталась в доме одна, и только потом отправился исполнить задуманное. Зачем ему «засвечиваться»? Неразумно это. Впрочем, вполне допустимо, если после Тани у него на уме убрать и Журавлева. Только такая серия убийц одноклассников уж точно не останется незамеченной следствием. В общем, решил Журавлев, пустое это. Совпадение. Тем не менее достал телефон и набрал номер Тани.

– Только что возле твоего дома я с Генкой столкнулся, – сказал он, когда Таня взяла трубку.

– Если думаешь, что он ко мне, то ошибаешься! – услышал он в ответ.

– Да я не о том! Твоя личная жизнь для меня неприкосновенна. Просто подумал, что… Ну, в общем, если тебе позвонят в дверь, не открывай!

– Ты думаешь, он пришел, чтобы?.. – выдохнула Таня.

– Нет! – попытался успокоить ее Журавлев. – Потому что он меня увидел и окликнул. Будь он тем, кого мы ищем, не стал бы так делать. Но все равно. Будь осторожна! Осталось немного. Мы уже совсем рядом с целью!

– Сам тоже будь осторожен! – ответила Таня.

– Конечно! Да! Еще один вопрос. Ты кому-нибудь говорила про наши поиски?

– Вроде бы нет, – неуверенно ответила Таня. – Разве что Эльвире… Она с Генкой вряд ли знакома. Наверняка слышала про него от Васи. Но не думаю, что они общались.

– Мне тут в голову одна мысль пришла. Позвони-ка всем нашим. Сразу бери быка за рога! Говори, что я знаю убийцу! Но скажу тебе его имя завтра. Можешь даже сердиться за меня. Назвать интриганом.

– Хочешь спровоцировать убийцу! – догадалась Таня.

– Угадала. Сделаешь?

– Конечно!

– Тогда – удачи! Мне не звони. Завтра я сам позвоню!

Журавлев убрал телефон и зашагал по аллее в сторону набережной. Когда-то бегал по ней на пляж. В самом конце аллеи тогда лежал большой камень с табличкой: здесь будет памятник героям Северных конвоев. Журавлев вспомнил, как он и Алька, прогуливаясь по аллее, остановились возле камня. Надпись на табличке была скрыта под тонким слоем снежинок. Алька наклонилась к камню и варежкой смахнула с таблички снег.

Журавлев посмотрел по сторонам. Да, место это. Только памятник так и не появился. Не стало и камня. Зато чуть правее вырос новый собор. А перед ним – скульптура, изображающая мужчину и женщину. Перед ним стоит машина с куклой на решетке радиатора. Юный жених и нарядная невеста стоят у памятника Петру и Февронии, свита фотографирует их. Счастливые! Все у вас впереди!

Журавлев поднялся в свой номер и первым делом включил ноутбук. Ввел в поисковик запрос: «монастыри Белоруссии». Обрадованно хмыкнул, когда увидел, что у нужного монастыря есть свой сайт. Просмотрел его. И удовлетворенно кивнул головой. Затем посмотрел сайты, объясняющие значения имен.

Откинувшись на спинку стула, задумался. Потом взял телефон.

– Леночка! – сказал он, услышав в трубке голос девушки. – Это Журавлев. Помните такого? Вы мне помогали искать… Ну да. Спасибо, что старались помочь. И простите, что снова беспокою! У меня есть к вам еще одна просьба.

Леночка ответила, что готова помочь.

– Если это в моих силах! – добавила она.

Журавлев рассказал, что ему нужно.

– Сделаю все, что могу! – заверила его девушка.

– Тогда… жду вашего звонка!

Он отложил телефон. Следующие полчаса оказались самыми беспокойными. Журавлев привел себя в порядок и в нетерпении ходил по номеру из угла в угол, время от времени бросая взгляды то на часы, то на трубку телефона. Он ждал звонок Леночки, как влюбленный мужчина, сделавший любимой предложение, ждет от нее заветное «да». Как он же, проводив жену в роддом, ждет известие о рождении ребенка.

Звонок заставил Журавлева вздрогнуть. Он метнулся к столику с телефоном, схватил его и поднес к уху.

– Слушаю вас, Леночка!

– Все получилось, – сказала она. В ее голосе звучали довольные нотки человека, обрадованного тем, что смог сделать что-то доброе.

– Спасибо вам большое, Леночка! – сказал он, выслушав девушку до конца. – Вы замечательный человек! Искренне желаю вам огромной любви и огромного счастья!

Закончив разговор, Журавлев опустился в кресло, откинул голову на спинку и закрыл глаза. Волнение и беспокойство улеглись. Он физически чувствовал, как напряжение последних дней обжигающими кожу струями стекает по телу вниз, собирается на кистях рук и на стопах ног, а потом соскальзывает с кончиков пальцев. Только вместо тревоги в душе воцарилось не спокойствие или умиротворение, а что-то, больше похожее на безразличие и усталость.

Так бывает всегда. Когда-то очень давно один человек сказал, что его не интересует конечная цель, какой бы она ни была. Главное, важное, соблазнительное и желанное – движение к ней. Потом Троцкий сделал из этой фразы афоризм: «Конечная цель – ничто, движение – все!» И ведь он прав! Жизнь не стоит на месте! Это даже представить невозможно. Она движется. Да, к смерти, но без движения жизни нет! А какая же цель этого движения? Так окончание всякого движения. То есть смерть.

Вот потому-то Журавлев и видел в своем отражении не радость успешного окончания дела, не торжество победителя, а всего лишь усталость вперемешку с горьким разочарованием. Примерно также чувствует себя зритель, если ему удается понять секрет фокуса. Пока он не понимает, каким образом в руке иллюзиониста появляется кролик или цветок, пока недоумевает, куда исчезла со сцены красавица в купальнике, перед которой фокусник взмахнул покрывалом, зритель восхищается. Он понимает, что обманут, но его это радует. Потому что оставляет возможность искать отгадку. Но стоит ему из-за неловкости фокусника, его ассистентки или по какой-то другой причине узнать секрет фокуса – все очарование тайны исчезает.

Да ведь и в любви то же! Пока девушка манит с улыбкой, жестом, походкой, пока она остается для опьяненного страстью мужчины тайной – любовь приятно щекочет нервы, заставляет трепетать сердце, мечтать и страдать. Но кончается тайна – и страсти приходит конец.

«Разве не потому я не могу избавиться от воспоминаний об Альке, что тайну ее сердца, ее души я так и не постиг? – подумал Журавлев с тихой грустью. – Она промелькнула в моей жизни, словно болид на ночном небе, и исчезла. Пытаюсь ее найти и не знаю, получится ли. Скорее всего, нет. Так, может быть, не стоит огорчаться? Может быть, это и хорошо? Пусть она останется в моей жизни так и нераскрытой тайной? Чтобы до конца жизни тревожить меня воспоминаниями, чтобы я и дальше мог корить себя за нанесенную ей обиду, чтобы мечтал о прощении за совершенную в молодости глупость и знал, что никогда его не получу? То есть, мой девиз отныне: “Ищу, чтобы не найти!”»

Журавлев достал телефон, набрал номер.

– Слушаю! – раздался в трубке голос Ирины.

– Привет! Это я!

– Кто?

Журавлев не смог сдержать улыбку. Ирка в своем репертуаре! Сейчас будет дурачиться!

– Супруг твой законный! Богом тебе данный!

– Я что, замужем?

– Посмотри на безымянный пальчик.

– Посмотрела. Кажется, вспоминаю. Был у меня муж когда-то. Только напел мне в уши фигню какую-то про тоску по Родине и слинял. Ни слуху ни духу.

– Так вот, это я.

– Объявился! Приехал бы, что ли. Детей посчитать!

– Скоро приеду! – заверил супругу Журавлев. – Может быть, завтра. В крайнем случае – послезавтра.

– Что за баба тебя там держит? За какое место?

– Ирка! – понизив голос, заговорщически прошептал Журавлев. – Я, кажется, знаю, кто убил Надежду!

– И кто же?

– Пока не могу его назвать. Есть еще сомнения. Не хватает одного, самого последнего штриха. Но я так думаю, что сегодня получу его.

– Каким образом?

– По моим расчетам, он должен пригласить меня на встречу.

– Он что, знает, что ты его разоблачил?

– Я попросил Таню, чтобы позвонила всем нашим и сказала, что я знаю, кто убил Надежду. Убийца-то – один из них.

– Ты думаешь, он захочет увидеться с тобой, чтобы убедиться, что раскрыт.

– Ну-да!

– Сыщик хренов! Начитался детективов! Он заявится, чтобы грохнуть заигравшегося в сыщиков простачка!

– Ну, так сразу и грохнуть, – ответил Журавлев. – Да еще простачка.

– А кто ты еще?

– Он захочет узнать, как я его вычислил. Насколько серьезные у меня аргументы.

– И как только поймет, что ему тюрьма светит, – грохнет тебя!

– Сама ты детективов начиталась, – как можно спокойнее сказал Журавлев. – Да по телеку насмотрелась. Он же – не профессиональный киллер. Он – мститель. Захочет узнать, где прокололся. Ведь он все обдумал. Действовал расчетливо и хладнокровно. Ему важно понять, где он просчитался. А еще он захочет объяснить, как и почему пошел на преступление. Ведь он сделал это не ради наживы. Я уверен: он мстил человеку, который совершил что-то такое, после чего, по мнению мстителя, не имеет права жить. Еще неизвестно, наказуемо ли по закону то, что он натворил. А если и наказуемо, то соответствует ли наказание по суду представлению мстителя о справедливости. Мститель уверен, что такие, как этот негодяй, не имеют права жить. Он понимает, что нет у него права на самосуд, поэтому ему важно объяснить все человеку, который, как он надеется, поймет его.

– Тебе не кажется, что ты идеализируешь преступника? – спросила Ирка.

– Я уверен, что он именно такой. Я же всех из своего класса знаю! Кого-то лучше, кого-то хуже, но всех! Нет среди них отъявленных сволочей!

– Ты назвал его мстителем? Ты что – знаешь причину убийства?

– Думаю, что знаю. Но нужен последний штрих.

– Ты имеешь в виду встречу с ним?

– Да!

– Не ходи ни на какую встречу! Кто уже убивал, у того нет тормозов! Он захочет убить и тебя! Потому что его цель – не сопли по щекам размазывать, объясняя тебе, какими благородными были его порывы. Нет, ему нужно устранить угрозу собственной безопасности. А она исходит от тебя! Полиция ведет следствие, но кто его знает, чем оно закончится. Может быть, и ничем. А тут угроза явная! Так что – никаких встреч! Иди в полицию!

– Не волнуйся, Ирочка! – попросил жену Журавлев. – Все будет хорошо!

– Не хочешь? Тогда я сейчас сама позвоню!

– Не надо, Ирочка! Твой звонок мне не поможет. А вот навредить может.

– Тогда звони сам! – потребовала супруга.

Журавлев понял, что деваться ему некуда, и притворился, что выбросил белый флаг:

– Хорошо, милая! Я сделаю так, как ты сказала.

– Не врешь? – недоверчиво переспросила Ирина.

– Чтоб я сдох! – поклялся Журавлев.

– Дурак! – всхлипнула жена. Но тут же взяла себя в руки. – Имей в виду: если не послушаешься, но уцелеешь, – лучше домой не приезжай! Я сама тебя убью! Собственными руками задушу!

Перспектива умереть от руки любимой женщины развеселила Журавлева:

– Договорились! – рассмеялся он.

– Позвонишь в полицию? – снова спросила Ирина.

– Я же сказал! Позвоню!

– Как только тебя позовут на встречу – сразу же звони мне! – потребовала Ирина. – Чтобы я знала, кто это!

– Обязательно!

– Хорошо! – вздохнула Ирина.

– Тогда – пока? – сказал Журавлев. – Целую тебя. И люблю.

– Я тебя тоже.

Когда Журавлев шел в душ, пока стоял под теплыми струями, и после, когда насухо вытерся и с обернутым вокруг торса полотенцем встал перед зеркалом, на душе его было светло и радостно. Какая все-таки Ирка умница! И всю жизнь любит меня. За что?

Последняя мысль вызвала на лице отражавшегося в зеркале мужчины смущенную улыбку. Чтобы подбодрить его, Журавлев подмигнул отражению:

– Ну что, друг? Павлины, говоришь?

Журавлев долго не мог уснуть. Ворочался с боку на бок, переворачивал подушку холодной стороной, считал императорских пингвинов и белых слонов, но ничего не помогало. Откуда-то из-за окна до Журавлева доносились звуки песни Визбора:

«А ведь слова у песни довольно-таки странные!» – вдруг подумал он. Сколько раз слышал ее, сколько раз сам пел ее с друзьями у костра, и никогда не видел в нехитрых строках скрытого в них смысла. А он есть! И дает возможность понять забавную особенность характера того, под чьим пером родились эти строки. Точнее, родились они в его голове. Пером он только перенес их на бумагу.

О чем эти строки? О том, что автор и его Солнышко до приезда в Домбай не были знакомы. Обоих привела сюда неодолимая любовь к горам, ледникам, преодолению самого себя. У каждого там, вдали от Кавказских гор, своя жизнь, свои пристрастия, привычки, обязательства. Познакомились. Пережили короткий, но волнующий роман. Но отпуск не бесконечен. Пришла пора расставаться. Возвращаться к работе, семье, повседневным тревогам и заботам. Обоим грустно.

И было бы вполне естественно, чтобы оба мечтали о новой встрече. Понимали, что она маловероятна, а то и вовсе невозможна, но сознательно обманывали себя и друг друга, что верят: она состоится. И было бы естественным, что грустящий о разлуке автор написал: «Встретимся с тобою». Признавая тем самым, что не только его Лесному Солнышку, но и ему самому тоже горько. Оба надеются, что еще увидятся. Только вот, кто его знает, когда это будет и где. Но Визбор написал: «Встретишься со мною». Тем самым признается Солнышку, что не будет не только искать новой встречи, но и надеяться на нее. Что если встреча и состоится, то случайно. Либо по инициативе Солнышка. Дает понять, что это Солнышко его встретит, а не наоборот. А значит, его сердце не болит.

Визбора сменил Боярский. Прочувственно, с надрывом, всероссийский д’Артаньян пел одну из своих самых лиричных песен:

Немудреные, но проникновенные слова разбудили в Журавлеве колючего ежика воспоминаний об Альке.

– Когда я понял, что нам не быть вместе? Или это произошло само собой? И никто так и не знает, почему?

Журавлев вздохнул, потер рукой грудь напротив сердца и грустно улыбнулся.

– Ну что ты лукавишь сам с собой? – упрекнул он себя. – Зачем тебе это надо? Ведь ты все знаешь! Все эти годы знаешь! Это случилось, когда ты последний раз был в ее комнате!

И тотчас память послушно перенесла его в тот давний зимний вечер. Последний вечер самой первой, самой трогательной, самой нежной и ранимой, желанной и бесценной, но всегда обреченной любви.

После прогулки они сидели в крошечной комнате за таким же игрушечным столом. Пили чай с алычовым вареньем, болтали ни о чем. Когда чашки опустели, пересели на диван. Как наяву, Журавлев увидел, как взял тогда Альку за руку. Как наяву, почувствовал горячую, обжигающую искру, что проскочила тогда между двумя сердцами. Как закружилась голова… Как, задыхаясь от полыхнувшего в груди жара, поднес руку Альки к губам, нежно поцеловал тонкие пальчики. Как, продолжая держать Алькину руку около губ и глядя в бездонные глаза любимой, прошептал строки из ее же стихотворения, что прочитал на закладке из тетрадного листочка в клетку, что нашел между страницами «Дэвида Копперфилда»:

И тут случилось страшное и непонятное. Алька вздрогнула, словно слова любви вместо того, чтобы ласкать ее слух, заставить сердце замереть от сладкой истомы, вместо этого слова тяжелым камнем упали в ее открытую настежь душу. Алька вырвала свою руку из ладони Журавлева, резко вскочила на ноги и, сделав шаг вперед, прислонилась к стене. Хрупкие плечи любимой содрогнулись в сдерживаемом рыдании.

Журавлев помнил, что растерялся. Потом несмело приблизился к Альке. Осторожно, словно опасаясь причинить боль, прикоснулся к ней.

– Аля! – спросил он тихо. – Что случилось?

Алька так же стремительно, как и несколько секунд назад, повернулась к нему. Не поднимая головы, уткнулась в его грудь.

– Что с тобой, милая? – шептал Журавлев, погружаясь лицом в Алькины волосы.

– Это стихотворение… – чуть слышно прошептала Алька.

– Стихотворение? – повторил Журавлев, все еще ничего не понимая. – Это же твое стихотворение!

– Не мое! – выдавила из себя Алька. – Это он написал!

– Кто? – не сразу понял Журавлев. – Почерк твой!

– Я переписала!

И рассказала про парня, с которым дружила. Которого прошлой осенью призвали в армию. И который не вернулся. Погиб.

Ревность! Вот что убило его любовь! Ревность жила в нем с той самой минуты, как Алька простодушно рассказала печальную историю про друга детства.

Журавлев тряхнул головой, отгоняя грустные воспоминания прочь. Сел на кровать, обхватил голову. Как только он перестал лукавить сам с собой, все стало ясно. История дружбы с соседским мальчишкой, который был влюблен в нее, а она, наверное, – в него, эта трогательная история с трагическим концом, которую Алька доверчиво и простодушно рассказала Журавлеву вскоре после новогодней ночи, стала для самолюбия Журавлева тяжелым испытанием. Алька рассказала историю, потому что хотела быть предельно откровенной с любимым. Пустила его в свою душу, потому что полностью, безраздельно ему доверяла. Потому что была уверена: он все поймет! А вышло…

Алькина история стала для Журавлева тем же, чем становится для планеты подводное землетрясение. Содрогнется океанское дно в ознобе, и встревоженные стрелки сейсмографов испуганно дернутся в судорожном скачке, прочертят на разлинованной в клеточку бумаге регистраторов острые пики. Но закончится тряска, и все успокоится. Стрелки приборов вернутся к нулю и снова станут безмятежно рисовать прямые линии. Все прошло. Ничто не разрушено. Ни один корабль, ни один человек не пропал бесследно. Землетрясение стало историей. Про которую, может быть, расскажут в выпусках новостей.

А на самом деле все не так. Потому что землетрясение было родами цунами. Этого еще никто не знает, а концентрические круги невидимых в открытом океане волн в поисках жертвы уже разбегаются с немыслимой скоростью от эпицентра землетрясения во все стороны. Как только волны достигают берегов, они вздымаются во весь свой гигантский рост и с грозным гулом обрушивают на берег свою несущую смерть и разрушения чудовищную мощь.

Таким землетрясением стала для Журавлева история Альки про влюбленного в нее мальчика. Она породила ревность. Журавлев не сразу почувствовал ее. Точнее, не сразу понял, что это она. Ведь он не знал ее раньше. Не знал и не догадывался, насколько она сильна и беспощадна. Алькино невинное признание породило в его душе волну цунами. Журавлев обнимал любимую, утешая ее, а волна уже неслась к только разгоравшемуся костру первой любви, что совсем недавно, когда он впервые увидел Альку, чудесным образом возник на острове Счастья в его душе.

– Ты все еще его любишь? – спросил тогда Журавлев Альку.

Она медленно покачала головой:

– Нет! Мне очень жалко, что он погиб таким молодым. Ведь он был первым, кто признался мне в любви!

Журавлев вспомнил, как целовал соленые слезы на глазах любимой. Как она с виноватой улыбкой на лице доверчиво смотрела ему в лицо при расставании. Как они перед тем, как распрощаться, договорились о следующей встрече. Помнил, что в тот вечер уснул с мыслями об Альке. Что проснулся в хорошем настроении. Потому что в то время еще не знал, что ночью волна ревности захлестнула и погасила костер любви.

– Я не поверил ей, – признался себе Журавлев. – Ревность не позволила. Решил, что раз она вспомнила бывшего друга в самый неподходящий момент, значит…

Он вздохнул. Алька, конечно, сделала непоправимую ошибку. Нельзя рассказывать любимому человеку про того, кто был раньше. Никогда! Будь Алька взрослее, опытнее, она скрыла бы эту историю! Но она была еще бесхитростной девочкой! По уши влюбленная в симпатичного парня, она считала естественным открыть ему душу и сердце. Мысли не допускала, что этого делать нельзя! Не понимала, что эгоизма в мужской любви больше, чем в женской. Подумать не могла, что грустная история разбудит в нем ревность. А он… Он в ту ночь спокойно спал и знать не знал, чем стала трагическая история Алькиной любви для живущих в его душе по соседству юношеского идеализма и мужского эгоизма. Не знал и не чувствовал, что эта адская смесь стала тем самым толчком, что породил волну ревности. Эта волна не позволила спокойно отнестись к тому, что до встречи с ним его желанная любила другого. Вот почему он, не сознавая того, не смог смириться, что в самый романтичный и трогательный момент, она вспомнила того, прежнего. И неважно, что того в то время уже не было на свете. Для ревности это неважно!

– А если бы я не вспомнил тогда эти строки? – подумал вдруг Журавлев. – Как тогда сложилась бы моя жизнь? Были бы мы с Алькой вместе? Были бы счастливы? Увы, знать этого не дано. Одно только ясно. Если бы мы с Алькой не расстались, не было бы в моей жизни Ирины.

Журавлев грустно улыбнулся сам себе. Наверное, правы те, кто говорит, что первая любовь на то и есть в жизни человека, чтобы быть счастливым и радостным¸ но одновременно и грустным воспоминанием об ушедшей молодости.

Правда, в которой Журавлев так долго не хотел себе признаваться, стала бальзамом, который утолил саднящую боль в давней душевной ране. Он провалился в сон. И спал без сновидений.

Звонок телефона разбудил его в половине третьего. Журавлев проснулся мгновенно, схватил мобильник: номер незнакомый. Ожидаемо!

– Слушаю! – негромко сказал он в трубку.

Сначала в трубке слышалось только дыхание. Учащенное, взволнованное, но самое главное – не мужское, а женское. «Неужели я ошибся?» – подумал Журавлев, и все внутри него похолодело. Позвонить должен убийца! А он – мужчина!

– Алло! – произнес он в трубку. – Говорите!

– Ты спишь? – услышал он женский голос, от которого остатки сна слетели, как от легкого дуновения ветерка слетают с подоконника невесомые снежинки. Женщина говорила шепотом, но тем не менее Журавлев узнал ее. Не веря себе, ответил:

– Нет, не сплю.

– Узнал меня?

– Узнал…

– Не ожидал?

– Если честно, то нет! – признался Журавлев. – Хотя приехал сюда, чтобы отыскать тебя.

– Я знаю! – прошептала Алька.

– Как? Откуда? Кто тебе сказал? – быстро заговорил Журавлев. – Понял! Та старушка из дома напротив. Только ей я говорил, что приехал найти тебя. Хотя… нет. Еще в гостинице говорил. И той девушке из ЗАГСа. Кто-то из них?

– Не угадал! Ты когда уезжаешь?

– Собирался завтра! Но если… Где ты сейчас? Можем встретиться? Скажи, куда приехать?

– Дома жена ждет? – едва слышно спросила Алька.

– Ждет, конечно! Но это сейчас неважно! – ответил Журавлев. И повторил вопрос: – Где ты?

– Недалеко от тебя…

– Аля! Милая! Хватит говорить загадками! Скажи, где ты, и я сейчас же приеду!

– В бывшем моем доме. Помнишь его?

– Конечно!

– А если точнее, то в нашей комнате!

– Я в нее заходил, как приехал. Тебе там не страшно?

– Нисколько!

– Так я тогда еду! Буду… минут через двадцать. Дождись, пожалуйста!

– Дождусь!

Журавлев выпрыгнул из постели. Оделся даже быстрее, чем солдат по сигналу «Тревога!». Провел рукой по щеке. Не мешало бы побриться. Но некогда. Пригладил ладонью волосы на голове и выскочил из номера.

– Мне срочно нужно такси! – сказал он дежурной дамочке за стойкой регистрации. – Что быстрее: вызвать по телефону или выйти на проспект?

– Зачем на проспект? – ответила дежурная, ничуть не удивляясь его спешке. – Тут на углу стоянка. Машины всегда есть.

Она собиралась сказать еще что-то, но Журавлев ее не слушал. Выскочил на крыльцо, покрутил головой, и побежал к стоянке. А через минуту юркая «шевроле» с серьезным до невозможности водителем уже мчала его к Алькиному дому.

«Как она нашла меня? – спрашивал себя Журавлев, глядя на ускользающую под машиной гладь асфальта. – Если не та старушка, не дамы из гостиницы, не Леночка из ЗАГСа, то кто? Больше никто не знает, что я приехал сюда искать Альку. И тем не менее она узнала об этом, и сама нашла меня. Невероятно!»

Он снова и снова прокручивал в голове разговор с Алькой. Почему она говорила шепотом? Опасалась, что в старом и заброшенном доме кто-то ее услышит? Или она не одна? Все-таки непросто, наверное, одной зайти ночью в нежилой дом. Даже если ты прожила в нем треть жизни. А может быть, и того больше. Но кого она могла взять с собой на такую встречу с юностью? При нашем первом свидании она была с подружкой. И при последнем тоже. Тогда это было объяснимо. Наверняка Алька, когда решилась прийти вечером к училищу, чтобы вызвать переставшего появляться и отвечать на письма молодого человека, чувствовала себя крайне неуютно. Девичья гордость и все такое. Но тогда она еще не могла поверить, что ее поклонник решил порвать с ней отношения вот таким, прямо скажем, недостойным способом. Она еще надеялась, что причина его молчания кроется в чем-то другом. Заболел. Неприятности на учебе. Отправили куда-то с серьезным заданием. Да мало ли других, не менее важных причин! Правда, все они, кроме болезни, не мешали молодому человеку прислать весточку: не теряй меня, не беспокойся, я жив и здоров! Алька конечно же понимала, что все причины, которыми она пыталась оправдать молчание Журавлева, надуманные. Она выдумывает их, потому что не верит, что это разрыв. Грубый, даже жестокий, но разрыв. Наверняка подруга говорила ей об этом. Наверняка Алька отдавала себе отчет, что верная подруга, скорее всего, права. И все же… Уже не столько разум, сколько Алькино сердце не хотело мириться с таким бесчеловечным объяснением поведения ее Бори. Потому и согласилась с предложением подруги пойти с ней к проходной училища. Обе чувствовали себя не в своей тарелке. Вот почему пришлось двум молоденьким девочкам использовать испытанное народное средство, что стимулирует храбрость.

Да, тогда все было именно так. Но сейчас! Альке не восемнадцать. И даже не тридцать два. Сегодня она женщина, перешагнувшая экватор жизни. За плечами жизненный опыт и житейская мудрость. Нет больше той наивной девочки, что была по уши влюблена в славного мальчика Борю. Есть зрелая женщина, разум которой давно уже не поддается бездумным порывам сердца.

За окном автомобиля мелькали дома, вывески, светофоры. Журавлев скользил по ним взглядом и не видел. Мысли его были заняты поиском ответов на вопросы, которые вспыхнули в его мозгу после неожиданного звонка Альки. Как же получилось, что он приехал отыскать Альку, а в итоге она нашла его? Увидела случайно на улице? Не поверила своим глазам? Разве можно вот так, сразу узнать в солидном, с нездоровым брюшком и лысеющем мужчине того Борю, что целовал ее когда-то? Но она чувствовала: это он! Еще не зная, зачем это делает, пошла за ним. Видела, как он зашел в гостиницу. Дождалась¸ пока за ним закроется дверь лифта, подошла к дежурной и спросила у нее фамилию заинтересовавшего ее мужчины? Убедилась, что это он, ее неверный возлюбленный из далекой юности. Почему сразу же, из вестибюля гостиницы, не позвонила ему в номер? Растерялась, наверное. Вышла из отеля, еще не зная, как поступит. Но номер телефона у дежурной все-таки спросила!

«Стоп! – оборвал себя Журавлев. – При чем здесь отель? Она же звонила на мобильник! Значит, о том, что я в городе, узнала иначе. Но как? Тут вариантов тоже немало. Например, жизнь свела с кем-то из общих знакомых. Ведь познакомилась же Таня с женой Чушкина! И тут могло быть что-то подобное. Москву называют большой деревней. Да и Питер тоже. Потому что в этих городах-миллионниках запросто можно встретить того, кого в своем-то городе сто лет не видел! Что уж говорить про не такой уж и большой северный городок! И получилось, что Алька подружилась с одной из его одноклассниц. Как-то при случае та показала Альке школьный альбом. Увидев в нем Журавлева, Алька сказала, что была знакома с ним. И даже встречались. От нее Алька могла узнать, что их общий знакомый в городе. “Помнишь, ты говорила, что дружила с Журавлевым? Я вчера видела его на встрече одноклассников”. А дальше что? Как она узнала номер телефона? Тут тоже могло быть по-разному. Через одноклассников. Но тогда кто-нибудь да проговорился бы. Та же самая подруга Альки. Могла и позвонить: “Журавлев! Ты помнишь Алю? Это моя подруга. Я ей сказала, что ты приехал”. Звонка не было. Значит, этот вариант отпадает. Тогда что?»

Журавлев взглянул на водителя. Но по сосредоточенности немолодого таксиста понял, что тот не склонен к беседе с пассажиром. Может быть, не болтун. В отличие от большинства своих коллег. А может быть, ему надоело целый день болтать с седоками на одни и те же темы. Ведь пассажир ездит в такси один, максимум два раза в день. А у таксиста их за день десятки. И почти каждый считает своим долгом поговорить о погоде.

Тайна Алькиного звонка зудила в груди, как зудит в пальце воспалившаяся заноза. Уж больно странными были и сам звонок, и предложение встретиться в старом доме. Да, с Алькиной комнатой связана очень важная часть их недолгой любви. Журавлев со свойственной ему сентиментальностью и врожденной убежденностью, что большое всегда проявляется в малом, убежденностью, получившей за долгие годы многократное подтверждение, не раз и не два вспоминал ту новогоднюю ночь. В первые годы после разлуки ее события казались забавными. Просто веселым приключением. Но с годами его отношение к той ночи, а главное, к себе за то, как он поступил с Алькой, менялось. Пока не стало изматывающей душу болью, недовольством самим собой за мальчишескую бессердечность. Необходимость избавиться от лежащего на сердце камня заставила его приехать в город детства, чтобы найти Альку и повиниться перед ней. Почему же нет радости от того, что через считанные минуты он увидит ее?

Беспокойство! Вот что не давало ему покоя. Странным был не только звонок. Журавлев интуитивно чувствовал, что в словах Альки было что-то странное. Что именно, он не мог понять, но чувствовал, что в нем кроется важная тайна. Ему казалось, что вот сейчас, в эту секунду, он поймет, в чем дело. Потому что это непонятное мелькало в сознании неясной, неуловимой тенью. Оно было совсем рядом. Вот только ухватиться за него Журавлеву не удавалось.

Так бывает, когда силишься вспомнить имя малознакомого человека или редко употребляемый термин. Когда есть чувство, что ты знаешь, вот оно, это слово, крутится в сознании совсем рядом с пониманием, что вот-вот ухватишься за него. Но всякий раз, когда добыча уже в руках, она непостижимым образом выскальзывает, как на рыбалке выскальзывает из пальцев скользкий угорь. И все начинается сначала.

Что-то в словах Альки было чужим! Неестественным. Но что?

Водитель сбавил ход и свернул на улицу Нестерова.

– Вон к тому дому! – сказал Журавлев, показывая на дом Альки.

Водителя ничуть не удивило, что пассажир хочет выйти у заброшенной столетней развалины. Затормозил напротив выбитых окон первого этажа.

– Подождете? – спросил Журавлев. – Я быстро! И поедем… пока не знаю куда. В самый лучший ресторан!

Водитель отрицательно помотал головой. Видно, не привык доверять таким торопыгам, каким предстал перед ним этот пассажир. Торопится в какие-то развалины. «Наверное, принял меня за сатаниста! – подумал Журавлев. – Опаздывающего на посвящение».

Он расплатился с водителем. Вышел из машины. «Шевроле» тут же рванула вперед. Журавлев остался один на пустынной улице. Ночь была темной и безлунной. Подсвечена только желтоватым кругом света от ближайшего фонаря, но он метрах в тридцати.

Журавлев поднял голову. Единственное окошко Алькиной комнаты чернело темным, неприветливым пятном. Сидит в темноте! Неужели ей не страшно? Одна в пустом, заброшенном доме. Впрочем, если не терять хладнокровия, то как раз в таком месте бояться нечего. В такой развалюхе не поселится даже самый пропащий бомж. А уж бандитам в нем и вовсе делать нечего. Хранить награбленное? Это если и было, то во времена Марка Твена и не у нас, а в Америке. Обсуждать планы ограбления банков? Так налетчики делают это в своих загородных дворцах. Если и следовало кого-то опасаться, то разве что маньяка, который случайно увидел, как одинокая женщина заходит в пустой дом. Но это уже из области фантастики. Есть маньяки, но не табунами же они по городу ходят!

Журавлев медлил. Пристально всматривался в чернеющий квадрат окна в надежде увидеть за стеклом прильнувшее к нему бледное лицо. И не видел ничего. Значит, Алька сидит на том самом старом диване и просто ждет. Снова поверила его обещанию приехать. Как верила тогда, в ту последнюю встречу, что завтра он придет на свидание.

Журавлев шагнул к входу. Старая дверь, как и в его первое появление здесь, распахнута. Лестничный пролет едва различим. Из дверного проема сочится затхлый, пропахший многолетней пылью и запустением воздух вперемешку с запахом мочи. Журавлев нащупал ногой пол и осторожно шагнул в подъезд. Старые доски под его ногами жалобно скрипнули. Журавлев протянул вперед руку и нащупал поручень лестницы. Обхватил его рукой и нашел ногой первую ступеньку. Он стал подниматься, каждый раз проверяя ступени перед собой. И все время прислушивался. Алька, если она в комнате, должна услышать его шаги. Скрип ступенек. А может быть, и гулкое биение сердца.

Перед Алькиной комнатой Журавлев остановился. Дверь приоткрыта. Сквозь запыленные стекла окна в комнату сочится тусклый отсвет далекого фонаря.

– Аля! – негромко позвал Журавлев. – Ты здесь?

Не услышав ответа, Журавлев шагнул в комнату. Прислушался, но не уловил ни чужого дыхания, ни движения, ни шороха. Комнату от пола до потолка и от окна до двери наполняла неживая тишина. Глаза стали привыкать к темноте, и Журавлев различил старый диван у стены. Альки на нем нет. «Пошутила? – подумал он. – Отомстила за то давнее обещание прийти на свидание?» И снова позвал:

– Аля! Где ты?

За спиной скрипнула половица. Журавлев резко обернулся и увидел в чернеющей пустоте лестничной площадки неясную тень. «Фигура не женская», – успел отметить он.

Человек взмахнул рукой. Раздался звон стекла, и в дверном проеме взметнулась вверх слепящая стена пламени. Журавлев отшатнулся от полыхнувшего на него жара. За пляшущими языками огня он увидел фигуру в черном, торопливо сбегающую по лестнице вниз. Косичка на голове поджигателя мотнулась, и он скрылся из вида.

Старый дом, измученный собственной дряхлостью и бессмысленностью существования, обрадовался огню, как смертельно больной радуется несущей избавление от страданий смерти. Его трухлявые, полусгнившие доски вспыхнули, словно порох. Пламя, пожирая покорную плоть дома, торжествующе урчало. За считанные мгновения оно заполнило выход из комнаты до самого верха, отрезая путь на лестницу. Его языки бодро плясали перед Журавлёвым странный языческий танец, словно приглашая единственного свидетеля своего торжества принять участие в этом веселье. А может быть, пламя видело в нем так кстати оказавшуюся в нужное время и в нужном месте достойную фигуру для жертвоприношения всесильному богу огня? Пройти сквозь пышущую нестерпимым жаром стену и остаться живым, не было ни единого шанса.

Журавлев круто повернулся. Теперь, когда за спиной полыхал огонь, вся комната была освещена вздрагивающими отсветами, а на полу и стенах извивалась охваченная ужасом его собственная тень. Взгляд Журавлева скользнул по выцветшим обоям. По старому дивану. Остановился на окне. В запылённых стеклах Журавлев увидел свое отражение. На фоне бушующего за спиной огня он показался себе вышедшим из адского пламени терминатором.

Обострившееся от смертельной угрозы сознание поправило: если ты и похож на терминатора, то не выходящего из огня, а того, кого пламя готовится поглотить!

Воздух в комнате быстро накалялся. Но хуже всего было то, что он так же быстро наполнялся едким, раздражающим глаза и горло дымом. Дышать становилось все труднее. А еще Журавлев понимал, что с каждым вдохом в его легкие, а затем в кровь попадает все больше смертельно опасной смеси угарного газа и прочей гадости. Надо торопиться! На пожаре гибнут не от огня. Сначала теряют сознание от отравления дымом. А уже потом обгорают в пламени. Журавлев рванулся к окну. Только там спасение! Второй этаж, можно ноги переломать, но это лучше, чем смерть в ловушке.

Поднявшаяся за окном стена огня заставила его остановиться. «Он поджег дом и с этой стороны, – догадался Журавлев. – Последний путь к спасению отрезан! Он знает, что я почти готов к тому, чтобы разоблачить его. И приговорил меня к смерти. По его плану я должен умереть так, чтобы он, исполнитель моего смертного приговора, остался вне подозрений. Все предусмотрел!»

Задыхаясь от дыма, Журавлев, упал на колени. В горле першило. Жара становилась невыносимой. Распластавшись на полу, задыхаясь от дыма, Журавлев уже смирился. Угасающим сознанием услышал, как лопнули раскалившиеся стекла окна. В комнату ворвался свежий воздух. Журавлев жадно вдохнул его. Еще! – требовал измученный страданием организм. Но пламя не желало делиться с ним спасительным для обоих кислородом. Оно уже чувствовало его нехватку. Получив желанную и так необходимую подпитку, оно встрепенулось и, обрадованное, загудело еще сильнее. И стало подбираться к своей жертве. Журавлев обреченно растянулся на полу. Голова раскалывалась от боли. В ушах раздался несущийся откуда-то издали поминальный звон. Журавлев понимал: еще мгновение – и отравленное ядовитыми газами сознание выключится. Тело еще будет жить, но уже не будет принадлежать ему. Потому что он потеряет над ним контроль. Не будет чувствовать, как огонь сначала робко лизнет его одежду. А потом, когда убедится в безнаказанности, накинется на него с жадностью оголодавшей гиены. Его тело будет дымиться и корчиться в безжалостном огне, но он уже этого не узнает. Спастись не удастся. Надеяться на помощь бессмысленно. Старый дом сгорит быстрее, чем до него доберутся пожарные. Все кончено! Журавлев закрыл глаза.

И тут пол под ним хрустнул, а потом с треском провалился. Вместе с обломками досок и перекрытий Журавлев полетел вниз. Он упал на что-то жесткое, но не почувствовал боли. Сломанные кости, рваные раны, ушибы и кровоподтеки – все это не такая уж большая плата за право дышать!

Получив передышку, он жадно, полной грудью глотал спасительный воздух. Он видел однажды человека, которого спасли из горящего дома. Человек был розовенький, словно только что из бани. Он тяжело и глубоко дышал, но при этом ему явно не хватало кислорода. Спасти такого человека может только кислород.

Все это Журавлев понимал. Как понимал и то, что не успел схватить смертельно опасную норму угарного газа. В голове мало-помалу наступало прояснение. Позванивая колокольчиками тройка, управляемая Смертью, быстро удалялась. Туман перед глазами начал рассеиваться. Журавлев увидел, что лежит на полу такой же комнаты, как и Алькина. За окном бушевало пламя. В потолке зияла большая дыра. Он посмотрел по сторонам. Дверь комнаты распахнута, лестничная площадка освещена бушующим наверху пламенем. Но выход на улицу еще свободен! Сверху стали падать продолжающие гореть обломки. Скоро весь дом обрушится. Чтобы не быть похороненным под головешками, надо срочно убираться от дома подальше. Но сначала, сказал себе Журавлев, еще десять вдохов.

Раз! Кто же захотел меня убить? Два! Тот, кто знает про Альку. Три! А кто может про нее знать? Четыре? Да никто, кроме …

Сверху раздался угрожающий треск. Вот-вот рухнут стропила! Надо поторопиться!

Журавлев рванулся, чтобы встать на ноги, и тут же упал. Острая боль электрической молнией пронзила лодыжку и правую руку. Он опустил взгляд и увидел, что кисть неестественно вывернулась.

Журавлев замер, давая боли успокоиться. Рядом с ним упала дымящаяся головёшка. За ней, рассыпая искры¸ вторая. Превозмогая боль, Журавлев перевернулся на живот. Замер, собирая остатки сил. Новая головешка упала ему на спину и отскочила в сторону. Быстрее!

Журавлев подтянул под себя ноги, опираясь за здоровую руку, поднялся над полом. И на четвереньках двинулся к выходу.

Каждое движение вызывало новый приступ боли. Постанывая, Журавлев упрямо карабкался к дверному проему. Всего-то два метра! Вот уже на десять сантиметров меньше! Еще на десять. Полтора метра! Вот он, порог. За ним – два метра до входной двери. Но силы быстро кончились, и он беспомощно растянулся на полу.

Головешки падали все чаще. Гул пламени усиливался. Как и доносящийся сквозь него угрожающий треск. Еще немного – и на месте дома будет лежать груда пылающих развалин. И он под ними. Если не успеет выбраться!

Журавлев стиснул зубы и снова поднялся на четвереньки. Плевать на боль! Плевать на стыд! На то, что обо мне подумают! Я буду кричать! Материться! Лишь бы это помогло выбраться!

Когда он отполз от пылающего дома настолько, что почувствовал себя в безопасности, сил уже не оставалось. Журавлев лежал около забора на спине, глубоко дышал и смотрел на пламя, пожирающее старый дом. Казалось, что ненасытный огонь хочет сжечь последнее свидетельство давней, самой романтичной в его жизни любви. Под гул пламени, под треск превращающихся в угли досок, бревен и бруса в памяти Журавлева сами собой всплыли и зазвучали пришедшие из невозвратной юности слова Альки, которые она произнесла в ту новогоднюю ночь уже после того, как они вырезали на подоконнике дату слияния своих тел и душ. Загадочно улыбаясь, сверкая озорными искорками в глазах, она изо всех сил пыталась выглядеть серьезной:

– Ты знаешь, в нашем доме живет Барабашка. Когда у него хорошее настроение, я с ним иногда разговариваю. Он мне отвечает!

– Человеческим голосом? – спросил тогда Журавлев.

– Нет, – серьезно огорчилась Алька. – Он не умеет говорить по-русски. И никакого другого языка не знает. Но он все понимает! Отвечает всегда по-разному. Постукиванием. Скрипом.

Алька посмотрела в лицо Журавлева:

– Не веришь… – грустно вздохнула она. Но тут же встрепенулась. – А ты можешь быстро сказать: Бородатый Барабашка барабанит в барабан?

Догадка молнией сверкнула в голове Журавлева. И тут же, словно в знак восхищения его прозрением, пламя в горящем доме радостно ухнуло, а его крыша с грохотом провалилась. В черное небо взметнулось облако горячих искр. Словно салют триумфу человеческого разума над столь же человеческой жестокостью.

Тайна, скрытая в сегодняшних словах Альки, открылась! Удивительно, что она так долго не давалась в руки. Потому что все время оставалась на самом виду. Была на удивление проста и очевидна. И крылась она в Барабашке! Как просто!

Журавлев захохотал! Громко! Во весь голос!

Если бы в эту минуту Журавлева обнаружили спасатели, они решили бы, что человек сошел с ума. Какой еще диагноз можно поставить чудом спасшемуся погорельцу в испачканной золой и пеплом одежде, что с вывихнутой кистью и ушибленной ногой валяется под забором около дома, который едва не стал его могилой, и при это хохочет?

– Косичка, говоришь? – прошептал Журавлев. – Ну-ну!

Боковым зрением он увидел бегущего к нему человека. Он не боялся, что это убийца возвращается, чтобы исправить свою оплошность. Убийца сейчас далеко отсюда. И хотя уверен, что его никогда не заподозрят в покушении на убийство, изо всех сил старается обеспечить себе алиби. Так, на всякий случай.

Журавлев облегченно вздохнул. Сейчас его отвезут в больницу. Дадут дышать кислородом. Проверят, что с рукой и ногой. Может быть, наложат гипс. Оснований для того, чтобы оставить в больнице надолго, не найдут. Если найдут – придется сбежать. Главное, чтобы не было переломов.

– Алька, Алька! Зачем ты это сделала? – шептал он потрескавшимися губами. – Наша с тобой история была так давно! Где твоя женская предусмотрительность?

Тут Журавлеву стало стыдно. Зачем обвинять в чем-то Альку, если это она, сама того не зная, помогла вычислить убийцу?

Журавлев, одетый в просторный банный халат, сидел за кухонным столом в своей квартире. Положив загипсованную правую руку на стол, левой он механически поглаживал гипс и с виноватой улыбкой смотрел на сидящую напротив него Ирину.

Около часа назад он вернулся домой из поездки в город детства. Увидев мужа с забинтованной рукой, Ирина не задала ни одного вопроса. Подсобила ему раздеться и увела в ванную. Замотала гипс полиэтиленом, помогла мужу смыть с себя дорожную пыль. И только теперь, когда раскрасневшийся Журавлев сидел за столом кухни, она повелительным, не допускающим возражений тоном, потребовала от мужа объяснений.

– И не пытайся что-то скрывать! – строго предупредила она благоверного. – Я все равно пойму, где правда, а где ложь!

Журавлев обреченно кивнул. На многолетнем опыте семейной жизни с Ириной он уже давно знал: если скрыть что-то от нее, недоговорив, иногда еще удается, то врать совершенно бессмысленно и опасно. Проницательность супруги просто зашкаливала. Когда еще в далекой молодости он убедился в этом, то оценил уникальную способность жены, сказав с нескрываемым восхищением: тебе бы детектором лжи работать!

Поэтому, если сейчас он не торопился рассказать Ирине про свои приключения в городе детства, то только по одной причине: не знал, с чего начать. Ирина не торопила мужа. Понимала, что он не готовил объяснение, и теперь ему надо собраться мыслями. Так, в полном молчании, прошло минуты две, которые показались обоим вечностью.

– В общем, так, Ириша! – начал Журавлев, выстроив в уме события последних дней в связную цепочку. – Чтобы ты все поняла, я должен рассказать тебе про Альку.

Брови Ирины взметнулись вверх, и тут же изогнувшись, сошлись у переносицы. Журавлев начал свое повествование.

Негромким голосом он рассказал Иришке про ту случайную встречу зимним вечером с чудной девушкой, что одним-единственным взглядом, одной-единственной улыбкой сразила его созревшее для любви сердце. Про то, как они шагали рядом друг с другом к ее дому мимо светящихся синеватым и мерцающим светом телевизоров окон города, за которыми его жители, обуянные массовым преклонением перед фигурным катанием, завороженно смотрели танцы на льду. Про то, как кружились тогда в медленном торжественном вальсе и бесшумно падали тогда на землю невесомые снежинки. Рассказывая про бесценные переживания юности, давно и безвозвратно ушедшей, Журавлев заново переживал и то обожание, которое испытывал при взгляде на Альку, и волнующий трепет от запаха ее недорогих, но таких милых духов, снова почувствовал незабываемое чувство волнения, сумасшедшее биение сердца от одного только прикосновения к руке Альки. А ведь было еще сердцебиение и нехватка воздуха, когда его и Алькины губы сближались для первого в их жизни поцелуя. Не в этот вечер. Но – было!

Про новогоднюю ночь он не стал рассказывать. Зачем Ирине знать про то, как от страсти и неодолимой жажды любви тряслись его руки. Как кружилась при этом голова. Не потому, что хотел это скрыть от жены. Не потому, что боялся вспышки ревности. Что-то внутри него протестовало против того, чтобы в эту великую тайну первой любви двух юных, чистых и непорочных еще сердец был допущен кто-то третий. Даже если этот третий – верная и любящая жена, до серебряной свадьбы с которой осталось всего ничего. Про последний вечер в Алькиной комнате тоже промолчал. И про последнее свидание у проходной училища не стал говорить. Не хотелось тревожить едва зажившую рану? Может быть.

– А потом мы расстались, – продолжал Журавлев. – Грубо. Жестоко. Я просто не пришел на свидание. Она написала мне письмо, но я не ответил. Просто исчез из ее жизни – и все!

Ирина молча кивнула. Складки между ее бровями разгладились. Она снова стала той доброй, мудрой, все понимающей женой, которой была для Журавлева все эти годы. Ни единой искорки ревности в зрачках. Ни малейшей гримасы неприятия или отторжения услышанного. Она все понимала. Уж что-что, а любовь женщины понимают лучше мужчин. И ценят ее больше. И уважают больше. И берегут.

– Ты знаешь, Ириша, я стал чувствовать приближение старости, – признался Журавлев. – Не в морщинах на лице. Не в этих коричневых пятнах на руках. Не в седине. Приближение старости я чувствую в том, что все чаще оглядываюсь назад. Прокручиваю те или иные эпизоды жизни и пытаюсь дать себе оценку. Где я был прав, а где нет? Где я вел себя достойно, а где проявил слабость. И так далее. Так вот. Когда я вспоминаю первую любовь, я никак не могу понять, почему мы с Алькой расстались именно так, а не иначе? Почему я не сказал ей честно, что нам не быть вместе? Почему я предал искреннюю, доверчивую, чистую любовь? Зачем заставил ее страдать? И не нахожу ответа.

– Поэтому ты решил съездить в город детства, отыскать Альку и попросить у нее прощения, – сказала Ирина.

– Да.

– Ты нашел ее?

– Я знаю, что она жива, здорова и надеюсь, счастлива. Но мы не встретились.

– Ты передумал? Или она не пожелала тебя видеть?

– Ни то ни другое. Но она невольно помогла мне разоблачить убийцу.

– Каким образом?

– Сейчас ты все поймешь. Все началось с того, что на набережной я случайно встретил Таню Рыкову.

Ирина кивнула.

– Я знал, что в городе живут мои одноклассники, но не собирался никого искать. И тут – такая встреча. Оказалось, что как раз в этот день мои одноклассники собираются у Тани. Естественно, она позвала и меня. Мы сидели за столом, вспоминали школьные годы. Меня расспрашивали, кем я стал, кто моя жена, сколько детей. Ну и все такое. И тут Тане позвонила дочь первой красавицы класса Нади Стальковой. И сообщила, что Надя убита.

– Это я знаю. Ты говорил мне об этом по телефону.

– После похорон Нади мы с Таней разговаривали. И оказалось, что оба независимо друг от друга считаем, что преступник – наш одноклассник.

– И ты стал искать убийцу…

– Ну да! Убийца – один из наших. А я всех их видел только что! Представляешь мое состояние? Один их моих одноклассников только что Надину кровь с рук смыл, а после этого сидел с нами, как ни в чем не бывало, да еще и сокрушался по поводу ее смерти! Каков подлец!

– Убийца не может быть нравственным, – заметила Ирина.

– Так, конечно! – не мог не согласиться Журавлев. – Но меня возмутила подлость негодяя! Я понял: что обязан хотя бы попытаться разоблачить его!

– И кто же он?

– Сейчас расскажу! Хотя… Может быть, попытаешься догадаться сама? Говорят, что лучшие следователи – женщины. Кроме знания им еще интуиция помогает. Не зря же лучшие авторы детективов именно женщины. И лучшие детективы в них – тоже дамы.

– Давай, попробую! – загорелась Иришка.

Журавлев подробно рассказал Ирине про то, как пришел к выводу о необходимости встретиться со всеми мужчинами-одноклассниками. Пересказал разговоры с ними. Свои наблюдения и впечатления от этих встреч.

– Теперь ты можешь назвать убийцу? – спросил он жену, когда выложил жене все, что имело значение для разгадки тайны убийства Надежды. И добавил:

– С какой попытки угадаешь убийцу, столько раз сегодня ночью…

Он многозначительно замолчал.

– Боюсь, мне с одной попытки не угадать! – притворно вздохнула Ирина.

– Так и не надо! Я заинтересован, чтобы с последней.

– В твоих интересах – с первой.

– Почему это? – не понял Журавлев.

– За твое здоровье беспокоюсь, – лукаво улыбнулась Ирина. – Не хочу вдовой остаться.

– Ах ты! – задохнулся притворным гневом Журавлев. – Ну, заяц, погоди!

– Не пугай! – уже смеялась Ирина.

И тут же приняла серьезный вид:

– Отвлеклись мы! Все очевидно. Убийца – Телков! – уверенно заявила она.

– Почему?

– У человека, который пытался тебя убить, ты видел косичку. А косичка была только у Телкова!

– Умница! – похвалил жену Журавлев. – Оказывается, слушала внимательно.

– Но почему Вася назвал убийцу Питоном? Какое отношение имеет Телков к этому гаду ползучему?

– Никакого.

– То есть Питон и убийца – разные люди?

– Нет! Это один и тот же человек.

– Тогда… Ничего не понимаю. Убийца – не Телков? А как же косичка?

Журавлев усмехнулся, давая жене понять, что не собирается помогать ей.

– Подскажи! – попросила Ирина.

– Еще чего! Я и так дал тебе целую кучу подсказок.

– Среди них есть ложные?

– Все абсолютно точно выводят на преступника. Только надо правильно их трактовать.

Ирина вздохнула и принялась рассуждать:

– Ладно! Пойдем с другой стороны. Вася произнес слово «питон». Первый претендент на то, чтобы быть Питоном – ваш диктор. В фамилии Паши есть слово «питон». Правда, его так никогда не звали. Да и статус Капитонова в городе не тот, чтобы рисковать всем ради неизвестно чего. Вообще, Боря, ваша идея, что убийца мстил за несправедливость к нему, за детскую обиду, не выдерживает критики! Надо быть сумасшедшим, чтобы столько лет хранить обиду и вынашивать план мести! А все твои одноклассники, как ты говоришь, психически здоровы.

– Согласен! – кивнул Журавлев. – Эта версия была у меня, так сказать, рабочей. Я ее использовал для того, чтобы вытащить собеседников на откровенный разговор. Они, как и ты, начисто отвергали такую причину. При этом возбуждались. И в некоторых случаях говорили больше, чем хотели. Именно это мне и было нужно! Но подтвердилась эта версия или нет, я тебе не скажу!

– А ты, оказывается, хитрый! – удивилась Ирина.

– А ты думала, простачок?

– Нет! Я всегда знала, что ты у меня умница!

– Не подлизывайся! – не поддался на лесть Журавлев. – Все равно больше ничего не подскажу!

Ирина вздохнула:

– В общем, против Капитонова нет ничего! Кроме слова «питон». Но этого мало! Потому что «питон» могло означать что-то другое. Я исключаю Капитонова!

– Дело твое! – загадочно произнес Журавлев. – Что дальше?

– Я ошибаюсь? – забеспокоилась Ирина.

– Ты должна назвать убийцу! – напомнил ей Журавлев.

– Хорошо! – вздохнула Ирина. – Переходим к Смурному. Против него тоже нет ничего.

– А как же оскорбленная первая любовь?

– Мы же договорились, что это не причина! Сам говоришь, что он мелковат для убийства. Так?

– Не знаю…

– Не Старков, – не без разочарования в голосе продолжила Ирина. – Потому что он толстокожий. Даже встретиться не захотел.

– Может быть, боялся выдать себя?

– Нет! – твердо сказала Ирина, немного подумав.

Журавлев развел руки, что означало: хозяин – барин! Ирина не обратила внимания на его иронию.

– Не Баракин, потому что он – самый серьезный из всех.

– Серьезный, значит, мог все продумать! – снова попытался Журавлев смутить супругу.

– Да что такого хитрого в убийстве Надежды? Ничего!

Журавлев пожал плечами.

– Не Данилов, потому что слишком дорожит тем, что у него есть, и не станет этим рисковать.

– У него в доме есть питон, – напомнил Журавлев.

– Ну и что? – пожала плечами Ирина. – Блажь такая у человека. Хочет чем-то выделяться от остальных. Сначала жильем. Потом катером. Показалось мало. Вот и решил экзотического гада завести! Держат же люди и львов, и тигров, и черт его знает, кого еще!

Журавлев ничего не ответил.

– Может быть, все-таки Тиханов? – с надеждой в голосе спросила Ирина.

– Почему?

– Потому что другие не годятся! – привела веский аргумент Ирина. – Потому что бизнес у Тиханова сомнительный. В России любой бизнес нечист, а уж баньки да девки… Да плюс ко всему компромат на посетителей собирает. Забавы клиентов с шлюхами на видео пишет. Тебя, опять же, прямо в бане был готов грохнуть. Он! Больше некому! Угадала?

– Вот так и я метался от одного к другому, – признался Журавлев. – Больше всех Капитонова подозревал. Потом, когда вспомнил про змею, на Данилова стал думать. Баракин чем-то меня настораживал. Старков, само собой. Тиханова тоже все время держал в уме, как одного из кандидатов. Особенно после общения с его гориллами. И нашего с ним разговора. Но сдерживал себя. Опасался, как бы обида за то, что он мне там устроил, не помешала быть объективным. В общем, почти до самого конца я не мог сказать с уверенностью, что вычислил убийцу. Когда попросил Таню позвонить всем и сказать, что я открыл тайну, не был на сто процентов уверен.

– Так кто? Тиханов? Или все-таки Телков? – нетерпеливо прервала его Ирина.

– Погоди. Ты кое-что упустила. Оставила без внимания. А тут все оказалось важным!

– Что именно?

– Ну, например, то, что Надежда при получении паспорта сменила имя. Стала Мирсиной.

– Оно что, как-то связано с ее смертью? – спросила Ирина. – Кстати, странное имечко. Первый раз слышу такое. Что оно означает?

– Есть такая античная легенда. Нимфа Мирсина победила в соревнованиях по бегу Афину, верховную богиню Олимпа. В отместку Афина убила нимфу. Но ужаснулась содеянному и стала просить совет олимпийских богов оставить ей какое-нибудь воспоминание о Мирсине. Боги сжалились. По их велению из тела погибшей выросло изящное, как и сама нимфа, растение – мирт. Кстати, во время знаменитого спора на Афродите был венок из мирта. Она, если помнишь, победила тогда соперниц, и Парис отдал ей своё яблоко. Так мирт стал любимым цветком Афродиты.

– Красивая легенда. Но что она нам дает? Мужик, с детства влюбленный в Надежду, узнал о том, что она сменила имя, оскорбился и убил ее?

Журавлев сделал вид, что не заметил иронии.

– Надежда была в классе, да и во всей школе, первой красавицей. Знала это и очень гордилась. Сравнивала себя с богиней любви. Думаю, она считала, что данное ей родителями имя не отражает ее сущность, красоту, предназначение. Иначе, зачем бы она его меняла? Но называться Венерой или Афродитой не рискнула. Поэтому стала Мирсиной. И красиво, и не столь претенциозно. Тем более что сама богиня любви порой называла себя Миртеей. А Миртея, Мирсина, Мирта – по сути, одно и то же. Такие вот дела.

– Но ее так никогда не называли?

– Она скрывала это имя. Почему – никто не знает. Может быть, родители были недовольны ее выходкой. Аттестат в школе она получила на первое имя. Да и потом, по жизни, никто не знал ее Мирсиной. Это была ее тайна. Удовлетворяла самолюбие – и только.

– Действительно, выходка! За такое можно было от отца родного получить! От матери! Так что убили ее явно не за это!

– И все-таки ее имя и смерть связаны между собой, – сказал Журавлев. – Я рассказывал тебе, что в бане листал альбом с фотографиями обнаженных красоток. Весьма оригинальный прейскурант. Там была фотография двух обнаженных дамочек. Одна – с татуировкой на бедре в виде павлина с веточкой мирта в клюве.

– Мирт – символ Мирсины. И Мирты, – быстро сказала Ирина и с надеждой посмотрела на мужа. – Так?

– Верно! – похвалил ее супруг.

– А павлин – символ Венеры. Или Афродиты. Значит, эта дамочка с татуировкой – Мирсина. Она же Надежда. Но что из этого следует?

– Мирта – повелительница виллис.

– Кто такие? – спросила Ирина.

– Виллисы – невесты, умершие накануне свадьбы. Они и после смерти не утратили любви к танцам. В полночь они встают из могил, собираются у дорог, и каждый, кто встретится им, должен танцевать с ними, пока не упадет замертво. На виллисах подвенечные платья, на головах венки, на руках кольца. Они же невесты, не ставшие женами! Они танцуют при свете луны, смеются весело и коварно, манят соблазнительно. Они неотразимы. А их повелительницу зовут Мирта.

– Я не понимаю, какая связь между самолюбованием Надежды и ее смертью, – призналась Ирина.

– Надежда не смогла по жизни воспользоваться своей красотой. После того как ушла из медицины, попробовала себя в бизнесе. Открыла салон красоты. Но какие доходы от такого салона в небольшом городе? Надежда искала возможность зарабатывать больше. Об этом же мечтал и Тиханов. У Тиханова баня, где подвыпившие клиенты не прочь позабавиться с юными прелестницами. А клиентки Надежды – молодые и красивые женщины и девушки. Среди которых немало таких, кто ищет способ зарабатывать красотой. Не знаю кому, Надежде или Тиханову, пришла идея объединить усилия. Скорее всего, Надежде. Так или иначе, она стала поставлять Тиханову красавиц. Она же видела скрытый смысл в том, что ее паспортное имя – Мирсина. Что она по жизни – Мирта, которая предводительствует над виллисами. Когда среди завербованных девушек оказалась молодая девочка по имени Виллиса, Надежда поняла: это неслучайно. Влезла ей в душу. Подсадила на наркотики. И в конечном итоге привлекла в свой бизнес.

– Потрясающе! – выдохнула Ирина. – Значит, все-таки Тиханов. Надежда провинилась перед ним. Вася по его приказу убил Надежду! А потом Тиханов хотел убрать киллера. Если бы ему это удалось – все в ажуре! Убийцу никогда не найдут! Не получилось. Тут он узнал, что ты разгадал его тайну. Он пытался убить и тебя. Только одного не понимаю. Как он узнал про Альку? Или ты сам ему рассказал?

– Опять ты торопишься! – покачал головой Журавлев. – Напоминаю: девочку, что на фотографии с Надеждой, она же Мирсина, зовут Виллиса.

– Так это наверняка псевдоним! Как у всех ночных бабочек.

– В этот раз имя настоящее.

– И что? – с недоумением посмотрела на мужа Ирина. – Ничего не понимаю!

Внезапно обжигающая догадка заставила Ирину вскрикнуть:

– Эта девочка – дочь одного из твоих одноклассников!

– Да!

– Подожди! – остановила Ирина мужа. – Дальше я сама.

Журавлев поощрительно кивнул.

– Отец девочки узнал, что его дочь занимается проституцией. И раз тут замешаны Надежда и Тиханов, то это случилось в бане! Так?

– Продолжай! – поощрительно кивнул жене Журавлев.

– В бане из одноклассников были Смурной, Телков и Баракин. Один из них увидел в альбоме фотографию дочери. Кто он? Опять все сходится на Телкова! Ведь это его дочь пропела в машине строчку из арии Церлины: «Ну, прибей меня, Мазотто!» Это она мечтала о карьере актрисы! Значит, это Телков! Вот почему он был так агрессивен, когда узнал, что ты ищешь убийцу. Испугался, что ты его разоблачишь. К тому же – «косичка». Он решил заманить тебя в старый дом. Но для этого он должен был знать про Альку! Откуда?

– Все-таки из тебя вряд ли получится миссис Марпл, – покачал головой Журавлев. – Ты забыла, что Телков был на встрече с фотоаппаратом. Увековечил всех. В том числе и меня. Потом показал фотографии жене. Она узнала меня.

– Алька! – прошептала Ирина. – Он женат на Альке?

Журавлев кивнул и продолжил:

– Алька рассказала мужу историю нашей любви. Этот чудак приревновал меня. Потому и отказался встречаться. Потому и не мог скрыть агрессивность.

– Ну, надо же, как все сошлось странно! – не смогла скрыть изумления Ирина. – Все-таки Телков! Но ты знаешь, у меня двойственное к нему отношение. Он же защищал честь своей семьи! Своей дочери! Пытался наказать негодяев! Да, это самосуд. Это остается преступлением. Но ведь побуждения у него были… С другой стороны, он хотел тебя убить… Не знаю даже, рада я тому, что ты нашел убийцу, или нет. Если бы он убил тебя, я жаждала бы для преступника разоблачения и наказания. Но ты уцелел, и мне совсем не хочется, чтобы его посадили. Ведь ему уже не выйти на свободу! Но вот Алька… Зачем она тебе позвонила? Сама не пришла… Неужели была заодно с мужем!

– Торопишься! – снова упрекнул жену Журавлев. – Ты помнишь мой разговор с Алькой? Я тебе его дословно процитировал!

– Помню. В общих чертах.

– Там каждое слово важно!

– Тогда повтори!

Журавлев послушно произнес все, что услышал из трубки той ночью.

– Ну? – вопросительно посмотрел он на жену.

– Что ну? – переспросила она.

– Ничего не замечаешь?

Ирина отрицательно покачала головой.

– В том, что она мне говорила, нет ни одной буквы «р»! – негромко сказал Журавлев.

– Это была не она? – не поверила своей догадке Ирина.

– Да! Говорила не Алька. Тот, кто выдал себя за нее, заранее приготовил все фразы. Чтобы в них не было ни одной буквы «р». Которые сразу бы выдали его.

– Баракин! – только и могла сказать Ирина.

– Наконец-то!

– Ты что, рассказал ему про Альку?

– Нет. Но он дружит с Телковым. Очевидно, что Борька рассказал ему, как жена узнала меня на фотографии. Пересказал все, что услышал от нее. И когда Таня сказала Баракину, что я разоблачил преступника, но еще не назвал, пошел на этот отчаянный шаг. Потому что ничего другого ему не оставалось.

– А как же косичка?

– Чтобы я, если вдруг увижу его в доме, подумал на Телкова.

– На лучшего друга?

– Выходит, что так.

– Я поняла! Ты увидел в его доме фотографию дочери. Баракин назвал ее имя. Не помню, какое. Странное.

– Илька, – подсказал Журавлев.

– Да! Потом ты увидел на стене ее рисунок, где она изобразила себя, танцующей в подвенечном платье. Так?

– Все верно!

– И ты понял, что ее имя – Виллиса! – догадалась Ирина.

– Да! Виллиса – полное имя. Уменьшительные – Илька, Лялька. Потом я через ЗАГС проверил свои догадки. В отношение имени дочери Баракина и тайного имени Надежды. Оказалось, что так и есть.

– А почему ты решил, что дочь Баракина стала наркоманкой?

– Зрачки! На фотографии у нее очень узкие зрачки. Сашка сказал, что жена в отъезде. Уехала на родину. В квартире Сашки я видел фотографию его жены в национальном белорусском костюме. На ней была панёва. Ее носили на севере и востоке Белоруссии. Я посмотрел в Интернете. Как раз на северо-востоке Белоруссии, недалеко от Витебска, есть женский монастырь, где помогают девочкам и женщинам избавиться от наркотической зависимости. У монастыря есть сайт. Я проверил. Все подтвердилось. Мне стало понятно: Сашкина жена повезла дочь лечиться от зависимости. Искать психологической помощи, чтобы девушка забыла свое страшное прошлое. Но не вовремя она уехала.

– Почему?

– Не увидела, не заметила, что Сашка задумал мстить за дочку.

– Потому что узнал ее на фотографии в альбоме, – продолжила Ирина.

– Да! Сашка был среди тех, кого Вася однажды пригласил в баньку. Возможно, Вася показал одноклассникам и видео с ее участием.

– Когда ты был у Тани в последний раз, то сказал, что почти уверен в том, что знаешь убийцу. Но не назовешь его имя, потому что тебе надо что-то проверить. Что?

– Мне надо было позвонить в ЗАГС. А еще узнать, есть ли на родине Сашкиной жены женский монастырь, где помогают наркоманам.

– Тогда зачем ты попросил Татьяну сообщить всем одноклассникам, что ты знаешь убийцу? Ведь в то время ты его еще не знал!

– Я подумал, что пока она всем позвонит, я успею получить последние доказательства.

– Но – зачем? Чтобы спровоцировать убийцу?

– Ну конечно! – улыбнулся Журавлев. – Только звонок Альки спутал все карты. Я стал гадать, как она узнала, что я в городе? Как узнала, где я остановился? Ответа у меня не было. Поэтому я не заподозрил подвох. Что-то меня в ее словах смущало, но я не мог понять, что именно. Только там, на пожарище, я догадался, что в словах Альки было неестественным. Понял, почему этот человек говорил шепотом. И кто он.

– Ты видел Баракина после пожара?

– Как только вышел из больницы – тут же позвонил ему.

– Он не удивился, что ты живой?

– Если и удивился, то не показал этого.

– Вы встретились? Где? У него дома?

– Нет! На Набережной.

– О чем поговорили?

– Я рассказал, как вычислил его. Что знаю и понимаю его мотивы, что сочувствую его беде, но не могу с ним согласиться. Что не держу на него зла за то, что он хотел меня убить. Что не собираюсь идти в полицию. Просто уеду из города. Чтобы у него было время принять решение: что делать. Сдаваться, скрываться, или…

– Покарать себя, – закончила Ирина его мысль.

Журавлев кивнул.

– А он? – тотчас спросила Ирина.

– Смотрел в землю и слушал.

– Так ничего и не сказал?

– Сказал, что и он, и жена мечтали, чтобы дочь стала великой танцовщицей. Потому дали ей такое необычное имя: Виллиса. И красиво, и со смыслом. Не надо придумывать сценический псевдоним. Но карьера не удалась. Переживали. Сашка пытался с этим смириться, а Виллиса… Она же – девочка красивая. Заговорила о том, что хочет стать моделью. Сашка с женой отговаривали. Но, похоже, она не послушалась. Уже потом, когда все открылось, когда удалось уговорить Виллису поехать на лечение, она рассказала родителям, что ее падение началось, когда после обычной фотосессии ей предложили эротическую. Соблазнилась. Уж очень хотелось свободы, самостоятельности, независимости. И – понеслось. Сашка с женой заметили, что у девушки появились деньги. Что не всегда ночует дома. На вопросы отвечала: ночевала у подруг, устроилась работать без оформления. И все такое. Они и верили и не верили. Как допустить мысль о самом страшном? Это же невозможно! Обманывали себя. А Виллиса в конце концов попала в руки Надежды.

– Она не знала, что Надежда – одноклассница ее отца?

– Я спросил его об этом. Он уверен, что не знала.

– Но ведь она могла видеть Надежду на Сашкиных школьных фотографиях.

– Значит, не видела. Или не узнала. А может быть, нет у него таких фотографий.

– А Надежда? Тоже не знала, что Виллиса – Сашкина дочь?

– Думаю, что не знала.

– Чем закончился ваш разговор?

– Да ничем! – пожал плечами Журавлев. – В самом конце Сашка как-то странно посмотрел на меня. Взгляд был такой… Тут я понял, почему Вася сравнил его с питоном. Сашка смотрел, как удав. Глаза широко открыты, лицо напряжено, губы плотно сжаты. Так я нашел объяснение слову «питон». В последнем Сашкином взгляде я увидел удава. В нем было такое сумасшедшее напряжение, такой коктейль злобы, ненависти, решимости, готовности к чему угодно! А еще… Может быть, мне показалось, но там еще было отчаяние! Беззвучная, но кричащая мольба о помощи!

– Как на картине «Крик»? – спросила Ирина.

– Что-то в этом роде! – благодарно посмотрел на жену Журавлев. – Звука нет, а в ушах стоит такой звон, что того и гляди – перепонки лопнут. Вот так он на меня посмотрел.

– Он в эту минуту понял, наверное, что натворил! – тихо сказала Ирина. – Что ничего уже не исправить!

– Наверное! – согласился Журавлев. – А в целом его взгляд гипнотизировал! Удав, да и только! Меня мороз по коже пробрал.

– А потом?

– Потом его взгляд потух. Только что глаза сверкали, и вдруг в них не стало ничего. Одна чернота. Как будто в его голове перегорела лампочка. Он пожал мне руку и ушел.

– Как думаешь, что теперь будет?

– Сашка человек умный. Понимает, что влип. Думаю, не станет ждать, пока его арестуют.

– Ты обещал Тане назвать имя убийцы. Назвал?

– Я позвонил ей из аэропорта. Сказал, что улетаю. Что скоро она все узнает.

– Страшно! – поежилась Ирина. – Хотя… Ну а что Алька? Ты говорил с ней?

Журавлев отрицательно покачал головой.

– Почему?

– Когда я после встречи с Баракиным пришел в отель за вещами, портье передал мне пакет. Я открыл его. Он в сумке. Принеси, пожалуйста.

Ирина вышла из кухни, вернулась с бумажным пакетом, положила его на стол. Вопросительно посмотрела на мужа.

– Доставай! – кивнул ей Журавлев, показывая на свою правую руку. – Мне не справиться.

Ирина развернула пакет и достала из него кусок старого дерева, много раз покрашенного белой эмалью. Ирина повертела его в руках. На одной из сторон виднелись следы пилы. На противоположном под слоем краски были отчетливо видны вырезанные когда-то цифры: «01.01.82».

Ирина положила брусок перед мужем и вышла из кухни. Журавлев посмотрел на цифры, провел по ним пальцем левой руки. Грустно улыбнулся. Подарок может означать только одно: Алька просит не напоминать больше о себе. Наверное, она права. И хотя немного жаль, что его история первой любви закончилась на невеселой ноте, Журавлев почувствовал облегчение. Камень, что давил на его душу все эти годы, который заставлял стонать от чувства собственной вины, грызть подушку, чтобы не закричать от боли, это камень исчез, словно и не было. Прав был мудрец: все проходит!

Вернулась Ирина.

– Я не спрашиваю, что это за цифры.

– Разве непонятно? – спросил Журавлев.

– Понятно! Простила она тебя. Я бы, наверное, не смогла. Есть будешь?

Журавлев убрал брусок со стола, кивнул головой. Ирина поставила перед ним тарелку с дымящимся супом. Журавлев вертел в левой руке ложку, прикидывая, как же с ней управиться. Потом поднял голову, игриво посмотрел на жену:

– А убийцу ты угадала, и то с моей помощью, только с последней попытки! Так что, милая, будь готова оплатить счет!