Переводчик: Фрея

Редактор: Персефона

Вычитка: Ведьмочка & Джелато с шоколадом (до 12 главы)

Судорожно выдохнув, я еще раз окидываю взглядом место, где мне предстоит работать. «Нано Индастриз» — лаборатория в жилом районе Атеса ‒ впечатляет.

Самое высокое здание в городе, как сияющий маяк, и я буду в нем работать. Более того, я получаю возможность что-то изменить и повлиять на то, как мы живем. Компания наняла меня за мою специализацию в области генетики, но о своей истинной страсти я помалкиваю, пока не заслужу их доверие. Знаю, что придется пройти путь с самого низа, но надеюсь, что после того, как я завершу исследования, которые они хотят, и предоставлю им результаты, я смогу заняться тем, что мне нужно ‒ нет, необходимо.

Я хочу исследовать влияние выращиваемой нами пищи на жителей бедных слоев населения нашего мира, особенно на детей. Я перевела взгляд на трущобы, виднеющиеся за высокими зданиями. Я бывала там несколько раз, пыталась помочь, чем могла, раздавала еду и одежду, но после последнего раза, когда дала маленькой девочке пальто, а на следующий день нашла ее с перерезанным горлом, перестала туда ходить. Поняла, что так я не смогу помочь. Нет, мне нужно было сделать что-то более значительное и важное, чтобы изменить наш образ жизни.

Богачи живут по другую сторону моста, не испытывая недостатка в еде, а денег столько, что и не потратить за всю жизнь, бедняки же страдают от болезней, искорененных много лет назад, слабого здоровья и даже врожденных дефектов, которых можно было бы легко избежать. Во многом это связано с продовольственными пайками, которые раздают время от времени, но дело не только в этом. Стали болеть и дети богачей. Случаев мало, но мой друг в больнице дал мне посмотреть на их показатели, и я оказалась права.

Наши тела и химический состав меняются.

Мне нужно выяснить, почему и как это остановить, пока не стало слишком поздно.

«Нано» для этого самое подходящее место. Расправив плечи, откидываю назад светлые волосы, поправляю очки в черной оправе и врываюсь в здание, словно на войну.

Большая часть утра проходит в спешке. Меня отправляют в службу безопасности, где сканируют отпечатки пальцев, а также сетчатку глаз, тело и руки. У меня берут кровь, а также измеряют мой рост и вес. Перед тем, как дать мне допуск, меня осматривают и проверяют. На подобные углубленные тесты я в удивлении приподнимаю брови, но, думаю, в таких проверках есть смысл. Исследования, которые здесь проводят ученые, очень важны, и не хотелось бы, чтобы кто-то, кому они не принадлежат, заполучил их в свои руки.

После проверки службой безопасности меня ведут по вестибюлю и сканируют через турникеты. Я уже ждала лифт, когда возникла тревога, заставившая меня и сопровождающего мужчину обернуться, чтобы посмотреть.

Какая-то женщина борется с охраной, забрасывая их вопросами.

На шее у нее на толстом ремешке висит камера. Черные волосы девушки, словно ловят и поглощают весь свет. Смелая и безрассудная, она совсем не похожа на меня. И тело у нее шикарное по сравнению с моим, особенно в нелестном джемпере и брюках, в которые она одета. На ней облегающий белый топ, заправленный в черные джинсы с большим ремнем, и кожаная куртка. Глаза девушки сверкают, когда она продолжает бороться с ними и кричит, пока охранники выводят ее из вестибюля.

— Журналисты, — огрызается он с негодованием в голосе, но потом выдавливает из себя улыбку, глядя на меня. Я игнорирую его улыбку. Уже привыкла к мужчинам, которые используют против меня свой рост и телосложение. На меня всю жизнь смотрели свысока. Не имело значения, что я родилась богатой или что родители были стипендиатами до своей смерти. Важно лишь то, что я пытаюсь попасть в сферу, где доминируют мужчины, и они это ненавидят. Из-за этого они начинают нервничать и чувствовать себя слабаками. У меня хорошо подвешенный язык, но я научилась не поднимать глаз, позволяя своей работе говорить за меня.

Я работала усерднее, чем любой другой человек, чтобы получить степень доктора медицинских наук, и сейчас не собираюсь трусить. Я всю свою жизнь посвятила исследованиям и надежде улучшить наш мир.

Я запрокидываю голову и киваю с хорошо отрепетированной улыбкой — насмешливой, но не вызывающей. Мамочка гордилась бы мной. В конце концов, я взяла с нее пример.

Она была еще одной женщиной, пытавшейся изменить мир, созданный мужчинами.

— Пожалуйста. — Мужчина жестом просит меня войти в лифт, и войдя, поворачиваюсь лицом к дверям, и мы поднимаемся вверх навстречу моему будущему.

Сбросив кроссовки, я со стоном падаю на диван, не удосужившись включить свет, после того как в изнеможении зашла в пентхаус и заперла двери. Лунный свет из панорамных окон рисует игривые тени по всей просторной современной квартире, пронизывая сердце ощущением безудержного одиночества. Никто не ждет меня дома, никто не беспокоится, что я опоздаю, и никто не переживает, что меня не было здесь уже два дня.

Когда-то был, но больше нет.

Он предал меня. Я думала, что он любит меня… да, и я думала, что люблю его, но, наверное, я больше любила саму идею о нем. Мне нравилось не чувствовать себя одинокой и иметь кого-то, кто разделяет те же ценности и идеалы, но все это оказалось ложью. Я начинаю понимать, что в одиночестве есть сила, но в такие ночи, как эта, я скучаю по своим родителям.

Я поворачиваюсь, глядя на их снимок над камином. Фотография висела в их особняке, но я никогда не хотела жить их жизнью. Мне хотелось проложить свой собственный путь, поэтому особняк остался нетронутым, а единственное, что я забрала, — это картину. Мамины карие глаза и светлые волосы, а также серые глаза отца, в которых бушевала буря, как и в моих, когда я злюсь, заставляют меня скучать по ним еще больше.

Сегодня я скучаю по ним еще сильнее. Как бы мне хотелось позвонить им и услышать их голоса еще раз, чтобы родители напомнили мне, что я достойна того, что делаю. Но разве они не будут разочарованы? Три года назад я решила проложить себе путь на вершину, чтобы изменить ситуацию и помочь людям, но вот я здесь. Я не занимаю никакого поста, я просто лакейский ученый, перепроверяющий исследования и работающий над тем, что мне вроде бы доверяют.

Ничего важного или чего-то меняющего мир.

Я застряла в безвестности, работая каждый день. Киваю покорно мужчинам, которые смотрят на меня свысока, мужчинам глупее меня, и молчу о своих идеях, боясь того, что может случиться снова.

— Мама, что мне делать? — вздыхаю я, рассуждая вслух, как часто делаю, чтобы разобраться в своих проблемах. Она говорила, что у всего есть логическое решение, но сейчас оно ускользает от меня. — Остаться и надеяться, что когда-нибудь я смогу делать то, что хочу? Или уехать и попробовать себя? У меня достаточно денег. Я могу купить здание, открыть свою небольшую лабораторию и сделать себе имя. Это будет трудно, почти невозможно, если «Нано» заблокирует меня, а я думаю, что так и будет. Они не любят, когда с ними соперничают… Думаю, я совершила ошибку, работая на них. Я знаю, что они делают добро и помогают людям, но мне начинает казаться, что это происходит только за их счет и на их условиях. Разве я не права?

Ответа нет, поэтому я поднимаюсь и иду на кухню. Я на скорую руку готовлю полезную еду из курицы, риса и овощей, но после первых нескольких кусочков отталкиваю ее от себя. Она напоминает о том, что люди сейчас голодают, и это не дает мне спокойно поесть. Я замотала головой, заставила себя принять душ, чтобы смыть с себя следы дня, взглядов и комментариев, и голышом рухнула на огромную кровать.

Мокрые волосы беспорядочно разметались по шелковым подушкам, а очки остались лежать на стопке тетрадей и учебников, которые я держу рядом с кроватью. Мой бывший парень называл меня «тройной угрозой» — красивой, умной и покорной. Однажды он действительно назвал меня так, сказав, что я знаю, когда нужно прикусить язык, и я ненавижу, что он был прав. Я так легко отступаю. Единственное, когда я этого не делаю, — это когда речь идет о чем-то, что меня по-настоящему увлекает, в противном случае я пытаюсь найти логический выход, что часто вводит людей в заблуждение, заставляя их думать, что я холодна и безэмоциональна.

«Сука-робот» — прозвище, которое я часто слышу.

Второе — «членодразнилка», и все потому, что я решила принять свою женственность и сменила свободную одежду на облегающие платья, в которых я чувствую себя способной одолеть весь мир.

Я переворачиваюсь на спину, глядя в белый потолок своей скучной квартиры, и мне хочется, чтобы что-нибудь изменилось. Хочется чего угодно. Эта холодная, стерильная жизнь меня утомляет, а исследования, которые когда-то приводили меня в восторг, больше не радуют. Мне кажется, что я напрасно растрачиваю свой потенциал.

И я засыпаю с надеждой в сердце.

Свет ярких звезд пробивается сквозь стеклянный купол надо мной, в то время как я лениво обмахиваюсь хвостом о деревянную ножку скамейки, на которой лежу. На моей груди лежит недавно взятая из библиотеки книга. Левая рука свисает, касаясь некогда красивого мозаичного пола моего любимого места.

Вздохнув, я встаю, крепко держа книгу, как драгоценное сокровище. Разминаю мышцы, затекшие от чтения. Внимательно оглядываю комнату. Я нахожусь в художественном отделе музея. Картины составляют мне компанию, когда я брожу по залам. Веревки, которые когда-то защищали бесценные произведения искусства, давно исчезли, большая часть стен в пятнах, а некоторые картины пропали, хотя я старался сохранить как можно больше. Листья залетают в открытые входные двери, уносясь вглубь музея.

Памятник забыт, как и мы.

От огромного куполообразного потолка в следующей секции, как всегда, перехватывает дыхание. На создание замысловатых мраморных конструкций и росписей, наверное, ушли годы, а теперь они оставлены гнить, и никто, кроме меня, не может оценить их красоту.

Не стоит заблуждаться, мое племя ценит красоту, искусство, науку и знания, но большинство предпочитает проводить свое время в человеческих библиотеках или изучая наш народ. Это благородное дело, и мне следовало бы сосредоточиться на нем, но что-то позвало меня этой ночью. Шепот, и я не смог устоять. Он привел меня сюда, и теперь какое-то чужое чувство стучит в моем сердце.

Перемены — вот на что это было похоже, но я не мог логически объяснить почему.

В отличие от соплеменников Ночных Клыков, которыми правит мой друг Акуджи, доверяющим своим инстинктам, чтобы сохранить жизнь, я предпочитаю ориентироваться на то, что я знаю и могу доказать. Однако я не могу игнорировать свои инстинкты, которые кричат, что скоро все изменится. Нахмурившись, я заставляю себя ускориться. Я вырываюсь из некогда двойных парадных дверей на потрескавшиеся ступени здания. Передо мной площадь, которую мой народ считал своей.

Посередине гордо возвышается неповрежденный фонтан, в центре — огромная бронзовая статуя, вокруг — львы, а между ними гордо стоит человек со свитком — профессор Атеса, человек, создавший науку и общество в том виде, в котором мы его знаем.

Проходя мимо статуи, я замечаю горящие в библиотеке свечи и тихо улыбаюсь, зная, что там будут мои друзья, мой народ, но я прохожу мимо и направляюсь к нашему дому.

Передо мной простирается университетский городок. Когда-то между ним и музеем были здания, но во время войны они были разрушены, и мы построили дорожки, по которым можно легко добраться до нашей базы, или логова, как ее называют воины племени. Раздается рев, и я поднимаю голову, вглядываясь вдаль и сощурив глаза. Это было далеко, в землях Дарклингов. Это не мое дело, но все же я еще мгновение стою здесь, гадая, какое бедное чудовище было убито сейчас.

Нет, это не мое дело.

Пожав плечами, чтобы снять напряжение, я вошел в двойные двери старого здания из красного кирпича. Главное здание университета, каким-то образом уцелевшее во время войны, занимает целый квартал, выполненный в потрясающем архитектурном стиле. Раньше в нем располагались учебные аудитории, театр и актовый зал, но благодаря нам все изменилось. Мы сделали его своим. Мы расширили территорию для нашего племени, создав подземные переходы между зданиями по обе стороны, которые раньше были частью университета. Мы не часто принимаем изгоев, но иногда принимаем скитальцев из племени воинов.

В конце концов, я сам когда-то был таким.

Питомник нуждается в расширении, поскольку только за последние месяцы в нем родилось несколько детенышей. Питомник находится в центре комплекса и является наиболее защищенным. В отличие от племени воинов Акуджи, мы не живем все время под землей. Мы переоборудовали подвал для тех, кто предпочитает оставаться под землей, а несколько лет спустя построили барьер из окон и дверей, которые опускаются с восходом солнца, чтобы защитить наших людей. Это позволяет нам работать днем, если это необходимо, и более эффективно использовать помещения здания. Туннели под университетом также проходят далеко от центра города, чтобы не ограничивать себя из-за солнечного света.

Одна из моих главных исследовательских задач — уменьшить влияние солнца. Хоть мы и ночные создания, кое-кто из нашего народа, включая меня, считает, что мы могли бы ослабить наше естественное отвращение к солнечному свету, чтобы следующее поколение нашего народа имело самые лучшие условия.

Звук горна оповещает, что до рассвета осталось несколько часов. Сигнал для бдительности тем, кто рассредоточен по городу, и тем, кто охраняет периметр наших земель. Днем включаются камеры, и мы можем наблюдать за людьми. Не то чтобы они сюда забредали, но нельзя проявлять излишнюю осторожность. Ночью они подзаряжаются от лунного света. Это просто гениально, даже если я сам так считаю, ведь это я их создал.

Оказавшись внутри, я приветствую своих соплеменников, отвечаю на вопросы и общаюсь с ними, после чего поднимаюсь в лабораторию. Лаборатория находится на верхнем этаже и была переоборудована из старого кабинета научной лаборатории, поэтому она не такая современная, как мне хотелось бы, но достаточно хорошая. Даже самые смелые из наших людей не любят находиться днем на солнце. Я доверяю нашему творению и подаю пример. Кроме того, это дает мне возможность после тяжелой ночной работы, когда я руковожу племенем, сосредоточиться на своих исследованиях в одиночестве.

Мне нравится руководить своими людьми, но я больше ученый, чем руководитель. Но они все равно продолжают избирать меня из года в год, говоря, что я лучший из всех, кто у них когда-либо был. Логически я понимаю, что продвинул наше племя и расширил территорию, а также установил мир между племенем Ночных Клыков и нашим, Акуменом, но иногда разделение времени заставляет меня раздражаться.

Отсюда необходимость в тишине.

Здесь я могу оценить свои сложные чувства и бушующие инстинкты. Я долго и упорно боролся за то, чтобы сохранить контроль над своим зверем и быть логичным, а не эмоциональным созданием, но иногда это трудно. В нас заложено стремление сражаться, спариваться, следовать инстинктам зверя, но это не значит, что я должен быть только монстром.

Я могу быть гораздо большим, и я это сделаю.

Вздохнув, я отложил книгу у двери, вымыл руки и надел лабораторный халат. Он снова стал мне тесен — уже в четвертый раз за год. Придется сшить новый из обрезков, найденных в городе, но его ношение возвращает меня к логичной человеческой стороне, а не к неуклюжему монстру, играющему в ученого.

Я знаю, что другие племена уважают знания, которые мы можем дать, но они считают нас странными. Но это нормально, ведь не все из нас должны быть одержимы борьбой и убийствами. В нашем городе хватит места для всех, поэтому мы и разделились на племена.

Сев за свои записи, я грызу ручку, перечитывая. Еще одна формула для проверки устойчивости к солнечному свету. Я никогда не испытываю их ни на ком, кроме себя, но чувствую, что уже близок к цели.

Ближе, во всяком случае.

Но чего-то не хватает, чего-то, что я не могу ни синтезировать в нашей ДНК, ни понять.

Что сделали люди, чтобы создать нас, остается загадкой, несмотря на те исследования, которые мне удалось найти. Если бы у меня было больше, я мог бы все изменить…

Я мог бы спасти наш народ от нашей собственной природы.

Если бы только…

Ворча, я отрываю взгляд от микроскопа и снимаю очки, потирая переносицу, и на мгновение откидываюсь на спинку стула. Вновь перепроверяю чьи-то исследования, и снова все неправильно, а значит, мне придется потратить всю следующую неделю на исправление, не получив за это никакой оценки.

Я вскакиваю, когда позади меня раздается шум. Обернувшись, обвожу взглядом лабораторию, но ничего не нахожу. Все ушли на обед, оставив меня одну в лаборатории, занимающей всю боковую часть этого этажа. Сузив глаза, я замечаю человека, идущего по дорожке, соединяющей эту стеклянную лабораторию с лабораторией напротив. Видимо, оттуда и доносился шум.

Сокрушаясь по поводу своей глупой и нервной натуры, я надеваю очки и потягиваюсь. Хватаю планшет, собираясь начать корректировать формулу, как вдруг слышу звук открывающейся двери лаборатории. Сначала я не придаю этому значения, но когда не слышно ни разговоров, ни звуков надеваемых халатов, я слегка поворачиваюсь и вскакиваю на ноги. Ударившись о свой рабочий стол, я смотрю на человека, стоящего передо мной с приподнятой бровью.

— Доктор Хейс. — Я осматриваю себя, чтобы убедиться, что выгляжу презентабельно. Смотрю на него, мои щеки пылают от его холодного взгляда. — Чем я могу вам помочь?

В конце концов, не каждый день главный врач исследовательского центра приходит к тебе на работу. На самом деле, я встречалась с ним всего один раз, во время собеседования, и он привел меня в ужас. Я читала его исследования во время обучения в магистратуре. Это новаторские исследования. У него первоклассный ум, и он был жесток на моем собеседовании, а то, как он наблюдал за мной… ну, это меня напугало.

Сейчас мистер Хейс смотрит на меня с тем же блеском в глазах, как будто я эксперимент, но потом он моргает и это исчезает.

— Мисс Леджер, не так ли?

— Э-э, да. — Я склоняю голову, чтобы скрыть вспышку раздражения. Конечно, он забыл как меня зовут. Я никто, но это не мешает мне досадовать, ведь он сам нанял меня, и я была здесь, выполняя всю тяжелую работу.

— Мне нужно с вами поговорить, — прямо говорит он.

Меня охватывает волнение. Слышал ли мистер Хейс о моем исследовательском проекте, который я планирую представить в этом году?

— Конечно, сэр. Если речь идет о предстоящей научной презентации, то я готова…

— Нет, не об этом. — Он дает понять, что даже не понимает, о чем я говорю, и я опускаю руки, а затем киваю. — Приходите ко мне в офис через десять минут. — С этими словами он уходит, даже не удостоверившись в моем согласии.

Ублюдок.

Ворча, я оглядываюсь на исследования, которые мне нужно закончить. Я знаю, что буду работать допоздна, чтобы завершить его, если мне придется прерваться на эту встречу.

Будем надеяться, что это важно.

Следующие несколько дней проходят в вихре подготовки. Так забавно наблюдать за лицами моих коллег, когда они узнают, что меня выбрали для полевой работы. Они, конечно, не знают, какой именно, но это и не важно. Я держу подбородок выше, подписывая контракты и слушая объяснения о том, что и где мне нужно. Мне дают карту, и я заставляю себя выйти на улицу, взять сумку и наполнить ее вещами, которые, по моему мнению, мне понадобятся, включая новую обувь и повседневную одежду.

Когда все разложено по кровати и готово к упаковке, я впадаю в панику. Что я делаю? Я не могу этого сделать, но у меня нет выбора. Я подписала контракт. Не могу отказаться, не сейчас.

Рано утром следующего дня меня забирают из здания на бронированной армейской машине и сопровождают к мосту, ведущему из Атеса в трущобы. Неся свою тяжелую сумку, я нервно сглатываю, когда рысью иду по мосту. Как только я перехожу его, мир полностью меняется.

Улицы становятся грязными. Нигде нет четкой дороги, повсюду валяется мусор. Нет ни улиц, ни указателей, только лачуги и хибары, построенные друг на друге, между которыми проложены пешеходные дорожки. Я спешу мимо борделя, из окна которого высунулась женщина и что-то курит.

Я отшатываюсь назад с легким вскриком, когда по моим сапогам пробегает крыса. Я смущенно опускаю голову, натягиваю капюшон, вспоминая, что они говорили о том, чтобы вести себя как можно тише. Я следую их указаниям. Один или два раза я заблудилась, сморщив нос от вони и людей, спящих на улице. Дети слишком худые, грязные и напуганные, а пожилые люди усталые, изможденные и подавленные.

В конце концов, я отдаю несколько пайков, но заставляю себя идти дальше, чтобы оставить немного для себя, когда, наконец, поворачиваю за угол и добираюсь до места, где должна встретиться с моим проводником. Когда я вижу ее, я останавливаюсь в шоке. На мгновение она сливается с толпой, но когда я наконец-то ее различаю, то не понимаю, как она вообще могла это сделать.

Девушка не похожа ни на кого, кого я когда-либо видела.

В первую очередь меня привлекают ее волосы. Они ярко-рыжие, как пролитая кровь, с вкраплениями более светлых рыжих прядей.

Ее глаза заставляют меня затаить дыхание. Они блестящего изумрудно-зеленого цвета, как драгоценности, принадлежавшие когда-то моей матери, и настолько потрясающие, что на мгновение шокируют меня, прежде чем я рассматриваю остальные части ее лица. Все черты лица девушки с жесткими гранями, над розовыми губами — небольшой шрам. В этой женщине нет ничего мягкого. Она выжившая. Она также сильна. На ее руках и ногах видны четко очерченные мышцы, в то время как мои — мягкие. Ее подтянутая талия говорит о том, что она местная и, вероятно, привыкла бороться за еду. Там, где я сверкаю чистотой и идеальной ухоженностью, она перепачкана грязью и пылью, словно никогда не сможет от них избавиться. Ее одежда рваная и поношенная, но она красивее любой женщины в Атесе. Она — естественная красота, за которую платят и к которой стремятся, и вот она, ютится в грязном переулке.

Решительный наклон ее подбородка говорит о том, что с этой женщиной не стоит шутить, как и жесткий блеск ее глаз, когда она наблюдает за моим приближением.

Женщина поворачивает голову, не отрывая от меня взгляда, а затем сплевывает что-то на землю, заставляя меня подпрыгнуть. Она, конечно, замечает.

— Ты опоздала, — огрызается она.

Я моргаю от шока и страха. Я действительно не хочу раздражать эту женщину. Она меня немного пугает.

— Мне сказали… — начинаю я, но она прерывает меня, ее голос низкий и гортанный.

— Солнце встало, и мы уже отстаем от графика. Если хочешь пройти за стену, тогда выдвигаемся сейчас. Ты ни на шаг от меня не отходишь, молчишь, пока я не заговорю с тобой, поняла? Иначе я тебя брошу.

Я знаю, что она говорит серьезно. Она меня бросит. Мне нравится, что я знаю, в каком положении я с ней нахожусь, даже если это жестоко и совсем не культурно.

— Я поняла, — отвечаю я, желая, чтобы она знала, что я ее не подведу. Мне почему-то очень хочется заслужить ее одобрение.

Вздохнув, как будто я мешаю, она оглядывает меня, и становится ясно, что я ей не нравлюсь.

— Сними капюшон.

Я колеблюсь, и в ее глазах вспыхивает раздражение.

— Я… Мне сказали…

— Сними его. — Она закатывает глаза. — Я не собираюсь причинять тебе боль или пытаться выведать твои секреты — у меня есть свои, но мне нужно знать, с кем я работаю.

Неуверенно я протягиваю руку и снимаю. На мгновение я опускаю глаза на землю, а затем поднимаю и встречаюсь с ней взглядом. Я нервно складываю плащ и кладу его в свою новую сумку, а затем стою и смотрю на нее. У меня замирает сердце, когда она бросает мне что-то — обрывок ткани, который она держала в руках.

— Вот.

Я ловлю его.

— Повяжи ее на глаза, — приказывает она.

Я морщу нос от вони, проверяя ее. Она фыркает, и я встречаю ее взгляд.

— Зачем? — спрашиваю я.

— Чтобы ты не знала дорогу, дура, — огрызается она, раздражаясь. — Хватит задавать вопросы и делай, что тебе говорят. Это может спасти тебе жизнь.

Отлично, Тали, разозли своего гида. Она точно бросит мою задницу. И все же, несмотря на обстоятельства, интрига переполняет меня, и я задаюсь вопросом, как она проходит сквозь стену.

— Как я буду видеть? — спрашиваю я наконец.

— В том-то и дело, что не увидишь. Ты будешь держаться за мою куртку, пока мы не пройдем. Как только мы окажемся за стеной, сможешь снять повязку. Кроме того, ты слишком чистая. Ты же знаешь, что испачкаешься, верно?

Я непонимающе смотрю на нее, пытаясь понять, что она имеет в виду.

— Это всего лишь одежда.

Я вижу, что снова ее раздражаю. Вспышки ненависти и зависти, промелькнувшей на ее лице, достаточно, чтобы я испуганно отпрянула и завязала глаза.

— Ладно, пошли. — Я совсем ничего не вижу, и меня охватывает разочарование от того, что я не могу рассмотреть стену вблизи. Девушка придвигается ближе, и я чувствую, как она натягивает ткань, после чего одобрительно хмыкает.

От неожиданности я спотыкаюсь, и она хватает меня, заставляя подпрыгнуть. Ее рука теплая и покрыта шрамами там, где моя мягкая. Ночь и день. Она — боец, я — ученый, и на мгновение мне стало стыдно за это — стыдно за то, что я выросла в комфортных условиях, в то время как она явно нет.

— Ни в коем случае не отпускай. Если ты потеряешься, я тебя брошу.

Меня охватывает страх перед тем, что я собираюсь сделать. Я была такой глупой. Мне нужно поговорить, поболтать, как я делаю, когда нервничаю, хотя я знаю, что она не хочет со мной разговаривать.

— Как тебя зовут?

Наступает тяжелая пауза, и я думаю, не слишком ли далеко я ее завела, когда она наконец отвечает.

— Ария.

Я прокручиваю это имя в голове и киваю. Оно сильное и в точку. Красивое. Оно ей подходит.

— А тебя как?

— Талия, — мгновенно отвечаю я.

— Ну, Талия, надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — бормочет Ария, и я вздрагиваю, понимая, что на самом деле не знаю. Как глупо было соглашаться на эту авантюру, но теперь, когда Ария ведет меня прочь, пути назад нет. Я пытаюсь уследить за направлением нашего движения, но это невозможно. Звуки и запахи чужды, я то и дело спотыкаюсь за ее уверенными, бесшумными шагами. Мне становится неловко, когда понимаю, как тяжело я дышу от страха и как громко говорю по сравнению с ней.

Ария направляет меня резкими, отрывистыми словами, и я следую за ней без колебаний, не имея другого выбора.

Мы внезапно останавливаемся, и я пыхчу, понимая, что мы уже близко. Я почти чувствую присутствие огромной стены.

— Тебе придется встать на колени и ползти. Держись за мою ногу. Я буду двигаться медленно, будет тесновато, так что не пугайся и не кричи.

Я хочу возразить, дернуться назад, но Ария отпускает мою руку.

— Хорошо, — пискнула я. На мгновение ничего не происходит, а потом Ария снова берет меня за руку и тянет опуститься на колени.

Я падаю в грязь, вздрагивая, когда она кладет мою руку на свой ботинок. Когда я киваю, она начинает медленно двигаться, чтобы я могла за ней поспевать.

Я хочу посмотреть, где мы находимся, но мгновение спустя что-то свежее и удивительно пахнущее проникает мне в нос, и понимаю, что мы прошли сквозь стену. Я почти ощущаю вокруг себя простор, на глазах все еще повязка и ничего не видно.

Мне помогают встать на ноги. Я ударяюсь обо что-то твердое, когда раскидываю руки в разные стороны. Бетон. В царапинах. Неровный.

Стена.

Я касаюсь стены, а это значит, что я прошла за стену.

Я в Заброшенном городе.

— Не двигайся, не смотри и не издавай ни звука.

Я не могу, даже если бы хотела, но я безмолвно прошу Арию поторопиться и снять повязку, потому что над страхом я чувствую волнение.

И вот она делает это, стягивает повязку и отступает назад. Я вздрагиваю от внезапного натиска солнечного света и открываю рот, разглядывая окружающую обстановку.

По сравнению с Атесом он выглядит заброшенным и разрушенным, но под этим разрушением скрывается столько красоты, что у меня перехватывает дыхание. Чудо природы и рукотворных сооружений заставляет меня замолчать. Я вижу птиц в гнездах на фонарных столбах, собак, спящих в машинах, цветы и растения, растущие повсюду, даже сквозь дыры в бетоне под нами. Он простирается, как забытый мегаполис, и в этом есть что-то до боли красивое и настоящее.

— В спешке спасаясь, люди все побросали. — Голос Арии внезапно прорывается сквозь мои размышления, поясняя: — Некоторые пытались купить себе дорогу через стену, но это не удалось. — Она кивает налево, потом вниз, на грязную стену вдалеке. — Там внизу — братская могила людей. Ни один из них не был похоронен, просто тела навалены на тела. Сейчас все они — разлагающиеся скелеты, а стену украшают следы когтей и крови.

Я краснею, но киваю. Может быть, теперь это и город природы, но он также полон чудовищ.

И все же я не могу отделаться от мысли, что они, похоже, не уничтожили все, а оставили разлагаться. Есть и еще кое-что.

Тишина.

В Атесе всегда так многолюдно. Машины, люди, камеры, звуки города, а здесь — ничего. Это заставляет меня расслабиться так, как я и не подозревала, даже если это делает меня немного неуверенной.

— Здесь так… тихо.

— Он оживает ночью. — Ария улыбается, и я быстро улыбаюсь ей в ответ на ее шутку.

Но напоминание о том, кто здесь живет, заставляет меня обхватить себя руками и по-другому взглянуть на город. Где они прячутся? Они следят за нами?

Ария оглядывается на меня.

— Куда?

Ее вопрос заставляет меня сосредоточиться на задании, даже когда я нервно оглядываюсь по сторонам.

Она останавливается передо мной, и взгляд Арии без страха немного успокаивает меня, когда смотрю на нее. Она совсем не выглядит испуганной. Наоборот, счастливой и умиротворенной, как будто ее присутствие здесь сродни моему нахождению в лаборатории.

Как странно.

— Куда? — повторила она.

Ах, да.

— У меня, эм, есть карта. — Я торопливо достаю ее из сумки и показываю Арии то, что мне дали.

Она берет ее у меня и закатив глаза просматривает, а затем пристально смотрит на карту.

— Черт возьми.

— Что? — нервно спрашиваю я. Ария смотрит на карту так, как будто она ее оскорбила, а затем вижу в ее взгляде гнев, от которого сделала невольный шаг назад.

— Это в центре города.

— Это проблема? — спрашиваю я, обеспокоенная легкой нервозностью в ее глазах.

Она не обращает на меня внимания, складывает карту и убирает ее в карман, что меня вполне устраивает. Я все равно не знаю, как ее читать.

— Только если ты хочешь остаться в живых. — Она застонала. — Я держусь окраин, если могу. В городе слишком много больших зданий и подземных входов, и слишком много темноты, где они любят таиться.

— Ох. — Это все, что я могу сказать. Страх пронзает меня с такой силой, что я подумываю о бегстве обратно за стену, поджав хвост.

Пожав плечами, она надевает солнцезащитные очки и поворачивает голову.

— Нам лучше идти.

— Мы все еще идем? — почти кричу я.

— Мне нужны деньги, а тебе нужны… ну, что там тебе нужно, так что да, мы идем, но нам нужно идти быстро. Никаких перерывов и остановок, если ты хочешь добраться туда и обратно до ночи.

— А что будет потом? — спрашиваю я, хотя это глупый вопрос.

— Когда солнце садится, монстры выходят поиграть. — Она смеется и начинает идти в сторону города, кишащего монстрами. Ее поступь тихая и целеустремленная, Ария обходит все вокруг, как будто знает, что оно там есть, не глядя.

Я бросаюсь за ней, не желая оставаться позади, но мне приходится постоянно смотреть под ноги и следить за ней, а это значит, что я спотыкаюсь и шумлю. Я вижу, что это раздражает Арию.

— Подожди, пожалуйста, — умоляю я, требуя, чтобы она замедлила шаг.

— Шшш, — шипит Ария, поворачиваясь и указывая на мои ноги. — Смотри под ноги и говори тише.

— Извини, — шепчу я, следуя ее примеру. — Как… Что нам делать, если мы встретим монстра?

— Бежать как черт от ладана и надеяться на лучшее?

Я провожаю Арию взглядом, пытаясь понять и успокоиться, потому что любопытство берет верх. В конце концов, работа ученого заключается в том, чтобы понять. Мне всегда было любопытно, если не сказать страшно, что произошло за стеной, а тут женщина, которая что-то знает. Если я не найду время спросить, то потом буду себя корить, страшно мне или нет. К тому же, разговор поможет мне успокоиться, когда мы будем углубляться в город.

— Ты никогда с ними не сталкивалась?

— Никто не сталкивался и не выжил, чтобы рассказать об этом, — напомнила она мне. — Мы все знаем о них и о том, как они опасны. Они могут убить человека еще до того, как мы успеем закричать. Я не особенно хочу быть обедом, а ты?

Я качаю головой, наблюдая, как Ария с легкостью обходит фонарный столб. Я не могу двигаться так, как она. Ее движения ловкие и плавные, она словно рождена для такой земли. Я же предназначена для лабораторий.

— Хорошо, тогда будем надеяться, что мы не встретим ни одного.

Я снова едва не рассмеялась, хотя мне было страшно.

— Я тоже надеюсь на это.

После этого Ария почти не разговаривает. Я понимаю намек и иду за ней по городу, стараясь не отставать. Там, где она молчалива и уверена, я неуклюжа и шумна. Мне неловко, но я ничего не могу с собой поделать, тем более что обувь меня убивает, но я не жалуюсь. Она и так думает обо мне самое плохое, и я очень не хочу, чтобы она оставила меня здесь.

Вместо этого я сосредоточилась на городе, пока мы углубляемся в него. Магазины либо разграблены, либо разрушены. Здания частично разрушены, дороги разбиты. Обломки и развалины города были выброшены здесь, как туши. На душе становится грустно, и я задаюсь вопросом: кто занимал эти дома и магазины? Где они сейчас?

Выбрались ли они отсюда?

Есть и следы пребывания монстров. Следы ног, когтей, кровь… Этого достаточно, чтобы я задрожала от страха.

Прошло несколько часов, а я уже выбилась из сил, вспотела и подумала, какого черта я взялась за эту работу. С каждым тяжелым, болезненным шагом я напоминаю себе, какой я была дура, думая, что смогу это сделать. Не говоря ни слова, Ария сворачивает к зданию и спешит вверх по лестнице. Я колеблюсь, но спешу за ней. Ступеньки скрипят от нашего веса, пауки разбегаются в стороны, едва не заставляя меня вскрикнуть. Она быстро проскакивает через металлическую дверь, и я следую за ней. Не говоря ни слова, Ария запрыгивает на обвалившийся край крыши, раскачивая ногами, словно ей весело.

— Садись и пей, — приказывает она, глядя на город.

Она даже не вспотела, и на мгновение я ей позавидовала.

— А ты быстрая, — бормочу я, неловко пыхтя. Я сажусь рядом с ней и глотаю воду, мои легкие кричат на меня.

— Не пей так быстро. Затошнит, и тебе нужно все нормировать. Здесь давно отключили воду и электричество, — огрызается она, и я замираю, не в силах сдержать румянец, и отвожу взгляд.

Я чувствую ее отвращение, и это заставляет меня съежиться. Она права — я не должна быть здесь.

— Я знаю это, черт, мне жаль. У меня так плохо получается.

— Я бы не выбирала тебя, — поддразнивает она. — Так почему ты здесь?

От ее вопроса я слегка приободрилась. Ария не знает, но именно интерес в ее голосе заставил меня посмотреть на нее. Волосы Арии сияют как пламя в лучах солнца, а я со своими потными светлыми волосами и скучными глазами просто сливаюсь с фоном.

Я хочу сказать ей об этом, но не уверена, что имею право, поэтому говорю ей об этом. Я ожидаю, что Ария обидится, но она снова меня шокирует.

— Талия, разве я похожа на человека, который болтает? Или, если уж на то пошло, похожа на человека, которому есть кому проболтаться? — Она ухмыляется. — Тебе не обязательно рассказывать мне все.

Она права — это не повредит. К тому же, мне нужно с кем-то поговорить.

— Я работаю в лаборатории, принадлежащей правительству. Они оставили здесь некоторые исследования, и это все, что я знаю. Я должна его забрать.

— И они не послали команду, целую армию, через главные ворота? — Она нахмурилась. Я знаю, о чем она думает, я думала о том же.

— Они бы не справились, — предлагаю я, все еще не уверенная, что она не права. — Они хотели сделать все тихо и быстро.

— Скрытно. — Она кивает, теперь понимая. — И все же, почему ты? Не хочу показаться грубой, но почему не послали суперсолдата или шпиона?

Я даже не решаюсь сказать ей об этом. Ария может осуждать меня сколько угодно. Она и так меня ненавидит, а мне почему-то хочется убедить ее, что я не такая уж плохая.

— Честно говоря, не знаю. Я не спрашивала. Я годами ждала возможности проводить практические исследования и заниматься тем, чему меня обучили. Это единственный шанс, который они мне дали, так что я не могу все испортить. Я получу исследования, и они наконец-то позволят мне исследовать то, что я хочу.

— Что именно? — спросила она, похоже, заинтересованная, а не просто жалеющая меня.

— Я хочу провести анализ влияния наших культурных источников пищи на детей и обездоленных, — честно отвечаю я. — Хочу помочь сделать этот мир лучше.

— Детка, ты единственная, кто этого хочет.

Детка? Я явно старше ее, но потом задумалась. Я старше только по возрасту. Ария знает этот мир лучше меня, так что в ее глазах я, вероятно, ребенок, неуклюжий и ничего не понимающий.

Ее слова доходят до меня, и я хмурюсь.

— Что ты имеешь в виду?

— Правительство никогда не изменится. Им нравятся трущобы. Они держат бедных в бедности, а богатых в богатстве. Существует четкий порядок. Они никогда не сделают ничего, чтобы изменить это, потому что им это выгодно. Богатые зарабатывают больше, живут дольше и лучше, а бедные убивают друг друга за объедки. Им это нравится, и так будет всегда. Ничто не изменит этого. Извини, Талия, что лопнула твой пузырь.

Я нахмурилась, отводя взгляд. Я всю жизнь верила в добро моего народа и в то, на что мы способны и что можем сделать. Я знаю, что мы не идеальны — я ненавижу трущобы и хочу равенства, — но ничто не идеально, и есть хорошие люди, которые могут это изменить… верно?

Однако в словах Арии была явная правда, и она, очевидно, сама в это верила, и на мгновение весь мой мир словно закружился, когда я вспомнила о своей жизни и своем обществе.

Права ли она?

Нет, так не бывает. В нашем мире есть добро и возможность перемен. Ария устала. Она видела худшие стороны человечества без всякого добра, и это заставило бы любого чувствовать себя так, но я видела красоту, силу и доброту, на которые способно человечество.

Она ошибается на наш счет.

— Ты ошибаешься. Многие хотят сделать этот мир лучше, и я одна из них. Я добьюсь этого. Мы сможем сделать лучше, чем раньше.

Она смотрит на меня с чем-то сродни уважению.

— Надеюсь, ты права, — пробормотала она, глядя на меня. — А теперь пей, нам нужно двигаться дальше.

Нахмурившись, я смотрю на город за городом, на невидимую границу между моим племенем и племенем Акуджи. Ее ничто не обозначает, но я знаю, что она есть. Я слышал то, что не должно было быть возможным, если бы никто не был начеку.

Крики.

Человеческие крики.

Человеческий женский крик.

Я снова замешкался, желая выяснить, что это такое, но не желая пересекать территорию Акуджи. Возможно, у нас все хорошо, мы даже были друзьями, но он не мог такого допустить. С другой стороны, если на его территории кричат человеческие самки, то он, скорее всего, уже там.

В этот момент я слышу что-то ближе ‒ маленькие бегущие ножки.

Звук почти как у ребенка. Но это не одного из наших, потому что они слишком громкие и неуверенные, и тут я слышу ее бормотание. Ее страх обрушивается на меня со всей силой, от его зловония к горлу подкатила желчь. Чистый ужас, и по какой-то причине мое сердце бьется с огромной скоростью. Рычание срывается с моих губ, когда пробираюсь вдоль линии, и тут вижу ее.

Девушка спотыкается в конце дороги, переступает через мою территорию и переходит на территорию Акуджи. Она оглядывается через плечо. В ее глазах стоят слезы, они цвета бури, и горят, как раскаты грома в ночи. Ее волосы светлым ореолом струятся вокруг нее, когда она бросается назад и снова падает. Девушка со всхлипом ударяется о землю, затем поднимается на ноги и отступает назад.

Она потеряна, растеряна и напугана.

Я никогда не видел человеческих женщин. Сюда посылают только воинов-мужчин. Как она прошла за стену и почему убегает? От кого? Это она кричала? Может быть. А может, один из воинов Акуджи нашел ее и пытается убить за то, что она перебиралась за стену.

Эта мысль почему-то разозлила меня, и я не успел опомниться, как переступил границу племени из-за ее страха. Меня раздирает тошнотворное ощущение, сердце бешено колотится, когти рассекают воздух, а хвост хлещет по спине. Все во мне ревело и кричало, требуя спасти ее.

Защитить.

Беречь.

Откуда это взялось?

Но стоять на месте потрясенным и растерянным было некогда, до меня доносится запах свежей человеческой крови. Она ранена! Девушка озирается по сторонам и хнычет. Я мало что знаю о людях, но знаю, что в темноте у них слабое зрение, и она, вероятно, видит только мою тень, но это заставило ее отшатнуться назад. Она снова закричала во все горло, пытаясь отползти от меня.

Что-то глубоко внутри меня подсказывает, что человеческой девушке никогда не удастся от меня убежать, как бы она ни старалась.

Это заставляет меня двигаться, зная, что мы в опасности. Она в опасности. Если воин Акуджи поймает ее, а он поймает, по запаху ее крови и по ее крикам, то она умрет, и даже мысль об этом приводит меня в бешенство. Зрение застилает красная пелена.

Меня могут убить за это, за предательство, за пересечение племенной границы, но все это не имеет значения, когда ее хныканье потрясает меня до глубины души. Я хочу разнести этот город на части и убить любого, кто посмеет обидеть или напугать ее.

Она моя! А не их!

Когда я добираюсь до девушки, она сворачивается калачиком, поднимая руки вверх, как бы защищаясь от удара. Ее лицо бледное и испуганное, и мне хочется снова увидеть эти грозовые глаза. Мое сердце колотится от того, что она так близко, потому что под запахом ее страха и крови скрывается что-то такое сладкое и манящее, что пробуждает каждую клеточку в моем теле. Аромат превращает меня в зверя, и я, не задумываясь, тянусь к девушке.

Мне нужно прикоснуться к ней, попробовать на вкус и защитить ее. С этим инстинктом я не могу бороться, и никакая логика не может изменить того, что я делаю, только когда она снова хнычет. Нежно обнимая, я прижимаю девушку к своей груди. Она такая маленькая и ничего не весит.

Еще одно хныканье срывается с губ девушки, и этот звук разрывает мне сердце. Я должен заставить ее остановиться.

— Шшш, все будет хорошо, — говорю я, голос прозвучал угрожающе, и девушка еще больше сжалась в комок, ее губы задрожали. У меня нет времени утешать девушку или доказывать ей, что я не причиню вреда, не сейчас, когда тот, кто заставил ее кричать, может ее преследовать.

Прижав девушку к себе, я быстро ухожу в свои владения. Только тогда беспокойство в душе рассеивается, но у меня на руках все еще раненая, испуганная человеческая женщина. Может быть, мой народ и верен, но он не смирится с ее присутствием, поэтому я прикрываю ее, как могу. К счастью, к этому времени большинство моих людей уже ушли, и я поднимаюсь по черной лестнице, пока не оказываюсь в лаборатории и жилой зоне. Там я блокирую дверь, чтобы они не смогли войти, что, конечно, не обязательно, но никогда нельзя быть слишком уверенным.

Осмотревшись, я нахожу место, куда можно положить девушку. Здесь не так много места, мне много не нужно, и на мгновение становится неприятно, что в большой комнате у меня нет для нее удобного гнезда. Вместо этого устраиваюсь на участке пола со стойкой с одной стороны и стеной с другой, стараясь, чтобы девушка чувствовала себя в безопасности.

Мне не хочется опускать ее, но заставляю себя это сделать, хмурясь, когда она стонет. Глаза девушки остаются закрытыми, она обхватывает что-то вроде сумки, а ее лицо отвернуто от меня, словно в ожидании удара.

Это очень больно.

— Теперь ты в безопасности, — сказал я как можно мягче. Я даже отошел подальше, чтобы девушка не чувствовала себя в ловушке, но она осталась на месте. Я принес ей воды и еды, но девушка не двигалась, ее просто трясло, поэтому беру мех, укутываю ее, а потом сажусь за свой стол.

Это исследование очень важно, но я не могу думать о нем сейчас, хотя и делаю вид, что думаю. Я смотрю то на нее, то на исследование. В надежде, что девушка расслабится, заговорит… посмотрит на меня.

Я надеюсь, что она вновь взглянет на меня своими завораживающими глазами.

Я могу быть терпеливым. Я могу ждать вечно, если потребуется.

Все во мне говорит, что этот человечек ‒ мой, хотя я не знаю почему, но собираюсь это выяснить.

— Кто ты? — прохрипела она. Ее голос проникает в меня, освещая каждый уголок и связывая нас вместе.

Он огромный. Это моя первая мысль. К тому же он совсем не такой, каким я представляла себе монстров. Я изучала некоторые старые репортажи, но они никогда не выглядели так. Этот мужчина выглядит почти… мягко. Сидя на стуле, слишком маленьком для его роста, он сгорбился, как будто ему не по себе от своих размеров или он пытается стать меньше для меня.

Когда впервые увидела его, я была в ужасе. Он был огромной фигурой, несущейся ко мне, и я не сомневалась, что умру после многочасового бега по городу, но тут он подхватил меня на руки. Я даже не смогла остановить его, сила, которую почувствовала в его руках, поразила меня. Он поднял меня так, будто я была всего лишь перышком. Я даже не смотрела, куда он меня несет, уверенная, что он убьет меня, когда мы доберемся до места.

Ария бы боролась, но не я. Я замерла. Свернулась калачиком и приготовилась к смерти, а он положил меня на пол и отошел. Я чувствовала, что он смотрит на меня, но только краем глаза.

Он дал мне воды и согрел. Зачем?

Монстры ненавидят нас. Почему же он помог мне?

Кто он такой?

— Кто ты? — спрашиваю я, слегка приподнимаясь и плотнее укутываясь в мех. От него исходит восхитительный аромат, но я сопротивляюсь желанию зарыться носом в шкуру и вдохнуть его. Монстр все еще может убить меня, но я не могу бояться вечно. Даже сейчас мой страх уходит, сменяясь усталостью.

На этот раз мой голос звучит сильнее, и я знаю, что он меня слышит. Слегка повернув голову, он внимательно наблюдает за мной, словно опасаясь, что я снова закричу.

Наверное, он не хочет, чтобы кто-то еще украл его добычу.

Эта мысль вызывает у меня маниакальный смех, и он хмурится, наблюдая за мной, вероятно, думая, что я сошла с ума. Я не уверена, что это не так. В конце концов, я пытаюсь разговаривать с семифутовым красным монстром, который сидит на офисном кресле на колесиках в помещении, похожем на школьную лабораторию.

— Меня зовут Катон, — наконец отвечает он. Несмотря на суровый вид, его голос звучит почти мягко, что успокаивает мой ужас, и я расслабляюсь раньше, чем сама это понимаю.

— Ладно, Катон, почему я еще не умерла? — спрашиваю я, и он вздрагивает, как будто его оскорбляет эта мысль. Я сжимаюсь под гневом Катона, надеясь, что не слишком его разозлила.

Отвернувшись с рычанием, он медленно вдыхает и выдыхает, давая мне время посмотреть на него. Его кожа ярко-красная, как пламя, подчеркивающее мускулы. Его руки почти вдвое больше моих, а широкая грудь обнажена. Единственная одежда на нем ‒ рваные шорты, низко свисающие на талии. У него два черных глаза, длинный царственный нос и пухлые светло-красные губы. Из его головы торчат черные рога, вьющиеся к небу, и почему-то мне хочется до них дотронуться. Руки у него массивные, пальцы длинные, с черными когтями, которые могут запросто разорвать меня на кусочки. За его спиной взволнованно хлестает рыжий хвост.

— Не говори так, — произносит Катон.

— Прости, — пискнула я, вжимаясь в стену.

— Я не собираюсь причинять тебе боль, — усмехается он, словно ему неприятно, что я так думаю, но почему бы и нет?

— Ладно, — пробормотала я, не желая его раздражать. Если я хочу выжить, мне нужно сделать так, чтобы этот монстр был доволен, пока он не решил съесть меня, как чертову закуску.

— Как тебя зовут? — спрашивает он, оглядываясь на меня. Катон смотрит на меня так, как будто действительно видит меня, подмечая каждый недостаток и изъян, и в то же время цепляясь за каждое мое слово. Никто не смотрит на меня так. Я невидимка, даже для своих любовников, но этот монстр наблюдает за каждым моим движением, словно оно его интригует, и это меня пугает. Интересно, что он может видеть?

— Талия, — отвечаю я.

— Талия. — Катон растягивает мое имя, заканчивая его легким рычанием, от которого меня пробирает дрожь.

— Ага, а тебя ‒ Катон, — глупо отвечаю я, а затем издаю негромкий вскрик, когда он внезапно появляется передо мной. Я даже не заметила его движения, но лицо монстра почти прижалось к моему. Этот восхитительный аромат снова доносится до меня, почти заставляя прижаться к нему, задыхаясь.

— Скажи это еще раз, — пробормотал он.

— Что? — спрашиваю я в замешательстве, отвлекаясь на красную кожу, пока не понимаю, что рассматриваю его мускулы, и перевожу взгляд обратно на него. Большинство человеческих мужчин ухмыльнулись бы, но Катон, похоже, не замечает, какое впечатление производит на меня.

Очевидно, у меня слишком давно не было секса, если я рассматриваю красного монстра.

— Мое имя, — просит он.

— Катон? — Я повторяю, и он стонет, его глаза закрываются.

— Снова.

— Катон. — Я изучаю его лицо, отмечая крошечные шрамы на коже. Ресницы Катона окрашены в рыжий цвет, а над губами нависают клыки. Мне хочется обвести лицо Катона. Оно все в углах, и его черты прекрасны в смертельном смысле. Катон распахивает глаза, черный цвет переходит в красный, и я застываю на месте. — У тебя красные глаза, — шепчу я.

Зарычав, Катон садится в кресло спиной ко мне. Руки он сжимает в кулаки, а его грудь вздымается от неровного дыхания. Я молчу, не желая давить на него, когда он так явно с чем-то борется. Может быть, он пытается сопротивляться желанию убить и съесть меня?

Я хочу сказать Катону, что из меня не получится вкусной еды, что я слишком жирная, но не могу. Продолжаю наблюдать за ним, боясь, что любой незначительный шум заставит его сорваться.

— Я не причиню тебе вреда, — заявляет Катон, его голос тверд и решителен. Он смотрит на меня, и его глаза снова становятся черными. Я хочу спросить, что это значит, но не решаюсь. — Никогда.

— Почему? — спрашиваю я.

— Потому что это было бы все равно что разорвать себя на части, — шепчет он, поворачиваясь ко мне лицом. — Почему ты кричала? За тобой гнались? Я почувствовал запах крови.

— Не моей, — шепчу я. — Моя подруга, она была ранена.

— Кем-то из наших? — спросил он, замирая.

Я качаю головой.

— Тигр. — Он слегка опускает руки. — Я должна вернуться и найти ее…

— Кто-нибудь из племени Акуджи уже захватил ее, ведь ты очень громко кричала. Я не могу вернуться на их территорию, они убьют меня, а если ты вернешься, то и тебя тоже, а я этого не допущу.

Я моргаю от такой информации, откладывая ее на потом.

— Захватили? Они убьют ее? — Я вся похолодела.

— Я не знаю, — признается он. — Но тобой я не стану рисковать.

Я замираю, словно все мои струны оборвались.

— Ария, — шепчу я. — Пожалуйста, ты должен отпустить меня. Я должна найти ее!

— Нет! — рычит Катон, и я сжимаюсь в комок. — Ты останешься здесь, где безопасно, пока я не решу, что делать.

— Пожалуйста, Катон, — умоляю я, несмотря на страх. — Ей нужна моя помощь.

Он встает.

— Я пойду и попробую найти ее. Если не найду, то вернусь. Тебя это устраивает? — Я киваю, и он указывает на меня. — Не покидай эту комнату. За пределами этой комнаты находится мое племя. Здание заполнено ими. Они без колебаний убьют тебя, ты поняла?

Здание, наполненное монстрами?

— Да, — пролепетала я, и Катон мгновение смотрел на меня, затем снова зарычал.

— Оставайся здесь. Я ненадолго. — Он подходит к двери и распахивает ее, а затем я слышу, как она захлопывается. Я сижу на месте, потрясенная. Что происходит?

У меня не было ни минуты, чтобы отдышаться после нападения тигра, а теперь я заперта с монстром, который только что бросил меня в здании, полном таких же, как он. Я чуть не рассмеялась, но успела закрыть рот рукой. Несмотря на его слова, мне нужно выбраться отсюда, найти Арию и вернуться за стену. Но как я это сделаю?

Я начинаю вставать, не обращая внимания на боль в теле от бега, жжение в глазах от слез и засыхающую кровь на коже, и торопливо бегаю по комнате в поисках чего-нибудь, что могло бы помочь. Я в шоке моргаю, когда открываю холодильник и нахожу там часть пропавших исследований.

Ублюдок… Монстры забрали исследования.

Почему?

Я колеблюсь, но у меня нет времени задавать вопросы, поэтому я закрываю холодильник. В ходе поисков я нахожу все новые и новые исследования и записи, которые меня интригуют. Кто бы это ни был, он очень способный ученый. Может быть, это монстр?

Но почему?

Выдохнув, я сосредотачиваюсь на единственной двери в этом помещении. Я должна выйти. Передернув плечами, подбегаю к ней и отпираю. Когда ничего не происходит, высовываю голову наружу, и когда по-прежнему ничего не слышу и не вижу, я выставляю одну ногу наружу, но тут раздается рев смеха, а затем рев гнева.

Звук настолько громкий, что врезается в мое сердце, и мгновенный ужас пронизывает меня с такой силой, что я, спотыкаясь, возвращаюсь за дверь. Я отчаянно хватаюсь за ближайший предмет ‒ им оказывается стул ‒ и толкаю его под дверную ручку, но поскольку охвачена паникой, не сразу понимаю, что этого недостаточно, я со всей силы толкаю перед собой стол и отбегаю в угол комнаты, хватаясь за лезвие, которое нашла в стороне.

Легкие хрипят от гипервентиляции, а тело сотрясается от адреналина.

Когда ничего не происходит, я опускаюсь по стене на пол, внезапно обессилев, поскольку адреналин оставляет меня холодной и дрожащей. Это было глупо, очень глупо. Кем я себя возомнила, пытаясь выскользнуть из логова монстров?

Ладно, я не могу просто так выйти. По какой-то причине монстр, Катон, не хотел причинить мне вреда. На самом деле, он, кажется, был потрясен этой идеей, но это не значит, что ничего не изменится. Впрочем, пока что я могу с этим смириться, потому что монстры на улице хотят причинить мне вред, как он и сказал. Врага лучше знать и все такое.

Я останусь здесь, пока он не вернется, а потом подожду, пока монстр уснет, подожду, пока они все уснут, прежде чем совершу свой грандиозный побег при свете дня. Только поэтому я говорю себе, что доверяю этому мужчине, хотя это ложь, и мое сердце болит при мысли об уходе.

Какой абсурд.

Я знаю, что второй человек находится не на моей территории, но я не мог отказать Талии. Она выглядела такой испуганной, но все равно была полна решимости мчаться в город чудовищ, чтобы найти свою подругу. Такая преданность? Да, она творила странные вещи с моим сердцем, пока я не согласился пойти на ее поиски. Я не должен был оставлять Талию одну, но у меня не было выбора. Страх, что с ней может что-то случиться, заставляет меня как можно быстрее искать ее подругу, но когда я достигаю границы земель Акуджи, я понимаю, что у меня нет выбора. Я пересекаю ее, держась в тени и двигаясь быстро. Меня учили его люди, поэтому я знаю, где они находятся, что искать и как молчать.

Это срабатывает, и я ни с кем не сталкиваюсь, но когда дохожу до площади, которая преследует меня до последнего дня, места, которое я одновременно ненавижу и люблю, я чувствую запах.

Кровь.

Ее много, и она не принадлежит Талии. Кровь ее подруги? Скорее всего. Осознавая, что подвергаю себя опасности, я выхожу на открытое место и иду по кровавому следу. В голове крутится ложь. Может, Акуджи и позволит мне уйти, но некоторые из его людей жаждут сражаться, жаждут исполнить свои законы и произвести впечатление на своего правителя. Они, не задумываясь, попытаются убить меня, и тогда мне придется убить их всех, что приведет к войне, которая нам не нужна.

Только ради нее, моей Талии.

Она моя. Это чувство неоспоримо. Я не знаю почему, но не стану рассматривать это слишком близко. Я бегу на инстинктах, сердце сжимается от того, что придется сказать Талии, что ее подруга тяжело ранена. Внезапно кровавый след сворачивает в тупиковый переулок, и я замираю, почувствовав запах Акуджи. Сильный. Он либо все еще здесь, либо был здесь совсем недавно, поэтому, несмотря на то, что Талия хочет найти свою подругу, я ухожу оттуда. Я не стану рисковать войной между нашими народами, даже ради нее.

Наверное, часть моего интеллекта еще сохранилась, хотя остатки его улетучились, когда я увидел ее. Чем ближе я подхожу к своей земле, тем сильнее нервничаю и ускоряю шаги. Не думаю, что мои люди войдут в мои покои без зова, но если они услышат Талию или, что еще хуже, она попытается уйти?

В голове мелькнула красная вспышка, но я отогнал ее. Вернувшись в свое логово, я одним прыжком взлетаю по лестнице. Распахиваю дверь и в шоке моргаю, наблюдая, как стол, стул, доска, коробка и несколько кусков ткани разлетаются по комнате от того места, где они находились за дверью.

Раздается всхлип, и мой взгляд падает на Талию. Она стоит в дальнем углу комнаты, широко раскрыв глаза со скальпелем в руке. Ужас в ее взгляде мгновенно наполняет меня чувством вины, поэтому я закрываю глаза и дышу сквозь панику и гнев, испытывая облегчение от того, что с ней все в порядке, даже если она напугана. Я закрываю дверь и протягиваю ей руку, чтобы показать, что не желаю ей зла, а затем медленно двигаюсь через комнату.

Чем ближе я подхожу к Талии, тем быстрее бьется ее сердце, воздух наполняется запахом страха и облегчения. Я не обращаю на это внимания, останавливаюсь перед ней и приседаю.

— Все в порядке, это всего лишь я. — Я потянулся к лезвию, не желая, чтобы ее рука дрожала и она могла порезаться, но Талия не поняла моего намерения. Наверное, я двигаюсь слишком быстро, хотя и пытаюсь замедлиться и сгорбиться, чтобы стать меньше. Ее инстинкты срабатывают, и она бросается на меня. Я даже не чувствую пореза от крошечной бабочки, но Талия замирает, и ее глаза расширяются от страха. Медленно, чтобы не пораниться, я извлекаю нож и убираю его в карман. Когда встаю, она отшатывается назад с писком, от которого у меня щемит сердце.

— Талия, все в порядке, ничего страшного. Я не причиню тебе вреда, — повторяю я и отступаю, чтобы дать ей возможность подумать. Пока я сижу, мои глаза не отрываются от нее. Я чувствую небольшой порез на щеке, но не обращаю на него внимания. Я наблюдаю за Талией, обеспокоенный ее бледностью.

Она опускает голову и на минуту обхватывает себя руками, затем отряхивается и смотрит на меня. Взглядом Талия скользит по моему лицу, но потом в этих грозовых глазах появляется чувство вины.

— Мне так жаль, что я поранила твое лицо, — шепчет она. — Я запаниковала.

— Ничего страшного, бывало и хуже. — Я усмехаюсь, но она качает головой и заставляет себя встать. Талия бросает на меня нервные взгляды, пока перемещается по комнате. Я наблюдаю за ней, задаваясь вопросом, что она делает, но когда Талия снова поворачивается ко мне, она делает глубокий вдох и с большим мужеством, чем я думал, что люди обладают, она останавливается передо мной и поднимает ватный тампон к моей щеке. — Дай мне ее очистить.

Я замираю, даже не дышу и не моргаю. Не хочу спугнуть Талию, не сейчас, когда ее восхитительный запах окутывает меня, снова делает твердым и заставляет думать о том, о чем я не имею права размышлять с таким маленьким человечком ‒ человечком, который меня боится. Облизывая губы, она наклоняется ближе, и я смотрю на блестящую розовую плоть и думаю, какова она на вкус.

— Может быть, будет больно, — пробормотала она, но я не шевельнулся, когда Талия прикоснулась к порезу. Немного жжет, но я позволяю ей очистить рану. Она бормочет себе под нос; очаровательное бормотание слов, от которого у меня подрагивают губы, а в груди расцветает тоска. Мне хочется протянуть руку, притянуть Талию к себе, прижаться к ее губам и посмотреть, будет ли она бормотать дальше.

Когда Талия отступает назад, она выглядит более уверенной, но в ее глазах все еще плещется беспокойство.

— Я не думаю, что нужно накладывать швы, но я не знаю, как быстро ты заживаешь.

— Через час все пройдет, — признаю я, слегка пожав плечами. Талия распахивает глаза от удивления, и я вижу вопросы, мелькающие в них. Интересно. — Можешь спросить, — предлагаю я, но она качает головой.

— Извини. Итак, Ария, ты ее нашел? — спрашивает Талия, озвучивая вопрос, который хотела задать с тех пор, как я вошел. Думаю, она боится ответа, поскольку ее подруга не со мной. Талия отбрасывает тампон и наклоняется, внимательно наблюдая за мной.

— Прости, Талия, — начинаю я. — Я нашел кровавый след. — Я не говорю, сколько именно там было крови, не желая расстраивать ее еще больше. — Он вел вглубь территории Акуджи. Ее там не было, но…

— Но? — переспрашивает Талия, сосредоточившись на мне. В ее глазах горит огонь, который не должен был заставить меня почти дрожать от нужды.

— Но я также учуял запах Акуджи, правителя, вождя племени Ночных Клыков, в чьих землях ты находилась, — объясняю я.

Талия замирает, потом поворачивается и кричит, заглушая крик рукой. Я вскакиваю на ноги, тянусь к ней, но Талия отшатывается, словно почувствовав меня, и, взмахнув волосами, начинает пятиться.

— Черт, черт, черт. Она у него, да? Черт, а что если он ее убьет? — шепчет она мне. — Он бы убил ее?

— Акуджи? Может быть, если сочтет нужным. Он не друг людям, но он мог бы легко убить ее тогда и там, но не сделал этого, что наводит меня на мысль, что она нужна ему для чего-то живой.

— Логично, я могу с этим согласиться. Ты прав ‒ если бы он хотел ее убить, то логичнее было бы сделать это тогда. Если он забрал ее, есть шанс, хоть и небольшой, что она жива, если у нее было кровотечение. Я могу работать с небольшими шансами. — Ее мозг поражает воображение, когда Талия прорабатывает все сценарии и варианты развития событий.

Мозг ученого, понял я с удивлением.

— Талия, ты ученый? — спрашиваю я.

Она замирает, внимательно глядя на меня. Вся уверенность, весь огонь исчезли, и ее лицо побледнело. Талия перебегает через комнату, и я сразу же начинаю ненавидеть расстояние между нами. Обхватив сумку руками, она прислонилась к стене.

— Что в сумке? — спрашиваю я, пытаясь втянуть ее в разговор. Она вздрагивает, очевидно, услышав меня, но молчит. — Хорошо, а почему ты оказалась в городе?

Ничего.

— Талия? — Когда она снова не отвечает, я напрягаюсь. — Тебе холодно? Голодна? Устала? Ты можешь поспать, — призываю я, но она продолжает игнорировать меня, и я ненавижу эту тишину. Мне не хватает ее теплого, мягкого голоса, который успокаивает все эти хаотичные чувства, которые Талия во мне разжигала.

Нахмурившись, я придвигаюсь ближе, пытаясь поймать взгляд Талии, но она отворачивается. Однако я все еще вижу слезы в ее глазах.

— С твоей подругой все будет в порядке. — Я лгу, сам не зная почему. Это нелогично, но я ничего не могу с собой поделать. Ее слезы и почти беззвучное сопение заставляют меня терзаться, пока мой голос не становится грубым и отчаянным. — Талия, пожалуйста, никто тебя не обидит, хорошо? Пожалуйста, малышка, перестань плакать. Твои слезы убивают меня.

Талия продолжает игнорировать меня, и я все равно нахожу в себе силы заговорить с ней. Постепенно слезы стихают, но она по-прежнему не разговаривает и не смотрит на меня. После часа наблюдения за ней мне хочется кричать или бушевать, что угодно, лишь бы привлечь ее внимание. Я отчаянно хочу услышать ее голос, увидеть эти грозовые глаза, которые бы смотрели на меня и заставляли чувствовать себя одновременно слабым и сильным.

Это лучше, чем это… холодное плечо.

Черт, это сводит меня с ума.

Вся логика исчезла.

Я должен работать. Я должен проверить своих людей. Я должен послать сообщение Акуджи, но я не делаю ничего из этого. Вместо этого наблюдаю за Талией, умоляя ее поговорить со мной.

— Талия, зачем ты пришла за стену? Почему твой народ рискнул женщиной? — требую я, и она вздрагивает, ее глаза на мгновение вспыхивают, а затем она отворачивается. Вздохнув, я отхожу к своему столу, заставляя себя сосредоточиться на работе, но все равно украдкой поглядываю на Талию, надеясь, что каждый раз эти грозовые глаза будут обращены на меня.

Но так и не дождался.

Она у Акуджи.

Эти слова снова и снова звучат в моей голове. Этот монстр, вождь племени, как называл его Катон, заполучил мою подругу. Я знаю, что Ария может о себе позаботиться, она самая сильная из всех, кого я знаю, и ей легче всех перебраться через эту стену, но это не значит, что она несокрушима или бессмертна. Она истекала кровью и была ранена, а потом ее похитил монстр.

Пожалуйста, пусть все будет хорошо.

Я знаю, что слишком легко привязываюсь, о чем мне всегда говорили мои бывшие, но когда я вижу в ком-то хорошее и узнаю его получше, я не сдерживаюсь. Жизнь слишком коротка, чтобы не любить и не привязываться к другим людям, а Ария верная, сильная и забавная. Было не трудно не полюбить ее, и, несмотря на то, что мы вышли из совершенно разных слоев общества, я скучаю по ней и ее сообразительности.

Она бы знала, что делать, но, похоже, на этот раз спасать ее придется мне. Но сейчас страх и усталость берут свое. Мой мозг отключается, и я не могу бороться с ним, даже если это необходимо.

Я засыпаю, сгорбившись над своими исследованиями, с протестом на губах.

Я поворачиваюсь, открыв рот, когда вижу монстра, застывшего в темноте за дверным проемом. Его обычно мягкое лицо стало жестким, глаза горят красным огнем, он сжимает ручку с такой силой, что на ней остаются вмятины, пока наблюдает за мной. Солнечный свет разделяет нас. Он в темноте, а я на свету. На мгновение нас соединяет осязаемая нить, которая почти притягивает меня к нему. От этой глупой мысли я отшатываюсь на шаг назад, что, в свою очередь, подталкивает его к действию. Захлопнув за собой дверь, монстр уходит в тень. Его взгляд устремляется на проникающий свет, и тут я вспоминаю слова Арии.

Свет причиняет им боль, поэтому они никогда не выходят днем.

Вскоре я понимаю почему, когда, стиснув зубы и решительно сверкнув глазами, он делает шаг к солнечному лучу. Он мгновенно вздрагивает, руки сжимает в кулаки и делает еще один осторожный шаг ко мне. Сначала ничего не происходит, а затем на его коже появляются пятна, и он начинает пошатываться. В его глазах мелькает неуверенность, кожа начинает покрываться волдырями, но монстр все равно идет вперед, с губ срывается шипение. На его коже появляются все новые и новые волдыри, пока он, спотыкаясь, идет ко мне через свет.

— Катон, нет! — кричу я, делая шаг вперед в попытке остановить его, но успеваю одуматься. Почему я пытаюсь защитить этого монстра? Неважно, что он был добр ко мне и не причинил мне вреда, а еще искал мою подругу. Он все равно чудовище.

— Талия, — шипит Катон, и его колени подгибаются, с губ срывается болезненный стон. — Талия, ты ушла.

Его голос звучит невнятно, и я закрываю рот руками, наблюдая за тем, как кровь пузырится на его губах.

— Возвращайся! — требую я, глядя на дверь, которая приведет меня к свободе. — Катон, возвращайся!

— Не без… — Он кашляет и падает на колени в лучах солнца. — Моя Талия.

— Черт, черт, черт, — бормочу я, глядя то на дверь, то на монстра, наблюдающего за мной темными, полными муки глазами. — Я тебя сейчас ненавижу! — кричу я, бросаясь к Катону и подставляя свое плечо, пытаясь поднять его на ноги. Все, что мне удается, ‒ это хрюкать, как дикое животное, от его размеров и веса. — Ну же. Тебе нужно встать, или я уйду.

Это заставляет монстра двигаться. Катон спотыкается, но опирается на меня, покачиваясь, когда я тащу его к двери. Он идет медленно, и к тому времени, когда я оказываюсь внутри, кожа Катона полностью покрывается волдырями. Распахнув дверь, я пытаюсь втолкнуть его внутрь, но он, несмотря на боль, крепко хватает меня и тянет за собой, словно зная, что я снова собираюсь убежать.

Монстр за дверью исчез, а Катон, задыхаясь, прислонился к стене, глядя на меня.

— Ты могла бы пострадать, — хмыкает он.

— Да, да, но я не пострадала, и неужели ты ожидал, что я буду сидеть и гадать, когда же ты или твои люди убьют меня? — Я вскидываю руки, но бросаюсь к Катону, когда он начинает сползать по стене. Закатив глаза, я заставляю нас снова двигаться. — Давай, давай вернем тебя обратно, пока ты не превратился в лужу или еще во что-нибудь.

— Такого… не бывает… — Идем медленно, и он ведет меня через боковой вход, который я не заметила и который выводит нас прямо на его этаж. Полезно было бы знать об этом, прежде чем играть с монстрами внизу. Когда мы вернулись в его лабораторию, я чертовски вспотела и выдохлась после того, как помогла этому здоровенному ублюдку подняться наверх. Он падает на пол, а я спешу к найденной аптечке и опускаюсь на колени рядом с ним.

Оглядев волдыри на его теле, начинаю с безопасного места ‒ с рук и кистей. Пока я очищаю их, Катон не двигается и не открывает глаз.

— Ты могла пострадать, — говорит он, и я бросаю на монстра взгляд, а затем сосредотачиваюсь на том, что делаю, и ищу в коробке крем. Однако его голос крепнет с каждым словом, что является хорошим знаком. — Это было глупо, Талия, а ты не глупая. Не делай так больше. Никогда.

Я игнорирую приказ Катона и нахожу крем. Открутив крышку и выдавив немного на палец, я поворачиваюсь и начинаю медленно втирать крем в кожу.

— Прости, — бормочу я, когда он дергается. Катон медленно оседает назад, и я начинаю трудную работу по нанесению крема на все его тело.

Когда наношу крем от ожогов, я встречаюсь с теплым взглядом Катона. Он смотрит на меня слишком пристально, поэтому я отворачиваюсь.

— Слушай, я не буду извиняться за то, что ушла. Я пыталась спасти себя и свою подругу, но раз это не получилось, и я снова здесь, я не могу продолжать бояться тебя. Так почему же ты спас меня? — На мгновение мне кажется, что Катон не ответит, но потом он протягивает руку и сжимает мою. Когда я встречаюсь с его взглядом, он так же растерян, как и мои собственные чувства.

— Я не знаю, — признается он. — Я всегда действую по логике. Каждое действие, мысль или слово тщательно продуманы, и я знаю результат, но я не смог удержаться. Когда впервые увидел тебя, никакой логики не было, только острая потребность защитить тебя. Когда увидел тебя, внутри меня что-то екнуло, и я должен был тебя спасти. Я не верю в судьбу или предназначение, Талия. Я ученый, но я не мог остановиться.

Я не знаю, что на это ответить, поэтому молчу, и спустя мгновение Катон позволяет мне вернуться к работе, но в душе у меня что-то меняется. Страх, который я испытывала перед большим монстром, исчезает, хотя я и пытаюсь его удержать. Возможно, это потому что я понимаю, что мы с ним похожи, а может быть, я сама не знаю, почему меня к нему тянет.

— Почему ты спасла меня? — тихо спрашивает он.

Я встречаю его взгляд.

— Я тоже не знаю.

Он кивает, как будто это имеет смысл, и смотрит на мои руки на своей коже.

— У тебя это хорошо получается, но я должен был сказать тебе, что в этом нет необходимости.

— Что ты имеешь в виду? — Я колеблюсь.

— Я очень быстро заживаю естественным путем. — Я моргаю, так как на ум приходит миллион вопросов, и он усмехается. — Ты можешь спросить. Я почти вижу их в твоих глазах.

— Насколько быстро? Зависит ли это от состояния травмы? Можешь ли ты исцелить что-нибудь? Что насчет…

— Стоп, стоп. — Катон усмехается. — Да, мы можем исцелить практически все. Нет, мы не бессмертны, но большинство ран заживает быстро. Что касается скорости, то это зависит от тяжести раны и возраста монстра. Я заживаю быстрее всех из моего народа.

— Хвастунишка, — пробормотала я, и мы обменялись застенчивыми улыбками. Несмотря на его слова, я наношу еще крем. — Тогда почему ты позволил мне продолжить? — спрашиваю я, испугавшись его ответа.

— Потому что мне нравится чувствовать твои руки на своем теле, — мгновенно отвечает Катон, ничуть не стыдясь своего ответа.

Сидя в шоке, я наблюдаю за тем, как его кожа начинает заживать, ожоги почти растворяются на ней, словно их и не было. Через десять минут остается только розовая кожа, а еще через десять ‒ ничего.

Как будто ничего и не было.

— Невероятно, — шепчу я.

— Да, такой уровень исцеления приводит к истощению, — пробормотал Катон, продолжая отвечать на мои вопросы, но глаза его были закрыты, поэтому я не стала ничего комментировать. Вместо этого я сажусь на пятки. От неожиданности вскрикиваю и падаю. Я даже не заметила, как он пошевелился, но Катон подхватил меня на руки и перевернул. Он стоит спиной к двери, а его огромное красное тело обхватывает мое.

— Не получается убежать, — устало объясняет он.

Задыхаясь, я шлепаю его по руке.

— Не могу, а теперь двигайся, я не могу так спать.

— Так тепло, — мурлычет Катон, уткнувшись мне в шею, и я замираю, когда это мурлыканье распространяется по всему его телу, вибрируя.

— Катон, это неуместно, — хнычу я.

— Спи, Талли. — Он просовывает свою ногу между моими. Мои глаза разбегаются от ощущения его огромного колена, прижатого к моей киске.

О да, ведь я могу спать, когда ко мне прижимается огромный красный монстр.

Наверное, я сказала это вслух, потому что он тихонько засмеялся.

— Не знаю, не думаю, что я буду спать так крепко, как в объятиях крошечного мягкого человечка.

— Ты бредишь, — возражаю я.

Катон целует меня в шею, и мой пульс подскакивает.

— Расслабься и спи, — приказывает он.

Вздрогнув, я пытаюсь повернуться, чтобы устроиться поудобнее, когда становится ясно, что он не намерен меня отпускать, и замираю, когда что-то массивное упирается мне в спину.

— Малышка Талли, я бы этого не сделал. — Расширив глаза, я застываю на месте, когда он снова смеется. — Спи, человек.

По какой-то странной причине я так и делаю.

Облизывая губы, отвожу взгляд от Талии. Она сияет каким-то внутренним светом, который не могу объяснить. Она изгибает губы в застенчивой улыбке, а очаровательные глаза Талии завораживают меня глубиной своих бурь. Она прекрасна.

Я никогда раньше никем не был очарован. Никогда раньше не чувствовал прикосновение жара. Я знаю все о наших физических потребностях, видел и слышал о периодах спаривания, которые переживают мои соплеменники, но никогда не понимал их отсутствия контроля и собственничества.

До нее.

С Талией это безумие обретает смысл.

Меня пугает, как быстро она обводит меня вокруг своего маленького человеческого пальчика.

— Подожди здесь, хорошо? Не стесняйся, можешь осмотреться или принять душ. Мои люди не смогут войти. Я закрою дверь для твоей безопасности. Мне нужно пообщаться со своим народом и отправить сообщение Акуджи.

Талия кивает, отрезвленная этим напоминанием, и обхватывает себя руками. Мне до боли хочется схватить ее и успокоить, снова окунуться в ее объятия. Когда проснулся, а она обнимала меня, я не мог ни вздохнуть, ни пошевелиться. Просто часами лежал, наблюдая, как она спит. Мне нравилось, как Талия морщит носик, как двигаются ее глаза под закрытыми веками, как мягкое дыхание обдувает мою кожу и оставляет меня возбужденным к моменту ее пробуждения.

Сон был необходим моему телу. Никогда раньше мне не хотелось заползти обратно в свое гнездо. Раньше я ненавидел слабость, вызванную необходимостью отдыха, но теперь отсчитывал часы до того момента, когда смогу заснуть с Талией и крепко ее обнять. Я хочу прижать ее к себе, где она идеально впишется и будет принадлежать мне вечно.

Отвернувшись, чтобы не сказать какую-нибудь глупость, например, умолять ее любить меня, спешу к двери, но когда оглядываюсь, чтобы закрыть ее, Талия стоит в комнате и выглядит такой одинокой и потерянной, что становится больно.

— Все будет хорошо, Таллия. Здесь ты в безопасности. Я никому не позволю причинить тебе вред. — С этими словами закрываю дверь, пока не ворвался обратно и не стер с ее лица обеспокоенный взгляд.

Спустившись к своим людям, решаю все возникшие проблемы — от пожара в продовольственном амбаре до проблем на периметре и ссор в наших рядах. Это долгий процесс, в котором раньше находил радость и цель, но все, о чем я могу думать, — это побыстрее вернуться к Талии. Я хочу снова увидеть ее улыбку, вдохнуть ее запах, почувствовать ее прикосновение на себе и раскрыть ее блестящий ум.

Я почти задыхаюсь от желания вернуться к ней.

Это нелогично, и я ненавижу подобное стремление, но образ Талии, несущейся ко мне с решимостью в глазах, когда она оставила свой шанс на побег, навсегда запечатлелся в памяти. Как и ее глаза, в которых плескался смех и радость, когда притянул девушку к себе, а от теплого света моего гнезда она сияла, как ангел.

Эта женщина полностью и безраздельно завладела всеми моими мыслями. Там, где раньше были логика и разум, теперь остались желание и собственничество.

Они отвлекают, и мне не раз приходилось просить людей повторить свои вопросы. Мой комэск, заместитель, с тревогой наблюдает за мной, и спустя несколько часов он, наконец, отводит меня в сторону, когда я вытираю лицо.

— Ладно, выкладывай. Что случилось, брат?

— Что? Ничего, — виновато пробормотал я.

— Не-а, я тебя знаю. Тебя невозможно отвлечь, в попытках спасти всю нашу расу или в научных проблемах. Тут что-то другое, так что рассказывай, — настаивает друг, рыча. Он хочет защитить меня, помочь. В отличие от большинства людей здесь, он не одержим знанием и миром. Он, как Акуджи и прежний я, — воин. Он ушел со мной, потому что он мой лучший друг.

Мы дружим с детства с тех пор, как наши родители погибли на войне. О нас многие заботились, но это было не то, и мы держались вместе, как два осиротевших мальчика. Когда я решил уйти из племени и прийти сюда, он без протеста последовал за мной, сказав, что пойдет за мной, куда бы я ни пошел. Для него не имело значения, где он поселится, лишь бы быть со мной.

С его братом.

С его семьей.

Меня гложет чувство вины за то, что солгал ему, но знаю, что друг думает о людях. Он ненавидит их со свирепостью, которая пугает меня, особенно зная, как близка Талия. Когда-то мне было все равно, я понимал его гнев на людей, хотя сам ничего к ним не чувствовал. Он позволил своей злости на потерю семьи и друзей разжечь свою ненависть, в то время как я благодаря ей изменился. Логически осмыслив ситуацию, я понял, что слепая ненависть — это неразумно. Меня всегда мучал вопрос, почему.

Почему они нас создали.

Почему они нас ненавидят.

Почему они хотят нас убить.

Но не он, друг просто хотел убить всех людей. На мгновение я замешкался. Должен сказать ему. Он мог бы помочь мне с этой проблемой, но мысль о том, что они с Талией могут оказаться в одной комнате, вызывает во мне ужас. Мой брат убьет человечка, о котором я не перестаю думать, женщину, что оживила мое сердце.

Я опустил плечи и сосредоточился на его ищущем взгляде.

— Ничего страшного. Видимо просто устал, всю ночь работал над новой формулой, и ничего не получилось.

— Может, тогда пойдем в аквапарк?

Я колеблюсь. Обычно соглашаюсь. Особенно после того как засиживаюсь в своей лаборатории, я всегда ходил в аквапарк, чтобы отвлечься от проблем и послушать болтовню своих людей. Знакомая атмосфера и жгучий эль обычно позволяли мне взглянуть на проблему по-новому, но не сегодня. Меня тошнит при мысли находиться вдали от Талии и оставить ее без защиты.

— Не сегодня, брат, — хлопаю его по плечу. — Мне нужно со всем разобраться, а потом уже расслабляться, но ты повеселись и найди себе подругу на эту ночь.

— Ты же знаешь, я найду. — Он хихикает. — Но ты уверен? Ты выглядишь напряженным. Может, проведем спарринг?

— Хватит со мной нянчиться, — фыркнул я. — Пойди и найди самку, с которой можно одичать.

Смеясь, друг кивает и, бросив последний взгляд, спешит прочь, и моя улыбка угасает. Я чувствую себя виноватым за то, что солгал. Неужели он возненавидит ее? И не поможет мне, если я попрошу? Я хмурюсь, искренне гадая, пересилит ли его преданность мне слепую ненависть, и в кои-то веки я не зная ответа.

Ненавижу, что сомневаюсь в своем брате после всего, через что мы прошли, но я ни о чем не жалею.

Я не буду рисковать благополучием Талии.

Даже ради своей семьи.

Сделав последний обход и проверив всех, я, наконец, беру еду и воду и возвращаюсь наверх, приказав своим людям не беспокоить меня. Они не задают ни одного вопроса, привыкшие к тому, что я запираюсь на несколько дней. Обычно это означает, что я близок к решению проблемы.

Но не в этот раз. На этот раз проблема во мне.

Я знаю свой долг: либо убить человека, либо отправить на допрос. Но за стеной никогда не было ни одной человеческой женщины, только солдаты. Это, конечно, меняет дело? Кроме того, я не мог так поступить с Талией, не сейчас. Не после того, как она заботилась обо мне. Я не мог так предать ее. Даже ради своего долга или своего народа.

Не знаю, что мне делать, но подумаю о проблеме завтра.

Меня охватывает волнение, предвкушение, когда приближаюсь к Таллии, и, открыв дверь первым делом ищу ее, а увидев ‒ мое сердце тает. Непонятное, теплое чувство разливается по моему телу, когда смотрю на нее. Талия свернулась калачиком в моем гнезде, в кулаке сжимает мех, волосы разметались вокруг нее. Ее пухлые губы приоткрыты, а глаза закрыты.

Она прекрасна.

Желание пронзает меня, с такой силой, какого я никогда не испытывал до нее. К человеку. Может быть, со мной что-то не так, как думает мой брат, но я могу заботиться о ней, когда она в моем гнезде.

Я хочу ее, жажду. Иначе зачем мне подвергать риску себя и свой народ?

Но вопрос в том, кто она для меня? Почему мне больно, когда нахожусь вдали от нее? Почему счастье наполняет меня при виде Талии в моем жилище, отдохнувшей и чистой? Почему ее запах обволакивает меня и согревает, как ничто другое?

Я приседаю перед ней, мягко убирая когтем волосы с лица Талии, и хмурюсь от того, что острое оружие упирается в ее идеальную, тонкую как бумага кожу. Она такая маленькая и хрупкая по сравнению со мной. Как это может сработать, и, что еще важнее, почему мысль о том, что она вернется к своему народу, вызывает агонию в душе?

Я оставляю рядом с ней еду и воду и с неохотой возвращаюсь в свою лабораторию, намереваясь поработать. Мне нужно отвлечься от бурных эмоций, которые я не знаю, как сдержать или понять.

И все из-за одного человека.

Если бы только мой народ знал.

Мне тепло, как никогда за долгое время, и я довольна. Ощущение безопасности окутывает меня, утягивая в сон, но какой-то шум заставляет меня нахмуриться и открыть глаза. Зевнув, я приподнимаюсь, еще больше хмурясь и оглядываясь по сторонам. На мгновение я не могу понять, где нахожусь. В моей квартире нет меха…

Потом воспоминания возвращаются, и я резко поднимаюсь, но Катона не вижу, только тарелку с едой и напитками рядом с кроватью. Поднявшись на ноги, потягиваюсь и осматриваюсь. Он уже вернулся? После его ухода я с удовольствием приняла теплый душ. Мне пришлось три раза намылиться, чтобы отмыть тело и волосы за последние несколько дней, но после душа я почувствовала себя намного лучше. Одежда, однако, оставалась грязной, и мне не хотелось надевать ее снова, поэтому я постирала ее и оставила сушиться, а затем нашла старую простыню, из которой соорудила импровизированную ночную рубашку. Она свисает с ивового плеча, пока осматриваюсь. Я не могу сказать, ночь сейчас или день, и как долго я спала, но есть еще не хочется, и чувствую себя более отдохнувшей.

В этот момент я снова слышу его.

Заглянув в приоткрытую дверь вижу Катона, и у меня перехватывает дыхание. На мгновение я забыла, насколько огромен мой монстр. Мой? Да ни за что, выкинь это из головы. Он не мой. Просто монстр. Но что-то в нем до боли прекрасное. Поскольку он сосредоточен на образцах перед собой, я прислоняюсь к двери и жадно наблюдаю за ним, не опасаясь навлечь на себя гнев Катона или, что еще хуже, интерес.

Вспоминаю ощущение его крепких рук на моем теле прошлой ночью и вздрагиваю, не желая признавать, что мне почти… понравилось.

Катон склонился над столом, сгорбив плечи, напрягая мышцы спины, и у меня пересохло во рту. Его мускулы напрягаются, когда Катон медленно и целенаправленно двигается. На его рогах отражается свет, и я пробегаюсь взглядом по их извилистой длине, прежде чем взглянуть на его лицо. Квадратная челюсть с заостренными скулами, нос как у человека, пухлые губы, с клыками, нависшими над ними. От черных длинных ресниц, кажется словно глаза подведены подводкой, и за спиной мелькает хвост. Когда он, нахмурившись, откидывается назад, мой взгляд падает на широкую грудь.

Катон ученый, но я никогда не видел такого ученого. Он сложен как воин, сплошные мускулы из четких, твердых линий пресса и грудных мышц.

Если не обращать внимания на красную кожу, виляющий хвост и рога, он выглядит почти человеком.

В моем предательском теле запульсировало желание, но не обращаю на него внимания, надеясь, что оно пройдет. Вместо этого сосредоточиваюсь на его ловких пальцах, которые работают быстрыми, уверенными движениями, в глазах горит целеустремленность, когда Катон изучает то, что перед ним.

Наблюдая за ним, понимаю, что от Катона исходит та же энергия, что и от меня, то же одиночество и решимость. Сердце на мгновение замирает, и монстр, должно быть, слышит меня, потому что он резко поднимает голову, взгляд черных глаз приковывает меня к месту. Я теряюсь в сияние его глаз, как будто Катон крадет мою душу, и не в силах отвести взгляд, когда он так смотрит на меня. Что-то вспыхивает в его темных глубинах, нечто, что я не в силах объяснить.

Когда Катон, наконец, отводит взгляд, я освобождаясь от его взгляда и почти задыхаясь.

Черт возьми, Талия, соберись.

— Ты поела? — пробормотал он, и когда я покачала головой, Катон нахмурился. — Я ведь тебя не разбудил?

— Нет, — отвечаю я. — Над чем ты работаешь? — Я подхожу ближе, обхватываю себя руками за талию, останавливаюсь позади него и заглядываю ему через плечо. Он как будто замирает, и понимаю, что мое дыхание обдувает его шею. Катон издает тихий рык, и я быстро отступаю назад.

Может быть, он, как и я, территориально относится к своей работе, или ему не нравится, что кто-то заглядывает ему через плечо. В любом случае, я останавливаюсь, не желая, чтобы этот огромный монстр разозлился. Он так легко может убить меня, но Катон медленно поворачивается, давая мне время увидеть его движения, как будто чувствуя мой страх и беспокойство.

— Извини, — шепчу я.

Он хмурится, когда избегаю его взгляда, и укоризненно смотрит на меня. Я замираю, скользя взглядом между ним и столом, и медленно подхожу ближе. Дойдя до него, Катон притягивает меня к себе. Я напрягаюсь от его рук на моих бедрах, но монстр либо не замечает, либо ему все равно, Катон снова поворачивается так, что я оказываюсь практически между его бедер. Я такая маленькая по сравнению с ним, Катон упирается подбородком мне в плечо, чтобы показать свою работу.

— Я пытаюсь определить, на какую именно часть нашей ДНК влияет солнечный свет, — пробормотал он, показывая мне образцы.

— Если ты сможешь найти эту особую часть, ты сможешь ее выделить, — отвечаю я, впечатленная его работой. Катон прижимается ко мне, втягивая воздух.

— Именно. — Он говорит более глубоким, рычащим голосом, и я быстро отстраняюсь, прислоняясь спиной к столу, чтобы встретиться с ним взглядом. У него обычно черные глаза, но сейчас они налились красным цветом.

— Отчего у тебя меняется цвет глаз? — спрашиваю я.

— Что делает? — спрашивает он, наклоняя голову.

— Вот сейчас. — Я показываю жестом. — Меняют цвет.

Он вздрагивает и отворачивается, медленно дыша, а когда поворачивается обратно, они снова черные.

— Прости, — бормочет он. — Это то, что иногда с нами происходит.

— Когда? — спрашиваю я, чересчур любопытствуя. Катон смотрит на меня, пока не приходит к какому-то выводу.

— Когда мы испытываем сильные эмоции: опасность, печаль, счастье, похоть… — Катон прерывается, и я глотаю воздух. Он слегка усмехается. — Это не похоже на дымку, но телесные реакции схожи.

— Дымку? — спрашиваю я, радуясь тому, что продолжаю спрашивать, раз уж он отвечает. Ответы помогут удовлетворить мое любопытство и не позволят мне анализировать, почему монстр возбудился от того, что я так близко. Это точно не был гнев или печаль.

— Биологическая реакция, хищная черта, — кивает он. — Она берет нас под контроль, когда наши эмоции становятся слишком сильными или нам угрожает опасность. Обычно, если нам угрожает опасность, она превращает нас в монстров, а не в людей, делая нас сильнее, быстрее и безумнее, но в таком состоянии мы не признаем никого и ничего. Мы можем ранить любого, если он встанет у нас на пути. Мы очень стараемся вернуться из этого состояния. Первые монстры, сбежавшие из лаборатории, жили и умерли в таком состоянии, и с течением поколений мы стали лучше контролировать дымку, хотя помогает то, что мы больше не воюем и можем найти счастье.

— А раньше? — спрашиваю я.

— Раньше? Большинство из нас существовало в дымке во время войны. Мы сражались, чтобы выжить, охваченные жаждой крови. Мы убили многих, и смерть нашего народа только усилила ее. Некоторые до сих пор живут в дымке, отвергнутые племенами за то, что не научились контролю. Они опасны, очень опасны, и они убили бы своих, если бы у них была возможность.

— Почему?

— Чем дольше ты остаешься в дымке, тем глубже погружаешься в безумие, и, в конце концов, ты сходишь с ума и не можешь вернуться. — Он пожимает плечами. — Я видел, как это происходит, и это было не очень приятно.

— Ого, ты видел, как это происходит?

Катон кивает, отводя взгляд в сторону, но потом встречается с моим взглядом.

— С моим отцом. Когда мама погибла во время побега из лабораторий, папа погрузился в дымку. Я был совсем маленьким, под защитой нашего народа, который ушел под землю, пока наши воины вели войну наверху. Но видел его достаточно, чтобы заметить, как папа погружается в дымку. Даже когда людей оттеснили и начали строить стену, он не смог выйти из нее. Отец был потерян, обезумел от горя.

— Катон, — шепчу я, беря его руку и сжимая, надеясь унять боль в его голосе. — Что с ним случилось?

— Говорили, что его убили в последние дни войны, но мы с братом узнали правду несколько лет назад. — Когда молчу и жду, он пораженно опускает плечи. — Один из наших был вынужден убить отца. Когда не осталось людей, которых можно было бы убить, отец обратился против своего собственного народа, так потерявшись в своей боли и горе, и у них не осталось другого выбора, кроме как покончить с его жизнью, чтобы он мог воссоединиться со своей парой.

— Но ты и твой брат… — Я покачал головой. — Вы потеряли их обоих?

— Он не мой родной брат. Он тоже потерял свою семью во время восстания, и мы с ним сблизились и защищали друг друга, и да, я потерял обоих родителей. Это было очень давно, и мой народ заботился, любил. Кормил нас и растил как своих.

— У меня нет слов. — Я сжимаю его руку, пытаясь утешить, зная, как тяжело терять семью. — Я рада, что они у тебя были, и ты не был один.

Что-то в моем тоне должно насторожить его, наверное, горечь, потому что Катон смотрит на меня с пониманием.

— Как ты?

Он рассказал мне свою историю, и в кои-то веки я решила рассказать о своей. Я киваю и отворачиваюсь, глядя на свою маленькую, бледную руку в его гораздо большей красной руке.

— Мои родители умерли, когда мне было пятнадцать лет. За день до моего дня рождения. У меня никого не было. Никому не было дела до того, что со мной происходит, никто не следил за тем, чтобы я была сыта, счастлива и здорова. Мне было очень одиноко, и я скучала по ним. Родители оставили мне деньги, и, поскольку я была уже почти взрослой, меня оставили в их доме на произвол судьбы.

— Талли. — Катон притягивает меня ближе, и я прижимаюсь головой к его груди, его ровно бьющееся сердце дает мне силы продолжать, пока он гладит меня по спине.

— Никому не было до меня дела, Катон. Я была совершенно одна. Я выжила, чтобы родители гордились мной, я сосредоточилась на учебе, стала лучшей из всех, но мне казалось, что этого недостаточно. Мне до сих пор их так не хватает. — Слезы наполняют глаза, и я пытаюсь их сдержать, но они все равно капают; слезы, которые я не проливала, даже когда узнала об их смерти.

Я никогда не плакала, словно оцепенела, когда была подростком, вынужденным слишком рано повзрослеть, как и он.

— Я не сомневаюсь, что они гордились бы тобой, Талия, мой человечек. Ты такая сильная и умная. Ты приспособилась выживать и стремишься сделать мир лучше. Я вижу это в твоей доброте и несравненной силе. Это нормально ‒ скучать по ним, — бормочет Катон, поглаживая меня по спине, когда слезы стекают с щек и падают ему на грудь, но он ничего не говорит по этому поводу. — Мне очень жаль, что ты была одна, и я ненавижу, что тебе пришлось пройти через это в одиночку.

Шмыгнув носом, слегка отстраняюсь, а Катон нежно утирает мои слезы и смотрит мне в глаза.

— Что с ними случилось? — наконец спросил он.

— Они погибли в результате несчастного случая, — шепчу я. — Глупый несчастный случай. В одну минуту они находились рядом, говорили о торте на мой день рождения, а в следующую — их не стало, и мир стал не таким ярким и гораздо более холодным.

Он кивает, как будто понимает, и я думаю, что так оно и есть.

Мы оба сироты.

— Ты больше не останешься одна, Талли, — обещает Катон, наклоняясь ко мне. Я невольно закрываю глаза, и Катон по очереди нежно целует каждое веко. — И я уверен, что они очень гордятся тем, какой женщиной ты стала.

Не знаю почему, но от этого я плачу еще сильнее, а он просто держит меня. Этот монстр, этот… этот человек, который должен ненавидеть меня за то, что я просто человек, бережно обнимает меня, пока я горюю по своим родителям. Он успокаивает и защищает меня, обнимая так крепко, что я впервые за долгое время начинаю чувствовать себя в безопасности.

Постепенно я успокаиваюсь, и неловко чувствую себя, сгорая от стыда из-за своей вспышки, поэтому, отстранившись, избегаю его взгляда и прочищаю горло. Пожалев меня, Катон сжимает мою руку и отпускает, оставляя между нами пространство. Катон, вероятно, знает, что мне это нужно, учитывая, как я себя чувствую. — Как насчет того, чтобы поесть, а потом ты поможешь мне с моими исследованиями? — предлагает он, и я резко вскидываю голову. Как он узнал, что мне нужно снова заняться исследованиями? Обратиться к логике, чтобы обрети уверенность и надежность?

Потому что он тоже так делает — я вижу это в его понимающих глазах.

— Я была бы рада, — пробормотала я.

— Кое-чего не хватает, да? — Я вношу в каталог исследования, пытаюсь разобраться в них. Надеюсь, что если смогу, то сумею им помочь.

В кои-то веки чувствую, что реально помогаю, что нахожусь на своем месте.

Как будто меня сюда привела судьба, в которую я до сих пор не верила, но сейчас допускаю, что кто-то свыше направил меня в лабораторию с возможностью прочитать эти исследования и помочь Катону и его людям. Он поднимает голову, приседая рядом со мной и читая надписи.

— Кажется, я оставил несколько, — пробормотал он.

— И я не успела собрать их все. Тигр напал. — Я пожимаю плечами. — Это значит, что нам нужно вернуться, если мы хотим все понять и защитить. Лучше всего оставить образцы здесь. Они первым делом будут искать в лаборатории, а когда мы не вернемся, кто знает, кого они пришлют.

— Ты права, — соглашается Катон; я удивленно моргаю и медленно улыбаюсь.

— Впервые слышу, чтобы мужчина так говорил, — смеюсь я.

Катон берет меня за подбородок и, хмурясь, приподнимает мое лицо.

— Не мужчина, Талия, а чудовище. — Он отходит в сторону, что-то собирая и складывая в пакеты. — Если мы хотим получить результаты исследований, нам нужно пробраться в лабораторию. Она находится на территории Акуджи, он может позволить мне войти, но если его люди обнаружат меня и человека в ненавистном им месте? — Катон качает головой, и тепло, которое разливалось по моему телу от его прикосновений и слов, исчезает, сменяясь холодным страхом. Так легко забыть о том, что я должна бояться монстров, ведь Катон ни разу не причинил мне вреда. Он добрый, мягкий и умный, так что да, легко забыть, но он говорит очень серьезно, так что я решительно киваю.

— Я буду вести себя тихо.

— Ты? Тихо? — Катон снова усмехается, когда подходит ко мне, закидывая сумку на плечо. — Я в это не верю, Талия. — Он подмигивает. — Мы проберемся тайком. Мне придется нести тебя через их землю, так меньше шансов, что мы оставим следы и запах, к тому же я быстрее и тише. Мы проберемся и выберемся. Ты все время должна быть рядом со мной, поняла?

Часть меня раздражает его строгий приказ, но вижу беспокойство в глазах Катона и понимаю, что он делает это только для моей защиты.

— Поняла.

Возвышаясь надо мной, он внимательно смотрит на меня.

— Я серьезно, Талия. Я буду защищать тебя, но запомни, пожалуйста. Мы сознательно, без приглашения входим на землю другого племени и вторгаемся в разрушенное святилище, где погибли многие из наших. Мы должны быть осторожны и умны.

Я беру руку Катона в свою и сжимаю.

— Я поняла, Катон. — Мне почему-то нужно, чтобы он мне поверил, и когда Катон вздохнул с облегчением, стало ясно, что он поверил.

— Давай я отвлеку внимание, и расчищу путь, — пробормотал Катон и ушел. Я жду за дверью, чуть ли не подпрыгивая от возбуждения.

Во мне борются страх и волнение — страх перед опасностью, ведь за стеной все опасно, и волнение от того, что я наконец-то выберусь из лаборатории и получу в свои руки недостающие исследования. Может быть, мы даже найдем Арию, ведь именно с нее все началось.

Как бы мне ни нравилось находиться в лаборатории, я скучаю по свежему воздуху, по солнцу и небу.

Скучаю по свободе.

Весь мой мир изменился с тех пор, как оказалась за стеной. Разум все еще пытается разобраться во всем, но в некоторых деталях я уверена.

Во-первых, монстров создали люди.

Во-вторых, ученые ставили на них опыты и причиняли им боль, пока не началась война.

В-третьих, люди построили стену, чтобы скрыть свои преступления.

В-четвертых, ученые хотят вернуть свои исследования.

Логично предположить, что это нужно для того, чтобы они могли продолжить свои эксперименты, чего я допустить не могу. Посмотрите, что случилось в прошлый раз. Мы потеряли тысячи людей, как и монстров, и наши жизни безвозвратно изменились.

В-пятых, я доверяю Катону свою жизнь, причем гораздо больше, чем когда-либо доверяла человеку.

В-шестых, я могу принести пользу здесь. Я могу помочь.

В-седьмых, Ария может быть ранена или в опасности, и я должна ей помочь.

В-восьмых, хоть монстры страшны, но и не такие уж злодеи, какими их выставляют.

В-девятых, я не скучаю по своей жизни за стеной, только по безопасности и уверенности, которую она давала.

Разве это не странно?

Я все еще привыкаю ко всему, а Катон по доброте душевной отвечает на все мои вопросы, один из которых касался электричества, и он с гордостью заявил, что сумел починить сеть для всех них.

Умный монстр.

Катон возвращается, берет меня за руку и спешит вниз по лестнице. Я чуть не спотыкаюсь, пытаясь угнаться за ним, и Катон поднимает меня на руки, неся как невесту, и просто прыгает вниз по лестнице. Мы движемся слишком быстро, чтобы видеть, и у меня начинает кружиться голова, поэтому я зарываюсь головой в его горло, плотно закрывая глаза, даже когда чувствую толчки от нашего движения, а затем нас обдает ароматом свежего воздуха. Но даже тогда Катон не замедляется, и я сохраняю максимальную неподвижность, глубоко вдыхая и напрягаясь от его запаха.

Аромат, который словно проникает в мое тело и пробуждает каждую его частичку.

Он мускусный, мужской, томный, практически чужой, но такой пленительный, что окутывает меня защитным, чувственным пузырем, заставляя пульсировать каждый сантиметр моего тела, даже когда расслабляюсь. Я чувствую себя одновременно в безопасности и возбужденной. Боже, надеюсь, Катон не заметит, но, похоже, он не отвлекается, двигаясь все быстрее и быстрее. Я чувствую, как мы прыгаем и поворачиваем за углы, но не поднимаю головы.

Если бы я это сделала, мне бы стало плохо.

— Ты в порядке, Талия? — бормочет Катон, мне на ухо, и голос у него совсем не запыхавшийся несмотря на то, что он несет меня на руках и бежит, словно за ним гонятся черти из ада.

— Отлично, — пискнула я, и услышала что-то вроде мурлыканья и смеха, что заставило меня улыбнуться, даже когда я прижалась ближе к нему. Он крепко держит меня за бедра, надежно притягивая к себе.

— Мы уже близко, только не шуми, хорошо? — говорит он.

Я киваю, не доверяя своему голосу, и просто держусь. Сначала концентрируюсь на нем, а не на том, как порхают бабочки в животе, перехожу от восхитительного запаха Катона к осязанию его кожи под моими пальцами. Ослабляю смертельную хватку и легонько поглаживаю его покрасневшую кожу. Она такая мягкая, как бархат, а на ощупь — словно чистый шелк. У него такие крепкие мышцы и тело, я глажу плечо Катона, исследуя его до тех пор, пока Катон не издает рык, и тогда замираю.

— Талия, перестань отвлекать меня, — хмыкает Катон, но в его голосе слышится веселье, и я краснею, понимая, что, по сути, ласкала его.

Господи, Талия.

Сначала нюхаю его, а теперь ласкаю? Слава богу, мы наконец-то у цели. Я открываю глаза и вижу, как мы врываемся в здание лаборатории. Остановившись, тщательно обнюхав и осмотревшись, Катон мягко ставит меня на ноги. Я покачнулась, и он не отпускал мои руки, пока я не кивнула и не сделала первый шаг. Катон отступает и идет следом за мной к двери лаборатории.

Я оглядываюсь назад и на мгновение моргаю, когда воспоминание об Арии в этом самом месте смешивается с его нынешним образом. Тряхнув головой, я поспешно спускаюсь по ступенькам, чуть не упав, когда не вижу там Арии. Я знаю, что шансов было мало, но надеялась…

— Талия? — зовет Катон.

— Извини, — бормочу я и направляюсь в первую лабораторию, загружаю компьютер и вхожу в систему, указав свои данные. Когда он загружается, я поднимаю глаза и вижу, как Катон оглядывается по сторонам, и понимаю, что, вероятно, место навевает неприятные воспоминания. Черт, я такая бесчувственная.

— Если хочешь, можешь подождать снаружи, — мягко предлагаю я.

Катон недоуменно смотрит на меня.

— По логике вещей, места не хранят воспоминаний или призраков… — Он прерывается и на мгновение замолкает, после чего продолжает: — Но это место всегда кажется мне неправильным, с привидениями, и их крики до сих пор звучат у меня в голове.

— Я не могла больше жить в особняке моих родителей. Мне казалось, что в нем живут их призраки. Я ненавидела его. Раньше он был таким теплым и наполненным жизнью, а теперь стал просто фасадом, — говорю я Катону и протягиваю руку. — Я понимаю, что ты имеешь в виду, но лучше, когда ты не один.

Катон берет меня за руку и позволяет затащить его в лабораторию.

— Я не могу стереть то, что было сделано с тобой и твоим народом здесь, но я могу попытаться помочь. Я могу попытаться сделать так, чтобы это никогда не повторилось, с твоей помощью.

— У тебя есть такая возможность, — машинально отвечает Катон, заставляя меня улыбнуться ему.

— Тогда давай начнем работать. — Я сжимаю его руку, а затем отпускаю и снова поворачиваюсь к компьютеру.

— Давай, — кивает Катон.

После того как помог собраться Талии, я перекладываю сумки и кладу ту, которую не могу нести, ей на колени, снова поднимая ее на руки. Она прижимается ко мне, такая мягкая и теплая, и на мгновение я просто смотрю на Талию сверху вниз, любуясь светлыми волосами, бледной кожей на фоне моего красного цвета лица, мягкостью ее изгибов на фоне моих твердых мышц. Мне кажется, что это правильно, что ее место здесь, в моих объятиях.

Проглотив эту мысль, направился обратно в город, желая поскорее убраться с территории Акуджи, пока кто-нибудь не нашел меня, потому что если они хотя бы взглянут на Талию… К черту соглашение, я убью их.

Она моя.

Я спешу по городу, чуть медленнее, чем обычно, потому что видел, как она побледнела по дороге сюда, а я этого не хочу. Хотя каждая секунда здесь подвергает нас риску, это лучше, чем если бы Талия хоть немного почувствовала себя больной. Когда мы пересекаем границу моих земель, я еще немного сбавляю скорость, и она поднимает голову, чтобы оглядеться, пока я иду по улицам, намеренно избегая мест, где установлены камеры и где патрулируют мои люди. Они услышат меня, если я подойду слишком близко, но я обычно брожу вокруг, так что они даже не будут сомневаться в этом. К тому же, ветер скрадывает голос Талли, когда она говорит тихо, и им нужно быть совсем близко, чтобы услышать биение ее сердца.

В городе, полном чудовищ, она в полной безопасности.

— Здесь красиво, — шепчет она, оглядываясь по сторонам. — Прекрасно, несмотря на разруху и запущенность. В городе так много живности. Я всегда думала, что все мертво. — Она качает головой, наблюдая за пролетающими совами, жуками, ищущими убежище на ночь, и ночными животными, разбегающимися по зданиям. — Но это не так. Он полон жизни, такой невинный и чистый.

Я оглядываюсь вокруг, стараясь посмотреть на все ее глазами.

— Да. Я люблю свои земли. Это приют для всех, место знаний, обучения и сохранения красоты.

Талия кивает, глядя на работу, которую мы проделали, чтобы починить здания и навести порядок, насколько это в наших силах.

В отличие от Дарклингов, которые разрушают, и Акуджи, которые позволяют всему рушиться, мы восстанавливаем.

— Я могу ув…

Я закрываю ей рот, сужая глаза и раздувая ноздри. И тут же слышу его шаги. Я бы узнал его шаги где угодно.

Зарычав, оглядываюсь по сторонам и вижу витрину магазина. Прижимаю палец к ее губам.

— Идет один из моих людей, сиди тихо и не высовывайся, — шепотом требую я, спеша подойти и поставить ее в витрину, а затем закрыть занавеску, которую повесил один из моих людей. Отойдя как можно дальше, я беру сумки в качестве оправдания того, где я был, пока он приближается, выходя из-за корпусов зданий. Увидев меня, он не удивляется и останавливается только тогда, когда доходит до меня.

— Брат, — приветствует он.

— Брат. — Я приветственно беру его за руку, и когда он оглядывает меня, то рычит: — Черт возьми, я же говорил тебе, чтобы ты не возвращался туда. Акуджи убьет тебя.

— Сначала ему придется меня поймать, — шучу я, не сводя глаз с укрытия Талии, хотя мне хочется убедиться, что с ней все в порядке. Это почти физическая потребность, и я оказываюсь спиной к ней, чтобы защитить от него, прежде чем осознаю, что делаю. — Что ты вообще здесь делаешь? — спрашиваю я, переключаясь в режим лидера. Я знаю, что сегодня у него единственный свободный вечер от охраны нашего народа. Обычно он проводит ее, сопровождая женщин, чтобы согреть свои меха, или напиваясь.

— Ищу тебя. — Он закатывает глаза, стуча пальцем по рогам. — Поскольку я не видел тебя в последнее время, то подумал, что мы могли бы пойти на разведку или еще куда-нибудь.

— Мне…

— Нужно заниматься исследованиями, — закончил он, передразнивая меня, а затем усмехнулся. — Понятно. Ты и вправду дрянной монстр.

— Хочешь, чтобы я заревел на луну и разорвал какое-нибудь животное? — Я смеюсь, заставляя своего соплеменника смеяться.

— Нет, но я соглашусь на спарринг или даже на постель с женщинами, по крайней мере, или с мужчинами, если тебе это нравится.

Я на мгновение отворачиваюсь, и он наклоняет голову.

— Что не так? Ты ведешь себя странно, более чем обычно.

— Нет, это не так, — огрызаюсь я.

— Брат, я знаю тебя с детства. Ты не можешь мне лгать, никогда не мог. Ты хороший лидер и отличный друг, но ты ужасный лжец. — Он усмехается, но усмешка исчезает, когда я просто смотрю на него. — В чем дело?

Я вижу его беспокойство, и меня гложет чувство вины за то, что я лгу брату.

— Ничего, я просто устал.

— Врешь, — отвечает он, и я фыркаю, ненавидя, что он способен так читать меня, хотя то же самое относится и к нему. Что-то явно беспокоит моего друга, но я даже не спросил, слишком волнуясь за Талли. Я плохой друг и плохой лидер, но есть кому защитить мой народ, в то время как у нее только я, так что я немного побуду эгоистом.

— Катон, — требует мой друг, — что происходит?

Я не знаю, как ответить, я не хочу лгать другу, но у него достаточно причин ненавидеть людей, и я знаю, что он возненавидел бы Талию. Он убил бы ее, чтобы защитить мой народ, и от одной этой мысли во мне едва не вспыхивает дымка.

— Катон? — спрашивает он, подходя ближе. Друг настороженно смотрит на меня, ища признаки того, что происходит. Причина, по которой он так хорошо защищает наш народ, заключается в том, что он очень наблюдателен, но даже самый тупой монстр не смог бы упустить то, что произошло дальше.

Талия чихает. Это маленький, милый звук, но по тому, как громко он нарушает тишину, его можно принять за признание вины.

Мой друг бросает взгляд на занавеску, срывает ее, и открывает Талию. Он рычит, хватает ее за волосы и тащит к выходу.

— Человек, брат. Смотри, кого я нашел. — Очевидно, он думает, что я не знал о ее присутствии или не знаю Талию, потому что он бросает ее на землю, готовясь убить или напасть на нее. Видя, как Талия сворачивается в клубок, как ее лицо искажается от ужаса, я делаю то, о чем никогда бы не подумал раньше, — нападаю на него, повалив его на землю.

Выражение лица моего друга меняется на потрясенное, в его глазах плещется боль, а за ней гнев. С рыком отбрасывает меня, и кидает на меня предательский, обвиняющий взгляд.

— Брат.

— Оставь ее, — требую я. — Это приказ.

— Она человек! — брызжет слюной мой друг и бросается на меня. Я отклоняюсь и отбрасываю его назад, и вскоре между нами завязывается настоящая драка: сталкиваемся рогами, мы скрестили когти друг с другом. Мы находимся в равных условиях, поскольку тренировались вместе, но затем мне удается прижать его к себе — беспокойство за нее делает меня сильнее.

Меня практически затянула дымка, но мне удается немного отодвинуть ее, чтобы прорычать:

— Она моя!

Друг замирает подо мной, расширяя глаза..

— Катон…

— Она моя! — со всей мочи прорычал я. — Ты не тронешь ее! — Я ударяю кулаками в землю по обе стороны от его головы, и бетон трескается, а он настороженно наблюдает за мной.

— Ты убьешь своего брата из-за человека? — тихо спрашивает он, и в голосе его звучит такая обида, совсем как в детстве.

Дымка отступает, и я сажусь, бросая на него взгляд.

— Нет, но если ты снова попытаешься причинить ей вред… — Я прервался и повернулся к ней. Талли стоит на коленях, прикрыв рот рукой. — Талия, ты в порядке?

Она икает:

— Да, — затем поднимается на ноги и идет ко мне. Подхватив Талли на руки, я качаю ее и зарываюсь головой в ее шею, успокаивая свой страх запахом моей Талии.

Я едва не потерял ее.

Я чуть не потерял ее.

Дымка снова окутывает меня, и я крепче прижимаю Талли к себе, нуждаясь в ее близости. Я провожу руками по ее телу, проверяя, нет ли повреждений.

— Прости меня, мне так жаль. Я ничего не могла поделать. Прости, Катон, — бормочет она снова и снова.

— Тише, Талия, все в порядке, — бормочу я, целуя ее волосы. Прижав к груди ее голову и обернув ее ноги вокруг моей талии, я поворачиваюсь к брату, который смотрит на меня с ужасом и отвращением.

— Ты, Катон, совершил чертовски большую ошибку, — рычит он, и я понимаю, что брат прав — я не только укрывал человека, но и напал на брата, своего соплеменника, защищая ее.

Отступив назад, друг смотрит на меня как на незнакомца, и это вонзает нож мне в сердце.

— Брат, я…

— Ты ответишь перед племенем за свое преступление, — рычит он, раздувая от гнева ноздри, глядя на Талию в моих руках. — И твой человечек тоже.

— Катон? — испуганно спрашиваю я.

Он смотрит на меня сверху вниз и улыбается, но я вижу, что он волнуется.

— Все будет в порядке. Просто держись рядом со мной, хорошо?

Я киваю, и Катон опускает меня на землю. Хватает сумки, и, бросив последний взгляд на другого монстра, тянет меня за собой. Мой взгляд возвращается к мужчине, который напал на меня. Он не причинил мне вреда, но хотел, и если бы Катон не было рядом, я бы, без сомнения, погибла.

Монстр был так быстр и силен, что у меня не оказалось бы ни единого шанса. Я по-новому взглянула на их вид, не говоря уже о Катоне. Он был сильнее и быстрее других монстров. Я начинаю приближаться к нему, замечая грусть в глазах другого монстра, пока его взгляд не останавливается на мне и не сужается от ненависти.

Это из-за моего вида или из-за поступка Катона? Я не знаю, но знаю наверняка, что сейчас меня выставят перед толпой монстров и моя судьба висит на волоске. Мне остается только верить Катону и надеяться, что я не погибну раньше, чем смогу спасти Арию.

Катон не сводит с меня глаз, явно волнуясь, и когда мы приближаемся к зданию, в котором они спят, во мне разгорается страх. Я иду прямиком в их гнездо, и на этот раз убежать или спрятаться не получится. Мне придется отвечать перед ними, и если они решат, то могут убить меня.

Не успеваю я опомниться, как протягиваю руку, впиваясь в гораздо большую руку Катона. Он смотрит на меня сверху вниз и спотыкается на ступеньке, прежде чем обхватить мою руку своими когтистыми пальцами и сжать. Катон показывает, что я не одна, и дает понять одним лишь взглядом и прикосновением, что защитит меня. Это придает мне уверенности в себе, необходимой для того, чтобы войти в это здание, рука об руку с монстром.

— И это все, на что ты способен? Угрожать женщине? — рычу на брата и нагоняю его на улице.

— Человеку! — рычит брат, поворачиваясь ко мне, и пропасть между нами становится больше, чем когда-либо. Мы были неразлучны с самого детства. Когда я покинул племя Акуджи, он последовал за мной, всегда доверяя мне.

— Ты никогда не сомневался во мне раньше, так не начинай сейчас, брат, — умоляю я, ненавидя боль в его голосе. Он окружил себя гневом, позволяя ему разъедать душу. Не знаю, когда я перестал ненавидеть людей или начал считать Талию другой, но то, что мой лучший друг, мой брат, ненавидит ее и хочет убить, уничтожает меня.

— Я никогда не сомневался в своем брате, но ты? Я не знаю тебя. Брат, которого я знал, убил бы женщину, как только увидел ее, за все, что они сделали с нашим народом, с нами и нашими родителями! — кричит он, его глаза вспыхивают красным, когда брат сталкивается со мной. — Он не стал бы держать ее как чертово домашнее животное и защищать, особенно от меня!

— Я сделал то, что должен был, ради наших людей…

— Может, наши люди и купились на это, но я видел в твоих глазах — ты хочешь ее. Все просто и ясно. Ты хочешь человека! — Он кривит губы в усмешке. — Ты предпочел ее своим людям, своему долгу… и мне, — задыхается брат, глядя на меня. — Я не знаю тебя и не доверяю, но поздравляю, ты получил человека. Не жди, что я буду стоять в стороне и смотреть, как ты уничтожаешь себя и наш народ. — Брат поворачивается, но я не позволю ему уйти, пока мы не закончим разговор.

— Брат, не делай этого. Ты нужен нашему народу, ты нужен мне.

— Нет, — говорит он, отворачиваясь. — Я никогда не был нужен тебе, но ты был нужен мне. Ты был единственной моей семьей. Я так сильно на тебя надеялся и доверял тебе все. Я бы все отдал за тебя. Теперь ты стал чужаком. Ты сделаешь нас слабыми и уничтожишь, но, по крайней мере, ты не единственный монстр, скрывающий секреты и людей. — Он бросает мне скомканную записку, и уходит от меня и нашего братства, словно это от пустяка скрываясь во тьме. От боли я потираю грудь, даже когда хватаю записку, любопытствую, о чем говорит брат.

Возможно, я только что потерял своего лучшего друга, брата из-за Талии, и все же я не жалею об этом, особенно когда читаю записку.

— Нет, у меня никогда не вырастут рога. — Я хихикаю. Мальчишка, сидящий рядом серьезно кивает, и я оглядываю детвору. Дети разных возрастов, с глазами от полностью черных до ярко-оранжевых, с короткими и полностью выросшими хвостами и рожками. Они чертовски милые. После того как Катон ушел, детишки загнали меня в угол на сцене и начали засыпать вопросами. Женщина, представившаяся Нойей, сказала им, чтобы они хотя бы позволили мне сесть, если уж собираются меня расспрашивать, так что теперь я следую за толпой детей и несколькими взрослыми монстрами обратно в спальный район.

— А хвост? — шепчет один из них.

— Нет. — Я ухмыляюсь. — Мне нравятся твои глаза. Почему они оранжевые? — решившись, спрашиваю я.

— Мама говорит, что мы рождаемся с оранжевыми глазами, смесь красного и черного, а когда мы становимся старше, они становятся полностью черными. — Он пожимает плечами, и я понимающе киваю.

Это немного похоже на некоторых кошачьих животных.

Вернувшись в спальную комнату, я отвечаю на несколько вопросов малышки, которая, похоже, говорит больше всех. Остальные выглядят застенчивыми или напуганными, что меня огорчает.

Позволив малышу подвести меня к куче мехов, я сажусь, скрестив ноги, когда малыш подползает ко мне с книгой в руках.

— Ты почитаешь нам? — спрашивает он, глядя на меня своими большими оранжевыми глазами. Над губой у него торчат крошечные клыки, а на голове растут очаровательные маленькие черные рожки. Сглотнув, я чувствую укол в груди, наблюдая за ним. — Пожалуйста, человечек Талия?

— Пожалуйста? — раздается эхо от детей, когда они смотрят на меня.

Я поднимаю взгляд на Нойю, которая лишь ухмыляется и кивает, а затем вижу, как в зал заходят несколько настороженных взрослых.

— Конечно. Как тебя зовут? — спрашиваю, беря книгу, и смотрю на сказку, которую он выбрал. Эту сказку мне читала мама, когда я была маленькой.

— Гроф. — Мальчишка ухмыляется, устраиваясь поближе, и остальные дети тоже расслабляются на одеялах.

— Очень сильное имя. — Я ухмыляюсь. — Если хочешь, можешь звать меня просто Талия, — шепчу я, словно это секрет, и мальчик хихикает.

— Люди забавные. Мама говорила, что они страшные.

— Некоторые — да, — тихо отвечаю ему. — Некоторые очень плохие. Твоя мама умная, — сокрушенно говорю я, после чего беру в руки книгу. — Ладно, время читать.

Когда начинаю читать историю с драматическим голосом, как это делала моя мама, приглушая его для плохих парней и делая его звонким и высоким для фей, то замечаю, что все больше и больше монстров проникают в комнату, пока вся комната не заполняется. Все взгляды устремлены на меня, пока читаю. Я безумно краснею, но продолжаю, пока дети смеются и подбадривают меня. Я даже разыгрываю некоторые фрагменты, заставляя их кричать и хихикать.

Их смех отдается в моем сердце и раскалывает его еще больше.

В конце концов, я никогда не услышу как смеются мои дети.

Мой голос дрожит, когда продолжаю читать, но печаль вскоре исчезает, когда погружаюсь в историю, почти захлебываясь от восторга, когда все детишки сгрудились ближе, забыв о своем недоверии ко мне. Мы как будто сближаемся, и я бы прочитала сотню книг, если бы это помогло.

Раздается шум, и я приподнимаю голову, вижу Катона в дверном проеме с приоткрытым ртом от удивления, когда он оглядывает комнату. Я мягко улыбаюсь ему, а затем опускаю голову и начинаю читать, когда Гроф подталкивает меня хвостом.

— И жили они долго и счастливо. Конец, — заканчиваю я спустя некоторое время. Тихонько закрываю книгу и кладу ее на пол, оглядываясь по сторонам, видя, что несколько детей заснули, но не Гроф. Он с любопытством наблюдает за мной, и не успеваю я отреагировать, как он забирается ко мне на колени. Вцепившись ручками в мою рубашку, его хвост лежит на моей ноге и смотрит на меня. Я слышу чье-то рычание, но не двигаюсь с места, глядя на маленького мальчика, который доверяет мне и преодолевает пропасть, о которой он даже не подозревал. Это доказывает, что если нас не воспитывать в ненависти, то ее и не будет, независимо от наших различий.

— Мама говорила, что люди страшные, но ты не такая. Ты добрая. Ты ведь не причинишь вреда моей семье, как другие плохие люди? — спрашивает с наивным пониманием ребенок, которое, кажется, есть только у детей.

— Никогда, — твердо обещаю. — Я никогда не причиню вреда ни им, ни тебе. Я скорее умру, чем сделаю это. — В этот момент я понимаю, что это правда.

Гроф торжественно кивает, а затем лучезарно улыбается.

— Я тоже так думал. У тебя есть дети? — спрашивает ребенок, зевая.

Мое сердце замирает, а в животе образуется тяжесть.

— Нет. — Мой голос дрожит.

— Хорошо. — Мальчик вздыхает и обнимает меня. Я замираю, затем обнимаю в ответ, и через минуту он уже тихонько храпит. На минуточку, я представляю, что он мой, прежде чем это фантазия исчезнет. Повернувшись к Нойе, я шепчу:

— Где мне его уложить?

— Вон там. — Она кивает на мех.

Я крепко обнимаю ребенка и как можно осторожнее несу к меху, на который указала Нойя. Приседая, аккуратно укладываю малыша и поправляю маленький хвостик, а затем поглаживаю пучок каштановых волос, упавший ему на лицо.

— Спокойной ночи, малыш.

Я подхожу к Нойе, которая с нежностью наблюдает за ним.

— Спасибо, что позволила мне это сделать, — говорю ей.

Она смотрит на Грофа и улыбается.

— Не за что. У тебя нет детей?

Облизывая губы, я колеблюсь, и по лицу Нойи пробегает что-то похожее на понимание.

— У меня не может быть детей, или шанс весьма маловероятный. Во всяком случае, так мне сказали. До этого у меня было два выкидыша. Я, э-э, потеряла ребенка, — признаюсь я, когда Нойя выглядит смущенной. Она — первая, кому я рассказала об этом с тех пор, как узнала от врача. — Я всегда любила детей и хотела иметь большую семью, ведь у меня больше никого не было, но, видимо, не судьба. В детстве я нянчила всех соседских детей за деньги, но своего иметь не могу. Спасибо, что позволила мне подержать его минутку, чтобы понять, каково это.

Нойя берет мою руку и сжимает.

— Племя — это семья. Мы делимся всем, даже нашими детьми. Ты можешь присматривать за ними в любое время, — шутит она, из-за чего я мягко усмехаюсь. — Мне жаль, Талия. — И вдруг она неожиданно заключает меня в объятия. Те, кто слушал рядом с нами, тоже крепко прижимают меня к себе, и впервые за много лет я плачу, когда монстры дают возможность оплакивать то, что могло бы быть, если бы мое тело не предало меня.

Они обнимают меня до тех пор, пока я не успокаиваюсь, а когда отходят, Нойя вытирает мне лицо, держа меня за щеки и внимательно смотря в глаза, а затем кивает, словно приходя к какому-то выводу.

— Рефресол, — шепчет Нойя, отступая назад, и остальные повторяют за ней. Я не успеваю спросить, что это значит, как появляется Катон.

— Ладно, я украду ее обратно, — поддразнивает Катон, берет меня за руку и, помахав на прощание, начинает вести меня в лабораторию. На полпути на меня наваливается усталость, и Катон без спроса заключает меня в свои объятия. События дня настигают меня, и я обнимаю его и смотрю ему в глаза. Я хочу спросить, как обстоят дела с его другом, но что-то другое берет верх.

— Что значит Рефресол? — мягко спрашиваю я.

Он моргает и смотрит на меня сверху вниз, а затем улыбается.

— Один из нас, а что?

Я не могу сдержать улыбку, которая озаряет мое лицо.

— Просто так. — Я прислоняюсь головой к груди Катона, и не успеваю опомниться, как погружаюсь в сон, в объятиях своего монстра.

Глядя на Талию в своих объятиях, я не могу отделаться от мысли, что все это того стоило. Несмотря на боль на сердце из-за ссоры с братом, я не жалею, что спас ее и привез сюда. Наклонившись, я нежно целую Талли в макушку и ухмыляюсь, когда она издает восхитительный звук и шмыгает носом.

Открыв дверь в лабораторию, прохожу через нее и закрываю за собой, а затем спешу в свою комнату, где укладываю Талию на мех, как она укладывала ребенка. Сняв с нее обувь, смотрю на нее сверху вниз. Когда я нашел Талию среди своих людей, я забеспокоился, но она смеялась. То, как она оживила историю, их покорило. Монстров успокаивала ее доброта и чистая душа.

Неудивительно, что они называли Талию одной из них.

Не в силах сдержаться, я скольжу в меха, ложась рядом с ней. Мне хочется заключить Талию в свои объятия, но я не воспользуюсь ее беспомощностью, пока она спит. Вместо этого вдыхаю ее запах и наслаждаюсь ее теплом. Я закрываю глаза и успокаиваюсь, но тут на меня опускается что-то тяжелое. Открыв глаза, вижу руку Талии на моей груди. Я едва дышу, когда Талия прижимается ко мне. Закидывает на меня ногу, утыкается головой в мой бок, а затем перелезает через меня и раскидывается на моей груди, обхватывая меня ногами и руками.

Мое сердце бешено колотится, когда обнимаю ее и крепко прижимаю к себе. Она так боялась меня, когда только проснулась, а теперь прижимается ко мне, как котенок, такая доверчивая и красивая.

Когда Талли ногой задевает мой стояк, я стону и подталкиваю ее, чтобы она не лежала на нем. Достаточно просто понюхать Талию, чтобы возбудить меня, но сейчас, когда она согревает меня своим теплом и изгибами? Да, член болезненно пульсирует, но это не только из-за ее тела, но из-за ее разума, и души. Наблюдая за ней с моими людьми, я думал о том, чего не должен хотеть, особенно с человеком, но я не могу остановить свои чувства к ней.

Талия ведь не может остаться, правда? Она человек и должна быть со своим народом, как и я со своим.

Мысль о том, что она уйдет, вызывает физическую боль, но она никогда не сможет стать моей.

Ложь жжет мне грудь, как и то, что я не сказал Талии, что ее подруга жива и в порядке, только для того, чтобы она осталась со мной.

Когда я просыпаюсь, свернувшись калачиком, Катон спит. Я растерянно моргаю, не понимая, как я здесь оказалась и почему обвилась вокруг него, как коала, но ему, похоже, все равно. Одной рукой Катон обхватывает мою задницу прижимая меня к себе, а другой запуталась в моих волосах.

Черт.

Я пытаюсь соскользнуть с него, и Катон открывает глаза, ища угрозу. Когда понимает, что я проснулась и двигаюсь, он расслабляется и отпускает меня.

— Доброе утро, — бормочет с зевотой. Катон такой сонный и милый, что я отвожу взгляд, игнорируя пылающие щеки. Должно быть, я забралась на него во сне.

Мой бывший всегда говорил, что я любительница обниматься.

— Доброе утро, — отвечаю я и ломаю голову в поисках чего-нибудь, чего угодно, что можно сказать. Пока длится молчание, Катон вскидывает бровь, и я паникую, пока, наконец, не говорю: — Ты слышал что-нибудь об Арии?

На его лице застывает выражение, когда Катон скатывается с кровати и встает.

— Пока нет, — отвечает он, но голос у него какой-то странный.

Сидя, я подтягиваю колени к груди и наблюдаю за ним.

— Хорошо, — тихо шепчу я, но он застывает. Это из-за объятий? Нет, если бы это было так, он бы проснулся от чувства неловкости.

Он лжет мне?

Нет, Катон не стал бы. Я отпускаю ситуацию и ухожу в ванную. Приняв душ и сходив в туалет, застаю его за работой, и присоединяюсь к нему. Обычно Катон болтает и вертится вокруг меня, но сегодня Катон едва смотрит на меня, и мне не хватает его взгляда и прикосновения. Я быстро привыкла к работе бок о бок с ним и предпочитаю ее работе в одиночестве.

Следуя его примеру, я молча собираю материалы для исследования. Ученые хотели это исследование не просто так, нам нужно выяснить, почему.

Спустя какое-то время раздается стук в дверь, и как только Катон открывает ее — возвращается с подносами еды. Мы снова едим в тишине, пока я, наконец, не выдерживаю.

— Ладно, что случилось?

— Ничего, — бормочет Катон, но не смотрит мне в глаза.

— Катон, ты даже не смотришь на меня. Это из-за… из-за того, что я спала на тебе? Я могу спать в другой комнате, если тебе это неприятно.

Катон поднимает голову.

— Нет, — рычит монстр, заставляя меня вздрогнуть, после чего он смягчается и вздыхает. — Прости, я просто беспокоился о своих людях. Я не должен был срывать злость на тебе. И ты будешь спать со мной в моем гнезде, где ты в безопасности. — Он ласково улыбается. — Закончишь есть, и мы немного повеселимся. Нам обоим это нужно.

— Повеселимся? — повторяю я.

— Повеселимся, — ухмыляется Катон. — Ты ведь знаешь, что это такое, правда, Талли? — дразнит он, поддевая меня хвостом.

Со смехом я отбиваю хвост, испытывая большее облегчение, чем желание признать, что мы снова в норме, но в его глазах все еще мелькает тень. Я не спрашиваю, потому что если бы Катон хотел рассказать, он бы рассказал. Наверняка это из-за его друга. Вчера Катон был явно расстроен. Когда он будет готов, то расскажет. Надеюсь, он не позволит этому поглотить себя. Может, развлечение не помешает.

Как только мы поели, я надела туфли, и Катон повел меня вниз. Я машу знакомым ребятам, прежде чем Катон вытаскивает меня на улицу, пока дети не добрались до меня.

— Сегодня ты моя. — Он ухмыляется, глядя на меня. — Так что поторопись, пока тебя не поймали дети, — дразнит он и тянет меня за собой, а я смеюсь.

— Куда мы идем? — спрашиваю я, когда Катон ведет меня через площадь. В центре стоит статуя, которую хочу рассмотреть получше, но у меня нет времени, так как Катон тянет меня за собой.

— Конечно, чтобы показать тебе мои любимые места. — Он улыбается мне в ответ, его глаза мерцают, когда Катон тянет меня к огромному зданию на другой стороне площади, с некогда белокаменными ступенями и колоннами. На крыше здания написано «Музей Старого Света», и волнение захлестывает меня.

— Музей? Правда? — Я буквально хлопаю в ладоши, спеша к нему.

Здание простирается до самого горизонта, и очевидно, что когда-то оно было красивым и наполненным жизнью. Некоторые окна разбиты или вовсе отсутствуют, а сквозь другие пробиваются маленькие огоньки, словно внутри живут чудовища, но когда вхожу в мраморное фойе, усыпанное листьями, все эти разрушения не имеют значения.

Потрясающее зрелище.

— Вау, — шепчу я, кружась на месте, разглядывая высокие куполообразные потолки с росписью, явно ручной работы, и то, что раньше было залом для приемов.

Когда я опускаю голову, то вижу, что Катон смотрит на меня с приоткрытым ртом и нечитаемым взглядом. Мы просто смотрим друг на друга, голод, написанный на его чертах, вызывает жар по моему телу, пока он вдруг не отводит взгляд.

— Оно прекрасно, — говорю ему, и Катон снова смотрит на меня, целенаправленно проводя глазами по моему телу и снова поднимаясь, чтобы встретиться с моими.

— Это точно.

Не в силах сдержать румянец, я снова отворачиваюсь, чтобы осмотреться и увидеть как можно больше. Катон следует за мной по пятам, но в дружеском молчании, чтобы я могла все увидеть. От того, что он рядом, наблюдает и защищает меня, мое сердце бьется в два раза чаще, и Катон несомненно, слышит. Когда мы переходим в огромное открытое пространство, где полно картин и прозрачный потолок, через который видны звезды, я сажусь на скамейку и осматриваюсь.

Катон издает звук, и я смотрю на него.

— Что? — спрашиваю его с улыбкой на губах.

— Это мое любимое место, — бормочет Катон, садясь рядом со мной, и прижимается бедром к моему бедру. Его хвост, который, как мне кажется, он даже не замечает, обвивается вокруг моей лодыжки и притягивает меня ближе. — В прошлый раз, когда я находился здесь, у меня возникло чувство… Я понимаю, что это не очень по-научному с моей стороны, но мы — по сути создания с животными инстинктами, и как бы я ни старался не быть таким, я все равно им являюсь.

— Чувство? — Я спрашиваю, глядя на него и понимая, что Катон так же загадочен и прекрасен, как и окружающее нас искусство.

— Что все вот-вот изменится, — шепчет Катон, опуская глаза к моим губам, а затем встает и протягивает мне руку. — Пойдем, я покажу тебе кое-что еще.

Я беру Катона за руку, его огромная ладонь согревает мою, когда он мягко поднимает меня на ноги и ведет из музея. Катон замедляет длинные шаги, подстраиваясь под мои, и старается, укрыть меня телом от посторонних глаз и потенциальных угроз. Он окидывает взглядом окрестности, но когда я сжимаю его руку, то смотрит вниз, и на его лице появляется улыбка.

— Ты в костюме ночи, — произносит он невзначай, и я вопросительно наклоняю голову. Словно поняв этот жест, он продолжает. — В лучах лунного света, твои светлые волосы кажутся золотыми, глаза светятся звездами, а бледная кожа сияет так ярко, что ты можешь жить вместе с небесными богами.

Я останавливаюсь и смотрю на него, но Катон ничего не замечает, просто тащит меня за собой, словно не он только что сказал мне самые прекрасные слова из всех, что когда-либо говорил мне человек или монстр.

— Катон, — зову я, останавливая его. — Ты не можешь сказать такое и идти дальше как ни в чем не бывало!

— Почему нет? — спрашивает он, нахмурив брови в замешательстве.

— Потому что… Потому что… — Я хмыкаю, заставляя его ухмыляться, когда тыкаю пальцем ему в лицо. — Перестань быть таким милым и добрым! — Я проношусь мимо него, слыша его смех за спиной. Мгновение спустя Катон снова берет меня за руку и ведет в другом направлении, к библиотеке. Мы заходим внутрь, и он радостно машет своим людям. Они приветливо машут ему в ответ. Некоторые с любопытством смотрят на меня, а некоторые откровенно игнорируют.

Рим не за один день строился, и это лучше, чем съесть меня.

Хотя я бы не возражала, если бы это сделал Катон…

Нет, плохие мыслишки!

Катон ведет меня через стеллажи. Обшарпанные деревянные конструкции явно вычищены и приведены в порядок, и когда мы выходим на середину, я замираю. Здесь очень здорово, правда. В центре расставлены столы, за которыми сидят монстры и читают при свечах. Я не могу не чувствовать себя здесь как дома. Вокруг нас по кругу стоят книжные шкафы, простирающиеся до самого горизонта, а сзади — огромная железная лестница, ведущая на верхний уровень, где еще больше книжных стеллажей. На некоторых из них есть свободные места, другие книги погнуты, помяты или даже уничтожены, но видно, что они потратили много времени на уборку и ремонт этого места. Стены в трещинах, но чистые, некоторые окна разбиты, но заклеены, а в фонарях висят свечи, освещая пространство теплым, приветливым светом.

Пол вымыт, и хотя на нем кое-где видны следы от когтей, он по-прежнему прекрасен.

— Здесь так уютно, — бормочу я, когда Катон позволяет мне осмотреться, а затем, не говоря ни слова, проводит экскурсию по зданию. Катон показывает мне книги, все еще закрытые в шкафах, и те, которые они не смогли починить, аккуратно сложенные в задней комнате. Там сидит монстр, который перебирает книги, пытаясь спасти их, что меня одновременно удивляет и восхищает.

Затем Катон ведет меня наверх, щелкая когтями по металлическим перилам, и, оказавшись на площадке, он отпускает мою руку.

— Броди на здоровье, — наставляет Катон.

Я так и делаю, проходя между стеллажами и проводя пальцами по корешкам. Достаю несколько книг, пролистываю их, ухмыляясь тому, как за ними ухаживали. На них даже наклеены пометки о том, что их можно взять на время. Мое сердце успокаивается, и чем дольше я брожу, тем больше меня наполняет покой. Находясь здесь, я словно оказываюсь дома и на мгновение представляю себе библиотеку, в которой провела детство, свернувшись калачиком в углу, чтобы скоротать день. В конце концов, я решаю найти Катона, и для этого мне приходится обыскать все проходы.

Когда я снова встретила его, он расслабленно уселся, согнув ноги у противоположного шкафа с книгами. Его голова была наклонена в сторону, а в огромной ладони держал тонкий роман, кажущийся крошечным. Какое-то время я просто наблюдаю, как Катон жадным взглядом бегает по странице, как аккуратно переворачивает страницы когтями, а губами бесшумно шепчет слова, как будто ему хочется произнести их вслух.

Я опираюсь плечом на стоящий рядом шкаф и случайно задеваю книгу. Звук тихий, но он поднимает голову. Заметив меня, Катон откидывается назад, и на его губах появляется приветливая улыбка, а я краснею от того, что застала его за этим занятием.

— Что ты читаешь? — спрашиваю в оправдание того, что я за ним подглядывала.

В огромном монстре со шрамом, читающем книгу, есть что-то невероятно привлекательное.

Он протягивает руку, и я беру ее, ожидая, что он усадит меня рядом с собой, но вместо этого он опускает меня между своих раздвинутых ног так, что я оказываюсь спиной к нему. Он кладет голову мне на плечо и обхватывает одной рукой книгу, а другой играет с моими волосами, обвивая хвостом мои лодыжки. Движение было таким естественным и быстрым, что я просто сижу и моргаю.

Мы обнимались прошлой ночью, но я спала. Теперь, когда я не сплю, все кажется очень интимным. Его дыхание проносится над моим ухом, и я чувствую биение сердца Катона, твердость его мышц и движение его губ, пока Катон продолжает читать. Я откидываюсь назад и читаю вместе с ним, сосредоточившись на словах, а не на ощущении этого очень большого, мускулистого мужчины, прижимающегося ко мне каждым сантиметром. Постепенно нервозность проходит, и я погружаюсь в историю.

Я вздыхаю, когда героиня убегает от любви всей своей жизни из-за недопонимания, и Катон крепче прижимает меня к себе. Повернув голову, я прячусь в его объятиях.

— Ой, мой самый нелюбимый момент в книге, — бормочу я. — Знаю, что обычно все заканчивается счастливым концом, но эта часть между тем, чтобы отпустить все и бороться за счастье? Меня пугает, что у них не хватит сил бороться за него.

— Мне тоже нравится, — пробормотал Катон. — Но такие моменты также являются моими любимыми. — Я поднимаю на него глаза, и Катон улыбается. — Тот момент, когда они понимают, как сильно любят друг друга, и чем они готовы рискнуть, чтобы сохранить этого человека. Да, это страшно, перемены всегда страшны, а боль? Конечно, больно, но это лучший вариант, не так ли? Когда они, наконец, получат свой счастливый конец, они будут заслуживать его гораздо больше.

— Наверное, я никогда не думала об этом в таком ключе, — шепчу я, когда Катон нежно убирает прядь волос мне за ухо. — Обычно я закрываю книгу и ухожу ненадолго.

— Тогда позволь почитать ее тебе, — бормочет Катон, и я закрываю глаза, когда его голос омывает меня, пока Катон читает главу за главой, вплоть до того, как пара снова оказывается вместе. Все это время его низкий, мурлыкающий голос переносит меня в историю. Мягкие поглаживания Катона по моему боку, бедру и руке приводят меня в чувство, а когда он начинает читать сцену секса, я становлюсь ярко-красной и ерзаю, одновременно нервничая и возбуждаясь. Я слышу, как Катон вдыхает, и издает рык, когда притягивает меня ближе, позволяя мне почувствовать очень твердый и длинный член, доказывающий, что Катон тоже остался неравнодушным. Но Катон не прекращает читать, и я не прошу об этом.

Мы остаемся запертыми в пузыре, пока он читает мне эротику, и желание растет между нами, пока я почти не задыхаюсь, а его голос не становится хриплым.

— Скользя по ее шелковистым бедрам, провожу языком по своду ее стопы, а затем медленно целую ноги, которые уже несколько месяцев представляю себе переплетенными с моими. Остановившись, пробую на вкус каждый сантиметр ее прекрасной кожи, чтобы запомнить этот момент навсегда. Застонав подо мной, она выгибается, стремясь к моему рту, и когда он рукой запутывается в моих волосах и тянет меня вверх, я с готовностью иду навстречу. Я погружаюсь в поцелуй, а она обхватывает меня и крепко прижимает к себе. Ее влажный жар принимает меня, когда я устраиваюсь между ее ног…

— Черт возьми, — шепчу я, тщетно пытаясь игнорировать пульсацию между ног и напряженные соски.

— Ты в порядке, Талли? — пробормотал мне на ухо Катон. Вот гад. Он сделал это специально, а если нет, то он самый сексуально неосведомленный мужчина, которого я когда-либо встречала. Я ненавижу тот факт, что не могу устоять перед его притягательностью, когда вздыхаю и наклоняюсь к Катону, слегка задевая бедром. Ворча, он обхватывает мое левое бедро и держит меня неподвижно, когтями покалывая мою кожу. — Не делай этого, — урчит он.

— Что не делать? — невинно спрашиваю я.

— Не надо так тереться об меня. Я спал с тобой, обернувшейся вокруг меня, Талия. Каждый дюйм твоей сладкой, мягкой человеческой кожи был прижат к моей, и вот ты снова здесь, трешься об меня, как кошка в течке. Твое тело умоляет меня уступить желанию и попробовать тебя на вкус, как я хочу.

— Я… Мы… — Я запинаюсь на полуслове, а он тихонько хихикает, облизывая раковину моего уха.

— Я чувствую твое возбуждение, Талли, так что веди себя хорошо, маленький человечек. Мне очень трудно, — он затягивает слово, заставляя меня сглотнуть, — читать в таком состоянии.

— Я знаю, и чувствую это, — язвлю я, не в силах сдержаться.

— Не говори об этом, просто игнорируй, — бормочет Катон, устраиваясь поудобнее, чтобы снова погрузиться в книгу. Когда он, наконец, заканчивает читать, мы оба сексуально расстроены, но при этом улыбаемся от уха до уха от счастливого конца.

— Ты был прав — оно того стоило, — пробормотала я, поворачиваясь в объятиях Катона, чтобы увидеть его лицо, но выражение лица Катона заставило меня замереть. — Что? — спрашиваю я. Его лицо такое серьезное. — Катон?

— Уходи прямо сейчас, Талия, — прорычал он. Я расширяю глаза, а сердце замирает от желания, когда я вижу чистое намерение, пылающее в его глазах. — Прямо сейчас, если только ты не хочешь, чтобы я тебя поцеловал.

— Что? — шепчу я.

— Я хотел этого с того момента, как встретил тебя. Я боролся с этим, не хотел тебя пугать, но я не могу… не могу не поцеловать тебя, когда ты так смотришь на меня. Так что уходи сейчас, Талия.

— Талли, — отвечаю я, облизывая губы. Его глаза следят за этим движением, и Катон упирается когтистыми руками в пол, словно пытаясь удержаться от того, чтобы наброситься на меня. — Зови меня Талли. Не останавливайся. — Не знаю, почему это кажется важным, но это так.

— Талли. — Катон тянет это слово, щелкая по губам длинным языком, пока наблюдает за мной. — Уходи.

— А если я не хочу? — я впервые проявляю смелость перед лицом такой нужды. Никто никогда не хотел меня так, словно испытывает физическую боль из-за того, что так сильно во мне нуждается. Только он, только Катон, и он прав — мне нужно, чтобы он меня поцеловал. Мне нужно, чтобы он сделал этот шаг, потому что я никогда не решусь, но я хочу этого.

Этот монстр медленно прокладывал себе путь в мое сердце и душу своими защитными объятиями и мягкими словами. Он танцевал со мной под фонарями, читал мне в библиотеке, защищал меня от своего народа и в то же время работал со мной бок о бок. Нетрудно признать, что Катон мне небезразличен, и мне интересно, что он предлагает.

— Последнее предупреждение, Талли, — рычит монстр, его глаза вспыхивают красным и светятся все ярче, чем дольше я перед ним задерживаюсь.

— Я никуда не уйду. — Я вызывающе вскидываю подбородок. — И что ты сделаешь?

Катон двигается так быстро, что я даже не успеваю отпрянуть. В один момент я стою перед ним на коленях, а в другой — лежу на спине на полу, а он склонился надо мной, протискиваясь между моих ног. Я задыхаюсь, когда он поворачивает бедра и дает мне почувствовать его твердую длину.

— Тебе следовало бежать, маленький человечек.

— Приложи все усилия. — Я ухмыляюсь, зная, что должна бояться, но я не боюсь.

Не с ним.

— Не говори, что я не предупреждал тебя, человечишка, — рычит Катон, его голос свиреп. Это не мой мягкотелый Катон. Нет, это монстр, и он готов забрать то, что ему нужно, а это, как оказалось, я.

Он двигается так же быстро, как и раньше, и приникает губами к моим. Я ожидала сладости, мягкости и неуверенности, но нет. Он впивается в мои губы, зацепив клыками мою нижнюю губу, и проводит своим длинным языком по моему рту, переплетая его с моим. Поцелуй такой жесткий и быстрый, что мне приходится бороться, чтобы не отстать. Острые клыки впиваются в мою губу, и когда Катон отстраняется, я выгибаюсь и облизываю губы, наблюдая за ним.

— Ты такая сладкая на вкус, Талли, — урчит Катон, легко удерживая себя надо мной одной рукой, а другой запутывая когти в моих волосах и откидывая мою голову назад, а затем снова прижимаясь губами к моим. Он теряется во мне так же, как я теряюсь в нем. Застонав, я обхватываю его ногами, поглощенная поцелуем.

Он сметает все мои сомнения, и мое тело загорается так же, как и его глаза. Желание проникает в меня, и я прижимаюсь к Катону, стону ему в рот.

Катон собирается испепелить меня в пламени, а мне, похоже, все равно.

Я провожу ногтями по груди и плечам Катона, заставляя его придвинуться ближе и прикусить мою губу, пока мы оба не почувствуем вкус крови. Внезапно он останавливается и отшатывается, врезаясь в книжный шкаф. Катон тяжело дышит, его губы покраснели от нашего поцелуя и испачканы моей кровью; он поднимается и трогает их, когда я приподнимаюсь, чтобы посмотреть на него.

— У тебя кровь, — рычит Катон, качая головой, когда его глаза начинают затуманиваться. — Черт, Талли! — Он бросается на меня, открывает рот и проверяет мои губы, поэтому я хлопаю его по рукам.

— Катон, — говорю я, повторяя его имя, но он игнорирует меня. Я вижу, как гнев и ненависть к себе проступают на его лице, поэтому крепко сжимаю его щеки, чтобы он посмотрел на меня. — Мне понравилось. — Я наклоняюсь и снова целую его, ощущая вкус своей крови на его губах. — Ты не причинил мне вреда, я сама виновата. Перестань паниковать и доверься мне, я знаю свои пределы.

Катон слизывает кровь с губ, и его глаза на мгновение вспыхивают, но он ищет мой взгляд.

— Ты уверена, что с тобой все в порядке?

— Я лучше, чем в порядке, — обещаю я, нежно целуя его. — Как насчет того, чтобы вернуться?

Кивнув, он поднимается на ноги и берет меня за руку, но все время, пока мы выходим из библиотеки, Катон бросает на меня внимательные, почти испуганные взгляды, и между нами возникает дистанция, которой раньше не было.

Я ненавижу это.

Как только я вышел из библиотеки, мое настроение резко упало. Я не должен был этого сделать… целовать Талию. Однако, перед лицом ее голодных глаз и с телом, которое прижималось к моему, я не мог сопротивляться. Аромат ее возбуждения окутывал меня так напряженно, что даже дышать стало сложно. Я не мог не поцеловать ее, это было невозможно.

Однако я причинил ей боль и тем самым лишь напомнил себе, насколько она хрупка. Талли человек и не так сильна, как мы, поэтому я должен защищать ее, а не жадно впиваться в ее рот, я все еще ощущаю сладкий привкус ее крови.

Тот факт, что я едва не кончил от этого, раздражает меня еще больше, и во мне вспыхивает ненависть. Талия смотрит на меня, пока мы идем, но я не могу встретиться с ней взглядом, опасаясь того, что увижу там.

Я могу вынести многое, но не страха Талии. Ни за что и никогда. Особенно когда я понял, что она для меня — моя суженая.

Это было так очевидно все это время, но я боролся и игнорировал знаки, потому что они обречены на конец. В отличие от книги, у нас не будет хэппи-энда — ни у человека, ни у монстра. Мы отличаемся друг от друга, мы из разных миров. Талия никогда не сможет выжить здесь. То, что ее кровь до сих пор на языке, является тому подтверждением, но это не мешает мне хоть на мгновение пожелать, чтобы Талия была моей.

Я знал это в глубине души, но когда поднял голову и увидел, что она смотрит на меня, во мне словно что-то щелкнуло, и я понял это с ужасающей ясностью. Она — моя вторая половинка, моя вечность, моя единственная. Неудивительно, что я предчувствовал перемены. Я предвидел ее приход, женщину, которая должна была стать моей спутницей на всю жизнь, но как это возможно, если мы не равны? Она — умная, красивая женщина, а я — одичавший зверь, из-за которого у нее пошла кровь от моей потребности в ней.

Мое настроение портится еще больше, и, когда мы возвращаемся в свои комнаты, я оставляю ее и ухожу, пока не упал на колени и не попросил у нее прощения. Я причинил боль Талии — самый страшный грех из всех. Даже до того, как я узнал, что она моя пара, это разрушило бы меня, но осознание того, что невероятная, умная, веселая и способная Талия должна быть моей, а я погубил ее, делает меня никем иным, как зверем, которым нас называют.

Я брожу по улицам и злюсь на себя все больше и больше. Я не только солгал своей спутнице, но и ранил. Я ужасный самец и еще более ужасная пара. Если бы мы могли быть вместе, она бы меня не захотела.

Я ее не заслуживаю.

В конце концов, устав от жалости к себе и мрачного настроения, отправляюсь обратно, боясь снова увидеть Талию, ведь она так легко меня читает, но когда слышу смех, я иду на звук, и весь мой мир замирает. Она читает очередную книгу, а мои люди и малыши собрались вокруг, восторженно слушая, как она переходит на фальшивый рев, заставляя их смеяться еще сильнее. Мое настроение мгновенно улучшается, когда наблюдаю за ней.

С ней все хорошо.

Она в порядке.

Я сижу вместе со всеми, и спустя несколько часов Талия зевает и желает всем спокойной ночи. Я пробираюсь сквозь толпу, выхватываю ее из кучи спящих малышей и поднимаю на руки. Талия прижимается ко мне так доверчиво, что у меня замирает сердце. Она прижимает кулачки к моей коже, вздыхает и полусонно смотрит на меня.

— Я скучала по тебе, — шепчет она.

— Я тоже по тебе скучал, — отвечаю, наклоняюсь, и целую ее в макушку. — Спи, я держу тебя.

— Я знаю. — Талия зевает, когда я несу ее наверх и осторожно укладываю в кровать, а затем снимаю с нее обувь, но сегодня я не сажусь рядом с ней. Мне нужно держаться на расстоянии, потому что будет чертовски больно, когда она уйдет домой.

Это уничтожит меня так, как ничто и никогда, потому что даже спустя несколько дней, я не могу представить свою жизнь без нее.

Спустя несколько часов, когда я с трудом и безрезультатно работаю, я слышу шум. Я бросаюсь к Талии и вижу, как она бьется во сне — кошмар. Я откидываю ее волосы с лица и наклоняюсь.

— Шшш, Талли, ты в безопасности, все в порядке. Ты в безопасности, — обещаю я, и она медленно просыпается, моргая.

— Катон? — сонно спрашивает она.

— Это был просто плохой сон, — говорю ей. — Засыпай. Я встаю, но она хватает меня за руку.

— Поспи со мной, пожалуйста? — просит она, ее большие глаза умоляют меня, и я не могу отказать Талии ни в чем, чего она хочет, даже если так будет намного труднее отпустить ее.

Скользнув на кровать рядом с ней, я сохраняю некоторую дистанцию между нами, но Талия скользит ко мне и зарывается в мои объятия.

— Талли. — Я пытаюсь отстраниться, но она лежит в моих объятиях, положив свои ноги между моими. Она не обращает внимания на реакцию вызванную в моем теле, и на мою внутреннюю борьбу, но я отказываюсь отстраниться.

— Что тебе приснилось? — спрашиваю я, и Талия застывает в моих объятиях, тогда я отстраняюсь, чтобы посмотреть ей в лицо, замечая слезы в ее глазах. — Талли, поговори со мной! — требую я, проводя руками по ее телу, проверяю, нет ли повреждений. Она смеется и вытирает глаза, а затем гладит меня по груди.

— Я не ранена.

Я расслабляюсь, но лишь немного. Ее слезы — это как физический удар по моему и без того больному сердцу.

— Просто… сегодня и вчера вечером с детьми. — Она качает головой.

— Ты не любишь детей? — спрашиваю я, сбитый с толку.

— Нет, нет, я их люблю! — отвечает Талия, а затем вздыхает и встречает мой взгляд. — Я не могу их иметь. Я всегда хотела детей, но мне сказали, что у меня их никогда не будет.

— О, Талли. — Я притягиваю ее ближе, обнимаю и целую в макушку. Она плачет у меня на груди, в ее голосе звучит такая боль, что мое сердце разрывается на куски. Когда она немного успокаивается, я отстраняюсь и вытираю ей лицо, прежде чем встретиться с ней взглядом. — Мне очень жаль, правда, но то, что ты не можешь иметь их биологически, не означает, что ты не можешь их иметь, если не хочешь. Есть и другие способы…

— Я знаю это, — шепчет она.

— Все дети общие, несмотря, кто их родил. Мы, как одна большая семья, — объясняю я, — но ты была бы невероятной частью этой семьи. — Теперь я вижу, как она заботится о детях… но что, если это причинит боль? — Хочешь, я попрошу их перестать заставлять тебя читать им?

— Нет! Пожалуйста, не надо.

Я чувствую боль, поэтому притягиваю ее ближе.

— Я никогда ни в чем тебе не откажу, мне просто не нравится видеть, как тебе больно. Но, Талли, ты думаешь, что если не можешь иметь детей — это делает тебя ущербной. Это не так. Ты все еще Талия. Ты все еще женщина. Невероятно смелая, умная, веселая, добрая, а иногда и упрямая женщина.

— Катон. — Она пытается остановить меня, но я заставляю ее посмотреть на меня.

— Это ничего не меняет, — обещаю я, и это не так. Да, я хочу детей, и мысль о том, что Талия будет носить моих детей, — это блаженство, но я также собственник, ревнивец и не хотел бы делить ее внимание. Я просто ненавижу такую боль, которую не могу унять. С детьми или без, она все равно Талия.

Она — моя суженая, моя вторая половинка, и я хотел бы дать ей все, что она хочет.

Даже если она не будет моей.

— Правильный мужчина не только поймет, но и полюбит тебя, — говорю я ей, хотя слова словно бритва.

— Думаешь? Я никогда не рассказывала об этом партнеру. Слишком боялась, потому что, даже если они говорят вначале все хорошо, в конце концов они хотят семью, идеальную семью и жену, а я не могу дать подобное.

— Тогда они, глупцы, — рычу я в ответ. — Нет ничего более удивительного и ценного, чем ты и твоя способность любить. Независимо от наличия детей, вы были бы самыми счастливыми людьми на этой планете. Дети — это прекрасно, они воплощают надежду на будущее. Однако существует множество иных путей быть отцом или матерью, или даже просто не стать ими. Это совершенно приемлемо и не влияет на то, кто ты есть. Ты — ученый, Талия, и невероятная женщина. У меня нет сомнений, что приложив усилия, ты найдешь смысл жизни, который превратит тебя в крайне счастливого человека, и в этом ты заслуживаешь самого лучшего.

— А как насчет тебя? — спрашивает она, ища меня взглядом.

— А что насчет меня? — спрашиваю я, недоумевая.

— Разве ты не заслуживаешь счастья? Я вижу тебя, окруженного, но все еще одинокого. Счастлив ли ты, Катон?

Я сглатываю, когда сердце замирает от правды — правды, которую этот маленький человечек видит в самом сердце.

— Сейчас, когда ты в моих объятиях, — да, — честно признаюсь я, и яркая улыбка, которую Талия дарит мне, оправдывает все это, когда я наклоняюсь к ней. — А теперь спи, и я защищу тебя от кошмаров. Ничто и никогда не причинит тебе вреда, пока я рядом, Талли.

— А когда тебя не будет рядом? — шепчет Талия, закрывая глаза и прижимаясь ко мне.

— Об этом не хочется думать, — тихо признаю я, целуя ее в макушку и закрывая глаза, пытаясь представить свою жизнь до нее. Она права…моя жизнь была одинокой и нереализованной. Талия вернула в нее смысл и краски. Принесла солнце, так как же я смогу вернуться к одинокой жизни в темноте, тоскуя по паре, которую никогда не смогу удержать?

На следующее утро я наблюдаю за Катоном. Сегодня он изменился, стал более сдержанным и холодным по отношению ко мне. Он по-прежнему приносит еду, следит, чтобы я пила, и отвечает на мои вопросы, но между нами какая-то дистанция, от которой у меня щемит на сердце. Потирая грудь, я снова перевожу взгляд на него, размышляя, не напугала ли я вчера Катона своими слезами и признаниями. Но он не похож на человека, который сторонится сложных вещей, так почему же он отстраняется от меня?

Я скучаю по его взгляду и рукам.

Я скучаю по нему, и он здесь.

— Ты что-нибудь слышал об Арии? — спрашиваю я, и Катон напрягается и качает головой. Я хмурюсь от его реакции и снова сосредотачиваюсь на исследовании. Прикусив губу, я вспоминаю, как он целовал меня вчера, как будто не мог насытиться, и как он обнимал прошлой ночью, защищая от моих снов. Он также утешал меня из-за неуверенности и, кажется, не беспокоился о моем самобичевании.

Я должна иметь детей. Я женщина — это биологическое.

Или это то, что нам вдалбливают с раннего возраста.

Наша ценность измеряется только нашей маткой.

К сожалению, мне понадобилось много времени, чтобы осознать, что я все еще женщина — глупо, я знаю, — но именно так я себя и чувствовала. Невозможность иметь детей заставляла меня чувствовать, что я не желанная и не нужная, что я не полноценная, но Катон знал и понимал суть проблемы. Катон успокоил мои страхи.

Как он мог так крепко обнимать меня и обещать, что я полноценна, и не смотреть мне в глаза? Если честно, это больно, и я чувствую, как погружаюсь в работу, боясь, что сказала или сделала что-то, не осознавая этого. Может быть, ему начинает не нравиться, что я рядом, как это в конце концов делают все остальные.

— Совсем ничего? — спрашиваю я, пытаясь завязать разговор.

— Нет, — хмыкает Катон, и я сужаю глаза. Что-то не дает мне покоя. Он не смотрит на меня и явно чувствует себя неловко…

Он лжет мне?

Я чувствовала, что он лжет, и теперь в этом уверена.

— Мой бывший врал мне, — начинаю рассказывать, не глядя на него. Я чувствую, как Катон поворачивает ко мне голову, и продолжаю. Я никому не рассказывала об этом раньше, но должна заставить его понять. Катон молчит, пока говорю, глядя на исследование. — Я любила его, или думала, что любила. Думаю, я была больше влюблена в идею о нем и о нас, и в то, что я больше не одна. Я делилась с ним всем: своими надеждами, мечтами, страхами… и своими исследованиями. — Я делаю небольшую паузу, чтобы дать ему осмыслить сказанное. — Я работала над ними в свободное время, чтобы никто больше не знал. Это была моя страсть, моя надежда. Я собиралась представить исследование на следующем открытом конкурсе, чтобы сделать себе имя и иметь возможность исследовать то, что хочу, но я была дурой. Я не заметила его жадности, пока не стало слишком поздно. Он был неплохим ученым, но ему не хватало драйва, чтобы создавать собственные исследования или замечать проблемы вокруг нас. Он не мог видеть дальше приказов. Он украл мои исследования и выдал их за свои собственные. И по сей день он работает над этим, его финансируют и хвалят. — Покачав головой, я скривила губы в отвращении. — Когда я столкнулась с ним, он солгал мне в лицо, а потом продолжил врать. Он подлил масла в огонь, выставив меня сумасшедшей, и это сработало, потому что я — женщина, а он — мужчина. Ему все сошло с рук, и теперь мне очень трудно кому-либо доверять. — Я намеренно встречаюсь взглядом с Катоном, чтобы он увидел мой гнев и разочарование из-за того, что он мне лжет. — Поэтому, когда кто-то врет мне, я никогда не прощаю его, — говорю ему, глядя в глаза и видя, как чувство вины пожирает его зрачки. — Ты лжешь мне! Где она?

— Талли, — начинает Катон, подняв ладони вверх. — Позволь объяснить.

— Нет, мне нужна правда! Я доверяла тебе! — кричу я, и слезы наполняют глаза, когда понимаю, что была права. Я доверяла ему, единственному человеку, который появился у меня после моего бывшего мудака. Я доверяла ему, а он, как и все остальные, лгал мне. Все эти нежные, сладкие моменты теперь испорчены, когда я столкнулась с его виной.

— Тал… — Дверь распахивается, и мы оба поворачиваемся, видя его брата.

Он полностью игнорирует меня, его взгляд устремлен на его друга и лидера.

— Это срочно!

Катон в считанные секунды оказывается на ногах и выбегает за дверь. Я спешу за ним, задыхаясь от бега по лестнице, но не успеваю. Он замирает внизу, с ужасом наблюдая, как один из его людей кричит, когда его выносят через дверь. Кровь покрывает почти все его тело, рога сломаны, но явных ран нет, так как он слишком сильно корчится, чтобы что-то разглядеть.

— Что случилось? — кричит Катон, преображаясь. Он стал свирепым, защитным и контролирующим. Все замирают в ожидании.

— Нападение людей на границе, — кричит один из самцов. — Они пытались пробраться внутрь. Мы их остановили, но Фрека подстрелили.

— Туда, живо. Нам нужны лечебные припасы, — командует он. — Ты, принеси воды и передай патрулям. — Он отдает приказы, а я с пересохшим ртом наблюдаю, как они бросаются выполнять его приказы, и когда эти пылающие глаза обращаются ко мне, я почти дрожу от страха. — Вернись наверх, Талия, сейчас же.

Катон отворачивается, ожидая, что я последую его приказу, но к черту все. Кто-то пострадал, и я могу помочь. Отбросив на время гнев и беспокойство, я спешу за ним. Монстр уже лежит на столе, а комната заполнена припасами. Завязав волосы назад, я пробираюсь сквозь их массу и вижу, что Катон осматривает его, но не уверен.

— Где лекарь? — требует он.

— Его никто не может найти, — обеспокоенно отвечает кто-то другой.

— Позволь мне помочь, — требую я, и Катон вопросительно смотрит на меня, нахмурив брови.

— Наши тела похожи, а для развлечения я получила медицинское образование. — Протягиваю руку и беру Катона за руку. — Я могу помочь.

Он смотрит мне в глаза, затем наклоняет голову. Не обращая внимания на перешептывания вокруг, я снимаю лабораторный халат и поворачиваюсь, чтобы вымыть руки.

— Сначала нужно вымыть его, чтобы найти рану. Мне нужны полотенца, вода и антисептик, — требую я. — Катон, ты мне поможешь.

Тщательно вымыв руки, я возвращаюсь к монстру. Все необходимые средства уже там, и мы вместе быстро очищаем его, ища пулевые раны. Я обнаруживаю ее в нижней части его живота и ощупываю рану.

— Помоги мне повернуть его немного влево. — Катон помогает, а я осматриваю пациента. — Насквозь. Пули прошла на вылет, это хорошо. Кровотечение есть, но не думаю, что пуля задела что-то важное, — говорю, пока уверенно работаю, стараясь помочь мужчине. Я чувствую на себе пристальные взгляды, но в кои-то веки не нервничаю.

Я уверена в себе, и когда мы промываем, зашиваем и перевязываем раны, я рассказываю им обо всем. Все это время монстры стоят и смотрят. Когда я закончила, вымыла, а затем проверила его рога. Недавно он потерял сознание, но когда я притронулась к рогам, монстр очнулся. Он хватает меня за руку, и я замираю и смотрю на него сверху вниз. Глаза у него красные. Зная, что Катон готов вмешаться, я поднимаю руку, останавливая его.

Все, что он видит, — это враг, поэтому я говорю мягко.

— Все в порядке. Это Талия. Я всего лишь помогаю тебе. Ты в безопасности, с тобой все будет хорошо. — Я повторяю это до тех пор, пока он не отпускает мою руку, и его глаза снова становятся черными.

— Прости, — прохрипел монстр.

— Не стоит, — говорю, осматривая раны. — С тобой все будет в порядке, — обещаю я. — Ты выживешь. Некоторое время тебе нужно будет отдохнуть, не развлекаться с монстрами, но в остальном все будет хорошо. — Я успокаивающе похлопываю его по руке.

— Правда? — испуганно спрашивает он.

— Да. — Я киваю, очищая мелкие порезы, и, убедившись, что с монстром все в порядке, смотрю ему в лицо и улыбаюсь. — С тобой все будет хорошо, — еще раз заверяю его, зная, что ему, вероятно, необходимо это услышать. Сжимаю руку монстра и встречаюсь с его страдальческими, но облегченными глазами. — Я обещаю. Тебе нужно обезболивающее? — Монстр колеблется, в его глазах читается смущение, и я наклоняюсь, чтобы только он мог меня услышать. — В этом нет ничего постыдного, но если ты не хочешь, чтобы другие видели, я могу сделать это тайком.

Он смягчается и кивает, и я быстро прячу шприц, прежде чем вколоть его в руку. Вскоре он уже спит. Хорошо. Ему нужен отдых. Отступив назад, я вздыхаю, опустив плечи от усталости, когда адреналин покинул меня. Окровавленные руки безвольно свисают по бокам, а когда я поднимаю взгляд, то вижу глаза Катона. Они горят ярко-красным и устремлены на меня.

Сглотнув, я отворачиваюсь и встречаюсь с растерянным взглядом брата Катона. Не говоря ни слова, он уходит, но не раньше, чем я вижу, как он кивает в знак уважения.

— Пойдем, тебе нужно привести себя в порядок, — бормочет Катон, беря мою руку, его собственная тоже вся в крови.

— Но… — начинаю я, оглядываясь на своего пациента.

— Кто-то останется с ним и позовет, если ты понадобишься. Я обещаю. — Когда я соглашаюсь, Катон уводит меня, велев своим людям присмотреть за ним. Мы поднимаемся наверх рука об руку, и вся моя злость на то, что он мне солгал, уходит после того, что я только что увидела и сделала.

Правда о людях.

Мы причиняем боль и убиваем этих невинных людей, которые просто пытаются выжить. Я рада, что смогла помочь, но это не уменьшает моей злости на то, что это вообще произошло. Я молчу, погрузившись в свои мысли, и Катон тоже. Наверное, он беспокоится о своих людях.

Когда мы возвращаемся наверх, Катон ведет меня в ванную, нежно целуя мою руку.

— Разденься и прими душ. Я вернусь через минуту. Я только проверю пограничные сводки и попрошу принести еды.

Я смотрю, как он уходит, а затем снимаю с себя одежду. На ней кровь, поэтому аккуратно складываю одежду и оставляю на полу в ванной. Вытащив заколку для волос, я бросаю ее в кучу и включаю душ, наблюдая, как брызги бьются о фарфоровое основание, пока по комнате не заклубится пар. Я захожу внутрь и закрываю занавеску. Откинув голову назад, стою под струей воды, а затем поворачиваюсь и прижимаю руки к стене. Я смотрю, как вода с кроваво-красным оттенком кружится вокруг моих ног, прежде чем смыться.

Я слышу, как Катон входит в ванную, и не могу заставить себя не обращать внимания, даже когда занавеска в душе отрывается. Обычно я бы спряталась и замерла от ужаса, но я так… истощена. Стою и не смотрю на Катона, даже когда чувствую его блуждающий взгляд на своем теле, обжигающий кожу лучше, чем душ.

— Нам нужно поговорить, — говорю ему.

— Да, но сначала позволь мне помочь тебе вымыться и поблагодарить.

— Поблагодарить? — спрашиваю я, поднимая голову и видя, что Катон внимательно наблюдает за мной.

— За то, что спасла одного из моих, когда тебе не нужно было этого делать. Сегодня ты показала нам всем, на что способны люди. Да, Талия, я планирую поблагодарить тебя за то, что ты была такой чертовски удивительной и не выместила злобу на моем народе. За то, что спасла его.

Катон провожает меня взглядом, заходя вместе со мной в душ. Я удивленно поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него. Ухмыляясь, Катон наклоняется и нежно целует меня. Я закрываю глаза, погружаясь в мягкий, сладкий поцелуй, но так же быстро, как он начался, он заканчивается, и я в шоке моргаю, когда Катон опускается передо мной на колени.

— Катон, — шепчу я.

— Ш-ш-ш, Талли, успокойся. Позволь мне поблагодарить тебя, мой маленький человечек, — бормочет Катон с грубой ноткой в голосе, устремив взгляд на моё тело и облизывая клыки. — Ты так прекрасна, что мне больно. Ты даже не представляешь, как ты меня меняешь, превращая в дикое и неуправляемое существо, когда я стремлюсь к постоянному порядку. Ты заставляешь меня чувствовать себя живым, Талли, и так же, непреодолимый голод.

Что может ответить на это женщина? Не так уж много, поскольку Катон нежно раздвигает мои бедра и смотрит на мою киску так долго, что я начинаю стесняться. Я пытаюсь сомкнуть бедра, но он держит мои бедра широко раздвинутыми для него, облизывая губы, пока его ярко-красные глаза снова сталкиваются с моими.

— Интересно, ты такая же восхитительная на вкус, как и на запах, — мурлычет он.

Черт возьми.

Не дожидаясь ответа, Катон проводит языком по моим влажным складочкам и хмыкает, впиваясь когтями в мои бедра, чтобы я оставалась неподвижной.

— Чертовски вкусная, — урчит он, а затем набрасывается на мою прелесть своим ртом.

Без всякой мысли и причины, без изящества, и я чуть не вздрогнула. Боже, почему я думала, что секс с монстром будет чем-то отличаться от секса с человеком? Все, о чем они заботятся, — это их собственное удовольствие, а не то, нравится ли мне…

Черт!

Он впивается зубами в клитор, и я едва не вскрикиваю от неожиданного удовольствия. Бросив взгляд на меня, он злобно рычит:

— Я вижу, — а затем атакует мой клитор.

Катон лижет, сосет и исследует, наблюдая, что заставляет меня стонать, и что заставляет меня вцепиться в его волосы и вжаться в его лицо. Катон использует это как план атаки. Его аналитический ум хранит информацию и использует ее, чтобы сделать мои колени слабыми, а крики — громче.

Как только он обхватывает губами мой клитор, я разрываюсь на части с неловким громким криком, прижимая голову Катона к своей киске, дергаясь и стоная. Когда я кончаю, то со стыдом отпускаю его волосы, но он продолжает нежно облизывать меня.

— Катон, — хнычу я.

— Снова. Мне нужно попробовать каждую каплю твоего крема. Хочу услышать твои крики и почувствовать твои ногти на коже головы, — рычит он, притягивая меня ближе.

Смущение на мгновение вспыхивает во мне, а затем переходит в пылающее удовольствие, когда Катон ласкает клитор. Это уже слишком.

Катон не отступает, рычит, чтобы я кончила. Он проталкивает в меня свой язык, наполняя меня и заставляя трахать его. Ноги едва не подкашиваются, но Катон удерживает меня на месте, пока пирует. Я с криком откидываю голову, тянусь к соскам, чувствуя, как он наблюдает за мной, пока когтистой рукой не отбрасывает мою. Он сильнее сжимает соски, и от боли я вскрикиваю, впиваясь в его рот.

— Я так близко. О, черт, не останавливайся! — Я кричу, прижимаясь киской к лицу Катона, когда достигаю очередной разрядки.

Он когтем царапает мой сосок, а языком вонзается в меня, и я снова кончаю на язык Катона, пока он мурлычет и ласкает меня. Катон слизывает все до последней капли, как и обещал, после чего откидывается на стенку. На его самодовольном, удовлетворенном лице появляется ухмылка, и в этот момент мои ноги подкашиваются. Катон ловит меня и притягивает к себе, нежно целует, позволяя мне почувствовать вкус собственного освобождения.

— Ты так совершенна, — мурлычет Катон, прижимая к себе. — А на вкус ты еще лучше, чем я себе представлял. Я мог бы прожить питаясь твоими сливками, Талли.

Черт возьми. Может, секс с монстрами все-таки отличается? Ухмыляясь над моим, без сомнения, ошарашенным выражением лица, Катон поднимает меня и ставит на ноги. Мой взгляд падает на его огромный, пульсирующий член.

Он перехватывает мои руки, и целует их, когда я уже хотела взять его твердый член.

— Это касалось тебя, Талли, а не меня. Поверь, я получил достаточно удовольствия, наблюдая, как ты кончаешь для меня. — Я вздрагиваю от голода в его голосе, но потом киваю, и он осторожно поворачивает меня.

Я колеблюсь, но он берет мыло и начинает медленно намыливать каждый сантиметр моего тела. Смывает все следы сегодняшнего дня, и каждое мягкое поглаживание его рук заставляет меня расслабиться еще больше. Когда Катон моет мне волосы, я чуть не плачу от того, как бережно и трепетно он это делает.

После душа Катон вытирает меня насухо, несет в постель и укладывает рядом с собой, отчего мне ужасно трудно на него злиться. Если бы Катон был человеком, я бы обвинила его, что он делает это, чтобы смягчить мой гнев, но знаю, что это не так. Катон сделал это, потому что хотел, я ему небезразлична, и самое страшное, что он мне тоже небезразличен.

— Талия, я никогда не хотел обманывать тебя, но боялся потерять тебя. — Он не смотрит на меня, когда я сажусь. — Это звучит безумно и я знаю, но если бы рассказал тебе все, ты бы ушла со своей подругой, оставив меня одного и заставив размышлять, как бы изменилась моя жизнь, если бы ты осталась. Я без ума от тебя, Талия. Ранее я не верил в судьбу или рок, скептически наблюдал за ходом событий, но все изменилось с твоим появлением. С тобой все обрело смысл. Логически я понимал, что мы враги, но все равно не мог остановить себя. Ты сводишь меня с ума в самом лучшем смысле этого слова. Ты заставляешь меня верить в нечто, выходящее за рамки того, что мы можем доказать и увидеть. Ты заставляешь меня верить в любовь, в счастье и будущее. Ты превращаешь сомневающегося в верующего.

Я просто смотрю, не зная, что сказать, но он не возражает.

Катон нежно целует меня.

— Просто позволь мне обнять тебя еще раз, и тогда я расскажу тебе все. Я отпущу тебя, Талия, как ты и хотела.

Но действительно ли это то, чего я хочу?

Талия молчит, что пугает, но не отодвигается. Она позволяет мне обнимать ее, чувствовать ее мягкость и совершенство на фоне моего большого тела. От этого у меня болит сердце, потому что я знаю, что мои руки будут пустыми без нее.

Мое сердце будет пустым без ее любви.

Мои улыбки будут холодными без ее улыбок.

За столь короткий срок Талия стала для меня всем, и это пугает меня. Что останется, когда она уйдет? Раньше я был лидером, ученым, но теперь я друг, лидер и ученый в таком порядке. Пара ставит счастье своей любви на первое место, и я сделаю то же самое с ней, даже если это разобьет мое собственное сердце.

Я не должен был лгать Талли. Глупо поступил, и благодарен Талии, что она, кажется, простила меня, но я должен сказать ей правду, всю правду, и позволить ей самой принять решение. Не хочу быть похожим на людей или на того человека, который был до меня. Я не хочу причинять ей боль, хочу помогать ей и любить ее в полной мере, принимая ее независимость, ум и интеллект.

Крепче прижимая Талию, я позволяю себе на мгновение поверить, что это может длиться вечно, но я знаю, что это невозможно. Я выскальзываю из объятий Талии и медленно собираю одежду, которую нашел для нее. Когда Талия садится, я пользуюсь возможностью одеть ее, украдкой прикасаясь к ней и бросая взгляды, не в силах говорить, глядя в ее знающие, печальные глаза.

Мы оба чувствуем, как конец приближается к нам.

Когда она одета, я заплетаю ей волосы в воинскую косу, желая оставить ей что-то от себя, когда меня не станет, чтобы она вспомнила обо мне раз или два, ведь вся моя жизнь будет посвящена ей до самой смерти.

Она берет мою руку и целует ее, когда я встаю и веду Талию обратно в лабораторию. Оказавшись там, усаживаюсь поудобнее и наблюдаю за ней. Талия делает шаг между моих ног, и прежде чем успевает дать пустые обещания или попытаться заставить меня чувствовать себя лучше, я говорю ей правду, которую должен был сказать сразу же, как только она появилась.

— С твоей подругой, Арией, все в порядке. Она с моим другом — Акуджи, вождем племени Ночных Клыков, — хорошим и благородным человеком. — Талия опускает голову, в ее глазах появляются слезы, и я обнимаю ее.

— Слава Богу, я так волновалась.

Мне становится еще хуже, поэтому я просто крепче прижимаю ее к себе, утешая.

— Они хотят встретиться. Я сообщил им, что с тобой все в порядке, и назначил нейтральное место. Мы просто ждем ответа, и тогда я отведу тебя к ней. Обещаю. — Я не говорю Талии, что, если уйду от нее, то разобьюсь на кусочки и останусь пустой оболочкой.

Отстранившись, она пристально смотрит мне в лицо.

— И что тогда?

— А потом ты вернешься домой, — с горечью пробормотал я.

На мгновение в ее грозовых глазах вспыхивает что-то похожее на боль, давая мне надежду.

— Все будет хорошо, — успокаиваю ее, целуя. — А пока давай поедим, а потом ты сможешь осмотреть своего пациента? Уверен, ты этого хочешь.

Талия усмехается.

— Ты прав.

— Обычно я всегда прав. — Я подмигиваю, забирая поднос с едой за дверью, и приподнимаю бровь при виде множества человеческой пищи. Похоже, мои люди тоже попали под чары Талии и благодарят ее единственным известным им способом — заботятся о ней, как если бы она была одной из наших.

Талия смеется, когда я кладу его между нами, и мы погружаемся в уютное молчание, пока едим, оба украдкой поглядывая друг на друга. Я чувствую только вкус Талии, даже когда проглатываю еду, желаю съесть ее и гадаю, позволит ли Талия прижать ее к себе и снова полакомиться ею. Когда она заканчивает, я беру ее за руку, и мы идем проведать моего воина. Он спит, и она осторожно проверяет его раны, а затем в шоке поворачивается ко мне, заставляя меня рассмеяться.

— Раны у нас быстро заживают. — Я пожимаю плечами, и прислоняясь к двери.

Она шепчет, прежде чем обработать рану и подойти ко мне.

— Как быстро?

Талия и раньше задавала вопросы об исцелении, но увидеть его в действии — это нечто иное.

— Зависит от раны, но с такой? Шрам исчезнет завтра. Хорошее лечение — я подмигиваю ей, отчего она краснеет — отдых и еда ускоряет заживление. Однажды мне почти оторвало руку, и она зажила за четыре цикла, — объясняю я, и Талия кивает. Я вижу, как в ее глазах загораются интерес и вопросы.

Прижимая Талию к себе, целую ее в макушку, потому что она просто чертовски очаровательна.

— Ты можешь спрашивать, — подбадриваю, и Талия чуть ли не подпрыгивает заваливая вопросами. Я отвечаю на все, что могу, наблюдая за тем, как она принимает информацию и запоминает.

Так же, как и я

Пока Талия говорит, я просто смотрю. Она великолепна.

В ее грозовых глазах светится возбуждение, которое заводит меня, а ее блестящий мозг возбуждает меня как ничто другое.

Спустя время Талия, вздохнув, прислонилась ко мне, опустошенная вопросами.

— Я понимаю, почему ты солгал, но никогда больше так не делай. Никогда. — Она сужает глаза, и я не могу не усмехнуться.

— Кто бы мог подумать, что я когда-нибудь испугаюсь крошечного человечка? — поддразниваю я.

Вздохнув, она шлепает меня по груди.

— И не забывай об этом.

Я смеюсь вместе с Талией, когда шум за спиной заставляет меня повернуться и увидеть посыльного, и я мгновенно трезвею.

— Они согласились встретиться, — сообщает он мне. — Нейтральная площадка, держите, — гонец протягивает записку.

— Это заняло много времени, — хмуро замечаю я.

— Простите, на нейтральной территории были Дарклинги, и я подождал пока они уйдут, не желая, чтобы сообщение перехватили.

— Дарклинги… Они никогда не вылезают из своих нор. Что они задумали? — бормочу я.

— Не знаю, но ничего хорошего. — Он колеблется, смотрит на Талию, потом снова на меня. — Они… Они выглядели так, будто собирались для чего-то… чего-то большого.

Потирая голову, я отправляю гонца отдыхать. Еще одно беспокойство. Дарклинги никогда не приносят ничего хорошего, но сейчас мне не до них. Вместо этого я смотрю на сообщение и вздыхаю, понимая, что нам нужно собираться и уходить, если мы хотим прибыть вовремя.

— Пойдем, Талли, пора встретиться с подругой.

Пришло время прощаться и уходить от лучшего, что когда-либо случалось со мной.

Встреча состоится в бывшем небольшом парке недалеко от территории Катона. Тем не менее, нам нужно собрать несколько воинов, что занимает время, а затем пробраться через город. Катон настаивает, чтобы нести меня, и когда монстры начинают бежать, я понимаю, почему. Они, по крайней мере, в два раза быстрее меня, и на то, что заняло бы у меня час, уходит минут тридцать.

Луна уже высоко в небе, когда мы останавливаемся недалеко от места встречи. Я поворачиваюсь, чтобы спросить Катона, почему, а он прижимает палец к моим губам и наклоняется.

— Я только что послал воина проверить местность и убедиться, что здесь нет ловушек или чего-нибудь еще. Никогда не знаешь. Когда все будет чисто, он предупредит нас, и мы войдем, но мне нужно, чтобы ты пообещала держаться позади меня, пока я не разрешу, что бы ты ни увидела, хорошо? — Он отстраняется и смотрит на меня очень серьезно. — Пожалуйста, Талли.

Вот что заставило меня пообещать. Мое сердце бьется так быстро, что мне становится плохо от мысли, что Ария близко. Часть меня испытывает облегчение, зная, что с ней все в порядке, но другая половинка грустит, что это, вероятно, будет прощанием между мной и Катоном. Он стал значить для меня очень много, даже если я не могу понять, как и почему.

Когда воин Катона возвращается, мы проходим через здание, за которым прятались. Они взбираются по лестнице огромными прыжками, отчего я закрываю глаза, и, оказавшись на крыше, смотрю вниз, на парк. На траве лежит большой красный чужак, его глаза закрыты, а рот шевелится, когда он разговаривает с… Арией!

Я хочу закричать, но тут мы начинаем перепрыгивать через край здания. Я почти кричу, но успеваю проглотить крик, как только мы приземляемся. Катон смягчает удар, а его воины разбегаются, встречая других красных чудовищ. Они большие и явно воины, судя по их шрамам и оружию, но они не так уж сильно отличаются от людей Катона.

Однако я не трачу время на их анализ, потому что смотрю на Арию. Я выскальзываю из объятий Катона, и он касается моего затылка, успокаивая и напоминая о своем обещании. Ария впивается в меня взглядом так же, как и я в нее, и замечаю, что она не ранена.

Ария выглядит прекрасно, как будто ей здесь хорошо. Ее кожа сияет, глаза яркие, волосы убраны в косу, а одежда… Она выглядит как один из воинов, почти как тот, кто подхватил ее на руки. Я напрягаюсь, но она лишь ухмыляется.

Монстр здоровенный ублюдок, больше Катона, весь в шрамах, и оружия на нем пристегнуто больше, чем я могу сосчитать.

— Акуджи, — шепчет Катон, и я киваю, с тревогой наблюдая за Арией. Акуджи выпрямляется, и я отступаю назад, внезапно испугавшись его внушительного вида. Конечно, Катон ловит меня и укрывает в своих объятиях, и я смягчаюсь, как и подобает слабачке. Ария неожиданно ухмыляется, и я, не в силах сдержаться, улыбаюсь в ответ.

Облегчение внутри меня настолько велико, что я чуть не плачу, а руки так и чешутся обнять Арию, что ей, наверное, не понравится. Я едва слышу слова, которыми обмениваются Катон и Акуджи, не сводя с нее глаз. Ария, очевидно, следит за происходящим, потому что шлепает своего монстра, затем происходит еще один обмен словами, после чего Акуджи внезапно выглядит готовым напасть на Катона, и я чуть не вскрикиваю. Катон, похоже, не беспокоится, поглаживая каждый сантиметр кожи, чтобы успокоить меня, и я заставляю себя вернуться к разговору.

— Я не хотел обидеть, — урчит Катон, и все мое тело загорается, вспоминая, как он урчал у меня между ног.

Ария скользит перед Акуджи, ругает его, как ребенка, а потом смотрит на меня. В ее глазах что-то блеснуло, а подбородок поднялся с вызывающим выражением.

— К черту все, — бормочет она и, используя свою впечатляющую скорость и мускулы, ускользает от Акуджи. Я делаю то же самое с Катоном, который с рычанием бежит за мной, когда я встречаю ее на полпути. Мы обнимаемся, она крепко прижимает меня к себе, а у меня на глаза наворачиваются слезы.

Я думала, что потеряла ее. Думала, что осталась совсем одна.

Я хочу рассказать Арии все, но подавляю свои слова, не желая плакать. Ей бы это не понравилось. Когда она отстраняется, то замечает слезы в моих глазах, но ничего не комментирует.

— Я думала, ты умерла, — бормочу я, и ее глаза ищут мое лицо, а я — ее.

— Нет. Хотя я усыновила монстра и тигра. — Ария смеется, и мы оба переглядываемся, когда раздается мурлыканье. Я замечаю тигра, движущегося среди других монстров, и тяжело сглатываю, не желая смотреть на него дальше после того, что случилось с последним тигром.

— Конечно, ты это сделала.

— А ты? — спрашивает Ария, ее голос суров и страшен. — Мне нужно их убить?

Я слышу Катона, но пока игнорирую его.

— Нет, нет, они были… милыми, — говорю я, желая рассказать ей все, но не зная, с чего начать. Я улыбаюсь, не в силах сдержаться, зная, что она получит от этого удовольствие не меньше, чем я. — Честное слово у меня все в порядке. Я вообще-то работаю.

— Конечно, работаешь, — повторяет Ария, заставляя нас обоих усмехнуться друг другу.

Мы просто две женщины из совершенно разных слоев общества, которых свела вместе случайность и связала боль и травма. Я никогда не думала, как важно для меня видеть, что с ней все в порядке, но сейчас я почти плачу от облегчения, так счастлива видеть дружелюбное лицо.

— У тебя храбрый человек, Акуджи. Я не хотел тебя обидеть. Я знаю, что имена важны для воинов и их товарищей. Я не знал, — говорит позади меня Катон, прерывая наш с Арией разговор.

Большой монстр, Акуджи, подходит к Арии сзади, и я сглатываю.

— Ну, теперь знаешь, — отвечает Акуджи, обнимая Арию и оттаскивая ее от меня, так что я неуверенно отступаю к Катону, нуждаясь в его силе. — Ты — подруга моего человека. Я рад, что ты не умерла. Она совсем с ума сошла, и я боялся, что она могла их убить.

Когда Ария смягчается, я смотрю на большого монстра и вижу, что в его глазах отражается та же любовь, что и в ее. Я улыбаюсь ему, и весь страх, который я испытывала к Акуджи, покидает меня. Невозможно быть плохим, если любишь ее.

— Да, я заметила это в Арии. Впрочем, то же самое относится и к ней. Возможно, я не такая сильная и не такая способная, как она…

Катон рычит, на что я закатываю глаза.

— Но я забочусь об Арии. Если ты причинишь ей боль, я постараюсь сделать все возможное, чтобы навредить тебе.

Акуджи ухмыляется моей угрозе, как и Ария, но кивает в знак уважения.

— Понял, человек.

Ария вырывается из его рук и обнимает меня.

— Ты должна рассказать нам все, что случилось. Серьезно, я так волновалась, и мне не нравится это чувство, — мягко говорит мне Ария, и я вижу, что ей тяжело далось это признание.

Мне трудно подобрать слова, ведь столько всего произошло, но я останавливаюсь на простых.

— Это касается не только нас с тобой, Ария.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает Ария, нахмурившись, очевидно, чувствуя тяжесть за моими словами. Я понижаю голос, чувствуя, как Катон приближается, но мне нужно выговориться.

Он не останавливает меня, да и никогда бы не остановил, но я прислоняюсь к Катону, нуждаясь в поддержке сейчас как никогда.

— Исследование, за которым меня послали, пропало не просто так. Катон забрал его. Он боялся того, что в нем содержится, и последствий того, что люди снова получат его в свои руки. — Это заставляет Арию приподнять брови, но я тороплюсь, желая рассказать ей все. — Содержащаяся информация, Ария… Она потрясла меня до глубины души. Это сделали люди, Ария. Они сделали их.

— Я знаю, — это все, что она говорит, и я на мгновение замираю, прежде чем покачать головой, нуждаясь в том, чтобы она поняла.

— Но это нечто большее, неудивительно, что они хотят вернуть эти исследования. Они пойдут на все, чтобы сохранить информацию.

— Талия, да говори уже, — требует Ария, явно желая получить от меня ответы.

— Это гораздо больше, Ария. — Я качаю головой, понимая, что, вероятно, выгляжу напуганной правдой, тем, что я найду, когда копну глубже. — То, что они сделали с ними, то, что они продолжают делать…

— К нам идут! — кричит кто-то, прерывая мои слова.

Арию дергают за Акуджи, а Катон тянет меня себе за спину, так что я едва могу видеть происходящее. Сквозь бреши я вижу, как к нам подъезжает человек на лошади — ну, то есть монстр. Лошадь — огромное черное чудовище, а монстр на ней — не менее страшный, со злобной ухмылкой с оскаленными клыками. На одном из глаз у него огромный шрам, и он белый по сравнению с другим черным глазом. Его тело огромно, больше, чем у любого другого монстра, и еще больше покрыто шрамами. Он также темно-красного цвета, выделяясь на фоне более ярких красных монстров. За его спиной — множество монстров с такими же шрамами.

Катон и Акуджи вместе защищают меня и Арию, которая отказывается трусить, как я.

— Самаэль, — приветствует его Акуджи, и Катон позволяет ему говорить, с удовольствием наблюдая за происходящим. Несомненно, Катон ищет слабые места, угрозы и разрабатывает стратегию защиты своего народа и меня.

— Акуджи, — с усмешкой приветствует монстр. — Спасибо тебе за нашего нового бойца, он хорошо вписался.

— Почему ты здесь? — требовательно спрашивает Акуджи, и я еще больше съеживаюсь, когда взгляд монстра останавливается на мне. В этом взгляде столько отвращения, что я даже вздрагиваю.

— Разве не было созвано собрание? Нас пригласили. — Самаэль ухмыляется, спрыгивая с лошади.

— Да, но ты никогда на них не приходишь, — смущенно отвечает Катон. Положив руку ему на спину, я придвигаюсь ближе, ища у него утешения и защиты. Ему нужно сосредоточиться, но я не в силах остановить себя.

— Ну, теперь мы пришли, — рычит Самаэль. Его голос темный, резкий и наполнен такой злобой и ненавистью, что бьет меня как хлыст.

Этот парень сильно ненавидит людей, но, похоже, он также ненавидит всех. Я никогда не хотела бы оставаться с ним наедине, это точно.

— И почему же? — спрашивает Акуджи.

— Потому что нам тоже интересно. А то, что рядом с вами стоят люди и не закованные в цепи, показывает мне, насколько вы слабы и насколько вам плевать, — усмехается монстр, вышагивая перед нами, как зверь в клетке, пока я прижимаюсь к Катону.

Катон тянется назад рукой, и обхватывает меня.

— Плевать на что? — повторяет Акуджи.

— На то, что человеческие солдаты сейчас окружают стену с оружием. — Самаэль ухмыляется, бросая эту бомбу.

Я расширяю глаза, мы все смотрим на него, а затем начинается хаос.

— Что? — рычит Акуджи.

Я стараюсь сохранять спокойствие, даже когда притягиваю Талию ближе, желая ее защитить. Я боюсь, что они пришли за ней.

Акуджи, должно быть, переживает тот же внутренний спор, потому что Ария утешает его.

— Они не пришли, когда я была за стеной с Талией, так что они не за нами. Хотя странно, что они сделали это сейчас.

— Почему? — спрашиваю я, желая понять, как мне лучше защитить Талию.

— Они пришли только сейчас, после того как другая женщина прошла через стену, так что же им нужно? От вас? Они пришли бы раньше, если бы хотели новой войны с монстрами, а если бы им нужны были мы, они пришли бы несколько дней назад. Логично предположить, что им нужна женщина. — Ария переводит взгляд на Самаэля. — Женщина, которую ты забрал.

— Ты забрал женщину? — Я зарычал, красный цвет застилает мне зрение. Мысль о том, что этот… этот ублюдок похитил невинную человеческую женщину, пробуждает во мне защитные инстинкты, и я становлюсь скорее зверем, чем человеком. Я чувствую руку Талии, ее мягкую маленькую ладошку, у меня на спине, удерживающую меня, а затем ее губы на коже, потом я успокаиваюсь.

Если бы только Талия знала о его репутации, о том, на что он способен и что он собой представляет. Ей было бы страшно даже находиться рядом с ним. Он чудовищнее любого из нас и неоднократно доказывал это своими действиями — действиями, которые привели его на территорию

Я не хочу отпускать Арию, не потому что боюсь, а потому что буду искренне скучать по ней. Не знаю, когда мы снова увидимся и увидимся ли вообще. Во мне теплится надежда, но в этом мире нет ничего определенного.

Все может случиться.

Я чувствую перемены на горизонте, перемены… войны.

Люди хотят начать новую войну.

Я обнимаю Арию, тигр заставляет ее отстраниться, и она смеется. Пообещав общаться через гонцов, я смотрю, как подруга уходит со слезами на глазах. Как только Ария исчезает из виду, я поворачиваюсь к Катону. Он обнимает меня и крепко прижимает к себе, тепло и безопасность, которые он предлагает, мгновенно заставляют меня расслабиться.

— Ш-ш-ш, Талли, все в порядке. С ней все будет хорошо. Очевидно, что Акуджи любит ее. Он сделает все возможное, чтобы защитить ее, а это уже немало. Я бы не стал с ним шутить.

Я смеюсь, поднимая голову, чтобы встретиться взглядом с Катоном.

— Как ты всегда знаешь, что сказать? — пробормотала я, вглядываясь в черные глубины его взгляда.

Ухмыляясь, Катон оскаливает клыки, наклоняясь и прижимаясь лбом к моему.

— Потому что мы одинаково мыслим, мой маленький человечек. — Не отрываясь от меня, Катон отдает приказ остальным. — Передайте: усилить патрули и дежурства на стенах. Я хочу, чтобы все были в состоянии повышенной готовности. Я встречусь с вами в гнезде. Сначала мне нужно кое-что сделать. — Не дожидаясь ответа своих воинов, Катон на полной скорости взлетает со мной на руках.

Уткнувшись головой в его грудь, я закрываю глаза и прислушиваюсь к стуку его сердца, позволяя ему унять мою тревогу. Движения тела Катона плавные, и он крепко прижимает меня к себе, пока бежит. Я не знаю, куда мы бежим. У него есть какие-то планы, и я не могу протестовать, если это означает, что я могу побыть с ним.

Я все еще злюсь из-за истории с Арией, но не могу долго обижаться, ведь он сделал это только потому, что хотел защитить меня и удержать рядом. Это даже мило. Я также не могу злиться на Катона, когда он защитил меня на той встрече, не подпуская ко мне странного Самаэля. Я практически чувствую облегчение Катона, что он может забрать меня, а не оставить с Арией.

И, если честно, я чувствую то же самое.

Я чувствую себя с ним счастливой, защищенной и окруженной поддержкой.

В безопасности.

Кто бы мог подумать, что все, что мне понадобится, чтобы опереться на кого-то и снова довериться, — это семифутовое красное чудовище с длинным языком и хвостом? Я уж точно такого не представляла, но не могу отделаться от мысли, что больше не вижу наших различий. Я вижу только то, что делает его уникальным, что делает его Катоном, мужчиной, который заставляет меня смеяться и говорит со мной о науке.

Страшно представить, насколько я стала зависимой, и как сильно я ценю его вклад и теплую улыбку. В последний раз, когда мое сердце разбилось, я сказала себе, что буду беречь его в будущем и никогда больше не отдам свое сердце так легко.

Но Катон? Он крадет по кусочку за раз. Так медленно и осторожно, что я даже не заметила, пока мысль о разлуке с ним не заставила мое сердце болеть, а желудок — скручиваться. Наклонившись, я целую его в грудь и прижимаюсь ближе. Катон чуть не спотыкается, и я не могу удержаться от хихиканья. Когда поднимаю глаза, Катон ухмыляется, глядя на меня.

Я снова закрываю глаза и просто держусь, позволяя ему вести меня туда, куда он хочет. В какое бы место Катон меня ни принес, я знаю, что оно будет прекрасным, как и все, что он показывает мне в своем мире.

С Талией что-то не так, но я не знаю что. Я все время спрашиваю, а она просто говорит, что устала. Так ли это? Я пытаюсь увести ее обратно, чтобы она отдохнула, но Талия хочет остаться. Она разговаривает с моими людьми, пьет и даже танцует со мной и несколькими моими людьми, но что-то не дает ей покоя, и мне неприятно, что она скрывает это от меня.

Я не буду торопиться, зная, что, в конце концов, она поделится, когда разберется с этим, как и я. А пока я крепче прижимаю ее к себе и качаюсь под успокаивающий вокал нашего лучшего певца Райнера.

После танцев я позволяю Талии вести меня по вагонам метро, чтобы она могла все видеть. У прилавков с одеждой она перебирает вешалки, ее рука колеблется над облегающими кожаными штанами со шнуровкой сзади и несколькими другими вещами. Незаметно я киваю продавцу, а когда Талия отворачивается, плачу за них и прошу доставить.

Я вижу, что она начинает уставать, поэтому беру ее за руку, прощаюсь со всеми и веду обратно в город. Оказавшись там, Талия делает глубокий вдох.

— Мы можем вернуться пешком, а не бегом? — Эти слова — единственные, которые она произнесла за последнее время, и я киваю, готовый отдать ей все, если это заставит ее снова улыбнуться.

Завтра мне придется иметь дело с предстоящей войной, поэтому сегодня я просто хочу провести время с ней. Не позволяя ей дуться, я беру ее за руку и иду с ней, указывая на свои любимые архитектурные памятники и места. Я рассказываю Талии истории, и в конце концов она смягчается, улыбается и даже смеется, а я чувствую, что одержал великую победу.

Я останавливаюсь, чтобы показать ей старый детский сад и среднюю школу, зная, что ей это понравится. В итоге мы играем в догонялки на беговой дорожке под лунным светом, и, конечно, я позволяю ей выиграть, за что она меня шлепает. После этого я показываю ей склад художников, который все еще забыт, печь наполовину заполнена, а столы не заняты. Она бродит по складу с тем же благоговением, что и я, и я не могу не наблюдать за ней с замиранием сердца.

Я могу оставить Талию у себя еще на некоторое время, но насколько дольше? Не станет ли еще хуже, когда она уйдет?

Я должен волноваться за свой народ, за то, что замышляют люди, но вместо этого волнуюсь за Талию. Что она будет делать за стеной, если ей снова станет одиноко? Будет ли она скучать по мне так же, как я по ней, как будто забрала с собой мою душу и сердце? Даже сейчас я не могу смириться, что между нами всего несколько шагов, словно мне необходимо быть ближе, чтобы почувствовать ее тепло и ощутить ее цветочный аромат, который окутывает меня и успокаивает мои беспорядочные мысли.

Когда Талия поворачивается ко мне, я, не удержавшись, хватаю ее за подбородок и целую, заглушая все, что она собиралась сказать, а когда отстраняюсь, улыбаюсь ей.

— Не смог удержаться, — говорю я. — Нам пора возвращаться, скоро рассвет

— Верно, и нам пора работать.

— Нам стоит, — шепчу я в нескольких сантиметрах от ее губ. — Скажи мне остановиться, Талли.

— Что? — спрашивает она, ища меня взглядом.

— Скажи мне остановиться, — умоляю я, наклоняясь и снова целуя ее, опуская руки к ее попке и притягивая ее к себе. Я стону от ощущения ее тела рядом с собой. — Попроси меня.

Она не говорит. Таллия целует меня в ответ, кусая мои губы и проводя языком по клыкам, пока я не поднимаю ее и не кладу на ближайший стол, и встаю между ее бедер. Я чувствую пьянящий вкус ее языка, ощущаю ее тепло на себе и вдыхаю аромат ее возбуждения.

Уложив Талию на спину, я целую ее горло и шею, а затем возвращаюсь к ее губам. Исследую каждый сантиметр восхитительного тела Талии руками, когда она стонет от желания. Медленно Талия начинает отстраняться, а затем толкает меня обратно. Я охотно подчиняюсь, и мы оба сильно задыхаемся.

— Нам нужно остановиться, — шепчет она с трудом, но ее голос смущен, как и мой собственный.

— Конечно, Талли, — шепчу я и целую ее еще раз, помогая спуститься и беря ее за руку, желая показать ей, что между нами никогда не будет никаких обид. Я никогда не буду давить на нее или обижаться на нее. Я буду защищать Талию и прислушиваться к ее желаниям. Она главная, когда дело касается нас. Моя крошечная человеческая пара держит в своих руках мое сердце и будущее, а она даже не подозревает об этом.

Мы добираемся до дома как раз в тот момент, когда все укладываются спать. Она идет проведать своего пациента, а я проверяю пограничный патруль. Они сообщают то же самое, что и раньше: люди на границе и стенах, но никакого движения, что пока хорошо.

Когда Талия возвращается, она качает головой.

— Он полностью исцелился и патрулирует границу. Невероятно. Я поговорю с ним завтра, а пока мне нужно принять душ и немного поспать, прежде чем мы приступим к работе.

— Мне тоже, Талли. — Когда она зевает на полпути к лестнице, беру ее на руки и несу в наше гнездышко. Талия прижимается к моим рукам так, как я люблю, чтобы я чувствовал себя полноценным, и засыпает еще до того, как я дохожу до наших комнат. Уложив Талию, я нежно целую ее в макушку, глядя на прекрасное лицо.

— Как я вообще жил без тебя? — бормочу я, гладя ее по щеке. — Как я буду жить после того, как ты уйдешь?

Когда я просыпаюсь, понимаю, что уже давно наступило утро. Катона рядом нет, и на мгновение меня охватывает грусть, но потом понимаю, что это, наверное, к лучшему. Я не должна была позволять ему целовать меня прошлой ночью, не тогда, когда он бережет себя для другой, но я оказалась слабой, очень слабой, и часть меня хотела быть его первым поцелуем, даже если я знаю, что он никогда не пойдет дальше.

Это эгоистично и глупо, поэтому вместо того, чтобы думать об этом или о его запахе который успела так сильно полюбить, я, спотыкаясь, иду в душ. Покончив с делами, нахожу одежду, аккуратно сложенную на нашем гнезде, и моргаю. Моя собственная поношена, но именно ее я видела прошлой ночью. Я прижимаю вещи к себе, и слезы наворачиваются на глаза, когда я понимаю, что он либо вернулся и принес их мне, либо послал кого-то. Я даже ничего не сказала, он просто заметил, что они мне понравились, и купил их.

Вот так.

После того как я оделась, Катона не оказалось в другой комнате, и я спустилась вниз, чувствуя себя здесь более комфортно. Не поймите меня неправильно, некоторые монстры все еще боятся меня или ненавидят, но когда я машу рукой и приветствую тех, кого знаю, мне уже не так страшно. Почти сразу же на меня набрасываются дети, и я смеюсь и играю с ними, прежде чем отлучиться, чтобы найти своего пациента и проверить его. Если он был в патруле, значит, с ним все в порядке, но мне нужно убедиться в этом самой. Я не могу поверить в то, как быстро они могут исцелять. Это невероятно, и это также заставляет меня задаться вопросом, что сделали люди, чтобы создать такое быстрое исцеление в их генах. Это случайный побочный эффект или что-то, что они добавили в ДНК при их создании? Как обычно, вопросы заполняют мою голову, пока брожу по коридорам. Я спрашиваю нескольких человек о местонахождении моего пациента, и в итоге они направляют меня на третий этаж. Я поднимаюсь по указанной ими лестнице и оказываюсь на этаже, на котором раньше не была.

Это, должно быть, один из жилых этажей. Некоторые двери отсутствуют, и все они похожи на старые кабинеты и аудитории с кроватями и маленькими симпатичными домиками, сделанными внутри. На некоторых стенах я замечаю рисунки детей, одежду, развешанную для просушки, и оружие, аккуратно сложенное в стороне рядом с тарелками и кастрюлями. Все по-домашнему, и я улыбаюсь, когда иду по выложенному плиткой коридору. Есть доски объявлений, которые все еще стоят, и я останавливаюсь перед одной, чтобы посмотреть на самодельные плакаты. Один из них — о встрече в гнезде, другой — об охоте, третий — о книжной группе. Глядя на это, я с трудом могу поверить, что это те самые монстры, которых мы привыкли ненавидеть и бояться.

Они такие же, как мы.

В этот момент до моих ушей доносится громкий звук. Повернувшись, я смотрю в ближайшую комнату и замечаю, что то, что я считал заколоченными окнами сзади, на самом деле является ставнями. Металлические ставни поднимаются, что означает, что солнце село. Похоже, я начинаю привыкать к ночному образу жизни, что неудивительно, ведь большую часть времени я проводила в лаборатории по ночам, чтобы избежать как можно большего количества людей.

Я наблюдаю, как поднимаются тени, и задаюсь вопросом, как им это удается. Зависит ли это от времени или отсутствия солнечного света?

Надо будет спросить об этом Катона, потому что вдалеке я замечаю нужного мне монстра, прислонившегося к двери. Поспешив ближе, я улыбаюсь ему, когда он видит меня. Монстр улыбается в ответ, сверкая клыками, а монстр, с которым он разговаривает, сужает взгляд. Это заставляет меня сбиться с шага, но я продолжаю идти вперед.

— Эй, я просто хотела узнать, как ты себя чувствуешь, — говорю я, останавливаясь неподалеку, но не слишком близко, поскольку другой монстр бросает на меня грязные взгляды. Это забирает всю мою радость, и я сстуливаю плечи, как будто снова в школе, где надо мной издеваются.

— Отлично, спасибо тебе, — радостно отвечает мой пациент, а затем бросает взгляд на своего друга и с рычанием делает шаг ко мне. — Не смотри на нее так, она спасла мне жизнь.

— Она ничего не сделала, — шипит он. — Она человек, или ты забыл?

— Нет, не забыл, но, возможно, ты забыл, что она никогда не причиняла нам вреда. Более того, она из кожи вон лезла, чтобы помочь мне. Она читает твоим детям, чтобы ты мог проводить время со своей второй половинкой, и даже пытается помочь нам понять, чего хотят люди у наших стен. Хватит быть ослом и жить прошлым, времена меняются. Не все люди — наши враги.

— Посмотрим, — только и пробормотал мужчина, прежде чем повернуться и уйти.

— Прости! — говорим мы одновременно, что заставляет нас рассмеяться.

— Я действительно пришла посмотреть, все ли у тебя в порядке.

— Заходи. — Монстр дергает головой за спину, и я вхожу в огромный лекционный зал, заставленный кроватями. — Извини, что занято, здесь спит большинство одиночных патрулей и воинов.

— Не волнуйся. В школе я жила в одном общежитии с тремя девушками, это было безумие, — поддразниваю я. — Проходи и садись. — Я указываю на заброшенный стол в углу с двумя стульями. Он садится на один, а я — на другой. На нем нет рубашки, никто из них никогда ее не надевает, поэтому легко заметить полностью зажившую рану.

Я просто смотрю.

— Если бы я не знал, я бы подумал, что ты рассматриваешь меня, — поддразнивает монстр, заставляя меня вскинуть голову, и смех вырывается из меня, даже когда я краснею.

— Прости, просто я никогда раньше не видела такого превосходного исцеления, — говорю ему.

— Я притворюсь, что ты говорила о моих мускулах ради моего тщеславия, — флиртует монстр, напрягая мускулы, чтобы заставить меня ухмыльнуться. Он забавный и безобидный, и я расслабляюсь. Мне не нужно беспокоиться, что он думает, ненавидит ли он меня или хочет убить. Это приятно.

К тому же монстр встал на мою защиту перед другом, а это многое значит.

— Знаешь, люди не такие уж и плохие. Они даже могут быть привлекательными, если не обращать внимания на отсутствие естественной защиты.

— Не будь так уверен. Я могу ударить тебя коленом по яйцам быстрее, чем ты меня когтями, — дразню я, заставляя его смеяться.

— Неужели все люди такие же смешные и умные, как ты? — размышляет вслух монстр, наблюдая за мной. Ухмыляясь, я наклоняюсь к нему, словно собираясь открыть ему секрет.

— Нет, извини, я единственная в своем роде. — Я подмигиваю, снова поддразнивая монстра, и он ухмыляется.

— Теперь я понимаю, почему Катон так хочет оставить тебя у себя. — Он поднимает голову. — Не так ли, Ригнер?

Я удивленно оборачиваюсь. Я даже не слышала, как Катон подкрался к нам, но вот он уже стоит, прислонившись к двери с забавным выражением лица.

— Перестань с ней флиртовать, — назидательно, но мягко и заботливо произносит он. — Как ты себя чувствуешь? Я пришел проверить, но вижу, что Талли уже опередила меня.

— Да. Простите, док. — Он подмигивает мне. — Итак, Талли, ты…

— Никто не называет ее Талли, кроме меня, — шипит Катон. Двигаясь так быстро, что я его даже не вижу, Катон стаскивает монстра со стула и тычет пальцем ему в лицо, а монстр поднимает руки, ухмыляясь.

— Прости, Катон. — Он улыбается шире, определенно не извиняясь, и подмигивает мне. — Увидимся, человек. — Он проскальзывает мимо разгневанного Катона и со свистом уходит. Уверена, что он сделал это только для того, чтобы поиздеваться над Катоном, но я надуваю губы и кладу руку на рычащего Катона. Он отшатывается, но когда видит, что это я, смягчается, и вся борьба покидает его.

— Пойдем, Талли. Нам нужно накормить тебя, а потом работать. Мы должны выяснить, что задумали людишки. — Я беру Катона за руку и позволяю ему поднять меня на ноги. Он не отпускает руку, пока ведет меня вниз по лестнице к остальным, и я ухмыляюсь, несмотря на то, что он мне не принадлежит.

Я не могу быть его Талли. Не навсегда.

После долгого рабочего дня я спускаюсь вниз и вижу, как Катон занимается своими патрулями и отчетами. Люди не отходят от стены, и они с Акуджи пересылают друг другу послания. Я отправила несколько Арии, но знаю, что она занята помощью на стене, поэтому не волнуюсь об ответе. Если бы с ней что-то случилось, Акуджи уже сказал бы мне об этом. К тому же, никто не сможет тронуть ее, если он будет рядом с ней.

— Мисс Талли? — зовет один из детей, когда захожу в гостиную.

— Да, Фер? — бормочу, приседая перед ним.

Он топает ногами, украдкой поглядывая на меня.

— Мама сказала, что ты очень занята и не стоит тебя беспокоить… но не могла бы ты почитать нам? Хотя бы часок? — умоляет он, глядя на меня своими большими черными глазами. — Пожалуйста?

Как, черт возьми, я могу отказать?

— Конечно, — отвечаю я и беру его за руку, позволяя Феру повести меня к остальным. Не знаю, когда я стал Крысоловом, читающим истории монстрам, но вот мы здесь. Я усаживаюсь поудобнее и наблюдаю за ними. — Какую сегодня?

— А ты можешь рассказать нам одну? — спрашивает другой ребенок, Трес.

— Я? — Я моргаю. — Эмм, я не знаю ни одной.

— Может расскажите про стену? — добавляет другой ребенок. — Как там, откуда ты родом?

Я не знаю, должна ли я говорить об этом, но это может уменьшить путаницу между нашими расами, поэтому я успокаиваюсь.

— Ну, это очень похоже на город, в котором ты живешь, только у нас деление идет не по племенам, а по социальному рангу — насколько ты влиятелен, — объясняю я. — На самом границе стены находится место, которое мы называем трущобами. Там живут те, кто не обладает большой властью. Это не очень хорошее место, и им приходится много бороться. — Я отказываюсь умалять правду. — Они голодают, их обижают, и о них часто забывают.

— Почему ваши люди не помогают им? — спрашивает один ребенок.

— Потому что люди — эгоистичные существа, — отвечаю я. Некоторые из нас пытаются, но нас мало. — За трущобами расположены дома, магазины и рабочие места. А еще у нас есть продукты питания, поля и водоочистные сооружения. Все это работает как шестеренки в машине…

— Я не понимаю.

Я оглядываюсь вокруг, нахожу игрушку и беру ее в руки.

— Видите, как эти детали помещаются только в определенные отверстия? — Когда они кивают, я продолжаю. — Вот так и там, где я живу. У всех нас есть свои места, где мы умещаемся.

— А где умещаешься ты? — спрашивает Фер.

— В лаборатории, такой же, как у Катона. Я была… Ну, я помогала людям придумывать вакцины, чтобы обезопасить таких детей, как ты, и заменители пищи для тех, кто не мог ее получить.

— Ты всегда хотела этим заниматься? — спрашивает другой.

— И да, и нет. Я всегда хотел быть ученым, чтобы помогать людям. — Я пожимаю плечами.

— А как же твои родители? — спрашивает другой, заставляя меня усмехнуться.

— Их больше нет с нами. Они умерли, когда я была совсем маленькой, — признаюсь я. — Они были невероятными людьми, тебе бы они понравились. Мой отец каждый вечер рассказывал лучшие истории, и неважно, насколько он устал, он разыгрывал их для меня. — Я усмехаюсь. — А моя мама? Она пекла лучшие блинчики на свете.

— А как они умерли? — спрашивает ребенок.

— В результате несчастного случая, — медленно отвечаю я, — но это было очень давно.

— Ты скучаешь по ним? — спрашивает другой

— Очень сильно. У меня было разбито сердце, когда я их потеряла. Было очень, очень больно.

— А как насчет твоих друзей? — спрашивает другой, и так идут вопросы за вопросами, от моей личной жизни до работы и города. Я отвечаю на многие из них настолько правдиво, насколько могу, не пугая и не расстраивая их.

— Значит, люди просто выбирают человека и спариваются с ним? — спрашивает один подросток постарше. — Это не основано на брачном чувстве, как нас учили?

— Для людей? Нет. — Я пожимаю плечами. — Мы влюбляемся, это химическая реакция. Мы находим лучшего человека для себя — в большинстве случаев инстинкты не задействованы — и если вам очень повезет, этот человек полюбит вас в ответ.

— Вы уже влюблялись, мисс Талли? — спрашивает кто-то.

— Однажды, — признаюсь я.

— Что случилось? Разве он не был твоим спутником жизни? — спрашивает другая девочка, заставляя некоторых мальчиков захихикать.

Похоже, дети, даже дети-монстры, все одинаковые.

— Нет, не был, но я многому научилась благодаря этой любви. Я научилась быть сильнее, отстаивать себя и верить в себя. Я научилась быть одной.

— Одной? — спрашивает другой. — Ты часто бываешь одна?

— За стеной? Да, — тихо отвечаю я.

— Разве это не одиноко? — спрашивает Фер. — Мы никогда не бываем одни. Не думаю, что мне бы это понравилось.

— Я начинаю понимать, что было очень одиноко. Не знаю, как я смогу вернуться к вечерам, когда не слушаю, как вы играете, и не читаю вам сказки. Вы все меня так избаловали. — Я подмигиваю, и это печальная правда.

— Не грусти, Талия, — говорит Фер и подходит ближе, беря меня за руки. — Ты можешь остаться с нами — так ты больше никогда не будешь одна. Ты сможешь стать одной из нас.

Слезы наполняют мои глаза, когда я смотрю в его упрямое маленькое лицо.

— Я не думаю, что смогу остаться, — бормочу я. — Я… другая. Человек, и некоторым это не нравится.

— Мне все равно, что ты человек. — Он серьезно кивает. — Ты добрая. Ты читаешь нам сказки, играешь с нами и заставляешь ворчливого Катона улыбаться. — На это я усмехаюсь. — Почему это важно, если ты не красная, как мы?

— Я не знаю, дружок, просто некоторым людям это не нравится, — говорю я ему. — И это нормально, у них на то свои причины.

— Это глупо. — Он хмыкает, и в этот момент я вижу, каким потрясающим человеком он вырастет. — Ты ничем не отличаешься от нас, только внутренне, а моя мама всегда говорила, что главное — это то, что внутри.

— Твоя мама очень умная, — говорю я, сжимая его руку, — и я хотела бы остаться, правда, хотела бы.

— Правда? — спрашивает другой.

— Да. Мне здесь нравится. Мне все нравятся, и я люблю город, но иногда мы не всегда получаем то, что хотим. Давайте не будем грустить, — говорю детям, когда они замирают. — Я уже здесь, так что как насчет новых историй? Я могу рассказать вам о том, как я пробралась к друзьям на озеро, но застряла на камне, потому что была уверена, что в воде сидит монстр и хочет меня съесть! — Я набрасываюсь, заставляя их смеяться.

Пока я рассказываю им истории, мое сердце разрывается от желания остаться, как они того хотят, и когда заканчиваю, то понимаю, что вокруг снова толпа. Я сильно краснею, когда понимаю, что все они слушали самые постыдные подробности моей жизни, но в их глазах я вижу только уважение.

Катон тянется ко мне и притягивает к себе, и шепчет на ухо.

— Я обещаю, что ты больше никогда не будешь одна, Талли.

Хотелось бы мне знать, что это обещание он сможет сдержать.

Его судьба — вести свой народ и влюбиться в свою спутницу, и когда это случится, он забудет обо мне.

Он забудет о своей Талли и обещаниях, которые ей дал.

Но я никогда не забуду.

Я следую за Талией и вижу все ее глазами. Хотя во мне вспыхивает ненависть и боль от этого места, я должен рассказать ей, показать, насколько ужасно это место на самом деле.

Да, оборудование здесь самое лучшее, и да, отсюда все выглядит потрясающе, но это не так.

Это ад.

Это место, которого боятся даже монстры.

— Я все еще слышу крики, хотя мне повезло. Меня приводили сюда только дважды за плохое поведение. Они ранили моего друга, и я отреагировал… плохо. Тогда я не очень-то контролировал себя, и этот недостаток контроля над дымкой привел меня сюда, но другие… другие, кто был зол, кто не мог контролировать свою ненависть и страх и потерялся в дымке, ну… они никогда не возвращались. — Талия смотрит на меня, и я грустно улыбаюсь. — Как Самаэль. Я не знаю, что он сделал, но однажды он исчез, и во время моего второго наказания здесь я увидел его. Он был совсем маленьким, Талли, совсем ребенком, и то, что они с ним делали… Неудивительно, что его разум разрушен. Неудивительно, что он такой, какой есть. И хотя я не могу спокойно смотреть, как он причиняет боль другим, я понимаю, почему. Именно поэтому мы называем Самаэля и его народ Дарклингами. У них нет ни капли человечности… — Я качаю головой. Ей не нужно знать истинную глубину их разврата и безумия. Я еще раз оглядываюсь вокруг, а затем снова смотрю на нее. — Это место должно быть мечтой для такого ученого, как я, но вместо этого оно превращается в кошмар.

— Катон, — вскрикивает она, подходя ближе. Когда Талия протягивает руку и касается моего лица, я закрываю глаза, впитывая ее тепло. Я позволяю ее присутствию отогнать те воспоминания, которые преследуют меня. — Мне так жаль. Мне очень жаль.

— Я знаю, — бормочу я, накрывая ее руки своими, прижимаясь к ее голове. — Ты не делала этого, Талия, но тебе нужно было увидеть. Возможно, здесь есть ответы, а если нет, то тебе нужно было увидеть это, чтобы понять.

Я чувствую, как она кивает, ее запах обволакивает меня и успокаивает.

— Возможно, это наш вид — монстры, — шепчет она. — Я не понимаю, как они могли это сделать и почему они это сделали.

Я открываю глаза и вижу, что в ее глазах отражается моя боль, та же самая, что живет во мне.

— Потому что они могли. — Все очень просто. Они сделали это с нами, потому что могли.

Никому не было дела до того, чтобы остановить их, и им было все равно, что для этого потребуется и кто пострадает, лишь бы они получили то, что хотели. Наши тела, наши права были для них ничем. Они считали себя лучше. Они считали себя неприкасаемыми и поэтому могли диктовать нам, что с нами делать, и это сходило им с рук.

И они это делали.

Они сделали нас чудовищами за то, что мы сопротивлялись, за то, что мы пытались спасти свой народ и обеспечить его безопасность.

— Я ненавижу их, — говорю Талии, и ее глаза наполняются слезами, когда Талия смотрит на меня.

— Я знаю, — шепчет она.

— Это нелогично, ненависть не поможет…

— Ш-ш-ш. — Она прижимает свое лицо к моему, удерживая мой взгляд. — Логично это или нет, но ты чувствуешь, и тебе позволено чувствовать ненависть, Катон. Если бы мы основывались только на логике, мы были бы роботами. Нам нужны эмоции, чтобы мы были реальными, чтобы мы были живыми, даже если эти эмоции иногда необъяснимы. Ненависть к людям, которые не только создали тебя и тебе подобных, но и пытали, издевались и использовали их, не является необъяснимой. Она очевидна и понятна. Я ненавижу их за вас. Я хочу сжечь это гребаное место дотла, а потом перебраться через стену и сделать то же самое там. Хочу кричать об этом с крыш, чтобы мои люди наконец узнали правду. Я хочу, чтобы начались беспорядки и хаос, только чтобы я могла защитить тебя и тех невероятных людей, которых я здесь встретила. — От решимости, отразившейся в ее глазах, у меня перехватывает дыхание. — Я хочу спасти вас всех, и я это сделаю. — Ее голос твердеет. — Я спасу вас от них. Они никогда не получат эти исследования и никогда больше не причинят вам вреда. Я обещаю тебе, Катон, что бы ни случилось, что бы ни пришло, я буду защищать тебя.

— Моя прекрасная, красивая Талли, — бормочу я, наклоняясь к ней и нежно целуя. Я не знаю, что еще сказать. Какие бы слова ни слетали с моих уст, они не соответствовали бы силе моих чувств к паре. Каждый спутник жизни считает, что ему повезло, но я? Мне досталась самая невероятная, умная, добрая, красивая и идеальная спутница в мире, и я всегда буду дорожить этим, всегда буду дорожить ею. Возможно, я не смогу выразить словами, как много значит для меня этот маленький человечек, но я всегда буду показывать ей это.

Я клянусь в этом, прижимаясь к ее губам.

Когда я отстраняюсь, она улыбается мне, переплетая мою руку со своей.

— Пойдем, я покажу тебе, зачем я привел тебя сюда. Это будет нелегко увидеть, но думаю, что это поможет тебе понять, или, по крайней мере, надеюсь, что поможет.

Лаборатория сделана по последнему слову техники, даже лучше, чем лаборатория в главном здании. Здесь ничего не скрывают и не жалеют денег, но когда мы стоим на железных ступенях готовые погрузиться в ад, который скрыт под городом. В резервуарах находятся новорожденные монстры, подвешенные во всех состояниях и формах. Некоторые из них изуродованы или искалечены. За ними стоят столы, на которых еще осталась засохшая кровь, а также скелеты, ведь война началась так внезапно.

Клетки или камеры, как их называли, заполняют каждую стену, настолько маленькие, что мы едва можем лечь. Они расположены друг на друге, без приватности или уединения, только решетки и стекло. Их сотни. Некоторые стоят открытыми, а другие закрытые с мертвецами внутри. Это место было одним из самых охраняемых, а потому пало последним. Когда люди эвакуировались, охранники убили много подопытных, и все монстры были мертвы… за исключением Самаэля, которому удалось вырваться из хаоса. Когда мы прибыли, он прорывался сквозь людей.

— Боже мой. — Талия прикрывает рот, ее глаза широко раскрыты от ужаса, и она смотрит на ад за ее пределами.

— Здесь начались эксперименты. Я не уверен, что они здесь делали после того, как создали нас, но уверен ничего хорошего. Отрывки и фрагменты, которые я слышал, когда был здесь, создавали впечатление, будто они скрещивали нашу ДНК, чтобы попытаться создать разные виды, подобные нам. Как видишь, это не сработало, и созданные ими создания оформили как трофеи. В других случаях они просто разрезали наших людей и проверяли их органы, но им это нравилось, нравилось причинять нам боль. Вот, Талия, здесь все и началось. Здесь был создан первый монстр.

Стоя с ней рука об руку, я смотрю на место рождения и убежище моего народа. Человек и монстр, оба свободные, оба должны быть врагами, возвращающиеся к началу как любовники.

Глядя на меня, Талия сжимает мою руку, поднимает ее и целует.

— Давай не позволим этому повториться. — Решительно вздернув подбородок, она спускается по ступенькам в ад, готовая найти недостающую часть.

Вернувшись в университет, я погружаюсь в наши исследования, не желая оставаться в этом бункере. Он кажется полным призраком. Я пытаюсь классифицировать как можно больше исследований, чтобы найти важные фрагменты, но их так много. Чтобы просмотреть исследования, может потребоваться целая жизнь. Катон неустанно работает рядом со мной, останавливаясь только для того, чтобы проверить своих людей и решить все возникающие проблемы. Я знаю, что он беспокоится, из-за того что я не сплю, но он заставляет меня есть, и три дня спустя я ничуть не ближе к тому, что они ищут, чем когда я начинала.

Измученная, подавленная и злая, я позволяю Катону затащить меня в постель и свернуться вокруг меня, где он приказывает мне спать. Катон прав — если я отдохну, ответы придут ко мне сами. Моему мозгу нужен сон, чтобы работать над проблемами. К этому моменту у меня началась легкая истерика, несмотря на то, что я уже привыкла к недосыпанию.

Я ожидала, что буду думать над проблемами всю ночь, как обычно, но оказалось, что я крепко сплю, и когда проснулась, то отдохнула и душой, и телом. Я готова к работе, но сначала переворачиваюсь на спину и вижу, что Катон все еще спит, что бывает редко. Его глаза закрыты, лицо расслаблено, а клыки очаровательно свисают над губой. Его хвост обвивается вокруг моей лодыжки, чтобы удержать меня рядом с ним, а когда я пытаюсь отстраниться, он тихо рычит, притягивая меня ближе. Я улыбаюсь, растворяясь в его объятиях.

Я не должна этого делать, ведь он не мой, но в темноте, в одиночестве, я могу признаться, что хотела бы, чтобы он был моим.

Несмотря ни на что, я нашла единственного человека, единственного мужчину-монстра, который понимает меня, дорожит мной и поддерживает меня. Катон добрый, умный и обаятельный. Верный и преданный. Красивый и заботливый. Он — все, о чем я даже не подозревала, что мне нужно, и все же он не мой.

Похоже, я эгоистичная сука, потому что я не отодвигаюсь. На самом деле я наклоняюсь и целую его в грудь, хихикая, когда глубоко внутри него раздается мурлыканье. Я делаю это снова, и вибрация эхом отдается во мне, заставляя дыхание перехватывать.

— Что ты делаешь, любовь моя? — бормочет Катон, и когда я поднимаю взгляд, он приоткрыл один глаз.

— Ш-ш-ш, спи, — приказываю я, и на его губах появляется ухмылка, после чего Катон переворачивается на спину, увлекая меня за собой. Катон вновь закрыл глаза, когда прижал меня к себе и издал полусонный утвердительный звук.

Ухмыляясь, я снова опускаю голову, но мне неспокойно. Мне нужно поработать. Ну, не совсем, это не то, что мне нужно, но я не скажу ему об этом. Я забыла о его повышенных чувствах, потому что через минуту я слышу, как он глубоко вдыхает, а затем в его груди раздается рык.

— Если ты нуждаешься, Талли, тебе следовало сказать об этом. Просто разбуди меня.

Я поднимаю голову и вижу, что Катон широко раскрыл глаза, которые горят красным, но я отползаю от него. Он не дает мне уйти далеко.

— Талия, — предупреждает Катон. Сглотнув, я поднимаю на него глаза и лепечу: — Ладно, я возбудилась. Теперь доволен?

— Очень, — мурлычет он, злобно ухмыляясь, и не успеваю я запротестовать, как Катон переворачивает нас и прижимает меня к себе, просовывая ногу между моих бедер.

— Катон! — простонала я, зная, что этого делать не следует.

— Если ты не перестанешь думать и говорить, я заполню этот милый ротик, — угрожает он, и моя челюсть падает от этого непристойного предупреждения. Он ухмыляется, прижимаясь носом к моей киске и вдыхая. — Черт, мне нравится, как ты пахнешь.

Я дрожу, когда он притягивает меня ближе.

— Катон… — Я вскрикиваю, когда меня переворачивают, прижимая лицом к гнезду. Он хватает часть меха и запихивает его мне в рот, отчего мои глаза расширяются.

— Так лучше. — Катон ухмыляется, стягивая с меня одежду, оставляя меня голой, и проводит носом по моей спине. Он обхватывает мои бедра и поднимает на четвереньки.

Я могла бы выплюнуть мех, но что-то в этом дает мне право быть храброй, как будто у меня нет выбора, когда знаю, что это не так, но все равно виляю бедрами, и Катон шлепает ладонью по моей попке.

— Все равно, Талли. Я съем эту красивую, возбужденную киску, когда буду готов. А сейчас веди себя хорошо.

Я хнычу, сжимая в кулак мех, стараясь не шевелиться. Чувствую, как его взгляд прожигает по мне дорожку, оставляя меня слабой и нуждающейся, поэтому раздвигаю бедра, и это срабатывает.

— Ты играешь нечестно, человек, — рычит Катон, в его голосе больше звериного, чем человеческого. В ответ он наносит мне по заднице звонкий шлепок, от которого я вздрагиваю и стону. Катон делает это снова, несомненно, наблюдая за моей реакцией, и моя киска сжимается от боли

Клитор пульсирует в такт с сердцем, я раздвигаю ноги еще шире, и Катон наконец-то прикасается ко мне. Он гладит мою киску, а затем погружается внутрь, отчего я закрываю глаза в блаженстве.

— Думаю, тебе понравилось, Талли, но позволь мне проверить, — поддразнивает Катон, и снова шлепает меня по попке, заставляя сжиматься вокруг него. — О да, нравится, — мурлычет Катон и повторяет. — Я тоже это люблю. Мне нравится смотреть, как розовеет твоя кожа от моей руки, отмечающей тебя как мою, Талли. — Он обхватывает мое бедро, чтобы удержать в неподвижности, и неторопливо вводит и выводит из меня свои пальцы, а большим пальцем теребит клитор.

Темп мягкий и недостаточный для того, чтобы я кончила, но я все равно отталкиваюсь, отчаянно стремясь к освобождению, которое Катон удерживает от меня. Когда я, наконец, приближаюсь к вершине, Катон замирает, оставляя меня скулящей, мокрой, трясущейся от силы моего желания кончить. Он снова начинает прикасаться ко мне только тогда, когда я резко падаю, снова поднимая меня.

— Ш-ш-ш, Талли, я сделаю так, чтобы ты почувствовала себя хорошо, но сначала я хочу поиграть. — Катон облизывает мою спину, осыпает мое тело покусывающими поцелуями, а затем прижимается ртом к клитору. Я дергаюсь от этого ощущения, но так же внезапно, как он коснулся меня ртом, оно снова исчезло.

Я чувствую такое разочарование, у меня на глазах наворачиваются слезы, а когда Катон высвобождает пальцы, я почти кричу.

Он проводит влажным пальцем вверх, и я напрягаюсь, когда он обводит мою дырочку.

— Тебе нравится когда трахают тебя здесь? — спрашивает он.

Я начинаю качать головой, затем пожимаю плечами. Ведь я никогда этого не пробовала. Никогда никому не доверяла достаточно.

— Хм, тогда мы сможем исследовать это вместе, — мурлычет Катон, наклоняясь и облизывая запретную дырочку. Я дергаюсь, даже когда сжимаю его другую руку, все еще внутри меня, он стонет, уткнувшись в мою кожу.

— Пожалуйста, — прошу я, выплюнув мех.

Катон замирает, хватает меня за волосы и запрокидывает голову, пока я не посмотрю в его горящие глаза.

— Засунь его обратно в рот, или я буду дразнить тебя еще больше. Будь хорошей девочкой, или я буду есть твою киску, пока ты не сможешь больше кричать.

Я пытаюсь положить мех обратно в рот, и он усмехается, но больше не дразнит меня. Катон поднимает мои бедра в воздух и запрокидывает мои ноги себе на плечи, прижимаясь губами к киске, и вонзает язык, пока я корчусь.

Когда Катон губами наконец обхватывает мой клитор, я стону от облегчения вокруг кляпа, и обмякаю в его хватке. Катон не отпускает, скользя пальцами внутрь и хлестая клитор языком, пока одно освобождение не перекатывается в другое. Я отстраняюсь, слишком чувствительная, и он позволяет мне упасть на меха, прежде чем развернуть меня. Мех выскальзывает у меня изо рта, но когда я смотрю вниз, он со злобной ухмылкой нависает над моей киской.

— Катон, — хрипло начинаю я, но он сильно сосет клитор.

Его клыки царапают чувствительный комок нервов, и мое тело трясется, когда он скользит руками вверх по телу и сжимает мою грудь. Катон щиплет и играет с моими сосками, затем забирается вверх по моему телу. Он сосет и лижет мои сосочки, пока я не выгибаюсь ему в рот.

— Такая красивая, такая нежная, — мурлычет Катон у моей груди, покусывая сосок, и легкая боль заставляет меня кончить. Катон наблюдает за мной, ухмыляется, продолжая нападение. Оставив мои соски твердыми, набухшими и влажными, он откидывается назад и скользит хвостом вверх по моим бедрам, щелкая по клитору.

Он внимательно наблюдает за мной, скользя хвостом внутрь меня, отчего у меня широко распахиваются глаза и я стону. Катон властно поглаживает свой каменный стояк и начинает проникать в меня хвостом, сначала медленно, а затем ускоряясь, подчиняя его собственным движениям. Я извиваюсь от удовольствия, не отрывая глаз от его движений, погружаясь полностью в ощущение вторжения его хвоста.

— Посмотри на себя, ты такая хорошая девочка. Как тебе мой хвост в тебе? — спрашивает он. Я ною, а Катон стонет. — Ты выглядишь так сексуально, когда я ъ трахаю тебя хвостом и растягиваю. Я едва могу дышать из-за своей потребности, Талли, — грохочет Катон, ускоряя движения руки на члене, а хвостом толкается сильнее и снова отправляет меня через край.

С ревом Катон разбрызгивает свое освобождение на руку, мои бедра и киску, а хвостом трахает меня, пока поглаживает и высасывает из своего члена каждую каплю, а затем падает вперед. Его хвост все еще во мне, поскольку мы оба просто тяжело дышим.

Я потрясена, но удовлетворена, и Катон в конце концов вытаскивает его из меня, становясь на колени и поднося хвост ко рту, облизывает его.

— Катон, — шепчу я.

— Пора привести себя в порядок, Талли. — Катон берет меня на руки и несет в ванную, где снова моет меня, оставляя беззащитной и чувствуя себя не в своей тарелке. Я едва могу дышать, пока он не уходит за моей одеждой, а как только он возвращается, я молча одеваюсь, не зная, что сказать о том, что мы только что сделали.

Это было потрясающе — ладно, невероятно — но мы пересекаем границы, которые не можем отменить, и ему, кажется, это нравится, хотя я и напугана.

— Пора работать, Талли. — Катон широко ухмыляется, шлепая меня по заднице, проходя мимо. — Я принесу нам еды, пока ты начинаешь.

Я смотрю, как Катон уходит, качая головой с улыбкой, прежде чем она исчезнет, ​​когда вспомню правду: он не мой и никогда им не будет. Мне нельзя привязываться.

Кого я обманываю? Я уже привязалась, и мне будет чертовски больно, когда придется уходить от него.

— Неужели… нет, это не может быть так просто. — Я кручусь на стуле, чуть не падая с него, пока спешу к разбросанным по полу записям. Упав на колени, судорожно просматриваю их, а затем ругаюсь, когда понимаю, что нам не хватает одного из пронумерованных блокнотов. Бормоча про себя, начинаю ползать по лаборатории в ее поисках, зная, что близка к прорыву.

Наступает момент озарения, и я в отчаянии мечусь по лаборатории в поисках пропавшей тетради. Заметка…

— Талли? — Катон обеспокоенно окликает меня, и я поднимаю голову, когда понимаю, что он наблюдал за мной со своего стула, в его темных глазах сверкает беспокойство.

— Номер десять! Где десятая? — кричу я, и его глаза расширяются, когда он оглядывается по сторонам.

— Тетрадь? — спрашивает он, смущаясь.

Я быстро киваю головой.

— Да десятая, мы должны найти десятую тетрадь! — Я знаю, что он не понимает смысла, но словно теряю нить разговора, если произношу слишком много слов. Катон, однако, не задает больше вопросов и не пытается запереть меня в психушке. Вместо этого он вскакивает на ноги и вместе со мной начинает поиски, но уже через час становится ясно, что тетради здесь нет.

Ворча, я бессистемно излагаю свои мысли, пока не забыла их, и выдыхаю.

— Нам нужно найти десятую.

— Ну, девятая и одиннадцатая здесь и помечены как из лаборатории, так что десятая должна быть там. Я могу вернуться…

— Я пойду с тобой. — Я вскакиваю на ноги. — Чем быстрее ее получу, тем быстрее узнаю.

— Что узнаешь? Что происходит, Талли? — требует Катон, хватая меня за лицо, чтобы остановить мои беспорядочные движения. — Поговори со мной.

Выдохнув и успокоившись, я встречаю его взгляд.

— Если они сделали то, о чем я думаю.

— Что именно? — спрашивает Катон.

— Вплели в твою ДНК более одного животного.

— Мы знаем, что они это сделали. — Он хмурится, не понимая.

— Да, мощная смесь, но потом, когда они нашли то, что нужно, они перестали экспериментировать, верно? Ответ неверный. Думаю, если я права, они продолжили эксперименты, и в некоторых из вас сплелись разные животные. Но дело не только в этом. Есть что-то, что я упускаю, просто пока не могу увидеть.

— Тогда давай отведем тебя к этому журналу, — пробормотал он.

Я киваю, и мы торопливо собираем сумку, после чего машем на прощание его людям. Катон принимает сумку с едой, и мы отправляемся в путь. Акуджи разрешил нам прийти в лабораторию, и мы сразу же отправляемся туда, причем Катон несет меня на руках. Когда мы добираемся до нее, я бросаю все и начинаю искать, как и Катон. Когда нахожу ее под столом, куда она, должно быть, упала, я смахиваю с нее пыль и взволнованно вскакиваю. Некоторое время Катон смотрит, как я листаю тетрадь, потом хмурится и оглядывает двор.

— Я забыл сказать людям Акуджи, что мы здесь. Дай мне одну минуту, Талли. Никуда не уходи. — Он целует меня в макушку, но я отмахиваюсь от него, пытаясь разобрать каракули и понять, что мне нужно.

Чтобы быть уверенной в том, что я читаю, мне нужно перепроверить флаконы и, возможно, соединить их так, как они это сделали, иначе как я могу быть уверена, что это то, что здесь написано?

Я обсуждаю, как лучше провести эксперимент, когда слышу.

Дыхание.

Я, спотыкаясь о табурет, понимаю, что монстр пробрался сюда, а я и не заметила.

Брат Катона.

Страх наполняет меня, когда смотрю на него.

— Катон пошел поговорить с людьми Акуджи, — шепчу я.

— Я знаю, — говорит он мне, внимательно наблюдая за мной, приближаясь. Я отступаю на шаг, а он замирает, склонив голову набок, наблюдая за мной. — Ты боишься меня.

— А ты бы не боялся? Ты хочешь меня убить. — Я истерически смеюсь, размышляя, смогу ли я пройти мимо него или крикнуть Катону, прежде чем он убьет меня.

Скорее всего, нет.

Он наблюдает за мной какое-то время.

— Я действительно хотел тебя убить, — признается он.

— Ура мне, — шепчу я, тяжело сглатывая. — Подожди, а… Что изменилось?

— Я видел, как ты вела себя с ним, с нашим народом. Ты не такая, как другие люди. Это не значит, что я доверяю тебе, но… но я не хочу потерять своего брата. — Он поджимает губы и опускает голову. — Моя работа всегда заключалась в том, чтобы защищать его, защищать мою семью, и ты представляла угрозу, но я отреагировал плохо.

Я в замешательстве.

— Я… я никому ничем не угрожаю, — тихо говорю ему. — Я пытаюсь помочь, правда пытаюсь.

— Люди окружили наши стены в поисках исследований, которые ты держишь в руках. Ты могла бы отдать его им, могла бы уйти, но ты этого не сделала.

Он прав, у меня были все возможности.

— И я не собираюсь, — заявляю я. — То, что они делали, неправильно. Это плохо. Никто не должен играть в бога.

— Я не знаю, могу ли я доверять тебе, — говорит монстр и придвигается ближе. Страх расцветает во мне, когда вижу противоречивые эмоции в его глазах.

— Тебе придется, — смело говорю я ему, — потому что я никуда не уйду.

— Не причиняй ему вреда, — умоляет он, и я вижу отчаяние в его глазах. — Он — все, что у меня осталось, пожалуйста, не забирай его у меня.

— Я бы никогда не причинила ему вреда. Это последнее, что я хотела бы сделать, — уверяю брата Катона, вздыхая от уязвимости в его глазах. Легко бояться его, ненавидеть, но гораздо сложнее делать это, когда вижу правду.

Он просто беспокоится за своего брата и свой народ.

— Я не такая, как они. Я знаю, что ты не веришь в это, но я хочу помочь. Правда, хочу. То, что люди сделали с тобой… — Я качаю головой, когда он вздрагивает. — Я не могу искупить свою вину, но я буду стараться. Каждый день я буду стараться все исправить, потому что вы все заслуживаете будущего. Вы заслуживаете безопасности и счастья, а Катон — прежде всего. Я не могу причинить ему вреда больше, чем себе.

Он внимательно смотрит на меня.

— Ты любишь его.

Я вздрагиваю от его слов. Неужели он прав? Я не успеваю ответить, потому что в комнату вбегает Катон и улыбается, когда видит меня, но его взгляд угасает, когда он переводит его на брата. Рычание, которое Катон издает, разрывает мне сердце, когда Катон прыгает между нами, и боль, которую я вижу в глазах его брата, слишком сильна.

Положив руку на спину Катона, я делаю шаг в его сторону.

— Ш-ш-ш, он не желает зла. Он пришел поговорить со мной, а не угрожать или причинять мне боль. Он просто хочет понять. — Я смотрю на Катона. — Он твой брат, Катон. Он совершил ошибку, которую я не стану на него возлагать. Я не виню его за то, что он ненавидит меня или беспокоится о моем присутствии, и ты тоже не должен.

— Он угрожал тебе, — рычит Катон, сжимая кулаки.

— Да, он угрожал, и я это уважаю. Он сделал это, потому что любит тебя, так что поцелуйтесь и помиритесь, мальчики. — Я хмыкаю. — У нас есть дела поважнее, чем ваш конкурс по измерению члена.

Катон смотрит на меня с недоумением.

— Зачем нам измерять наши члены? Мой явно больше.

— Мужчины. — Я застонала. — Похоже, даже монстры не отличаются от людей.

Его брат возмущенно фыркает.

— А мой — впечатляющий.

— Не сомневаюсь, что у вас обоих очень красивые члены, — терпеливо предлагаю я, — но сейчас нам нужно заняться делом. Акуджи не против нашего присутствия?

Катон кивает и смотрит на меня сверху вниз.

— Я также сказал ему, что у тебя есть что им показать, поскольку ты близка к прорыву, поэтому один из его людей будет прикрывать нам спины.

— Правда? — спрашивает его брат, и я вижу в его глазах надежду.

— Да, если ты позволишь мне работать, — ворчу я, заставляя Катона усмехнуться. Его брат улыбается и смотрит Катону в глаза.

— Она похожа на тебя, когда мы были юнцами, — замечает он, опуская голову. — Прости, что угрожал человеку. Я просто беспокоился за тебя и наш народ, но мне не следовало позволять своим предрассудкам и гневу брать верх. Если человек Талия может забыть об этом и помогать нам, то и я смогу.

— Видишь? Командная работа! — Я аплодирую.

Его брат вздыхает и опускается на колени.

— Чтобы загладить свою вину, я предлагаю права на уважение.

— Брат. — Катон вздыхает, но вид у него решительный, зубы стиснуты.

— Это самое малое, что я могу сделать. Я прошу тебя принять это не только как моего брата, но и как нашего лидера. — Он откидывает голову назад, оставляя грудь и шею уязвимыми.

— Права на уважение? — шепчу я.

— Это наш способ показать свое уважение к другому и искупить вину, сделав себя слабым, — пробормотал Катон, наблюдая за братом. — Это наш путь.

Хорошо…

Я наблюдаю, как Катон расправляет плечи и, кажется, становится еще больше, а его хвост беспокойно бьется за спиной, приближаясь к брату.

— Уверен? — спрашивает Катон.

— Я отдаю свою жизнь тебе. Она в твоих руках. Я прошу прощения, — говорит его брат заученными словами. — Я предлагаю тебе свою верность и свою жизнь, брат, — добавляет он, и Катон вздрагивает, а затем застывает у меня на глазах. Он оглядывается на меня, его лицо не читается, и я не знаю, что он видит в моем взгляде, но он снова смотрит на своего брата… и наносит удар.

Он вонзает клыки в шею брата, тот хрипит, но не отступает.

Я с ужасом наблюдаю за происходящим, пока не понимаю, что это значит. Катон может убить его, может покалечить или сильно ранить, а он должен довериться своему другу, своему брату. Я не сомневаюсь, что Катон этого не сделает, но жестокость его нападения потрясает меня. Иногда я забываю, на что способен Катон.

Сейчас он напоминает мне об этом, и он это знает.

Он отпускает горло брата, но не убивает его. Это предупреждение, понимаю я. Наказание.

Когда Катон смотрит на меня с кровью на губах и клыками, я сглатываю, но отказываюсь отворачиваться или бояться. Он все еще тот мужчина, который танцевал со мной, крепко обнимал меня и обещал оберегать. Он — монстр, который целует меня так, будто не может без меня дышать. Это все еще Катон. Я протягиваю ему руку, и облегчение, отразившееся на его лице, заставляет мое сердце вздрогнуть. Он спешит ко мне, вытирает рот и крепко обнимает меня, словно боится, что я отвернусь от него.

Я успокаиваю его, прислонившись к его боку, и перевожу взгляд на его брата, опустившегося на колени. Кровь струйками течет из ран на его горле, но его глаза ясные, счастливые.

Странные, непонятные монстры и их традиции.

Между ними все еще существует пропасть, которую Катон, похоже, не рад преодолевать, но видно, что он скучает по брату.

Я перекину мост для него. Я отстраняюсь от объятий Катона и иду к единственной семье, которая осталась у человека, о котором я забочусь.

— Хорошо, нам понадобится помощь, не хочешь присоединиться к нам? — Я протягиваю руку, и его брат смотрит на меня.

— Ты так легко меня прощаешь?

— Надо же с чего-то начинать, — говорю ему и улыбаюсь.

Монстр отвечает неуверенной, кривой улыбкой, после чего берет меня за руку. Конечно, я не могу помочь ему подняться, но это символично, и когда он уходит, чтобы начать, Катон двигается за мной.

— Талли, моя идеальная маленькая Талли. — Рычание и собственничество в его словах вызывают во мне дрожь, и я прочищаю горло.

— Для этого нам понадобится больше монстров.

Мы неустанно работаем бок о бок, и новые монстры приходят, чтобы помочь нам пробраться через все исследования. Некоторые отказались прийти, и я их понимаю. Я сказала брату Катона, чтобы он приглашал только тех, кто не против вернуться в лабораторию. Некоторые все еще сомневаются и смущаются, поэтому я помогаю им, отдавая приказы.

Это, кажется, заставляет их двигаться, и я улыбаюсь Катону, когда мы входим в привычный ритм.

Однако кое-что из тетради не дает мне покоя, поэтому я беру образцы крови у всех желающих, включая Катона, себя и даже его брата, и начинаю работать с записями, пока мы ждем.

Когда я вижу результаты анализа крови и снова смотрю на блокнот, то узнаю правду.

Знаю, чего мне не хватало.

Это шокирует меня, чего я уже не считала возможным.

— Катон, — бормочу я. Он придвигается ближе и смотрит на свою кровь, а затем на записи, на которые я указываю. — Ты знаешь, что это значит?

— Моя кровь меняется, — бормочет он, когда я киваю.

— Адаптируется, — шепчу я. — Но это нечто большее, и моя тоже. Как будто то, что ты рядом… меняет и меня. — Я поднимаю глаза и встречаю его взгляд. — Они не просто создали монстров, они пытаются сделать нас совместимыми для потомства.

Я наблюдаю за Талией, как подруга утешает ее, и они склоняют головы друг к другу, чтобы пошептаться. Я отвожу взгляд, только когда замечаю, что Акуджи наблюдает за мной. Что-то в его глазах заставляет меня опустить голову и покраснеть, но он кивает, и я следую за ним. Мы отходим неподалеку, чтобы моя пара и ее подруга не могли нас подслушать, но не слишком далеко, чтобы они все еще оставались в поле нашего зрения.

Я все еще смотрю на Талию, и руки у меня чешутся от желания притянуть ее к себе.

— Я этого не знал. А ты?

Слова Акуджи возвращают меня к нашему разговору, и я заставляю себя сосредоточиться. Он пытается защитить свой народ и понять, что делать дальше, а я должен ему помочь. Мы должны работать вместе, но все мое внимание сосредоточено на Талии. Каждое движение ее руки заставляет меня оглядываться, чтобы проверить, все ли с ней в порядке.

Она — смысл моей жизни.

Акуджи все еще ждет ответа, а я все еще лидер, поэтому мне нужно ответить как можно подробнее и помочь ему понять.

— Нет. Долгое время я пытался разобраться в их исследованиях, надеясь понять нашу расу…

— Что ты и сделал, — перебивает он.

— Кое-что, достаточно, чтобы лечить наши раны и помогать нашим женщинам во время родов, но не до такой степени. Чтобы понять остальное, понадобился ее человеческий ум. Она действительно великолепна. Ее ум… — Я качаю головой, понимая, что все еще краснею. — Я не знал этого, но разве мы действительно удивлены? Люди творили ужасные вещи с нашим народом, когда мы были в плену, поэтому, конечно, они будут изучать каждую возможность того, что означает наше создание. Но девушки правы — мы не можем допустить, исследованиям попасть в руки людей. Они пошлют за ним других, как только поймут, что Талия и Ария не вернутся.

— Ты прав. Я удвою патрули и буду постоянно следить за стенами и туннелями. Мы не позволим им добраться до лаборатории. Мы защитим наш город и расу, и никто больше не пострадает от людишек, — обещает он, хлопая меня по плечу в дружеском жесте, который я так и не понял. На звук шагов мы оборачиваемся и видим Арию, идущую к нам. Огненная малышка пугает меня. В ее глазах светится что-то неистовое, и она не такая мягкая, как моя Талия, но она идеально подходит Акуджи, и видно, что он любит ее до безумия.

— Ты прав, насчет девушек, они великолепны, — хмыкает Акуджи, его глаза вспыхивают, когда он наблюдает за человеком, идущим к нему.

Как только она оказывается в пределах досягаемости, он хватает ее и притягивает к себе, ощупывая каждый сантиметр. Я краснею и отворачиваюсь, но тут мой взгляд падает на Талию, и я замечаю, что она тоже наблюдает за ними.

С… тоской?

Я заставляю себя отвести взгляд, прежде чем сделать что-то глупое, например, уложить ее прямо здесь, чтобы доказать, что я такой же ее, как у Арии — Акуджи. Вместо этого я смеюсь, глядя, как Акуджи мурлычет своей подруге.

— Никогда не думал, что увижу великого Акуджи слабым. — Я снова переживаю. Акуджи — сильнейший из нас, а она держит его сердце в своих крошечных ручках. — Помни об этом, помни, что ты — его слабость, так же как он — наша сила. Не разрушай то, что так чисто и истинно, человек.

Не дожидаясь ответа, я иду к Талии, не в силах больше находиться вдали от нее. Она тепло улыбается мне, вся грусть уходит из ее взгляда, и все в мире снова становится хорошо. Я слышу разговор Арии и Акуджи, но не обращаю на них внимания, так как притягиваю Талию к себе и крепко обнимаю. Таоия вздыхает и утыкается головой в мою грудь, позволяя мне обнимать ее, пока Акуджи не прерывает нас, заставляя меня рычать.

— Катон, ты хочешь пойти на свидание? — спрашивает меня Акуджи, и Ария смеется так сильно, что падает на него. Талия хихикает, прижимаясь к моему боку, а я приподнимаю брови, скольжу хвостом по ее талии и прижимаю к себе. — Что? Мне нравится Катон. Мы могли бы как-нибудь встретиться, нет?

Я хмуро смотрю на них.

— Можешь, если хочешь. — Ария вытирает глаза и переглядывается с Талией. — Обычно на свидания ходят пары.

— Ох. — Акуджи пожимает плечами, ничуть не смущаясь, и машет мне рукой, чтобы я пропустила его слова мимо ушей. — Извини, мы не можем встречаться.

— Понятно. — Я пожимаю плечами, понимая, что мне нужно узнать, что это за свидание, чтобы взять Талию на него. Может, я и не такой сильный и дикий, как Акуджи, но из меня получится хорошая пара, и я должен показать Талии, почему она должна остаться со мной навсегда.

Я смотрю, как Акуджи и Ария уходят, затерявшись в своем собственном маленьком мирке, а Талия улыбается мне.

— Они такие милые вместе. Ей нужен был кто-то, кто мог бы сравниться с ней в безумии.

— И ему тоже. — Я улыбаюсь. — Но слава богу, что они ушли.

— Что? Почему? — спрашивает Талия, звуча обеспокоенно.

— Чтобы я мог наконец сделать это. — Я хватаю Талиюе за лицо, притягиваю к себе, наклоняясь, и прижимаюсь губами к ее губам. Она стонет, прижимаясь к моему рту, упираясь руками мне в грудь, а я провожу языком по ее рту, без слов показывая ей, какой потрясающей я ее нахожу. Когда отстраняюсь, глаза Талии закрыты, а губы сомкнуты. Она открывает остекленевшие глаза, и во мне просыпается удовлетворение.

Нет, может, я и не такой сильный, как Акуджи, но когда Талия так на меня смотрит, мне кажется, что я могу спасти весь мир.

Только ради нее.

— Катон. — То, как она произносит мое имя, словно вздох, полный надежды, заставляет мое сердце так сильно биться, что кажется, оно вот-вот разорвется. Все мое тело вибрирует от желания сделать ее счастливой.

— Позже, когда мы закончим исследования, мы тоже будем встречаться.

Она задорно хихикает, ее щеки краснеют.

— Правда?

— Да. Я буду очаровывать тебя наукой, а потом встречаться с тобой. — Я усмехаюсь, глядя на нее, и ее улыбка исчезает, а взгляд становится отстраненным. — Талли?

— Что? Ничего интересного.

— Нет, скажи мне, — требую я, нахмурившись. Мне не нравится беспокойство, которое вижу в ее глазах, и хочу разделить его с Талией, чтобы она больше никогда не волновалась.

— Я просто беспокоюсь, что они теперь будут делать. — Она гладит меня по груди и пытается отвернуться, я хватаю ее за руку и тащу назад, пока она не упирается мне в грудь.

Наклонившись, я целую ее по горлу до крошечного ушка.

— Мы справимся с этим вместе, всегда вместе. У них не дойдут руки до этого. А теперь позволь мне отправить своих людей обратно, им нужно отдохнуть. Мы с тобой останемся и разберемся со всем остальным, пока ты не почувствуешь себя более уверенно, а потом разберем все твои тревоги одну за другой, пока ты не почувствуешь себя лучше. — Я поглаживаю ее по уху, обожая, когда она прижимается ко мне. — Устраивает, Талли?

— Хорошо. — Она снова прислоняется ко мне. — Ты хитрый маленький монстр.

— Во мне нет ничего маленького, Талли. Я покажу тебе это позже, — обещаю я, прежде чем отпустить ее.

Талия бросает на меня взгляд, но на ее губах играет улыбка, и мне кажется, что я мог бы сразиться со всеми людьми, лишь бы снова увидеть ее улыбку.

Как и обещал, Катон всех отпустил, и мы вернулись к работе, пытаясь разобраться с остальными исследованиями. По мере того как мы работали, он по очереди разбирал мои опасения.

— Что, если они придут?

— Им придется сначала преодолеть стену и пройти через наших людей. Они никогда не доберутся до вас и до исследований, — обещает он, наклеивая этикетки на образцы.

— А что, если исследования — не единственное…

— Должны быть, иначе они бы не нуждались в них так отчаянно. — Катон подмигивает. Я хмыкаю и через пять минут обрушиваю на него еще несколько вопросов. Он логично их отметает, и меня успокаивает. Теперь я снова чувствую себя уверенно, а также спокойно и уверенно.

Как он и знал.

Несмотря на то, что я не могу позволить себе любить Катона, он не дает мне причин не любить его. Он всегда рядом, обнимает меня, когда я слабею, заставляет меня смеяться и ценит мой интеллект. Он бросает мне вызов и подталкивает, при этом держит меня за руку.

Катона слишком легко полюбить.

Я знаю, когда Катон встретит свою пару, между нами все закончится, это уничтожит меня, потому что, как бы я ни старалась защитить свое сердце и душу, они уже принадлежат ему. Он украл их каждым нежным прикосновением, каждым дразнящим поцелуем и невинным взглядом. Он сделал меня своей, и даже не подозревает об этом.

— Что? Больше нет? — Он нахально ухмыляется, хвостом скользит по моей ноге, как будто он не может не прикоснуться ко мне, и я прижимаюсь к его боку. Ухмылка Катона медленно исчезает, когда он смотрит на меня и сглатывает.

— Талли, — шепчет Катон, протягивая руку к моему лицу и приподнимая его, пока ищет мои глаза. — Я…

Он замирает, и я моргаю, готовая броситься к нему. Я хочу рассказать ему о своих чувствах, чтобы он смог полюбить меня в ответ.

— Кат…

— Беги! — рычит он и начинает поворачиваться, и я слышу, как что-то летит по воздуху. Я кричу, когда Картон дергается и падает. Ужас охватывает меня, когда тянусь к нему, а из раны на его боку хлещет кровь. Я поворачиваю голову: в лабораторию вваливаются люди, одетые во все черное, их оружие направлено на нас. Позади них — открытый люк в полу, о котором я даже не подозревала.

— Не двигаться! — кричат они, но Катон рычит.

Его глаза полностью покраснели, когда Катон поднялся на ноги и шагнул ко мне, широко раскинув руки и выставив когти.

— Убейте его и заберите девчонку! — Это заставляет Катона взреветь еще громче, и он прыгает на них.

Оглядевшись в поисках оружия, я хватаю микроскоп и втыкаю его в ближайшего охранника, когда он тянется ко мне. Однако рук оказывается больше, и я замираю, когда раздаются еще три выстрела. Я в ужасе поворачиваю голову, и крик застревает у меня в горле, когда Катон отшатывается назад. Другой охранник делает шаг вперед и стреляет ему прямо в грудь, и Катон падает на колени. Он закрывает грудь руками, прежде чем падает на спину. Я обмякаю, глядя на Катона и дыру в его груди.

— Нет! — Крик вырывается из меня так громко, что мужчина, держащий меня, отпускает. — Катон! — но он не двигается.

Тела убитых им людей разбросаны вокруг, но они надвигаются на меня. Я не оставлю Катона здесь, не позволю ему умереть. Я брыкаюсь и отбиваюсь, чтобы добраться до Катона, едва замечая нападающих на меня мужчин. Однако они не хотят причинять мне боль, что является преимуществом. Я проскальзываю под чьей-то рукой, хватаю пистолет и направляю его ему в голову, затем падаю рядом с Катоном и прижимаю руки к ране в его груди. Его кровь покрывает мои ладони.

— Не смей, блядь, умирать, — рычу я. — Ты обещал, что всегда будешь рядом.

Катон не двигается, а потом меня снова хватают.

— Иди на хрен, отпусти меня! — Я кричу и брыкаюсь.

— Кто-нибудь, заткните ее, — рявкает охранник, а затем меня бьют чем-то твердым по затылку, я падаю вперед, и чернота вцепляется в меня когтями. Я пытаюсь бороться с ней, оставаться в сознании, потому что если я этого не сделаю, все кончено… Но это так тяжело.

Последнее, что слышу, перед тем как погрузиться в темноту, — это их голоса.

— Забирай исследования и оставь монстра, он мертв.

Я хнычу, и смотрю на Катона, когда кто-то перекидывает меня через плечо.

Я просыпаюсь со стоном. Боль от раны разрывают пополам не только мое тело, но и душу и сердце.

— Талия! — Я знаю, что кричу.

Я ничего не вижу, не могу дышать, и когда чувствую руки, я атакую. Погружаюсь в туман, мне нужно остаться в живых, чтобы спасти ее. Я обещал.

Я сопротивляюсь, даже когда меня швыряют на что-то твердое и ремнями затягивают тело. Извиваюсь и реву, кусаюсь и режу, в то время как с моих губ срывается только одно слово в отчаянном, мучительном вое.

Ее имя.

В дымке больше ничего не существует, только она. Ее крики, ее руки на мне и слова, как она умоляет меня остаться. Я борюсь, пока что-то еще не пронзает туман, помимо агонии моего разбитого сердца и израненного тела.

Чей-то голос.

Он знакомый и мягкий.

И не принадлежит Талли, но это человек.

Как ее зовут?

— Я собираюсь ее вернуть.

Я смотрю на знакомое лицо, пытаясь отогнать туман и вспомнить, почему я не могу напасть на нее — потому что Талли это не понравилось бы. Талли… моя вторая половинка. Агония настолько глубока, что разрывает меня изнутри. Моя пара, наверное, так напугана.

Дымка начинает возвращаться.

— Пара, — рявкает кто-то.

Суженная. Моя пара. Я снова чуть не реву. Где она?

— Я знаю, что ты там, Катон, и что ты меня слышишь. Я собираюсь вернуть Талию. Я собираюсь вернуть твою пару, чего бы это ни стоило. Но тебе нужно бороться с дымкой, я знаю, ты сможешь. Используй логику. Тебе нужно вылечиться и быть сильным, чтобы ты мог защитить ее, когда я спасу ее. Послушай меня, Катон. Ты нужен своей паре.

Ария, теперь я вспомнил. Подруга Талии. Ее слова доходят сквозь дымку, и я перестаю сопротивляться. Я вижу решимость и страх в ее глазах — страх за мою пару. Талия нуждается во мне. Это единственное, что заставляет меня подавить стон агонии, когда кровавая дымка начинает рассеиваться. Вместо этого я игнорирую агонию. Главное, — это Талия.

Мне нужно вернуть ее, и тогда я никогда больше ее не отпущу.

— Ты вернешь ее мне? — Мой голос больше похож на рычание, и я понимаю, что мои люди стоят вокруг меня, покрытые ранами от моих нападений. Я должен чувствовать себя виноватым, но все, что я чувствую, — это боль за утраченную половину моей души.

Моя пара.

— Я клянусь, — заявляет она. — Но мне нужна твоя помощь. — Она смотрит на Акуджи. — Вся ваша помощь.

— Ты ее получишь, — мгновенно отвечает Акуджи. — Я, да и все мы с тобой маленький человечек. Ты не справишься в одиночку. — Шагнув вперед, он берет Арию за руку, когда она смотрит на меня сверху вниз. — Позволь нам вернуть твою Талию.

Я чувствую множество ран на теле, некоторые менее серьезные, но все это не имеет значения.

Самое важное, — это она, моя Талия, и они отняли ее у меня.

Они хотят войны, и теперь они ее получат.

Из горла вырывается стон, и я поднимаю тяжелую руку, трогая затылок, где образовалась внушительная шишка. Я, поморщившись, опускаю руку и дышу сквозь накатывающую на меня тошноту. Пытаюсь открыть глаза, но от яркого света кричу, поэтому зарываюсь в себя и просто позволяю боли пройти.

Я не могу вспомнить, где нахожусь и что произошло.

Все, что я знаю, — это боль, и когда она, наконец, отступает настолько, что мой мозг снова работает, все мысли останавливаются.

Катон!

Я поднимаюсь на колени, почти крича от боли. Шипя сквозь нее, я оглядываюсь, пытаясь понять, где я. Они ранили Катона, забрали меня и исследования.

Что означает… Я снова за стеной.

Судя по комнате, в которой я нахожусь, я нахожусь на работе.

Отлично.

Стены того раздражающего, скучного белого цвета. Окон нет, всего одна дверь, и я готова поспорить, что она заперта. Они небрежно бросили меня в пустую комнату, даже не потрудившись приковать меня, идиоты. Я осматриваю углы и замечаю камеру, поэтому выключаю ее, прежде чем, спотыкаясь, подняться на ноги. Мне приходится ухватиться за стену, потому что у меня кружится голова. Дыша сквозь подступающую к горлу желчь и слабость в конечностях, заставляю себя напрячь ватные ноги и иду к двери. Проверяю ручку и обнаруживаю, что она заперта, как я и думала, затем начинаю расхаживать взад-вперед, не желая снова впадать в беспамятство.

Мои мысли медленны и не расторопны, но все еще причиняют боль.

Катон… Боже, Катон. Я помню, как он упал, ранение в груди… поворачиваю голову, и меня рвет. Вытирая рот и бросая свирепый взгляд в камеру, я снова начинаю расхаживать взад-вперед.

Думай, Талли. Вот что он сказал бы мне. Думай логически.

Катон был ранен, но он может исцелиться от чего угодно. Он практически неуязвим, и, если я права, он в безопасности. Кто-нибудь, несомненно, найдет его и окажет помощь. Эта мысль позволяет мне сосредоточиться на моей ситуации, потому что я совсем одна и окружена врагами в единственном месте, куда я раньше с радостью приезжала.

Получили ли они результаты исследования?

Если так, то почему я жива?

У меня так много вопросов и так мало ответов. Подняв руку, я вытираю лицо, и тут я вижу — на моих ладонях запеклась кровь Катона, и меня снова тошнит. Я размазываю ее по их идеальным белым стенам, потому что черт с ними.

К черту людей.

От меня зависят спасение монстров и не дать людям развязать новую войну.

От игры в бога

Возможно, они недооценивали меня всю мою карьеру, но сейчас у меня все получится, потому что я собираюсь прикинуться дурочкой и разорвать их на части изнутри.

Но первое что нужно сделать, это выбраться из этой комнаты.

— Привет? Эй, кто-нибудь смотрит, или вы там дрочите друг другу во время перерыва? — Кричу я, расхаживая по комнате и свирепо глядя в камеру. — Зачем похищать меня и запирать здесь? Или вам хватило мозгов только только на это? Ой, я должна была испугаться? — Я изливаю свои страхи и тревоги, пока разглагольствую в камеру. Я так погружена в разглагольствования, что едва слышу, как открывается дверь, но когда дверь закрывается обрываю свои слова и поворачиваюсь, впиваясь взглядом в улыбающееся лицо доктора Хейса.

— Ну здравствуй, Талия. Как чудесно, что ты присоединилась к нам.

— О да, это было такое чудное приглашение, — огрызаюсь я, скрещивая руки на груди.

Он хмурится, внимательно наблюдая за мной.

— Ты работаешь на нас. Мы отправили тебя на полевой эксперимент, где тебя похитили и держали монстры. Мы спасли тебя и вот какую благодарность мы получаем?

— Кто сказал, что меня похитили? — в гневе спрашиваю я.

— Вы не вернулись с исследованиями, хотя знали, насколько это важно для компании, и когда мы нашли вас, вы были в лаборатории с монстром… Или я ошибаюсь? — Взгляд, который он бросает на меня, говорит, что он знает, но он хочет, чтобы я это сказала. — Ты завела друзей, Талия? Подружилась монстрами и почувствовала к ним жалость? — Я скрежещу зубами, когда он ухмыляется. — Или, может быть, вы ознакомились с исследованиями. — Мой глаз дергается, и он самодовольно ухмыляется. — Бедная маленькая Талия, ты трахаешься с монстрами?

Я влепляю ему наотмашь пощечину, но когда Хейс смотрит на меня в ярости говорит.

— Ты пожалеешь об этом, — сообщает он мне, с прищуренными глазами, показывая скрытое зло.

— Да ни за что, было слишком приятно врезать тебе и видеть, как твоя идеальная, прилизанная прическа съезжает с места? Это того стоило. Итак, доктор Хейз, вы, кажется, одержимы монстрами и сексом. Вы хотите с ними трахнуться? — Я пробегаюсь глазами по его телу. — Ну, по вам все ясно. Вы выглядите очень напряженно и вам бы не помешал хороший трах с монстром, чтоб скинуть напряжение.

Я виню свой страх, гнев и рану на голове за свои слова, но, честно говоря, не жалею о них. Может быть, на меня повлияла Ария, или, может быть, я ненавижу ублюдков, которые это сделали.

— Ты закончила? — усмехается он, явно раздраженный. Я киваю, и Хейс фыркает, оглядывая меня. — Хорошо, давай приведем тебя в порядок и вернемся к работе.

— Вернёмся к… работе? — Я уклоняюсь, уставившись на него так, словно он сошел с ума.

— Да. В конце концов, теперь у нас есть исследование и человек, который может его прочитать.

Черт…

Меня ведут в душ рядом с одной из лабораторий, охранник стоит у двери, пока я раздеваюсь и моюсь, смывая с себя всю кровь и рвоту. Я снова чуть не плачу, оттирая кровь Катона, прежде чем заставляю себя продолжать двигаться. Я не смогу помочь ему, если буду эмоционально подавлена и сломаюсь. Они рассчитывают, что я их защищу, поэтому мне нужно быть сильной.

Я бы сделала все, что угодно, лишь бы он был здесь и чувствовал, как он притягивает меня в свои объятия и обещает, что все будет хорошо. Именно тогда понимаю, насколько сильно я стала зависеть от Катона. Я всегда обещала себе, что никогда больше не буду доверять мужчине, но я доверяю.

Полностью доверяю ему, и он мне нужен.

Это не потому что я не могу выжить без него, я могла бы, но это было бы больно. Без него я не чувствую себя собой. До него я плыла по течению, просто выживала и переутомлялась, но потом, когда была с ним, я снова научилась улыбаться, смеяться, доверять, исследовать и видеть красоту. Я также узнала, как найти любовь, но у нас с ним не может быть будущего.

Просто не может.

— Поторопись, или я помогу тебе, — кричит охранник, стуча в стену рядом с дверью, заставляя меня подпрыгнуть. Я быстро промакиваю голову и выхожу, вытираясь и надевая халат, который они мне оставили. Я не хочу давать им повод зайти ко мне. Я знаю тебя лучше, чем кажется. У этого охранника такие глаза — их узнает каждая девушка. Он мысленно трахает меня, и все, что ему нужно, — это повод для нападения. Это видно по жестокому, злобному изгибу его губ и блеску в глазах, когда он поворачивается ко мне, загораживая дверной проем и мой выход. Я сглатываю страх и откидываю голову назад, глядя ему прямо в глаза.

— Отойдите, пожалуйста, — говорю ему твердым голосом, который удивляет даже меня. — Вашему боссу не понравится, что его заставляют ждать.

Напоминание о его работе, похоже, подействовало. Он отходит в сторону и берет меня за руку.

— Отлично, давай отвезем тебя к боссу. — От его ухмылки меня бросает в дрожь, но притворяюсь уверенной в себе, пока меня тащат по коридору. На этом этаже я еще не бывала. Он должен быть на самом верху, что требует высокого уровня допуска.

Меня протаскивают мимо офисов и закрытых комнат, прежде чем втолкнуть в двери лаборатории. Нам приходится ждать, пока нас обеззараживают, а затем надеть халат, прежде чем нас впустят. Когда я переступаю порог, у меня чуть челюсть не отвисает. Эта лаборатория оборудована по последнему слову техники, она огромная, с большими светлыми окнами. Она лучше, чем любая из лабораторий, в которых мне давали работать, и ясно, где проводятся их основные исследования. Однако то, что здесь, вероятно, все еще работают над монстрами, портит эту красоту, и все, что я вижу, когда оглядываюсь вокруг, — это ужас лаборатории и бункера за стеной.

Я позволяю прихвостню-охраннику оттащить меня к рабочему месту, где меня ждет исследование, которое я нашла за стеной, и страх наполняет меня, когда меня усаживают в удобное кресло. Охранник скрещивает руки на груди и смотрит на меня сверху вниз, пока мы ждем. Несколько мгновений спустя в комнату входит Хейз, увидел, что я сижу за столом, и улыбнулся.

— Хорошо, ты снова готова приступить к работе. — Он ухмыляется.

— Нет, — возражаю я, прищуривая глаза. — Не готова.

— Теперь, Талия…

— Для тебя доктор Леджер, — фыркаю я, разглядывая его.

Он слегка прищуривают глаза, и дверь снова открывается, но мы продолжаем наше состязание в гляделках.

— Ой, извините, я просто надеялся украсть вас на минутку, сэр.

Голос знакомый, до боли знакомый, и я стону, когда смотрю на своего бывшего придурка. Конечно, он здесь, и, конечно, он работает с придурком, который экспериментирует на монстрах. Он останавливается, когда видит меня, его рот открывается и закрывается, затем он ухмыляется и подходит ближе.

— Я слышал, вы нашли ее, сэр. Хорошая работа.

— Я не была потерявшейся собакой, — огрызаюсь я.

— Нет? — Он выгибает бровь. — Тогда, может, перестанешь вести себя как бродяжка.

Весь мой гнев и страх взрываются во мне, и прежде чем они успевают остановить меня, я бросаюсь на него, нанося удар прямо в его самодовольную физиономию вора. Придурок отшатывается, когда я хорошенько врезала ему по лицу.

— Черт, это больно! — Восклицаю я, даже когда он прикрывает нос.

— Ты сука! — Он идет, чтобы схватить меня, но вмешивается охранник.

— Сэр?

— Уведи его пока и дай ему зализать раны. — Хейз хихикает, и мы оба наблюдаем, как моего бывшего с криками уводят. Я просто посылаю ему воздушный поцелуй и пытаюсь не обращать внимания на ноющие костяшки пальцев, когда сажусь обратно. Я смотрю на своего босса, и он смотрит на меня в ответ, вздыхая и тоже садясь.

— Я думал, вы лучше этого, Тал… доктор Леджер. У вас такой огромный потенциал. Вы провели исследование, и я знаю, что вы поняли. Нам это нужно. Работайте с нами, — он поднимает руки в умоляющем жесте, — и у вас может быть все, о чем вы когда-либо мечтали.

Раньше я бы ухватилась за этот шанс, но не сейчас. Теперь я знаю, что они делают.

— Я не буду тем человеком, который помогает вам убивать тысячи.

— Существ! — кричит он, а затем хватает меня за лицо, показывая свое истинное лицо. Мерзкого ублюдка в гневе. — У тебя поледний шанс подчиниться, Талия, прежде чем я заставлю тебя. Не будь дурой.

— Тогда, наверное, я буду дурой. — Я плюю прямо ему в лицо.

Он отшатывается, вытирая лицо, когда выражение его лица становится непроницаемым. Все эмоции исчезли, но я отказываюсь показывать страх. Они явно хотят, чтобы я была жива для чего-то, явно нуждаются во мне, и мне надоело, что мной помыкают и используют.

К черту их.

К черту его.

Охранник возвращается и свирепо смотрит на меня, но я тоже игнорирую его.

— Привяжите ее к столу, — приказывает Хейс. Я пытаюсь встать, но охранник толкает меня вниз, и быстро приковывает наручниками мою левую лодыжку к ножке стола. Он отступает, пока я борюсь, пытаясь освободиться, но все, что я делаю, это режу себе ногу. Сдерживая ругательство, я свирепо смотрю на них.

— Кажется, ты одичала с тех пор, как провела время с монстрами. — Хейз принюхивается.

— И не забывай об этом. — Я ухмыляюсь, даже когда стискиваю зубы. — Я не собираюсь помогать тебе.

— Не будь дурой и не совершай ту же ошибку, что совершили твои родители, — огрызается он.

Я смотрю на него, растерянно моргая.

— Мои родители? — Медленно переспрашиваю я, не понимая, какое они имеют к этому отношение.

Он просто смеется.

— Да. Ты не знала, что они работали на меня? Бедная маленькая Талия, оставленная в неведении.

Меня переполняет гнев.

— Не вздумай вмешивать их в это. Они никогда бы у тебя не работали!

— О, но они это работали, — мурлычет Хейз, наклоняясь. — На самом деле, они были лучшими в том, что делали… пока у них не проснулась совесть, и нам пришлось избавиться от них. Мы не можем допустить, чтобы все это выплыло наружу, не так ли?

Мое сердце бешено колотится, когда смотрю на него.

— Избавиться от них? — В моем тихом голосе слышится ужас.

— Ты же не думала, что великий доктор Леджер и его жена погибли в результате несчастного случая? — Он оглядывает меня. — Мы приказали их убить. Они знали слишком много и собирались рассказать. Они даже украли результаты исследований, чтобы передать их прессе. Мы не могли этого допустить, а потом представь наше удивление, когда их дочь подала заявление о приеме на работу сюда. Что ж, мы не могли позволить этому пропасть даром, не так ли? Держи своих врагов близко и все такое прочее.

У меня звенит в ушах, и боль в голове утраивается, когда я изо всех сил пытаюсь дышать.

— Нет, нет. Они погибли в результате несчастного случая.

— Вот как я обставил их смерть. — Он ухмыляется. — А теперь приступай к работе, пока с тобой не случилось то же самое. — Он оставляет меня в покое, и я опускаюсь на стол.

Ужас борется с неверием.

Он убил их.

Убил моих родителей.

И теперь он собирается убить меня, если не получит то, что хочет.

Они оставляют меня одну, явно ожидая, что я буду работать, и, честно говоря, у меня руки чешутся изучить их исследования, чтобы посмотреть, восполнит ли это недостающие фрагменты, но я отказываюсь.

Если они хотят меня убить, то пусть убивают.

Я не нарушу обещание, данное Катону и его людям, даже если это приведет к моей смерти. Единственное, о чем жалею, что не успела попрощаться с Катоном и рассказать ему о своих чувствах.

Я жалею, что не воспользовалась шансом раньше. Я жалею, что последние дни провела в страхе и работе. А не наслаждалась каждым мгновением, проведенным с ним, а теперь мои воспоминания — это все, что у меня есть, чтобы пройти через это. Я одна, совершенно одна. Монстры не могут перелезть через стену, а Ария не может рисковать.

Если я не буду работать, то умру. Я уже смирилась с этим.

Знание этого дает мне освобождающий покой, как и знание того, что мои родители боролись настолько сильно, что были готовы рискнуть всем и умереть. Это лишь придает мне больше решимости. Я не подведу родителей и никогда не помогу человеку, который виновен в их смерти.

Вместо этого опускаю голову на стол и засыпаю, уносясь в свои воспоминания, где мои родители все еще живы, а рядом Катон, крепко мен обнимает.

Я просыпаюсь от звука, когда что-то шлепнулось рядом с головой.

— Если ты не хочешь относиться к этому серьезно, то босс хочет, чтобы ты кое-что увидела.

Охранник злобно ухмыляется, и я не сопротивляюсь, когда он снимает с меня наручники, потому что куда мне деваться? Я нахожусь на самом верху их хорошо охраняемого небоскреба, и я не боец. Поэтому позволяю ему увести себя.

Я даже не смотрю, куда мы идем. Какой в этом смысл? Я — покойница.

Когда мы выходим в подозрительный коридор, я от страха едва волочу ноги.

— Вы меня здесь убьете? — спрашиваю я.

— Если бы, — ехидничает охранник, продолжая тащить меня, и я начинаю сопротивляться, инстинкты срабатывают, при виде двери камеры. Но когда он открывает ее, я перестаю сопротивляться.

Я охаю, не веря своим глазам.

Интересно, они уже убили меня и я попала на небеса?

Там, на полу, лежит Катон без сознания.

Я выкрикиваю его имя, когда меня вталкивают в камеру, едва услышав, как захлопывается дверь. Я бросаюсь к Катону, пытаясь перевернуть его, но он слишком большой. Прижимаю пальцы к его шее и жду. Слава богу, сердце бьется. Я наклоняюсь к нему и плачу.

— Катон, о боже, я думала ты умер. Я не знала, что ты здесь.

Раздается стон, и Катон дергается подо мной.

— Талли… — Его голос невнятный, прерывистый и слабый.

Я всхлипываю сильнее.

— Катон.

— Талли. — Его голос сильнее. — Не плачь. — Он медленно поворачивается и обнимает меня. — Спи, все хорошо.

— Катон, пожалуйста, проснись, — умоляю я. — Мы в беде.

Мгновение спустя я лежу на спине, а он, полностью проснувшийся, навис надо мной. Его острые когти скребут по полу, когда он озирается по сторонам. Я не могу сдержать слез, но плачу еще сильнее, поднимаюсь, беру в руки его оскаленное лицо и поворачиваю его так, чтобы он встретился с моим взглядом. Катон моргает своими ярко-красными глазами, но я еще никогда не была так счастлива видеть кого-то.

— Катон, ты правда здесь, — шепчу я. — Как? — Он ворчит и немного расслабляется, но бросает взгляд на дверь. — Катон, — умоляю я.

Он облизывает губы и клыки, и по мне проходит импульс. Катон нюхает воздух и рычит, но этот звук не приносит мне ничего, кроме успокоения.

— Талли в безопасности.

— Да, да, я в безопасности, — наклоняюсь и покрываю поцелуями каждый сантиметр его лица. Когда отстраняюсь, его глаза снова черные.

— Талли, моя Талли. — Он притягивает меня ближе, крепко обнимая. — Я так боялся, что никогда больше тебя не увижу. — Мой Катон вернулся, и я плачу еще сильнее, когда он гладит меня по спине. — Ш-ш-ш, все в порядке. Я здесь, теперь ты в безопасности.

— Как? — спрашиваю, отстраняясь от него, и моргаю слезящимися глазами.

— Ария провела нас за стену. Мы были на пути к тебе, когда попали в засаду, но я не могу сильно злиться, ведь так я получил то, что хотел — оказаться рядом с тобой. — Он усмехается, нежно зачесывая мои волосы назад. — Ты в порядке? Я не чувствую никаких свежих ран.

— Просто голова болит, — отвечаю, а потом стону, когда он начинает массировать мои виски. — Не могу поверить, что ты пришел за мной.

— Конечно, пришел. — Катон хмурится. — Я всегда буду приходить за тобой, Талли.

— Ты не должен был подвергать себя такой опасности. — Я провожу руками по повязке на его груди. — Я так переживала, что ты умер.

Он когтем поднимает мое лицо за подбородок, пока я не встречаюсь с ним взглядом.

— Даже смерть не помешала бы мне добраться до тебя.

На мгновение во мне просыпаются любовь и облегчение, прежде чем я снова и снова бью его.

— Ты был в безопасности. Жив. Ты рискнул всем! — ругаю я. — Ты большой красный дурак!

Он смотрит на меня, приподняв бровь.

— Не совсем та благодарность, на которую я рассчитывал, — говорит он.

— Ты рисковал своей жизнью ради меня! — кричу я.

— Конечно. — Он хмурится, смущенный. — Ты ударилась головой?

— Катон, — огрызаюсь в отчаянии. — Ты не должен был этого делать.

— Почему нет? — сердито отвечает он.

— Потому что… Потому что ты нужен своему народу!

— И? — отвечает он.

— Ты нужен своему народу, Катон, но я никому не нужна! — заканчиваю я, задыхаясь, глядя в его разъяренные глаза.

— Ты нужна мне, — рычит он. — Разве ты не видишь? Я не могу жить без тебя, ты, гениальная глупышка. — Он хватает меня, притягивает к себе и впивается в мои губы.

Я стону, а он заглатывает звук, целует меня, и я отдаю столько же, сколько получаю. Облизываю и покусываю его губы, высасывая жжение, а он рычит и снова переворачивает нас так, что я оказываюсь прижатой к нему. Он втискивает свое тело между моими бедрами, посасывая мой язык.

Так же внезапно, как все началось, все прекращается, когда электрический разряд проходит через него и охватывает меня. Я вскрикиваю, и он отбрасывает меня, корчась на полу и хватаясь когтями за шею, на которой я даже не заметила тонкий серебряный ошейник.

— Катон! — кричу я, прикрывая рукой губы, в шоке.

Я вскакиваю на ноги и бросаюсь к двери, колотя в нее до тех пор, пока мои руки не начинают резаться.

— Прекратите, прекратите! — кричу я. — Пожалуйста, остановитесь! — Я отворачиваюсь, прикрывая губы, пока Катон ревет, когда по его телу проходят новые разряды. В этот момент дверь открывается, и меня останавливает пистолет прижатый к голове.

Катон рычит и смотрит на нас, даже когда вцепляется когтями в ошейник.

— Время вышло. — Пистолет остается у головы, пока меня тащат прочь. — Если ты дернешься, она умрет. — Когда дверь захлопывается, я замираю, страстно желая вернуться к Катону. Охранник прижимает меня к стене и смотрит в глаза. — Теперь ты понимаешь? Если ты не будешь работать, мы убьем твою зверушку.

— Я буду работать, — мгновенно отвечаю. Я сделаю все, чтобы защитить его.

Он здесь.

Катон пришел за мной.

Я жду в комнате, но Хейс не возвращается. Вместо этого охранник тащит меня из комнаты обратно в лабораторию, где бросает на пол и требует работать. Как я могу работать, когда меня так отвлекает беспокойство за Катона, Арию и Акуджи?

Что они делают с ними, пока я прикована к столу и вынуждена работать над теми самыми экспериментами, которые их создали?

Меня оставляют одну на несколько часов без еды и воды. В конце концов охранник докладывает, что работа на Хейса сегодня окончена, и меня тащат обратно в камеру. Я подбегаю к Катону. Он лежит на боку, дергаясь от силы тока ошейника.

О боже, скажи мне, что они не оставили его включенным все это время.

Слезы застилают мне глаза, а когда ток прекращается, он обмякает и закрывает глаза.

— Катон, — всхлипываю я.

— Талли. — стонет Катон. — Не плачь. — Он закрывает мне лицо, и я сжимаю его руку в своей. — Не надо плакать, — хрипит Катон, пытаясь сесть и притянуть меня в свои объятия, где я чувствую себя в безопасности.

— Пожалуйста, твои слезы убивают меня, Талли. — Он отводит мое лицо назад и вытирает щеки. Я плачу еще сильнее от того, как он добр, несмотря на ситуацию, в которой оказался из-за меня.

— Пожалуйста, моя пара, перестань, — умоляет он.

Я замираю на полуслове, дыхание перехватывает, когда смотрю на него.

— Пара? — прохрипела я.

Он хмурится, и обвивает меня своим хвостом.

— Что? — спрашивает он, похоже, в замешательстве, но рад, что я больше не плачу.

— Ты назвал меня парой, вроде как подруга или… — Я замялась. Его где-то там ждет спутница жизни, монстр, так почему же он называет меня так? Я знаю, в каком положении я с ним нахожусь.

— Моя пара, как моя спутница жизни как моя судьба. Талли, ты моя пара. — Он почесывает голову, наблюдая за мной. — Они тебе что-то сделали? — В его глазах вспыхивает гнев.

— Подожди, подожди, я… я твоя спутница жизни?

— Конечно, ты. — Катон хмурится, внимательно наблюдая за мной. — Я говорил тогда о тебе. О том, какая ты замечательная.

— Я… я думала, ты говоришь о ком-то другом! — кричу я, ударяя его в грудь. — Я безумно ревновала. Я все время думала, что мне придется отказаться от тебя, и поэтому ты никогда не заходил дальше, потому что знал, что однажды появится кто-то, кого ты полюбишь, и это никогда не буду я.

С каждым словом Катон сужает глаза, пока я не взвизгиваю, когда он прижимает меня к себе, положив руки по обе стороны от моей головы.

— Как будто я когда-нибудь позволю тебе отказаться от меня, — рычит Катон. — Я бы не позволил. Ты могла бы попытаться убежать, а я бы последовал за тобой. Я последовал за тобой за гребаную стену в человеческий город, Талли, потому что ты моя. Я понял это в первый момент, когда встретил тебя. Каждая твоя улыбка, каждый раз, когда ты смеялась над моими словами, каждое прикосновение и поцелуй только укрепляли меня в истине. Ты. Моя. Пара. — Катон целует меня, но я отстраняюсь, ухмыляясь.

— Я действительно думала, что ты имел в виду кого-то другого, — шепчу я.

— Глупый человечек. Как может человек быть таким умным и одновременно таким глупым? — Он смеется. — Это всегда была ты, и всегда будешь ты. Мне нужно говорить тебе об этом каждый день? — Я качаю головой. — Когда я упоминал о паре и о том, о чем я говорил той ночью, я говорил о тебе.

Слезы снова наполняют мои глаза, и он в отчаянии прижимается губами к моим.

— Пожалуйста, Талия, перестань плакать. Твои слезы убивают меня.

— Просто то, что ты сказал, было так мило, и я подумала, что речь идет о ком-то другом, — шепчу я. — Я так ревновала, но даже тогда не могла от тебя отказаться. Я была полна решимости извлечь из этого максимум пользы и не отпускать тебя, пока могу, даже если это разобьет мне сердце.

— О, моя маленькая Талли, — мурлычет он, покрывая поцелуями каждый сантиметр моего лица. — Моя глупая, гениальная Талли.

— Но… Но ты никогда не занимался со мной сексом. — Мои щеки пылают, но я отказываюсь стыдиться.

Он стонет и упирается своим твердым членом мне в живот, словно желая показать, как сильно я ему нужна, и желание проникает в меня с такой силой, что перехватывает дыхание. Я обхватываю Катона за талию, прижимаясь к нему, и понимаю, что этот огромный, сильный, великолепный монстр — мой.

Весь мой.

— Я хотел, чтобы ты была готова. Хотел, чтобы это был твой выбор, Талли, — отдаться мне, потому что, когда это произойдет, я никогда не смогу от тебя отказаться. Я также хотел, чтобы ты жила той жизнью, которой хочешь, даже если это означает возвращение домой за стену. Но я эгоист, — прорычал он. — Я понял это той ночью. Я никогда не смогу отпустить тебя, даже если ты этого захочешь. Ты моя, чтобы беречь тебя, спариваться, прикасаться и целовать. Ты моя, и в этом мире нет места, куда бы ты могла сбежать от меня. Даже если мы еще не спарились, для меня это не имеет значения, важно лишь то, что ты держишь мою душу, мое сердце в своих крошечных человеческих руках, и я с радостью отдаю их тебе. Если ты моя, то и я твой всеми фибрами своего существа.

— Докажи мне это, — требую я, приковывая его взглядом, ощущая горячую потребность в его присутствии. Я думала, что утратила его… Думала, что он принадлежит кому-то другому, а не мне. Мы можем никогда не выбраться отсюда в живых, и я не хочу сожалеть об этом. Я хочу Катона. С того самого момента, когда он впервые устремил свой нежный взгляд на меня.

С того мгновения, когда он подарил мне танец.

С той минуты, когда он заставил меня смеяться так, что у меня заболел живот.

Когда он так крепко обнял меня и обещал защищать.

— Я не буду спариваться с тобой в этой крошечной клетке, Талли. Когда я возьму тебя в первый раз, это будет в нашем гнезде, где я смогу часами заставлять тебя кричать.

— Черт, — шепчу я, даже когда он продолжает медленно потираться членом о мою киску. Я стону от трения. Давление велико, но его недостаточно, и это только сильнее заводит меня, пока моя киска не начинает пульсировать в такт с сердцем.

— Талли, детка, если ты не остановишься, я ворвусь в твою тугую киску и наполню своим семенем, — предупреждает Катон, прикусывая клыками мою нижнюю губу, пока я не задыхаюсь. Застонав, он отстраняется от меня. Я приподнимаюсь на локтях и вижу, что он стоит на коленях. Катон склонил голову, и его глаза полыхают красным, когда он наблюдает за мной.

Откинувшись назад, я закрываю лицо, пытаясь дышать через желание. Он прав — они наблюдают, и последнее, что мне нужно, — это дать им больше патронов. Мы ждали так долго, так что можем подождать еще немного.

— У меня будут такие синие яйца, — бормочу я, и он смеется.

— Ты моя единственная, Талли, — отвечает он, возвращаясь ко мне и заключая меня в объятия. — Я ждал тебя всю жизнь, так что могу подождать еще немного, — шепчет Катон мне на ухо. — Вечность, если понадобится, потому что ты того стоишь. И даже держать тебя в объятьях, просто владеть твоим сердцем — этого достаточно.

— Может быть, для тебя, — бормочу, и он посмеивается, прижимаясь к моему уху, от чего меня пробирает дрожь.

— Веди себя хорошо, Талли. А теперь расскажи мне все, что они делали сегодня. — Он целует меня в точку пульса, и мне трудно сосредоточиться, когда он каждый раз прижимается к моей спине, но я рассказываю обо всем, что произошло, и когда заканчиваю, желание пропадает, сменяясь беспокойством и гневом.

— Мне очень жаль, Талли, — пробормотал он, крепче прижимая меня к себе. — А теперь давай вместе разберемся с проблемой. — Мы так и делаем: начинаем прорабатывать варианты побега, как и тогда, когда работаем бок о бок, и это дарит мне чувство спокойствия, которое я могу получить только от Катона.

Мы как раз взвешивали все «за» и «против» того, чтобы я работала и не работала, когда дверь камеры открывается и срабатывает его ошейник. Катон отбрасывает меня, чтобы я не пострадала, и я беспомощно наблюдаю, как он корчится в агонии.

— Пойдемте с нами, и я его выключу, — кричит охранник.

Бросив последний взгляд на Катона, поспешно покидаю камеру, чтобы выключили ошейник. Оказавшись снаружи, я бросаю взгляд на двух охранников.

— Выключите его сейчас же, или я никуда не пойду, — рычу я.

Они хихикают, но выключают, и я расслабляюсь.

— На твоем месте я бы не стал выдвигать требований, девочка. Похоже, у босса кончилось терпение по отношению к тебе.

— Что вы имеете в виду? — спрашиваю я, отстраняясь, пока они ухмыляются.

— Это значит, что если ты не хочешь работать или ублажать монстра, то Хейс отдаст тебя тому, кто это сделает.

Подачу тока в ошейнике отключают, и я обессиленно падаю на пол. Каждый раз, когда они это делают, раны раскрываются, не давая им времени полностью затянуться. Мне больно, но не так сильно, как от того, что у меня снова забрали Талию.

Я ненавижу это. Чувствую себя беспомощным, бесполезным.

Она моя спутница жизни, и я не могу защитить ее. Меня снова заперли, как зверя, снова держат в клетке, и обычно этого было бы достаточно, чтобы отправить меня в дымку, но зная, что я ей нужен, я пока держусь.

Но они продолжают забирать ее у меня, и это заставляет меня быть на грани, пока я мечусь по камере, гадая, что же сейчас происходит.

Думай, Катон. Разберись в проблеме.

Ее голос звучит у меня в голове, когда наношу удары по стенам и реву.

Думай.

Она нужна им живой. Им нужен ее ум. Им нужны исследования.

Это значит, что она в безопасности.

Я говорю себе это снова и снова, но это не ослабляет мою потребность в паре. Я просто злюсь, а мой звериный нрав стремится добраться до нашей подруги и убить тех, кто посмеет к ней прикоснуться. Она моя.

Не могу поверить, что она не знала. Я горько усмехаюсь. Какой же я дурак. Я должен был проводить с ней каждую свободную минуту, показывая, что она значит для меня и как сильно ее люблю.

Я больше не совершу этой ошибки. Она никогда не будет сомневаться в своем месте в моей жизни или в том, что я принадлежу ей, а она — мне.

Ошейник снова жужжит, опуская меня на колени. С рычанием я борюсь с током. Каждый раз, когда они его используют, я все больше привыкаю к нему, и на этот раз я остаюсь на ногах, борясь с агонией, когда дверь открывается. В комнату вваливаются десять человек с оружием.

— Веди себя хорошо, и мы его отключим. Будешь плохо себя вести, и крошка человечек, которого ты так любишь, будет передаваться между охранниками, пока от нее ничего не останется, — рявкает один из них.

Я рычу, но заставляю себя расслабиться и не нападать на них.

Они причинят Талии боль, чтобы добраться до меня, и я никогда не позволю этому случиться. Я переживу все, что они захотят со мной сделать. Я уже делал это раньше и сделаю снова ради нее.

Они отключают ошейник и, направив на меня пистолеты, медленно выводят из камеры. Я веду себя хорошо, несмотря на то, что мне хочется разорвать их на куски за то, что они просто говорят о ней. Мы идем медленно, так как они не хотят убирать оружие, но, в конце концов, меня приводят в комнату, похожую на мою камеру, только здесь есть стеклянная стена с наблюдательным пунктом, где стоит ученый с жестокими глазами.

Я игнорирую его, когда мне приказывают лечь на металлическую кровать. Я так и делаю, положив руки на подставки, и через мгновение металлические ленты охватывают мою грудь, руки, ноги и шею, удерживая меня неподвижно, пока охранники отступают к стене.

Идиоты.

— Мне нужно полное обследование. Давайте посмотрим, как повлиял ее образ жизни, — говорит доктор, его голос как бы бормочет через стекло. Я смиряюсь с тем, что стану их лабораторной крысой, прикусываю язык и сдерживаю рычание, пока у меня берут кровь.

Они сканируют меня и проверяют каждый сантиметр, даже зубы.

Я принимаю все это и позволяю себе думать только о Талии. Я вспоминаю ее улыбку, смех и ощущение ее рук на моей коже. Это помогает мне успокоиться. Когда они уходят, оставляя меня, я встречаю взгляд ученого, который с любопытством наблюдает за мной.

— Где моя пара? — спрашиваю, желая знать, что с ней все в порядке.

Его злобная ухмылка напоминает мне о тех, кто мучил нас в детстве.

— Талия? — Ученый ухмыляется. — Сейчас она с другим зверем, ее трахают во все дыры, чтобы я мог получить то, что мне нужно.

Дымка взрывается.

С ревом я сажусь, металлические ремни трещат по телу. Раздаются крики, но все это неважно.

Она — все, что имеет значение.

Переполненный яростью, гневом и негодованием, прохожу через всю лабораторию, вырывая оружие у охранников. Ломаю его, хватаю одного за голову и вырываю ему горло. Бросив его труп на пол, я поворачиваюсь к другому, который бьет меня дубинкой.

Все вокруг затуманено и окрашено в красный цвет, жажда крови настолько сильна, что я не смог бы остановиться, даже если бы захотел.

Мои движения быстры и безумны.

Схватив ученого, поднимаю в воздух и разрываю его пополам, его органы и кровь забрызгивают все вокруг. Я не обращаю внимания на крики. Дверь заперта, так что они не могут выбраться, и я почти смеюсь, разрывая их на части. Это слишком просто.

Они так слабы.

Я издаю сокрушительный рев, и слышу, как взвывают сигналы тревоги. Я все еще слышу их крики, но мне все равно — я запрокидываю голову, с моих клыков капает кровь.

Они все мертвы.

Я буду убивать их всех, пока не найду свою спутницу жизни.

Я не слушала почти ничего из того, что они говорили, но когда я вернулась в свою камеру, все стало понятно, потому что Катон в дымке весь покрытый кровью пытается уничтожить камеру несмотря на ток проходящий через его ошейник.

— Катон? — неуверенно спрашиваю я.

Он замирает, и резко поворачивается ко мне. Мое сердце колотится от волнения. Он слегка откидывает голову, вдыхая воздух, и его рев пробирает меня до костей. Я не сопротивляюсь, когда он хватает меня и прижимает к стене, защищая, затем он утыкается носом мне в шею.

Это не моя пара, это его звериная сущность.

— Ш-ш-ш, все в порядке, — заверяю я, поглаживая его по спине и плечам, пока он обнюхивает мою грудь и спускается ниже. Он нюхает между ног, заставляя меня взвизгнуть, но, поднявшись, немного успокаивается.

Он смотрит на меня красными глазами.

— От тебя пахнет другим, — рычит Катон грозным рыком.

— Они бросили меня в камеру с самцом и приказали ему размножаться, а когда мы отказались, они убили его, — шепчу я, прижимаясь к его лицу, не обращая внимания на кровь. — Что с тобой случилось? Ты в порядке? — спрашиваю, глядя в его красные глаза.

— Тебя не было, — вырывается у него. — Я же говорил. — Его слова звучат грубо, с трудом. — Моя, — рычит он, крепко прижимая меня к себе.

— Твоя, — обещаю я, застонав, когда он лижет мою шею и трется об меня, словно оставляя свой запах. Катон прижимает ногу между моих бедер, к моей киске, заставляя меня откинуть голову со стоном.

— Катон, — бормочу я, но он не обращает на меня внимания, облизывая мою кожу и потираясь об меня. Уткнувшись снова носом в мою шею, он рычит, явно недовольный.

Я не успеваю среагировать, как он хватает меня за шею, наклоняет голову в сторону и вонзает клыки в мою шею. Я вскрикиваю, а он мурлычет, упираясь в мою киску, и боль сменяется удовольствием. Я закрываю глаза, пока он продолжает мурлыкать, а затем вытаскивает клыки из моей шеи, заставляя меня хныкать. Он зализывает ранку, прижимается лбом к моему, задевая клитор с каждым движением колена, пока я не кончаю.

Катон впивается в мои губы, глотая мои звуки удовольствия, и позволяет мне тереться о его твердое бедро, переживая оргазм, пока я не откидываюсь к стене.

— Какого черта? — требую я, с трудом переводя дыхание.

— От тебя не пахло мной. — Его слова звучат более связно, а красный цвет исчезает из глаз. — Мне нужно было заявить на тебя права, иначе я бы никогда не успокоился. Это либо брачный укус, либо я бы трахнул тебя прямо здесь, в крови наших врагов.

У меня округляются глаза. Это должно вызвать у меня чувство отвращения, верно? Вместо этого я стону, слишком возбужденная этой идеей.

Он вдыхает и закрывает глаза, прежде чем открыть их и посмотреть на меня все еще мелькают красные огоньки.

— Я чувствую запах твоего возбуждения, пара, — предупреждает он.

— Да, извини, но в свою защиту скажу, что ты только что заставил меня скакать на твоем бедре, пока я не кончила, а потом пригрозил трахнуть меня. Это все равно что угрожать мне хорошим времяпрепровождением. — Я пожимаю плечами, и на его губах появляется любящая улыбка, пока он наблюдает за мной.

— Талли, моя Талли, как мне так повезло? — мурлычет он, облизывая мои губы, словно не в силах удержаться. Он крепче сжимает руку на горле, и это должно быть угрожающе, но кажется успокаивающим и надежным настолько, что я могу отпустить руку и поверить, что он поймает меня.

— Не забывай об этом. — Я ухмыляюсь, и он снова смеется, прижимаясь ко мне.

— Черт, Талли, я думал, что снова потерял тебя. — Катон вздрагивает, и я обнимаю его, сцепив ноги за его спиной. — Мы выберемся отсюда, и когда это сделаем, я больше никогда не отпущу тебя.

— Обещаешь? — Я улыбаюсь, но улыбка исчезает, когда Катон поднимает голову, его глаза снова пылают красным.

— Обещаю, — рычит он, жадно глядя на меня. — Если я не отойду от тебя, у нас будут проблемы.

— Я не хочу, чтобы ты уходил. — Я крепче сжимаю ноги. — Я хочу, чтобы ты был здесь. К черту их, к черту их мнение. Я могла потерять тебя сегодня. Мне не нужно наше гнездышко, мне нужен только ты. — Я прижимаюсь к нему всем телом, заставляя его стонать. Накрыв его рот своим, я ухмыляюсь. — Так трахни меня и объяви своей парой.

— Талия, — предупреждает он, от полного имени меня бросает в дрожь. Его хвост виляет за спиной, а клыки обнажены. Он выглядит таким сильным и красивым, что мне становится больно из-за него. Я знаю, что он чувствует это, так как его глаза вспыхивают, когда он вдыхает.

— Перестань думать об этом. — Наклонившись, я прикусываю его губу. — Трахни меня, Катон. Заяви на меня права, спарься со мной.

Меня впечатывает спиной в стену, он срывает брюки и рубашку и бросает их за спину. Катон блуждает взглядом по моему телу, словно никогда не видел раньше, хотя лизал, пробовал на вкус, но никогда не занимался со мной сексом, и, черт побери, я уже мокрая для него.

— Я не могу быть мягким, Талия, не тогда, когда я претендую на тебя, — предупреждает он.

— Кто сказал, что мне нужна мягкость? — Схватив его за рога, притягиваю к себе, крепко целую и подталкиваю к действию, а затем отстраняюсь. — Трахни меня.

Я охаю, когда он спускает меня, переворачивает и раздвигает мне ноги. Он прижимается грудью к моей спине, а хвостом скользит по ноге к моей киске. Щелкает по клитору, пока я не начинаю стонать, а потом останавливается, покусывая мою шею.

— Они не должны тебя видеть, — рычит скорее зверь, чем мужчина, и прежде чем я успеваю ответить, он вводит в меня свой хвост.

Даже мокрая, даже после того, как я только что кончила, я стону, сжимаясь вокруг его длины. Покачиваю бедрами, пока он трахает меня хвостом, а потом вытаскивает его так же внезапно, как и ввел в меня.

Вцепившись когтями в мои бедра, он дергает меня за задницу, скользя руками вверх по моей спине, по рукам и вниз, где его пальцы переплетаются с моими, несмотря на предупреждение. От этого нежного прикосновения у меня на глаза почти наворачиваются слезы, потому что я знаю, что он делает.

Он напоминает мне, что он со мной, и удерживает в этом моменте с ним, даже когда грубо обращается с моим телом. Прижимает членом к моей киске, проводя по ее складочкам и ударяя по клитору, пока покрывает себя моими сливками.

— Ты будешь кричать от желания, моя пара, — вырывается у него. — Ты примешь меня, и все узнают, что ты моя, пока я буду изливать в тебя семя и помечать запахом.

О, черт. Его грязные словечки до невозможности возбуждают меня, и я вскрикиваю, когда Катон врезается в меня членом. Он такой длинный, твердый и широкий, что я почти задыхаюсь, не в силах дышать, но Катон не дает мне опомниться. Вместо этого он вырывается и снова входит в меня.

Пошлые слова, срывающиеся с его губ, заставляют меня хныкать и отталкиваться, чтобы он вошел глубже.

— Такая хорошая девочка, Талли. — Его голос — рычание, которое вибрирует по моему телу. — Посмотри, какая ты красивая, когда берешь меня. Лучше, чем я мог себе представить, словно тугой, влажный жар окутывает мой член, сводя меня с ума. Ты так хороша, моя пара, слишком хороша. Я не могу остановиться.

Иногда легко забыть, что Катон — девственник, он берет меня жестко и быстро, в отличие от моих первых неуверенных попыток, знает, что делать. Он царапает клыками мою нежную кожу, когтями впивается в стену, чтобы не порезать меня, а хвостом обхватывает мой живот, помогая мне оттолкнуться, чтобы принять его.

— Катон! — кричу я. Удовольствие проникает в меня, когда он отклоняет мои бедра, чтобы попасть в ту точку внутри меня, от которой у меня заслезились глаза. Мой клитор пульсирует от его хвоста, пока он вбивается в меня.

Пока он это делает, я замечаю запах, восхитительный запах, от которого я стону.

— Что это за запах? — задыхаясь, спрашиваю я.

— Мой брачный аромат, — урчит он. — Наполняю тебя, покрываю, чтобы ты всегда пахла мной, и никто другой не мог к тебе прикоснуться. Ты. Моя! — рычит Катон, снова вонзая клыки в мою шею, удерживая меня на месте, пока грубо и жестко берет меня.

Боль смешивается с удовольствием, и не успеваю я опомниться, как снова кончаю, кричу, как он и хотел. Зарычав, Катон отстраняется, и я слышу, как он наваливается на меня. Через минуту он покрывает спермой мою спину, задницу и киску, окутывая меня своим восхитительным ароматом, а затем снова оказывается во мне.

Он вынимает клыки из шеи, а ранки зализывает языком.

— Я еще не закончил с тобой, моя пара, — рычит мне в ухо.

Катон отрывается от меня, поднимает и впечатывает спиной в стену, насаживая меня на свой член. Одной рукой он упирается в стену, а другой — в шею, откидывая мою голову назад, и от этого давления я глубоко вдыхаю. Я скачу на нем изо всех сил, пока он берет меня. Его пылающие глаза не отрываются от меня, с клыков капает моя кровь, и он рычит.

— Моя, моя, моя, — напевает он.

— Твоя, — обещаю я, но мой голос затихает, когда он снова сжимает мое горло. Набрасывается на мои соски, облизывая, покусывая и втягивая кровь, оставляя следы укусов на груди, когда Катон с силой впивается в меня.

— Моя навсегда, — рычит он, вонзая клыки прямо над моим сердцем. Резкая боль сменяется наслаждением, когда он сжимает клитор.

Я даже не могу кричать, когда он трахает меня, доводя до оргазма, а потом до другого, его запах делает меня такой же дикой, как и он сам. Я царапаю его ногтями, что только подстегивает Катона, и он трахает меня так сильно, что это почти больно, и кажется, что я не перестаю кончать, пока он не откидывает голову и не рычит.

Катон вонзается в меня раз, два и замирает.

Его разрядка заполняет меня, и наслаждение все еще охватывает, не ослабевая, пока он не перестает касаться клитора, и тогда я падаю, как марионетка с перерезанными ниточками. Катон ловит меня и скользит пальцами по его стекающей сперме и вставляет ее обратно в мою киску.

— Люблю тебя, Талли. Люблю тебя так сильно.

— Я тоже тебя люблю, — отвечаю я, открывая глаза, чтобы встретиться с его глазами, и он нежно целует меня, даже когда пальцами не позволяет вылиться из меня его освобождению.

Я прижимаю свою спутницу жизни к себе, пока она спит. Я успел одеть Талию, прежде чем она задремала в моих объятиях, прижавшись спиной к двери камеры, чтобы защитить ее, насколько это возможно. Мое сердце так переполнено, что кажется, будто оно может разорваться, и впервые за целую вечность я чувствую покой.

Как будто та недостающая часть меня соединилась с моей душой, и все приобрело смысл. Мой разум не работает над миллионом проблем одновременно. Я не думаю о следующем дне, годе или угрозе. Я просто здесь, в этом моменте, как мужчина, обнимающий женщину, которую он любит больше самой жизни, и удивляющийся, как ему вообще так повезло.

Я хочу вернуться к тому маленькому испуганному мальчику, который цеплялся за руку брата, когда они отправились в разрушенный войной город, и сказать ему, что все наладится. Я хочу сказать ему, что это того стоит. Все стоит того, потому что мы получим ее.

Прижимая Талию к себе, я зарываюсь головой в ее шею и вдыхаю ее запах. Он смешивается с моим, запах спаривания заставляет меня ухмыляться, когда я целую след от укуса на ее шее. Во мне вспыхивает чувство собственничества. Я никогда не думал, что буду таким, но с ней не могу быть спокойным и собранным.

Я думал, что после нашего спаривания все станет лучше, но я ошибался — сейчас я более собственник, одержимый и защищающий, чем когда-либо прежде. Я должен доверять своей паре, чтобы она выполнила свою часть работы, и мы смогли выбраться отсюда вместе с нашими друзьями.

Ненавижу, что ей придется встретиться с ними в одиночку, но она не боится, мой храбрый человечек, так что и я буду бесстрашен.

Она бормочет во сне, поворачиваясь и прижимаясь лицом к моей груди. Мое сердце учащенно забилось от ее доверия ко мне, и я поцеловал ее в лоб.

— Я обещаю тебе, малышка, что больше никогда не позволю другому причинить тебе боль. Я сделаю все, чтобы ты была счастлива до конца наших долгих дней, потому что нескольких лет с тобой никогда не будет достаточно. Даже ста будет недостаточно. Мы выберемся отсюда и начнем нашу совместную жизнь. Я обещаю тебе. Просто продержись еще немного, и я продержусь вместе с тобой. Куда пойдешь ты, туда пойду и я. Когда больно тебе, больно и мне. — Проводя губами по ее лбу, я даю ей клятву. — Я буду любить тебя вечно.

Я расслабляюсь, не решаясь заснуть с таким драгоценным созданием в своих объятиях. Вместо этого я просто позволяю себе быть счастливым с ней в моих объятиях и защищаю ее, пока она отдыхает.

Когда наступает утро — они подсовывают еду под дверь, разбудив Талию.

Я хочу вернуть ее в свои объятия и прижать к себе навсегда, но она как птица — у нее есть крылья, и ей нужно летать.

Я отпускаю Талию с мягкой улыбкой, откидывая волосы с ее сонного лица, когда она зевает. Талия улыбается мне и удивляет, целуя меня. Поднявшись на ноги, она потягивается, а затем уходит по своим делам, пока я собираю еду. Мы сидим, прижавшись друг к другу, и я кормлю ее с руки, глядя, как она краснеет, но улыбается мне.

Все почти по-домашнему, но все рушится, когда я слышу их приближение.

Я трезвею, и она, должно быть, чувствует изменение моего настроения, потому что накрывает мою руку своей.

— Со мной все будет в порядке. Не волнуйся за меня, просто потерпи еще немного. — Она встает, и они с жужжанием открывают дверь. Мой ошейник начинает работать, и я стискиваю зубы, борясь с током, который зажигает каждый нерв в моем теле.

Она сужает глаза, делает шаг передо мной, расставляя ноги, чтобы защитить меня.

Моя красивая, сильная пара.

Когда ее манят из открытой двери, она бросает на меня взгляд полный обещания вернуться, и я знаю, что она вернется.

Если нет, я приду за ней.

То, что рассказал мне Хейс, заставило заполнить недостающие фрагменты. Наверху находится ферма по разведению монстров — вот почему они отлавливали и экспериментировали над ними. Ясно, что это не только для того, чтобы создать больше таких же, но и для того, чтобы создать других.

Новый вид.

Дело не только в этом. Они хотят изменить нас, людей, и тогда уже никто не будет в безопасности. Я припрятываю как можно больше исследований, зная, что скоро нам нужно будет выбираться отсюда. Пройдет совсем немного времени, и они причинят вред Катону, чтобы заставить меня что-то сделать, и я могу только представить, через что проходят Ария и Акуджи. Нам нужно вернуться за стену, где у них нет власти.

Мы должны уничтожить исследования раз и навсегда, но это их не остановит. Нет, нам нужно их уничтожить. Однако для этого нужно разобраться в истоках. Я не понимаю принципов этих исследований и начинаю расстраиваться, понимая, что мне нужно раскрыть их секреты, чтобы защитить свой народ.

Мой народ…

Так вот кто они теперь?

Да, я решила, что они мой народ.

— Пойдем, научный сотрудник. Пора на обследование, — рявкает охранник некоторое время спустя.

— Обследование? — спрашиваю, но он игнорирует меня, и у меня возникает идея. — Ладно, одну минуту. — Я хватаю как можно больше вещей, запихиваю их в сумку и взваливаю ее на плечо.

— Что в сумке? — спрашивает один.

— Это для того, чтобы провести некоторые тесты на Катоне, монстре, с которым я живу в одной камере. Хейс хочет, чтобы я поняла этот процесс, поэтому они мне нужны, — объясняю я. Он, кажется, сомневается, поэтому я подслащаю ему пилюлю. — Ты правда хочешь побеспокоить босса, чтобы он подтвердил мои слова? А что еще мне с этим делать? — Я жестом показываю вокруг нас. — Не похоже, что здесь есть куда идти.

— Отлично, — бормочет он, и вместе с другим охранником ведет меня обратно через лаборатории в совершенно другую. Эта больше похожа на кабинет врача, со столом и шкафами вдоль задней стены, и, когда я осматриваюсь, в душе зарождается плохое предчувствие. — Что происходит? спрашиваю я, кладя сумку под металлическую кровать, чтобы о ней забыли.

— Залезай, — требует охранник.

Проглотив протест на случай, если они отыграются на Катоне, делаю то, что мне говорят, и, жду и гадаю, что они собираются со мной делать. Я нужна им живой, но ясно, что им нужны только мой ум и матка. А все остальное? Ну, это не имеет значения.

Я жду и жду, и наконец в кабинет вбегает человек в лабораторном халате. Он даже не смотрит на меня, пока идет к столику и подтаскивает его поближе. Я хмурюсь, пока док берет кровь, а затем осматривает меня. Когда он раздвигает мои ноги и проводит влагалищный осмотр без перчаток, мне хочется врезать ему по лицу.

Вместо этого слезы наполняют мои глаза.

Я хочу смахнуть их, пока они стекают по моим щекам, как горячие дорожки смущения. А ему все равно. Он обращается со мной как с животным, сканируя меня и проводя тест за тестом, а охранник наблюдает за этим, только усиливая мое смущение и страх.

— Разденьте ее, — приказывает мужчина, и охранник ухмыляется еще шире.

— С удовольствием.

— Подождите, нет! — протестую я, вскакивая на ноги.

Доктор хмурится.

— Я должен осмотреть тебя полностью, так что либо он тебя разденет, либо ты разденешься сама. В противном случае мы вырубим тебя и разденем.

Меня чуть не стошнило от одной мысли, что они могут сделать все, что угодно. Страх пронзает меня с такой силой, что руки трясутся, а ноги превращаются в желе. Охранник надвигается на меня, рвет одежду, а я кричу и отталкиваю его, вырываясь.

— Живо! — приказывает доктор. — У меня нет времени.

— Пожалуйста. — Я ненавижу испуганный шепот, который слетает с моих губ, когда охранник загораживает обзор доктору и ухмыляется, облизывая губы.

— Мне нравится слушать твои мольбы. Может быть, на обратном пути я отведу тебя в свою камеру, — шепчет он. — Но сначала давай посмотрим, почему этот монстр так безумно хотел попасть в твою киску.

Меня почти тошнит, страх настолько силен, что я дрожу как лист. Я была так сильна, так уверена, но люди — мерзкие существа. Монстр никогда не изнасилует. Женщин ценят, любят и считают равными, а здесь мне напоминают, что я ничто в этом мире.

Мои ученые степени, ум и значимость здесь ничего не значат.

Я все еще просто сучка, и это все, что они видят.

— Нет. — Мой голос слаб, и я ненавижу это. Ненавижу, что мне приходится бороться за то, чтобы мое тело принадлежало мне. Ненавижу, что мужчины считают, будто могут отнять у меня этот выбор только потому, что я женщина. Они ведут себя так, будто это их право — пользоваться моим телом, а мое согласие ничего не значит. Им все равно, что они разрушают жизни, все, что их волнует, — это сиюминутное удовольствие и чувство контроля.

Даже если она ненавидит это.

Даже если она кричит.

Даже если она скажет «нет».

Я уже собираюсь умолять доктора помочь, когда оживает рация охранника.

— Всем охранникам занять свои посты! — кричат из рации.

Он рычит и отворачивается от меня.

— Принято, — отвечает он.

Он фыркает и отворачивается от меня.

— Принято, — отвечает он.

Ученый хмурится.

— Отведите ее обратно в камеру. — Прежде чем я успеваю схватить сумку, меня вытаскивают оттуда, и я потею от того, что мне пришлось оставить ее. Однако они сосредоточены на чем-то другом, поэтому им все равно.

Я начинаю паниковать, гадая, не собирается ли он сделать то, чем угрожал, но когда он бросает меня обратно в камеру к Катону и захлопывает дверь, я понимаю, что им есть с чем разбираться. Я благодарю свою счастливую звезду и того, кто вызвал такой переполох.

Когда я поворачиваюсь к Катону, который, спотыкаясь, поднимается на ноги, я разражаюсь рыданиями. Он притягивает меня к себе и спешит к углу. Проводит по мне руками, в его глазах плещутся страх и беспокойство.

— Талли, Талли, скажи мне, что случилось. Они тебя обидели? — Его глаза полыхают красным, но я не могу говорить. Все, что могу, — это плакать.

Никогда еще не была так близка к тому, чтобы ко мне прикоснулись без моего согласия, и на мгновение страх овладевает мной, лишая меня всего, что делает меня собой, когда понимаю, как легко они могут это сделать.

— Талли, пожалуйста, поговори со мной, — умоляет Катон. — Расскажи мне, что случилось. Позволь мне все исправить, детка. Пожалуйста. — Отчаяние и боль в его голосе заставляют меня сдержать рыдания и встретить его испуганный взгляд.

— Я… — прохрипела, прежде чем сглотнуть. — Я в порядке, они не причинили мне вреда. Но они были близки к этому, — признаю я, губы дрожат. — Ближе, чем когда-либо прежде. Он собирался… — Я качаю головой, не в силах произнести это вслух, и на мгновение Катон смотрит на меня, не понимая, что я пытаюсь ему сказать, а потом его осеняет. Я чувствую, как в нем закипает ярость, но он держит себя в руках, прижимая меня к себе, поглаживая по спине и лицу.

— Больше никогда, — обещает он. — Мне жаль, что меня не было рядом, Талли. Я рад, что с тобой все в порядке. — В его голосе слышится рык, но это только успокаивает меня. — Я убью их всех за то, что они хотя бы посмотрели на тебя. Когда мы выйдем, укажи, кого именно, хорошо?

Я киваю и придвигаюсь ближе.

— Ты можешь… Ты можешь просто обнять меня ненадолго? — мягко спрашиваю я.

— Всегда. Я буду обнимать тебя всегда, — бормочет Катон, качая меня в своих объятиях, позволяя мне выплакаться и восстановиться, но я не могу избавиться от страха, потому что знаю, что будет следующий раз и мне может не так повезти.

В этот момент раздается сигнал тревоги, и я кричу. Я не хотела кричать, но это еще больше выводит Катона из себя, и он перемещает меня за спину, где я обнимаю себя, не в силах остановить слезы.

За тревогами следуют громкие голоса, выстрелы и крики.

Я хочу спросить, что происходит, хочу быть храброй и сказать ему, что это наш шанс выбраться, но ничего из этого не делаю, чувствуя себя в безопасности только здесь, с ним.

Наступает тишина, а затем дверь распахивается. Катон встает и движется, прежде чем я успеваю среагировать. Он с рычанием бросается на нападавших, но тут же отшатывается назад.

— Это мы, — отвечает рычащий голос, и на мгновение я вижу только охранника, который идет, чтобы закончить начатое, прежде чем до меня доносится милый, смущенный голос.

— Спасение. — Ария? Нет, не может быть. — Эй, Талия, это я.

Я моргаю, глядя ей в глаза. Так и есть. Это Ария. Но как?

Почему?

Как?

— Ария? — глупо спрашиваю я, словно мой разум разыгрывает меня.

— Да, пойдем, пора выбираться отсюда. Мы возвращаемся домой. — Я чувствую облегчение Катона, когда он спешит ко мне и берет меня на руки мягко, как будто я ребенок. Я и сама чувствую себя такой же — испуганной и прячущейся, пока нас пытаются освободить.

Такой слабой.

Я зарываюсь в него лицом, не желая видеть жалость в глазах Арии за то, какая я слабая и бесполезная. Катон прижимается ко мне, но в данный момент он — все, что кажется мне безопасным. Я крепко прижимаюсь к нему, даже когда он несет меня. Я чувствую, что мы движемся, и через некоторое время поднимаю голову и вижу, что мы находимся рядом с лабораториями, где… где это чуть не случилось.

Где я оставила исследования.

Это меня веселит.

Я не обращаю внимания на крики ученого, на сигнализацию, на все… Мы собираемся выбраться отсюда, и нам нужно взять их с собой, но в этот момент гаснет свет, погружая нас в темноту, и только красная мигающая сигнализация. Я трясусь от страха, а Катон прижимает меня к себе.

Акуджи движется с легкостью, уничтожая тех, кто идет за нами, и я выскальзываю из объятий Катона, чувствуя себя сильнее. Он следует за мной, когда я вхожу в лабораторию и смотрю на стол, где меня едва не изнасиловали, и гнев, какого я никогда не испытывал, наполняет меня, вырываясь наружу, как дымка монстра. С криком, повергающим меня в шок, я хватаю ближайший предмет и бросаю его. Это оказывается стул, и он попадает в компьютер, разбивая его вдребезги. На мгновение замираю, тяжело дыша, глядя на разбитый компьютер, и что-то похожее на удовлетворение наполняет меня.

Я делаю это снова, и не успеваю оглянуться, как проношусь по комнате, круша и ломая все, что только можно, чтобы избавить комнату от контроля, который она имеет надо мной.

Я знаю, что все они наблюдают за мной, и когда я заканчиваю, уверенно встречаю взгляд Арии.

— Чтобы они больше никогда не смогли этого сделать, — заявляю я, и она лишь понимающе кивает, затем снова поворачивается к Акуджи. Я успеваю схватить свою сумку, в которой находятся все основные исследования. Катон без вопросов перекидывает ее через плечо и смотрит на меня, чтобы убедиться, что я в порядке. Я лишь киваю в ответ, но тут голос Арии заставляет меня обернуться.

— Его мама в камере.

Я прослеживаю ее взгляд до маленького ребенка-монстра у нее под боком, и мое сердце замирает, но потом вспоминаю, что они делают наверху, в питомнике.

— Привет, — бормочет Ария, приседая рядом с ним. — Эй, это мои друзья Талия, еще один хороший человек, это Катон, а это Акуджи. Мы вернем тебя домой, хорошо?

— Хорошо. — Его крошечный шепот наполнен доверием и любовью. Нам нужно вывести его и остальных отсюда, пока они не заперли нас обратно. Я смотрю, как Ария берет пистолет и встает. Я должна помочь, но я прислоняюсь к боку Катона, внезапно обессилев.

— Ты можешь нести их обоих? — спрашивает Ария у Катона. — Мне нужно быть в состоянии сражаться, а я не могу нести его…

Катон смотрит на меня, потом на ребенка и кивает. Я знаю, что он хочет сражаться с ними, но мысль о том, что я могу потерять его, заставляет меня крепче прижаться к нему.

— Эй, доверься моему другу, хорошо? — Она подводит ребенка к Катону и смотрит мальчику в глаза. — Мы пойдем за твоей мамой, но мне нужно, чтобы ты вел себя тихо и спокойно, хорошо? — Я смотрю на маленького мальчика с благоговением. Он такой драгоценный и невинный. Мы должны спасти его. Мы должны спасти их всех.

Смерть не остановит этих ублюдков, поэтому, хотя у меня болит сердце при мысли о тех, кого мы оставили позади, я знаю, что мы должны двигаться дальше.

— Конечно, — говорит мальчик, когда Катон поднимает его и меня. Я крепко держусь, доверяя его решению, и мягко улыбаюсь мальчику, чтобы успокоить его. Ария смотрит на нас, а затем присоединяется к Акуджи в коридоре, когда мы слышим приближающиеся звук ботинок.

Я должна верить в то, что они нас защитят, и я верю.

Никто не сражается так, как Ария и Акуджи, и он убьет любого, кто придет за его парой.

Я наблюдаю, как они выходят в коридоры, чтобы расчистить путь. Звуки боя доносятся до нас, когда Катон осматривает коридор, прикрывая нас обоих. Однако я не могу выкинуть из головы мысль о том, что на этаже есть дети. Что, если там есть еще живые дети?

Я видел только смерть и одного монстра в камере, но это не значит, что их там больше нет. В конце концов, они намекнули на это. У нас нет времени искать их по всему зданию. Нас всех убьют, а я, несмотря на свою вину, не настолько эгоистична, чтобы пойти на это.

Но я могу что-то сделать.

Что угодно.

Пока они убивают идущих за нами охранников, я спешу к терминалу, не обращая внимания на Катона. Я не могу вернуться и помочь им, охрана была слишком жесткой, но я могу сделать все, что в моих силах, для всех, кто остался в живых там, наверху.

Используя компьютер, я получаю доступ к системе безопасности и открываю ячейки, освобождая монстров. Эти идиоты держат все на одной программе. Когда я перехожу на сторону Катона, я спокойна за свой поступок — я освободила их от ублюдков, которые это сделали.

Не знаю, были ли заполнены другие клетки, но теперь я могу уйти отсюда без чувства вины. Теперь они впервые свободны и могут отомстить.

— Идемте. — Катон хватает нас и выводит наружу, чтобы посмотреть, что происходит. Коридор за дверью — это масса движущихся и мертвых тел. Акуджи прорывается сквозь них, а Ария стреляет. Оба двигаются как танцоры, их действия уверенны и сильны. Акуджи торжествующе ревет, а Ария оглядывается на нас ухмыляясь, прежде чем исчезнуть из виду.

Я сдерживаю крик, ожидая с затаенным дыханием, но вскоре вижу, как она встает на ноги и летит на охранника, который ее ударил.

— Я собирался предложить помощь, — говорит Катон, глядя на меня. — Но не думаю, что ей это нужно.

Несмотря на ситуацию, я не могу не смеяться, понимая, что он прав — Ария дерется как монстр и ничуть не хуже его. Ей не нужна наша помощь, мы бы только мешали. Вместо этого мы защищаем ребенка и исследования.

Мы наблюдаем, как они надирают задницы, уничтожая целую армию охранников, пока не нажимают красную кнопку, и клетки, которые я не помню, чтобы видела, распахиваются, выпуская новых монстров.

— Пора домой, — зовет Ария, ее голос доносится до нас. — Возможно, вам придется сражаться. Ты с нами?

— До конца! — кричит женщина, и на ее голос ребенок в руках Катона начинает извиваться, а затем выскальзывает на свободу и пускается бежать.

— Мамочка!

— Малыш! — кричит Катон, но уже слишком поздно. Я просто смотрю вместе со всеми, как он бросается на женщину. Мое сердце тает, когда она плачет, радостно раскачивая его, пока они оба болтают и хихикают.

Как мы можем чувствовать себя виноватыми? Может, мы и не смогли спасти всех, но это того стоит.

— Мамочка, мамочка, человек спас меня, — говорит он ей, отстраняясь.

— Спасибо. Спасибо тебе, — повторяет она, ее глаза наполняются слезами, когда она падает на колени перед Арией. — Я обязана тебе жизнью, спасибо.

— Ты мне ничего не должна, — предлагает Ария и протягивает руку женщине, выглядящей как крутая спасительница монстров. — А теперь давайте отведем вас обоих домой, хорошо?

Женщина некоторое время смотрит на Арию, прежде чем принять ее руку, а Ария смотрит на своего спутника.

— Готов?

— Пойдем домой, моя пара, — отвечает он.

— Он так и сказал, Талли, — пробормотал Катон, прижимая меня к себе. — Домой, чтобы я мог напомнить тебе, что больше никогда не отпущу тебя.

— Звучит идеально, — шепчу я, прижимаясь к щеке Катона, и целую его.

Дом.

Дом — это место, где находится Катон.

Пройдя через холл, Акуджи и Ария возглавили его и уничтожили все угрозы, мы поспешили выйти на свежий воздух человеческого города.

Талли кажется увереннее, сильнее, и каждый шаг, который она делает, удаляясь от здания, делает ее выше. Я никогда не был так горд. Моя женщина — чертовски сильный боец. Ей все под силу. Она совсем не сомневается в себе, ведя нас по своим землям с решимостью, от которой мне становится до смешного не по себе. Когда мы достигаем устья переулка, она вздыхает и оглядывается на нас. На мгновение она бросает на меня взгляд ярких, грозовых глаз.

— Отсюда нам нужно идти вниз по улице. — Она звучит так же радостно, как Ария, когда ругается. Я оглядываюсь, чтобы понять, почему. Она открыта, и здесь слишком много людей, странных человеческих домов и идеально выглядящих улиц.

Сыро и очень холодно.

— Ладно, тогда будем двигаться быстро. Куда нам идти? — спрашивает Ария.

— Прямо по этой дороге. Она ведет прямиком в трущобы, но там есть небольшой мост, который нам нужно пересечь, и он может охраняться. — Ария нервно сглатывает, но кивает, поджав губы и глядя на Акуджи.

Странно и забавно наблюдать, как огромный монстр, на которого я всю жизнь равнялся, смотрит на крошечного человечка, ожидая ее команды.

— Неси меня. Ты быстрее. Мы будем бежать так быстро, как только сможем. Не останавливайся ни перед чем. — Она смотрит на остальных, принимая командование, и мы слушаемся, потому что она знает лучше. — Если мы разделимся, бегите к стене, и мы вас найдем.

Я хватаю Талию, Акуджи подхватывает Арию, и, когда все готовы, мы выбегаем из переулка на улицу. Ария на руках у Акуджи, а я за ним по пятам, держа в руках Талию и ее сумку.

Мы мчимся так быстро, как только можем, стена возвышается вдали, как сверкающий маяк надежды. Вот где мы должны быть. У нас все получится. Мы справимся. Вокруг царит хаос, но мы не отвлекаемся, пока не останавливаемся перед мостом. Люди защищают переправу. Я крепче прижимаю Талию к себе, пока Ария соскальзывает с Акуджи и мчится по мосту. Мы с трепетом наблюдаем, как она обманывает их, а затем начинает надирать им задницы.

— Она потрясающая, — хихикает Талия.

— Нет, это ты потрясающая, — бормочу я, быстро целуя ее.

Свист прорезает воздух, и я сосредотачиваюсь на движении вперед, а не на том, насколько идеальна моя пара в моих объятиях. Акуджи подхватывает Арию на руки, и вот мы уже движемся по обветшалой, захудалой секции человеческого мира.

У меня голова идет кругом от размышлений о различиях между этими двумя областями. Конечно, общая еда, богатство и ресурсы означали бы, что все они могли бы жить счастливо, а не это… разделение.

Здесь различия очевидны. Люди смотрят на нас, но кажется, что они почти смирились. Они не кричат и не бегут. Просто смотрят и ждут своей участи. Это очень грустно.

Ария ведет нас в тени, как только может, пробираясь через полуразрушенные здания, по шатким тротуарам и замусоренным улицам. От меня не ускользнул тот факт, что этот район хуже, чем наш город, и когда я смотрю на Талию, она выглядит грустной, оглядываясь по сторонам.

— Почти пришли!

Я набираю скорость, когда мы выходим на пешеходную дорожку, стена становится все ближе. Я так близок, чтобы вернуть свою подругу домой.

В воздухе раздается грохот, похожий на звук машин, которые люди называют машинами, и, оглянувшись, я вижу, что по мосту движутся солдаты — много солдат. Зарычав, я поворачиваю назад, не желая позволить им поймать нас.

Я вздрагиваю от звука их оружия, и Талия хнычет, прижимаясь к моей груди. Я наклоняюсь над ней, защищая, стискиваю зубы и следую за уверенными в себе Арией и Акуджи. Эпическим прыжком мы приземляемся перед дверью, через которую вошли, и Акуджи распахивает ее, его взгляд тверд и решителен.

— Вперед! — кричит нам Ария, с грустью оглядывая окружающее пространство.

Талли сползает по моему телу, пока я прикрываю ее спину, и спешит к своей подруге, прежде чем замешкаться. Ария подталкивает ее к двери, и я тоже иду следом. Эгоистично идти первым со своей парой и оставлять друга позади, но когда дело доходит до Талии, я эгоист. Я эгоистично отношусь к ее времени и к ее жизни, даже если она такой не будет.

Я проталкиваю ее в дверь и прижимаю к себе, зарываясь лицом в ее шею и расслабляясь, когда знакомый запах нашего города приветствует нас дома.

Мы сделали это.

Мы добрались.

Хлопнув дверью, я поднимаю голову и вижу, что все вернулись за стену.

Все живы.

Все здоровы.

И тут я вижу, как сотни монстров выходят из тени и становятся видимыми.

Ждут нас.

Я с изумлением наблюдаю, как спасенный нами ребенок воссоединяется со своим отцом. Они обнимаются, и когда отец благодарит Арию, я чувствую, как ей не по себе, но я почти вскрикиваю, когда монстр опускается перед ней на колени, а за ним еще и еще, пока все они не оказываются на коленях перед ней.

Шок и удивление отражаются на ее лице, и я понимаю, что она это заслужила. Я счастлива оставаться незаметной в стороне, но моя подруга, женщина, которая выросла в трущобах, борясь за выживание, и защищала этих монстров, не задумываясь о себе, заслуживает признания во всем мире.

Она заслуживает семьи и счастья, даже если не знала, что стремится к этому.

— Я обязана вам жизнью. Я предлагаю свою верность и свое оружие, пока не умру. Я склоняюсь перед тобой, наша королева, наша Версалис.

— Королева? — шепчет Ария, глядя на шокированного Акуджи. Я ухмыляюсь Катону, а он понимающе улыбается мне. Возможно, я не знаю, что именно происходит, но я чувствую их любовь и уважение в каждой склоненной голове.

— Они коронуют тебя. Это честь, которой не удостаивались со времен войны. Так называют того, кто защищает нашу расу, кто сражается за нее, не считаясь с племенной принадлежностью. Имя для того, кто просто предан нашему роду. — Он смотрит в глаза Арии, и гордость за пару прослеживается в каждой черточке его лица. — Ты — наша Версалис. — Он опускается перед ней на колени и прижимается лбом к ее руке. — Моя спутница жизни. Моя спасительница.

Ария смотрит на собравшуюся толпу. Она не думает, что заслуживает этого, но все в порядке. Акуджи проведет остаток своей жизни, обучая Арию тому, что она заслуживает всего мира. Что она невероятный человек, даже если сейчас этого не знает.

Она действительно королева во всех смыслах этого слова.

Она падает перед ними на колени, не желая стоять, когда они преклоняют колени, и это только заставляет меня любить ее еще больше. В отличие от большинства людей, Ария никогда не будет счастлива, если ей будут поклоняться. Все, чего она хочет, — это преданность и дружба.

— Здесь мы равны, — пробормотала она, пытаясь выдавить слова. — Ни люди, ни монстры, просто люди. Община, перед которой я с гордостью преклоняю колени.

Я и сама не смогла бы сказать лучше.

Я не ожидала найти счастье или дом, когда перебралась через стену, но именно это я и нашла, а также принятие, дружбу и равенство. Монстры не идеальны, и я знаю, что нам предстоит долгий, каменистый путь.

Я смотрю на своего спутника жизни, на монстра, которого я выбрала вместо своего народа, и ни о чем не жалею.

Мы вместе справимся со всем, что нам предстоит.

Когда Катон наконец выпускает меня из душа, я довольно улыбаюсь. Он помогает мне одеться в обтягивающие джинсы и топ, а затем ведет за руку вниз, где мы вместе со всеми ужинаем.

Раньше я бы чувствовала себя неловко, но не теперь. Если я им не нравлюсь, то это их проблема. Я их не виню и не держу на них зла, но никуда не уйду, и это придает мне уверенности, когда вхожу в старый лекционный зал, превращенный в кафетерий.

С потолка свисает скелет динозавра, по всему помещению расставлены несочетаемые столы, вдоль задней стенки стоят столы с едой, а вокруг собралось множество монстров. Почти все оборачиваются на меня, когда мы входим, но я лишь улыбаюсь и машу рукой, пока Катон приветствует людей, успокаивая их беспокойство уверенной улыбкой. Он ни разу не отпустил мою руку.

Когда мы наконец добираемся до столика, он усаживает меня, целует и обещает вернуться.

Катон идет к очереди и встает сзади, заставляя меня ухмыляться. Несмотря на то, что Катон разговаривает, он оглядывается на меня и подмигивает.

— Он счастливее, чем я его когда-либо видела.

Я подпрыгиваю от голоса, раздавшегося рядом со мной, и оборачиваюсь, видя его брата, сидящего за моим столиком с подносом наперевес и кивающего головой в сторону Катона.

— Я рад, что вы оба в порядке. Мы получили известие, когда вы перебрались обратно за стену, но я не мог успокоиться, пока не увидел его.

— Мне жаль. Мне следовало попросить его навестить тебя вчера вечером, — отвечаю я. — В конце концов, ты же его семья.

— И ты тоже. Ты его вторая половинка, и ты на первом месте. Я не виню его за это. Я просто рад, что он в порядке… что вы оба в порядке, — признается он, наблюдая за мной. — Я по скотски с тобой поступил. Прости меня, Талия. Правда. Как я могу ненавидеть того, кто делает единственного родного для меня человека таким счастливым?

Сглотнув, я мягко улыбаюсь ему.

— Спасибо, но он единственный, кто делает меня счастливой. Я никогда не была счастлива за стеной. Не думаю, что вообще помню, что такое быть счастливой.

— Мне знакомо это чувство. — Он кивает, внимательно наблюдая за мной. — Я бы хотел, чтобы мы стали друзьями.

— Мне бы этого хотелось, и я знаю, что Катону тоже. — Я протягиваю руку для пожатия, но он берет ее и прижимает к своей груди, а затем к моей, над моим сердцем.

— Так мы принимаем извинения, — объясняет он, и я киваю.

— Спасибо, я запомню. — Я дорожу их уроками. В конце концов, теперь это мой дом, и я должна усвоить их обычаи.

— Вы оба в порядке? — спрашивает он.

Я оглядываюсь на Катона и вижу, что он кивает в ответ на слова монстра, но его глаза обращены на нас, и он хмурится.

— Ты в порядке? — произносит он.

Я улыбаюсь.

— В порядке. — Я снова поворачиваюсь к его брату. — Мы оба будем в порядке.

Он снова кивает, и в животе у меня громко урчит, напоминая, что я давно не ела. Брат Катона приподнимает брови, а затем смеется.

— Люди забавные. — Он берет что-то похожее на хлеб или пирожное и протягивает мне.

Я не смею сказать, что подожду Катона, не тогда, когда он так добр, поэтому принимаю дар и откусываю. Я жую с отвращением, на вкус он напоминает черствые сухарики.

Брат Катона хихикает над моим выражением лица.

— Ты привыкнешь. Это полезно для исцеления и здоровья.

Несмотря на то, что вкус похож на картон, я глотаю его. В животе полегчало, и, кажется, у меня появилось больше энергии, так что я улыбаюсь.

— Спасибо.

Он пожимает плечами, как будто это пустяк, и я наклоняюсь к нему с лукавой ухмылкой.

— Теперь, когда мы стали друзьями, хочешь рассказать мне все смешные истории из детства Катона?

Он со смехом откидывает голову назад, и я присоединяюсь к нему, оглядываясь, чтобы увидеть, как Катон улыбается так широко, что его лицо может лопнуть, и мое сердце наполняется таким счастьем, что я не знаю, что с ним делать.

— Не переусердствуй, если тебе еще нужно пере…

— Катон, — огрызается она.

— Ты через многое прошла, ответы могут подождать… — Я пытаюсь снова.

— Катон! — Она шлепает меня по груди, и я вздрагиваю.

— Да, Талли? — Я тянусь к ней, но она отбивает мою руку.

— Нет, ты не отвлечешь меня сексом. — Я чувствую запах ее желания, и она быстро отходит, как будто зная, что я собираюсь ее полапать, поэтому я дуюсь.

— Может дашь хотя бы полизать твою красавицу? — Я мурлычу, приближаясь к ней.

— Нет. — Она смотрит мне в лицо, облизывая губы. — Нам нужно работать. Я в порядке, я отдохнула. Я поела. Подышала свежим воздухом и сделала все, что ты посчитал нужным, а теперь нам нужно работать.

— Можно тогда позже полакомиться? — Я ухмыляюсь.

— Если ты будешь вести себя хорошо, — хмыкает Талия и поворачивается лицом к столу, и я хватаю ее за бедра и тащу назад, вдавливая свой твердый член в ее маленькую пышную попку, а сам наклоняюсь и покусываю ее шею.

— Я всегда хорошо себя веду, моя пара, — воркую я.

— Работай.

— Хорошо, — бормочу я, но перед тем, как отойти неудовлетворенным, еще раз целую ее в шею. Тем не менее я помогаю Талли, и вскоре мы погружаемся в работу. Ей удалось украсть многие исследования, и то, что мы сохранили здесь, помогает ей восполнить пробелы. Она работает без устали, и если бы меня здесь не было, она бы не вспомнила, что нужно сделать перерыв, поесть или попить. Я слежу за этим, и каждый раз, когда она благодарно целует меня.

Мысль о том, что мы будем работать здесь бок о бок вечно, вызывает у меня почти головокружение.

Мои люди заходят к ней с подарками или просто поздороваться, а она всегда вежлива и добра. Я вижу, что они влюбляются в нее так же, как и я. Даже мой брат проверяет нас и смеется, когда она рассеянно отвечает ему. Он говорит, что она напоминает ему меня.

Он не ошибается, и я не могу быть счастливее.

Похоже, я не один такой, потому что пришла весть о спаривании Акуджи и Арии, и нам приходится закончить работу раньше, чтобы Талия смогла перебраться на его территорию и помочь Арии с подготовкой.

Я вынужден оставить ее с другими женщинами из племени Акуджи. Наблюдаю, как она скрывается в его комнатах, пока Акуджи не хлопает меня по плечу и не утаскивает за собой.

Все это время я хочу повернуться и пойти к ней.

— Ну что, брат, когда у тебя спаривание? — усмехается Акуджи.

Я смеюсь.

— Мы с Талли — люди скрытные, так что, возможно, устроим небольшую церемонию, но ничего…

— Грандиозного, — усмехается Акуджи. — Твои люди не допустят ничего маленького.

Я стону, понимая, что он прав, а Акуджи снова смеется.

— Это того стоит, брат, потому что в конце концов она будет твоей. — Любовь, сияющая в его глазах, заставляет меня улыбаться.

— Ты ее очень любишь, — замечаю я, пока мы бродим с его генералом рядом и радостно слушаем.

— Больше, чем я предполагал, но ты это понимаешь. — Я киваю, и он останавливается, с тоской глядя на меня. — Кто бы мог подумать, что я доживу до этого момента?

— Не я. — Я ухмыляюсь. — Но я ни о чем не жалею, а ты?

— Только о том, что так долго ждал, чтобы заявить на нее права, — шутит он. — Мне не терпится увидеть, как это изменит наш народ и земли. Мы слишком долго прозябали, брат.

— Верно. — Я киваю. — А Самаэль? — Ненавижу вспоминать о нем по такому случаю, но это меня беспокоит.

— У меня такое чувство, что у него сейчас забот полон рот. — Он загадочно ухмыляется. — А теперь пойдем, подготовим меня к торжеству, а потом займемся твоим планом. К черту людей, к черту их эксперименты. Давай сосредоточимся только на будущем, брат, ведь оно такое светлое.

— Именно так. — Я поворачиваюсь и иду с ним, думая о Талии. — Так и есть.

Мы провели три дня в нашем гнезде. Катон не позволял мне покидать его даже ради еды, и я чувствовала себя самой счастливой. У меня болит каждая мышца, но я широко улыбаюсь.

Катон объявляет, что мы спарились, и новость встречает ошеломленное молчание. На мгновение я начинаю волноваться, но тут раздается радостный рев, и нас окружают радостные монстры, поздравляющие нас. Катон упивается этим, гордо представляя меня им, и я никогда не чувствовала такого принятия и тепла.

Наконец-то я стала частью семьи.

Я сижу среди них за столом, переполненным подарками и едой, а монстры стремятся подойти поближе, радушно принимая меня с распростертыми объятиями. Это так отличается от того времени, когда только приехала и спряталась наверху надеясь не умереть. Теперь я не могу представить свою жизнь без такого счастья и болтовни. Они видят различия, и некоторые все еще насторожены, но другие радуются, и после дня, проведенного в веселье, я читаю детям сказки на ночь и укладываю их спать, а затем отправляюсь в гнездо со своей парой, где мы проводим остаток дня, исследуя друг друга, теряясь в удовольствии.

Как можно сделать жизнь еще более совершенной?

То, что совещание было созвано так быстро, подчеркивает его срочность и важность. До завтра ждать нельзя, рассвет уже близко, и я пытаюсь не уснуть, поэтому встаю и просматриваю оставшиеся записи, дважды и трижды перепроверяя то, что нашла.

Катон молча сидит со мной, поддерживая меня, и несколько часов спустя я принимаю душ и позволяю Катону привести себя в порядок, прежде чем сесть на наше гнездо. Мне нужно одеться, но я просто смотрю на свои руки, гадая, что это значит для меня.

— Это ничего не меняет, малышка, — говорит он, обнимая меня за щеки и заглядывая в глаза. — Ничего.

— Обещаешь? — спрашиваю я, как ребенок.

— Обещаю, — хмыкает он, прижимаясь лбом к моему. — Они должны знать. Мы встретимся с этой проблемой лицом к лицу, и мы сделаем это вместе.

— Вместе, — шепчу я и позволяю ему помочь мне встать.

Катон считает, что я прекрасно выгляжу, но что-то в этой встрече и в том, что я присутствую на ней в качестве спутницы жизни Катона, делает ее важной как для него, так и для племени. Ария приняла все, что связано с принадлежностью к монстрам, и я тоже. Пришло время сбросить человеческую одежду и найти что-то среднее. Пока Катон этим занимается, я быстро подвожу глаза и подкрашиваю губы найденной помадой, а когда он сообщает, что оставил несколько вариантов, я поспешно выхожу и хватаю их, пока Катон меня не увидел.

Я хочу, чтобы это был сюрприз.

Некоторые из них — меховые, но мне удалось найти черные обтягивающие джинсы, сапоги и меховой топ. Он завязывается сзади, как если бы это была юбка, и в нем удивительно удобно. Волосы я умудряюсь уложить в сумасшедшие светлые волны, и, долго делаю замысловатую прическу, подпрыгивая от восторга.

— Ты готов? — спрашиваю я.

— Да, Талли, дай посмотреть, — отвечает он, в его голосе слышится веселье. Широко улыбаясь, я открываю дверь и выхожу.

— Та-да! — Я кручусь: — Что скажешь?

У него отпадает челюсть, и он сидит неподвижно, как статуя, а я начинаю паниковать, стесняясь прикоснуться к костюму.

— Глупо выгляжу?

— Нет, — едва слышно произносит он, и, когда встает и идет ко мне, я замираю от интенсивности его взгляда. — Я должен никогда не выпускать тебя из своего гнезда. Ты выглядишь как одна из нас, моя идеальная пара. — Когда Катон останавливается передо мной, то с мурлыканьем поглаживает мех, обводит мой макияж, а затем колеблются над моими волосами, а его губы изгибаются.

— Ты сделала из своих волос рога, — шепчет он.

— Значит, мы идеально подходим друг другу. — Я хихикаю, поворачиваясь и еще раз любуясь собой в зеркале. Светлые волны были закручены в два, пусть и небольших, рога, а остальные волосы струятся волнами. Выгляжу я, если можно так выразиться, неплохо и вполне подхожу на роль спутницы монстра.

— Ты выглядишь достаточно хорошо, чтобы съесть тебя, — хмыкает он, и я со смехом отступаю назад.

— Плохой монстр! — ругаю его, убегая.

— Разве ты не знаешь, что нельзя убегать от хищника, Талли? — поддразнивает он, преследуя меня. — Мы всегда ловим свою добычу.

Я нервно жду прихода Катона, покусывая губу. В «Убежище» вовсю льются напитки, все празднуют, по максимуму наслаждаясь временем. Им это необходимо, учитывая все происходящее, но я? Я — нет. Жду свою пару, который входит в дверь, хлопая Акуджи по плечу и ухмыляясь. Мгновенно он находит меня взглядом, и его ухмылка расширяется, когда он направляется прямо ко мне.

Ария хихикает рядом со мной.

— Удачи, — шепчет она, выскальзывая из кабинки и бросаясь на свою пару, которая с усмешкой ловит ее в воздухе. Их тигр пробирается сквозь ноги, но я держусь от него подальше — плохие воспоминания и все такое. Однако я могу согласиться с тем, что он присматривает за Арией.

— Талли, — вздыхает Катон, как будто он наконец-то счастлив, что он со мной, когда садиться рядом и крепко целует, а затем улыбается мне. — Как прошел твой девичник?

— Хорошо. Я кое-что узнала, — говорю я.

Он приподнимает брови.

— Ты сказала мне, что не будешь работаешь.

— Я не работала. — Я работаю без остановки с тех пор, как бросила бомбу в лаборатории много недель назад, собирая доказательства и пытаясь выяснить, что именно мы собой представляем. Ария пытается помочь, но в основном раздражала меня, а Катон помогает, когда может, но поскольку люди готовятся к войне у наших стен, они каждую ночь заняты модернизацией города.

Эта война вновь объединила всех монстров, даже Дарклингов Самаэля, хотя одна мысль о нем заставляет меня дрожать от страха. Он ненавидит людей больше, чем любое другое чудовище, и мне жаль женщину, которая находится в их племени. Он не отпускает ее. Никто не знает почему, но у меня есть предположение, что он хочет ее помучить. Однако она не выглядела испуганной, поэтому мы позволили ей уйти, пообещав показать нам доказательства, о которых она говорила.

Мы все еще ждем, и я начинаю верить, что у нее их нет.

Черт, может, она такая же сумасшедшая, как и Самаэль? В конце концов, только безумная женщина вернется в ад, а это земля их племени. Я была там однажды с Катоном, и зрелище преследует меня до сих пор.

Она заполнена покрытыми шрамами, преступными монстрами, худшими из худших, и это полная пустошь.

На их фоне воины Акуджи выглядят не такими устрашающими.

— Нет, не работала. — Я нервно ерзаю, и он хмурится.

— Талли, — грозно говорит он.

— Я беременна, — пролепетала я. У него удивленно округлились глаза, и я начинаю нести чушь. — Я не была уверена, у меня часто пропадали месячные, я болела, а потом появилась тяга…

Он накрывает мои губы своими, а потом с ухмылкой отстраняется.

— Ты уверена?

— Уверена, — шепчу я. — У нас будет ребенок. Я не думала, что когда-нибудь смогу, Катон. Мне все равно, благодаря кому это произошло, но мы станем родителями. У нас будет семья.

Он вскакивает на ноги, радостно крича, а я с хохотом откидываюсь.

— Полагаю, ты счастлив?

— Счастлив? — Он хватает меня и поднимает на ноги, крепко целуя. — Ты подарила мне лучший подарок в мире, когда согласилась стать моей парой, а теперь говоришь мне, что мы создали свою семью? — Его глаза ярко блестят, когда накрывает рукой мой живот. — Я даже не могу выразить словами, как я счастлив.

— Но война, эксперименты…

— Неважно. Никогда не бывает подходящего времени для рождения ребенка, но он будет окружен любовью и защитой. Он ни о чем не будет нуждаться… если только ты не хочешь этого? — неожиданно спросил он.

— Я хочу, — машинально отвечаю, накрывая его руку своей. Я никогда не думала, что у меня будут дети, поэтому все, чего я хотела, — это работать, но с Катоном? Мысль о семье, потребность, которую я не могу контролировать, и когда я увидела, что десятый тест дал положительный результат, то поняла, что счастлива.

Я заплакала, а Ария запаниковала и дала мне пощечину.

— Я стану папой! — кричит он, и все смотрят на нас. — У нас будет ребенок!

Ария произносит тост с другого конца комнаты с ухмылкой на губах. Акуджи ухмыляется, глядя на то, как нам разносят напитки и все поздравляют нас. Смеясь и широко улыбаясь, я не могу не задаваться вопросом, в каком мире родится мой ребенок и кем он будет. Мой идеальный малыш, о котором я никогда не могла мечтать.

Но это неважно. Катон прав — он будет любим, в отличие от большинства из нас за этой стеной.

Здесь, в забытом городе, я нашла свое счастье, свое будущее, свою судьбу и свою семью.

Ту, в которой я всегда нуждалась.

Что бы ни случилось, правда уже открыта, и одно можно сказать наверняка — мы не справимся с этим в одиночку.

На мгновение я клянусь, что слышу рев ярости, но вскоре я забываю об этом, когда мой спутник жизни целует меня.