The Amur River: Between Russia and China by Colin Thubron

В самом сердце Азии, на древнем слиянии степи и леса серо-зеленым морем в сторону Сибири простираются луга Монголии.

Почти ничто не нарушает тишину этой земли. Люди встречаются здесь редко. На самом дальнем ее краю, рядом с российской границей для путешественников недоступны почти тринадцать тысяч квадратных километров. Эти горы, некогда родина Чингисхана, сегодня являются почти священной глушью. Одинокая дорога, достигающая их, заканчивается у заграждения и домика егерей. И здесь ждем мы – проводник, два сопровождающих охотника и я; ждем, чтобы попасть на территорию, которую никто из нас практически не знает.

Где-то в этой глухомани берет начало одна из самых грандиозных рек на планете. Ее бассейн вдвое превышает по площади Пакистан; в нее впадает более двухсот притоков, некоторые из которых колоссальны. На протяжении полутора тысяч с лишним километров она образует границу между Россией и Китаем: барьер, окутанный столетиями недоверия.

Амур туманен. Неясно даже происхождение самого названия[1]. Для Запада река кажется недостижимо далекой, и мало кто о ней даже слышал. Оценки длины сильно различаются – Амур оказывается то десятой, а то даже восьмой рекой мира. На его китайском берегу путешественники практически не бывают, в то время как его российский берег из конца в конец отмечают вышки и колючая проволока – самая укрепленная граница на Земле.

Проходит день, затем ночь, а мы все ждем возможность попасть в эти запрещенные горы. Егеря этого места, именуемого Хан-Хэнтэйским заповедником, не стремятся нас выпускать, хотя у меня есть разрешения от доверенного агента, который нашел мне проводника и конных спутников. Ощущаю первый укол беспокойства. Три палатки посреди луговых трав теперь выглядят жалкими, а душевный подъем от начала путешествия – внутреннее возбуждение, трепет предвкушения – сменяется опасением, что мы можем вообще его не начать. Ночью меня будят звуки лошадей, щиплющих траву у моей палатки. В такой час разум омрачается; внезапно идея проплыть 4548 километров (преобладающая оценка[2]) по реке, которая течет через юго-восточную Сибирь, затем встречается с Китаем, а потом впадает в Тихий океан, кажется всего лишь фантазией.

Открываю полог палатки, смотрю в холодную темноту и перевожу дух. Моя черная тень ложится на траву. Ночь надо мной наполнена сияющими звездами, и по бескрайнему монгольскому небу ледяным потоком света тянется Млечный Путь.

Слабым сиянием разливается рассвет. Мир выглядит по-прежнему неокрашенным. Далеко вокруг нас солнце поднимает сверкающий туман над травами, щедро налитыми росой. Кажется, что над равнинами полыхает гигантский пожар. На какое-то время он скрывает холмы, очерчивающие линию горизонта, затем его дымка растворяется – словно она нам пригрезилась. Воздух теплеет. Крохотные дневные бабочки взлетают с травы, в которой поют невидимые птицы, а воздух полнится щёлканьем и стрекотанием кузнечиков. Идти здесь – значит пробираться сквозь море диких цветов: разноцветные астры, горечавка, лапчатка оттенка сливочного масла, аквилегия кобальтового цвета. Полосы склоняющегося под ветром эдельвейса на дальних склонах рисуют морозную бледность на многие километры.

Затем появляются наши спутники – тяжеловесные в своих национальных дэли[3], с кинжалами на поясе; они проверяют наших привязанных лошадей. Поздно утром к палаткам на мотоциклах подруливают егеря. На них огромного размера обувь и пиратского вида повязки на головах; в руках маленькие портфели. Мой проводник Батмонх, родившийся в столице Монголии, говорит, что они ощущают собственную значимость: сюда с паломничеством к Бу́рхан-Ха́лдуну, священной горе Чингисхана, прибыл премьер-министр. Однако они остаются с нами надолго – едят наше печенье и внимательно изучают документы. Егеря утверждают, что местность впереди опасна и почти непроходима. Самый длинный приток Амура, река Онон, берет начало в глухих болотах, а муссоны этим летом были весьма сильны. Сейчас, в конце августа, почва затоплена и коварна. И еще есть медведи. Попав на территорию заповедника, мы окажемся вне доступа спасателей.

Батмонх слушает их без интереса. Он говорит, что им не нравится появление чужаков на их территории. Я не понимаю ни слова из разговора и лишь молчаливо надеюсь, что нам не запретят путешествие. Иногда Батмонх пренебрежительно покидает нас, в то время как егеря приходят и уходят, а наши всадники смеются над ними, показывая презрение свободных людей к бюрократии. Наконец, егеря суют нам на подпись документ, снимающий с них всякую ответственность, и – умыв таким образом руки – уезжают, подпрыгивая над степью на своих китайских мотоциклах.

Конечно, к ним следовало бы прислушаться.

Земля выглядит пустой. Реки, спускающиеся сюда с гор, медленно текут средь колеблющихся трав. Человеческая жизнь здесь – группки полукочевых скотоводов, юрты которых – гэр – сливаются с небом. На этих ярких равнинах воспоминания о безлюдных болотах возвращаются только при взгляде на торфянистый поток вод Онона и на профиль гор за спиной, да, возможно, при боли в теле.

Но в глазах местных жителей, чей шаманизм приспособился к буддизму и пережил коммунистические взгляды, вся местность одушевлена. Людям нужно пользоваться ею деликатно, потому что она принадлежит им не в полной мере. Невидимые духи-хозяева властвуют над нею с вершин своих холмов, увенчанных обо или абсолютно голых, но всегда живых по представлениям живущих тут людей. Через них эта земля дышит. Горы таят в себе непредсказуемую мощь, уступающую только всеобъемлющей эгиде Вечного Неба, а водные потоки – это воплощенная жизненная сила земли. Особняком тут стоит исходящий из сердца монгольских земель Онон – «Священная Мать» или «Мать-правительница». Даже души предков остаются в мире смертных, бродя за каким-нибудь холмом или излучиной реки, или задержавшись за невидимой дверью на горном склоне.

Наш УАЗ трясется, направляясь с рассветом на восток по колее из твердой грязи; местность становится все шире и ярче. Монго и Ганпурев попрощались и ушли, подгоняя своих лошадей и радуясь полученной премии. Онон резко свернул на север к российской границе, а мы следуем вдоль его притока Эгийн к деревне Батширээт. Наш шофер Тохтор – горожанин с накаченной грудью и добродушными глазами на неизменно спокойном лице. Он ведет машину по каким-то ориентирам, которых я никак не замечаю.

Даже степные деревеньки, на которые мы наталкиваемся, едва выдают присутствие человека на этой древней земле. У домов с оградами металлические крыши карнавальных цветов – алого, оранжевого, кобальтово-синего – словно в траву выбросили кучу игрушек. Иногда на чьем-нибудь дворе видна грибовидная макушка гэр, словно семья все еще мечтает о прежней свободе и может в один прекрасный день сорваться с места. Чаще на дворах нет ничего, кроме будок-туалетов, какого-нибудь китайского мотороллера или сломанного грузовичка. Хлипкая ограда, окружающая каждый дом и при этом неровно гуляющая вдоль широких грязных улиц, усиливает ощущение, что поселение может легко снести следующая буря.

Батширээт, куда мы попадаем к полудню – первое из таких кажущихся временными мест. Вокруг почти никого. Есть выцветшая реклама G-Mobile и караоке, но большинство магазинов заперты или разрушены. Группа женщин в цветастых юбках и платьях торгуется в магазине на главной улице за какие-то бытовые товары. Их щеки обожжены зимними ветрами, а волосы собраны в прическу «конский хвост». Они весело смеются.

Долины мельчают и открываются на восток в чистую степь. Холмы усохлись до усыпанных камнями складок; по пастбищам бродят гигантские многоцветные стада коров – иногда по две сотни. К северу от нас за равнинами, усыпанными сезонными озерами, бледнеет горизонт. Дороги извиваются и сходятся, и кажется, что Тохтор выбирает путь наугад. Неровная поверхность колеи сотрясает шасси, а я сижу, обложив свои ребра поклажей в качестве подушек и мечтая, что там только синяки, а лодыжка всего лишь вывихнута (однако спустя несколько месяцев рентгеновское исследование покажет два сломанных ребра и перелом малоберцовой кости).

Через эти северо-восточные пустоши мы направляемся к далекой российской границе. Онон светлой дугой течет к северу от нас, и мы пересекаем местность, незнакомую даже Батмонху. Для ночевки мы находим простые лагеря для туристов, но людей там нет. В гостевых гэр стены сделаны из плотно сбитого войлока, толстого и теплого, а на завтрак, если повезет, имеются жареные манты и домашний йогурт. Однажды ночью какие-то обветренные пастухи предоставили нам семейную юрту; ее стены укреплены бревнами – против ветра. Внутри она устроена по-старому. От круглого дымового отверстия расходится ивовый каркас, а стоящая на полу печь устремляет ввысь ржавую трубу. На домашнем алтаре больше нет фотографий партийных лидеров; произошел возврат к старым святыням. К жестянке с надписью «Имперское печенье наилучшего качества» прислонены грубые изображения тибетских буддистских божеств и защитников – милостивой Белой Тары и устрашающего Черного Махакалы[11]. Под ними, рядом с миниатюрным молитвенным барабаном[12], горят семена можжевельника, а позади висят комочки сухого курта[13] в качестве жертвоприношения местному горному духу. Семья угощает нас блюдом из холодных бараньих костей и оставляет спать: я на единственной кровати, а Батмонх и Тохтор устраиваются на одеялах на полу.

Эти передвижные жилища и состоящие из них эфемерные поселения кажутся вполне естественными для бурят (этнической группы монголов), которые живут в этом регионе. Их недавнее прошлое омрачено бегством и преследованиями. В начале прошлого столетия, когда их родину в России охватила революция и Гражданская война, они бежали на юг, в более спокойную Монголию. Однако на эту страну уже начала надвигаться тень России, и вскоре на них опустился сталинский бич; здесь он оказался в руках Хорлогийна Чойбалсана – монгольского деспота, столь же безжалостного, как и его советский наставник. В течение 1930-х годов ночные аресты забирали тысячи бурят – на казнь или в трудовые лагеря. Их обвиняли в панмонгольских заговорах или в шпионаже в пользу новой агрессивной Японии. В эпоху страха судебные разбирательства шли совершенно иначе. Между 1937 и 1938 годами – в пик массовых расправ – репрессировали половину монгольской интеллигенции, а также 17 000 монахов.

И все же буряты продолжают жить широкой полосой к югу от границы с Россией. Их всего 42 тысячи, то есть меньше 2 процентов населения Монголии, однако их таланты обеспечили им непропорциональное влияние и недовольство. Именно они занимают бассейн священной реки Онон от источника в горах Хэнтэй до устья за границей Сибири к востоку от нас.

В пустынной местности, окаймленной очередными горами, только Онон отблесками обозначает движение. Поток дает иллюзию цели, и, подобно всем великим рекам, его исток может вызывать у местных жителей почти мистическое очарование, словно в нем хранится тайна рождения, в то время как устье вызывает ассоциации со смертью. Для большинства бурят, живущих у Онона, достаточно, что река вытекает из священных гор Хэнтэй и уходит в неизвестность. Для европейского глаза странно, что по берегам нет людей: животноводы предпочитают мясо рыбе, и это усиливает одиночество Онона. Берега кажутся голыми не из-за пренебрежения, а из-за врожденного благоговения. Возможно, вы не очиститесь в водах, но если зачерпнете их для омовения, то сама река останется неоскверненной. Ее магия заключена в стихийном потоке.

Дальнейший ее ход пленяет сердце. На протяжении 500 километров передо мной она двигается на север, петляя и задерживаясь в отдаленных долинах, пока не встретится с Транссибирской магистралью и не повернет на восток под русским названием Шилка[24]. Еще 550 километров она двигается сквозь горы по направлению к Китаю. Там она оказывается всего лишь в 300 метрах над уровнем моря, но по-прежнему далеко от океана, и на ее берегах появляется сибирская тайга; это самый обширный лесной регион на планете. Еще 1700 километров – уже под названием Амур – этот мощный поток определяет границу между империями Китая и России, взаимная подозрительность которых разрушила практически все мосты между ними. Наконец, около Хабаровска, своего крупнейшего города, Амур поворачивает к северу и превращается в широкий лабиринт смещающихся протоков и островков – кошмар моряка, – двигаясь к пустынному Охотскому морю и Тихому океану.

Я стою у Онона спиной к сторожевой вышке российской границы. Отправившись из Эрээнцава, я покружил пять дней и вернулся к реке – автостопом (подобрала какая-то монгольская семья), а потом российским автобусом на северо-запад. В один из угасающих дней я видел колонну танков на прицепах, двигающуюся в противоположном направлении, армейские грузовики, заполненные сонными солдатами, насчитал пятнадцать бронемашин, выстроившихся в ряд на поле. Я не особо задумывался об этом – решил только, что передислоцируются какие-то пограничные батальоны. Нашел небольшую гостиницу в Агинском (местный административный центр) и заснул во внезапной роскоши номера, имеющего собственную ванную комнату.

Сейчас я ощущаю бинокль часового на вышке за своей спиной. Я добрался сюда на старенькой машине с людьми, которых встретил случайно. Тихий монах из дацана[25] в Агинском – не бурят, а русский – отправлялся со старым другом к границе по пустынной дороге. Попадать в Монголию Дмитрий и Слава не собирались, но планировали пройти вокруг одной близлежащей горы. Потом их заинтересовало моей путешествие вдоль реки, которую они едва знали. И вот мы смотрим на север, в сторону Сибири: буддистский монах Дмитрий – маленький, закрывающийся от ветра капюшоном, и его большой косматый друг Слава, который замечает лишь одно: «Посмотрим, насколько хватит нам бензина…»

К северу и востоку от нас простираются километры высоких лугов. Это Даурская низменность, древние обитатели которой мигрировали во Внутреннюю Монголию, где до сих пор живут их потомки. По мере нашего движения с обеих сторон собираются горы – более внушительные, чем расположенные на юге. К западу от нас свой длинный профиль на сереющем небе являет Яблоновый хребет, в то время как к востоку, в сторону Китая, косо двигаются более скромные массивы. Онон прочерчивает у подножия гор полосу леса, и по его берегам спускаются пепельные полки мертвых берез. Вся местность источает нечто затерянное и жуткое. Немногочисленные деревни кажутся полупустыми: заборы рухнули, перекрытия провалились. Вместо веселых многоцветных крыш монгольских домов – крыши, выложенные плитами шифера, укрывающие ветхие постройки. Кое-где в заросшем поле ржавеют сломанные трактора. Промелькнуло несколько жителей – вперемешку буряты и русские. Они выглядят медлительными и вымотанными.

Слава и Дмитрий сидят сзади, а водитель Дорчже – учитель буддистской физики в дацане Дмитрия – хранит мирное молчание, глядя на извивающуюся дорогу через разбитое лобовое стекло. У его подержанной «Тойоты» руль справа – с неправильной для России стороны; пять лет она провела в Японии, двадцать у Дорчже – но даже старые японские машины, по словам Славы, надежнее новых российских, и эту никогда не продадут. На приборной доске крутится миниатюрный буддистский молитвенный барабан, но Дорчже на каждой возвышенности поднимает руку, приветствуя языческих духов места.

Около села Нарасун пошел мелкий дождь. Иногда Онон создает заболоченные петли, забитые ивами, иногда прокладывает путь через голые холмы. Подбрюшье неба впереди потемнело от края до края – с горизонта волнами вздымаются массы облаков, словно выброшенные из вулканов.

В сонном селе опрятный, но выпивший бурятский служащий гостиницы выделяет нам две комнаты. Вокруг уличного туалета – свора ворчащих собак. С неба льет. Мы устраиваемся нарезать узбекскую дыню, которую Слава привез из Москвы два дня назад, а вот срок годности его соленой рыбы истек уже месяц назад, и она воняет. Мы смеемся вместе, а Слава с Дмитрием перебрасываются шутками, для понимания которых моего плохого русского недостаточно.

Это дружба кажущихся противоположностей. У Славы есть собственная торговая фирма в Москве, и некогда он взял Дмитрия своим агентом в Китае для получения кремния. Вместе они проработали несколько лет, но потом Дмитрий потерял интерес к кремнию. Он выучил китайский, затем тибетский, потом начал изучать санскрит и путешествовать по монастырям. Бросил торговлю и стал монахом. Однако каждый год Слава приезжает к нему из Москвы (он говорит, что Дмитрий – его единственный друг) и оттаскивает его от занятий ради какого-нибудь путешествия. Субтильный и тихий Дмитрий жалуется, что слишком стар для такого, хотя ему, как и Славе, всего сорок пять. Слава поднимает на плечи огромный рюкзак, Дмитрий носит небольшой ранец. У Славы в Москве вторая жена и сын-подросток. Дмитрий, разумеется, не женат.

Однако Слава ненавидит Москву. Как и Дмитрий, он стремится к тишине, ему нужно бродить в глуши. По его словам, жена привязалась к столице, но он редко бывает у нее. Вместо этого он путешествует и работает с компьютера. Компьютер делает его свободным. И тем не менее он восхищается Дмитрием, которые обрел иную свободу, и даже завидует ему. Слава не может следовать за другом через лабиринт буддистских учений, но все же отдаляется от городской жизни. Он говорит мне тихонько:

– Дмитрий вполне мог бы озолотиться в бизнесе или хорошо жить, просто переводя с китайского. Но он не желает. Хочет жить просто. Зарабатывает эквивалент тридцати долларов в месяц, плюс еда на монастырской кухне.

– Он никогда не хотел завести семью?

– Была грустная история с одной китаянкой, – говорит Слава. – Не могу его спрашивать. Что-то пошло не так, и он решил, что семейная жизнь не для него.

Так что Дмитрий построил домик на две комнаты в дацане, где мы познакомились, и преподает тибетское учение. Посреди монахов-бурятов его белое славянское лицо, окаймленное рыжеватой бородой, возможно, и создавало шок чуждости, но здесь его знали давно. Каждый день одна страсть вела его в библиотеку – темную комнату, от полка до потолка заставленную малиновыми, алыми, голубыми и зелеными ящиками с драгоценными тибетскими текстами, отпечатанными с помощью ксилографии на отдельных полосках бумаги. Некогда типография этого дацана в Агинском выпустила священные тексты Ганджур и Данджур[26] в кропотливо и изящно исполненных вариантах на монгольским и тибетском языках, однако во время сталинских преследований их изъяли или уничтожили вместе с монахами. Советский этнограф Николай Поппе, позже эмигрировавший в Соединенные Штаты, записал, как тщетно умолял спасти хотя бы один монастырь и как во время съемок фильма Всеволода Пудовкина «Потомок Чингисхана» в 1928 году монахи на камеру окружили монастырь, подняв священные тексты, а затем их заставили побросать все в канаву.

Дмитрий говорит: «Много книг вывезли в Санкт-Петербург – только из этого округа три вагона, а другие рассеялись или были спрятаны». Его нынешняя миссия – собрать все уцелевшие трактаты, напечатанные его монастырем. «Ламы до сих пор отдают нам то, что спрятали их семьи. Часто они не понимают тибетских слов, хотя умеют их петь. Отдают нам перед смертью». Так он сидел день за днем за низким столиком, спиной к окну, планируя и каталогизируя. Он думал, что до конца работы ему нужно еще пять лет. С потолка свисали голые незажженные лампочки, и глаза болели. После того как четыре года назад пожар, возникший из-за короткого замыкания, уничтожил главный храм, все электричество отключили. Но Дмитрий не возражал. Ему приснился кошмар, в котором его заново собранная библиотека сгорела.

Моя гостиница пуста. Кто-то кормит кур, кто-то убирает коридоры, но я никого из них не вижу. Номер у меня большой, и я собираю одеяла и подушки с других кроватей, чтобы перед сном обложить свои ребра и лодыжку. Ночью от боли ничего не отвлекает. Ты задаешься вопросом, не следует ли вернуться домой, но знаешь, что не вернешься. Если решишь пропустить какое-то запланированное место, то оно немедленно начнет мучить своими перспективами и обещаниями.

К утру я становлюсь несколько смешным. Я сижу, страдающе, на кровати, соображая, как встать. Чтобы нагнуться – завязать шнурок или поднять что-то упавшее, – нужно проявлять досаждающую осмотрительность. Присесть над дырой в уборной – опасный риск. На улице я ловлю себя на том, что иду мелкими немощными шажками, как после инсульта, и с сочувствием вспоминаю стариков моей юности. Теперь я один из них.

Однако остается глупая гордость. Надеюсь, что мою неуверенную походку не примут за пьяную. Я пытаюсь удлинить шаг. Может быть, меня сочтут жертвой несчастного случая на производстве: возможно, даже примут за ветерана – Героя Социалистического Труда (хотя в Нерчинске заводов не осталось). Когда я иду, болящие ребра отвлекают от пульсирующей лодыжки – словно я могу выдерживать только одну боль за раз. Где-то примерно через час, если окружающая обстановка достаточно отвлекает, боль растворяется в теле, пока о ней почти не забываешь.

Поэтому я снова, полный предвкушений, поворачиваю на восток и преодолеваю почти сто километров до Сретенска – за рулем машины угрюмый студент, подрабатывающий извозом и желающий жить в Лондоне. Местность вокруг меняется. Призрачные линии холмов по обеим сторонам дороги начинают уплотняться и сходиться. Деревни становятся меньше и беднее. В Сретенске боковой путь железной дороги заканчивается тупиком с застрявшими вагонами на дальнем берегу Шилки. Здесь, где горы начинают поджимать реку на ее пути к Китаю, этот маленькой городок продолжает жить в искривлении времени. Когда-то в Сретенске встречались сухопутный поток товаров с запада и судоходная река, текущая на восток, и более полувека флотилия пароходов была канатом, связывающим Европейскую Россию и побережье Тихого океана. Но в 1916 году Транссиб обошел маленький речной порт, который сразу устарел, и теперь я въезжаю в городок мягкого спокойствия, где дорога с деревянными домами оказывается центральной улицей, лесистые холмы маячат совсем рядом, и ничто не перекрывает прошлое. Дома с резными наличниками и яркими раскрашенными ставнями могут оказаться избушками из русских народных сказок, где живут ведьмы-людоедки или дурачки, а над пустой рекой сохранились красивые здания из оштукатуренного кирпича.

Единственная гостиница здесь спрятана в ветшающем здании с лепниной и облупившейся побелкой, которое стоит у парка, спускающегося к причалу. Каменная лестница внутри ведет мимо голландской печи в помещение из отполированного временем дерева. В 1904 году здесь располагался Русско-Китайский банк, но теперь массивные железные двери открываются в душную бильярдную. Единственный человек здесь – девушка-администратор с грустными глазами, уткнувшаяся в мобильный телефон. Я иду по темному коридору под позолоченными светильниками и маленькими канделябрами, украшающими его подобно макияжу. Старинные напольные часы отбивают время наугад, а заводной граммофон крутит на 78 оборотах в минуту песню Марии Лукич «Не улетай».

Возможно, интимная камерность городка, спрятанного в холмах и укутанного рекой, распространяет мягкую эйфорию. Безотлагательность моего путешествия затихает, и я погружаюсь в благотворную праздность. Даже памятники города кажутся тающими в далеком прошлом. Выкрашенный серебрянкой Ленин машет рукой из заросшего парка, а единственный видимый корабль – списанное сторожевое судно, установленное в качестве памятника. Но я слышал, что дважды в неделю из города Шилка сюда приходит небольшое пассажирское судно, которое идет дальше по течению к отдаленным поселениям, и я смотрю на реку, уходящую на восток к Китаю, извиваясь между заросшими лесом холмами.

Три дня я нянчусь с этой идеей, нервно прогуливаясь вдоль Шилки по ухабистой дороге, пока великая река блестит рядом. На огородах трудятся старики, через дорогу бесконтрольно бродит скот. Река стала чуть шире, чем неделю назад – наверное, метров триста пятьдесят, но здесь она течет по-иному: ее сковывают холмы, а поверхность искажена частыми водоворотами, словно у ртути. И она сохраняет одиночество. Никто не рыбачит, никто не плывет. Тишина такая, что слышно, как разговаривают люди на противоположном берегу.

Однако более полувека назад здешняя набережная, сжавшаяся сейчас до нависающей над водой платформы, была нервным центром неопрятного транзитного городка. На немногочисленных сохранившихся снимках мигранты из России и Украины стоят на причале с оборванными детьми и упакованными вещами в ожидании парохода, который, возможно, повезет их к новым надеждам. Они выглядят трогательно незащищенными. Женщины в ситцевых юбках и мужчины в овчинах, уже измученные работой, отправляются на отведенные им участки земли – к лотерее наводнений и маньчжурских бандитов. Такие семьи присоединялись к казакам и гарнизонам на Амуре в качестве земледельцев и торговцев. Многие были старообрядцами – сектантами, не принявшими реформы в православии, и их бережливость и трудолюбие создали в итоге скромный достаток этого региона, пока их не поглотили крестьяне, хлынувшие по Транссибирской магистрали, и напасти Гражданской войны.

Этих людей перевозили железные колесные пароходы, построенные на верфях Глазго и Бельгии. Двухпалубные конструкции с тонкими трубами и неуклюжими колесами обычно принадлежали иностранцам – британцам, американцам, немцам, японцам. Невеликая осадка – метр с небольшим – позволяла плавать в условиях перемещающихся песчаных отмелей, являющихся проклятием Амура. Днем и ночью матрос на носу прощупывал дно трехметровым шестом и выкрикивал предупреждения рулевому. Когда суда двигались в темноте, их путь освещали маленькие масляные фонари – красные с китайской стороны, белые с русской, а запасы масла пополняли одинокие фонарщики на лодках-долбленках.

Еще в 1866 году американский журналист Томас Нокс, совершавший кругосветное путешествие, поражался массе людей, устроивших лагерь на борту судна «Корсаков»: толпа бывших крепостных и казаков, лошади которых всю ночь топали над его кишащей блохами каютой. Миссионер Фрэнсис Кларк, путешествовавший в 1900 году с женой и маленьким сыном, писал, что даже на «Бароне Корфе», в салоне которого имелось «хорошее немецкое фортепиано», пассажиры в нижнем классе просто лежали на железном полу вместе с голыми детьми. В каютах было грязно. Британский журналист Джон Фостер Фрейзер однажды проснулся от того, что тараканы падали на него с потолка и ползали вокруг.

Питание повсюду считалось отвратительным, и утонченные западные пассажиры отбрасывали приличные манеры. Во время ланча за столом, накрытым рваной клеенкой, где подали непонятное мясо и картофель с маслом, Фрейзер сидел с торговцем мехами, непрерывно курившей женой военнослужащего и «татарским» полковником с черными бакенбардами. Когда их вилки и ложки погрузились в общую кастрюлю, разразилась настоящая оргия жевания, слюноотделения, хватания и обсасывания пальцев, завершившаяся десятиминутным яростным ковырянием в зубах. И это был элитный стол. Один француз в приступе ярости выбросил в окно судна свою капусту вместе с тарелкой.

По реке двигался и другой транспорт. Целые семьи переселенцев плыли вниз на плотах, набитых повозками, лошадьми, скотом и собаками, иногда направляясь даже в Хабаровск – за две тысячи километров. Туда же направлялись стометровые плоты из бревен. Мешанина местных лодок – долбленок и импровизированных гребных суденышек. Баржи для каторжников, влекомые пароходами, пассажиры которых братались с заключенными, когда все садились на мель.

В 1861 году анархист Михаил Бакунин совершил побег из сибирской ссылки; в Сретенске он сел на пароход и двинулся на восток – в Америку, а затем и в Европу. В последующие годы посреди брожения революционных интриг и подстрекательской риторики этот противоречивый человек стал соперником Маркса в Первом Интернационале. Он представлял себе независимую Сибирь, обращенную к Тихому океану и Америке, и Амур должен был стать ее сердцем. Почти сорок лет спустя в Сретенск приехал измотанный двухмесячным путешествием из Москвы Антон Чехов: он направлялся на остров Сахалин в Охотском море. Его пароход целую неделю трясся вниз по реке, качало так сильно, что он едва мог писать. На борту были школьники и группа заключенных, которых высадили у золотых рудников Кары, некогда так огорчивших Джорджа Кеннана. В уборной парохода обреталась ручная лисица.

Несентиментальный Чехов признавал, что «в Амур влюблен». Его письма к семье и друзьям полнятся дикой природой, множеством уток, поганок, цапель и «всяких носатых каналий». Противоположные берега России и Китая были одинаково прекрасными и дикими. «В голове у меня все перепуталось… – писал он. – Проплыл я по Амуру больше тысячи верст и видел миллионы пейзажей». Перед отъездом из Москвы писателю диагностировали туберкулез, но здесь он по-настоящему ощущал, что не боится смерти. «А какой либерализм! Ах, какой либерализм!» Его поражала откровенность жителей. На таком расстоянии от Европейской России они открыто выражали свои мнения. Арестовывать их было некому, и ссылать дальше некуда – они уже и так в Сибири. По их словам, Россия забыла про Амур. Девушки курили сигареты, старухи дымили трубками. Здесь ели мясо на Страстной неделе. Сбежавших каторжников никто не выдавал.

Покидая мягкие земли Даурии, Шилка попадает в глубокое захолустье. К северу на полторы тысячи километров в сторону Тихого океана тянется Яблоновый хребет, а южнее смыкаются невысокие изломанные массивы, заслоняющие китайскую границу. Дороги вдоль реки превращаются в тропы, а потом и вовсе исчезают. Шилка превращается в глубокий оливково-зеленый коридор. Ее берега скрыты в спускающихся занавесях леса, где колышущиеся березы превращаются в золото, а лиственницы затемняют горизонт. Плотная, гипнотическая красота. Иногда к воде спускаются холмы – плитами трещиноватого гранита, светлеющими по мере приближения к берегу и забрызганными оранжевыми лишайниками.

Судно движется быстрее течения. Его пассажиры – в основном крепкие женщины с потертым багажом и сонными детьми. Капитан из поднимающейся на носу рубки направляет кораблик по извивам реки под грозовым небом. Вдалеке, где поверхность превращается в тусклый шелк под сходящимися берегами, река создает иллюзию края, словно мы плывем по замкнутому морю. В тростнике ждут чего-то серые цапли, а стаи бакланов мечутся вдоль берега и садятся на скалы, встряхивая крыльями.

Один или два раза мы минуем бревенчатые поселения, где тропинка поднимается к какой-то дорожке, ведущей обратно в Сретенск и в мир. Разок мы утыкаемся носом в берег, и одна из пассажирок вылезает и тащит свои сумки с покупками в почти безлюдную деревушку. То здесь, то там между склонов открывается долина, смягченная деревьями, и я вглядываюсь в ее дикую красоту и понимаю человека рядом со мной, который преподает рисование в небольшом селе Шилкинский Завод. Он говорит, что работа его радует; он только что женился и больше никуда не собирается.

На иностранца обращает внимание капитан: он подзывает меня сесть рядом. Я смотрю на панорамный изгиб ветрового стекла, которое начинает покрываться крапинками дождя. Капитан грубоват и невозмутим. Да, говорит он, река быстра и насыщена отмелями, но он работает тут уже тридцать восемь лет.

– Сейчас я знаю путь наизусть.

Осадка у суденышка невелика, но время от времени капитан подходит к более крутому берегу реки. Его напарник – маленький и нервный – встревает в разговор:

– Тут очень опасно.

– Чем занимаются люди в этих деревнях? – спрашиваю я.

– Да ничем.

– Ловят рыбу? – За все время своего путешествия я не видел ни одного рыбака.

Капитан смеется:

– Рыбу ловят только цапли и бакланы.

Приборная панель выглядит наполовину не работающей, а сверху – несколько простых рычагов. Судовые часы давно остановились, и главное достояние капитана – швейцарские часы. Каждые десять километров на берегу появляется очередная белая табличка с черным числом – расстояние до китайской границы. До нее еще триста километров.

Должно быть, где-то здесь в 1692 году Эверт Избрант Идес, посланник Петра Великого к китайскому императору[45], услышал о таинственном народе, который приходил с островов, лежавших недалеко от берега в безымянном море. Он писал, что это были высокие бородатые люди, носившие великолепные шелка и меховые шубы, и что «они приезжают в маленьких барках к сибирским татарам и покупают девушек и женщин, до которых очень охочи, давая за них шкурки соболя и чернобурки». Но больше об этих иноземцах никто не слышал.

Мы всего лишь на высоте в пятьсот метров над уровнем моря, однако до Тихого океана еще больше трех тысяч километров. Капитан говорит, что через месяц Шилка начнет замерзать, а к январю по ней можно будет ездить на грузовике. Скоро его работа прекратится до поздней весны. Средняя температура зимой может падать до –40 градусов Цельсия.

– Что мы тогда делаем? Просто отпускаем бороды и продолжаем жить, как обычно. Это не проблема. Здесь люди помогают друг другу. Не то что в городах.

Желтеющие облака уже рассеялись, и по стеклу жесткими яркими бусинами хлещут струи дождя.

– Дождь, как в Лондоне. Прямо как в Лондоне, – говорит капитан. Его знания почерпнуты в школьные годы из Диккенса. – И туман.

Река впереди нас образует коридор из белой дымки, но поближе взбирающиеся по холмам березы все еще сияют янтарем и зеленью, а кое-где пылает сибирский клен. Мы заходим на территорию, которая когда-то была не такой заброшенной, как сейчас. Больше века назад там, где у Шилкинского Завода скалы отступают, по берегу на несколько километров были раскиданы хижины, а на северном берегу стояли мрачные громады плавильных заводов, места для строительства барж и административные здания императорских заводских приисков. Это была страна ссыльных каторжников, уголовных и политических заключенных, живших в зачумленных тюремных бараках. Этот жестокий горнодобывающий режим закончился в конце девятнадцатого века, и теперь пустынные берега и деревушки-призраки, отмечающие водный путь в запретный Китай, остались на задворках истории.

Дождь усиливается, и капитан бормочет под нос:

– Лондон, Лондон.

Но он презирает даже Москву, где никогда не был, как и любые другие мегаполисы как класс.

– С чего бы мне хотеть туда? – Он показывает рукой на деревья. – Вот мой город.

К вечеру скалы побледнели – вместо гранита появился известняк; по северному берегу смыкаются купола невысоких безлесных холмов. Наш путь заканчивается в поселке Усть-Карск, где какой-то паренек вбивает в землю железные штыри, чтобы закрепить судно, которое завтра пойдет обратно. Капитан кричит мне: «До свиданья, Лондон!» и показывает на тускло освещенное в сумерках кафе.

В сердце каждой сибирской деревни, будь то в простенькой столовой или гостинице, есть кто-то – как правило, грубый матриарх – обладающий запасом сведений и советов об этом месте. И вот Ирина – шумная, светловолосая и доброжелательная – смотрит на меня с минутным изумлением, а потом говорит, что никакого хостела здесь нет, но место с кроватями она знает. Ее заведение выглядит слишком большим для имеющейся клиентуры: отталкивающая пустота, которую пересекают немногочисленные завсегдатаи, чтобы купить водки. Однако рядом со мной собирается толпа молодых: они удивляются, кричат приветствия, задают вопросы, просят выпить. Здесь какой-то плут, объявляющий себя моим лучшим другом, гигант с детским лицом и бутылкой водки, долговязый энтузиаст, невидимый под своей изъеденной молью ушанке, прихрамывающий хулиган и молчаливый длиннолицый парень, который тише остальных. Их интересует, что тут может делать западный человек – первый в их жизни. Я американец? Золотоискатель? Шпион? Может быть, я потерялся. Они сами хотят уехать отсюда. Работа у них либо бесперспективна, либо ее вообще нет. Они требуют адрес моей электронной почты (хотя никогда мне не напишут) и пристают с просьбой прислать им книги. Отпускают меня только тогда, когда на дряхлом фургоне появляется девочка-тинейджер – дочка владелицы кафе; она увозит меня.

Мы трясемся по разбитой дороге – по ощущениям, несколько километров. Свет наших фар прыгает над лужами после недавнего дождя. Другого освещения нет. У здания в запущенном саду нас ждет тихая женщина с ключом, и я оказываюсь в спальне с тремя железными кроватями. Мне никто не объяснил, чей это дом, а я слишком устал, чтобы спрашивать. Как только женщина уходит, я сворачиваюсь под потрепанным одеялом и вслушиваюсь в тишину. Окно без занавесок обрамляет прямоугольник тьмы с подвешенным серпиком месяца. Чувствую одиночество места, где нахожусь, а вместе с тем и ощущение легкости, словно сбросил кожу, и погружаюсь в сон.

Однако около полуночи я просыпаюсь, услышав тяжелые шаги в коридоре. Когда я выглядываю, женщина с ключом суетится у дверей другой комнаты, а в коридоре, где висит единственная лампочка, лицом ко мне, расставив ноги в сапогах, стоит офицер пограничных войск. Лицо скрыто под фуражкой. Несколько мгновений он молчит, и в эти секунды я с болезненным узнаванием предвижу, что мое путешествие подошло к концу. Конечно, думаю я, оно всегда было несбыточной мечтой. Я гляжу на него с горьким пониманием. Женщина показывает ему комнату рядом с моей. Я думаю, что завтра он сопроводит меня обратно в Сретенск, где Медузу уже не послушают, и меня отправят в Читу, а, может быть, и в Англию. Интересно, как меня выследили. Возможно, о моем появлении сообщил кто-то из молодежи в кафе – из тех людей, что клянчили у меня книги и адрес электронной почты. Я подозреваю того, молчаливого.

Все это проносится у меня в голове в те секунды, пока пограничник не снимает фуражку. Теперь я вижу пожилого взлохмаченного человека с несчастными глазами. Кажется, он немного пьян. Военная форма безнадежно помята.

Он говорит: «Можно чашку чая?»

Он просто всего лишь такой же гость, как и я. Женщина смотрит на меня с немыми извинениями: «Не возражаете?» Он ощупью пробирается в свою комнату, а я отправляюсь пройтись по умирающему саду, заливаясь беззвучным смехом. Дует холодный ветер. Половина собак Усть-Карска соревнуется в немелодичных завываниях, а в реке сияет молодой месяц. Пограничник всю ночь смотрит видавший виды телевизор, а на рассвете, сутулясь, уходит по лужам в надетой набекрень фуражке.

Теперь я понимаю, что спал в пристройке к деревенской библиотеке. В соседней комнате вижу потрепанные книги, составленные в отдельные ряды. Библиотекарша возвращается, и мы садимся завтракать черным хлебом с вишневым вареньем. По ее словам, здесь больше двух тысяч томов – вся русская классика. На стене висит фотография Солженицына. Она гордится англоязычными книгами в русском переводе: Вальтер Скотт, Марк Твен, завалявшийся экземпляр «Наследников» Уильяма Голдинга и полное собрание Диккенса, изданное в Москве в 1960 году. Интересуюсь, кто вообще приходит сюда, чтобы проглядывать ее ухоженные полки и маленькие каталоги. «В основном пенсионеры, – отвечает она, – но иногда заглянет какой-нибудь школьник». Я хожу мимо стеллажей, удивляясь, что такие книги вообще есть в этом захолустье. Естественно, они сохранились с советских времен, и с тех пор к ним почти ничего не добавлялось.

– Тогда были хорошие времена, – говорит она.

От Сковородино Транссибирская магистраль огромной дугой сопровождает Амур на юго-восток. Час за часом ты смотришь на вздымающиеся хребты с березой, дубом и лиственницей. Древние отпечатки вязов и гинкго в аллювиальной почве намекают, что некогда флора здесь была богаче – ближе к китайской и японской; когда-нибудь эта растительность может вернуться. В какой-то момент вы пересекаете невидимую границу медленно отступающей вечной мерзлоты. Появляются обширные неосушенные болота. Этот последний участок колоссальной дороги в десять тысяч километров начали строить в 1908 году при постоянной угрозе японского вторжения, и он стал одним из самых сложных. От дешевой китайской и корейской рабочей силы отказались – привезли русских рабочих в надежде, что потом они колонизируют этот край. Железная дорога преобразовала жизнь всего населения речного бассейна. Редкое жилье первых поселенцев, создавших успешную сельскохозяйственную экономику, утонуло в последовательных волнах более бедных иммигрантов, которые продолжали появляться в условиях гражданской войны, голода и коллективизации.

Пыхавшие дымом паровозы и вагоны для перевозки скота – предшественники того левиафана, который везет меня из Сковородино – набивались изможденными, но полными надежд крестьянами, которые, возможно, радовались пресловутой сибирской опоре на свои силы и презрению к бюрократии. Даже сейчас легко представить, что дух первых охотников, старателей, бывших крепостных и бывших каторжников сохранился в громогласном дружелюбии и редкой опасности, которые прокатываются по коридорам поезда майками-сеточками и пустыми бутылками из-под водки.

В моем купе только тоненькая шестнадцатилетняя девушка, ее заплетенные в косу волосы незаметно скрываются под халатом. Свернувшись под одеялом в темноте с мобильным телефоном, она шепчет: «Привет, мам. Это Алена… Нет, я не… У меня все будет ладно… какой-то иностранец…» Утром она обращается ко мне тоненьким голоском: «Вы бы не могли выйти? Мне нужно переодеться».

Проснулись мы посреди водного мира, где блеск осени тускнеет. Леса исчезли в переплетающихся болотах и реках, а по сумрачной линии горизонта маршируют телеграфные столбы. К полудню мы подъезжаем к Зее – крупному левому притоку Амура[61]. Проходя тысячу двести километров от Станового хребта, она несла на юг казаков-первопроходцев, а ее мягкое лето, плодородные черноземы и лиственные леса подпитывали слухи о сельском рае.

Здесь начинаются перемены. Впереди, километров на триста холмы отступают, появляются луга, а сам Амур начинает загустевать отмелями и островками; затем горы Малого Хингана, вторгнувшиеся со стороны Китая, поджимают его еще на полтораста километров.

Алена фотографирует Зею через мутноватые окна. Мы оба направляемся в Благовещенск, второй город на Амуре, и она тут впервые. По мере приближения она беспокоится все сильнее. Говорит, что хочет все запомнить. Как она вообще может столько запомнить? Даже когда наш поезд вползает на станцию, она фотографирует купе, койку, проводницу, пассажирский переход и меня – «Мой первый иностранец!» – так что ее невинное бодрое настроение становится заразительным, и я переношу ее радостное возбуждение на улицы Благовещенска.

Где-то посередине, где поток темнеет, а глубина увеличивается, река становится китайской. Батюшка Амур превращается в Хэйлунцзян, Реку Черного Дракона, и снова меняет пол. Текущая вода в Китае с древних пор является женщиной, как горы являются мужчиной, и великие артерии Центрального Китая – Янцзы и Хуанхэ – воспринимаются как сила, порождающая жизнь. К этим рекам относятся с вневременным благоговением. В философии конфуцианства и даосизма вода была естественным моральным благом; ее поток, какую бы опасность он ни нес, воплощал правильную жизнь, и управление стихией оказывалось жизненно важным для национальной гармонии. Если реки бунтовали, то это был признак, что Небо отзывает у императора мандат на правление и его трон шатается.

Хэйлунцзян, как и все великие реки Китая, течет с запада на восток – по той оси, что все еще глубоко укоренена в китайском мышлении, и такая географическая особенность может указывать на принадлежность реки Китаю: ведь самые могучие реки России текут на север. И все же Хэйлунцзян находится далеко от сердца Китая. Его драконий характер прорывался периодическими наводнениями, однако этот гнев бушевал где-то в глуши, никогда не касаясь центра империи. Истоки рек Янцзы и Хуанхэ обсуждали так, словно они могут открыть секретный источник китайской жизни; но затерянный в монгольских болотах Хэйлунцзян не давал таких надежд. Это место было преисполнено ненадежности. Оттуда могли вторгнуться враги.

Города вдоль реки молоды. Предшественник Хэйхэ, укрепленное торговое поселение, было срыто русскими войсками в 1900 году. Тридцать лет назад Хэйхэ был простой деревней. Но вот я выхожу на пристань, где китайцы перегружают свои товары на отрешенных русских носильщиков, и эти русские стоят на таможне в очереди – сгрудившись, как стадо. Китайским пограничникам понадобилось сорок минут, чтобы разобраться с моей визой, озадаченно передавая ее вверх по инстанции, прежде чем выбитый из колеи хмурый тип поставил на ней штамп: «Тут проходят только русские».

Мой автобус выезжает на широкие чистые бульвары среди небоскребов, увенчанных работающими кранами. Набережная выполнена из того же гранита, что и благовещенская, но кажется еще более необъятной; кроны молодых деревьев протянулись на целые километры. Сейчас начало октября и начало Золотой недели, посвященной основанию Китайской Народной Республики в 1949 году, так что на проспектах с фонарями на восемь ламп полощутся алые флаги. Гигантский шар, увенчанный летящей лошадью, символизирует момент, когда Хэйхэ был главным торговым городом Китая, а декоративная стрижка растений в виде русских кукол и луковичных куполов – жест приветствия (и надежды на торговлю) для тех, кто живет за рекой. На самом деле это бамбуковые рамы, поддерживающие плавно подстриженные миниатюрные кустики с нанесенными красной краской рисунками. Во всем ухоженность и безукоризненность. Купола и башни, сиявшие над рекой миражом Европы, оказываются объектами социальной инфраструктуры. Готический собор – это общественный тренажерный зал, а строящийся барочный дворец станет центром отдыха для пенсионеров. Исчезли подержанные японские автомобили Благовещенска с неудобным правым рулем. Под большими многоквартирными домами, где в сапогах на платформах прогуливаются нарядные молодые женщины, я вижу ряды новеньких «Субару», «Лексусов» и «Тойот», а также «Лендроверов» с тонированными стеклами.

Ближе к центру улицы заполняются людьми и машинами, и я иду пешком. Самый разгар Золотой недели. «Тойоты» и «Ренджроверы» застревают в пробках среди тележек с мотором и грузовиков и вовсю сигналят; на пешеходной улице Вэньхуа – главной артерии города – гвалт торговли превращается в яростную какофонию. За узкими фасадами магазинов скрываются залитые светом дворцы, о которых трубит сиплый перекрестный огонь динамиков. Кто-то рассыпает свои товары по прилавкам вдоль тротуаров – они завалены дешевой одеждой, посудой, электроникой, есть даже домашние черепашки и золотые рыбки. Половина одежды несет ярлыки «New York», «Benetton», «Yankee» или «Gucci» (но «Москва» никогда не встретится). Есть даже Kentucky Fried Chicken. Продавцы устанавливают собственные звуковые системы; повсюду какие-то личности настойчиво предлагают рестораны, суя подарочные купоны и брошюры. Они считают, что я русский. С наступлением ночи шумиха и суматоха только усиливаются. Неоновые вывески в зубчатом лабиринте китайских иероглифов вспыхивают синтетическими цветами, а ритмичная музыка, столь соблазнительная из-за реки, превращается в оглушительный рев. Для детей время развлекаться. Пристегнутые страховочным ремнем, они прыгают на уличных батутах и управляют пластиковыми танками и спортивными машинами, пробираясь сквозь толпу.

Меж тем на подвешенных экранах в магазинах – государственный прием в Пекине, военный парад на площади Тяньаньмэнь, хроника о военных учениях, с которыми я разминулся месяц назад. И повсюду попытки расположить к себе русских. Кириллица добавляется к иероглифам на дорожных знаках, она мирится с орфографическими ошибками на витринах магазинов, струится неоновыми потоками над ними, иногда из акустических систем доносится русский язык. На перекрестках стоят кустарниковые псевдо-скульптуры – матрешки и шпили православных церквей с вечнозелеными крестами.

Но русских я не вижу. Расположенное напротив памятника Пушкину кафе, где когда-то собирались российские торговцы, превратилось в склад дешевого стекла. Поднимаюсь по лестнице ближайшего книжного магазина во внезапную тишину. Лестница увешана фотографиями русских писателей и балерин и упирается в вонючий туалет. Я не могу отыскать русских книг и на плохом китайском спрашиваю продавщицу, где они. Она отвечает, что их нет. С тех пор, как они были, прошли годы.

На улицах начинается ярмарочное веселье. Ансамбли барабанов, рожков и цимбал маршируют между группами машущих веерами танцоров в малиновом и зеленом. Некоторые носят темные очки и шляпы с тульями и загнутыми кверху полями. В Бразилии такое веселье может означать карнавал, в Индии – религиозный праздник, но здесь, в Хэйхэ, это Золотая неделя. Какой-то улыбающийся старик идет не в ногу с другими, щеголяя в маньчжурской одежде, расшитой драконами, и в маленькой круглой шапочке, словно радуясь прошлому, в котором ему отказывали. Спокойствие Благовещенска осталось только воспоминанием. Однако из толпы ко мне со смехом подходят две молодые русские женщины – копна светлых волос и голубые глаза.

– Мы поспорили, что вы не русский.

– И почему?

Их смех звенит хором:

– Потому что выглядите счастливым!

В этой жесткой суматохе коммерции они, кажется, принадлежат к другому миру, поближе к тому миру, который я считаю знакомым, миру, который я не могу отбросить. Сейчас они говорят:

– Разве это не ужасно? Мы ненавидим это. Только деньги-деньги-деньги. Что вы думаете?

Я притворно гримасничаю:

– А я очарован.

Ощущаю мимолетное подозрение, что энергия, которую они ненавидят, может однажды поглотить их, но сейчас я согреваюсь их смехом, их беспечной красотой, пока мы двигаемся между танцорами.

Глеб держит слово. Через какие-то связи в Хэйхэ он договорился с одним безработным китайцем, который будет сопровождать меня – если мне понравится – первые несколько сотен километров вдоль Амура-Хэйлунцзяна. Он сказал, что в результате меня не обманут и не обидят. Я заплачу этому человеку.

В своей гостинице – шумной громаде в центре Хэйхэ – я жду встречи с Ляном. Боюсь, что он окажется болтливым гидом или даже сотрудником разведки. Однако при появлении в холле он выглядит нескладно – в линялых джинсах и потертой куртке. Под плоской кепкой я вижу совиное лицо, которое отражает мою улыбку с каким-то меланхоличным спокойствием. Мы оба смущаемся, не понимая, кто кому задает вопросы. Разумеется, он считает мое путешествие странным. Он говорит, что дальше поселка Айхуэй (бывший Айгун) реку не знает; это километров тридцать. Его семейство приехало во время большой миграции 1960-х из провинции Цзилинь, расположенной далеко к югу от Хэйлунцзяна. Там было десять человек. Он стягивает кепку с лысеющей головы; лоб пересекает одинокая морщина, словно шрам от ножа. Он был в Хэйхэ печатником, потом плотником, даже пробовал быть гидом по городу, но денег на это уже не было. Возможно, именно с того времени в его речи появляется несуразный русский язык, в то время как я отвечаю на плохом китайском. Звучим мы, полагаю, ужасно. Он говорит, что был в России только один раз; с женой в составе целой группы ездили в Новосибирск. «На нас напали. Банда мафии. Но мы отбились», – он улыбается смелой китайской улыбкой с неровными зубами. Он мне инстинктивно нравится, и я ощущаю, что ему приносит облегчение мой внешний вид: такой же слегка неряшливый, как и у него. Мы договариваемся отправиться в путь через два дня.

Выхожу на берег с мимолетной иллюзией возвращения в Европу и поднимаюсь по узорчатому тротуару прибрежной аллеи, занесенному березовыми листьями. Над головой – здания попеременно из кирпича и камня. Вот башенка под зеленой черепицей, а вот классические колонны, поддерживающие чей-то балкон. Но с севера дует ледяной ветер, а с города надо мною не доносится ни звука.

Двадцать лет назад на исходе тысячелетия я проезжал Хабаровск, когда пересекал Сибирь, и это место фрагментарно всплывает в памяти. Полумиллионное население делает его самым крупным городом на Амуре. Он основан полтора века назад, но по сравнению с берегом Хэйлунцзяна кажется старым и тронутым меланхолией. Хрупкая китайская энергия покинула его.

Амур замерзает на шесть месяцев, и поэтому мне приходится уезжать, чтобы вернуться весной. Мой последний номер – в громоздкой гостинице на площади Ленина. Раньше здесь постоянно селились китайские бизнесмены, но сейчас их нет. Рядом памятник Ленину: из ванной я вижу его ногу. Он не поднимает руку, чтобы приветствовать обещанное будущее; одна кисть касается лацкана, другая засунута в карман, а на постаменте написаны слова о коммунистических перспективах, разрушенных тридцать лет назад.

Площадь необъятна и неприглядна, гостиница отживает свой век. Целый день я хожу по улицам, погруженный в воспоминания. После городков Хэйлунцзяна здания, спускающиеся по улице Муравьева-Амурского, главной магистрали города, выглядят безумно игривыми и разнородными: купола, похожие на овощи или татарские каски, кирпичные фронтоны и мансардные окна, затейливо имитирующие традиционный женский головной убор кокошник. По обеим сторонам улицы погружаются в параллельные долины, тянущиеся через осенние парки. Несколько часов я, как китайцы, удивляюсь пестрому разнообразию прохожих – желтым волосам и рыжеватым бородам, носам различных форм и глубоким глазницам с глазами разного цвета, диковинной уродливости и красоте. Даже при таком холоде девушки ходят в сапогах на высоких каблуках и носят всегда модные черные колготки. Вместо взрывной резкости провинциального китайского меня окружает смягченный язык с группирующимися согласными и полупроглоченными гласными.

Идет ледяной дождь. Шагаю по гребню улицы Муравьева до ее конца над рекой. Когда я добрался до этой площади много лет назад, то обнаружил одинокую арку и зияющую пустоту места, где стоял Успенский собор, разрушенный после революции. На старых фотографиях храм выглядит просторным и приземленным. Сейчас его построили заново. Теперь тут возвышается сакральный небоскреб, увенчанный квинтетом шпилей и золотых шаров. 60-метровый взлет бело-розового оштукатуренного бетона, уплотняясь, почти исчезает вверху. Словно старую церковь втиснули в этот невротический колосс: не столько место поклонения, сколько патетический экспонат.

Захожу внутрь. Литургия закончилась, и полуосвещенных святых пронизывает холодок. Вознесшиеся потолки слишком узки для купола или для изображенного Христа, который традиционно занимает это место. Вместо этого из пустой башни свисает золотая люстра. Когда я открываю дверь, чтобы уйти, снежная крупа уже превратилась в метель, а город побелел, словно ставя точку – и для реки где-то подо мной, и для уходящего года.

К мечте об утверждении власти на Тихом океане в России обращались лишь нерегулярно, пока губернатором Восточной Сибири не назначили Николая Муравьева, закаленного солдата, которому было тридцать восемь – весьма немного для такой должности. Этот безжалостный и вспыльчивый мечтатель упорно стремился к присоединению Амура, постоянно игнорируя приказы ревнивой и недоверчивой бюрократии Санкт-Петербурга. Царь иронизировал, что при такой одержимости Амуром Муравьев сойдет с ума. Однако по Айгунскому договору Муравьев, вскоре получивший титул графа Муравьева-Амурского, обеспечил царской России речной путь от внутренней Сибири до Тихого океана.

Этот парадоксально либеральный радикал (он предложил отменить крепостное право задолго до того, как это произошло в реальности) преждевременно оборвал свою карьеру и закончил свои дни в разочаровании в Париже, где умер от гангрены в 1881 году[83]. Похороненный на Монмартре, он на десятилетия был забыт в стране, которую увеличил на миллион квадратных километров. В 1891 году графу поставили памятник в Хабаровске – городе, который он основал, и проезжавшие мимо русские снимали перед ним шапки, но в 1929 году статую опрокинули и заменили памятником Ленину. Однако оказалось, что оригинальная литейная форма случайно уцелела, и через шестьдесят лет Ленина выселили, а воинственный губернатор снова занял свой постамент. Через сто десять лет после смерти его выкопали и с помпой перезахоронили во Владивостоке. Статуя Муравьева, воспроизведенная на банкноте в 5000 рублей, возвышается на вершине утеса над Амуром; он смотрит в сторону Тихого океана, сжимая в скрещенных на груди руках подзорную трубу.

Река тут бурлит. С юга подходит ветвящаяся Уссури, и Амур сильно изгибается к северо-востоку; многочисленные островки затрудняют течение. Рядом с берегом поток морщится и темнеет, поджимаемый напором, однако ближе к середине превращается в голубовато-стальное спокойствие, за которым видна призрачная линия гор. Отсюда эта река-море еще тысячу километров течет по территории, где я надеюсь побывать, мимо некогда секретного военного завода в Комсомольске-на-Амуре к деревням, где еще остались коренные народы этих мест. Еще дальше на севере, у Николаевска-на-Амуре – выбранного Муравьевым плацдарма в устье – река, наконец, впадает в Охотское море[84] – такой же незнакомый простор, как и она сама.

К маю последние льдины с потусторонним стоном и треском понеслись вниз по реке, и Хабаровск пробудился от зимнего сна. Прогулочные катера снова крейсируют по воде, а люди отдыхают на пляжах. Шагая с подлеченным организмом по солнечной улице Муравьева-Амурского, можно легко ощутить, что город стар и почти космополитичен. Однако Муравьев основал его всего 160 лет назад, назвав в честь разбойника Ерофея Хабарова – еще одного реабилитированного героя, статуя которого встречает пассажиров, выходящих из железнодорожного вокзала. Разнообразие зданий – наследие дореволюционной торговли – отражает времена, когда Хабаровск процветал, будучи центром иностранного предпринимательства и государственного управления. Один путешественник писал в 1900 году, что половина жителей здесь носила мундир, а женщин практически не было видно.

Сейчас же единственная форма, что я вижу – псевдовоенная одежда, купленная мужчинами в дешевых универмагах. Дни уже длинные, на аллеях цветут дикие яблони. Я питаюсь в барах, которые рано вечером наполняются весельем, их антураж – фотографии русских соборов и западных поп-групп вперемешку.

Уже ночью я забираюсь на высокий холм площади Славы. Здесь, недалеко от Спасо-Преображенского собора, построен мемориал погибшим хабаровчанам. На плитах из черного мрамора восьмиметровой высоты написаны имена тридцати с лишним тысяч людей, упорядоченных по местам смерти. От чудовищных жертв Второй мировой переходят к более мелким конфликтам: Ангола, Армения, Таджикистан. Стычка с китайцами на острове Даманский на Уссури забрала троих, Афганистан – больше шестидесяти. Место для Северного Кавказа остается пустым, потому что «наши люди там все еще умирают», как говорит мне старый смотритель, а в Сирии погибло четверо. Я мрачно гадаю, признают ли когда-нибудь эти скрупулезные плиты боевые потери на Украине.

Белый корпус нового собора над ними возносит к ночному небу свои золотые купола. Внутри, среди ярусов святых, тускло мерцающих в свете свечей, в золотых нимбах висит даже канонизированная убитая царская семья: недальновидный царь, его непопулярная жена-немка и грустные дети. Смотритель предполагает, что этот собор, как маяк, сияющий с высоты, воздвигнут над рекой в качестве предупреждения Китаю: это Россия, и навсегда.

Перед Тихим океаном возникает плотный тысячекилометровый барьер из заросших лесом гор, и Амур совершает внезапный грандиозный поворот на северо-восток. Около Хабаровска в него вливаются воды Уссури, и увеличившийся поток по, местами, безмерно широкому руслу проходит последние сотни километров до океана через лабиринт островков и отмелей.

Восточнее в лесах этих гор Сихотэ-Алиня веет летним теплом Тихого океана, и лиственницы и пихты северной тайги смешиваются с субтропической флорой – маньчжурский орех, клен, пробковый дуб и липа. Гигантские лианы, виноградная лоза и пахнущие лимоном магнолии переплетаются над травяным покровом, где растут жасмин и барбарис, а цветущий осенью женьшень привлекает браконьеров, торгующих сырьем для китайской медицины. Мир северных животных пересекается с миром южных. Лоси, волки, рыси и росомахи встречаются с черными уссурийскими медведями и красивыми, почти вымершими дальневосточными леопардами. Дикий кабан кормится там, где сбросил орехи корейский кедр, а сам он становится добычей амурского тигра. Это великолепное создание, Panthera tigris altaica, до сих пор бродит по своей территории: осталось примерно 450 особей, хотя некогда зверей было 10 тысяч. Он весит до 270 килограммов, на гигантских лапах рыскает в лесу по собственным тропам и может бросаться на добычу со скоростью в 80 километров в час. Тигр охотится на пятнистых оленей, горалов и лосей, иногда нападает на медведя или рысь, но крайне редко – на людей. Иногда он даже ловит рыбу.

Однако этот приморский район остается у меня позади – Амур от него отворачивает. Зажатые между рекой и Японским морем горные хребты к северу понижаются, Амур входит в регион более холодного и сурового климата. По его берегам разбросаны редкие поселения местных народов: нанайцев, ульчей и нивхов, по слухам, поклоняющихся медведям. Осенью вверх по реке из Тихого океана идет лосось и гигантский осетр. Не знаю, как мне добраться до этих мест. Река трудна для плавания, отмели в ней постоянно меняются. Моряки боятся и ненавидят ее. В своем уединенном беге к Тихому океану она некогда несла мечты России об океанской торговле и могуществе, однако стоящий в устье Николаевск-на-Амуре, основанный в девятнадцатом веке как плацдарм для будущих завоеваний – всего лишь пятнышко на моей карте, как будто вся человеческая жизнь иссякает в колоссальном эстуарии реки.

Эта деревня – воплощение сельской умиротворенности. У берега серебристо-серого Амура рассеяны моторные лодки, выше простаивают несколько грузовиков. Даже летом у каждого второго дома сложены поленницы дров – словно вторая стена. Бок о бок живут русские и ульчи – народ, близкий нанайцам. Водоводные трубы с изоляцией вьются по воздуху меж домов, изгибаясь над грязными проулками. На околицы просачивается лес – словно ожидая, что со временем возьмет верх. Однако по сравнению с заброшенными тихоокеанскими поселениями восточнее, откуда мы приехали, Богородское создает иллюзию яркого достатка, а его стены и заборы, выкрашенные в белый или бирюзовый цвет, стоят целыми среди цветущих яблонь. В центральном кафе ульчи и русские вместе ужинают тушеным мясом с фасолью, крабовым салатом, пивом и сладким кофе. Окно нашей гостиницы смотрит на листву ясеня и клена.

Я, как и Александр с Игорем, в восторге, что добрались сюда. Мы узнаем, что выше по реке, где в Амур впадают заболоченные притоки или горы обрываются в воду, есть деревни коренных народов с отличной рыбалкой.

Александр звонит жене, которая спрашивает:

– Домой не хочешь вернуться?

– Конечно, хочу. Но здесь здорово.

Она резко прощается. Александр говорит, что жена не понимает его увлечения рыбалкой, но он не раскаивается. Он рад, что жене нравится оставаться дома: настоящая мать. Он считает, что карьера унижает женщину.

– Я купил ей швейную машинку.

Друг Игоря Сергей имеет собственный катер. Игорь не видел Сергея несколько лет и потрясен, как тот изменился к худшему. Я вижу бойкого седого морского волка, которому, на мой взгляд, за пятьдесят. Но ему тридцать восемь. Крошечные зрачки тонут в блестящих голубых радужках, и он смотрит на меня расфокусированным взглядом пьяного. Он говорит, что работает шофером грузовика, но это дает только эквивалент тридцати пяти долларов в месяц, и поэтому приходится рыбачить.

– Здесь все рыбачат. Это не профессия. Это необходимость.

У него двое детей, которые учатся в школе в Хабаровске. Игорь говорит, что там они в конце концов найдут работу и оставят отца пьянствовать в деревне.

Вечером в честь приезда Сергей угощает нас в маленькой гостинице, которой управляют двое молчаливых ульчей. Мы зачерпываем из глубокой миски с красной икрой, на столе блюдо с вяленым карпом и контрабандная осетрина. Сергей открывает водку и поднимает тост за завтра. Он обещает нам защиту полиции, хотя я не понимаю от чего.

Здесь упомянуты только те люди, кому я особенно обязан.

За щедрые советы и помощь: Кэролайн Хамфри, Джону Халлидею, Джереми Свифту, Дэвиду Льюису и Колину Шифу. И прежде всего Джиллиан Тиндалл и Шарлотте Уоллис – за великодушное прочтение. К сожалению, имена нескольких людей я изменил или скрыл ради их безопасности.

Моему агенту Клэр Александер и моему издателю Кларе Фармер – за неистощимое доверие к книге, которая могла бы и не увидеть свет.

Компаниям Goyo Travel и Russia House за согласование сложных разрешений.

Моему преподавателю русского языка Эдварду Гурвичу за его терпение и дружбу.

Биллу Донохью за его скрупулезную работу по составлению карт.

Множество работ оказались для меня крайне полезными, но особенно я благодарен исследованиям Марка Бассена, Франка Билле, Грегори Делаплейса, Джеймса Форсайта, Кэролайн Хамфри, Джона Мана, Марка Мэнколла, Майкла Мейера, Джона Стефана и Доминика Циглера.

Наконец, больше всего я благодарен своей жене Маргрете де Грациа за ее верную поддержку этого путешествия и чувствительную критику написанного.

КОЛИН ТАБРОН – известный писатель-путешественник и романист. Свои первые книги он посвятил Ближнему Востоку – Дамаску, Ливану и Кипру. В 1982 году он отправился на машине по Советскому Союзу, описав эту поездку в книге «Среди русских». После этих ранних опытов появились его классические книги о путешествиях: «За стеной: Путешествие по Китаю», получившая Готорнденскую премию и премию Томаса Кука за литературу о путешествиях; «Потерянное сердце Азии»; «В Сибири», получившая премию Бувье; «Призрак Шелкового пути»; «На гору в Тибете». Среди других наград Таброна – премия Несса от Королевского географического общества и Памятной медали Лоуренса Аравийского от Королевского общества по азиатским вопросам. В 2007 году он стал кавалером ордена Британской империи. С 2010 по 2017-й он избирался президентом Королевского литературного общества, а в 2020 году это общество присвоило ему почетный титул «Сподвижник литературы».

Зеркало Дамаска

Холмы Адониса

Иерусалим

Путешествие на Кипр

Среди русских

За стеной: Путешествие по Китаю

Потерянное сердце Азии

В Сибири

Призрак Шелкового пути

На гору в Тибете

Бог на горе

Император

Жестокое безумие

Падение

Повернуть вспять Солнце

Расстояние

К последнему городу

Ночь огня

Традиционно производится от нивхского названия Дамур – «большая река». От нивхов, живших в нижнем течении реки, название в форме Амур (Амар) позаимствовали эвенки, а русские, узнавшие слово от эвенков, распространили его на реку на всем ее протяжении. (Прим. пер.)

Официально Амур образуется при слиянии рек Ши́лка и Аргу́нь, и формально его длина – всего 2824 километра. Однако нередко при определении длины реки ведут отсчет от истоков той или иной составляющей Амура. Шилка образуется слиянием рек Оно́н и Ингода́, и длина системы Онон – Шилка – Амур сейчас оценивается в 4279 километров. В Аргунь через озеро Далайно́р (при высокой воде) могут попадать воды реки Керуле́н, и длина системы Керулен – Аргунь – Амур оценивается в 5052 километра. При этом верховья Онона и Керулена расположены недалеко друг от друга на территории Хан-Хэнтэйского заповедника. Автор книги в описываемый момент находится неподалеку от них и собирается двигаться вдоль Онона. (Прим. пер.)

Дэ́ли – традиционная одежда народов Центральной Азии: халат или кафтан из шелка (праздничный) или хлопка (обыденный). (Прим. пер.)

Чалая масть – масть с примесью белых волос на фоне собственного окраса. (Прим. пер.)

Паломи́но – лошадь соловой масти. Соло́вая масть – золотисто-желтая с практически белыми гривой и хвостом. (Прим. пер.)

Обо – священные места в Центральной Азии, место поклонения духам-хозяевам соответствующей местности. Представляют собой кучи камней, деревья, связки веток. Сюда в качестве подношений приносят ленты ткани, конфеты, разбрызгивают водку и так далее. (Прим. пер.)

Кентер – галоп в среднем темпе. (Прим. пер.)

Речь идет о литературном памятнике «Сокровенное сказание монголов». В английских переводах соответствующего фрагмента фигурируют кузнечик и насекомое, в русском переводе С. А. Козина на этом месте упоминается ласточка: «Жалея одну лишь жизнь свою, на одном-единственном коне, бредя лосиными бродами, отдыхая в шалаше из ветвей, взобрался я на Халдун. Бурхан-Халдуном защищена жизнь моя, подобная (жизни) ласточки. Великий ужас я испытал. Будем же каждое утро поклоняться ей и каждодневно возносить молитвы. Да разумеют потомки потомков моих!» Интересно, что в соседних строках Чингисхан сравнивает свою жизнь с жизнью вши (во всех переводах). (Прим. пер.)

Отец умер, когда Тэмуджину (так в детстве звали Чингисхана) было 9 лет. После этого люди Есугея покинули обеих вдов вождя, а глава клана выгнал всю семью в степь. (Прим. пер.)

Подразумевается барон Роберт фон Унгерн-Штернберг (Роман Федорович Унгерн фон Штернберг), который в 1921 году фактически освободил Монголию от владычества Китая. По легендам, успел спрятать где-то награбленное золото. (Прим. пер.)

Белая Тара – одна из иконографических форм Тары, относящейся к главным бодхисаттвам; Белая Тара имеет семь глаз (еще пять расположены на ладонях, ступнях и на лбу). Махака́ла – божество-защитник учения Будды; обычно изображается в разгневанном виде и имеет черный или темно-синий цвет. (Прим. пер.)

Молитвенный барабан имеет цилиндрический корпус, внутри находится полоса бумаги с мантрами. Правильнее было бы говорить о медитации, а не о молитве. (Прим. пер.)

Курт (куру́т) – кисломолочный продукт кочевников Центральной Азии. Получают путем удаления сыворотки из овечьего, козьего или коровьего молока и скатывания в небольшие шарики. (Прим. пер.)

Многовековая китайская идеология разделяла всех людей на китайцев и варваров, которые не способны к цивилизации. (Прим. пер.).

Вотивные дары (лат. votivus – посвященный божеству) – предметы, которые приносятся в дар божествам. (Прим. пер.)

Ламеллярный доспех (лат. lamella – пластинка) – доспех из соединенных между собой пластин. (Прим. пер.)

Правильнее было бы «Тайная история монголов», но в русском языке устоялся неточный перевод С. А. Козина. (Прим. пер.)

Монгольский мир (лат.) (Прим. пер.).

Популярный миф. Похоже, впервые эта фраза встречается в труде «Родословная тюрок» хивинского хана и писателя XVII века Абулгази, который писал: «В это время земли, лежащие между Ираном и Тураном, так были безопасны, что если бы кто пошел от запада до востока, положив себе на голову золотой какой-либо сосуд, то ему никем не было бы сделано обиды, с кем бы он ни встретился». Иными словами, фраза относилась не к Pax Mongolica, а к гораздо меньшей территории. (Прим. пер.)

Ляо – государство киданей, упоминавшееся ранее. (Прим. пер.)

Трензель – вид удила: грызло (деталь во рту лошади) и кольца по его бокам для присоединения к другим деталям узды, идущим по щекам лошади. Нащечники – боковые ремни узды, а также украшения для нее. (Прим. пер.)

Экспедиции французских специалистов 2015 и 2016 года использовали дроны; ученые считают, что им удалось обнаружить 250-метровую насыпь искусственного происхождения. Однако исследования шли без разрешения, и при строго ограниченном доступе на эту территорию получить какие-либо подтверждения этих результатов невозможно. (Прим. пер.)

Анимизм (от лат. anima – душа) – представление, что вся природа одушевлена. (Прим. пер.)

Ши́лка – от эвенкийского шилки – узкая долина. Она образуется при слиянии Онона и Ингоды. (Прим. пер.)

Дацан – буддистский монастырь. (Прим. пер.)

Ганджур – каноническое собрание буддистских текстов. Данджур – комментарии к нему. (Прим. пер.)

Дже Цонкапа – религиозный деятель и реформатор, который в тибетском буддизме считается «вторым Буддой». (Прим. пер.)

Автор ошибается. После возвращения в Якутск в 1646 году Поярков оставался там в прежней должности «письменного головы» до 1648 года, затем отправился с докладом в Москву, а после приезда туда подал челобитную о написании его «за службу по московскому списку», чем его государь и пожаловал. Имя Пояркова как московского дворянина упоминается в хрониках вплоть до 1668 года. (Прим. пер.)

В донесении Хабарова акценты несколько иные. «И драка была съемная и копейная у нас казаков, и Божиею милостию и государским счатьем, тех Дауров в пень порубили всех с головы на голову и тут на съемном бою тех Даур побили четыреста двадцать семь человек болших и малых, и всех их побито Дауров, которые на съезд и которые на приступе и на съемном бою, болших и малых шестьсот шестдесят один человек, а наших казаков убили они Дауры четырех человек, да наших же казаков переранили они Дауры тут у городка сорок пять человек; и те все от тех ран казаки оздоровели; и тот город, государским счастьем, взят с скотом и с ясырем, и числом ясырю взято бабья поголовно старых и молодых и девок двести сорок три человека, да мелкого ясырю робенков сто осмнадцать человек». (Отписка Якутскому воеводе Димитрию Францбекову служиваго человека Ерофея Хабарова.) После проведения расследования его разбойничьих методов Хабаров больше в походы не ходил, а позже российский дипломат заявил китайцам, что Хабаров действовал самовольно. (Прим. пер.)

Автор подразумевает казака Онуфрия Степанова, которого назначили заместителем Хабарова, и речное сражение на Корче́евской луке между судами-дощаниками казаков (11 судов, 6 пушек, около 360 человек) и цинской флотилией (около 50 судов, полсотни пушек, около 1400 человек). Спастись удалось только одному дощанику; 270 казаков, включая Степанова, погибли. (Прим. пер.)

Вторая осада крепости Албазин в 1686–1687. Цинские войска так и не сумели ее взять, потеряв в штурмах 2500 человек, однако в гарнизоне осталось всего примерно полтораста человек из 826. По Нерчинскому договору русские обязались снести крепость. Сейчас на этом месте село Албазино. (Прим. пер.)

На тот момент Россия не была империей, а именовалась Русским царством. (Прим. пер.)

На самом деле правительницей страны была Софья (как регент), но как раз в те дни Петр активно старался перехватить власть и вскоре этого добился. (Прим. пер.)

Федор Алексеевич Головин. (Прим. пер.)

Соответственно, француз Жан-Франсуа Жербийон, португалец Томас Перейра, православный поляк Андрей Белобоцкий. В качестве второго языка общения использовался монгольский, хотя тот же Жербийон утверждал, что монгольские переводчики с обеих сторон говорят на примитивном языке, не годном для дипломатических выражений. (Прим. пер.)

На самом деле географических знаний сторонам не хватало, и в тексте были указаны неопределенные «Каменные горы»: «Река, имянем Горбица, которая впадает, идучи вниз, в реку Шилку, с левые стороны, близ реки Черной, рубеж между обоими государствы постановить. Такожде от вершины тоя реки Каменными горами, которые начинаются от той вершины реки и по самым тех гор вершинам, даже до моря протягненными, обоих государств державу тако разделить, яко всем рекам малым или великим, которые с полудневные стороны с их гор впадают в реку Амур, быти под владением Хинского государства». (Прим. пер.)

Современная историография считает Нерчинский договор достаточно равноправным, хотя в разное время обе стороны считали его и выгодным, и невыгодным для себя. Китайцы получили обратно захваченные русскими территории, но нужно учесть неравенство сил. За спиной цинской делегации стояла большая армия, которую можно было собрать в приемлемые сроки, в то время как Головин работал в куда более сложных условиях: на всех территориях Русского царства восточнее Байкала с трудом набралось бы несколько тысяч солдат. (Прим. пер.)

Поскольку Китаем правила маньчжурская династия, не стоит удивляться отсутствию китайского языка. (Прим. пер.)

Барбака́н – внешнее сооружение замка или крепостной стены. (Прим. пер.)

На самом деле дворец начали строить еще в 1864 году. (Прим. пер.)

Оркестрион – разновидность органа. (Прим. пер.)

Автор ошибается. Хотя последние годы Бутин провел в основном в Иркутске, перед смертью в 1907 году он вернулся в Нерчинск. (Прим. пер.)

Трюмо (фр. trumeau – простенок) – изначально высокое зеркало, которое крепилось в простенке. (Прим. пер.)

Azimut Hotels – российский гостиничный оператор. (Прим. пер.)

Формально посланника отправили соправители Иван V и Петр I (они совместно правили до смерти Ивана в 1696 году), да и до прозвища «Великий» Петру было еще далеко. (Прим. пер.)

В 1982 году автор ездил на машине по СССР, описав эту поездку в книге «Среди русских» (Among the Russians, Heinemann, 1983). После этого еще раз путешествовал по России, написав по итогам книгу «В Сибири» (In Siberia, Chatto & Windus, 1999). В данной книге часто сравнивает свои впечатления от посещенных мест, когда вновь в них оказывается. (Прим. пер.)

16 мая 1858 года Муравьев заключил с маньчжурской империей Цин Айгунский договор, по которому русско-цинская граница проходила по реке Амур. За это он получил титул графа Амурского и стал Муравьевым-Амурским. (Прим. пер.)

Причиной было реальное людоедство в отряде вышеупомянутого Василия Пояркова во время похода на Зею. «И те служилые люди, не хотя напрасной смертию помереть, съели многих мертвых иноземцов и служилых людей, которые с голоду примерли, приели человек с пятдесят». Мифы о людоедах с севера сохранились у местных народов надолго. Даже в 1876 году, спустя два века с лишним, императорский генерал Цзо Цзунтан спросил у русской делегации на переговорах: «Прекратилось ли в России людоедство?» (Прим. пер.).

Он сражался, пока были боеприпасы. Только после этого иеромонах Гермоген уговорил его на почетную капитуляцию. (Прим. пер.).

Точнее, пшеничный пирог весом в один пуд, который был принят «с честию». Хлеба у гарнизона хватало, проблемой была цинга. Голод наблюдался, наоборот, среди осаждающих (после того, как зимой прервалось снабжение по реке). (Прим. пер.)

Строго говоря, это не могила, поскольку командовавший крепостью после смерти Толбузина Афанасий Бейтон не решился без отпевания зарыть в землю тела умерших, и поэтому тела просто сложили в землянках. Позже Бейтон писал нерчинскому воеводе: «И те умершие люди похоронены в городе в зимовьях поверх земли без отпеву до твоего рассмотрения. А ныне я с казаками живу во всяком смрадном усыщении. А вовсе похоронить без твоей милости и приказу дерзнуть не хощу, чтоб, государь, в прегрешении не быть. А хоте, государь, ныне и благоволишь похоронить, да некем подумать и невозможно никакими мерами». (Прим. пер.)

После первой осады Албазина в 1685 году примерно полсотни казаков с семьями были уведены в Пекин, где император из них создал русское подразделение, надеясь привлечь на службу и других казаков. (Прим. пер.)

По преданиям самих албазинцев, Канси приказал женить пришедших казаков на китаянках, оставшихся вдовами после казни первых мужей. (Прим. пер.)

Официально – орден «Верному сыну Отечества. Матвей Платов». Учрежден в 2003 году организацией «Казачество России». (Прим. пер.).

Апсида – выступающая часть здания, обычно полукруглая. В церквях в них часто располагаются алтари. (Прим. пер.)

Так называемые Амурские сплавы – в 1854, 1855, 1857 и 1858 годах, когда на Дальний Восток по Амуру везли поселенцев. Во время последнего из походов Муравьев встретил в Айгуне маньчжурского вельможу Айсиньгёро Ишаня, который и подписал договор с маньчжурской стороны (в тексте договора он именуется И-Шань). (Прим. пер.)

Река Желта (позже Желтуга), впадавшая в Албазиху – приток Амура. (Прим. пер.)

Деспотической она была только в смысле наказаний за преступления, поскольку первое время на территории самопровозглашенного государства царила полная анархия. Затем появились выборный президент (который имел неограниченные полномочия) и старшины, и преступность пошла на спад. (Прим. пер.)

Те же 500 ударов терновником назначались за воровство, за фальсификацию песка, за ношение оружия в пьяном виде, за выстрелы в пределах Желтуги без уважительной причины. Фактически такое наказание означало смертную казнь. За убийство наказывали «по закону Моисееву» (принцип талиона или «око за око»), то есть человека убивали так же, как была убита жертва. (Прим. пер.)

На самом деле республика просуществовала три года, ее уничтожили в начале 1886 года. (Прим. пер.)

Строго говоря, в месте впадения Зея превосходит Амур и по ширине, и по расходу воды, однако традиционно считается, что Зея впадает в Амур, а не наоборот. (Прим. пер.)

Автор пересказывает следующий фрагмент письма Чехова: «Стыдливость японка понимает по-своему: огня она не тушит и на вопрос, как по-японски называется то или другое, она отвечает прямо и при этом, плохо понимая русский язык, указывает пальцами и даже берет в руки, и при этом не ломается и не жеманится, как русские. И все время смеется и сыплет звуком «тц». В деле выказывает мастерство изумительное, так что вам кажется, что вы не употребляете, а участвуете в верховой езде высшей школы». (Прим. пер.).

Таброн предложил английское слово entrepreneur. (Прим. пер.)

Ихэтуаньское (Боксёрское) восстание – восстание ихэтуаней (буквально – «отряды гармонии и справедливости») против иностранного вмешательства в экономику, внутреннюю политику и религиозную жизнь Китая в 1898–1901 годах. Подавлено объединенной интервенцией восьми государств, в т. ч. Российской империи. (Прим. пер.)

Речь о картине мариниста Александра Сахарова «Оборона Благовещенска в 1900 году», которая была написана в 1902 году по заказу генерал-губернатора Приморья Николая Гродекова и подарена городу. (Прим. пер.)

Колонну в несколько тысяч человек охраняли всего 80 новобранцев, у которых ружей не было – только топоры. Но даже при такой символической охране никакого сопротивления со стороны китайцев не наблюдалось. Вооруженные казаки присоединились к конвою в поселке. (Прим. пер.)

Общее количество убитых в благовещенском погроме в июле 1900 года оценивается от 3 до 7 тысяч. (Прим. пер.)

А. В. Верещагин. «По Маньчжурии. 1900–1901». Брат художника Василия Верещагина, впоследствии генерал-лейтенант. (Прим. пер.).

Мандо́рла – форма вертикального овального нимба, в котором в христианском искусстве помещают изображение Христа или Девы Марии. (Прим. пер.)

Китайский язык включает множество разновидностей, которые абсолютно непонятны другим жителям страны. Мандарин или мандаринский китайский – это европейское название севернокитайского языка, самого употребительного в стране. В России под китайским языком тоже обычно подразумевают либо севернокитайский язык, либо его стандартную форму – путунхуа́, основанную на пекинском диалекте. Далее по тексту переводится как «китайский». (Прим. пер.)

Хуанхэ (кит.) – Желтая река. (Прим. пер.)

Русским вход в музей запрещается. (Прим. пер.)

Хунвэйбины (буквально – красные охранники) – члены молодежных организаций во время Культурной революции. Активно участвовали в репрессиях. (Прим. пер.)

Ивовый палисад – система укреплений из валов, поверх которых для укрепления с небольшими промежутками высаживались ивы, которые, вырастая, переплетались в живую изгородь. Создана в конце XVII века, является одним из самых масштабных фортификационных сооружений в истории. (Прим. пер.)

Знамя – часть войска у маньчжуров. Сначала было четыре знамени (белое, красное, синее и желтое), потом восемь (для новых подразделений на знамена тех же цветов добавили кайму). Восьмизнаменная армия просуществовала до начала XX века. (Прим. пер.).

Язык народа сибо. Разные ученые признают его диалектом маньчжурского или самостоятельным языком. Им владеют примерно 30 тысяч человек. (Прим. пер.)

Венгерский и финский языки входят в уральскую языковую семью, а гипотеза о родстве алтайской и уральской семей оспаривается. (Прим. пер.)

Стаккато (ит. staccato «отрывисто») – отрывистое исполнение звуков в музыке. (Прим. пер.)

Чоу мейн – жареная лапша с овощами, иногда с мясом или тофу. (Прим. пер.)

Цзинь – мера массы в Китае, 0,5 килограмма. (Прим. пер.)

Майтрею нередко изображают в виде пузатого Хотэя – одного из семи богов счастья. (Прим. пер.)

Мост был достроен в 2019 году, но из-за пандемии движение планируется открыть только в 2023 году. (Прим. пер.)

В 1861 году Муравьев-Амурский подал в отставку, поскольку не получил одобрения своих проектов по реорганизации управления Сибирью. После этого он получил почетное место члена Государственного совета и почти всю оставшуюся жизнь прожил во Франции (его жена была француженкой). (Прим. пер.)

Амур впадает в Амурский лиман, который считают либо частью Сахалинского залива (и поэтому относят к Охотскому морю), либо частью Татарского пролива (и поэтому относят к акватории Японского моря). (Прим. пер.)

Палимпсест – рукопись, написанная на материале (изначально на пергаменте), который уже был в употреблении, но исходный текст был удален. Иногда этот первоначальный текст удается прочитать. (Прим. пер.)

Юпики (юпикские народы) – группа народов на Аляске и Чукотке; входят в состав эскимосских народов. (Прим. пер.)

Разумеется, не сам. Отречение от престола в качестве регента в 1912 году подписала его тетя Лунъюй. При этом Пу И формально сохранил титул императора и возможность жить в Запретном городе – пекинском дворцовом комплексе. (Прим. пер.)

Автоматическое письмо – результат бессознательной деятельности пишущего, находящегося в трансе. Используется в спиритизме. (Прим. пер.)

Пу И провел эти девять лет в Фушуньской тюрьме для военных преступников. (Прим. пер.)

Суньятсеновка или френч Мао – стиль китайского мужского костюма. Одежда названа по имени Сунь Ятсена, а затем Мао Цзэдуна. (Прим. пер.)

Автор подразумевает памятник военнопленным японцам в Мемориальном парке мира в Хабаровске, подаренный правительством Японии. Кенота́ф в данном случае – памятник, который находится там, где нет останков покойника. (Прим. пер.)

Любимый Руководитель – основной титул Ким Чен Ира при жизни его отца. (Прим. пер.)

Будущий основатель КНДР Ким Ир Сен. (Прим. пер.)

Уважаемый Высший руководитель – один из стандартных титулов Ким Чен Ына. (Прим. пер.)

Во время поездки живых омаров везли с собой в поезде в специальных емкостях. (Прим. пер.)

На теле калуги есть пять продольных рядов костяных пластинок – жучек. (Прим. пер.)

Арсеньев пригласил старого друга жить у него в Хабаровске, но Дерсу Узала было трудно в городе, и в 1908 году он отправился на родину к истокам Уссури, но был убит грабителями недалеко от Хабаровска. (Прим. пер.)

По официальной версии, этот ясень посадили в 1911 году Арсеньев с братом. Однако документальных подтверждений этому не существует. (Прим. пер.)

На самом деле после прекращения огня и начала переговоров в сентябре 1969 года китайцы заняли остров и больше с него не уходили, поэтому к 1991 году он де-факто был китайским. (Прим. пер.).

Большой Уссурийский лежит южнее фарватера Амура, то есть ближе к Китаю. (Прим. пер.)

Кроме того, Китаю целиком отдали соседний остров Тарабаров и несколько совсем мелких островков рядом, также находящихся ближе к китайскому берегу. (Прим. пер.)

Город на заре – поэтическое прозвище Комсомольска, которое дано по пьесе 1940 года «Город на заре» драматурга Алексея Арбузова, посвященной первым строителям города. (Прим. пер.)

Селадоновый цвет – зеленовато-серый. (Прим. пер.)

Автор ошибается. «Сильвестр» – Сергей Тимофеев. (Прим. пер.)

Автор ошибается. Завод выпускал Су-27 и его модификации еще в 1980-е годы. В указанное автором время завод стал производить Су-35 (глубокую модернизацию Су-27), который, впрочем, тоже продают Китаю. (Прим. пер.)

Косатка-скрипун и рота́н – рыбы, часто встречающиеся в низовьях Амура. (Прим. пер.)

У автора небольшая ошибка в хронологии. Далее он упоминает, что День защиты детей (то есть 1 июня) встретил в Николаевске. Поэтому в описываемое время должен еще заканчиваться май. (Прим. пер.)

Мореплаватель – Жан-Франсуа де Лаперуз, министр – Шарль де Ла Круа, маркиз де Кастри́. Названный в его честь залив Де-Ка́стри сейчас называется заливом Чихачёва, а поселок сохранил название Де-Ка́стри. (Прим. пер.)

Автор ошибается. Отряд белых, сидевших в маяке, сдался, а его командир полковник Иван Николаевич Виц застрелился. (Прим. пер.).

В отечественной традиции принято называть самое узкое место Татарского пролива, где находятся путешественники, проливом Невельского (расстояние до Сахалина здесь 7,3 км). Южнее находится собственно Татарский пролив, относящийся к акватории Японского моря. Севернее – Амурский лиман, куда впадает Амур. Автор считает Амурский лиман частью Охотского моря (хотя, как уже отмечалось, существует и другая точка зрения). (Прим. пер.)

На проекте «Строительство № 6 МПС» (непосредственно создание туннеля под Татарским проливом) работали условно-досрочно освобожденные, вольнонаемные и военные. После смерти Сталина проект был закрыт, а часть рабочей силы уехала после амнистии. (Прим. пер.)

Больше 90 километров в час. (Прим. пер.)

Подя́ – дух-хозяин огня у нанайцев, но его угощали также во время охоты и рыбалки. (Прим. пер.)

На самом деле существует с десяток сибирских народов, численность которых гораздо меньше. (Прим. пер.)

Его сбросили в реку русские переселенцы на Амуре. (Прим. пер.)

Иван Александрович Гончаров в очерке «По Восточной Сибири. В Якутске и Иркутске» (1891) писал: «Какая энергия! Какая широта горизонтов, быстрота соображений, неугасающий огонь во всей его организации, воля, боровшаяся с препятствиями… Да это отважный, предприимчивый янки! Небольшого роста, нервный, подвижный. Ни усталого взгляда, ни вялого движения я ни разу не видал у него. Это и боевой отважный борец, полный внутреннего огня и кипучести в речи, в движениях». (Прим. пер.)

Фарсис (Таршиш) – в Ветхом завете некое богатое место, с которым торговали царь Соломон и финикийцы. Чаще всего отождествляется с древним городом Тартесс в южной Испании. (Прим. пер.).

Автор пересказывает фрагмент книги «Остров Сахалин»: «Теперь же почти половина домов покинута своими хозяевами, полуразрушена, и темные окна без рам глядят на вас, как глазные впадины черепа. Обыватели ведут сонную, пьяную жизнь и вообще живут впроголодь, чем бог послал. Пробавляются поставками рыбы на Сахалин, золотым хищничеством, эксплуатацией инородцев, продажей понтов [сейчас нормативное написание – пантов. – Прим. пер. ], то есть оленьих рогов, из которых китайцы приготовляют возбудительные пилюли». (Прим. пер.)

В оригинале у Чехова: «Священники, которых я видел на Амуре, едят в пост скоромное, и, между прочим, про одного из них, в белом шелковом кафтане, мне рассказывали, что он занимается золотым хищничеством, соперничая со своими духовными чадами». (Прим. пер.)

Автор ошибается. Арестовали Тряпицына его же подчиненные, а потом был устроен революционный народный суд (хотя можно спорить о степени его законности). В протоколе суда события так называемого Николаевского инцидента были отражены (например, упоминалось про уничтожение половины населения области). Тряпицыну предъявляли обвинения в массовых убийствах и диктаторстве. В частности, председатель заявил: «Вы обвиняетесь как диктатор, уклонившийся от основ советской власти, как виновник уничтожения мирного населения». (Прим. пер.)