Высокий.

Спортивно изящен.

Самоуверен.

Заносчивый… ублюдок?

Нет.

Он просто убеждён в своей исключительности.

Выглядит так. Уверенно.

Весь мир его, или будет его.

Как-то так.

Ты смотришь на него издалека. Не можешь подойти к нему сам, как это делают другие. Те, кто может говорить с ним просто так. О всяких ничего не значащих мелочах. Об учёбе, погоде, планах и прочей ерунде. Ты не можешь. Это его границы. Не он их установил, но он их обозначил.

Есть ты…

Есть он…

А вы…

Были… где-то и когда-то…

Будете… где-то и когда-то…

В прошлом, в будущем и никогда в настоящем.

Летом хорошо. Когда ты мал настолько, что вся жизнь кажется бесконечным приключением. Когда погода всегда хорошая. Когда люди вокруг добрые, а царапины заживают так быстро, что ты не успеваешь почувствовать боли.

— Ваня, далеко не убегай, — голос матери строг и категоричен, — чтобы я тебя не искала.

— Ты его ещё к своей юбке привяжи, — насмешливо противоречит отец. — Беги, Ванька, только влипнешь куда, не жалуйся и не ной.

И маленький Ванька бежит по деревне, всей грудью вдыхая прозрачный деревенский воздух. Ему восемь лет. Он счастлив. У него всё хорошо. Он бежит по пыльной дороге, взбивая босыми ступнями мелкий песок и пугая дремлющих у дороги кур. Он бежит, вскидывая над головой подобранную по пути палку. Это его рыцарский меч — впереди битва с драконом. И пусть дракон — это деревенский флегматичный бык Федя, который отказывается вступать в бой. Всё равно злобный дракон повержен, а Ванька уже несётся дальше, крича победное:

— Эге-ге-гей.

Впереди ещё много сражений и много побед. Тридевятое королевство ещё не видело такого храброго рыцаря как Ванька.

— Полцарства за коня, — кричит Ванька, размахивая палкой.

Только что он пытался оседлать мирно похрюкивавшую в луже соседскую свинью, но свинья, скинув храброго рыцаря, спряталась за воротами.

— И царскую дочь в придачу, — Ванька не был бы рыцарем, если бы расстраивался по пустякам.

Деревенские уже давно привыкли к непоседливому и шумному мальчишке. Его не остановить ни замечанием, ни окриком, ни хворостиной. Для Ваньки есть только его мир, а остальные всего лишь часть его приключения.

Он бежит по деревне, за деревню, вдоль леса, туда, где совсем близко искрит на солнце река. Он любит вот так, запылившись по дороге, вспотев и задыхаясь от солнечного жара, с разбегу упасть в прохладные волны реки. А затем вынырнуть, отфыркиваясь, как заново родившись.

Всегда его забег заканчивается так. Всегда. Но не сегодня. На полной скорости, почти у самого берега, он вдруг останавливается, словно впечатавшись в невидимую глазу стену. Замирает.

В голове отголосок его недавнего крика: «И царскую дочь в придачу».

Царская дочь стоит у самой кромки, осторожно трогая пальцами ноги подбирающуюся к берегу воду. День близится к своему концу, и солнце клонится к закату, щедро разливая кругом угасающие лучи. Отблески света путаются в листве, траве и златокудрых волосах царской дочери. Волосы влажными завитками чуть вьются у шеи, не достигая плеч. Одна прядь убрана за ухо, и солнце, подсвечивая это маленькое аккуратное ушко, придаёт царской дочери ещё больше сказочности и волшебства. Ванька не видит её лица, он смотрит только на волосы с запутавшимися в них лучами солнца и на розовое леденцовое ушко. Ваньке восемь, и он верит в сказки. Он стоит за спиной царской дочери и не дышит. Она же продолжает трогать пальцами ноги воду, только трогает, не пытаясь зайти дальше.

— Эй, — шёпотом зовёт Ванька.

Он не знает, как правильно следует обращаться к царским дочерям. Она, медленно повернув голову — Ваньке, разомлевшему от жары, каждая секунда движения златокудрой головы кажется долгой минутой, настолько это приятно — вскидывает вверх длинные ресницы и смотрит на незваного гостя царственным взглядом иссиня-голубых глаз.

— Чего вылупился? — звонким мальчишеским голосом спрашивает царская дочь.

И Ванька отмирает. Солнце, почти полностью закатившись за горизонт, забирает с собой душный обжигающий морок. С реки в лицо Ваньке дышит прохладой, и он заново смотрит на расколдованную царскую дочь. Перед ним не девчонка, как ему показалось. Его ввели в заблуждение совсем не мальчишечья хрупкость, прямая спина и, конечно же, золотые волосы, мелкими и влажными колечками прилипшие к шее.

— Ты кто? — спрашивает он.

За все свои восемь лет жизни он впервые видит обладателя розового леденцового ушка, которое так и хочется укусить, чтобы проверить, а правда ли оно из сахара.

Незнакомый мальчишка хмыкает, отводит взгляд от Ванькиного лица на свои босые ноги. Шевелит пальцами, глубже утопая в мокром прибрежном песке.

Ванька терпеливо ждёт ответа. Вот удивились бы его родители, узнав, что у их сына есть такое качество.

— Я Давид, — наконец, отвечает мальчишка.

— Я не видел тебя раньше, — говорит Ванька, продолжая рассматривать нового знакомого.

Всё в нём необычно.

Имя. Такого Ванька и не слышал никогда.

Внешность. Он похож на куклу, но не такую, что продают в обычных магазинах. На дорогую коллекционную куклу — Ванька видел таких в интернете. Старшая сестра иногда снисходительно делилась с ним своими интересами. Ванька смотрит на его ноги, до колена прикрытые белой тканью шорт, и переводит на свои, покрытые царапинами и синяками. Рядом с ним Ванька чувствует появившуюся из ниоткуда неловкость. Мальчишка же, словно тоже почувствовав Ванькино состояние, самодовольно улыбается и, высокомерно вздёрнув подбородок, добавляет:

— Не видел, потому что я живу в городе.

В городе. Плюс к Ванькиной неловкости.

— Давай дружить? — вдруг предлагает Ванька, замирая от собственной смелости.

Он знает, что незнакомый мальчишка ни за что не будет дружить с ним. Разве станет дружить царская дочь с крестьянином?

Мальчишка, действительно, кривит тонкие губы и отвечает:

— Мне не нужны тут друзья. Мы скоро уедем.

Ему не нужны тут друзья, однако он не уходит, продолжая скупо отвечать на Ванькины вопросы. Ему скучно. Вот почему он не уходит.

— Давид, — раздаётся вдруг окрик позади них. — Давид.

По направлению к ним идёт женщина. Тоже незнакомая и тоже очень красивая. В длинном белом платье до самой земли и прикрытыми прозрачным кружевом золотыми волосами.

— Дино, пойдём домой, дорогой. Попрощайся с мальчиком.

— Да, мама, — мальчишка поворачивается к Ваньке и преувеличенно вежливо говорит. — До свидания, мальчик.

Тут только Ванька понимает, что сам-то он так и не назвал своё имя. А новый знакомый и не спросил. Ему было неинтересно.

А ещё это его «мама», Ванька свою иначе как «мамка» и не называет. Научился у отца, тот то и дело — «у мамки спроси», «мамка сказала», «вот мамка придёт»…

— Мама, — пробует на вкус слово Ванька. — Мама.

Слово звучит совершенно по-иному. Ласково и нежно. И тогда Ванька пробует на вкус ещё одно слово:

— Дино.

…

Ты смотришь на него, не можешь не смотреть.

Никогда не подходишь к нему сам. А он… всегда в центре внимания. Не бывает один, люди тянутся к нему, к его свету…

Звезда по имени… ты не позволяешь себе произносить его имя даже мысленно.

Иначе погибель… слишком больно.

Потому что это он. Это ты.

Между вами никогда ничего не было.

Так он сказал. Ты веришь. Да и что у вас общего. Где он, а где ты.

Да ты бы и не посмел даже думать… не посмел бы, но думаешь о нём постоянно.

Стоит закрыть глаза…

Запах прелой травы, солнце печёт в затылок — это всё солнечный удар — помнишь? Затмение нашло, так бывает. В голове сумерки, а ты тонешь в его глазах… глубокое синее море. Ты задыхаешься. Никогда после более сильного кайфа даже от наркоты. Тебе и не надо. Он — твой единственный наркотик.

— Ты слышала, к соседям родственники приехали, — говорит матери за ужином отец, а Ванька настораживается. — К Ильиным.

— Слышала, — мать ставит на стол большую тарелку с горячими пирогами. — Оказывается, у Валерки сестра есть, никто не знал. Сегодня у магазина бабы рассказывали, что отец Валерки, когда бросил их с матерью и сбежал, куда глаза глядят, то сбежал он недалеко и в городе начал новую жизнь. Женился на молоденькой. На ноги встал. Сейчас уже старый совсем он. Вот у них Настя, Валеркина сестра, и родилась. Недавно ей отец рассказал, что в первой семье у него сын, она и приехала. С мальчонкой, сыном своим, то есть.

— Видел я её, — кивает отец. — И мальчонку видел. На покос ездил, смотрю идут по дороге. Сразу видно, не нашего поля ягода. Идут словно баре, словно их тут всё.

— Да, — мать садится за стол и подпирает подбородок рукой. — Людка, жена Валерки, так и говорит — малахольные они. Настя замуж вышла за сына тамошнего священника — веруют они. Старый дед до сих пор в храме служит, и муж Насти, стало быть, ему помогает. Сам понимаешь.

— Дурость это, — отец вытирает рот рукой и смотрит на сына. — Поел? Говори мамке спасибо и пойдём. Поможешь мне скотину накормить.

— Спасибо, — говорит Ванька, отодвигая тарелку, и, подумав, добавляет, — мама.

Мать замирает, смотрит на сына. Слабая улыбка трогает губы, она наклоняется, быстро обнимает его:

— Сынок…

— Хватит нюни разводить, — хмурится отец, — что это ещё за бабьи нежности. Ты мужик или нет?

— Мужик, — подтверждает Ванька, уворачиваясь от материнских объятий и чувствуя неловкость и стыд от реакции матери на непривычное слово.

«Малахольные», — презрительно думает он перед сном, вспоминая золотые колечки слипшихся от жары волос на шее царской дочери. Что значит это слово, он не знает, но интуиция подсказывает ему, что слово это ругательное.

В следующие дни Ванька и думать забывает о странном знакомстве и малахольных гостях. В жизни восьмилетнего мальчишки хватает событий. Каждый день как новый фильм. Посмотрели — прошёл — потрачено — следующий.

— Бежим скорее, — запыхавшийся Сенька, мальчишка с соседней улицы, машет Ваньке рукой в сторону реки. — Там пацаны городского бить будут.

— Зачем? — спрашивает Ванька уже на бегу.

— А чего он, — отвечает Сенька, задыхаясь от быстрого бега.

Бить городских — это традиционная деревенская забава. Ванька знает. Городские — чужаки. Желание бить их в крови каждого деревенского мальчишки. Ванька понимает, какого именно городского собираются бить пацаны. Ему становится вдруг неприятно от этой мысли. Будто это его личный городской, и нельзя его трогать. Мысль нелепая, будь Ванька старше, он бы задумался над этим. Но Ваньке восемь. Он ещё не умеет думать на философские темы. Он просто бежит вместе с Сенькой к берегу реки. А там и в самом деле стоит он, как и в прошлый раз, освещённый солнцем, но теперь со спины. Ваньке некогда любоваться лучами, вновь запутавшимися в его на это раз взлохмаченных волосах. Потому что лицо мальчишки испугано, а от губы по щеке смазанное и яркое красное пятно. Напротив него пятеро деревенских. Обступивших его плотным кольцом.

— Вали отсюда, — с угрозой шипит в лицо городскому Колька Ступицын, плотный здоровяк.

— Тебя звали сюда? — вторит ему Мишка Козлов, тощий двоечник, оставшийся в первом классе на второй год.

С каждой фразой мальчишку толкают кулаком в грудь, заставляя отступать на шаг назад дальше в реку. Ванька знает, что когда мальчишка зайдёт по колено, его толкнут в воду и не позволят подняться. Ванька не тратит время. Ванька, не останавливаясь, бежит прямо на Ступицына, двумя руками пихает его со всей силы. Ступицын падает. А Ванька уже бьёт в лицо Мишку. Тот отшатывается, закрывая лицо руками.

— Не смейте его трогать, — кричит Ванька и грозно смотрит на остальных пацанов.

Репутация у Ваньки серьёзная. Пацаны отступают в сторону.

— Только троньте, — Ванька загораживает городского собой.

— Ты чего, — Колька Ступицын поднимается на ноги и наступает на Ваньку. — Нашёл за кого заступаться.

— Отойди, — предупреждает Ванька, сжав кулаки. — Отойди по-хорошему.

— А то что? — хмурится Ступицын.

— А то узнаете, — с угрозой в голосе отвечает Ванька.

Колька смотрит на Ваньку, потом оборачивается на Сеньку, застывшего в изумлении неподалёку. Что-то прикидывает в голове и сплёвывает на землю.

— Не очень и хотелось, — презрительно говорит он. — Пошли, пацаны. Было бы об кого руки марать.

Ванька смотрит вслед уходящим пацанам. Смотрит, пока те не скрываются за поворотом. Только потом поворачивается к городскому.

— Ты как? — спрашивает он, беря его за руку и вытягивая на берег.

Рука у мальчишки холодная, несмотря на жаркий день.

— Нормально. — отрывисто отвечает тот, шмыгая носом.

Ванька смотрит на его лицо.

— Они тебе губу разбили, — осторожно пальцем прикасается к припухшей губе.

Мальчишка шипит от боли и отворачивается.

— Подожди, — Ванька наклоняется, зачерпывает ладонью воду. — Надо смыть кровь. Я помогу.

Он тянет мальчишку за руку:

— Садись. Так удобнее.

Садится сам рядом. Осторожно смывает размазанную кровь со щеки. Вновь зачерпывает воду.

Мальчишка молчит. Ванька разглядывает его. Вновь удивляется странному сходству нового знакомого с куклой. Красивый. Ванька не говорит этого. Ему и в голову бы не пришло. Он просто смотрит на него. В иссиня-голубые глаза. На припухшую разбитую губу.

— Мамка заругает? — спрашивает Ванька.

— Мама? — удивляется мальчишка. — За что?

— Что подрался. Вон грязный весь.

— Не заругает, — мальчишка чуть улыбается и тут же ойкает от боли в губе. — Расстроится.

Ванька срывает растущий рядом листик подорожника, обрывает жилки и прикладывает к губе мальчишки.

— Быстрее заживёт.

Тот прижимает пальцами подорожник:

— Спасибо.

Ванька довольно улыбается. Хочется сказать, что на то он и рыцарь, чтобы спасать. Но он молчит. Ему сейчас хорошо. От мысли, что он поступил правильно. От того, что ему благодарны. И от тепла чужого плеча, прижавшегося к его.

— Как тебя зовут? — спрашивает мальчишка.

— Ванька.

— Ваня, — поправляет его новый знакомый. — А меня Давид. Но ты можешь звать меня Дино.

— Дино, — произносит Ванька и улыбается.

…

Запах прелой травы. И вкус вишни на губах. Песочные сухие губы со вкусом вишни, а потом ещё долго песок будет хрустеть на зубах, напоминая. Так и останется кинком. Стоит только подумать, увидеть. Этот вкус, он всплывает даже без воспоминаний.

Смотреть на него невыносимо. Ещё невыносимо видеть его с кем-то. Ты каждый раз умираешь, когда представляешь, как он… с кем-то… но не с тобой. Никогда с тобой. Он сказал тогда: «Больше никогда».

Да. Это было затмение. Солнечным ударом по затылку. В нокаут. Потеря сознания. И вечная амнезия.

У него.

Не у тебя.

Это единственное, что помогает тебе держаться.

Ты мог быть ему просто другом. Ты бы смог. Но и в этом тебе отказано.

Он никогда не смотрит на тебя. В упор не видит. Только иногда, когда совсем лоб в лоб. Скользнёт по тебе отсутствующим взглядом: «Привет». Так здороваются с соседями, чьих имён не знают. Иногда тебе кажется, что и твоего имени он не помнит.

Очередная девчонка спрашивает: «А кто это?»

Он лениво отвечает: «А, никто, пересекались».

Да. Вы пересекались. Никто никогда не узнает, насколько близким было пересечение. А хотя. Ничего не было. Солнечный удар. Прелая трава. И вкус вишни на губах.

Это не было дружбой. Ванька не писал Дино писем. Ему бы и в голову не пришло. Не общался с ним в соцсетях. У Ваньки и телефона не было. Сестра иногда давала свой — поиграть. И достаточно. Но раз в год — Ванька это знал точно — Дино со своей матерью вновь появлялся в деревне. На месяц.

Стоило отцу лениво бросить мимоходом:

— Родственнички опять к соседям … — как Ванька в тот же день бежал к дому Ильиных и свистел под окнами, вызывая Дино.

— Мальчик, ну что ты свистишь, — укоризненно улыбалась мать Дино, выглядывая из окна. — Можно же постучать.

— Ага, — соглашался Ванька и спрашивал. — А Дино приехал?

— Приехал, — спокойно отвечала женщина и оборачивалась в глубь комнаты. — Давид, тут этот мальчик.

Почему Ванька так ждал приезда этого непонятного городского мальчишки, он не знал. Но на целый месяц Ванька забывал обо всех деревенских забавах и своих босоногих друзьях. Целый месяц он неотступно следовал за царской дочерью как верный рыцарь. Охранял от всех предполагаемых врагов. Царская дочь подрастала и врагов становилось больше.

В двенадцать лет жизнь уже не кажется такой простой и понятной.

Они сидят на берегу реки. Именно там, где и началось их знакомство. Их место. Ванька кидает мелкие камешки в воду и искоса поглядывает на Дино. Тот сидит прямо. Слишком прямо для ребёнка. Ванька даже удивляется, как можно так сидеть. Пробует. Выпрямляет спину. Хватает его на несколько минут. Ещё раз убеждается в особенности нового знакомого. Тот сидит на песке, согнув ноги в коленях и смотрит куда-то далеко. За горизонт. Наверное, думает о чём-то недосягаемом Ванькиному разуму. Иссиня-голубые глаза прикрыты длинными и пушистыми ресницами.

«Царская дочь», — Ванька улыбается своим мыслям, вспоминая первую их встречу. Как он тогда спутал Дино с девчонкой. И всё же это определение словно прилипло к Дино в Ванькиной голове.

В это лето волосы Дино длиннее. Чуть спускаются ниже плеч. Почему-то хочется пропустить сквозь пальцы золотые завитки. В волосах Дино, как и прежде, переплетаются лучи солнца. Подсвечивают его кожу. Кажется, что свет идёт изнутри. Но Ваньке это, конечно, кажется. Как же иначе.

Чаще всего они молчат. Дино неразговорчив. Возможно, он считает, что с Ванькой и говорить не о чем. Ваньке же кажется, что всё, что он сам может сказать Дино, будет воспринято глупостью. Где он, Ванька, и где Дино. Как и прежде пропасть огромна. Как и прежде они — царская дочь и крестьянин.

Поэтому они молчат. Молчать бывает тоже комфортно. Дино смотрит, как Ванька ловко бросает «блинчики» по воде. Улыбается. Ванька, поощрённый его улыбкой, роется в песке, выискивая плоские камешки. Состязание в ловкости. И он победитель. И всё равно, что соперников в состязании у него нет.

— Будешь? — Дино протягивает ему принесённый из дома пакетик с вишнями.

Ванька кивает. Улыбается ещё шире. Берёт осторожно песочными пальцами крупную ягоду, кладёт в рот. Сдавливает зубами. Сочная мякоть лопается, сок брызжет изо рта. А на зубах хрустит песок. Он остался на ягоде, когда Ванька брал её из пакетика. Ваньке всё равно и на песок, и на красные капли сока, текущие по подбородку. Он победил в состязании, и царская дочь наградила его. Конечно, он не думает об этом прямо. Это где-то глубоко в подсознании. Когда вырастет, Ванька поймёт это. Но не сейчас. Сейчас просто хорошо. Хорошо сидеть с Дино на песке. Бросать камни по воде. Искоса поглядывать на освещённого солнцем Дино. Смотреть прямо на него Ванька не осмеливается. Вот ещё. Дино же не девчонка, чтобы на него пялиться.

— Охота тебе с ним возиться? — громкий голос позади них вырывает из солнечной идиллии.

Время от времени происходит эта неизбежная встреча с деревенскими пацанами. Они тоже подросли. И неприязнь к городскому никуда не делась. От прямой агрессии их сдерживает только присутствие Ваньки. Дино без Ваньки никуда. Нет, не так. Ванька одного Дино и не оставит.

— Заняться нечем? — Ванька даже не оглядывается.

Ванька не оглядывается, но делает характерное движение плечами, будто разминаясь. Показывает, что он готов. Напоминает. С ним шутки плохи. Он-то не царская дочь. Вмажет так, что можно и без зубов остаться.

Колька Ступицын знает об этом. Очень хорошо знает. Ваньке приятно думать, что отсутствие одного зуба в Колькином рту — его заслуга.

— Река общая, — сквозь зубы отвечает Ступицын.

Он бы ещё многое хотел сказать, но ограничивается:

— Тоже мне, нашёл компанию, он даже на пацана не похож.

Мишка Козлов фыркает за их спинами:

— А может поэтому, а?

Ванька поворачивает голову. Щёки Дино чуть розовеют. Он прикусывает губу и смотрит на свои руки. Пальцы у Дино длинные. Он чертит странные иероглифы на песке и молчит.

Ванька тоже сжимает губы. Он не доставит удовольствия пацанам увидеть нужную им реакцию.

Он наклоняет голову и лениво говорит:

— Я сейчас встану, и мы увидим, кто тут на кого похож.

И добавляет длинное и непечатное ругательство.

Мишка только присвистывает от восхищения Ванькиным словарным запасом. А щёки Дино розовеют ещё сильнее.

— Ладно, — насмешливо отвечает Колька и добавляет неопределённое. — Видно будет.

Такая стычка в обязательной программе раз за месяц. Потом пацаны обходят их стороной. Когда Дино уедет, всё вернётся на круги своя. И Ванька также будет гонять мяч на пустыре с теми Колькой и Мишкой. И никто не будет вспоминать про непонятного мальчишку Дино.

«Он даже на пацана не похож».

Против воли фраза засела в голове. Как тогда, ещё раньше, в детстве, когда родители говорили о городских — «малахольные».

Малахольные — это странные, не такие, как все. Ванька знает. Смотрел в интернете.

А теперь он думает о словах, сказанных Колькой. Почему-то то, что он воспринимал Дино царской дочерью никак не сопоставлялось с тем, что Дино не похож на пацана. Не сопоставлялось. Пока Колька об этом не сказал.

А ведь и правда. Ванька хмурится. Думать об этом стыдно. Странно. Почему стыдно, Ванька не понимает. Как будто он вот-вот поймёт что-то такое взрослое. О чём детям и знать нельзя. Что-то про Дино. Или про себя?

«Глупости это всё! Дино это Дино. Просто он…»

Дальше Ванька не думает, потому что засыпает. Мысли посещают его обычно перед сном, а засыпает Ванька всегда быстро.

Утром Ванька просыпается под негромкий разговор родителей:

— Не нравится мне, что Ванька болтается с этим, родственничком Ильиных, — недовольно бурчит отец за занавеской, разделяющей кухню и Ванькину комнату.

— А мне кажется, что он хорошо влияет на нашего Ваньку, — мать бренчит тарелками в тазу.

— Не надо нам такого влияния, — зло и отрывисто говорит отец.

— Да что ты взъелся так на мальчишку?

— Не понимаешь? Ты знаешь, в какой школе он учится?

— Да в какой школе он учиться может? — слышно как мать всплескивает руками по воде в тазу. — Все школы одинаковые.

— Валерка мне рассказывал, что в церковной школе. Слышал я, что в таких школах бывает, — туманно отвечает отец.

— Да что ты говоришь такое? Что бывает?

— Что бывает — что бывает, — упрямо продолжает отец. — Ты этого Дино видела? А школа только для мальчишек. Так что неизвестно, что там происходит. Писали как-то в газетах об одной такой, где сами святоши пацанов растле…

Дальше Ванька не слышит, потому что отец переходит на шёпот. Он почти ничего не понял, кроме одного. Отец сказал о Дино что-то очень плохое. Плохое, стыдное и непонятное. Становится неловко. Как тогда. Когда Ванька, проснувшись ночью в туалет, увидел, как отец с матерью… Тут Ванька краснеет и даже мысленно не хочет вспоминать увиденное.

При встрече с Дино Ванька чувствует эту свою внутреннюю неловкость. Хочется спросить. И не может. Понимает, что нельзя о таком спрашивать. Не сейчас. Не сегодня. И, может, никогда.

…

Ты понимаешь, что ничего не исправить. Если бы было можно.

Повернуть время.

Изменить обстоятельства.

Поменять героев местами.

Иногда тебе кажется, что ты сходишь с ума. Медленно. Иногда быстро.

Мучительно больно.

Мучительно сладко.

У тебя есть твои воспоминания. Такие яркие. Словно вчера. Ты опускал его в прелую траву обнажённой спиной назад. С реки тянуло прохладой. И запах прелой травы затмевал все остальные запахи. Трава лезла в нос. В рот. В глаза. Ты смеялся. И целовал его через траву. В вишнёво-песочный рот. Тонул в его глазах. В глубоком синем море. И уже тогда понимал. Понимал, что тебе не выплыть с такой глубины.

Иногда тебе кажется, что ты сходишь с ума.

Но если бы тебе вдруг предложили. Предложили вернуться назад и всё исправить. Вот твоя правда. Правда в том, что не от всех болезней есть лекарство.

Правда в том, что это твой выбор. Вот так, как сейчас. Медленно сходить с ума. Иногда быстро.

Летом всегда хорошо. И не важно, сколько тебе. Восемь, двенадцать или шестнадцать. Взрослая жизнь ещё где-то в неведомом. О взрослой жизни хорошо мечтать именно в шестнадцать. Когда ты уже не ребёнок. Когда тебе так кажется.

— Что ты слушаешь? — спрашивает Иван и тянет из уха Дино наушник.

Вставляет в своё ухо. Слушает. Недоумённо смотрит на Дино. Тот улыбается. Ждёт реакции.

— Тебе нравится? — Иван с недоверием возвращает наушник.

Дино кивает. Откидывается на руках чуть назад. Смотрит вдаль. Подставляет лицо тёплому ветру. В полдень ветер всегда тёплый в солнечную погоду. А речная прохлада ждёт своего вечернего часа.

Иван повторяет его движение. Пальцы чуть зарываются в нагретый солнцем песок. Соприкасаются в песке слегка с пальцами Дино. Иван смотрит вниз. Пальцы у Дино длинные. Изящные. Музыкальные. Приходит на ум такое определение. Пальцы под стать музыке в его наушниках. Переводит взгляд на свои. Всё равно, что сравнивать лилию и лопух. Зарывается пальцами глубже в песок.

— Арам Хачатурян. Маскарад, — говорит вполголоса Дино.

— А? — потеряв нить разговора, глупо спрашивает Ванька.

— Музыка, — терпеливо поясняет Дино. И улыбается.

Иван любит смотреть, как он улыбается. Словно включается ещё одно солнце. Только оно внутри. Внутри Дино.

— Кто это? Арам Хачатурян?

Ванька и не слышал никогда такого имени.

— Армянский композитор. Это классическая музыка, Ваня, — Дино говорит тихо, немного растягивая слова.

Он говорит мало. Но когда говорит, Ванька словно погружается в транс. Голос Дино действует на него магнетически.

— Не знаю такого, — честно признаётся Иван.

— Это ни о чём не говорит. Хачатурян сам до семнадцати лет не знал нотной грамоты. Многие талантливые люди в детстве не подавали никаких надежд. Так что у тебя всё впереди. Если захочешь.

Ванька хочет. Он очень хочет подавать такие надежды, чтобы дотянуться когда-нибудь до Дино. Ваньке шестнадцать, а он всё ещё чувствует себя крестьянином рядом с царской дочерью.

Дино по-прежнему держится очень прямо. И по-прежнему удивительно похож на девчонку. Ванька даже мысленно не позволяет себе это — «даже не похож на пацана». Мысленно не хочет обидеть.

— Любишь такую музыку? — осторожно спрашивает он.

— Люблю. И музыку люблю. И петь.

— Поёшь? — Ванька еле удерживается, чтобы не присвистнуть. — Спой?

Дино тихо смеётся.

— Ты глупый. Я в хоре пою. При школе хор. Поём на богослужениях.

— А, — Ванька замолкает.

Они молчат. Каждый думает о своём. Дино смотрит вперёд и вдаль. Иван сверлит взглядом песок у своих ног.

— А как у вас там в этой вашей школе? — наконец, решается он.

У него есть теперь телефон. В шестнадцать лет у кого его нет. Он читал. Много читал. Потому что спросить было неловко. После того подслушанного разговора.

— Что именно? — Дино поднимается, делает шаг к воде.

Заходит по щиколотку. Ванька замирает, забыв про вопрос. Смотрит на прилипшие к шее завитки золотых волос. На прямую спину. На присохшие песчинки к ногам. День такой жаркий. И солнце печёт прямо в сердце. Сглатывает.

— Что именно тебя интересует? — Дино повторяет вопрос и поворачивается к нему.

— У тебя же не обычная школа, как у меня… — облизывает пересохшие губы. Хочется пить.

— Обычная. Тоже учат. Только есть предметы, каких нет в других школах. И некоторые отличия в преподавании естественных дисциплин. Например, биологии.

Дино улыбается внутрь себя. Он умеет так. Когда говорит о чём-то трудном для Ванькиного понимания.

— Жарко, — Ванька тоже встаёт.

Смотрит на Дино.

— А учителя у вас только мужчины? — задаёт давно мучающий вопрос.

— Да. А что?

— Просто, — чувствует, как щёки против воли обдаёт жаром.

— Просто, — повторяет Дино, отворачивается и заходит дальше в воду.

На нём белая льняная рубашка с коротким рукавом и такие же белые до колен шорты. Никогда не раздевается. Не купается. По крайней мере, когда они вместе. Ванька не спрашивает почему.

Очень жарко. Сам Ванька в одних трусах. Он-то не стесняется. Стесняется он только одного. Смотреть на Дино в упор. Дино на него тоже почти не смотрит. Взгляд его всегда плавает. Такое бывает. Когда человек смотрит на тебя. И не на тебя. Сквозь. Вот так смотрит Дино. Или сквозь. Или в сторону. Или за горизонт.

Солнце печёт в затылок. Сушит губы. Шальная мысль в перегретой на солнце голове. Слишком жарко, чтобы задуматься.

Ванька подходит к воде. Дино тоже жарко. Видно, как стекают капли пота из-под золотых завитков вниз под рубашку. Видно, как краснеет от жары раковина леденцового ушка. И Ванька не выдерживает. Он толкает Дино двумя руками в воду, и сам падает следом. Вода взрывается искрами брызг. Ванька хватает Дино под водой, тянет вниз. Тот отбивается. Руки беспорядочно мечутся. С трудом поднимается на ноги. Весь мокрый. Льняная ткань липнет к телу. Тяжело дышит, отфыркиваясь от воды.

— Ты что, зачем? — спрашивает.

Рот приоткрыт. Речные капли дрожат на губах. На ресницах. Стекают по лицу.

— Жарко же, — Иван тоже тяжело дышит. — Весело.

Стоит близко. Слишком близко. Лицо Дино тоже близко. И глаза. Глубокое синее море. Солнце моментально сушит стриженую макушку. Солнце обжигает голову. То ли мозг плавится от жары, то ли внезапный солнечный удар. Наотмашь по затылку.

Ваньку качает к Дино. Это всё жара. Он хватает его за плечи. Зажмуривается. И слепо, наощупь, в губы. Прижимается. И вздрагивает от отрезвления. Отшатывается. И в первый раз в упор в широко распахнутые глаза Дино.

— Ты что? — шепчет Дино.

Губы у него вдруг синие. И кожа, и раньше белая, теперь кажется мертвенной.

И вдруг совсем не весело. И жара ни при чём. Ванька пятится. Облизывает губы. Сглатывает. Нет-нет. Это всё временное помутнение. В голове истеричное: «а чего он… на пацана не похож».

Вслух же:

— Прости. Прости. Я не знаю, что…

Дино обхватывает плечи руками.

— Не делай так.

— Я не буду.

Ванька уверен, что не будет. Ванька уверен, что это случайность. Ведь так бывает? С каждым может… Или дело в Дино? Или в нём? Или ничего не было?

…

Если бы можно было повернуть время.

Когда ты думаешь об этом, то ясно понимаешь одно.

Даже если бы ты вернулся. В ваше вишнёвое лето. Ощутил песочный бриз на губах. Ты ни за что не променял бы запах прелой травы, его глаза так близко к твоим, его губы, смятые твоими. Не променял бы. Ни на какие сокровища всего мира. Он и так никогда не был твоим. И не стал бы. И не станет. Как бы ты ни пытался. Что бы ни делал. Пропасть слишком велика. Где он. И где ты. Слишком разные. Далёкие. Непознанные друг другом Галактики.

Разве ты мог отказаться от него тогда? Другого шанса могло и не быть. Его и не было. Просто так совпали звёзды. Временное помешательство. Слишком жаркий был день. И всё лето тогда было аномально жарким. В этом всё дело. Жар пьянит не хуже алкоголя. Сильнее. И ты не хозяин своим желаниям.

Если бы тебе сказали тогда: «Стой! Не делай этого!» Разве бы ты остановился?

Остановить тебя тогда смог бы только выстрел в упор.

Потому что он тоже хотел этого. Ты точно знаешь. Такое не сыграешь. Да и зачем. Ты и сейчас отчётливо помнишь тот день. И его. В лучах сумасшедшего солнца. И ангельские крылья за спиной. Нет-нет. Это всё тот же солнечный удар.

Просто вы тогда внезапно сошли с ума. Одновременно. Так бывает. А потом. Запах прелой травы проникает в поры. Вкус вишни на коже. И неясный шум дождя над головой.

Лето — это всегда источник радости. Ребенок ты или взрослый. Неважно. Лето — время надежд. Время тепла и солнца. Время, когда кажется, что всё сбудется. Для Ивана лето это больше, чем возможность отдохнуть. Набраться сил перед новым учебным годом. Для Ивана лето — это… в семнадцать лет начинаешь о многом думать по-другому.

Семнадцать лет — это тоже время надежд. Самый прекрасный возраст. Ещё один шаг, и надо будет принимать взрослые решения. Решения, что определят дальнейший путь. Ещё совсем немного… Но пока можно замереть перед открывающейся дверью. Последний год — это возможность набраться смелости.

Семнадцать лет — граница между детством и юностью. В шестнадцать ты ещё ребёнок, в восемнадцать ты уже студент. А семнадцать — это сон или явь. Не разобраться. Всё слишком далеко. Всё слишком близко.

Лето — это параллельные Вселенные. Лето — это солнечные лучи в золотых волосах. Лето — это глубокое синее море. Лето — это Дино.

Хочется улыбаться, когда думаешь о нём. И Иван улыбается. Неосознанно. Губы сами собой растягиваются в улыбке, когда приходит сообщение: «Мы приехали».

Нет. Они не переписываются. Не обмениваются ничего не значащими фразами. Ничего не говорят друг другу в течение года. Просто контакт добавлен. Да и появляется Дино в сети нечасто. Иван помнит, как тот говорил, что в его школе не приветствуются гаджеты. Иван и не настаивает. Он переходит в режим ожидания. Сам того не понимая. Живёт свою жизнь. Он не думает, что ждёт лета, потому что ждёт Дино. Ожидание такое же неосознанное, как потребность дышать. Ты просто дышишь, не думая о самом процессе. Ты просто ждёшь.

И вот, лето наступает.

За год он стал взрослее. Выше. На полголовы выше коренастого Ивана. И по-прежнему он — экзотический цветок среди чертополоха. Тонкие черты лица, белая фарфоровая кожа. Иван сам себе кажется африканцем рядом с ним. Настолько пропекло его солнце. Они такие разные. Лилия и лопух. Крестьянин и царская дочь. Иван и Дино…

Дино… Давид…

— Дави́д — второй царь народа Израиля после Саула, младший сын Иессея из Вифлеема, — говорит вполголоса Иван.

— Что? — с весёлым удивлением смотрит на него Дино.

— Твоё имя, — поясняет Иван. — Я читал.

Он и в самом деле много читает. Хорошо учится. Старается сверх своих возможностей. Хочет дотянуться до Солнца. Хочет соответствовать.

— Читал. Надо же, — улыбается Дино. — Что ещё вычитал?

Иван пожимает плечами. Он не будет говорить Дино, что прочитал всю Библию на два раза. Чтобы лучше понимать его. Только чем это должно было помочь, он так и не понял. Он не будет говорить Дино, что знает, что ещё означает его имя. Это слишком интимно, чтобы озвучивать такие слова.

Лето в этом году выдалось аномально жарким. Дожди если и бывают, то проносятся кратковременным ливнем. Тучи возникают из ниоткуда и тут же растворяются в никуда. Не успевают пропитать землю. В воздухе пахнет сухим сеном и свежескошенной травой. А они сидят у реки и смотрят за горизонт. Иван научился у Дино. Смотреть туда, где далеко. Может, они смотрят в будущее. В параллельные вселенные. Или же, глядя так далеко, они смотрят внутрь себя. Они сидят на песке у самой реки, трогая пальцами ног тёплую воду. Солнце в зените. Иван уже несколько раз искупался. Садится рядом с Дино. Смотрит на него. Тот по-прежнему не заходит в воду. А Иван после прошлогоднего случая, не повторяет того безумного поступка. После которого вдруг он… Нет. Лучше не вспоминать. Случайность же.

Каждый день жара. Сегодня особенно. Дино сидит на песке, вытянув длинные ноги. На этот раз он всё же стянул с плеч льняную рубашку. Сидит, запрокинув голову. Плечи покраснели под лучами беспощадного солнца. Не спасает даже масло от загара. Полупустой флакон лежит на песке, расписываясь в своей бесполезности. Золотые завитки волос липнут к шее. Дино облизывает губы, кидает в рот красную ягоду вишни. Иван знает, что это любимые ягоды Дино. Приносит, чтобы угостить его. Вишня растёт почти в каждом саду. Вот и сейчас у них полный пакет ягод. Пальцы в вишнёвом соке. Дино ест. Иван любуется. На вишнёвые пальцы. Губы. На вишнёвое пятно, красной слезой капнувшее на белый лён.

Деревенские пацаны больше не приближаются, когда видят, что это место у реки занято. Чем старше становится Иван, тем больший авторитет приобретает среди мальчишек. А Дино. За многие годы деревенские так и не привыкли к нему. Он так и остался для всех чужаком. Он был избавлен от насмешек и угроз в присутствии Ивана. А без него. Он и не ходил никуда без него. Ивану казалось, что если бы не он, то Дино вообще не выходил бы из дома.

«Вот и хорошо, — с неясным удовольствием думал Иван. — Вот и нечего».

Чувствовал какую-то смутную ревность. Словно ревновал Дино ко всему миру.

Словно Дино был только его. Только его открытием. Его драгоценностью.

— Уже думал, куда будешь поступать? — спрашивает Иван, проводя мокрой в песке рукой по коротким волосам.

— Родители хотят отправить меня в духовную семинарию, — тихо усмехается Дино. — Мечтают о династии. Но я уже онлайн подал документы подальше от них.

— В смысле подал документы? — Иван непонимающе смотрит на Дино. А внутри тревожно переворачивается от надвигающейся бездны. — Через год же. Ещё одиннадцатый класс впереди.

— Так я в этом году уже закончил, — улыбается Дино. — С медалью. Меня везде на «ура» примут.

— Закончил? — растерянно шепчет Иван.

И мир трескается на части. Он, уверенный, что они с Дино ровесники, даже предположить не мог. Не мог и подумать, что Дино старше его на год. Мечтал, что после школы они поступят куда-нибудь вместе. Всего лишь мечты.

— И скорее всего, — продолжает Дино, глядя за горизонт, — я больше сюда не приеду. Узнав, что я пошёл против их воли, родители, скорее всего, отрекутся от меня.

— Больше не приедешь, — повторяет Иван.

Мир не просто трескается на части. Он рассыпается в мелкие осколки. Настолько мелкие, что они растворяются в воздухе. Попадают в лёгкие алмазной пылью. Впиваются в сердце.

— Если я сейчас не сделаю этого. Не оторвусь от них. То я никогда этого не сделаю. А я не хочу так жить.

Дино упрямо поджимает губы и хмурится. Он сейчас полностью в своих мыслях и не видит застывшего лица Ивана.

Дино восемнадцать. Дино окончил школу. Дино уезжает далеко. Дино больше не вернётся. И они больше никогда не увидятся.

Иван не понимает, почему так сильно бьётся его сердце. Почему так больно в самом центре его души. Не понимает, почему сжимается горло и дрожат губы. А ещё солнце печёт прямо в затылок. Сдавливает обжигающими ладонями виски. Так сильно, что плывёт перед глазами.

Воздух вдруг становится плотным. Небо темнеет. Хмурится внезапно густеющими тучами над головой.

— Сейчас ливанёт, — отстранёно говорит Иван. — Надо бежать.

— Не успеем, — качает головой Дино, поднимаясь и быстро собирая свои вещи с песка.

Флакон с маслом, пакет с вишнями. Натягивает рубашку на обгоревшие плечи.

Иван оглядывается в поисках укрытия. Мелкий дождь уже мочит волосы. Ещё пара минут, и он превратится в сплошную дождевую стену. Этим летом ливни обрушиваются на землю в одно мгновение.

Невдалеке, у самого леса, рядами выстроились копны. Сено свежее, пряный запах плывёт над рекой.

— Бежим туда, — Иван подхватывает свою одежду и в одних трусах бежит к лесу. — В сене переждём.

— Как в сене? — на бегу спрашивает Дино.

— Раскопаем нору и внутрь, — объясняет Иван. — Мы всегда так делаем. Там сухо и тепло. И не промокнем.

Иван быстро раскидывает сено. Запах прелой травы, острый и пьяный, кружит голову.

— Забирайся, — кивает Дино. — Давай быстрее, а то промокнешь.

Дино ныряет внутрь стога, разгребая траву дальше, расширяя нору. Садится. Смотрит на Ивана. Тот тоже забирается внутрь. Стоит на коленях. Внутри жарко. Запах прелой травы плавает в воздухе. Жарко. Горячо. И Дино. Так рядом. Тоска сжимает колючей рукой сердце. Зажимает до боли. Где-то далеко шумит дождь.

Дино вдруг сглатывает. Облизывает губы. Краснеет. Смотрит на Ивана. Иван на коленях пододвигается к нему ближе. Он не думает, что он сейчас делает. Он чувствует, что не может не делать этого. Дыхание Дино так близко, пахнет дурнопьяном. Вишневые губы приоткрываются.

Иван протягивает руки. Кладёт их на плечи Дино. Медленно стягивает с плеч льняную ткань. Возвращает руки на плечи, и ладонями вплотную на голую кожу. Пододвигается ещё ближе. Дыхание сбивается. Трудно дышать. Это от дефицита воздуха внутри стога. Это от ладоней на голой спине Дино.

Иван обнимает Дино и осторожно опускает его обнажённой спиной назад. В прелую траву. От входа в травяную нору тянет прохладой. С реки. От дождя. Немного перебивает жар нагретого сена. Запах прелой травы затмевает все остальные запахи. Трава лезет в нос. В рот. В глаза.

А Дино вдруг улыбается. Так, как только он умеет. И Иван улыбается тоже. Вдруг всё становится просто и понятно. И не надо никаких объяснений. Иван склоняется над Дино, прижимается к его вишнёвым губам. Чувствует песок на губах, вкус вишни и травы. Смотрит в глаза Дино, широко открытые, зовущие окунуться в глубоком синем море. Целует его жадно. Горячо. Целует так, будто от этого зависит его жизнь. И Дино отвечает. Иван чувствует его руки, обнимающие за шею. И его сносит. В глубокое синее море, откуда ему не выплыть. Никогда. Движения рваные, пальцы дрожат. Всё бы ничего, если бы надо было раздеться самому. На нем и одежды почти нет. Но раздеть Дино. Пуговица на его шортах никак не хочет расстегиваться, молния заела. Иван злится, дёргает сильнее.

— Сломаешь, дурак какой, — тихо смеётся Дино.

Помогает. Приподнимает бёдра, чтобы проще было стянуть одежду с ног. Это последняя капля выдержки Ивана. Безумием пропитан воздух. Безумием и прелой травой. Это всё солнечный удар. Это всё не по-настоящему. Иван целует горячее тело под собой. Глаза, рот, шею… Протрясывает от возбуждения. Иван не вчерашний. Он знает, что делать. С девчонками у него было и не раз. Но Дино — он-то не девчонка. Это Дино. С ним надо как-то по особенному.

А Дино сам притягивает его голову к себе. К своим губам. Выбивает все мысли одним поцелуем. А дальше Иван думать не в состоянии. Его руки блуждают по телу Дино, выглаживают кожу. Дино выгибается дугой, подставляет шею. Хочется, так хочется. Если бы это была девчонка, Иван бы не медлил. Но тут. Хочется завыть от бессилия. В мыслях Иван уже жарко и по второму заходу. А в реальности… Вот он Дино. Его Дино. А он не знает, что с этим подарком делать.

— Где-то там моё масло от солнца, — приходит на помощь Дино. — Если мы его не потеряли, пока бежали.

Иван благодарно прижимается к губам Дино. Впивается в них. Целует, пока руки ищут, исследуют тело Дино. Пока разум обжигает осознанием, что Дино сам раздвигает ноги, чтобы было удобнее. Щеки горят от стыда. Тело плавится от удовольствия. Слава богам за жаркий день. За аномальное лето. За то, что Дино боится солнца. И берёт с собой на речку защиту от загара. Мысль о защите мелькает в голове Ивана и стыдливо прикрывает дверь.

Дышать становится ещё труднее, потому что внутри Дино тоже горячо и тесно. Потому что Дино вдруг протяжно стонет и сильнее впивается пальцами в плечи Ивана. Потому что запах прелой травы и вкус вишни на искусанных губах становятся единственным смыслом. Иван держит себя неимоверным усилием воли, чтобы не сорваться в животный ритм. Очень медленно. Тягуче. Трансово. Дино сам выгибается под ним, требуя большего. Иван вжимается в послушное тело. Сливается в одно целое. Чувствует напряжение Дино. Руку между ними. Хочется. Так сильно хочется. Сорваться в бесконечный кайф.

— Быстрее, — шепчет Дино со стоном.

И Иван срывается. Взрыв оглушает, опустошает лёгкие. Ладонью чувствует влажное между ними. Улыбается. Прижимается к зацелованным губам. Падает на Дино и чуть вбок. Обнимает его. Прижимает к себе.

— Люблю, — шепчет в шею.

И проваливается в пряное забытьё прелой травы.

Когда он просыпается, дождь закончился. Воздух пахнет озоном. Дино нет рядом. И всё произошедшее кажется полуденным сном.

…

Стоит только закрыть глаза. Шелест травы. Далёкий шум дождя. Водяная стена шумит где-то в другой Галактике. До тебя доносится только призрачный отзвук. Трава пышет жаром. Пьянит. Вишневый вкус его губ добавляет дурмана в поцелуй. То, что вишни в песке, не может остановить тебя. Не может остановить слившиеся в поцелуе тела. Убийственно. Сокрушающе. Кто-то из вас двоих будет жалеть. Кто-то из вас двоих скажет: «Ничего не было».

А, может, и правда. Ничего не было? Солнце ударило в затылок. Ливень окатил холодом. Ты упал навзничь. Утонул. Захлебнулся дождём. И умер.

Потому что ничего не было. Да и могло ли быть?

Разве могли вы быть кем-то?

Люди из разных Галактик. Вы и разговаривали на разных языках. Инопланетяне, встретившиеся на каникулах в пряной траве под июльским солнцем. Ничего не было. Потому что быть не могло. Только руки помнят шёлк волос между пальцев. Только тело предательски напоминает тебе, что, нет, не приснилось. Чёртовы игры разума. Игра в «покажи мне то, что я придумал».

А он. Он не знает тебя. Не узнаёт при встрече. А если вдруг вы сталкиваетесь. Если вдруг вокруг никого. Только вы вдвоём. Планета сразу пустеет. Он выставляет ладонь вперёд в жесте «стой». Он смотрит сквозь тебя. Пустым равнодушным взглядом. Не любит чужаков.

Потому что ты чужой. Потому что ты допустил всего одну ошибку. И твоё счастье растворилось, будто и не было. Одна ошибка. И ты спотыкаешься о его взгляд. Ты падаешь. И разбиваешься вдребезги.

Первое, что делает Иван, когда просыпается, пытается понять, где он. Второе, как он здесь оказался. Третье, что произошло. Дальше мозг отключается. Включаются эмоции. Чувства. Сердце начинает гулко биться. Снова не хватает воздуха. И сжимается где-то за грудиной. Душно. Прелая трава пахнет дурнопьяном. Ещё сильнее, чем во время дождя…

Дино…

Иван резко поднимается. Он один в плотно утрамбованной норе. Больше никого. Дино нет рядом. А был ли он? Иван напрягает разум. Внезапно явь и сон сливаются в одно целое. Оставив послевкусие пьяного морока. Иван трясёт головой. Смотрит на свои руки, трогает пальцами припухшие губы. Свою одежду, сбившуюся комком в ногах, замечает не сразу. Улыбается.

Точно, было.

Дино. Улыбается ещё шире. Вспоминает вкус вишни на губах. Языком нащупывает песчинку, застрявшую в зубах. Точно, было.

— Дино, — зовёт вполголоса и высовывает голову из травяной норы.

Вечерняя река встречает тишиной. Солнце уходит к закату. Дино, скорее всего, проснулся раньше. Не захотел будить его? Или, вдруг, ему стало неловко? После случившегося. Иван кусает губы, одеваясь быстро и торопливо. Тревога царапает изнутри. Да, наверняка, так и было. Дино — он ведь такой… Ему стало стыдно. Ивану и самому не по себе от случившегося. Теперь он понимает, что всё к этому шло. Что этого просто не могло не произойти. Им просто надо объясниться. Сказать друг другу, то самое, важное.

Иван хмурится. Надо ли рассказать родителям? Признаться, что он… Или нет, всего один год. Он закончит школу. И уедет к Дино. Главное, не это. Главное, увидеть Дино. Рассказать ему о своих… рассказать, что это не было минутным затмением.

Или было?

Иван останавливается на перекрёстке. Одна дорога ведёт к дому Ильиных. И там свет в окне. Слышатся громкие голоса. Другая поворачивает к его дому. Сквозь занавеску виден силуэт отца. Смотрит на свои босые ноги. Нащупывает языком ещё одну песчинку между зубов. Сплёвывает. Только что он хотел повернуть к дому Дино, вызвать его на разговор. И всё прояснить. Теперь, вдруг, он засомневался. А время ли сейчас? Может, им двоим надо обдумать случившееся. Пережить с этим осознанием ночь. А утром всегда всё становится понятнее. Утром они поговорят. Разберутся, как им быть дальше.

Иван поворачивает к своему дому. Чувствует внезапное облегчение. Встречаться сейчас с Дино совсем непросто. То ощущение, когда совершил запретное. И стыдно смотреть в чьи-то глаза.

Завтра. Он поймет, что чувствует на самом деле. Это будет завтра.

Он как раз успевает помочь отцу по хозяйству. Семья собирается за вечерним столом уже к ночи. В небе тускло мерцает щербатый месяц. Вялые разговоры уставших родителей не отвлекают от собственных мыслей.

— Что-то у Ильиных сегодня крик стоял, — сообщает мать, подкладывая отцу добавку.

В ответ на вопросительный взгляд добавляет:

— Кто их знает, малохольных.

Упоминание о соседях проходит мимо ушей. Иван вдруг вспоминает, почти уснув, брошенную мимоходом фразу матери. Подкидывается на постели от внезапной тревоги. И разочарованно падает обратно: «Куда посреди ночи?»

Беспокойно ворочается и только к утру забывается мутным беспокойным сном. Снятся обрывки жаркого прошедшего дня. Запах прелой травы забивает дыхание. Руками жадно по чужому телу. Солнце и дождь сразу, цветными огнями.

«Я люблю тебя», — шёпот в приоткрытый рот. Горячим вздохом в ответ: «Я тоже. Тоже люблю». Где-то далеко гремит гром…

— Ванька, вставай, скоро ночь уже, — мать грохочет тарелками в тазу.

Иван открывает глаза, потягивается. Смотрит на часы. Половина первого.

— Мама, — укоризненно кричит в сторону кухни. — Ну что ты меня раньше не разбудила?

— Да разве тебя добудишься? Весь день бегаешь, как оглашенный, потом спишь без задних ног. Самой пришлось скотину кормить и в стадо выгонять. Отец с утра на покос. Самая страда. Хотел тебя взять, да я отбила. Пусть, говорю, пацан выспится хоть иногда.

Иван улыбается. Мать часто жалеет его. Младшенький. Хоть и ростом уже с отца. И по силе ещё немного и тоже сможет телка поднять. Двухмесячного, а то и трёх.

Наскоро одевается, хватает со стола пирог. Мать машет на него мокрой тряпкой.

— Сядь, поешь нормально, окаянный.

Иван только отмахивается. Он был прав. За ночь всё прояснилось. И теперь только одно желание. Увидеть Дино. Заглянуть в его глаза. И поверить, наконец, что, нет, не привидилось. Не солнечным ударом обрушилось на затылок. Не отправило в беспамятство солнечным зноем. Было на самом деле…

И вишня на губах. И кольца золотых волос между пальцев. И пряный запах вспотевшей кожи за ухом. И песчинки на зубах. Всё было.

Главное, увидеть Дино. Только бы тот сам не придумал того, чего не было. Не подумал, что Иван просто восполь… нет, даже думать не хочется.

Дом Ильиных совсем рядом, сразу за поворотом. Иван выскакивает за ворота своего дома, видит выходящих на перекрёсток Кольку с Мишкой. Приветственно взмахивает рукой. Сегодня он любит весь мир. Но мир в ответ замирает. Пацаны переглядываются и внезапно разом ныряют в траву между заборами. Видны только их спины. Мгновение, и они уже перебегают на другую улицу. Исчезают так быстро, что Иван не успевает понять, что это было. Он не удивляется. Такая традиция. Сформированная годами. Он ограничивает общение с деревенскими мальчишками, когда приезжает Дино. Так много места занимает в его жизни Дино, что остальным места в ней просто не остаётся. Деревенские привыкли. И сами отходят в сторону. Обычная история.

Иван пожимает плечами. Он уже рядом. Свистит под окнами, вызывая Дино. Для верности кидает в стекло мелкие камушки.

Створки окна распахиваются:

— Чего надо? — отрывисто и зло спрашивает тётка Люда.

— А Дино… — начинает говорить Иван, но его прерывают…

— Уехали, — тётка Люда сжимает губы в тонкую полосу. — И нечего тут шляться. Свистит ещё. Разбойник.

— Как уехали? — растерянно говорит Иван.

— А так, — отрезает соседка и кричит вглубь дома. — Валерка, а ну выйди. Разберись. Шастают тут, все абрикосы нам оборвали.

Иван не дожидается дальнейшего развития разговора. Он словно в тумане пятится назад:

«Уехали. Уехал».

И образ Дино вдруг становится далёким-далёким. И отголоском его слова:

«Я больше сюда не приеду».

…

Чем пахнет предательство? Горькой полынью, перепревшей под тяжестью скошенной травы. А на вкус — песок на зубах. Не избавиться. Во рту сухо. Горло царапает несказанным. Запах озона после сильного ливня. В голове туман — перебродившие ягоды в алюминиевом бидоне.

На самом деле у предательства нет запаха. Нет вкуса. Только пустота. Колючий комок проволоки в горле.

Предательство точно, не целясь, отстреливает людей из твоей жизни.

Ты мучительно, каждую ночь, прокручиваешь в мыслях весь путь. Переставляешь фигуры местами. Меняешь декорации. Исход всегда один. Ты так или иначе оказываешься в одной и той же точке. Точке безысходности. Ты не знаешь, где повернул не туда. Сколько бы ты не откручивал назад время, ничего не меняется.

Есть ты…

Есть он…

А вы… были где-то и когда-то…

И больше не будете нигде и никогда.

Потому что вы никогда не встречались. Между вами никогда ничего не было. Это все привиделось тебе в горячечном бреду июльского сумасшедшего солнца.

«Я больше сюда не приеду», — так сказал Дино.

«А как же я?» — надо было ответить Ивану.

«А что ты?» — равнодушно пожал бы плечами Дино.

Иван уже в который раз проигрывает и переигрывает их разговор в мыслях. И всякий раз заходит в тупик. Тогда разговор прервал дождь. Сейчас их мысленный разговор спотыкается на каждом слове. Больше всего Иван боится, что для Дино это было своеобразное прощание с ним, с детством, с прежней жизнью. Новая черта. Шаг. Закрытый гештальт. Только вот, если Дино, вдруг, закрыл свой гештальт таким образом и поставил точку, то гештальт Ивана так и остался с огромным вопросительным знаком. Знак вопроса. Многоточие. Оборванная фраза на середине. Прерванное объяснение в любви.

Надо было сказать Дино о своих чувствах, прежде чем… Да. Надо было. Не успел. Не подумал. Не догадался. Теперь поздно. Всё уже сделано. А Дино закрыл гештальт. Или нет?

Иван делает попытку связаться с Дино. И каждый раз утыкается лбом в закрытую дверь. Дверь, которой не существует. Номер недоступен или не зарегистрирован в сети. Профиль пользователя удалён. Страницы не существует. Аккаунт заблокирован. Дино нет нигде. Ни одной подсказки.

А может… Детство надо оставлять в детстве? Есть такой закон в психологии. Школьные друзья должны оставаться в школе. В новую жизнь не едут со старыми чемоданами.

Кем был Иван для Дино?

Старым чемоданом, с которым пора проститься? Тем неуклюжим щенком, которого треплют по загривку, перед тем, как покинуть дом?

Кем был Иван для Дино?

Летним приключением? Верным оруженосцем при царской дочери? И оруженосца наградили. По царски. Широко. Царственно. Чтобы на всю жизнь.

Кем стал Дино для Ивана?

Наградой? Нет. Незаживающей раной, что кровит каждый раз, стоит коснуться. Как такое произошло? Сколько бы Иван не задавал себе этот вопрос — ответа нет. Это просто произошло. Так случилось. Каждым их летом июль становился всё жарче. Вишни плакали кроваво-алыми слезами на губах. Песок плавился под голыми ступнями. Золотые колечки волос прилипали к вспотевшей шее.

А теперь Иван каждую ночь медленно опускает Дино обнажённой спиной назад в прелую траву. Чувствует вкус спелой вишни на губах. Улыбается. Смотрит в иссиня-голубые глаза и шепчет: «Я люблю тебя».

Знаете ли вы, что такое незакрытый гештальт? Иван знает.

Он должен найти Дино. Должен понять, что всё-таки произошло между ними под шум дождя в мареве дурнопьяна.

Без Дино кажется, что жизнь останавливается.

Но жизнь продолжается. Впереди одиннадцатый класс.

Впереди ещё целый год, когда жизнь будет только казаться.

Этот год Иван потом и не вспомнит. Всё в тумане. Он первый. Отдаёт все силы учёбе. Так надо. Чтобы потом суметь поступить, куда захочет. Чтобы были все шансы. Он забивает на развлечения, на друзей. Он не смотрит вокруг. Деревенские пацаны постепенно и сами отдаляются от него. Хотя с прошедшего лета те же Колька с Мишкой и их приближённые почему-то опасливо сторонятся его. А потом, видя его равнодушие, только переглядываются при встрече. Ивана мало волнует в чём суть их перемены.

Мишка как-то ограничивается коротким:

— Ты как? Без обид?

Иван пожимает плечами. Нет желания разбираться с чужими тараканами. Своих хватает. Мишка облегчённо улыбается:

— И правильно. Было бы из-за чего.

Самым сложным кажется выяснить, куда всё-же поступил Дино. Трудно, потому что никаких контактов с Дино нет. Трудно. Но выполнимо. И Иван время от времени заглядывает к соседям. Предлагает помощь. Лишние руки не лишние. Иван за год стал и шире и в силе равен отцу. А тот полжизни на лесозаготовках — брёвна ворочает. Богатырь.

Тётка Люда на первых порах недоверчиво косится в сторону незваного помощника. Дядя Валера же проще. С радостью и по-простому зовёт сам Ивана помочь по хозяйству. Иван терпеливо выжидает. Чтобы привыкли. Чтобы можно было спросить.

— А что, этим летом ваши родственники тоже приедут? — спрашивает будто невзначай в конце весны.

— Даже не знаю. Настя, может, и приедет.

— Одна? — с преувеличенным равнодушием спрашивает Иван. Показывает, что просто поддерживает разговор.

— Одна. Давидка-то откололся от их семьи. Сбежал, — охотно поясняет дядя Валера.

— Да вы преувеличиваете, — деланно фыркает Иван. — Сбежит он, как же.

— Да сбежал, зуб даю, — дядя Валера бросает вилы и сбивчиво продолжает. — Уехал сразу же тогда, да ты знаешь же. Тоже небось…эх. Говорила Людка, что до добра не доведёт ваша дружба. Кто ж знал. Высечь бы тебя тогда. Да ладно, чего уж. Уехали они, значит, а потом Наська звонила, сказала, что сбежал Давидка. В другой город. Поступил…

Из всего хаотичного потока слов Иван вычленяет только название города и университета. Облегченно выдыхает. Миссия выполнена. Что там дальше говорит дядя Валера, он уже не слушает. Неинтересно.

Дальше всё просто. Аттестат с отличием. Экзамены с высшими баллами. Отправка заявления в нужный университет. Ожидание результатов. Итоговые конкурсные списки. И улыбка во весь рот. Во все тридцать два.

— Куда же ты собрался, — причитает мать, собирая сумки. — За тридевять земель щи хлебать. Будешь там один как перст. И близко никого, чтобы помочь.

— Молодец, Ванька, — отец ободряюще хлопает по плечу. — Правильно. Нечего за мамкину юбку держаться. Уважаю! Мужик! А ты, мать, хватит выть. Хорошего парня вырастили. Не пропадёт.

Иван улыбается, пытается утешить мать:

— Ну что ты, мама. Я же буду звонить. Каждый день, обещаю. И всё тебе рассказывать.

Иван, конечно, врёт, как дышит. То, что на самом деле важно, он никому и никогда не расскажет. Да родители поседели бы от ужаса, расскажи он им. Об истинных мотивах поступления именно в этот университет.

У него нет страха перед чужим городом, нет страха перед выпрыгнувшей из-за угла самостоятельностью. Ему не страшно. Он справится. У него нет страха. Есть только тщательно сдерживаемая радость, что совсем скоро он увидит Дино. И они, наконец, поговорят. И сердце так бьётся, стоит только представить.

Зачисление. Оформление договора. Заселение. Знакомство с будущими однокурсниками. Снова туман. В голове только одно. Они с Дино совсем рядом. Скоро они столкнутся случайно в университетском городке. Или в одном из коридоров универа. Или вдруг попадутся друг другу на глаза на студенческой тусе.

Много. Очень много вариантов. Иван не готов только к одному варианту. Когда он видит Дино впервые после долгой разлуки.

Да, всё происходит так, как он представлял.

Они идут друг другу навстречу.

Нет, всё не так, как он себе представлял.

Навстречу идёт Дино. И не Дино.

Он изменился. Волосы короче. Спина такая же прямая, но под футболкой угадываются мышцы. Он выглядит уверенно. Смотрит вперёд и прямо. Не вдаль, как раньше. Не за горизонт. И он совсем не похож сейчас на царскую дочь. Красивый. На губах лёгкая улыбка.

Навстречу идёт Дино. И не Дино.

Ивану хочется зажмуриться, чтобы отогнать наваждение. Вот он сейчас закроет глаза. Откроет. И Дино вернётся. Вернётся со своими золотыми завитками на взмокшей шее. Вернется с плавающим взглядом-поволокой. Вернётся. Задумчиво трогающий пальцами ноги набегающую на берег прохладную воду.

Расстояние между ними уменьшается. Ивану в какой-то момент кажется, что он обознался. И тут Дино смотрит на него. Смотрит своими иссиня-голубыми глазами. Хмурится. Иван видит в его взгляде узнавание. Губы Ивана дёргаются в улыбке. Ну и пусть Дино сейчас выглядит по-другому. Словно он не царская дочь. Ну и что. Иван улыбается. Взгляд Дино становится чужим. Равнодушие сменяется настороженностью. Дино моргает. Выставляет вперёд руку в жесте «Стой».

Иван замирает. Смотрит на руку. Переводит взгляд на лицо напротив:

— Дино, я так…

— Нет, — парень резко прерывает его. — Ты ошибся. Я не знаю тебя. Мы не знакомы с тобой. И знакомиться не будем.

Тут же переводит взгляд с Ивана за его спину, показывая отсутствие интереса, улыбается кому-то и машет рукой. Идёт дальше. Словно Ивана и не было на его пути. Словно Иван просто досадное недоразумение. Не стоит помнить.

«Что случилось? Почему ты со мной так», — хочется спросить в спину. Но слова застревают в горле. Иван сжимает губы. Кривит их в подобие улыбки. Дёргает плечом. По-прежнему смотрит в спину Дино. Тот здоровается с подошедшими к нему парнями и девчонками. Видно, что его тут любят. Каждый старается обратить на себя его внимание.

— Мы сегодня собираемся у Влада, — одна из девчонок заглядывает Дино в глаза — Дава, ты с нами?

…

Он больше не знает тебя.

Ты не знаешь его.

Может, вы и не были знакомы никогда. Тебе это приснилось. Бывают такие сны. Когда сон и явь переплетаются. Не разобрать.

Бывают такие дни, когда тебе кажется что-то. А потом ты вдруг приходишь в себя.

Такие жаркие летние дни. Когда солнце печёт в затылок. А вишнёвый сок превращается в кровь на растрескавшихся губах.

Тебе очень хочется подойти к нему.

Сжать его плечи. Пальцами впиться до боли. Заставить вспомнить. Но ты не делаешь этого. Ведь вы незнакомы. Незнакомцы не подходят друг к другу. Не смотрят в глаза. Не тонут в глубоком синем море вместе. Незнакомцы проходят мимо. Не замечая незнакомцев, что рядом.

Когда ты видишь его, память терзает воспоминаниями, которых не было. И тогда ты хочешь подойти. Сделать хоть что-то. Чтобы увидеть, наконец, что он помнит тебя. Увидеть боль в его глазах. Упасть всем телом в глубокое синее море. А там… а там и умереть не жалко.

Смерть в обмен на вишню.

Ты знаешь толк в извращениях.

Но ты держишься на расстоянии. Смотришь на него. Он совсем другой. Не тот, каким ты его помнишь.

Память лжёт тебе. Ты нафантазировал странную сказку. Сказки врут. Сказок не бывает. Каждый знает. Царская дочь никогда не полюбит крестьянина. Даже если вдруг вырастет. Даже если вдруг окажется принцем. А принц обернётся, посмотрит презрительно. Взмахнёт рыжим вороновым крылом. И вишневая сказка рассыплется песочным дождём.

И тогда ты сходишь с ума. Не понять. Медленно. Иногда быстро. Не разобрать.

Реальностью ли была ваша сказка?

Или… была ли ваша сказка в реальности?

Что случилось за тот год, что они не виделись?

Что изменилось за тот год, что они не виделись?

Как вышло так, что Дино больше не знает Ивана? Ответ прост. Дино нет. Есть Дава. И Дава, действительно, Ивана не знает. Как и Иван не знает Даву. Совсем другой человек.

Иван смотрит в знакомое лицо. Кажется, всё прежнее. Кажется, совсем другое. За какой-то год Дава убил Дино. Подменил собой. Иван смог бы смириться с этой мыслью. Смог бы стать этому новому человеку другом. Если иначе нельзя. Смог бы. Если бы Дава дал ему шанс. Но Дава знать его не хочет. Словно и не знал никогда.

Дино был тихий и задумчивый.

Шкатулка с секретом. Никогда не понять, о чём думает. Загадочный. Человек из других миров. Случайно сошедший с трона в народ. Непонятый этим народом. И не понимающий, как жить среди людей. Особенный. С прямой спиной и взглядом за горизонт. С отливающими золотом на солнце волосами, мокрыми завитками липнущими к шее. С алой вишнёвой слезой, расплывшейся на белом льне.

Дава не тихий и не задумчивый.

Дава громко смеётся. Дава привлекает внимание. И не боится того внимания. Дава говорит много и в лицо. Дава земной, с трезвым и прямым взглядом. С голубой сталью в глазах. Режет острее бритвы. Если бы смотрел на Ивана. Свой среди народа. Того народа, что так и не принял Дино. Особенный. С прямой спиной и широкой улыбкой. Для всех. Не для Ивана. Потому что Ивана не существует. Зачем улыбаться призракам.

Иван пытается. Разобраться. Понять. Выяснить. Глухая стена. Пытается пересечься… наблюдает. Не приближается больше. Бессмысленно.

Дава не бывает один. Всегда с кем-то. Либо в толпе друзей. Либо с какой-нибудь девчонкой. Девчонок много. Часто меняются. Тоже показатель. Что ничего серьёзного.

Иван смотрит издалека. Не подходит близко. Постепенно и сам обзаводится друзьями. Всегда умел общаться с людьми. Своя компания складывается быстро. Ничего общего с друзьями Давы. Бывает так в некоторых университетах. Когда разные курсы — всё равно, как разные миры. Разные миры иного толка.

Сама собой появляется и девушка. Девчонки всегда липли к Ивану. Чувствовали мужскую силу.

Иван пытается отвлечься. Пытается заставить себя принять, что Дино больше нет. А то, что было между ними, осталось где-то за горизонтом.

«Всё, что было в Вегасе, должно остаться в Вегасе».

Да и кто сказал, что для Дино это было чем-то важным. Таким же важным, как для Ивана.

Может… он и значения этому не придал. Совсем некстати всплывают грязные подозрения отца насчёт возможных особенностей жизни в церковных школах. Слишком спокоен тогда был Дино. Слишком расслаблен. Не выглядел испуганным. Выводы приходят сами собой. Иван морщится, как от зубной боли. Очень хочется выплюнуть свои выводы в лицо Дино… Давы и посмотреть, как оно изменится. Особенно хочется сделать это в присутствии его фанатов. Наблюдая, как с их лидера осыпается песком треснувшая маска. Кривые зеркала надо бить? Показать всем, что нет тут никакого уверенного в себе Давы, а есть маленький и испуганный Дино. Которого он, Ванька, будет теперь защищать. От всего мира.

Заманчиво. Но нет. Это не тот путь. Меньше всего Иван хотел бы такого исхода. Чтобы он стал причиной чьих-то страданий. Даже если сам невыносимо страдает.

Лишь изредка взгляд Давы скользит по Ивану. Как случайность. Когда ты идёшь сквозь толпу и мельком цепляешься за чужие лица, не запоминая их. Взгляд Давы нечитаем, в нём нет эмоций.

Как тогда, на посвящении.

Посвящение — такое никто не пропускает. Время изощрённых издевательств с нотами пафоса и садизма. Иван в одном из глупых испытаний остался в одних трусах. Нет, он не был смущён. Чего ему смущаться в окружении восхищенных взглядов девчонок и завистливых парней. Дава тоже был там. И только его странный взгляд Иван выделил из толпы. Странный взгляд, скользнувший слегка по обнажённому телу. Дёрнувшиеся кривой линией губы. А затем прямая спина уходящего Дино.

Как тогда, на лестнице в универе.

Когда у Ивана на шее повисла Юлька, его девушка. Радовалась, что сдала экзамен. Иван тоже смеялся. Обнимал её. И тут Дава. С приподнявшейся на мгновение бровью. Глядящий мимо и сквозь. Прозрачным взглядом. Как он умел когда-то. Когда был Дино.

— Знаешь их? — ещё в самом начале спросил Иван у одного из однокурсников. Кивая в сторону компании Давы. — Вроде неплохие ребята. Весело у них.

— Даже не пытайся, — ответил тот, сплюнув на землю. — Пока мы на первом курсе, мы для них не люди. Да и потом не факт. Тем более, там Дава. Элита.

Иван пытается понять. И не может. Оказывается, он совсем ничего не знал о мальчишке, что приезжал на один жаркий месяц в деревню. На протяжении многих лет. А если сложить все месяцы, что они общались — выйдет чуть больше года.

Можно узнать человека за год? Наверное, да.

Можно узнать человека за месяц? Наверное, нет.

Как узнать человека, если его настоящая жизнь где-то за горизонтом? И ты, в сущности, ничего о нём не знаешь. Иван никогда не задумывался об этом. Он видел только то, что Дино показывал ему. В сущности ничего.

Вспоминается — «Мне не нужны тут друзья. Мы скоро уедем».

Они и друзьями не были. Дино было скучно. Ванька был рядом. От делать нечего. Ванька для Дино был данностью. Приложением к деревне. Дино для Ваньки был смыслом. Тем, ради кого стоило ждать лета. Тем, ради кого Ванька старался стать лучше.

Кто кого использовал в итоге?

Дино Ваньку? Защитник и какая-никакая компания.

Ванька Дино? Запретный плод сладок. К запретному так и тянет. Дино и вишнёвая пьяность под дождевым фоном, утопая в траве. Самое яркое впечатление юности. Самые острые ощущения. За гранью. Никогда и ни с кем так больше. Сколько бы Иван не искал. Сколько бы не пытался.

Да. Он пытался решить проблему. Ошибочно считал, что дело в этом. Дело в том, что Дино не был девчонкой. А значит… это не казалось проблемой. Найти подходящие сайты — пара вечеров тщательного отбора. И Иван едет на встречу к выбранному кандидату. Парень внешне напоминает Дино. Критерии отбора очевидны. Незакрытый гештальт. Предпочтения внешности. Очевидное.

План провалился, едва начавшись. Парень был хорош. Раскрепощен. Знал, что хочет. Умел себя преподнести. Всё происходящее было отвратительно. Иван понял, что это провал, как только Антон, так звали претендента, открыл дверь. Иван понятия не имел, как себя вести. Антон понимающе улыбнулся. Кивнул, приглашая войти. Иван вошёл, чувствуя себя бараном. Остановился в прихожей. Подпёр плечом стену. Вот так стоял и смотрел на Антона. Антон улыбался и смотрел на Ивана.

— Ну что, — спросил он. — Будем так стоять? Или ты пройдешь?

Иван кивнул. Антон хмыкнул.

— Какой-то ты неразговорчивый. Это первый раз у тебя?

Иван почувствовал желание ударить в улыбчивое и красивое лицо Антона.

— Если ты стесняешься, можешь закрыть глаза, — продолжил Антон и подошёл ближе.

Пах Антон приятно. Чём-то легким и свежим. И вообще Антон был очень хорош. До тошноты. Он был совсем близко. Почти вплотную. Опустил руку вниз и… Иван почувствовал его ладонь. Дальнейшее произошло мгновенно и на рефлексах. Рука Ивана дёрнулась вниз, сжала тонкое запястье. Антон ойкнул:

— Ты что… больно…

— Знаю, — кивнул Иван. — Я пойду.

— Псих, — прошептал Антон в закрывающуюся за Иваном дверь.

Подменить Дино другим парнем не получилось. С тем же успехом можно было продолжать менять девчонок. По крайней мере желания бить их у Ивана не возникало. Произошедшее же с Антоном напугало. Ещё немного… Иван едва сдержал себя. Очень хотелось увидеть страх на лице этого парня в момент удара. Смотреть, как вишневый сок алыми каплями стекает с разбитых губ. Иван сдержался. Это отвратительно. Пытаться подменить Дино кем-то другим. Эрзацы тут не подходят.

А Дино оставался таким же недосягаемым. Потому что был Давой. Потому что нельзя было подойти и спросить по-пацански: «Что за херня?»

Потому что в ответ Дава ответит: «Ты кто?»

И повернётся к своим друзьям: «Обкурился пацан, что ли».

И рассмеётся. Как только он умеет.

А Иван будет стоять баран бараном.

Как говорить с человеком, который не хочет с тобой разговаривать? О чём говорить с человеком, если не можешь подобрать слов?

«Ты приезжал летом в деревню. Мы дружили».

Глупо. Глупо и смешно. Как будто оправдываешься.

И тут Иван знает, что Дино ответит. Посмотрит сочувствующе. Как на больного.

Скажет снисходительно: «В какую ещё деревню? Придумай что-нибудь поинтереснее. Скучно».

И снова поворот к друзьям: «Совсем первачи страх потеряли».

И смех.

И какая-нибудь девчонка обязательно скажет: «Иди, мальчик, уроки учи».

Можно было бы написать ему в социальных сетях. Можно было бы написать хоть куда-то. Но какой смысл писать человеку, который не открывает твоих сообщений.

Дава так решил.

Запретил Дино выходить из дома и разговаривать с людьми, которых когда-то знал. Запретил Дино существовать. Помнить. Чувствовать. Запретил ему быть.

Иван не знает, что ему делать.

Самое правильное — поступить так же в ответ. Забыть и перелистнуть страницу. Иван понимает, что это было бы верное решение. Он принимает это решение каждый вечер. А потом, наутро, он идёт в универ. И видит там Даву. И все принятые решения осыпаются сквозь пальцы песочным дождём.

…

Ты смотришь на него издалека. Надо держать дистанцию. Незнакомцы не подходят близко к другим незнакомцам. Не улыбаются. Не протягивают приветственно руку. Не обнимают друг друга за плечи.

Ты смотришь на него издалека. Вспоминаешь, как таяла вишня на его губах. Машинально облизываешь свои. Сушит. Дыхание замирает, сбившись. Реальность дрожит речной рябью. Прикусываешь губу, заставляя вернуться в реальность. Чувствуешь вкус железа.

Иногда ты забываешься.

Впадаешь в транс.

Тогда реальность растворяется. Исчезает. Остаётся только он. Ты обнимаешь его за плечи. Притягиваешь к себе. Смотришь прямо в глаза. Тонешь в глубоком синем море. Волна утягивает вас в пряный жар грозовой тучи. Сушит губы. Туманит рассудок. Тебе жизненно важен его взгляд. Кажется, всё решится, как только ты его поймаешь. Глаза в глаза. Вкус его губ. С заколдованного принца спадут оковы. И вы вернётесь в тот июль. И всё исправите.

Сказки должны заканчиваться хорошо. Иначе, какие же это сказки.

Вернуться. Всё исправить. Принц взмахнёт рыжим вороновым крылом. Морок исчезнет. И он тебе улыбнётся.

«Я помню. Мы просто заблудились среди кривых зеркал».

Ты понимаешь, что сходишь с ума. Тебе так важно, чтобы он спас тебя. Признался, что помнит. Важно видеть его взгляд, когда ты прижмёшься своими губами к его, слизнёшь кровавый сок вишни с его щеки. Вдохнешь пьяный жар его кожи. И тогда всё изменится. Время крутанёт стрелки в обратную сторону. Всего два года назад. И вы снова счастливы.

А пока.

Ты едешь по горному серпантину.

На полной скорости.

В этом свой кайф.

Кайф, что тормозов в твоей тачке больше нет.

Когда тебе девятнадцать, а за плечами целый год учёбы в университете и успешное закрытие сессии, ты чувствуешь себя совсем взрослым.

Когда тебе девятнадцать, а в анамнезе незакрытый гештальт, ты понимаешь, что ты не справляешься.

Быть взрослым — это уметь принять неизбежное. Если нельзя изменить, надо отойти в сторону. Иван упорно отходит в сторону. Не замечая, что движется по кругу. Одна нога всегда забирает больше, если не видишь конечной точки.

Иногда ему кажется, что все налаживается. Что он справился со своими демонами. Это хорошие дни. Когда Давы нет в таком дне. Иван почти счастлив. Он представляет, что Дава вдруг уехал. Так бывает. По неотложным делам. Срочная необходимость. Тогда становится проще. Начинает разжиматься стальной обруч, стягивающий грудь. Мешающий дышать. Нагнетающий этот колючий комок в горле.

Когда Дава проходит мимо. Разум иногда просыпается. Требует оставить прошлое в покое. Смотреть вперёд. Разум говорит дельные вещи. Иван понимает это. Он так бы и сделал. Если бы корни его помрачения не были так глубоки. Если бы его не засы́пали в кроличьей норе, куда он провалился так давно. Когда было жарко. Пахло вишней. И песок сочился сквозь пальцы.

Иван понимает, что надо забыть. Забыть. Забить. Жить дальше. Не смотреть назад. Он бы хотел узнать у Давы этот рецепт, что напрочь отбивает память. Он не замечает, как постепенно все глубже уходит в свой внутренний мир. Выныривает только, чтобы не запускать учёбу. Это отвлекает. Это единственное, что отвлекает. Иван лучший на курсе. Потому что отвлекаться больше не на что.

Незаметно из его жизни исчезает Юлька. Иван не отследил этого момента, когда они расстались.

— О чём ты думаешь?

— Ваня, ты слышал, что я спросила?

— Я тебе звонила, почему ты не ответил?

— Ты любишь меня?

— Ты говоришь по ночам…

— Скажи честно, у тебя появилась другая?

— Ты зовёшь во сне какую-то Дину. Кто это?

Юлька сделала правильный вывод. Исчезла из его жизни. Без скандалов и драм. Наверное. Иван не помнит. Не придал значения. Глупостью было заводить отношения. Когда Дино так рядом.

Иван принял бы любое его решение. Пусть бы тот послал его. Даже ударил. Но объяснил бы. Почему не хочет иметь с ним ничего. Может, стыдится того, что было. Тогда между ними. Так Иван не станет болтать. Ничего не было. Если Дино так хочет. Всего лишь солнечный удар. Временное помутнение. Ивану могло и привидеться. В горячечном бреду галлюцинации. Слишком жарко было тем летом. А может… и Дино никакого не было? Никогда. А Иван всё это себе придумал?

Постепенно Иван начинает сомневаться в своих воспоминаниях. Медленно. Тяжело. Прошлое рябит. Искажается. Растекается алым вишнёвым пятном по стеклу. Если долго смотреть в свои фантазии — они начинают казаться правдой.

Дино… Дава мог бы всё прояснить. Если бы узнал Ваньку. Тогда бы Ванька поверил в правду. Но Дава не узнаёт его. И Иван верит в свои фантазии.

Когда тебе девятнадцать и закрыта сессия, тебе хочется зажмуриться и улыбнуться предстоящему лету. Иван зажмуривается и испытывает желание удариться головой о бетонную стену. Как бы банально это ни звучало. Впереди лето. Полная беспросветность. Единственное светлое пятно — Дава вдруг исчезает с горизонта. И Иван немного возвращается в реальность.

— Сынок, мы ждём тебя, — звонок матери окунает в детство.

Тогда было всё так понятно. Иван улыбается. Да. Надо домой. Туда, где всё началось. Теперь, когда он знает, что сделал всё, на что был способен. Осталось вернуться и отмотать время. Назад на два года. Назад на одиннадцать лет. Может, тогда Дино прекратит сниться ему. Может, тогда они могли бы попытаться.

Возвращение в деревню действует отрезвляюще. Деревня — место, застывшее во времени.

— Возмужал, — отец одобрительно хлопает по плечу.

Видно, что горд сыном. Мать тоже улыбается, тайком промакивает глаза платком. Рады ему.

— Пойду окунусь.

И снова жара, как когда-то. Обжигает лицо. Слегка обдувает лёгким ветром — река и лес близко. Пьяно пахнет свежей травой. Иван медленно идёт по горячей наезженной дороге, собирая кроссовками пыль и не замечая её. Деревня пустынна — днём все заняты делом, некогда отдыхать.

Не торопится. Лениво обрывает ягоды вишни по пути. Кидает в рот. Чувствует лопающуюся тонкую кожицу. И терпкий вишнёвый сок на языке.

Мелькает мысль, что не плохо было бы встретиться со старыми школьными друзьями. Наверняка, тоже приехали на лето. А кто-то и не уезжал. Он морщится, как от зубной боли.

Иван медленно идёт по горячей дороге. Идёт к реке. Втайне от самого себя надеясь на что-то. Так бывает. Даже когда ты взрослый. Ты идёшь и ждёшь, что оно случится. Чудо. Вон за тем поворотом. Стоит только завернуть. Фантазируешь о несбыточном. Когда лоб в лоб ты сталкиваешься со своей судьбой. Кто о таком не мечтал?

Река всё ближе. Один спуск и поворот. И вот оно — зачарованное королевство. Где всё началось.

Иван поднимает взгляд. Останавливается. Моргает несколько раз. Пытается прогнать видение. Внезапная тахикардия. Голова кружится. В висках отдаёт тяжестью.

У самой воды стоит он. Озарённый солнечными лучами. Нереальный. Вот-вот исчезнет. Растворится в прозрачном зное. Солнце больше не путается в золотых завитках волос. Лишь подсвечивает стриженую макушку. Сверху и сквозь. Он стоит прямо, смотрит за горизонт. Изредка трогает босой ногой кромку воды.

Иван отмирает. Пытается вдохнуть. Легкие забиты чем-то горячим и тяжёлым. Что-то туго стягивает грудную клетку. Болит под ребрами. Подходит ближе. Хочется протянуть руку. Проверить видение на реальность. Стискивает пальцы до белых пятен. Не поддаётся соблазну.

Встаёт рядом, чувствуя плечом чужое тепло. Реальность. Надо же, на самом деле. Тоже смотрит за горизонт. Молчание становится ощутимым. Напряжение зависает в раскалённом воздухе. И тогда… Дино… говорит:

— Привет.

— Привет, — отвечает Иван.

Косит глазами. Хочется повернуться и в упор, в омут его глаз. В глубокое синее море. Угол рта Дино дёргается.

— Нам надо поговорить.

— Наверное, — склоняет голову Иван.

Он так долго ждал этого разговора, что теперь не хочет его. Чувство, близкое к отвращению.

— Тебе надо перевестись в другой универ, — равнодушно бросает Дино, подхватывает двумя пальцами ягоду вишни из целлофанового пакета. Бросает в рот.

Иван не удивляется. Чего он ждал.

— Зачем ты так? — спрашивает он.

Дино поворачивает к нему лицо и смотрит взглядом Давы.

— Зачем я что? Зачем ты преследуешь меня? Я звал тебя?

— Но я…

— Если бы я хотел тебя видеть, то сам позвал бы. Нет?

Насмешливо щурится на солнце. Потом вздыхает. Снова смотрит на Ивана. Вздыхает ещё раз… И снимает с лица надменную маску Давы…

— Понимаешь, — он смотрит прямо в глаза Ивану, — я вижу тебя и вспоминаю всё то, о чём не хочу помнить. А ты ходишь рядом и смотришь. Взглядом побитой собаки. Это невыносимо. Как будто это что-то изменит. Как будто я могу забыть… Может быть, если бы тогда…

— Нам было хорошо, — Иван отводит взгляд в сторону.

Говорить вдруг становится стыдно. Как в том сне, когда ты вдруг внезапно голый и на главной площади.

Дино вдруг улыбается.

— Было, — смотрит, не отрываясь, прямо в душу. — Очень хорошо. Только это не меняет всего остального…

Замолкает. Думает о чём-то. Протягивает руку. И по щеке пальцами. Иван вздрагивает. Пальцы холодные. Пахнут вишней. Взгляд Дино становится глубже. Он быстро облизывает губы. Иван сглатывает вязкий комок в горле. В голове стучит так, что закладывает уши. Сплошной синий гул. А над головой сгущаются тучи. Небо темнеет. Река хмурится угрожающе.

— Дино… — полузадушенный выдох…

И слепо вперёд всем телом. В вишнёвые губы Дино. Обнимает за шею. Тот замирает. На мгновение. Ладонями плавно за плечи. Прижимается. Иван тонет в вишнёвой синеве. Задыхается. Целует с такой силой, что заканчивается воздух. Впивается пальцами, комкая лёгкую ткань рубашки. Сердце барахлит. Сбивается с ритма. Чувствует такой же сбой ритма с другой стороны. От этого поцелуя зависит существование целой вселенной. И если он сейчас отпустит Дино, то больше не увидит его никогда.

Плохая сказка.

Надо держать ещё крепче. Чтобы злые чары не вернулись. И царская дочь не превратилась в ледяного принца. Не обожгла холодом надменных глаз Давы.

Только не это.

Иван не переживёт этого во второй раз. Поэтому он с ещё большей силой сжимает пальцы. Ещё жёстче впивается в губы Дино. Запах вишни усиливается, стекает по подбородку. Дино дёргается. Пытается оторвать от себя чужие руки. Силы неравны. Никакой спортзал не заменит здорового физического труда. Иван прижимает Дино всё крепче, пальцы сводит до онемения. Тело Дино вдруг покорно расслабляется в путах стальных объятий. Его руки больше не пытаются оттолкнуть его, расслаблено опускаются вдоль тела. Иван знает только одно — пока он держит Дино в своих объятиях, пока целует его, Дава не вернётся. И если держать Дино очень долго, то он навсегда останется с ним.

…

Глаза близко-близко. Тянут, зовут в свою молчаливую глубину. Глубокий синий взгляд. И тонкий шрам через бровь и под волосы. Странно, что ты не замечал его раньше. Ничего странного, ведь ты так давно не смотрел в его глаза.

Ты готов вечность дышать пьяной синью. Прикасаться губами к тонкому шраму, рассекающему бровь надвое. Нежно и ласково баюкать послушное тело в своих объятиях. Вишнёвый сок подсыхает на белом льне. Впитывается в песок алым янтарём. Отдаёт солью на губах. Вишня с привкусом железа. Внутри головы тяжело и гулко стучит у висков. Гул отвлекает. Мешает сосредоточиться.

Ты хотел бы остановить время. Остаться навсегда здесь и сейчас. Быть только с ним. Теперь, когда он совсем твой. Полностью принадлежит тебе. Не смотрит холодным равнодушным взглядом. Не кривит рот. Вишнёвые губы приоткрыты. Взгляд затуманен. Никто не сможет его любить так, как ты. Ты сможешь. Ты так долго любил его, что понимаешь, это навсегда.

Больше никто не разлучит вас. Ни время. Ни обстоятельства.

Теперь всё можно. Целовать его прохладные губы. Делить на двоих вишнёвый сок. Дышать пряностью свежей травы. Это ваше общее счастье. Никому не отнять.

Тебе всё равно, что скажут. Ты обрёл своё счастье. Вот оно, совсем рядом. Ты прижимаешь его к своему сердцу. Заглядываешь в глаза. Тонешь в глубоком синем море с мерцающими в глубине льдинками. Льдинок становится больше. Только тебя теперь не обмануть. Это обманчивая холодность. Маска ледяного принца. А под ней томный и далёкий взгляд сказочной царевны.

Твоя царевна просто немного устала. Так бывает в сказках. Спящую царевну может разбудить только поцелуй. Если любовь настоящая. И ты целуешь в вишнёвый рот. Улыбаешься. Ждёшь, когда твоя царевна проснётся.

Вечер опускается на тихий и молчаливый берег. Вода у берега осторожно касается ваших ног. Вишнёвые песчинки липнут к коже. И впервые за долгое время спокойно на душе и в мыслях. И ты улыбаешься. Обнимая свою любовь.

Иван медленно идёт по сухой наезженной дороге в сторону деревни. Смотрит, как ноги взбивают серую пыль. В голове тяжело и вязко. Давит в затылке. Мокрая футболка липнет к груди. Руки саднит. Иван поднимает ладони. Разглядывает царапины. Колючий песок всегда оставляет следы на коже. Когда пытаешься оттереть им грязь. Эффект наждачной бумаги. В голове тяжело и вязко. Пусто. Ничего не осталось. Иван усмехается. Губы стиснуты судорогой в одну линию. Челюсти ломит от напряжения. Не выходит расслабиться.

Иван не думает об этом. Не думает об этом. Не думает. Об этом.

Чьи-то шаги за спиной. Неясная надежда. А вдруг? Иван останавливается. Пытается почувствовать. Кажется, что…

— Привет, — тяжёлая рука хлопает по спине. — Оглох, что ли? Кричу тебе, кричу.

Колька Ступицын приветственно наклоняет голову. Улыбается во весь рот.

— Давно не виделись. На лето приехал? А я так не поступил никуда. В деревне тут. Работаю с батей в лесхозе.

Колька фыркает. Иван хмурит лоб. Пытается понять, что ему говорят. Слова зависают в воздухе. Присутствие Кольки неприятно. Будто тот отвлекает Ивана от чего-то важного.

— А я тут вчера видел этого… — Колька запинается, пытаясь что-то вспомнить. — Ну того, с которым ты тогда нянчился…

— Ты о чём? — непонимающе смотрит на него Иван. Кажется, что Колька говорит о том, что Ивана касается.

— Ну тот, к Ильиным приезжали. Мы всё боялись тогда, что ты в ответку пойдёшь. А ты ничего — против своих не стал. И правильно. Было бы из-за кого.

— О чём ты, — Иван пытается сосредоточиться. — Я не понимаю.

— Да, мы, может, не правы были, — продолжает Колька, не замечая недоумения Ивана. — Но бесил он нас. Бесило, что ты за него впрягался. Но ведь ничего, не помер. И вернуться не побоялся. Хотя сейчас он изменился. Не такой слабак, как был.

Иван слушает Кольку. Тот говорит сейчас что-то очень важное. Только бы понять что. Только бы поймать смысл сказанного. В голове тяжело и вязко.

— А тогда, — кажется, что Колька разговаривает сам с собой. Ему не нужен собеседник, — ну что тогда. Да и мы пацаны совсем были. На эмоциях. А он идёт такой через луг. Как будто он тут хозяин. Один идёт. Без охраны. Ну что, мы за всё тогда и отыгрались. За все случаи, когда ты нас тормозил. Потом, когда уже разбежались, мысль была, что перегнули. Он так и остался тогда на лугу лежать. Мы даже не проверили. Потом только узнал, что увезли его ночью на скорой в город. И то не узнал бы, если бы не подслушал, как дядя Валера с тёть Людой в своём саду говорили. За вишней полез к ним. Никто и не знал в деревне. А они болтать не стали.

— Что? — Иван медленно поворачивает голову. — Что ты сказал?

— А? — тупо отвечает Колька. На лице у него постепенно проявляется понимание. — Так ты не знал?

Он останавливается. Напряжённо смотрит в лицо Ивана. Осторожно делает шаг назад.

— Ты реально не знал, — повторяет он. — Так вот почему…

Иван стоит посреди пыльной наезженной дороги. Воздух густой и плотный. Смотрит неподвижным взглядом в одну точку на переносице Кольки. В голове тяжело и вязко. Пустота расширяется. Становится больно.

Колька продолжает отходить назад.

— Ну, пока что ли, — хрипло говорит он, разворачивается. И, часто оглядываясь, рысцой трусит в обход в сторону деревни.

Иван смотрит ему вслед. Это очень важно. То, что сказал Колька. Пустота ломит голову. Сочится сквозь поры. Трудно дышать. Иван прижимает сжатую ладонь к груди. Кажется, сердце сбивается с ритма. Бьётся медленнее. Кажется, стоит стукнуть кулаком в грудь, и оно заработает, как надо.

Иван слепо смотрит вперёд.

Иногда так бывает. Когда ты очень долго не можешь решить головоломку. Бросаешь. Возвращаешься к ней раз за разом. Снова бросаешь. Злишься. На себя. На свою никчёмность. На нерешаемую задачу. И вдруг оказывается, что всё просто. И ребёнок бы разобрался. Неподходящие друг к другу детали под другим углом легко встают на своё место. И рисунок складывается. Чёткий. Понятный. И простой. Трудное не есть сложное. И ты удивляешься, как ты раньше об этом не подумал.

Пустота в голове становится невыносимой. Давит на виски. Разрывается пульсом. Иван равнодушно оглядывается вокруг. Удивляется. Не понимая, что он тут делает. Делает шаг вперёд. Ещё один. Механически переставляет ноги. Дорогу домой любой помнит на инстинктах. Усталость подкашивает ноги. Моргает несколько раз. Картинка перед глазами рябит. Кадры меняются фрагментами старого диафильма. Снова удивляется. Дорога исчезает. Он уже во дворе своего дома.

— Сынок, умывайся, — кричит мать, — скоро ужинать. Твой любимый пирог почти готов.

Губы дёргает в улыбке — голос матери на мгновение успокаивает. Кажется, что стоит зайти в дом, как он вернётся в прошлое. Всего лишь несколько шагов. И он, восьмилетний пацан, беззаботно смотрит в будущее. А там так прозрачно и солнечно. И ветер над рекой. И солнце тонет в вишнёвом закате.

— Поможешь мне со скотиной после ужина, — мимо проходит отец, кладёт руку на плечо.

Иван автоматически кивает. Краем сознания цепляет, как ему важна поддержка и уважение отца. Губы снова дёргает. Это почти болезненно. Когда тебе неприятно чувствовать то, что чувствовать ты не должен. Не имеешь права.

Он должен со всем этим разобраться. Покончить. Раз и навсегда. Потому что так больше продолжаться не может. Решить что-то очень важное. Сейчас. Сложить, наконец-то, эту чёртову головоломку. И забыть. Забыть то, что никак не получается вспомнить.

Голова болит. Тяжело и вязко. Иван сглатывает ком в горле. Чувствует, что тот только увеличивается. Понимает, что ещё немного и просто задохнётся. Выход есть. Выход всегда есть. И сейчас он особенно чётко понимает это. Только не опоздать. Только бы его не заставили вспомнить. Времени очень мало. Он закрывает глаза. Пытается вдохнуть глубже.

Улыбается. Когда у тебя появляется решение, всегда становится легче.

Времени очень мало. Надо успеть. Облизывает губы. Отдалённый вкус вишни вдруг тревожит зыбь памяти.

«Подожди».

Иван оглядывается. Вдруг очень хочется развернуться. Побежать по дороге. В сторону реки. Что-то важное осталось там, на вишнёво-песочном берегу.

— Ваня, — зовёт мать в открытое окно. — Ну где ты?

Иван вздрагивает. Зябко ёжится. Блуждает взглядом по двору. Мысли путаются. Решённая головоломка вдруг снова становится непонятной.

«Как же так?»

Рядом сарай, где отец хранит разные нужные в хозяйстве вещи. Иван заходит внутрь, прикрывая за собой дверь. В сарае полумрак. Спотыкаясь, почти на ощупь, пробирается между полок. Шарит руками, не понимая, что именно ищет. Облегченно выдыхает, когда пальцами чувствует нужное. Вот оно. Решение снова становится понятным. Усмехается.

Поднимает взгляд вверх. Балки сарая достаточно крепкие, чтобы выдержать. В голове пусто, тяжело и вязко. Он не думает. Действия механически выверенные.

В тот момент, когда сознание меркнет, он вспоминает его. Лицо Дино всплывает перед глазами совсем близко. Иван чувствует его вишнёвое дыхание на своих губах. Задыхается от невозможности сказать самое важное. Песок забивает лёгкие.

«Я люблю тебя», — растворяется в вишнёвом зареве тихий шёпот.

И реальность тонет в чьём-то громком, разрывающем тишину, крике.

…

Когда ты не в силах что-то изменить, ты просто плывёшь по течению. Течение несёт тебя вперёд. Быстро. Иногда медленно. Только вперёд. И никогда назад.

Что ждёт за следующим поворотом? Тихая заводь? Где ты отдохнёшь и наберёшься сил. Грохочущий водопад? Что низвергнет тебя с небес на землю. Разобьёт мириадами стеклянных брызг. Развеет по ветру.

Течение безжалостно. Оно не даст остановиться и задуматься. Не даст шанса исправить. Вернуться и начать заново. Ты живёшь только здесь и сейчас. Есть только сегодня. Вчера уже не существует. Завтра никогда не настанет. Если бы ты знал, что в твоей реке много течений? Что бы это изменило? Каждый лишний взмах руками — возможность поменять путь. Возможность сбиться с пути.

Когда в твоей жизни происходит что-то светлое, ты улыбаешься. Хочется верить, что свет несёт только счастье. Но вдруг свет растворится? Вдруг откроет за собой такую тьму, что ты ужаснёшься?

Каждый момент жизни уникален. Каждый момент жизни меняет твою жизнь. До неузнаваемости. Будущего нет. Ты делаешь его только сегодня. Это может быть любой день твоей жизни.

Например, жаркий июльский полдень под обжигающим солнцем. Когда с реки тянет прохладой. Когда пахнет прелой травой и вкус вишни на губах такой яркий. Солнце печёт в затылок. Туманит разум. И невозможное вдруг становится реальностью.

Если бы тебя спросили о самом счастливом дне твоей жизни? Ты знаешь ответ.

Если бы тебя спросили о самом несчастном дне твоей жизни? И снова ты знаешь ответ.

Парадоксально.

Но это один и тот же день. Так бывает. Когда лето аномально жаркое. Когда солнечный удар настигает так внезапно, что теряешь разум. И на всю жизнь только одно… Сухие песочные губы со вкусом вишни. Вот твоё счастье. Бесценное. Пустое. Приснившееся тебе в мареве дурнопьяна.

Пряное забытьё прелой травы утягивает глубже в сон. Иван прижимает к себе послушное тело Дино. Ощущение полного счастья. Не верится в происходящее. Хочется удостовериться. Проверить ещё раз. Что всё было. Что не приснилось в мареве дурнопьяна. Иван тянется к горячим губам Дино. Целует в приоткрытый рот. Жадно пьёт вишневую терпкость. Дино обнимает его, ласково прислоняется головой к плечу.

— Я люблю тебя, — шепчет Иван.

Над головой ещё шумит постепенно затихающий ливень. Ноги обдувает прохладой. Остужает пламень в травяной норе. Нега притупляет чувства. Затягивает в пьяный паралич. Сквозь сон Иван чувствует лёгкость на плече. Приоткрывает глаза. Дино сидит рядом, натягивает рубашку на голые плечи.

— Иди ко мне, — зовёт Иван. Тянется рукой к Дино.

Тот слегка дёргает плечом.

— Дождь уже перестал.

— Побудем ещё вместе.

Дино оборачивается. Смотрит на Ивана. Наклоняет голову в знак согласия. Улыбается одной стороной рта. Иван тянет его за руку, роняет рядом с собой. Приподнимается. Смотрит в глаза лежащего Дино. В золотых волосах запутались ломкие травинки.

— Тебе идёт, — улыбается Иван. Распутывает пальцами золотые колечки. Наклоняется.

Целует в ярко-вишнёвый рот. Забирается руками под рубашку.

— Мне хорошо с тобой, — выдыхает признание.

— И мне с тобой хорошо, — признание в ответ.

Поцелуй глубже. Пальцы в волосы, перебирает колечки. Выглаживает под волосами… тонкую кожу шеи…

— Ты подождёшь меня этот год? Я приеду к тебе. И мы будем вместе.

— Что? — глаза Дино удивлённо распахиваются.

— Мне надо доучиться, — продолжает Иван в перерывах между поцелуями. — Поступлю туда же, куда и ты.

— Постой, — Дино делает попытку освободиться. — Ты не понял. Это всё, Иван.

— Что всё? — Иван недоумённо замирает.

— То, что сейчас было. На этом всё. Это всё, что я могу дать тебе.

— Почему?

— Я хочу начать новую жизнь. И… — Дино запинается, но продолжает, — мне не нужны в новой жизни призраки прошлого.

— Я призрак? — в висках начинает гулко стучать. — Зачем тогда ты…

Дино слабо улыбается:

— Так вышло. Я не думал, что мы простимся вот так. Пусть это будет моей тебе благодарностью.

— Я люблю тебя, — беспомощно повторяет Иван.

— Прости, — отводит взгляд Дино. — Пусти, мне пора.

Дино делает ещё одну попытку встать. Иван всё ещё вжимает его в траву. Пальцы впиваются в кожу.

— Пусти, — укоризненно шепчет Дино. — Ты делаешь мне больно.

«Мне тоже больно», — хочется сказать в ответ. Но Иван только сильнее сжимает пальцы, чтобы не дать Дино встать. Только сильнее прижимается к его телу.

— Я люблю тебя, — упрямо шепчет в открытый рот.

Становится жарко. Пустота долбит в виски. Тело под ним изгибается тонкой струной. Пальцы Дино ненадолго впиваются в его руки. В попытке высвободиться.

Дино молчит. Синева в глазах становится пронзительнее. Тело снова послушно расслабляется в прелой траве. Пальцы сводит от напряжения.

— Я люблю тебя, — повторяет Иван одну и ту же фразу. — Люблю тебя.

Забытьё кружит голову. В глазах песок. Реальность дрожит. Растворяется. Иван целует губы Дино, греет своим дыханием. Ложится рядом. Обнимает Дино, перебирает спутавшиеся волосы.

Когда он приходит в себя, дождь совсем закончился. В воздухе пахнет озоном. Дино спит. Иван улыбается. Выбирается из разворошенного стога. Вдыхает полной грудью. В голове вдруг становится больно. Пусто. И вязко. В глазах темнеет. Сильный удар в затылок. Так бывает при солнечном ударе. Даже если солнца на небе нет. Сознание меркнет.

Где-то далеко гремит гром.

…

Когда ошибок становится слишком много, ты перестаёшь понимать, какая ошибка стала решающей. Тебе хочется вернуться и всё исправить. Ты начинаешь искать выход. Он должен быть. Одно ты знаешь точно. Было лето. Солнце пекло в затылок. Слепило глаза. В голове сплошные сумерки, а ты тонешь в его глазах. В глубоком синем море. И нет спасения. Кто-то из вас должен перестать. Чтобы спасти другого. Чтобы спастись самому. Кто-то один. И никогда двое. Ты никак не можешь найти тот поворот. Чтобы никто не умирал. Где-то далеко, там, куда ты ещё не добрался, он есть.

Там, где ты не отпустил его. Там, где он остался.

Там, где ты не отпустил его. Там, где он не остался.

Там, где ты отпустил его…

Там солнце печёт в затылок. Вкус вишни на губах такой яркий. Отдаёт солью и железом. Песок сыплется сквозь пальцы. Там вы смеётесь. Он обнимает тебя за шею. Смотрит в твои глаза. Улыбается. Растворяется в запахе прелой травы. Проливается тёплым дождём на землю. Песок шуршит под ногами. Шепчет прощальное: «Больше никогда».

Дино качает головой:

— Прости, это всё, что я могу дать тебе.

Дино укоризненно просит:

— Пусти. Ты делаешь мне больно.

Иван разжимает пальцы. Дино смотрит на него долгим взглядом. Запах прелой травы дурманит голову.

— Мне очень жаль.

Иван дёргает плечом. Смотрит в сторону. Не может смотреть на Дино. Кажется, если посмотрит, то уже никогда не отпустит его. Повалит назад спиной в густой пряный дурман. Сожмёт пальцы на шее. Будет держать Дино в объятиях. Пить вишнёвый сок с его губ. И тогда Дино станет полностью его. Навсегда. Иван морщится. Отгоняет навязчивое желание. Искушение поддаться очень велико. Поэтому Иван не смотрит на Дино. Тот приводит в порядок одежду. Приглаживает волосы. Вздыхает.

— Я не хотел, чтобы так…

— Иди, — глухо отвечает Иван. Кивает в сторону выхода.

Дино тоже кивает. Улыбается слабо и растерянно. Выбирается из травяной норы. У самого выхода оглядывается. Иван закрывает глаза. Открывает. Дино уже нет. Растворился в дышащем озоном воздухе.

Где-то далеко гремит гром.

В голове пусто и вязко. В висках ломит болью. Иван облизывает губы. Железный вкус во рту отдаёт вишней. Нащупывает языком застрявшие песчинки. Сплёвывает в траву. Выбирается наружу. Моргает несколько раз. Смотрит вдаль. Оглядывается. Всё вокруг кажется нереальным. Хочется вернуться в травяную нору. Забраться поглубже. Свернуться калачиком. Закрыть глаза. Уснуть (умереть). А когда сон закончится, понять, что это был всего лишь сон.

Иван усмехается. Если бы было так просто. Он не знает, что дальше. Жизнь вдруг внезапно перестала быть простой. В голове пусто. Смотрит перед собой. Жаль, что не выходит заплакать. Возможно, это помогло бы. Слишком больно. Ноги сами ведут его к дому. Короткой дорогой через луг. Иван идёт, глядя вниз. Ветер шевелит волосы. Доносит чей-то слабый крик. Иван останавливается. Поднимает взгляд. Невдалеке деревенские обступили кого-то плотным кольцом. Иван автоматически поворачивает в их сторону.

Взгляд выделяет два цвета: белое и золотое… Дино…

Иван ускоряет шаг… бежит… спотыкается…

Дино падает. Колька увлечённо заносит ногу. Остальные подчиняются стадному рефлексу. Иван подбегает. Колька оглядывается. Сильный удар, точно в переносицу, опрокидывает его в траву. Деревенские застывают.

— Ты чего, — оторопев, кричит Мишка. — Против своих?

Иван не слушает. В голове туман. Пусто и вязко. Бьёт с полной силой, чтобы наверняка. Сознание отмечает тупой хруст проломленной кости. Кто это, Ивану всё равно. Разбрасывает парней с яростью дикого зверя. Главное, что Дино теперь в безопасности. Сидит на земле, прижимает руку к рассечённой брови.

— Сука, — слышит крик за спиной.

Сильный удар в затылок. Пустота разливается внутри головы. Заполняет. Боль резкой вспышкой вспыхивает. Озаряет на мгновение. Так бывает при солнечном ударе. Даже если солнца на небе нет. Сознание меркнет. Вкус вишни на губах отдаёт железом.

Где-то далеко гремит гром.

…

Он далеко. Не дотянуться. Всё дальше и дальше. Ты бежишь за ним. Пытаешься догнать. Но во сне всё обманчиво. Тебе очень надо догнать его. Жизненно необходимо. Заглянуть в синеву его глаз. Убедиться. Что всё было. Что ничего не было.

Он идёт медленно. Иногда быстро. Ты никогда не можешь его догнать.

Ты возвращаешься назад вновь и вновь. Чтобы всё исправить. Но делаешь только хуже. Каждый раз хуже. Иначе не получается. Сколько бы ты ни старался. Он всегда уходит от тебя. А ты никак не поймёшь, на каком повороте ты свернул не туда. Какой дорогой стоило пойти, чтобы, наконец, догнать его. Встретиться с ним взглядом. И утонуть в глубоком синем море.

Пусть ничего бы не было. Ты готов пожертвовать этим. Ради того, чтобы всё было.

Летом хорошо. Когда ты мал настолько, что вся жизнь кажется бесконечным приключением. Когда погода всегда хорошая. Когда люди вокруг добрые, а царапины заживают так быстро, что ты не успеваешь почувствовать боли.

Ванька бежит по горячей дороге в сторону реки. Ваньке восемь лет. И он счастлив. Мир полон волшебства и красок. На каждом шагу ждут приключения. Ванька — рыцарь, он готов к подвигам. Пусть и получает по дороге от деда Егора хворостиной по спине. Это несколько сбивает героический пыл. Впереди река. Так здорово, не останавливаясь, вбежать в прохладные речные объятия. Нырнуть с головой. Смыть с себя пыль горячей дороги. Один крутой поворот, и он на месте. На полной скорости, почти у самого берега, он вдруг останавливается, словно впечатавшись в невидимую глазу стену. Замирает.

У самой кромки берега стоит незнакомая девчонка, трогает пальцами ноги подбирающуюся к пальцам воду. Лучи солнца путаются в златокудрых волосах. И девчонка кажется нереальной. Она будто продолжение сказки, в которую Ванька играл по дороге.

— Эй, — зовёт Ванька.

Девчонка поворачивается, и на Ваньку смотрят иссиня-голубые глаза.

— Чего вылупился? — спрашивает она неожиданно звонким мальчишеским голосом.

Ванька вздрагивает. Отмирает. Морок рассеивается в ярких лучах солнца. Перед ним не девчонка, как ему показалось.

— Ты кто? — спрашивает он.

Незнакомый мальчишка, конечно, не местный. Ванька никогда его тут не видел.

— Давид, — нехотя отвечает мальчишка и смотрит куда-то вдаль.

Ванька хмыкает. Он, может, и хотел бы продолжить разговор. Из любопытства. Из интереса ко всему новому. Но мальчишка со странным именем не выглядит заинтересованным. Ванька хмыкает. Делает шаг вперёд. Толкает мальчишку плечом:

— Подвинься.

Несколько шагов, и он с размаху падает в речные волны. Плывёт, широко загребая руками, как научил отец. Затем разворачивается. Выходит из воды, отфыркиваясь. Трясёт головой. Скачет на одной ноге. Потом на другой. Вытряхивает воду из ушей.

Незнакомый мальчишка ему больше неинтересен. Мало ли чужаков приезжают на лето на несколько дней.

— Ты слышала, к соседям родственники приехали, — говорит матери за ужином отец, а Ванька настораживается. — К Ильиным.

— Слышала, — отвечает мать. — Странные они.

— Как приехали, так и уедут, — машет рукой отец. — Не о чем говорить.

«Не о чем говорить», — вспоминает Ванька перед сном слова отца, когда перед глазами встают события прошедшего дня. Сразу же засыпает, как и любой восьмилетний мальчишка.

— Бежим скорее, — запыхавшийся Сенька, мальчишка с соседней улицы, машет Ваньке рукой в сторону реки. — Там пацаны городского бить будут.

— Зачем? — спрашивает Ванька уже на бегу.

— А чего он, — отвечает Сенька, задыхаясь от быстрого бега.

Ванька понимает, какого городского собираются бить деревенские мальчишки. Чувствует откуда-то взявшееся внутреннее сопротивление. Не потому, что драться нельзя. Потому что силы неравны. Как можно бить того, кто сдачи дать не может?

На берегу, действительно, собрались деревенские. И тот незнакомый мальчишка. Давид. Лицо мальчишки испугано, а от губы по щеке смазанное и яркое красное пятно. Деревенские наступают на него, а он делает шаг за шагом назад, ближе к реке.

Ванька останавливается позади пацанов. Смотрит мимо спин в глаза чужака. Почему-то улыбается.

— Хватит, — говорит негромко, но чётко.

Пацаны оборачиваются.

— Ванька, — обрадованно говорит ему Колька Ступицын. — Ты вовремя. Будем городского бить.

— Не будем, — серьёзно отвечает Ванька. — Было бы там чего бить. Только позориться. Вы его видели вообще? На него дунь, он улетит.

На лицах пацанов разливается растерянность. Об этом они не подумали.

— Побежали лучше до меня, — предлагает Ванька, — мне отец из города новый мяч привёз.

— А точно, — поддерживает его Мишка Козлов. — Чур, я первый выбираю.

— Лады, — великодушно соглашается Ванька.

Городской тут же забыт. Желание бить немощного чужака пропадает.

На протяжении нескольких лет Ванька то и дело видит мальчишку. То около соседнего дома. То у реки. Он редко бывает один. Чаще всего с матерью, красивой женщиной с такими же золотыми волосами.

Ваньке всё равно. К редкому появлению городского привыкают. Как привыкают и к его обособленности. Пацаны смотрят на него с равнодушием. Дружить с ним ни у кого желания не возникает. Первая вспышка агрессии по отношению к нему оказывается последней.

Ванька хорошо учится, старается быть первым. Это важно, чтобы отец им гордился. Отец гордится. И красным аттестатом. И золотой медалью.

— Так держать, сын, — крепко сжимает ладонь Ивана в своей, когда провожает того на поезд. — Учись там хорошо.

Иван кивает. Не любит пустых разговоров.

Чужой город встречает настороженно. Ивана не пугают трудности. Всё своим чередом. Зачисление. Заселение в общежитие. В суматохе пролетают первые учебные дни. Постепенно появляются товарищи. В один из дней, чуть ли не бегом перемещаясь между корпусами универа, Иван отвлекается на минуту и влетает в идущего навстречу быстрым шагом парня.

— Прости, — Иван наклоняется, чтобы собрать упавшие от столкновения книги.

— Да я тоже не смотрю, куда лечу, — смеётся тот, наклоняясь, чтобы помочь.

Иван поднимает взгляд. Парень перед ним кажется смутно знакомым. Иван хмурится. Парень смотрит на него иссиня-голубыми глазами. Тоже хмурится.

— Подожди, — говорит он. — Я, кажется, тебя знаю.

— Мне тоже кажется, — признаётся Иван.

— Это же ты, — на лице парня проявляется узнавание. — Ты тогда в детстве спас меня. В деревне.

Лето.

Солнце печёт в затылок.

Песок прилипает к голым ногам.

Прохлада речной волны.

— Я Давид, — широко улыбается парень. — Дава.

Иван улыбается. Смотрит на него.

— Иван, — говорит он. — А ты изменился. Сейчас бы пацаны подумали, прежде чем тебя бить.

Дава смеётся.

— Хотел бы я на это посмотреть.

Поднимается. Протягивает руку.

— Пойдём. Я познакомлю тебя со своими друзьями.

…………………………………………………………………………………………………………………………………………………………..

Высокий.

Спортивно изящен.

Самоуверен.

Убеждён в своей исключительности.

Выглядит так. Уверенно.

Весь мир его, или будет его.

Как-то так.

Ты идёшь рядом с ним. Ты можешь говорить с ним просто так. О всяких ничего не значащих мелочах. Об учёбе, погоде, планах и прочей ерунде. Ты можешь. Больше нет границ.

Есть ты…

Есть он…

А вы…

Прошлое закрыто.

Будущее еще не написано.

Есть настоящее.

И вы здесь и сейчас пишите то, что случится. Где-то и когда-то. С вами или нет.

Ты смотришь в его иссиня-голубые глаза. Глубокое синее море спокойно. Песок шуршит под ногами. Где-то далеко гремит гром.