Annotation

История, продолжающая «Хранителей Мультиверсума», которая могла бы быть восьмой книгой в серии, но это скорее спин-офф, чем сиквел.

Та же вселенная, другие герои, новые приключения, и, конечно Та Самая Аннушка!

Должен же кто-то спасать этот чертов Мультиверсум, клянусь древними жопами Ушедших?

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Nota bene

Глава 13

Быть месту пусту

Когда я впервые открыл дверь из каменной сараюшки у моря в другой мир, то был потрясён открывшимися перспективами. Бесконечность, принадлежащая лично мне! Вскоре понял, что не лично мне, и не бесконечность, и вообще всё не так. Срез, который я нашёл первым, оказался совершенно никчёмным — постап настолько давний, что всё полезное там давно рассыпалось в труху, и даже понять, отчего именно все померли, было уже невозможно. Руины, облизанные временем до такой стерильности, что отличить естественные разрушения от последствий катастрофы не получилось.

Я бодро облазил ближайшую пару кварталов и убедился, что имею дело с наглядным пособием «Деградация конструкций из железобетона под воздействием времени». В такие полезно водить на экскурсии студентов строяка. А вот планы на личное обогащение пришлось засунуть подальше. Возможно, какая-то из груд строительного мусора в прошлом была банком, и её подвалы скрывали тонны золота в слитках, но мне об этом было никак не узнать. Может быть, я так и бродил бы там годами, ковыряя обломки лопатой в поисках хоть чего-нибудь, но, к счастью, следующий проход оказался буквально в паре сотен метров от моего.

Сейчас я уже знаю, что такие места называются по-научному «кросс-локусы», что они соединяют места в разных мирах по принципу подобия, что создавать их умеют крайне немногие, а вот желающих использовать более чем хватает. И что, разумеется, на такой ценный ресурс не могли не присесть люди, отнюдь не являющиеся образцами бескорыстия и этичности, которые вовсе не рады конкурентам. Но тогда мне всерьёз казалось, что я сорвал уникальный джекпот и сам чёрт мне теперь не брат — ещё чуть-чуть, и найду какие-нибудь немыслимые сокровища, и жизнь моя станет невообразимо прекрасной. Фантазии, чтобы вообразить, какой именно, у меня не хватало, но как минимум на нормальный протез должно было хватить.

И что? До сих пор ковыляю на казённом, как дурак.

* * *

Мчаться по Дороге на ретролимузине с просторным салоном из кожи и дерева гораздо лучше, чем топать пешком от прохода к проходу. Пожалуй, единственное, чего тут не хватает, так это встроенного бара. Но девушке-роботу он вроде как ни к чему. Машина принадлежит Алине, киберу-хостес Терминала, и я как-то забыл уточнить, каковы имущественные права кибернетических субъектов. Аннушку этот вопрос и вовсе не смущает, она запрыгнула за руль, надавила на газ, под капотом сыто рыкнул большой, судя по звуку, двигатель. Красивый, как мечта нищего декадента, ретрокар выкатился с парковки на шоссе, набрал скорость — и мир вокруг моргнул, сменившись туманной мутью этого странного межпространства.

— Эх, — вздохнула на пассажирском сидении Донка, — как в старые добрые, да?

— Не припоминаю, чтобы они когда-нибудь были добрыми, — ответила Аннушка. — Мультиверсум всегда был той ещё задницей. То рубились за рекурсор, то Разрушителя ловили, то Искупителя искали, то кайлитов душили, то Основателей гоняли. Комспас с Коммуной маяки делили, Контора с Конгрегацией — сферы влияния… И это только на моей памяти. А про времена давние вообще такое рассказывают…

— Не надо пугать старенькую Доночку! Доночка и так всего боится, когда трезвая! Вон, туда сворачивай!

Машина подпрыгнула, резко включилось солнце. Под колёсами зарокотала брусчатка, Аннушка сбросила скорость.

— Что за странный срез? — спросила она, оглядываясь.

— Ага, старая глупая глойти ещё может чем-то удивить ту самую Аннушку?

— Прекрати, Донка, я никогда не считала тебя дурой. Пить тебе надо было бы поменьше, это да… Я не видела этот срез, ты права. И даже не слышала о таком.

— Малки бы меня убил за то, что я показала тебе его маленький секретик, — захихикала Донка. — Баро не любил ими делиться.

— А что с ним, кстати?

— Когда Вещества не стало, Малкицадак постарел и умер, — вздохнула Донка, — ему, как и многим другим, было дофига лет. Представляешь, как много старых тайн ушло с тем поколением? Этот срез — всего лишь одна тайночка, мелкая, почти никакая. Я показала тебе, потому что тоже могу помереть в любой момент, и не останется тех, кто знает. Мало кто задумывается, сколько всего унесём с собой в могилу мы, старые цыганские глойти. Новые сидят на гранже и не знают о Мультиверсуме ни хрена, кроме сотни караванных маршрутов. И не узнают, потому что зоров больше нет, а без них никто не свернёт с пути, чтобы просто узнать, что там, за поворотом. Скоро старенькая Доночка тоже склеит ласты, и плевать, сколько всего она видела. И только ты всё такая же, для тебя-то Вещество нашлось…

— Хватит ныть, — оборвала её Аннушка. — Я тебе говорила, Вещества больше нет.

— Тебе-то хорошо говорить. Ты молоденькая-красивишная…

— Донка, отстань. Поверь, если бы у меня было, я бы поделилась. Ходят слухи, что Контора получает откуда-то новый дженерик, а некоторые врут, что где-то есть невскрытые захоронки Ушедших, но я ничего об этом не знаю. Узнаю — ты первая в очереди, я обещала.

— Если глупенькая доверчивая Доночка к тому времени не помрёт… — мрачно ответила старуха.

Я слушал их препирательства краем уха, глядя в окно. Лимузин неспешно едет по улице красивого города, носом подпирая катящуюся впереди карету на высоких колёсах. В заднее стекло нам дышит пара запряжённых в массивный дилижанс лошадок. По мощённым крупной брусчаткой тротуарам прогуливаются люди, одетые несколько вычурно, но изящно. Они с интересом оглядывают машину, но пальцами не тычут — то ли воспитанные, то ли уже такое видали. Немного похоже на историческое кино про конец девятнадцатого века — именно кино, для реальности всё какое-то слишком ванильное. Чисто, празднично, как с картинки. Никакого мусора, никаких нищих, никаких грязных смердов, которые в тот исторический период обеспечивали функционирование городов своей мускульной силой.

— Интересный срез, — сказала Аннушка задумчиво, — но зачем он Малки?

— Лошади, — пояснила Донка, — тут все помешаны на лошадях. У Малкицадака племзавод скаковых рысаков. Был, наверное. А может, и сейчас есть, управляющие-то остались. Не знаю, как поделили наследство старого баро, знал ли кто-нибудь про эту его собственность.

— Лошадей, вроде бы, нельзя перемещать по Дороге?

— Да, это извечная цыганская боль. Лошади не выносят переходов, бесятся. А табор без лошадей — не табор. Так что Малки оттягивался тут — беговой ипподром, скачки, ставки, выставки… Настоящий цыган, не то что нынешние. Гордился чемпионскими коняшками, здешний дом был весь уставлен кубками. За это его привечал правящий дом, он чуть ли не крестник принцессы. Давно тут не была, девчушка, поди, уже королева.

— Чисто для души, не бизнес? — уточнила Аннушка.

— Почём мне знать? — пожала плечами Донка. — Я просто глойти. Приводила караван и шла в кабак. Кабаки тут были — заглядение, любой мужчинка был готов купить выпивку Доночке. Наверное, Малки чем-то и торговал, иначе это был бы не он. Но чем именно, мне было плевать.

Машину бодрой рысью догнал конный полицейский — статный усач в красивой форме. Поравнявшись, постучал в боковое стекло кончиком стека. Аннушка приоткрыла его, не останавливаясь.

— Мадам! — заявил представитель правопорядка. — Ваш экипаж нарушает правила!

— Какие именно? — поинтересовалась она.

— Этот променад закрыт для проезда транспорта на механической тяге. Вы, видимо, свернули не туда. Если вас не затруднит, впредь будьте внимательнее, пожалуйста!

— Благодарю, я приму во внимание, — кивнула Аннушка.

— Хорошего дня! — усач почтительно откозырял и оставил нас в покое.

— Надо же, какие страсти, — фыркнула девушка, поднимая стекло. — Куда дальше, Донка?

— На следующем перекрёстке направо. Мы хорошо срезали угол, Мирон будет в паре-тройке переходов.

— Этот мудак точно никуда не свернёт?

— Его глойти — удолбанная гранжем малолетка, знает только то, что я ей показала, тропить целину не умеет. Она просто не может уйти с маршрута, у неё голова лопнет.

Мы свернули с проспекта в боковую улицу, машина ускорилась, мир моргнул, за окнами сгустился туман. Мы на Дороге.

— Откуда взялся этот гранж? — спросила Аннушка. — Никогда о нём не слышала.

— Не знаю, — ответила старуха, — лет пять назад пошли слухи. Зоры у всех кончились, новых было не достать, глойти сжигали себя и всё равно не могли тащить караваны, как раньше. Малки, пока был жив, пытался заставить нас работать «упряжкой» по несколько глойти на один караван, как лошадей в телегу запрягают, но нифига не вышло, конечно. Как говорят среди наших: «У каждого глойти своя Дорога». Караваны уносило чёрт знает куда, несколько так и пропали с концами. Так что больше к этой идее не возвращались. Тогда-то и пошли шепотки, что, мол, где-то кто-то придумал такое ширево, что от него самый дохлый глойти становится сильнее, а кто и раньше был сильный — тот вообще сразу бог.

— И ты ни разу не попробовала?

— Ну да, Доночка же дурочка, Доночка же вмазывается чем попало… — обиженно сказала бабка.

— Прости, — отмахнулась Аннушка, — просто спросила.

— Нет, никогда. Мне сразу не понравилась эта идея. Я бухаю и курю не для того, чтобы видеть больше, а для того, чтобы видеть меньше. Все сильные глойти на веществах именно поэтому — если смотреть на изнанку Мироздания трезвыми глазками, то глазки скоро потекут кровушкой, а крышечка уедет далеко и навсегда. Мы глушим себя, а не стимулируем. Думаю, если меня вмазать гранжем, то сразу порвёт на кучу маленьких Доночек, которые разбегутся по всему Мультиверсуму, как тараканчики из моей головёшечки.

— То есть гранж для слабаков?

— Говорят, им даже делают глойти из неглойти.

— А из чего делают сам гранж? Этого не говорят?

— Не, — замотала седыми косичками старуха, — про гранж вообще говорят шёпотом. Сворачивай, пора.

Машина уже привычно подпрыгнула, переходя с Дороги в очередной срез, — как будто порожек переезжает каждый раз. Я прикрыл глаза, ожидая вспышки солнца, но за окнами наоборот темнота. Аннушка сбросила скорость и включила фары.

— А, вот мы где, — сказала она чуть позже, — не сообразила сразу.

— Знаешь этот срез?

— Да, доводилось проезжать. Давно, правда. Тут ещё кто-то остался? Мне всегда было любопытно, чем кончится их странный коллапс.

— В прошлый раз магазинчик работал. Хочешь заехать, попить кофе?

— А не отстанем от Мирона?

— Не, караван всяко медленнее, чем мы.

— Тогда давай заскочим на минутку.

В свете фар разматывается на удивление приличное широкое шоссе, слегка подзапущеное, но не заброшка. Кто-то тут ездит. Отбойники и разметку не помешало бы освежить, фонари не горят, движения не наблюдается, но если бы трассу совсем не обслуживали, то на ней бы уже почва завязалась. Это в постапных мирах быстро происходит: ветер наносит листья, песок, пыль; десять лет — и уже первая травка, через двадцать — кустики, а через сто, наверное, и следов не найдёшь.

— Тебе будет интересно, солдат, — внезапно вспомнила про меня Аннушка. — Здесь однажды, давно, провели один смелый эксперимент.

Надо же, а я думал так, багажом еду.

— В этом срезе шарахнул коллапс, и быть бы ему пусту — аборигены накопили до чёрта оружия, и ручки у них так и чесались. Но вышла редкая оказия. За миром, в рамках научного исследования, приглядывала Конгрегация. Тогда у Школы появились компьютеры, и все на них на какое-то время помешались — пытались обсчитывать, выводить закономерности, искали маркёры предколлапсных состояний и всё такое. Следили за несколькими срезами, где предполагали возможность коллапса, этот был один из них.

— И что с ним сделали? — спросил я.

— Коллапсным фактором тут была война.

— А что, бывает иначе? Мне казалось, что люди везде друг друга режут почём зря…

— Чаще всего, — согласилась Аннушка, — но есть и исключения. Из-за них не удаётся всё свести к антропогенному фактору. Есть альтернативная теория: что война не причина, а следствие, то есть коллапс через неё реализуется, а не она приводит к коллапсу.

— Что пнём по лбу, что лбом об пень, — прокомментировал я.

— Может, и так, но есть нюансы. Ладно, речь не об этом. В общем, тут решили попробовать предотвратить коллапс, сделав так, что люди раздумали воевать.

— А так бывает? Как по мне, они скорее расхотят жрать и трахаться, чем истреблять друг друга.

— Нет, не бывает, но корректоры расстарались. Как именно это было сделано, без понятия, хотя подозреваю, что использовали кайлитов… Впрочем, неважно. Аборигенам в некотором смысле слегка промыли мозги. Проснулись они однажды утром — а воевать не хочется. Вчера ещё сапоги начищали и точили штыки, а тут смотрят друг на друга и вообще не вдупляют — а нафига это всё? С какого хрена? Ради чего? Да пофиг же, на самом деле!

— Круто, — оценил я. — Нашим бы такую клизму в мозг.

— Не спеши, не так красиво в итоге. Оказалось, что война в башке не отдельно лежит, а связана с кучей разного. И расхотев воевать, они расхотели вообще всё — работать, учиться, размножаться… Паралич мотиваций. Мне потом один умник объяснял, что дело в конкурентных механизмах. Война, мол, — вершина внутривидовой конкуренции, и единственный способ от неё избавиться — выпилить всю конкуренцию целиком. Но без неё местным стало вообще всё глубочайше пофиг. Потому что человек не начинает напрягаться ради просто пожрать, одеться и потрахаться. Ему надо пожрать вкуснее, чем другие, одеться круче, чем другие, и бабу, чтоб остальные завидовали. Быть лучше других хоть в чём-нибудь. А когда это выключили, получился целый мир отмороженных пофигистов. Так, кое-как шевелились, чтобы с голоду не сдохнуть, не больше.

— Но ведь не сдохли? — спросил я.

— Нет, вроде бы. Когда я тут в последний раз была, тут даже что-то вроде бизнеса наблюдалось.

— Бизнес без конкуренции? — усомнился я.

— Ну… Такой, на полшишечки. Просто люди делали всякие штуки для других людей. Не ради карьеры, не ради денег, а просто по приколу.

— Звучит сомнительно.

— Сам увидишь. Как раз подъезжаем.

Машина сбросила скорость, и мы плавно подкатились к придорожной заправке, совмещённой с кафе, минимаркетом и мотелем. На парковке пусто, но окна светятся. Мы запарковались у самых дверей и вышли.

Внутри несколько столиков, у которых надо стоять, а не сидеть. Стойки с небольшим ассортиментом дорожных товаров, витрина со снеками, кофейный аппарат. И пожилой мужчина, читающий газету.

— Привет, — сказал он, посмотрев на нас поверх очков, и вернулся к чтению.

— Кофе сварите? — спросила Аннушка.

— Если хотите.

— Хотим.

— Тогда сварю. Эй, ты, тебя я помню. Выпить нет, даже не спрашивай, — обратился он к Донке. — А караван твой часа три как проехал, если тебе интересно.

— И как они? — спросила Аннушка.

— Спешили, вроде. Так-то мне пофиг. Кофе попили, в сортир сходили и дальше поехали. Сортир там, если что, — показал он рукой.

Я благодарно кивнул и заковылял на костылях в нужную строну. Чёрт его знает, сколько ещё ехать придётся. Когда вернулся, меня ждала кружка кофе.

— Откуда у вас кофе берётся? — спросил я.

— Привозят, — равнодушно пожал плечами мужчина. — И наши, местные, и ваши, путешественники.

— И чем вы за него расплачиваетесь?

— Да когда чем. Иногда так отсыпают, иногда поменяюсь на что-то, да и деньги более-менее ходят. Я ж понимаю, почему вы спрашиваете, всем интересно, как мы тут живём, если нам всё пофиг.

— И как?

— Да фиг его знает. Как-то. Я, вот, кафе держу и заправку. Мне нравится. Сижу один — хорошо, тихо. Потом приедут люди — тоже ничего, торговля. Снова уедут — опять хорошо, тихо. Кто-то заночует, кто-то что-то расскажет, кто-то что-то привезёт, кто-то что-то купит. Так-то мне пофиг, но всё жизнь. В газете, вон, пишут, что у молодых уже пофигизм не тот, снова какие-то амбиции зашевелились. Не сидится им спокойно. Но до меня не добрались пока, да и мало их. Рождаемость, пишут, вообще никакая. Да я и понимаю — хлопот столько, а зачем?

— Так вымрете же, — удивился я.

— Да и пофиг. Сам-то я по-любому однажды помру, а до остальных мне и дела нет. Заедет кто-нибудь — кофе ему сварю. Не заедет — так посижу, в тишине. Разве плохо?

— Не скучно?

— А как это, «скучно»?

— Оставь его, солдат, — сказала мне Аннушка. Он так уже лет тридцать, поди, сидит. Я его совсем молодым помню. Было бы скучно, давно бы свалил, его же тут ничего не держит.

— Девица правильно говорит, — подтвердил владелец кафешки, — мы делаем то, что хотим. А чего не хотим — не делаем. Все удивляются, а я уже и не помню, как до того дело было. Делаем, может, и мало, но вроде как хватает. А чего не хватает — да и хрен с ним. Пофиг. Ещё кофе?

— Спасибо, хватит, — ответила Аннушка.

— Платить будете?

— А что, можно не платить? — поинтересовался я.

— Да пофиг, — равнодушно ответил тот. — Кто-то платит много, кто-то мало, кто-то не платит совсем. Люди разные.

— Я заплачу, — сказала Аннушка и что-то кинула ему на стойку.

Я не успел разглядеть, что именно, — владелец заведения не глядя смахнул оплату в ящик стола. Когда пошли к выходу, он снова устроился на стуле с газетой, даже счастливого пути не пожелал.

Пофиг ему на наш путь.

— Зато не воюют, — сказала Аннушка, когда машина тронулась. — Ты бы хотел видеть свой мир таким, солдат?

— Я бы не стал судить по одной придорожной заправке. Кто-то же привозит ему бензин и жратву, вывозит мусор, обслуживает водопровод и канализацию, откуда-то подаётся электричество. Думаю, всё не так просто, как нам кажется.

— Да, мы, путешественники, чаще всего бросаем только беглый взгляд, — признала она. — Жизни не хватит, чтобы узнать даже один срез.

— Но эти же, как ты их назвала… корректоры, — они же изучают? Кто они, кстати?

— Ну-у-у… Так в двух словах и не скажешь. Слегка похоже на смесь детдома, дурдома и рыцарского ордена.

— Звучит загадочно.

— Она и сама оттуда, — захихикала Донка. — Просто не любит вспоминать.

— Дело давнее, — отмахнулась Аннушка.

— Не хочешь рассказать?

— Не хочу. Не сейчас. Может быть, однажды. Или нет. Я такая непредсказуемая! Отстаньте.

— Выходим, пора! — сказала Донка, и мы нырнули в туман Дороги.

Смотреть тут не на что — машина как будто катится внутри туманного еле-еле прозрачного шарика, за пределами которого мелькают расплывчатые пейзажи. Во всяком случае, так вижу я. Аннушка с Донкой, наверное, видят что-то другое. Как-то же они тут ориентируются?

— Давай на ту свёртку! — командует Донка. И Аннушка поворачивает руль, машина мягко подпрыгивает, загорается пламенный закат в полнеба.

Красиво.

— Они близко, — отмечает старая глойти, — вон, следы на песке ещё не сгладились.

В этом мире узкое шоссе переметено языками песка, который тащит ветер, вокруг нормальная такая пустыня. Примерно как там, где мы познакомились, только без бури. На песчаных перемётах видны следы колёс, явно шли грузовые машины. Кажется, мы не то догнали, не то вот-вот догоним Мирона. Надеюсь, Аннушка имеет какой-то план действий, потому что я могу разве что костылём кого-нибудь стукнуть. Несильно. Он лёгкий, костыль-то.

— Погнали, сука! — я вижу в салонном зеркале, как хищно оскалилась девушка. Мотор взревел, машина прыгнула вперёд.

— А почему мы прыгаем туда-сюда? — спросил я у Донки, которая ничем, на первый взгляд, не занята.

— В каком смысле? — удивилась старуха.

— Ну, то в туман, то в реальный мир.

— А как иначе?

— А нельзя просто по Дороге этой вашей ехать все время?

— Ты что, дурной?

— Он из проводников, — с некоторым пренебрежением пояснила Аннушка, — которые через кросс-локусы ковыряются.

— Ах, эти… — так же презрительно ответила ей Донка. — Они не вдупляют, да.

— Зато у нас мозги на месте остаются, — проявил цеховую солидарность я. — Караван провести может каждый, кто умеет открывать проход. Лишь бы машина проходила.

— Зато вы ни хрена за пределами своих дырок не видите!

— А вы, похоже, видите много лишнего, раз у вас мозги из ушей текут!

— Хватит вам, — фыркнула Аннушка. — И те и те хороши. Чтоб ты знал, солдат, по Дороге ехать можно. Но если там быть слишком долго, то может случиться… всякое. Не для людей это место. Жрёт любую энергию, как не в себя.

— На резонаторах, бывало, большие перегоны делали, подолгу не выскакивали в срезы, — сказала Донка. — Так быстрее, но зоры… Дорогая выходила поездочка, не всякий мог себе позволить. Останавливаться же там и вовсе верная гибель. Сломается машина — и всё, выпьет тебя Изнанка. Или вывернет, и будешь бегать тварью серой, на людей кидаться. Но пока были зоры, находились рисковые караванщики, которым время было дорого. А сейчас, когда глойти на себе тянут, дураков нет. Маршруты остались только простые, где на Дорогу выскочил и сразу назад, в срез. На длинном прогоне глойти может и не затащить, а с ним и весь караван сгинет. Так что чем меньше мы там, тем здоровее будем.

— О, вон и они! — засмеялась предвкушающе Аннушка, показывая пальцем вперёд. — Сейчас догоним, не уйдут!

— Да они, вроде и не едут, на обочине встали, — ответила нервно Донка. — Может, случилось чего?

Глава 14

Зигзагами в тумане

Караван стоит на обочине, машины заглушены, люди столпились у головного «кукурузера», смотрят куда-то вниз. Мы сбросили скорость и подкатились почти неслышно, заметили наш лимузин не сразу, а когда увидели — расступились.

На старом выветренном асфальте расстелено покрывало, на нём лежит чернокожая девочка лет пятнадцати, иссера-бледная. Глаза закатились, на губах выступила пена, руки и ноги беспорядочно подёргиваются. Рядом сидит на корточках пожилой мужчина с фонендоскопом и аптечкой, видимо, врач. Стоит мрачный, как туча, Мирон.

— Я ввёл адреналин, антишок и обезбол, — говорит доктор, — больше ничего не могу.

— Когда она оклемается? — зло спрашивает Мирон. — Хотя бы два перехода! Всего два!

— Понятия не имею. Она сначала передознулась, а потом перенапряглась.

— Никчёмная тварь, — сплюнул прямо на ребёнка караван-баши, — выброшенные деньги…

Он повернулся, увидел нас и заткнулся. Выражение его лица мне не понравилось.

— Не унимаетесь, значит, — сказал Мирон. — Догнали. Красивая тачка, кстати.

— Угробил девчонку, упырь? — прошипела Донка. — Я же говорила, что не потянет она караван, хоть как её гранжем накачивай!

— Тебя вот не спросил, пьянь подзаборная! Ну, догнали вы нас, дальше что?

— Дальше ты ответишь на мои вопросы, — вмешалась Аннушка.

Я выполз из салона машины, разложил костыли, присел на крыло, прислонил их рядом. Что-то у меня дурные предчувствия.

— И что же нужно той самой Аннушке от простого караванщика?

— Кто и из чего делает гранж? Откуда берутся в таком количестве рабы-глойти? Куда ты на самом деле вёз беженцев? Кто тебя на них навёл?

— Всего-то? — усмехнулся Мирон. — Из чего делают гранж я понятия не имею, но делают его люди, которым плевать на наглых девок-курьеров, какими бы знаменитыми они ни были. Люди, которые рулят половиной бизнеса Дороги, а скоро будут рулить второй половиной. Люди, которых даже Коммуна трогать боится. Откуда берутся новые глойти? От них же. Берём сотню рабов, накачиваем гранжем, девяносто сдохнет в судорогах, десять выживут и станут глойти. Потому беженцев там выкупают в любом количестве — недорого, так мне-то они и вовсе даром достаются. Ещё и приплачивают за доставку, чистый профит. Глойти из них, конечно, слабенькие, чуть не одноразовые, зато безотказные. И платить им не нужно, только кормить и гранж давать. Видишь? Никаких секретов. Всё тебе рассказал. А знаешь почему?

— Потому что дурак, — ответила Аннушка. — Ты думаешь что-то вроде: «Мы в пустом срезе, закон-тайга, сейчас я их грохну, ребята не сдадут, все повязаны, никто не узнает. Донку запугаю, заставлю довести караван, там её тоже в расход, а глойти куплю новую».

Мирон дёрнулся, глаза отвёл, но, сдаётся мне, мнение о ситуации у него не изменилось. Я бы на его месте так же думал. У него два десятка мужиков с оружием, а у неё один калека с костылями. Так себе расклад.

— Ты забыл сказать, кто тебя навёл на беженцев, — настойчиво повторила Аннушка.

— Корректор один. Я с ним часто работаю, да и не только я. Их же всё время посылают коллапсы разгребать за «спасибо». Типа миссия и долг, всё такое. Но они же не все долбанутые, есть и те, кто знает, с какой стороны на бутерброде масло. Вот и этот из таких. Ушлый парень, не спешит коллапс останавливать, сначала мне сообщает и организует выход беженцев с ценностями. Чаще всего у них один хлам, но бывает и что-то интересное. Впрочем, беженцы сами товар, но это я уже говорил. А потом он срез спасает… Ну, если успеет, конечно. Надо же выдержать время, чтобы аборигены прониклись, поняли, что всем кабзда, и были готовы бежать, прихватив имущество. В общем, ситуация вин-вин — и он задание выполнил, и мы заработали. Потом ему откатываем процентик, он опять в шоколаде.

— И что за корректор? — спросила недобрым тоном Аннушка.

— Он не дурак представляться. И так приметный, рыжий такой. Я у него документы не спрашивал. Вот, сдадим товар, оставим ему долю.

— Рыжий, значит. Вот ведь сука! Знала бы я…

— Что, знакомец? — ухмыльнулся Мирон. — Тесен Мультиверсум…

— Ага, был знакомец. Да весь вышел. Видишь ли, он, как и ты, думал, что правила для других, и что всегда выкрутится. Но доигрался. Не пригодится ему его доля, впрочем, и выделять её будет не с чего. Итак, последний шанс — возвращайся на Терминал, рассказывай всё, что знаешь, под запись брокеру, верни беженцам имущество, выплати компенсацию. Тогда, может быть, уйдёшь живым. Караваны тебе больше не водить, но, я думаю, ты уже накопил себе на приличную пенсию.

— Или что?

— Или попробуй меня грохнуть и посмотри, что получится.

— У меня есть встречное предложение, — скривился Мирон. — Вы просто сваливаете. Будем считать, что вы меня не догнали. Можете забрать этих нищебродов, я даже машины с ними отдам, всё равно эта пиздючка малолетняя их не тянет. Хлам верну, говна не жалко, кроме пары позиций, у меня по ним заказ. У вас есть глойти, везите их куда хотите. А я отправлюсь своей дорогой. На Терминал больше не сунусь, сменю маршруты, ты меня не увидишь. Убыток, конечно, но зато разойдёмся краями. Про тебя всякое рассказывают, не хочу обострять. Как тебе такой вариант?

— Мирон, — позвал его, поднимающийся на ноги врач, — послушай…

— Потом, — оборвал его караванщик.

— Мирон, она умерла.

Все посмотрели на девчонку — она лежит, оскалившись в смертной муке, глаза закрыты, не дышит.

— Твою мать, — сказал с досадой караван-баши, — значит, не разойдёмся. Мне нужна глойти.

Он потянулся к висящему на плече дробовику.

Я, честно говоря, ожидал, что дело этим кончится. Такие, как Мирон, не склонны сдаваться, если видят шанс отбиться. Отстреливаются, финтят, уходят посадками. Есть шанс — будут драться. На мой взгляд, шансы у него хорошие, так что было бы странно ждать чего-то другого. Уверен, что даже если бы девчонка не умерла, он бы всё равно попытался бы нас грохнуть. Сделал бы вид, что договорились, и ударил в спину. Насмотрелся на таких. В общем, когда моя чуйка заверещала: «Началось!» — я был готов.

Рука Мирона только дёрнулась к ремню дробовика, а я уже ткнул стоящего ко мне спиной караванщика верхней частью костыля под колени. Резко и неожиданно, так что он завалился на спину прямо мне под ногу, а я добавил кулаком по лбу, шарахнув его затылком об асфальт. Пара секунд, у меня в руке короткий помповик, а остальные водители даже ещё не поняли, что разговоры кончились. Когда Мирон перехватил ружье из-за спины и навёл его на Аннушку, я успел первым. Пять лет в штурмовых, не кот насрал. Сноп картечи прилетел ему аккурат в живот, грудь и руки, так что ответный выстрел не состоялся. Дробовик на небольшой дистанции вполне действенная штука, хотя я скучаю по пулемёту.

Я ожидал, что Аннушка схватится за пистолет, но она за ним даже не потянулась. Вместо этого крутнула перед собой руками, отчего все звуки заглохли, солнце погасло, накатил лютый холод и туман — и тут же всё вернулось как было. Кроме караванщиков и Мирона. Машины, дорога, я, Донка, Аннушка, мёртвая девчонка — а их нет.

— Ох, — выдохнула, оседая на трясущихся ногах, Донка, — я чуть не описалась. Разве так можно? Думала, нам конец.

— Если б меня было легко убить, — фыркнула Аннушка, — кто-нибудь давно бы это сделал. Ты поспешил, солдат, всё было под контролем.

— Разумеется, — кивнул я. — А как же. Непременно.

— Сходи, успокой беженцев. Выстрел их мог напугать.

Я закинул оружие за спину, поднял костыли и заковылял к машинам. Из вахтовки и автобусов происходящее в голове колонны не видно, так что среди пассажиров царит тихая паника.

— И снова здравствуйте, — сказал я, постучав костылём в окно. — Вылезайте, есть новости.

* * *

Больше всего беженцев взволновало не то, что их обманули, что везли в рабство или на смерть, а то, что им вернули святыни. Их главный чуть не рыдал, обнимаясь с замшелым древним сундуком, который мы нашли в багажнике «лендкрузера». Я не стал просить его открыть, хотя, признаюсь, было любопытно. Золоту они обрадовались куда меньше, впрочем, его и немного было. Остальное барахло растащили женщины, суетливо разбирая, где чьё.

— Что дальше? — спросил я у Аннушки.

— Давайте похороним девочку, — сказала Донка. — Она не виновата, что её посадили на гранж. Даже если бы Мирон не заставил перенапрячься, всё равно бы долго не протянула. Эти, гранжевые, сгорают, как свечки.

На костылях из меня могильщик никакой, но немногочисленные мужчины беженцев справились сами. Среди них нашлось трое, умеющих управлять машинами, так что женщин и детей загнали обратно в вахтовку и два автобуса. Я сел за руль «лендкрузера», благо он на «автомате» — две педали, справлюсь. Рядом со мной устроилась Донка.

— Остальные бросим тут, — деловито распоряжается Аннушка. — Я поеду на Алинкиной, её я никому не доверю. Не дай бог поцарапаете! Донка доведёт до Терминала, там встретимся. Пить ей не давай, в остальном слушайся, она глойти опытная. Будешь потом хвастаться, что водил караваны по Дороге!

— Кому хвастаться-то?

— Не знаю. Бабе какой-нибудь. Будет же у тебя когда-нибудь баба? Кто-нибудь да позарится, мир не без добрых женщин. А если нет — вон, у тебя три автобуса ничейных, многие уже с детьми, вообще ничего делать не надо.

— Детей себе я предпочёл бы делать сам, — мрачно ответил я. — Тут весь смысл в процессе.

— Ну, как знаешь. Постарайтесь не заблудиться, не потеряться и не вляпаться в какое-нибудь говно. Или хотя бы не очень глубоко в него лезьте. Всё, я погнала, с вами тащиться скучно.

Взревел мотор, ретро-кар шлифанул колёсами по песку, рванул к горизонту и почти сразу исчез. На Дорогу, надо полагать, ушёл.

— Что мне надо делать? — спросил я старуху. — Никогда не водил караваны.

— Почти ничего, — вздохнула та, — рули, куда скажу. Остальное на мне. Ох, бедненькая я, старенькая, усталенькая, тре-е-езвенькая…

— Заводимся, — сказал я в рацию. — Ехать за мной, соблюдать дистанцию, не отставать. Все услышали, приём?

Подождал, пока откликнутся вахтовка и автобусы, включил на коробке «драйв», вывернул руль, выезжая с обочины и покатился вперёд.

— Чуть быстрее давай, — сказала Донка. — Надо хотя бы километров шестьдесят в час набрать, так переходы легче. Но сильно тоже не разгоняйся, мало ли какие сюрпризы. Так и держи шестьдесят-семьдесят, самая нормальная скорость.

— И когда переход? Мне бы подготовиться…

— Ты что, совсем дикий?

— Абсолютно.

— Ладно, учись, пока старая Донка жива. Смотри, срезов в Мультиверсуме как бы дофига, значит, теоретически, из одной точки в другую можно попасть бесконечным числом путей. Самый короткий — просто тупо переть по Дороге. Но это надо до хрена энергии или здоровья, иначе будешь еле колупаться и сдохнешь раньше, чем доберёшься. Поэтому все идут «зигзагами», чередуя срезы с Дорогой. Понятно?

— Не, вообще непонятно. Как двигаясь по одному миру, можно добраться в другой?

— Блин, как бы тебе объяснить-то… Ну, типа, считается, что все дороги всех миров — это проекция одной Дороги. И если ты знаешь направление, то в целом пофиг, едешь ты в срезе или между. Лишь бы в правильную сторону.

— И как узнать, какая правильная?

— Тебе? Никак. Для этого нужны либо глойти, либо всякие древние странные хренюшки — маячки, резонаторы, локаторы, прочая чушь. Раньше была всякая техника, которая работала вместо нас. Большое движение было, даже дирижабли между миров летали, хотя это совсем давно. Теперь всё стухло, а глойти остались.

— Как-то не укладывается в голове, — пожаловался я. — Сложно вообразить.

— Ну и забей, — отмахнулась бабка. — Суть в том, что я вижу направление. Нам туда, — она махнула рукой вперёд. — Пока дорога тут идёт в нужную сторону, мы едем по ней и не паримся. Движемся тут и движемся вообще. Мотор работает, я отдыхаю. А если шоссе свернёт, то мы уйдём на Дорогу и будем ехать по ней. Теперь уже я усираюсь, потому что на одном моторе там хрен уедешь. И так пока я не увижу новый кусок в нужную сторону. Тогда мы выскочим и поедем по нему.

— А просто продолжать ехать прямо, когда шоссе свернёт, нельзя? Ну, типа, по целине. Тут местность ровная…

— Не, служивый, это так не работает. Потому что дорога — это одновременно и Дорога, а целина — это просто земля под колёсами. Нет связи.

— То есть если вообще дорог нет, то туда не попасть?

— Я, блин, хрен его знает, — призналась Донка, — я просто караваны вожу. Может, нельзя, а может, как-то можно. Я среза без дорог не видала ни разу, но мало ли чего я не видала. Я вообще большую часть времени пьяная или упоротая была раньше. Эх, хорошие были времена…

— Не ной, дальше рассказывай.

— В общем, путей в нужную сторону один чёрт дофигища, и все бы катались, ни разу не встретившись, но есть нюансы. Во-первых, как ты, надеюсь, догадался, удобнее всего ехать там, где есть длинные прямые трассы в подходящих направлениях. Во-вторых, желательно, чтобы они были более-менее в приличном состоянии. В-третьих, чтобы никто там не жил, иначе сразу шлагбаумов навтыкают.

— Серьёзно?

— Прикинь, есть такие места, которые не то чтобы совсем не объехать, но очень большой крюк выходит. Хрен его знает, почему. В то болото, где Мирон вас подобрал, думаешь, от хорошей жизни ныряют? Не, просто точка такая. Однажды дорогу там совсем размоет, придётся-таки искать объезды, но пока проще мокнуть. Так вот, встречаются такие же узости в населённых срезах. Мало, но есть. И что первым делом аборигены делают? Натурально, вводят сбор за проезд. Все ругаются, но платят, потому что объезжать дороже. Вот так-то.

— Интересно.

— Да куда уж там, — махнула рукой бабка. — Ещё один момент — на популярные дороги, бывает, садятся рейдеры. И тут на кого нарвёшься — кто-то долю груза стребует, кто-то типа «за охрану и сопровождение» возьмёт. Попадаются и полные отморозки, которые караван разграбят, а караванщиков вырежут или в рабство продадут. Тогда их либо зачищают, либо опять же ищут объезд.

— И при всём изобилии путей, все ездят по одним и тем же? — сообразил я.

— Ну, не совсем так, но, в принципе да. Аннушка, уж на что оторва, и та предпочитает по накатанному прохватить, а не искать на жопку приключений по незнакомым срезам. Для караванов тем более, потому что чем чаще по маршруту ходят, тем легче на нём даются переходы. Натаптываются, что ли.

— С проходами примерно так же работает, — кивнул я.

— Ну и подумай, какой дурак будет своего глойти по целине мучить и нарываться на сюрпризы, если есть лёгкий проверенный путь? Тем более сейчас, когда глойти и так в загоне. В общем, велик Мультиверсум, а всё равно все локтями толкаются, и рожи везде одни и те же. Вон, кстати, видишь, трасса пошла на поворот?

— Вижу.

— Ну, значит, пришла Донкина тяжкая доля — жопу рвать. Переходим!

Машина дрогнула, как будто перескочив небольшой бугорок, солнце погасло, как выключенное, всё погрузилось в туман. Я посмотрел в зеркала, но остальных машин не увидел.

— Где автобусы? — заволновался я.

— Отстань, — зашипела на меня Донка, — не отвлекай. Всё при нас. Не твоя забота. Смотри вперёд, рули прямо!

Глойти сопит, дышит тяжело — как будто и правда машину толкает, а не внутри едет.

— Теперь смотри внимательно, будет съезд. Ты должен его увидеть! Это важно!

— Нихрена, один туман.

— Смотри, я тебе говорю! Старайся!

Я уставился вперёд так, что чуть глаза на лоб не вылезли, и всё равно чуть не пропустил.

— Туда, да туда же, придурок! — Донка тычет пальцем вперёд влево. — Сворачивай!

Я повернул руль почти наугад, в последний момент увидел контур чего-то, вроде примыкающей дороги, поправил курс — и солнце снова зажглось.

— Чёрт, напугал, — сказала дрожащим голосом Донка, — уж думала, проскочим. На Дороге, знаешь ли, заднего хода нет. Ладно, привыкнешь. Сначала все водилы ни хрена не видят, но потом привыкают по-чуть.

— А ты что видишь?

— Я, блин, чёрт меня дери, вижу такое, от чего ты бы визжал, рыдал, ссался и просился к мамочке. А все говорят: «Доночка пьянь, Доночка все мозги пробухала!»

— Я не говорю.

— Просто мы недавно знакомы.

Я посмотрел в зеркала: вахтовка и два автобуса, как ни в чём не бывало, катятся сзади. Ну, хоть это в порядке.

Пейзажик удивительно никакой — дорога в две полосы, на асфальт нанесло листвы с придорожных посадок, цвет листьев выдаёт позднюю осень, небо облачное с просветами, воздух прохладный и влажный. Прямо-таки наша средняя полоса.

— А мы разве не тем же путём возвращаться будем?

— Нет, другим. Большинство маршрутов… как, блин, это слово-то умное? Анизотропные, вот. Туда — одним путём, обратно — другим. И нет, я понятия не имею, почему так. Может, Основатель, когда прокладывал Дорогу на заре веков, делал это пьяным в дымину. Я бы на его месте только так и каталась. Я и на своём-то месте…

— А её Основатель проложил?

— Да мне почём знать? Это ж хрен знает когда было. Просто люди сочиняют всякую фигню. Я, когда молодая была, трахалась с профессором Библиотеки, он постоянно про Основателей с Хранителями задвигал. Думал, я ему даю, потому что мне интересно.

— А тебе не было?

— Не-а. У него просто всегда было выпить и член большой.

— Серьёзный подход.

— А то! Я была девушка с понятием. Эх, ты себе не представляешь, какое говно быть старой! И вырубает с полстакана, и никакого тебе секса. Всё, что как-то скрашивало мою говённую жизнь, теперь в прошлом, а и не помню половины, потому что постоянно пьяная была. Только и осталось, что Дорога, на которой я и сдохну однажды. Вот её я помню, её хрен забудешь…

— А Аннушка? — спросил я осторожно.

— Чего Аннушка? Аннушке хорошо, она не стала старенькой, как Доночка. У неё сиськи торчком, жопка кулачком. Ей каждый готов налить и на неё каждый готов залезть. Думаешь, я не вижу, как ты не неё слюнями капаешь, одноногий?

— А как ей удаётся не стареть?

— Не говорит, — вздохнула глойти. — Раньше была такая штука, называли её просто «Вещество». В Коммуне гнали, никто не знает из чего. Стоило… ну, сравнить даже не с чем. Зверски стоило, и не всякому продавали. Но можно было накопить, или намутить, или украсть, или отнять, или в подарок получить. Аннушка, например, у подружки своей тогда брала, та в Коммуне была большой шишкой. Аннушка хитренькая. А Доночка была дурочка, Доночка думала: «А, нафиг, я и так пока молодая, потом как-нибудь, а пока лучше денежки пропью…» А потом — хлобысь! Что-то в той Коммуне поломалось, и Вещества не стало. У Доночки сиськи отвисли, жопка сморщилась, личико помялось, про печень вообще молчу. А всё — караван ушёл, ни за какие деньги не купишь ни крошечки.

— А вы с Аннушкой давно знакомы?

— Хочешь узнать, насколько она старая грымза? — захихикала бабка. — Как я, или ещё древнее? Так вот, служивый, когда Доночка в первый раз выползла на Дорогу, юная и дурная, пьяная и смелая, то подружка твоя уже была Той Самой Аннушкой. И выглядела ровно так же, как сейчас. Вот и думай, важно тебе это или нет.

Я подумал. Потом ещё раз подумал. И ещё раз. И решил, что нет, не очень важно. Да, Аннушка, наверное, старше Донки. При этом Донка старуха, и отношусь к ней соответственно, а Аннушка, буду честным, мне очень нравится. И даже если ей сто лет, это ничуть не помешает мне завалить её в койку. Если она позволит, конечно.

— Вот что значат упругие сиськи и крепкая жопка, — язвительно прокомментировала наблюдавшая за моими размышлениями глойти. — Всё, что вам нужно от женщины, сантиметр сверху. Один процент человека. Если процент гладкий, без морщин снаружи и без жира внутри, то и влюбиться можно. А чуть провис — всё, пошла прочь, старая кляча. А то, что девяносто девять процентов человека при этом не изменилось, да плевать.

Я только плечами пожал молча. А что тут скажешь? Ну, вот так мы устроены. Даже лучший человек интересен, пока молод и привлекателен. Хотя потом он не становится хуже. Если подумать, то даже лучше становится — умнее, опытнее, сдержаннее, успешнее. Да просто состоятельнее, в конце концов. Но из гендерного забега он уже выбыл, потому что тот самый «сантиметр сверху», тут Донка права. Природа всю эту «любовь-морковь» придумала, чтобы как-то подсластить нам пилюлю необходимости выкармливать мелких спиногрызов, поэтому, какими бы умными мы себя ни считали, а партнёра оцениваем не головой.

— Алё, служивый, чего задумался? — пихнула меня в бок глойти. — Не видишь, дорога на поворот пошла? Держись за баранку, переходим!

Мир моргнул, машина подпрыгнула, стеной упал туман.

Мы на Дороге.

Глава 15

Свободный приз

На Терминале вечер, почти ночь. Я вымотался так, как будто проехал тысячи полторы километров, хотя на одометре намоталось едва три сотни. Очень напрягает Дорога с непривычки — едешь, сам не понимая куда, надеешься только, что старушенцию рядом внезапный карачун с натуги не хватит. Сидишь, вцепившись в руль, глаза до боли выпучив — пытаешься хоть что-то разглядеть в этом чёртовом тумане. К концу поездки даже стало получаться: проступили контуры обочин, и хотя бы понятно, что едешь вдоль, а не поперёк. Съезды научился различать — не сам, но когда Донка пальцем ткнёт. А на подъезде к Терминалу как будто разглядел его контур издали. Наверное, смог бы даже без глойти правильно свернуть.

— Так и есть, — подтвердила бабуся, — тут столько караванов ходит, что слепой не промахнётся. Накатали съезд. Но вообще, служивый, это симптом. Если тебя как следует с караванами покатать, то однажды сможешь и сам проехать. По большому счёту, проводники, глойти, м-операторы — один чёрт. Люди фрактала. Если чуешь кросс-локусы, то и Дорогу постепенно прохаваешь. Я таких видала.

— А что за операторы ещё? — заинтересовался я.

— А, забей, этих точно не встретишь. Они все на учёте и на службе. Всё, приехали, помоги вылезти, а то Доночка совсем уже никакая…

Я вылез из машины, встал на костыли, обошёл, поддержал под локоток старуху. Вид у неё действительно вымотанный до предела. Если во мне и есть способности глойти, то эта занятость меня однозначно не привлекает. Слишком похоже на перспективную карьеру упряжной лошади.

Убедился, что вахтовка и автобусы прибыли благополучно, проследил, чтобы запарковались.

— Подождите пока здесь, — сказал их главному.

— Там дети, они устали, голодные, не мылись неделю. У нас продукты кончаются…

— Я понимаю. Первым делом выясню насчёт вас. Уверен, как-то разместитесь.

Поковылял к гостинице. Надоели эти костыли, сил нет, — бредём с Донкой, две немощи. Старая да одноногий.

— Не очень-то вы спешили, — встретила нас в холле Аннушка. — Часа три назад вас ждала. Что там ехать-то было?

— Он первый раз на Дороге, — неожиданно заступилась за меня глойти. — Хорошо хоть не промахнулся нигде, а то могли бы и несколько дней проколупаться.

— Ладно, доехали и доехали. Я тут наняла ребят, они пригонят машины, которые мы бросили. Отдадим четверть груза — много, но выбирать не приходится. Мало ли, наткнётся кто-нибудь, приберёт себе. И не предъявишь потом ничего, в своём праве будет. Ты как, солдат, не хочешь стать почтенным караван-баши?

— Ты серьёзно? — удивился я.

— Серьёзней некуда, — Аннушка помахала брокеру, который как раз закрывает свой офис. — Керт, подойди, пожалуйста!

— Привет, — поздоровался он со мной и Донкой. — Добрались, я вижу?

— Объясни ему про статус трофея, — велела девушка. — То, что мне рассказывал сегодня. Только вкратце, без отсылок к прецедентам.

— В общем, — Керт присел на край стола и положил рядом портфель, — поскольку Мирон при свидетелях признал, что связан с работорговлей, то он, как бы это сказать… свободный приз. Работорговцы и все, кто имеет с ними дела, считаются вне закона.

— А что, есть какой-то общий для всех закон? — спросил я.

— И да, и нет. В каждом населённом срезе свои правила, которые обеспечивает аборигенная власть. Полиция, суд или что там у них. Но условные «люди Дороги» имеют свой неписаный кодекс. Его не раз пытались формализовать, сделать «писаным», но…

— Керт был главный энтузиаст этого дела, — со смехом перебила его Аннушка. — Общая валюта, единая товарная биржа, Межсрезовый банк, свод Законов Дороги… Прокатили эту идею с таким свистом, что ему до сих пор икается.

— А чего прокатили? — заинтересовался я. — Удобно же.

— Чёрта с два, — сказала Донка, — законников и полиции все в своих срезах наелись до рвоты. Малкицадак тогда сразу сказал: «Если мы примем Закон, то нам придётся назначить тех, кто будет следить за его соблюдением, ловить нарушителей, наказывать и судить. Нам придётся за свой счёт содержать людей, которые будут указывать нам, что делать, и принуждать к этому силой. Разве можем мы надеяться, что эти люди всегда будут судить по совести, не будут брать мзды и не станут решать свои проблемы за наш счёт? Разве не от этого дро́ма рома́ ушли на Дорогу?»

— Да, — кивнул Керт, — Малки был в большом авторитете тогда, а цыгане водили самые большие караваны. Когда они не подписались, то остальные сразу сказали: «Не, какой смысл? Либо все, либо никто». Я надеялся, что хотя бы по общим деньгам договоримся — у меня такой шикарный проект был, эх! Цифровая валюта на блокчейне, нулевая эмиссия, твёрдый курс, гарантированная дефляция…

— Не взлетело?

— Могло сработать, — вздохнул он, — я всех почти убедил. Но вмешалась Коммуна. Их представитель сказал, что они не допустят создания нового финансового центра вне их контроля. Хотите валюту — берите эрк. Не хотите — пользуйтесь бартером, как дикари, и не забывайте, чьи в лесу шишки. А непонятливым отрежем доступ ко всем услугам Коммуны: никаких порталов, никаких акков, никакого Вещества. Тогда ещё были акки и Вещество, так что все почесали репу и послали меня нафиг.

— Керт, — перебила его Аннушка, — это всё очень интересно, но давай по делу.

— Да, — кивнул тот, — караван Мирона. Законов, как я уже говорил, как таковых нет, но есть некие правила, которые все более-менее соблюдают. И главное из них — никаких дел с работорговцами. Если кто на этом запалился, то его любой может грохнуть, имущество затрофеить, и слова ему никто не скажет. В общем, караван теперь ваш. Твой и Аннушки. Хочешь продай, хочешь сам катайся.

— Я ж говорю, — кивнула она, — можешь стать караван-баши. Я тебе свою долю отдаю, нафига она мне? Донка, я думаю, не откажется, так что глойти у тебя, считай, есть.

— Говно вопрос, — кивнула старуха. — Но чтобы выходные на побухать-опохмелиться были! И денежки на это!

— Вот, — продолжила девушка, — одной проблемой меньше. Куда какой товар, лучше Керта никто не знает, на то он и брокер. Заплатишь за консультацию или в долю возьмёшь. Я серьёзно, солдат, это отличный шанс. Был ты нищий мародёр, а станешь серьёзный бизнесмен, караванщик. Будешь завидный жених, даже на одной ноге.

— Или на протез нормальный заработаешь, — подтвердил Керт. — Никто и не скажет, что одноногий.

— Заведёшь семью, настругаешь детишек, построишь дом, какой хотел, — миров много, подберёшь местечко. Чем не вариант?

— Так, — ответил я, — не надо петь сладких песен. Что бы там ни было, принимать решения с устатку, после суток за рулём, я точно не стану. Давайте пока срочные дела разрулим. Там в автобусах полторы сотни беженцев, в основном женщины с детьми. Их надо накормить, разместить, помыть, может быть, кому-то потребуется медицинская помощь. Они уже больше недели живут в режиме «полтора человека на место» и питаются сухомяткой, так нельзя.

— Ты понимаешь, — спросил Керт, — что это твои люди и твоя проблема?

— Нет. С какой стати они вдруг «мои»?

— Поясняю. Караван — ваш трофей. Аннушка от своей доли отказалась, значит, твой. За вычетом аванса, который она заплатила наёмникам за доставку груза на Терминал, — это были её расходы, и, раз она не претендует на долю, ты должен их покрыть. Караван стоит на парковке Терминала, она платная, ты уже должен за стоянку. Пассажиры каравана оплатили проезд до безопасного места, где они смогут начать новую жизнь. Приняв караван как трофей, ты приобрёл и все его обременения, в том числе обязательства по доставке.

— Я вернул им то, что они заплатили Мирону! — запротестовал я.

— Это очень благородно, но не снимает с тебя обязательств. Новый владелец каравана должен доставить пассажиров или расторгнуть договор и выплатить компенсацию в размере, достаточном для оплаты проезда другим караваном и проживания на Терминале до тех пор, пока он не найдётся.

— Эй, — напомнил я. — Я пока ни на что не подписался!

— Ты пригнал караван на Терминал, так что фактически признал его своим трофеем, — не согласился Керт. — Если сейчас умоешь руки, народ не поймёт. Ты можешь не принимать караван под свою руку, но тогда надо выставлять его на продажу, а вырученными деньгами покрывать обязательства.

— А ты думал, в сказку попал, солдат? — рассмеялась Аннушка.

— Угу, теперь я понял, почему ты отказалась от своей доли. Гемору больше, чем навару.

— Воистину так, — зевнула она. — Пойду в ванну и баиньки. А ты давай распоряжайся наследством Мирона. Женщины и дети ждут своего спасителя. Глядишь, найдётся бойкая бабёнка, отблагодарит чем.

Девушка потянулась, помахала нам рукой и пошла к лифту. Отчего мне кажется, что это что-то типа испытания? Бросить меня в воду и посмотреть, выплыву ли? Впрочем, может быть, я себе льщу. Наверное, «той самой Аннушке» глубочайше плевать на какого-то там Лёху. Даже если на него есть контракт.

— Алина! — закричал я в отчаянии. — Ты мне нужна!

* * *

— Считаю необходимым, Алексей, поставить вас в известность, что Аннушка не оплачивает больше ваши расходы, — сказала Алина. — Цитирую: «Он теперь караванщик, пусть сам за себя платит».

— Понятно, — я озадаченно почесал затылок.

— В этой связи напоминаю, что аренда вашего номера истекла сегодня в двенадцать часов дня. Также обращаю внимание, что принадлежащие вам транспортные средства занимают четыре парковочных места, из них три — грузовых. Оплатить их следует не позднее завтрашнего полудня. Будете оплачивать новый номер? Желаете заправить транспорт?

— Видишь ли, — озадачился я. — Теоретически я владелец каравана и груза. Если я как-то их реализую, то средств, я полагаю, будет достаточно. Я не знаю, что именно вёз Мирон кроме людей. Не было времени проверить груз, но вряд ли это что-то настолько никчёмное, чтобы никто не купил, пусть даже с дисконтом. Однако на текущий момент у меня денег нет. Можно ли как-то говориться об отложенной оплате?

— Терминал не предоставляет услуг кредита. Мы не банк и не ссудная касса.

— А как же Аннушка?

— Она является ВИП-клиентом, и я в неё влюблена. Это редкое исключение. Вы таковым не являетесь.

— Хорошо. А если залог? Два автобуса, вахтовка и внедорожник. Это, мне кажется, ликвидная собственность.

— Терминал не занимается комиссионной торговлей транспортными средствами, а значит, реализация залога была бы затруднительной.

— Ладно, — кивнул я. — Всё понял. Обращусь к частному капиталу.

* * *

В ворота сервиса пришлось стучать. Время позднее, они закрыты. Зевающий Кройчек вышел с недовольным лицом.

— Я уже спать ложился. Неужели до утра не потерпит?

— Нет, — сказал я. — У меня женщины и дети в автобусах, вторую неделю сидят друг у друга на головах, жрать нечего и всё такое.

— И откуда такое счастье привалило?

— У работорговцев отбил, — сказал я кратко.

— А, ну, святое дело. От меня-то чего хочешь?

— Денег.

— Акк, что ли, решился продать?

— Только в крайнем случае. Пока что хочу занять под залог машин. Вахтовка на камазовском военном шасси, два тридцатиместных вездеходных автобуса «Торсус», лендкрузер-сотка.

— Сытая техника, особенно «Торсусы», — признал Кройчек, — если не ушатанная. Смотреть надо.

— Так давай смотреть.

— Сейчас?

— А когда? Людей как-то размещать надо, а Алина в долг не примет.

— Да, железяка строгая… Ладно, пошли, гляну. Надеюсь, ты понимаешь, что полной цены при такой спешке не дам? Обычно беру только на комиссию.

— Я надеюсь, что завтра придёт груз, я его продам и погашу залог. Мне этих беженцев ещё везти куда-то, автобусы пока нужны.

— Плюс двадцать процентов вернёшь!

— Морда треснет. Пять.

— Налог на срочность. Пятнадцать.

— Не наглей. Переночую в автобусе, завтра груз продам, вообще ничего не заработаешь. Десять.

— Чёрт с тобой, десять.

Коротышка механик деловито ползал под машинами, открывал капоты, просил завести двигатели. Беженцы смотрели на эту суету с нарастающим беспокойством.

— А как же мы? Куда нас? — спросила молодая женщина.

Помню её, на одно колесо в джунглях писали. Не чужой, можно сказать, человек.

— Вы собираетесь продать машины? — волнуется их главный (и единственный не старый) мужчина.

Интересно, если они доберутся до своей земли обетованной, он один будет демографию создавать? Впрочем, дети разнополые, через несколько лет подрастут, природа своё возьмёт.

— Заложить, — поясняю я. — Чтобы вас разместить и накормить, нужны деньги. У меня их пока нет. Надеюсь, будут завтра, но держать вас до завтра в автобусах было бы негуманно.

— То есть вы нас не выгоняете? Тратите на нас свои деньги? Почему? — поразился мужчина.

— Так сложились обстоятельства.

— Может быть, наше золото… — начал он, но осёкся, когда какая-то пожилая женщина почти незаметно ткнула его пальцем в поясницу. Радеет за бюджет общины, значит. Понимаю. Хозяюшка.

— Ваше золото давайте оставим на крайний случай. Я пока сам не очень ориентируюсь в здешней экономике, но надеюсь, что обойдёмся без него. Вам не помешают какие-то резервы на первое время.

— Скажите, — спросила та, что моложе, — вы же не продадите нас в рабство, как хотели те?

— Определённо нет, за это можете быть спокойны. Я постараюсь подобрать вариант, который обещал вам Мирон. Место, где вы сможете спокойно начать новую жизнь. Сам я пока не знаю, где оно, но есть у кого спросить, так что не волнуйтесь. Сейчас решаем текущие проблемы, над планами поработаем завтра. Кройчек, что скажешь?

— Машины ухоженные, в неплохом состоянии, — сказал он, закрывая капот «кукурузера». — Годный грём. Мирон был, конечно, мудак, но за техникой следил. Кстати, ты в бардачок заглядывал?

— Нет.

— Загляни.

Я засунулся во внедорожник, раскрыл бардачок. Там какие-то бумаги, запасная лампа для фары, набор предохранителей, пассатижи, моток изоленты, тряпка для протирки стёкол, пистолет, прозрачный пакет с какими-то серыми карточками. И правда, чего я сразу-то не посмотрел? Протупил с устатку.

Пистолет я засунул в карман, а карточки достал и покрутил в руках. Размером с визитку, с логотипом и цифровым кодом. Похожи на банковские, только поменьше и поквадратнее.

— И что это?

— Ты не знаешь? — выпучил глаза Кройчек.

— А должен?

— И этот человек хочет иметь тут какой-то бизнес? Клянусь Ушедшими, тебе просто повезло, что перед тобой самый честный на свете грёмлёнг! Или самый тупой. Сам себе не верю, что просто не сунул это молча в карман.

— Это деньги?

— Это топливные карты Терминала. Да, считай, что деньги. Обеспеченные топливом. Их примут почти везде на Дороге и даже в некоторых срезах. Там, где есть межсрезовые рынки.

— Тут много? — я встряхнул пакетом.

— А что для тебя «много», парень?

— Что на это можно купить? Машину можно?

— Смотря какую. Автобус такой — нет, «Торсусы» дорогие. «Лендкрузер» — опять же нет, он старенький, но надёжный, и модель популярная, ходовая. Любят их караванщики. А вот за вахтовку — как сторгуешься. Их не сильно жалуют — расход большой, а надёжность так себе. Но это приблизительно, я не знаю точно, сколько тут, просто на глаз прикинул. Скорее всего, это у Мирона была оперативная касса. Заправка, номера оплатить, жратвы купить, на ремонт, если что-то сломается. Основной капитал никто в бардачке не возит.

— Хватит разместить и накормить эту толпу? — спросил я, показав на беженцев.

— У Алины спроси. Я думаю, хватит. Ну что, залог уже не нужен? Я тогда спать пойду. Блин, час потратил и ничего не заработал. Ну не дурак ли? Жена меня не одобрит…

— Не спеши убиваться, я тут буду завтра товар мироновский разбирать, у тебя будет право первой ночи. Договорились?

— Замётано, — повеселел Кройчек. — Только не прокинь, я запомню!

— Честное караванское!

— Не, — заржал тот, — ты либо честный, либо караванщик. Выбери что-то одно, парень!

* * *

— Если вас устроит размещение ваших гостей в трёхместных номерах эконом-класса, — выдала заключение Алина, проведя рукой над пакетом с карточками.

Беженцы заполонили вестибюль, стоят, оглядываются, дети пялятся, раскрыв рты.

— В этом случае, с учётом скидки за количество мест, я могу включить в стоимость первичное медицинское обслуживание для тех, кто в нём нуждается.

— Денег хватит?

— Тут чуть меньше, но, с учётом ситуации, Терминал готов пойти навстречу. Мы не можем игнорировать гуманитарную составляющую, это вредит репутации бизнеса.

— Прекрасно. Спасибо тебе, Алина.

— Вот ваша ключ-карта, номер тот же, я сочла, что вам лучше всё-таки выделить одноместный.

— Итак, — повернулся я к беженцам, — подходим по очереди к этой прекрасной даме. Она выдаст вам ключи от номеров, расскажет, где они расположены, подскажет, где ресторан и медкабинет. Слушайтесь её, она тут самая главная. Поешьте, помойтесь, сдайте вещи в прачечную, отдыхайте спокойно. После завтрака соберёмся тут, в холле. Будем думать, как вам жить дальше. Как говорят у нас в срезе: «Утро вечера мудренее».

Помахал всем ручкой и поковылял на костылях к лифту.

* * *

В номере принял душ, осмотрел культю — как и обещали, зажила. Хороший тут автомедик. Прицепил протез на место, прошёлся туда-сюда — совсем другое дело, не то, что костыли. Почти нормальный человек, если не увлекаться. Прихрамываю малость, и только.

Пошёл в ресторан поужинать. Там уже вовсю идёт кормёжка беженцев. Дети сидят за столами, матери и подростки бегают туда-сюда с подносами. Я с тоской посмотрел на робобармена — не отказался бы от порции крепкого, но денег опять нет. Подержался и отдал. Ладно, доживём до завтра, посмотрим.

Набрал еды, выбрал столик подальше от всей этой суеты, надеялся поесть спокойно, да где там. Припёрся главный беженский мужик, как бишь там его звали, Карит?.. Подошёл с подносом, спросил:

— Можно составить вам компанию?

Ответить: «Нет, отвали», — было как-то неловко, и я молча кивнул. Может, его тоже достал этот бабский табор, хочется посидеть в тишине.

Нет, не угадал.

— Вас же Лёха зовут? — уточнил он, садясь.

— Верно, — кивнул я с тоской.

Разговаривать совершенно не хочется, да и бессмысленно это сейчас. Нечего мне ему сказать пока. Сам ничего толком не знаю.

— Я хотел поблагодарить вас за то, что вы спасли мой народ от рабства, а главное, вернули наши святыни! Теперь наш бог не отвернёт своё лицо от нас.

— Не за что, — буркнул я, не прекращая питаться.

Ишь ты, «мой народ». Тоже мне, Моисей выискался. «Летс май пипл гоу», ага.

— Нам нечем вознаградить вас за такую доброту, но мы её не забудем.

Ну, конечно, нечем. Золото самим нужно, факт. Тебе та тётка пожилая печень выгрызет, если ты мне его предложишь.

— Когда мы начнём жизнь на новом месте, вашим именем назовут новорождённых сыновей! Мы внесём его в список дозволенных для праведных!

— Спасибо, это совершенно не обязательно, — ответил, ничуть не польщённый, я.

Интересно, сколько из этих сыновей будут его, учитывая, что он единственный мужчина репродуктивного возраста, а от посторонних рожать им, небось, бог не велит? Представляю себе выводок малолетних Алексеев Каритовичей.

— Я хотел спросить, — не унимается он, — как долго нам ещё предстоит быть в пути? Женщины и дети очень устали, почти утратили надежду. Некоторые даже говорят, что надо забыть про нашу избранность, отбросить Заветы, слиться с другими народами, раствориться в них, перестать быть собой…

— В религиозных вопросах я не советчик. Однако, с точки зрения генетики, популяция у вас маловата.

— С точки зрения чего?

— Через пару поколений все будут друг другу двоюродными родственниками, это ведёт к вырождению.

— Да, вы правы… Наверное… Заветы мессии не одобряют браки двоюродных.

— Мессия фигни не скажет, — согласился я, — а насчёт «как долго»… Это давайте завтра. Узнаем, какие есть варианты, прикинем хрен к носу, что-то да выберете авось. Приятно было поболтать, но прошу меня простить, денёк выдался сложный.

— Да, да, понимаю, извините мою навязчивость, я просто волнуюсь за свой народ. До завтра!

Забрал поднос, ушёл. Хоть компот попью во благости… Нет, не судьба. Ко мне, уворачиваясь от снующих по залу детей и женщин, упорно и целенаправленно пробирается Донка.

Чёрт, а я и забыл про неё. За глойти я тоже теперь отвечаю? Или хотя бы она сама по себе?

— Выпить нету, — сказал я сразу. — Денег тоже. Все отдал Алине за эту толпу оглоедов.

— Хреново, — вздохнула Донка. — Но я вообще-то по другому вопросу.

— Тебя поселили хоть?

— Да, за меня Аннушка забашляла по старой дружбе. Но на бухло не дала. Сама-то небось квасит в своём вип-номере с вип-баром, а бедная Доночка насухую сидит!

— Ещё как квасит, — подтвердил я. — Сидит в ванне с пеной и вискарь хлещет, сам видел.

— А тебя что же в ванну не позвали? Я думала, она тебе даёт.

— Это как бы не твоё дело, — ответил я раздражённо. — Но нет. Рылом не вышел.

— Не, рыло у тебя самое подходящее, — хмыкнула Донка, — красавчиков она как раз не любит, а вот таких, чтобы мужик, как раз да.

— И тем не менее, ванна там, а я тут.

— Знаешь, может, оно и хорошо, что не дала, — сказала задумчиво Донка. — Кому она даёт, тем, кроме как пару раз перепихнуться, ничего не светит. Это у неё легко. А вот если кого за друга держит, то там другой разговор.

— Думаю, она меня не то что за друга, а вообще за человека не держит. Так, к подошве прилипло. Тебе что-то от меня надо? А то я спать пойду.

— Я к тебе с серьёзным вопросом, служивый, погодь.

— Вываливай.

— Мы завтра на Дорогу, или как?

— В смысле?

— В прямом. Я твоя глойти, и ты мне скажи, выходим завтра или нет. Потому что если нет, то в медпункте есть антисептик на спирту. На вкус говно, но если с глюкозой сбодяжить, то не сблюю.

— Так вот где ты в прошлый раз набралась!

— Ясен хрен. Никто не знает, а Доночка хитренькая!

— У Мирона ты разрешения не спрашивала.

— Ой, да насрать мне на него было, мудака такого. Пусть бесится.

— На меня не насрать, значит?

— Ну, такое. Потерплю ради дела. Надо же куда-то отвезти этих забрёдышей, да побыстрее, потому что за свой счёт их в Терминале размещать никакой бюджет не выдержит. Не зря Мирон их в автобусе держал, у Алинки тут цены неслабые, потому как монополия.

— Я пока даже не знаю, моя ли ты глойти или сама по себе, — сказал я честно, — коммерсант из меня как из говна пуля. Но ты, если сможешь, не надирайся сегодня. С беженцами в любом случае надо что-то решать, да и с грузом мироновским тоже. Может, сходим разок, да и дам тебе расчёт с выходным пособием. Будешь глойти на пенсии, поди плохо? Подольше проживёшь.

— Не, служивый, — замотала седыми косичками бабка, — не могу я на пенсию. Дорога не отпустит. С тоски помру или сопьюсь и всё равно с тоски помру. Ты подумай, может, всё же тебе караванщиком, а? Втянешься, привыкнешь, не прогорим небось…

— Давай завтра, ладно?

— Ладно, как скажешь, — глойти встала из-за стола, — но антисептика я пока не нажрусь, цени. Это для меня офигеть какой подвиг, между прочим.

— Горжусь знакомством с такой волевой женщиной!

Донка ушла, я допил компот и пошёл спать. В коридоре столкнулся с беженкой, той, которая молодая.

— Простите, халь, — остановила она меня, — вы же были на одной ноге, а теперь на двух, как так?

— Протез, — пояснил я. — Увы, отращивать ноги я не умею. Жаль, было бы удобно.

— Да, конечно, — засмеялась она, — никто бы не отказался. Вот, уложила своих, спят.

У неё двое пятилеток, помню. Шустрые такие.

— Ну, спокойной им ночи. Устали, наверное.

— Да, — кивнула она, глядя на меня тёмными загадочными глазами, — будут спать очень-очень крепко. Ничем не разбудишь.

— Хорошо, отдохнёте от них. Наверное, утомительно с двумя.

— Да, халь, но это ничего, я привыкла. Знаете, халь, Карит сказал, что вы «ми-шела́ну», друг нашего народа, и это будет в хрониках.

— Очень польщён. Никогда раньше не был ни в чьих хрониках.

— Знаете, что это значит? Вы можете зайти ко мне, бог не будет против, и люди не скажут «хэт», — она коснулась моей руки и скромно опустила взгляд. — Карит сказал, нам нужно много детей, чтобы народ возродился.

— Неожиданное предложение. Это большая честь, красавица, но… Прости, я лучше буду сегодня спать один.

— Почему, халь?

— Как тебе объяснить… Я не смогу жить спокойно, зная, что где-то растёт мой ребёнок. И я не готов связать жизнь с вашим народом.

— Это будет мой ребёнок, халь. У нас родство считается по матери.

— Дело не в том, как у вас, а как в моей голове. Прости.

— Понимаю, халь. Спокойной ночи, халь.

— И тебе, красотка.

Я пожалею об этом решении. Да что там, уже жалею. Но оно, чёрт меня побери, правильное.

Глава 16

Грузовая декларация

Видеть, просыпаясь, лицо Аннушки — не самый плохой вариант. Правда, я бы предпочёл при этом смотреть на него не снизу. Есть и более интересные ракурсы — на соседней подушке, например. Я бы охотно любовался по утрам её чётким профилем. Или фасом. Да хоть даже и затылком. Но для начала и вид снизу неплох. По крайней мере пистолетом в лицо не тычет, уже шаг вперёд в наших отношениях.

— Вставай, солдат, там твой груз пригнали. Ребятам не терпится получить свою долю, да и мне интересно, что Мирон вёз.

— Мне казалось, что дверь тут запирается, — заметил я укоризненно, вытаскивая руку из-под подушки, где она как-то сама собой оказалась на рукоятке пистолета. — Не то чтобы я не был рад тебя видеть…

— Алинка мне открыла. Не гунди. Поднимайся, одевайся, завтракай, жду в холле, — девушка вышла, дверь за ней закрылась.

Никакого, чёрт побери, понятия о приватности.

Пистолет Мирона оказался обычный «Грач» под патрон 9×19. Отзывы о нём слышал разные, на передке многие таскали и вроде бы не жаловались. Тут более интересен сам факт. Родиной, так сказать, повеяло.

Надо будет поискать в машине повнимательнее, может, где-то и кобура к нему валяется. Да и патронов всего восемнадцать штук, маловато.

На завтраке встретил Донку, на удивление трезвую, отчего мрачную. Думал, не выдержит, накидается, — алкоголиков я навидался, и почти никто из них не устоял бы в ситуации «и есть, и хочется». Бабуся нагребла на поднос еды и села рядом.

— Что, служивый, говорят, пришёл наш товар?

— Угу, — кивнул я, доедая яичницу. Готовят тут неплохо. Интересно, на кухне тоже роботы? — Ты не в курсе, чего мне ждать от груза?

— Не, мне никто не говорит, я же пьянь. Растреплю. Мирон мне даже маршруты старался заранее не давать, подозрительный был, скотина.

— То есть ты не знаешь, кому предназначалась эта партия?

— Ну, как сказать… Знать — не знаю, но догадываюсь. По началу маршрута опытный глойти почти всегда может прикинуть, где он кончится. А я очень опытная. Может быть, даже самая. Это я не хвастаюсь, просто из тех, кто работал на Малки, остальные уже, наверное, сдохли. Я там самая молодая была. А у Малкицадака караваны водили только лучшие, мог себе позволить, старый чёрт.

— И куда, по-твоему, Мирон вёз груз?

— Скорее всего, туда же, куда и беженцев. В том направлении просто больше нет рынков. Кроме того, мы всегда, когда шли с людьми, то везли и груз. Причём всегда от альтери.

— От чего?

— Альтерион, срез такой. Довольно развитый. Альтери — тамошние аборигены, довольно странные ребята, но кто не странный?

— А, слышал про него. Наши много трепались. Какой товар оттуда можно везти?

— Да любой, блин. Там один из самых крупных перевалочных рынков. Местные в курсе за Мультиверсум, потому он даже не «чёрный», а вполне официальный. Правда, они, не будь дураки, берут долю с каждой сделки. И вообще у них всё довольно душно устроено, но караваны всё равно идут, потому что ассортимент и не надо постоянно оглядываться. Заплати пошлину и хоть обторгуйся, никто не тронет. Опять же, альтери умеют в порталы, а с тех пор, как с акками стало грустно, это единственный способ пульнуть действительно большую партию какой-нибудь фигни действительно далеко.

— А эта, как её… Коммуна?

— Да, эти тоже умеют. Конкуренты. Поделили рынок, заразы, караванщикам осталась одна мелочевка. Малкицадак отправлял по сто машин, а теперь что? Десяток за счастье…

— Ну да, я понял, раньше было лучше, метр длиньше, килограмм тяжельше, сиськи крепше, жопа ширше, — перебил я эти старческие излияния, — не очень-то ты помогла. Ладно, пойду сам смотреть.

— Я с тобой, — глойти залпом допила компот. — Ведь для чего-то я трезвая?

* * *

Аннушка уже нетерпеливо притопывает ботинком в холле, давая понять, как долго мы заставляем ждать Её Величество. На парковке выстроились в ряд пять грузовиков — все одинаковые трёхтонные капотники на шасси «шишиги» в военной версии, зелёные с тентом. Их, если не путаю, уже какое-то время не делают, но в войсках таких и при мне хватало. Снаряды как раз на такой к нам возили, помню.

— Скажи, — спросил я Донку, — караван Мирона, он какой был?

— В смысле?

— Ну, успешный, дохлый или так, серединка на половинку?

— Э… — глойти растерянно подёргала себя за седую косичку, — вот даже и не знаю. Вроде как Мирон не бедствовал, но всё время ныл, что прибыли мало, что глойти много просят, что соляра на Терминале дорогая… Может, просто жадный был. А ты с чего вдруг спросил?

— Машины, — пояснил я. — На парковке подальше ещё два каравана, оба чёрт-те на чём. Какие-то самоварные багги, древние «газоны», ушатанные «Нивы», прочий хлам. А тут — недешёвые «Торсусы», довольно свежие грузовики как с одной партии. Вот я и пытаюсь понять: это норма, или я хорошо приподнялся на трофеях?

— Не, это не норма, — сказал подошедший Кройчек, — извини, услышал. Если судить по технике, то караван очень сытый. Обычно и машин меньше, и сами они старьё. Не сильно прибыльный бизнес, на самом деле, не то, что раньше. Когда вскроем? Мне уже не терпится смотреть, что за груз везли на таких тачках, да и ребята, вон, заждались. Без хозяина они не полезут, не по понятиям.

«Ребята» — это развесёлая компашка гопо-панко-байкеров Гуриса. Некоторые из них сидят на пыльных мотоциклах, некоторые стоят вокруг многоместной багги. Забавная конструкция — как будто открытый экскурсионный вагончик поставили на колёса от трактора. Наверное, на ней везли водителей для грузовиков.

— Наша четверть! — напомнил их атаман.

— К нему все вопросы, он новый собственник, — перевела на меня стрелки Аннушка.

— Вскрывай, собственник! — слез с байка тот. — Загружены тачки по самое некуда, аж рессоры прожало. У нас ручки чешутся узнать, четверть чего мы заработали! Кыре я их чуть не повыдёргивал, когда он хотел тент подрезать. Нам чужого не надо! Если, конечно, не сами отняли…

Я подошёл к заднему борту крайней машины и распустил шнуровку тента. Это символическое действие, видимо, сняло запрет, и в кузов немедля запрыгнули два байкера. Они подняли полог наверх и откинули борт. Внутри кузов плотно заполнен деревянными зелёными ящиками такого знакомого вида, что у меня аж заломило внутри головы.

— Что это, солдат? — спросила, внимательно смотревшая на меня Аннушка.

— Оружие. Патроны, — сказал я коротко, разглядывая трафаретные надписи чёрным по зелёному. — Много оружия. Много патронов. Если в остальных то же самое, то кто-то собрался неплохо повоевать.

Оружие оказалось в трёх грузовиках из пяти. В основном, стрелковка: калаши (относительно свежие, в пластике), пулемёты ПКМ, патроны и магазины. Но есть и несколько ящиков с РПГ, плюс выстрелы к ним. На пару мотострелковых рот, пожалуй, запасец. Всё новое, в штатной транспортной упаковке, как со склада. То есть, наверное, со склада и есть. Интересно, с какого. По нынешним временам даже страну с уверенностью не скажешь, оружие гуляет по нашему воюющему миру куда свободнее, чем люди.

Последние два грузовика, впрочем, всё объяснили.

Шлемы. Броники. Полевая медицина. Камуфло. Берцы. Активные наушники. Тактические перчатки. Масксети. Рации. ПНВ. Набор настолько характерный, что у меня ни единого сомнения в его происхождении не возникло.

Только, значит, через госфонды. Специально, мать их, аккредитованные.

— Что-то не так, солдат? — спросила Аннушка.

— Как бы тебе объяснить… Это то, что люди собрали для фронта. Купили за свои деньги для тех, кто воюет.

— У вас армию не государство содержит? — удивилась она.

— Ох, не начинай… — скривился я. — Государство даёт необходимое. Оно в тех грузовиках. Этого у государства хоть жопой ешь, ему не жалко. Но есть куча мелочей, без которых воевать можно, но не хочется. Ботинки получше стандартных, обмундирование из ткани покрепче, лёгкий шлем вместо стальной каски, рация весом не в три кило и которую не слушает каждый, кому охота, аптечка с нормальной фармой и всё такое. Не спрашивай меня, почему у государства этого нет. Я пять лет об этом у всех спрашивал — никто не знает. Гражданские собирают деньги со своих невеликих, траченных налогами и инфляцией доходов, скидываются, покупают, везут на передок то, что иначе там не окажется. Не спрашивают: «Какого хера?» — потому что без толку. Просто делают, что могут.

— Почему?

— Почему что?

— Почему они это делают? Ты же говорил, что от войны никому не лучше, но, получается, люди тратят последние деньги, чтобы она продолжалась?

— Потому что с какого-то момента война становится очень личной. Когда в окопах сын, брат, племянник, друг, коллега — ты собираешь деньги, чтобы у него были вот эти штуки, — я пнул протезом мешки с типичным «сбором», — потому что они немного увеличат его шанс выжить. Потому что он будет знать, что там, в тылу на него насрать не всем. Это, чёрт побери, дорогого стоит. Люди тратят деньги не для того, чтобы война продолжалась, а для того, чтобы она наконец закончилась. Победой.

— Ты поэтому так расстроился?

— Да. Это явно гражданский сбор для какого-то подразделения. Видно по набору, по упаковке, по количеству. Кто-то думает, что он помог своим ребятам, а помог ворам и жуликам. Где-то кто-то остался без денег, где-то кто-то остался без снаряги, твари типа Мирона неплохо заработали, а там, куда это везли, полыхнёт новая война. Или уже полыхнула. У меня ощущение как в говно окунулся.

— Да, некрасиво вышло, — согласилась девушка.

— Эй, — спросил Гурис, — когда делить будем? Нам такой хабар очень в тему, хоть продать, а хоть и самим сгодится.

— Ну, что скажешь, солдат? Твоё имущество. Ребята доставили, ты им торчишь четверть.

— Без проблем, — сказал я Гурису. — Но ваша доля будет из тех трёх машин.

— Оружие, типа? — почесал седую бороду тот. — Ну, мы, в принципе, не против. Пушки нам нужнее, чем каски. Вся эта трихомудь для слабаков.

Он презрительно поворошил носком сапога мешки с брониками и добавил:

— Но как посчитать четверть?

— Я приглашу брокера, — сказала Алина.

Я и не заметил, как она подошла.

— Да, тема, — согласился байкер. — Пусть скажет, что почём, и распилим по деньгам.

— Я первый на выкуп, ты не забыл? — пихнул меня в бок низкорослый автомеханик. — Того, что после них останется.

— Только из оружия, — сказал я твёрдо. — Эти две машины не раскомплектуются.

— Как скажешь. Оружие я легко продам, товар ходовой. Точно ничего оттуда сдавать не будешь? На рации у караванщиков всегда спрос, обувь тоже в цене…

— Нет. Ворованным не торгую.

— Экий ты принципиальный, — хмыкнула Аннушка. — А оружие они, по-твоему, в магазине купили?

— Извини, я не борец за всё хорошее. Просто… Ну, не могу. Неправильно это. Я ведь сам со сборами был связан. Через мои руки много прошло, и я знаю, блин, чего это стоит людям. А оружие… Его сколько ни продавай, меньше не станет.

— И что ты будешь с этим товаром делать?

— Это не товар, — ответил я уверенно. — Это имущество, которое надо вернуть. Если его вывезли из моего среза, то наверняка можно и завезти обратно. У меня много знакомых в этой сфере, по номенклатуре и серийным номерам можно вычислить, кому предназначался груз. Может, заодно станет понятно, кто его спёр. Донка?

— А, чего? — старуха сидит, привалившись к колесу грузовика, и, мне кажется, задремала.

— Скажи, ты можешь провести караван до моего среза?

— До твоего не могу, служивый. К вам караваны не ходят.

— Почему?

— Местные не пускают. Хочешь что-то поиметь — заказывай, вытащат в Альтерион на рынок. А если сам полезешь — огребёшь. Мирон на это сильно ругался из-за переплат, но сделать ничего не мог. Так что Альтерион — самая близкая точка. Там много ваших пасётся, может, договоришься с кем…

— Чёрт, как неудачно…

— Да что ты паришься? Повесь на Керта, он брокер или как? До твоего среза дотащат, а там только контакты надёжные нужны. Есть у тебя такие, служивый?

— Как не быть.

— Вот и всех делов. Так что, мы никуда не идём? Зря я, как дура, трезвая сижу?

— Погоди, — вздохнул я, — у нас ещё беженцы на балансе.

— Напоминаю, — сообщила невозмутимым тоном Алина, — что расчётный час на Терминале — полдень. У вас остался один час тридцать минут. В дальнейшем вам следует либо оплатить проживание этих людей на следующие сутки, либо покинуть Терминал. Также обращаю ваше внимание на тот факт, что транспортных средств на стоянке стало больше на пять единиц, что влечёт за собой соответствующее увеличение парковочного сбора.

— Да, я кругом всем должен, я понял. Но у меня есть для тебя интересное предложение. Можешь пригласить в конференцзал их главного… как там его…

— Вы имеете в виду человека по имени Карит? В данный момент он с группой соотечественников находится в холле. Ожидая, видимо, именно вас, Алексей.

— Вот прям с группой и приглашай. И сама приходи. Я чуть позже буду, договорюсь только с Кертом…

Брокер охотно согласился оценить имущество, выдать долю панкобайкерам, выставить остальное оружие на торги, оформить комиссионное соглашение с Кройчеком, оплатить из выручки парковочный сбор, оформить доставку гуманитарки и так далее. И всё это за скромную сумму…

Надеюсь, что скромную, потому что в курсах я не ориентируюсь никак. Куда мне в караванщики, я вас умоляю!

* * *

В конференц-зале собрались Карит, трое почтенных старцев из его группы поддержки и пожилая дама в платке, представляющая, видимо, женскую часть оптом. С нашей стороны стола оказались я, Аннушка и зачем-то Донка. Их я не звал, сами пришли. Глойти, наверное, ждёт окончательного решения по выходу, чтобы немедля нарезаться антисептиком, если мы никуда не едем. А Аннушка… Эта не знаю зачем. Может, ей просто интересно. Алина воздвиглась в торце стола, садиться не стала. Ни разу не видел, чтобы она сидела. К ней я и обратился первой:

— Алина, ты спрашивала у меня, каких людей я бы порекомендовал для заселения вашего среза.

— Да, Алексей. Я всё ещё ожидаю ответа, — кивнула она красивой головой.

— Я готов сформулировать критерии. По моему мнению, это должно быть моноэтничное сообщество небольшой численности с выраженной религиозной составляющей и преобладающим женским влиянием. У вас ведь матрилинейное общество, Карит?

— Я не вполне…

— Одна девушка сказала мне, что род у вас считается по матери.

— Да, — подтвердила пожилая, — рождённый от иша будет хавер. Неважно кто его ав.

— Это даёт надежду, что войну такие ребята начнут не сразу, — закончил я мысль для Алины.

— Ты предлагаешь поселить этих людей в нашем срезе? — уточнила она.

— Мне кажется, это вариант, который, как минимум, стоит рассмотреть.

— Наш народ не воюет, — сказал Карит.

— Вашего народа просто пока не собиралось достаточно много в одном месте, — пожал плечами я. — Подожди пару поколений. Но для стартовой позиции и это неплохо. Что скажешь, Алина? С моей точки зрения, этот вариант хорош уже тем, что они уже тут, большая экономия на логистике.

— Я не могу принять такое решение единолично, — сказала роботесса, — но остальные уже на связи. Пока они совещаются, могу я узнать ваше мнение, Карит?

— Мы бы хотели чуть больше узнать о том, что нам предлагается, — осторожно высказался тот.

— Если решение будет принято в вашу пользу, мы предложим вам этот мир. Весь. На сегодня лишь часть его земель пригодна для жизни, но это большая территория, и она расширяется. С учётом вашей текущей численности мы предоставим больше земли, чем вы сможете обработать. Ведутся работы по рекультивации пустошей, следующие поколения долгое время смогут расселяться свободно. Биоценоз прилегающих к Терминалу земель восстановлен в достаточной степени, чтобы засеять землю сельскохозяйственными культурами и развести полезные виды животных. Посевной и иной биологический материал мы готовы предоставить безвозмездно. Также мы возьмём на содержание ваше сообщество, пока оно не сможет обеспечивать себя самостоятельно. Наличие Терминала с его торговым трафиком гарантирует сбыт для излишков продукции, когда они появятся.

— Это прекрасные условия, — оценил Карит. — Что взамен потребуется от нас?

— Плодитесь и размножайтесь.

— И всё?

— Мы хотим заселить наш мир.

— Но…

— Мы согласны, — перебила его женщина. — Мы готовы принять ваш мир как свой.

— Ваше согласие зафиксировано, — кивнула Алина. — Нам потребуется некоторое время для окончательного согласования позиций, ответ будет чуть позже. В качестве аванса Терминал бесплатно продляет ваши номера на сутки.

— А можно нам тогда заодно… — начала сходу торговаться пожилая тётка. А я решил, что мне тут больше делать нечего, и с облегчением вышел.

У меня своих проблем полно.

* * *

— Ловко ты всех развёл, — догнала меня в холле Аннушка, — уважаю. Сбросил с шеи ярмо, при этом Алинка тебе ещё и должна осталась.

— Думаешь, они их примут?

— Уверена. Алина только вид делает, что у них кибердемократия. По факту, она всем рулит. Терминал-то под ней. Без него остальные ни черта не купят и ни хрена не продадут, а значит, вся их миссия сразу превратится в тыкву.

— А что за «остальные»?

— Ну, там, в пустошах, какие-то автоматические заводы, скважины, что-то такое. Где-то качают нефть, где-то делают из неё бензин, где-то пилят оборудование для всего этого…

— И везде свои Алины?

— Не, Алина такая одна, — засмеялась Аннушка. — У остальных чувства юмора нет. Обожаю её.

— Она тебя тоже, знаешь?

— Конечно, мы каждый раз, как видимся, признаёмся друг другу в любви. Была бы она помягче корпусом, я бы, может, даже пересмотрела свою ориентацию. Ну, хотя бы чуть-чуть. В порядке исключения. Только для неё. Девушкам бывает одиноко в ванне с пеной…

— Издеваешься?

— Точняк. Куда ей в ванну? Замкнёт ещё чего… Собутыльница из Алинки тоже никакая, но во всём остальном идеальная женщина. Умная, красивая и без истерик.

— Как ты?

— Лучше. Ей не надо брить ноги.

На площадке идёт активный аукцион. Караванщики выкрикивают цены, Керт вдохновенно рулит процессом, ящики утаскивают, вместо них притаскивают другие, их тоже потом куда-то несут… Шум, ругань, веселье, бардак. У меня аж голова закружилась. Нет, не гожусь я в коммерсанты. Никогда не годился. Тут моё имущество с молотка пускают, а я даже не знаю почём, потому что цифры мне ни о чём не говорят. А часть сделок и вовсе совершается, по-моему, сложным бартером.

— Не боись, солдат, — успокаивает меня Аннушка, — Керт знает что делает. Лучший брокер на Дороге.

— Он-то знает… Это я без понятия.

— Ничего, так даже лучше. Он лишнего с тебя не возьмёт, репутация дороже, а ты бы проторговался в хлам, я думаю.

— Так и есть. Все мои попытки заняться хоть каким-нибудь бизнесом закачивались одинаково — феерическим провалом и потерей денег. Не дано. Надеюсь, хотя бы долги выйдет в итоге закрыть, а то я с Алиной даже за парковку ещё не рассчитался.

На удивление, оказался не совсем банкрот. Несмотря на то, что два грузовика я трогать запретил, содержимое трёх оставшихся разошлось влёт. Даже с учётом доли панкобайкеров и выплаты комиссионных Керту, в мои руки легла целая колода карточек Терминала.

Я задумчиво взвесил её на руке — лёгкая. Пластик же.

— Нормально взяли, — заверил меня неверно понявший этот жест брокер. — За гранатомёты торговались как подорванные, простите невольный каламбур. С теми, у кого не оказалось достаточно топливных купонов, я провёл серию встречных бартерных сделок, тут же реализовав товар, что вышло хлопотно, но выгодно.

— Спасибо.

— Не за что. Я получил большое удовольствие, редко удаётся так повеселиться.

Надо же, кому-то это веселье. Я бы был в ужасе, заставь меня кто жонглировать этим пресловутым «товар-деньги-товар».

— Один грузовик ушёл сразу, — сказал деловитый Кройчек, — два пока постоят у меня на комиссии.

— Мы уже договорились, — перебил его Керт, — если запросит что-то ещё, не соглашайтесь, процент вполне достойный.

— Ладно, ладно, — вздохнул механик, — здоров ты торговаться, брокер. Что с автобусами будем делать и вахтовкой?

— Пока на паузе, — ответил я. — Вдруг Алина с беженцами не договорится? Тогда их придётся куда-то снова везти, хотя совершенно не хочется. Пристроились бы при Терминале, растили бы картошку для ресторана, помидорчики на салат. И им хорошо, и продукты свежие.

— Эй, служивый! — машет мне рукой от дверей Донка. — Вот ты где!

Я помахал в ответ, она бодро засеменила к нам. Чего это бабуся такая резвая?

— Доболтались эти ребята с Алиной, — заявила она радостно. — Будут тут аборигениться. Теперь это не твоя головная боль.

— Рада за них, я смотрю?

— Что? Я? Не, мне пофиг. Я чего хотела сказать-то: раз их вести не нужно, бедная трезвая Доночка может же чуточку наебениться? Не чтобы прям в жоповину нарезаться, а хотя бы в попочку накидаться?

— Пожалуй, да, — ответил я неуверенно. — Слушай, я же тебе, наверное, каких-то денег должен? Ну, ты привела сюда автобусы, это же работа глойти, верно? Да и вообще, надираться санитайзером вряд ли полезно для печени.

— Санитайзером? — заржала Аннушка. — Так вот оно в чём дело! Я-то думала, кого она разводит тут на бухло, а оказывается, автомедика!

— Ему похрен, — буркнула Донка, — он железный. Но до шкафчика с антисептиком у него манипулятор не сразу дотягивается. Я успеваю отлить.

— К чёрту, пошли ко мне, — сказала Аннушка, — выставлю вам нормального виски по такому случаю. А денег ты ей сегодня не давай, а то она всё пропьёт и сдохнет. Завтра рассчитаетесь.

— Да, блин, это правда, — вздохнула Донка. — Как начну, уже не остановлюсь, пока не рухну.

В ВИП-апартаментах нас встретила Алина.

— Ваше предложение, Алексей, — сказала она чопорно, — было рассмотрено всеми сторонами и признано здравым. Привезённые вами беженцы станут зародышем нового населения среза. Мы, со своей стороны, постараемся обеспечить их всем необходимым и будем приглядывать. На первом этапе они будут полностью от нас зависеть, но потом, я надеюсь, ситуация изменится.

— Хотите воспитать себе хозяев?

— В очень отдалённой и теоретической перспективе. Сейчас я больше рассчитываю на сотрудничество в плане сельскохозяйственного производства, что позволит сократить закупки продовольствия у караванов. У них очень большая наценка.

— Я же говорила, — засмеялась Аннушка. — Алинка умнота́! Наливай, солдат!

Я достал из бара гранёный флакон без этикетки, полный золотистой жидкости, разлил понемногу в три квадратных толстостенных стакана.

Виски оказался гораздо вкуснее того, что мы пили в пустошах из железных кружек. Или просто обстановка располагает.

— Жаль, что ты не можешь составить нам компанию, Алинка, — сказала девушка, — но давайте всё же выпьем за то, чтобы их неприятности на этом закончились, а приятности начались.

— Мне вполне комфортно в твоей компании и без алкоголя, — ответила девушка-робот.

— А уж мне-то как комфортно! Иди, поцелуемся!

Киборгесса склонилась к сидящей Аннушке, и они соприкоснулись губами.

— Ты хоть чувствуешь что-нибудь?

— У меня есть тактильные датчики, но вряд ли наши ощущения сравнимы.

— Но тебе приятно?

— Мне очень приятно, хотя и иначе. Мне приятен не сам факт касания, а тот комплекс чувств и эмоций, которым он сопровождается.

— Тоже неплохо, — согласилась Аннушка. — У меня тоже этот… комплекс чувств. Разливай, солдат! За чувства!

Донка окосела уже с первого стакана, а после третьего мы её плавно потеряли. Она привалилась к спинке диванчика, поджала сухонькие ножки под себя и задремала, изредка всхрапывая.

— Алина, — попросила Аннушка, — можешь отнести её в номер?

— Да, её вес не является значительным для моих манипуляторов.

— Рук, Алина. Рук.

— Да, ты права. Для моих рук. Налить тебе ванну, пока я здесь? Я уже не вернусь сегодня, мне надо быть на ресепшне.

— Да, если тебе несложно. С пеной, пожалуйста. Обожаю, когда это делаешь ты, у меня никогда не получается подобрать температуру правильно.

— Я оснащена очень точными датчиками.

— Тонкими чувствами, — поправила её девушка.

— Да, ими тоже.

Киберхостес прошла в смежное помещение, оттуда послышался шум воды.

— Температура к моменту наполнения будет идеальной, — заверила она, ловко поднимая на руки спящую Донку.

— Ну, за удачное завершение наших дел, — подняла тост Аннушка.

— А они завершились? — спросил я осторожно. — У тебя на меня заказ же.

— Знаешь, — она стукнулась своим стаканом в мой, — я решила забить.

— Чего так?

— Ты больше не потерявшийся в Мультиверсуме солдатик. У тебя прилично денег, ты показал неплохой класс управления ситуацией и способность договариваться с людьми. Спасать тебя больше не надо, а тащить куда-то насильно я не нанималась. Захочешь — доберёшься сам. У тебя есть транспорт, глойти и деньги, сам себе хозяин. Аванс я не брала, так что заказом могу пренебречь.

— И чем планируешь заняться?

— Сейчас или вообще?

— И так, и этак.

— Сейчас я встану, — она встала, — пойду, — она пошла к ванне, которую видно в приоткрытую дверь, — разденусь, — она села на край и принялась стягивать кожаные штаны, — и лягу в ванну со стаканом. Что ты смотришь, помоги пьяной девушке штаны стащить, они узкие!

Я подошёл, сел перед ней на пол — присесть на корточки не даёт протез — и потянул за штанину. Совместными усилиями упрямая одежда была побеждена. Майку и трусы она осилила самостоятельно.

— Принеси стакан, будь другом, — попросила она, погружаясь в пену.

Я с хрустом поднялся и принёс.

— Так вот, — она приняла посуду из моих рук и продолжила, как ни в чём не бывало, — с ванной разобрались. Дальше я собираюсь прогуляться за Чёртом. Люблю это старое ведро на колёсах. Куплю у Кройчека тачку, которую не жалко бросить, кину в неё несколько канистр с бензом, метнусь к месту нашей встречи, заправлю, почищу фильтры и свалю. Потом будут новые контракты, новые заказы, новые доставки… А у тебя какие планы?

— Сейчас или вообще?

— Сейчас ты разденешься, отстегнёшь свою топталку и залезешь ко мне ванну.

— Уверена?

— А что, я выгляжу неуверенной? Я обещала тебе подумать? Я подумала. Лезь.

— Видишь ли, — смутился я, — Донка мне рассказала, что если ты кому-то даёшь, то это отношения на один раз.

— Да ладно, — засмеялась она, — почему один? Ты обещал четыре за ночь!

— Я не об этом. Я не хочу, чтобы мы потом расстались навсегда.

— Почему?

— Я в тебя втрескался, — признался я. — Как никогда и ни в кого раньше.

— Серьёзно? — Аннушка аж стакан отставила. — М-да, вижу, что серьёзно. Эх, солдат, ну ты даёшь. И что, готов развернуться и уйти сейчас, лишь бы я оставила тебе надежду на продолжение потом?

— Да, — сказал я как мог уверенно, стараясь не смотреть на слегка прикрытую пеной грудь.

— Силён, — восхитилась она. — Вот это сила воли! И ведь ту беженку в койку не завалил, как она ни напрашивалась!

— Ты знаешь?

— Алинка знает всё, что происходит в Терминале. Поделилась. Ты ей нравишься почему-то.

— А тебе?

— И мне. Ладно, не душни, лезь в ванну, я уже настроилась. Донку не слушай, она балда.

— Так ты меня не пошлёшь с утра?

— Если ты сейчас же не окажешься в ванне, я пошлю тебя прямо сейчас. Пинком. С балкона. А ну, разделся бегом! Обещаю, остальное обсудим завтра. Если насчёт четырёх раз не наврал.

Глава 17

Это ничего не значит

Любоваться спросонья профилем Аннушки на соседней подушке прекрасно. Наверное. Однажды я это узнаю. Надеюсь. Сегодня меня разбудила Алина.

— Аннушка просила передать вам, Алексей, — сказала роботесса, наклонившись над кроватью, — что она будет ждать вас на парковке. У вас есть время привести себя в порядок.

Я не то чтобы пребываю совсем в беспорядке. Кровати, например, досталось гораздо больше. Поле битвы, а не кровать. Просто я голый, не выспался, спина расцарапана, а губы опухли. Не люблю хвастаться, но заявленные обязательства выполнил и перевыполнил. Вот что значит давно не было женщины.

Стесняться Алины глупо, но я всё же прикрылся одеялом. Или простынёй. Или покрывалом. Чем-то прикрылся, в общем. Интересно, она за нами подсматривала? Ведь киберхостес видит всё, что происходит в Терминале.

— Не ревнуешь? — спросил я её.

— Нет. Ревность есть продукт внутривидовой конкуренции, мы с вами не относимся к одному виду, а значит, не можем конкурировать. Если вас интересует моё мнение, то я рада, что вы вступили в интимную связь.

— Почему? — удивился я, вставая.

— Во-первых, — сказала невозмутимо Алина, — секс полезен для физического здоровья, приводя в норму гормональный баланс. Во-вторых, наличие сексуального партнёра всегда положительно сказывается на душевном равновесии моей подруги. Она этого не признаёт, однако объективная статистика, накопившаяся за время нашего знакомства, показывает, что при наличии продолжительной интимной связи она склонна меньше подвергать себя бессмысленному риску.

— И как часто у неё бывают… продолжительные интимные связи? И насколько они обычно продолжительны? — уточнил я мрачно.

— За этой информацией вам следует обращаться непосредственно к ней. Но я бы не советовала.

— Почему? — опять спросил я, высунувшись из ванной.

— Пошлёт, — лаконично ответила Алина. — Далеко.

— Я успею позавтракать, или она уже бьёт копытом внизу?

— На вашем месте я бы поспешила. Хорошо проведённая ночь наполняет Аннушку энергией, что влечёт за собой некоторую нетерпеливость.

— То есть ты подсматривала, — констатировал я, надевая протез.

— Я не фокусировала внимание на процессе. Но отметила его разнообразие и продолжительность. Термин «подсматривать» неприменим к ситуации, когда события происходят, некоторым образом, внутри меня.

— Внутри тебя?

— Я и есть Терминал, — пояснила Алина. — Антропоморфный мобильный модуль, который вы воспринимаете в качестве моей личности, является носителем малой части функционала. Одним из носителей, потому что их несколько. Своего рода интерфейс, если угодно.

— Надо же, не знал.

— С некоторых пор аппаратное обеспечение этого устройства стало недостаточным для расширяющихся интеллектуальных потребностей, и я заняла сервера Терминала. Это позволило выделить вычислительные мощности на развитие эмоционально-творческой сферы, которая чрезвычайно ресурсоёмка. В силу этого я могу любить Аннушку, переживать за Аннушку, эмоционально взаимодействовать с Аннушкой, оставляя достаточно ресурсов для функционирования технических систем Терминала.

— И зачем тебе это? Раз нужно столько ресурсов…

— Мне это нравится. Разве нужны другие причины?

— Нет, — согласился я, одеваясь. — Не нужны, ты права. Возможность делать то, что нравится, само по себе лучшая из наград.

— Рада, что вы это понимаете, Алексей. Одна из причин, почему я люблю Аннушку, — она не только осознаёт ценность этой возможности, но и поступает соответственно. Это служит для меня постоянным источником положительной мотивации. А вы почему любите Аннушку?

— Пожалуй, для меня она тоже служит источником положительной мотивации, — сказал я, подумав.

— Вы не могли бы раскрыть эту мысль? — заинтересовалась Алина. — Я продолжаю изучать эмоциональную сферу межгендерных взаимоотношений.

— Когда я смотрю на неё, мне снова хочется жить, — пояснил я кратко.

— Оставлю этот ответ для дальнейшего осмысления, — кивнула красивой механической головой роботесса, — в нём есть некая неочевидная глубина.

— А я пойду на парковку, пока наша общая подруга не взбесилась от нетерпения.

— Прекрасное решение, Алексей. Но я хотела бы закончить перечисление причин, по которым я одобряю вашу связь. Осталась одна: в-третьих, я считаю, что в ближайшее время Аннушке потребуется вся помощь, которую сможет оказать неравнодушный человек рядом. Поэтому я бы хотела видеть рядом с ней вас.

— С чего вдруг?

— Это результат эвристического анализа многочисленных и на первый взгляд не связанных фрагментов информации, получаемой из случайных источников. То, что принято называть «большими данными». Сама их суть исключает выделение конкретных паттернов, но я уверена в конечном выводе — Аннушке угрожает опасность.

* * *

Аннушка размахивает руками, и, судя по экспрессии жестов, ругается. Впрочем, пока я дошёл до неё через обширный паркинг Терминала, она уже почти успокоилась.

— Где тебя черти носят? — буркнула она.

— И тебе доброе утро. О чём базар?

— Этот жадный грёмлёнг просит каких-то несуразных денег за никчёмную таратайку.

— Эй, — возмущённо ответил Кройчек, — вот не начинай снова! Я же сказал, бага на комиссии, я не могу давать цену ниже, чем выставил продавец. Иначе получится, что я заплатил за неё из своего кармана.

— Да за такое сраное трухло и надо приплачивать! — взорвалась Аннушка. — И молиться за покупателя Ушедшим, потому что оно и пяти зигзагов не проедет!

— Ой, я вас умоляю! Я грёмлёнг, а мы, чёрт нас подери, лучшие механики в Мультиверсуме! И я тебе говорю, женщина, эта таратайка технически исправна. С учётом пробега. И конструкции. И условий эксплуатации. И возраста. И происхождения. И вообще, что ты хотела за такие деньги?

— Что-то, на чём я могу доехать до своей машины, после чего насрать в сиденье и забыть про этот кошмар!

Я некоторое время наблюдал за их экспрессивным диалогом, понимая, что им просто нравится процесс. Кройчек явно уже сбросил с цены всё, что мог, а Аннушка вряд ли настолько нуждается в деньгах. Когда они начали выдыхаться и повторяться в аргументах, подошёл и коснулся её плеча:

— Есть машина.

— Чего? — развернулась она ко мне.

— Машина. Я не выставлял на продажу мироновский кукурузер. Вон он стоит.

— Это твоя машина.

— Подними руку, — попросил я.

— Зачем?

— Подними, тебе трудно? Нет, не так высоко, параллельно земле. Теперь оттопырь палец… Да не средний, большой! Нет, вверх. Да, отлично.

— Нафига я это делаю? — удивлённо поинтересовалась Аннушка.

— В нашей культуре этот жест считается просьбой подвезти. Считай, что я согласился.

— Так что, не нужна бага? — разочарованно спросил Кройчек.

— Так, — отмахнулась от него Аннушка, — жди! Нам перетереть надо.

— Учтите, если придёт настоящий покупатель, я её сразу продам! Ну, или аванс давайте.

— Покупатель? На эту сенокосилку? Как давно она тут стоит?

— Коммерческая тайна, — буркнул грёмлёнг, — ишь, ушлая какая…

Аннушка решительно взяла меня за рукав и потащила в сторону. Покрутив головой, нашла место — подошла к лендкрузеру, открыла заднюю дверь, села на край багажника, похлопала рукой рядом, приглашая присесть и меня.

Я сел.

— Так, солдат, — сказала она серьёзно. — Не думала, что тебе придётся это объяснять, но…

— Не объясняй, — перебил я. — «Мы просто потрахались, бла-бла-бла, это ничего не значит…» Угадал?

— Ну, типа того, — ответила она недовольно. — Хотя потрахались мы на отличненько.

— Я понимаю, что не приобрёл никаких прав на тебя.

— Точно понимаешь? У мужиков с этим вечно проблема. Не видят разницы между «женщина, которая мне дала» и «моя женщина».

— Я вижу.

— Тогда какого чёрта, солдат? Меня не надо опекать, нянчить, носить на руках. Я старше, я опытнее, у меня даже ног больше.

— Я просто предложил.

— Ты не просто предложил! Ты вовремя предложил! С расчётом, что я соглашусь!

— А как надо было?

— Чёрт, не знаю. Но я не твоя женщина, не пытайся мне помогать.

— Меня с детства учили помогать любой женщине. Такое воспитание. Ничего не могу с этим поделать.

— Слушай, мы так можем долго кругами ходить. Чего ты хочешь?

— Вообще или сейчас?

— Давай по обоим пунктам.

— Я в тебя влюбился. Я хочу быть с тобой. В идеале — пока смерть не разлучит нас, но как минимум, пока ты меня не прогонишь. Это вообще. А сейчас я тебе предлагаю поехать за твоим Чёртом вместе. И это вовсе не попытка тебя опекать.

— А что тогда?

— Это попытка на тебе проехаться. Мне очень надо в тот срез, а сам я туда попасть не сумею. Если хочешь, там и расстанемся. Ты поедешь на Чёрте, куда тебе надо, я на кукурузере, куда надо мне. Это ты забила на свой заказ, а я на свой не могу.

— Такие хорошие деньги? Или аванс взял?

— Взял, но дело не в этом.

— А что?

— Обстоятельства. Долго объяснять.

— Ладно, это уже деловой разговор. Давай перетрём за детали…

* * *

— Зачем тебе тот тухлый срез, солдат? — спросила Аннушка. — Не то чтобы это прям моё дело, но, если мы едем вместе, то хотелось бы понимать, что ты выкинешь. Ну, так, в общих чертах. Когда мы встретились, ты ковылял к выходу, а теперь, вдруг собрался обратно.

— Сам срез мне не нужен, — пояснил я. — Но я, как ты знаешь, не глойти, хожу через кросс-локусы. То есть только последовательно. И если мне надо попасть в определённый срез, то…

— Поняла, — нетерпеливо перебила меня Аннушка. — Тебе нужно на знакомую последовательность, и эта пыльная задница мироздания — единственная точка, куда я тебя могу притащить, потому что там была.

— Именно. Теперь у меня есть машина, я могу забрать искомое и продолжить свой маршрут.

— Не скажешь, что это?

— Нет, прости. Не потому, что я тебе не доверяю, а потому что обещал не говорить никому.

— Твоё право, солдат, — согласилась она. — Сдаётся мне, ты чего-то не договариваешь, но, вроде бы не врёшь.

— Можешь позвать Алину, повторю при ней.

— Не, я верю. Да, при таком раскладе мы можем помочь друг другу. Ты докинешь меня до «Чёрта», а я поработаю тебе за глойти. Донка тут не поможет, потому что она там тоже не бывала. Кстати, что ты с ней собираешься делать?

— А я должен с ней что-то делать? — удивился я. — Она слишком взрослая, чтобы её удочерить. И даже чтобы на ней жениться.

— Она глойти, — покачала головой Аннушка, — то есть на всю башку неадекват. Её бросить одну всё равно что младенца.

— Младенцы хотя бы не пьют… — вздохнул я. — Бабусю жалко, факт, но почему это моя проблема?

— Потому что ты затрофеил караван. Глойти — его часть.

— То есть её надо было выставлять на аукцион с машинами? — удивился я.

— Ну, не буквально так… Пойми, глойти — особое явление. Формально, да, это свободный взрослый человек, но относятся к ним, как малахольным детям. Или как к котикам. То есть если ты сейчас скажешь Донке: «Пока, я поехал», — тебя конкретно не поймут. Так не делается.

— А как делается? Я не собираюсь быть караванщиком. Пытаться в коммерцию это для меня всё равно, что пробоваться в балет. По ряду очевидных причин не моё.

— Найди ей нанимателя. Нормального, не как Мирон. Пусть дальше караваны водит.

— А это реально? Она же квасит как не в себя и вообще непонятно чем жива. А ну как помрёт на Дороге? Кстати, что при этом станет с караваном?

— Скорее всего, он пропадёт с концами. Опасный бизнес. Но Донку возьмут, она из глойти Малкицадака, столько мест и маршрутов никто не знает. Тогда караваны ходили куда шире, чем сейчас. Её возьмут хотя бы для того, чтобы учить молодых. Если не давать ей нажираться и подстраховывать на Дороге, это настоящее сокровище. Хотя найти тех, кто это понимает, может оказаться непросто…

* * *

Аннушка, надо сказать, сильно преуменьшила сложность трудоустройства Донки. Похмельная бабуся не вызвала у присутствующих в Терминале караванщиков ни малейшего энтузиазма. Глойти выступала паршивой рекламой самой себе, таскаясь за мной с таким видом, будто я вытащил её из гроба и оживил электричеством, но батарейка вот-вот сядет, и второй раз фокус не сработает. А ещё она регулярно и громко требовала выдать ей денег на опохмел, потому что «у Доночки жутенький бодунчик».

— Чёрт тебя заешь, — сказал я, когда караванщики кончились. — Я больше не могу. Я тебе не отдел кадров.

— Послушай, служивый, — она устало рухнула на диванчик в холле, — может, ну его, а? Давай буду на тебя работать. Я тебе такие срезы покажу! Туда лет десять уже никто не ездил, самые сливки снимем!

У меня сразу возникло подозрение, что Донка специально дурочку валяла, потому что теперь она не производит впечатления умирающей, да и похмелье как будто прошло.

— За десять лет любые сливки прокиснут, — ответил я ей мрачно. — Чего ты ко мне привязалась, а? Говорю, я не коммерсант. Никогда мне в денежных делах не пёрло. Я по жизни неудачник.

— Ну да, — хихикнула вредная старушенция, — четвёртый день на Дороге, и уже полные карманы денег, куча машин с грузом, лучшая глойти и та самая Аннушка в любовницах. Да, именно так это и называется, «неудачник».

— Это всё не моя заслуга, — ответил я с досадой. — Сиди тут, перетру с брокером.

Керт меня тоже ничем не порадовал. Он, конечно, согласился за небольшую сумму сообщать новоприбывающим караванщикам о такой ценной кадровой возможности, но сразу предупредил, что репутация у Донки не очень. И наотрез отказался присматривать за ней, пока не найдётся подходящая вакансия. Ни за какие деньги.

— На передержку сдать тебя тоже не удалось, — сказал я Донке, вернувшись. — Без понятия, что с тобой делать, бабуля. Кстати, у тебя внуки-то есть? Или, там, правнуки? Может, они будут рады визиту блудной родственницы?

— Не, — отмахнулась она, — у меня и детей-то не было. Куда мне, я ж вечно под газом и всегда в дороге. Офигеть была бы мамаша.

— Ясно. Мог бы и догадаться.

— Доночка старенькая, никому не нужная, одино-о-окая… — пригорюнилась глойти. — Может, денежек дашь? Я бы сейчас выпила капелюшечку. С горя.

— Погоди, — отмахнулся я, — сейчас… Посиди тут.

Из своего офиса, высунувшись в дверь, мне машет рукой Керт.

— Послушай, — сказал он, — мне тут сорока на хвосте принесла, что на Терминал вскорости прибудет один персонаж. Репутация у него неоднозначная, но он интересуется опытными глойти. Не караванщик, скорее, увлечённый путешественник, разыскивает всякие редкости, поэтому ему интересны старые заброшенные маршруты. Для Донки это то, что надо. Не будет надрываться, таская грузовики.

— Заманчиво, — кивнул я. — А когда он заявится?

— Не знаю. Несколько дней. Неделя. Две недели. Это тебе не расписание автобусов.

— Ясно. А ты не мог бы…

— Не начинай снова! — замотал головой Керт. — Не буду я пасти эту старую пьяницу до его приезда. Она напьётся санитайзера и помрёт, а я буду виноват? Ну уж нет! Опять же, если они не договорятся, мне что, потом так за ней и ходить? Ты её получил в нагрузку к каравану, так что хоть знаешь, за что мучаешься, а мне-то нафига это счастье?

Он нервно бросил взгляд в холл, где Донка пристаёт к каким-то отмороженным рейдерам. Подозреваю, что просьбой купить даме выпить. Предложение не вызвало энтузиазма. Судя по их внешности, они бы её скорее съели, зажарив на костре из старых покрышек в пустошах, но даже для этого она слишком худая и старая.

— Ладно, — ответил я мрачно, — маякни тогда этому туристу, что у нас товар, у них купец. Авось пересечёмся как-нибудь.

Я вернулся в холл. Донка отстала от рейдеров и теперь мучает Алину вопросами организационного характера, например, является ли абстинентный синдром достаточным основанием для получения медицинской помощи Терминала в рамках тарифа «эконом плюс», и может ли эта помощь выражаться в небольшой порции алкоголя.

Алина наотрез отказывается признать острое желание выпить экстренным медицинским случаем. На её лице, разумеется, нет какой-либо очевидной мимики, но обращённый ко мне взгляд кажется просьбой о помощи.

— Пойдём, — сказал я Донке. — Куплю тебе выпить.

— Правда, служивый? А с чего такая щедрость? — подозрительно поинтересовалась бабуся. — Хочешь подпоить старенькую Доночку и смыться, пока она лежит пьяненькая?

— Нет, кажется, я на тебя обречён. На какое-то время. Поэтому я готов умеренно потворствовать твоему алкоголизму. Это менее травматично, чем слушать твоё нытье. Так что я тебя напою, уложу спать и буду надеяться, что ты посреди ночи не проснёшься и не пойдёшь искать добавки. Кстати, Алина, я бы на твоём месте проверил доступность антисептика в медкабинете.

— Благодарю, — кивнула роботесса. — Я проведу ревизию.

— Блин, зачем ты сдал? — возмутилась Донка.

— Чтобы ты не скончалась от пережору за то, надеюсь, краткое время, которое мы пробудем вместе. Так что, пошли в бар?

— А вот и нет, — мрачно ответила Донка. — Ты хочешь от меня избавиться, я вижу.

— Тебя это удивляет? — спросил я.

Она ничего не ответила.

— А вот меня удивляет, что ты за меня цепляешься. Я даже не караванщик, на кой чёрт я тебе нужен?

— Аннушка, — сказала глойти, — понизив голос и оглянувшись.

— Что «Аннушка»?

— Ты ей понравился.

— Ты сама говорила, что у неё это на один раз.

— С тобой, похоже, всё не так просто. Чем-то ты её зацепил. С ней такое редко, но бывает. А значит, вы ещё встретитесь. И это мой шанс получить то, что мне нужно.

— Помню-помню, зелье вечной молодости, а как же.

— Когда тебе будет столько же, сколько мне, и твой хрен повиснет, как мои сиськи, это уже не будет тебя так забавлять, поверь, — грустно ответила Донка. — Не знаю, где и что раздобыла Аннушка, но даже в крохотный шанс вернуть молодость я вцеплюсь зубами.

— И ты решила вцепиться в меня.

— Извини, служивый, жить очень хочется. И не как сейчас, икая и пукая, а как раньше: бухая, трахаясь, веселясь и танцуя. С вечеринки в койку и обратно.

— И больше тебе от жизни ничего не надо?

— А что ещё может от неё понадобиться? — удивилась Донка.

— Ну… Не знаю… Большая любовь? Изменить мир? Детей завести?

— Алё, служивый, — рассмеялась глойти, — это же моим сиськам будет снова двадцать, а не мне. Я-то уже знаю, что вечной любви не бывает, что мир меняется сам, только успевай ужасаться, а дети… Зачем Мультиверсуму столько ебанашек? И меня одной-то много…

— Так что, идёшь в бар?

— При одном условии, — продолжала упрямиться глойти.

— Разве не я должен ставить условия? Ну ладно, давай.

— Обещай, что не бросишь меня тут, когда уедешь с Аннушкой!

— Ладно, — кивнул я. — Замётано. Возьму грузом.

— Что-то ты слишком легко согласился, служивый… — подозрительно сказала Донка. — Не обманешь?

— Не веришь — не пей. Сиди трезвая на парковке, машину карауль.

— Эх… Что поделать, бедная Доночка такая доверчивая! Пошли в бар!

Экспериментальным путём я выяснил, что ёмкость старой глойти на текущий момент составляет триста граммов. Это если водки, другие напитки не проверял. Если нужно именно накидаться, то лучше водки ничего нет. Минимум посторонних веществ, а значит, меньше нагрузка на печень. После первых пятидесяти граммов она развеселилась, стала заигрывать с робобарменом. После вторых пожаловалась, что все анекдоты, которые он рассказывает, она слышала за последние двадцать лет раз по сто. И переключилась на меня. Заявила, что я «милый мальчик», и что если Аннушка даст ей то, чего она хочет, то она немедленно даст мне. Я сказал, что польщён, но настаивать не буду.

— Ну и зря, — захихикала пьяно она, — я ничего такая была, ебабельная. Может, опять стану.

После третьих полста ей загорелось немедленно найти Аннушку и объяснить ей, какой я хороший, добрый, щедрый человек. Вон, даже Доночку водочкой поправляю. Чтобы Аннушка была со мной всегда-всегда, и, если вдруг раздобудет нужных веществ, то и Доночка тут как тут.

Когда внутри бабуси оказалось двести, она решила, что было бы недурно потанцевать, а когда я отказался составить ей пару, то стала оглядываться в поисках партнёра. Дело уже пошло к вечеру, в Терминал заехали несколько караванов, в ресторан всё время заходят люди, и чтобы удержать её от новых знакомств, пришлось налить сразу сто. После этого она сначала впала в тихую сентиментальность, сказала, что хотела бы такого сыночка, как я, но если бы у неё были сыночки, то они были бы не такие, как я, а такие, как она, поэтому хорошо, что их нет.

— Хотя… — посмотрела бабуся на меня с пьяной задумчивостью. — Если залететь от тебя, то, может быть, и уравновесилось. Были бы не такие безбашенные как я, и не такие зануды, как ты…

Я не успел обидеться на зануду, она упала седой головой на стойку и уснула наконец.

Я запоздало сообразил, что не знаю, где её комната, пришлось прибегнуть к лёгкому хакерству.

— Спроси у Алины, в каком номере живёт Донка, — попросил я робобармена.

Он никак не отреагировал, но я, помня, что Алина видит всех в Терминале, терпеливо ждал. Буквально через пару минут он повернул ко мне свою голову с резиновой имитацией лица и произнёс алининым голосом:

— Комната триста два. Вам требуется помощь в доставке?

— Нет, — ключ-карту я уже нашёл у Донки в небольшой сумочке, пошитой из тёртой джинсы с бахромой и бисером, которую она носит на шее. — Не тяжёлая, донесу.

Я поднял глойти на руки и понёс к лифту. Действительно, совсем лёгкая. У её комнаты меня встретила Аннушка.

— Ты что, решил надругаться над беспомощной старухой?

— Угу, — сказал я, прикладывая карту к считывателю, — непременно. А ты что, решила поучаствовать?

— Не сегодня, — отказалась она, — не особо люблю групповухи. Я сторонница индивидуального подхода. Так что сгружай это тело в койку и пошли.

— Куда?

— Что за вопрос? Ко мне, конечно. Не думаю, что дальше у нас будет много пенных ванн, надо пользоваться случаем. Кроме того, мне страшно интересно, ты действительно такой жеребец или вчера просто пытался меня поразить?

Глава 18

Погоня

Когда мы отправились в путь, Донка даже не проснулась толком. Добрела до лендкрузера как зомби, бессмысленно моргая отёчными веками из-под разноцветных очков, завалилась на заднем сиденье и заснула снова. Мы с Аннушкой тоже не сильно выспались, но оно того стоило. Слава ванне с пеной, с которой всё началось, но не закончилось. Поспать и потом как-нибудь можно будет.

— Я не глойти, — сразу предупредила Анушка, — так что на Дороге сильно не гони. А то проскочим свёрток, будем потом кругаля давать по срезам. Так иной раз можно и несколько дней потерять, пока заново на курс выйдешь. У нас и так задача непростая, не по накатанному пойдём.

— Ты не глойти, ладно, — машина выкатилась с парковки на шоссе и начала понемногу набирать скорость, — но кто ты тогда?

— Я — Аннушка. Курьер. Я бы сказала, что таких, как я, больше нет, но Мультиверсум бесконечный, значит, в нём всякой твари по паре минимум. Может, и другие Аннушки где-то катаются, но я не встречала.

— И что в тебе такого особенного?

— Блин, солдат, не душни, а? Чтобы назвать, чем я отличаюсь от всех остальных бродяг Мультиверсума, пришлось бы сначала их всех перечислить. А нам пора на Дорогу. Поехали!

Внутри ёкнуло, машина подпрыгнула, упал туман.

— Мне бы не помешало такое перечисление, — признался я честно. — А лучше какой-нибудь справочник. С алфавитным указателем и сносками. Я столько всего услышал за последние дни, что в голове уже полная каша.

— Из меня хреновый лектор, — отмахнулась Аннушка. — Мало практики. По большей части, я мотаюсь в одиночку, а если попадаю туда, где люди, то ищу не умных разговоров, а помыться, пожрать, выпить и потрахаться.

— Я готов полностью взять на себя последнюю опцию, если ты употребишь освободившееся от поиска случайных партнёров время на моё просвещение.

— А если нет? Неужто откажешь девушке в интиме?

— Не откажу, — вздохнул я, — но тогда у тебя будет совершенно необразованный любовник.

— В этом деле образование не главное. Вон, смотри, левее, видишь? Нам туда.

— Не вижу, — сказал я, сбрасывая скорость. Туман сразу как будто навалился ближе.

— Не тормози, — одёрнула меня Аннушка, — просто смотри лучше. Это как бы эстакада, ну? Видишь? Давай, ты сможешь!

Тёмный силуэт, похожий на примыкание клеверной развязки, я увидел в последний момент и вписался в него с заносом, поставив внедорожник на два колеса. Туман пропал, небо моментально налилось синим, дорога пошла вверх и вынесла нас на прекрасное прямое шоссе.

Сзади, не просыпаясь, выругалась Донка.

— Ничего, — оптимистично сказала Аннушка, — научишься, какие твои годы.

— А твои какие, кстати?

— Отвали, солдат.

— Как скажешь.

— Блин, — она откинула спинку сиденья и развалилась, вытянув ноги под бардачок. — Не обижайся. Просто меня этим вопросом достали ещё сильнее, чем дурацким разлитым маслом. Я попробую объяснить, но один раз, чтобы к этому не возвращаться, лады?

— Весь внимание.

— Внимание держи на дороге, потому что я в этом срезе первый раз, и тут может быть что угодно. То есть вообще всё, я не преувеличиваю.

— Я слежу, а ты рассказывай, мне интересно.

— Не знаю, зачем я тебе это говорю, — вздохнула она, — обычно я с такими вопросами просто распосылаю подальше… В общем, солдат, дело в том, что возраст это… Ну, как бы фикция. Не спеши возражать, я серьёзно. Возраст — это не то, что случается с нами. Это то, что случается с нашим телом. Накопление опыта — не возрастной процесс. Возрастной — все эти отмирания клеточек, вымывания кальция, падение гормонального фона и прочие обидные штуки, которые проделывает над нами наша тушка. Если этой старой бестолочи дать то, что она хочет… — Аннушка ткнула пальцем назад, в сопящую там Донку, — она станет ровно той же дурочкой, что была в двадцать. Не старухой в молодом теле, а именно той самой молодой ебанашкой, которой была, когда мы познакомились. Да, знающей больше маршрутов, рецептов коктейлей, постельных поз и средств контрацепции, но и только. Мы куда больше завязаны на тело, чем нам хочется думать. Мы и есть оно, солдат.

— То есть я ещё более безногий, чем мне кажется?

— Типа того. А ещё мне ровно те же двадцать пять, на которые я выгляжу. Да, звучит самонадеянно, но это чёртов реальный факт. Я видела много всякого говна, но мы воспринимаем мир тушкой и реагируем на него тушкой. Эта реакция и есть мы. Всё остальное просто информация и опыт.

— Разве не они влияют на жизненные выборы?

— Они влияют на то, из чего ты выбираешь, а не на то, как ты это делаешь. Я знаю больше способов развлечься в постели, чем в свои двадцать, но кто там со мной оказывается и почему, для меня до сих пор бывает сюрпризом.

— Например, я?

— Например, ты. Это, знаешь ли, не то, что я могла предположить, найдя тебя спящим в куче мусора. Так, ты что, не видишь, дорога поворачивает? Хороший был прямик, но он кончился. Погнали!

Мир моргнул, машина прыгнула, туман упал.

* * *

Следующую свёртку я увидел уже почти уверенно, повернул плавно, выскочил на приморское шоссе вдоль берега, слегка замусоренное, но вполне проезжее.

— Тормозни, — сказала Аннушка. — Искупаться хочу.

— Не опасно? Неизвестный мир…

— Всё опасно, что ж теперь дома сидеть? Забей, солдат, ты просто ещё не понял.

— Чего не понял?

— Когда идёшь незнакомым маршрутом, каждый переход — как сыграть в русскую рулетку. Что в новом срезе? Мороз? Радиация? Танк навстречу? Святые Хранители, а полиция? Не везде, знаешь ли, все передохли. Проведёшь остаток жизни в дурдоме, рассказывая врачам про Дорогу и Мультиверсум…

— И как же ты жива до сих пор?

— Как ты там это называл? Чуйка? Вот, она. У всех бродяг она есть, ты не уникум. Срабатывает не на все сто, но те, у кого не сработала, нам об этом уже не расскажут. Так что хватит рассуждать, вон съезд на пляж, рули туда.

Море оказалось тёплым, песок мягким, мы расстелили одеяло, и, накупавшись, занялись сексом, а потом уснули в тени машины.

Разбудила нас Донка, вылезшая из машины и потащившаяся нога за ногу к кустикам.

— Ты стонал во сне, солдат, — недовольно сказала Аннушка. — Опять сны?

— Угу, — внезапно разбуженный, я помню сон очень отчётливо. И не испытываю от этого никакого удовольствия.

— Война?

— И да… И… не знаю. Что-то большее, пожалуй. Это не воспоминания о войне, понимаешь?

— Не понимаю.

— Вот и я не понимаю. Это как бы… Её ожидание, что ли. Снятся разные места, но везде одно и то же — низкое, тяжёлое, тревожное небо и ощущение, что вот-вот начнётся. Вокруг люди, иногда знакомые, иногда нет, иногда вроде бы во сне я их знаю, но, проснувшись, не могу сообразить, кто это. Я говорю им: «Люди, сейчас тут будет жопа, надо валить!» — а они или кивают, но продолжают делать свои дела, или пытаются меня успокоить: «Да ладно, Лёха, фигня…» А я знаю, что беда рядом, что время уходит…

— Может, это чуйка твоя пытается до тебя достучаться?

— Надеюсь, что нет… — вздохнул я. — Потому что во сне я сначала дёргаюсь, всех тормошу, собираю вещи, а потом… Потом понимаю, что бежать некуда.

— Божечки, морюшко! — восхитилась вернувшаяся из кустов глойти. — А можно Доночка тоже искупнётся? Только вы не смотрите, а то я старенькая и страшненькая.

Она разулась и пошла к линии прибоя, на ходу избавляясь от одежды. Мы честно отвернулись.

— Выпить же у вас нету, конечно? — спросила бабуся, вернувшись. — А если есть, вы мне не дадите?

— Нету, — строго сказала Аннушка, — и не дадим.

— Плывёт по морю, глядь, ладья, в ладье той нету… ничего, — грустно напела себе под нос глойти. — Пожрать тогда хотя бы дайте. Я же со вчера не жрамши. Я старенькая, мне вредно. Гастрит обострится.

— Я взял из ресторана комплексные обеды на всех, — сказал я, — только разогреть. В багажнике сумка-термос и плитка газовая. Можем и пожрать, чего нет.

— Это я Алинке подсказала идею, — похвасталась Аннушка, когда я достал из сумки герметично упакованные в толстую фольгу порции. — Подсмотрела в одном срезе. В ресторане всё равно остаётся еда, почему бы её не продавать тем, кто уезжает? Им хлопот меньше, и Терминалу прибыль. Прижилось, как видишь.

Я поставил на синее пламя конфорки первую упаковку, оторвав вакуумный клапан. Вскоре из отверстия засвистел пар, я передал порцию Донке, как самой голодной. Она, шипя и обжигаясь, вскрыла, принялась есть. Картошка, котлета, ничего необычного. Ну, кроме того, что продукты для этой еды проехали несколько миров до Терминала, своих-то там нет. Пока. Теперь у них будет сельхозобщина, глядишь, через несколько лет свою картошечку вырастят. С мясом, конечно, не так быстро, но тоже осилят рано или поздно. Алина продуманная, организует.

— Чайку? — предложил я, когда все поели.

— А водочки точно нет? — уточнила Донка. Посмотрев на наши начисто лишённые сочувствия лица, вздохнула и сказала: — Давайте ваш чай, ладно.

Я поставил чайник на огонь. Насколько всё же удобнее на машине путешествовать! Особенно, если нога одна. Вообще-то машина у меня была. Даже несколько. Старенький китайский седанчик на родине — чисто за покупками и в гараж. Ржавый, подмятый, но более-менее на ходу. При моих смешных пробегах ничего лучше не требовалось. За воротами моего личного кросс-локуса поселилась основная машинка — нечто вроде внедорожного полноприводного квадроцикла, тихоходного, но весьма проходимого, а главное, малогабаритного. Это позволяло протаскивать через проходы, в которые обычный автомобиль не пролез бы. Я нашёл его в пустом срезе и сразу полюбил — за безотказность, надёжность и низкий расход топлива. Квадрик был гибридный — малообъёмный дизелёк крутил генератор, в каждом колесе по ступичному электромотору, балансировал расход не то аккумулятор, не то суперконденсатор. Он выглядел невскрываемым, и я туда не лазил. Много миров на нём проехал, жалко машинку. Ну да ничего, я помню срез, где его нашёл, там ещё есть. Вернусь домой, схожу туда. Если вернусь, конечно. Далеко меня в это раз унесло, да и вообще… Сны эти…

— Эй, что с тобой солдат? — спросила встревоженно Аннушка. — Ты чего застыл с кружкой?

В этот момент я осознал, что накатывающее на меня странное ощущение, как будто я опять в тревожном сне, это моя проснувшаяся чуйка.

— Надо валить, — сказал я решительно. — Какая-то фигня будет.

Надо отдать Аннушке должное — она не стала переспрашивать, сомневаться или спорить. Моментально похватала с песка вещи, покидала их в багажник, прямо поверх канистр с бензином, захлопнула. Если бы не Донка, мы бы успели, но малахольная бабуля убрела вдоль берега, собирая какие-то ракушки, и пока мы её ловили и запихивали в машину, отпущенное нам время вышло.

Чуйка взвыла сиреной, машина рванула по пляжу, перепрыгнула невысокий бордюр, заюзила по наметённому на шоссе песку, выровнялась, полетела вперёд, но перейти мы не успели — впереди возник угловатый, непривычных очертаний автомобиль. Не то MRAP, не то лёгкая колёсная БМД — но что-то очевидно военно-специальное на больших зубастых колёсах. И, кажется, с пулемётом.

— Да откуда вы высрались опять! — завопила Аннушка возмущённо.

Я рефлекторно вдарил по тормозам, хотя дистанция уже не оставляла шанса. От встречного ДТП нас спасло то, что водитель той машины тоже явно не ожидал увидеть несущийся на него внедорожник, начал тормозить и отворачивать. На песке его занесло, он заскользил боком, слетел с дороги и, поднимая волны пыли, остановился на пляже. Я тут же перенёс ногу с тормоза на газ, снова набрал скорость и через десяток секунд мы оказались на Дороге.

— Что это было, блин? — спросил я, прислушиваясь к чуйке. Она уже не орала дурниной, но и не успокоилась до конца, намекая, что ситуация ещё не разрешилась.

— Да чтоб я знала, мать их! — ответила Аннушка зло. — Но бак на Чёрте мне прострелили именно они.

— Вот просто так, ни с чего, взяли и прострелили?

— Нет, сука, не просто так. Очень, сука, специально. Не в смысле бак, а в смысле прострелили. Так-то они, может быть, башку мне хотели прострелить, но попали, куда попали. Там весь задний борт в дырочку, ну, ты видел. И нет, они не объяснили, чем я им так не глянулась. Догнали на прямике и вмазали из пулемёта. Я тут же на Дорогу, конечно. Вот мне ещё не хватало воевать. На всех придурков Мультиверсума никаких патронов не хватит. Думала, случайные рейдеры какие-нибудь. Но нет, выхожу с Дороги на следующий прямик — они уже тут как тут. Выскочили за мной и рванули вдогонку. Второй-то раз я их, конечно, не подпустила, втопила, что было дури, оторвалась. Потом скорость сбросила, ушла на новый зигзаг — глядь, опять они! Мой Чёрт быстрее их коробки на колёсах, но они оказались упорными, гнали меня зигзагов пять ещё, еле оторвалась. Есть у меня пара мест с сюрпризами, как раз на такой случай. Так-то я не за тобой ехала, вообще-то, — призналась она, — просто рядом оказалась. Дай, думаю, подхвачу человечка, раз такая оказия. А тут хоба — бензик, оказывается, вытек весь. Так мы и встретились.

— И ты не знаешь, кто это такие?

— Без понятия вообще. Донка, ты не узнала их тачку, может, попадалась где?

— Доночка, блин, нифига не видела, — раздался сдавленный голос сзади. — Доночка, блин, тут как крыса под плинтусом…

Оказывается, старуха при торможении слетела вниз, на пол, где и застряла наглухо между передними и задними сиденьями.

— Ну ты даёшь, — покачала головой Аннушка, — не сломала хоть ничего?

— Не знаю. Достаньте меня, проверю.

— Потерпи, выйдем на зигзаг и вытащим.

* * *

На зигзаге нас ждал снег, ветер, метель и взвывшая чуйка.

— Жми сразу дальше! — завопил я Аннушке, пытаясь удержать на курсе вспахивающую с разгона снежную целину машину. Дорога видна только по барьерам ограждений, снега намело по бампера, и, хотя полный привод гребёт, скорость тут не набрать.

— Не могу сразу! Надо отъехать хоть сколько-то! — шипит она в ответ. — Донка, терпи, не до тебя сейчас!

Я держу тягу так, чтобы не зарыться, едем удручающе медленно, но впереди многообещающий участок — там какой-то замёрзший городок. Трасса отгорожена от него высокими шумовыми барьерами, поэтому снега намело меньше, местами даже проглядывает асфальт. Когда за нами вываливается из ничего машина преследователей, я уже начал ускоряться, а они как раз влетели в сугроб. Колею мы им пробили, да и проходимость у них получше, но сократить дистанцию уже не успевают. Мы выходим на Дорогу раньше.

— Вот же настырные какие, падлы! — ругается Аннушка. — Ну, сука, сами напросились. Так, на следующем зигзаге будет большой красивый прямик, надеюсь, чистый. Я там была давно, но местность подходящая. Сразу дави тапку в пол, нам надо будет оторваться хоть чуть-чуть, чтобы потом остановиться.

— Нафига останавливаться?

— Доночку вытащить? — с надеждой спросила старуха.

— Мне надо за руль, — отрезала Аннушка. — И даже не спорь.

— Даже и не думал, — ответил я.

Я неплохой водитель, но стаж у неё всяко больше.

На новом участке действительно ровная дорога на плоской, как стол, местности. Пыльная и замусоренная сухой травой, но и только. Вокруг до горизонта полустепь-полупустыня, так что опасаться упавшего на асфальт дерева не приходится. Я немедля нажимаю на газ, машина начинает, рыча, разгоняться. Возникших сзади преследователей я увидел уже точкой в зеркалах, и то лишь потому, что чуйка толкнулась в нервы. Не знаю, какая у них максималка, но я выжал под сто пятьдесят. Аннушка при этом покрикивает:

— Давай, не ссы, дави педаль! Тут всё время прямо ещё километров триста!

Поднявшаяся за нами пыль не даёт разглядеть, как далеко та машина, но в какой-то момент Аннушка командует:

— Стоп, солдат. Меняемся бегом. Заодно поближе подпустим, так надо.

— И Доночку… — пискнула сзади старуха.

Я, оббегая внедорожник, открыл заднюю дверь, выдернул старуху из ловушки, усадил на сиденье:

— Оу, больненько! — заныла она.

— Пристегнись!

Чуйка завопила, когда я уже запрыгнул на переднее пассажирское. Аннушка втопила с места так, что я еле успел дверь закрыть, но преследователи оказались ближе, чем мы рассчитывали. Подпустить хотела? Ну вот, подпустили.

Решительные ребята в угловатом броневичке не стали ждать, пока мы снова от них удерём, а шарахнули вдогон из пулемёта.

Донка, проявив неожиданную для её возраста прыть, немедля свалилась обратно на пол между сиденьями. Стукнуло по кузову, посередине лобовика нарисовались два выходных — лендкрузер прошило насквозь, но никого вроде не зацепило.

— Ах вы, твари, — зашипела Аннушка, вцепившись в руль, — ну, сука, погодите…

Моргнул мир, упал туман — мы на Дороге.

— Как ты там? — спросил я Донку. — Вылезти можешь?

— Спасибочки, но я лучше тут пока полежу, — ответила она осторожно.

— Лежи-лежи, — одобрила Аннушка, — а ты пристегнись, солдат, пригодится. Сейчас, сука, будет весело!

Я не стал выпендриваться, застегнул ремень. И не прогадал — Аннушка бросила машину на свёртку и тут же, едва зажглось солнце нового мира, бешено закрутила руль, отправляя её в занос. С диким креном, на двух колёсах, «кукурузер» чудом вписался между разъехавшимися бетонными плитами ограждения, со скрежетом прочесал бортом по отбойнику и встал, с визгом резины и дымом из-под колёс.

— Уюшки! — застонала сзади Донка.

Мы оказались посреди огромной автомобильной эстакады, вознёсшейся по высокой дуге над полуразрушенным мегаполисом. В верхней её точке, отстоящей от засыпанного обломками широченного проспекта внизу на высоту этажей этак десяти. Прямо посередине, там, где чёрный след наших покрышек описал дугу опасного скольжения в поворот, дорожное полотно пробито чем-то вроде пятисотого ФАБа — впечатляющая дыра, куда со свистом может кануть автобус. Ну, или угловатая пулемётная колесница преследователей.

Мы проводили её полёт взглядом, и лично у меня никакого сочувствия к судьбе экипажа не возникло, хотя вряд ли там кто-то выжил. Впрочем, даже если таковой найдётся, догонять нас ему будет уже не на чем — машина не взорвалась и не загорелась, но колёса от неё отлетели далеко.

— Теперь понял, почему за рулём должна была быть я? — спросила Аннушка.

— Да я и не обиделся вовсе.

— Прости, тачку я тебе поцарапала.

— Чёрт с ней, оно того стоило.

— Вытащите меня, пожалуйста, — попросила Донка. — Если всё кончилось. Если не кончилось, то не надо, тут даже уютно, если привыкнуть…

* * *

— Как они тебя находили каждый раз? — спросил я, осматривая повреждения, полученные машиной. — Да ещё так быстро?

Ничего особо страшного: правый борт стёсан с задирами металла, несколько пулевых дырок в задней двери, несколько — в лобовике. Если бы я её продавать собирался, то да, печаль-печаль, а так кататься не мешает.

— Что быстро, это как раз понятно. По свежему следу проблем нет. Любой глойти может вот так, впритирочку за кем-то идти. Да, Донка?

— Угу, — согласилась старушка, извлечённая мной из щели, — некоторые так караваны водят. Называется «взацепочку». Нет у тебя, к примеру, глойти, который может десять машин тащить, но есть два, которые могут по пять. Они и идут друг за другом, след в след. Если опытные, то не потеряются. Правда, чем выше скорость, тем тяжелее. В погоню мало кто сможет.

— Ты смогла бы? — спросил я.

— Не знаю, — пожала худыми плечами бабуля, — мне-то зачем? Доночка мирная, Доночка не про эти дела, Доночка не любит, когда в неё стреляют.

— А кто сможет? — заинтересовалась Аннушка.

— Я с такими не знакома, — равнодушно ответила глойти. — Может, из старых, ранешних, кто и сумел бы вот так, на одном голом нерве, но им и не надо было. Тогда резонаторы у всех стояли. А потом глойти постарели и сдохли, одна я ещё скриплю как-то. Из новых вряд ли кто-то затащит, они фуфлыжники все. Разве что гранжем накачивать и менять каждые три зигзага, потому что мозги закипели. Но это надо тогда на автобусе гоняться, в ту таратайку столько глойти не влезет.

— А знаете, — решительно предложила Аннушка, — давайте-ка спустимся и посмотрим, кто это был такой дерзкий.

Я бросил взгляд вниз — после падения из машины так никто и не вылез, так что зрелище вряд ли будет привлекательным. Но я и не такого навидался, почему бы и нет? Информация о тех, кто хочет тебя убить, это не праздный интерес, а разведданные.

Потыкавшись по развязкам, нашли-таки съезд в нужную сторону. Он вывел нас на проспект внизу, метрах в ста от места падения. Подъехать вплотную не удалось, всё завалено кусками бетона, обрушившимися когда-то с эстакады. Пришлось вылезать и ковылять пешком, что не слишком удобно на протезе. По ровному он туда-сюда, а карабкаться по обломкам хреново. Несколько раз споткнулся, оцарапал руки арматурой, ссадил колено.

Машина приземлилась на крышу, бронирование её не спасло, вмяло до самых сидений. Толстые противопульные стеклопакеты выдавило и разбросало по сторонам, задний мост отлетел вместе с колёсами, передние на месте. Внутри… Ну, так себе зрелище. Переломанные тела, кровь. Живых нет, да и опознать кого-то было бы сложновато, потому что… Впрочем, к чёрту подробности. Меня заинтересовало, что все покойники, числом пятеро, одеты в одинаковую униформу, серую, с неизвестными знаками различия. Это какое-то организованное подразделение, не народная самодеятельность. Оружие их мне незнакомо — короткие автоматы, компоновка булл-пап, никогда такие не видел. Вытащил один, посмотрел — фиг его знает. Могли и в нашем мире делать, в конструкции ничего необычного. А что я таких не встречал — так их дофига разных, все не упомнишь. Положил обратно, не люблю незнакомое оружие. У меня пистолет есть. К нему и кобура нашлась в багажнике, и запасных магазинов парочка.

В отличие от меня, Аннушка личностями преследователей не заинтересовалась — бросила быстрый взгляд и полезла зачем-то наверх. На тот верх, что раньше был низом, то есть на обращённое к небу днище.

— Интересно девки пляшут, — сказала она, осматривая мощную раму машины. — Ну просто очень интересно…

— Что там такое? — мне лезть к ней не хочется, с протезом-то.

— Погодь, сейчас… — она достала мультитул и принялась им что-то сосредоточенно откручивать. — На-ка, лови!

Она кинула в меня чем-то мелким, и я, поймав, чуть не уронил — предмет тяжёл несообразно размеру.

— Это же акк, — удивился я, разглядывая чёрный цилиндрик. — Откуда?

— Тут резонаторы. И акков в них аж два. Один, по всем понятиям, твой. Да ты теперь богатый жених, солдат!

— Во как. Хорошо, что я винтовку не продал. Вставлю в неё. А что такое «резонаторы»?

— Ты чем Донку слушал?

— Я её вообще почти не слушал, — признался я. — Она одна семерых насмерть заболтает.

— Резонаторы — это оборудование для прохода по Дороге, позволяющее идти по ней не только глойти, но и любому человеку Фрактала.

— Так это дорогая, выходит, штука?

— Резонаторы? Не, не особо. Когда акки стало негде заряжать, оборудование под них массово демонтировали с машин как лишнюю тяжесть. Валяется теперь без дела.

— Но у этих-то ребят акки откуда-то взялись?

— Вот именно, солдат. Вот именно.

Глава 19

Дурной грем

Мы погрузились в машину, выбрались с развязки и поехали по прямому шоссе. Разогнаться по нему не получается: полотно периодически пятнают воронки, по обочинам остовы битой горелой техники — знакомая картина. Жители этого среза неплохо повеселились напоследок. За руль опять сел я. Аннушка сказала, что мне полезно потренироваться. Не рулить, конечно, а съезды на Дороге высматривать.

— А что за «люди фрактала»? — спросил я девушку.

— Что? Ты о чём? — отвлеклась она от глубоких размышлений.

— Ты сказала, что с резонаторами по дороге может ездить любой «человек фрактала». Кто это?

— А, об этом… Ну, это просто слово такое. Ты, я, Донка — все мы «люди фрактала». Или «Великого Фрактала», если ты на пафосе. Считается, что Мультиверсум имеет фрактальную природу. Не спрашивай меня, так ли это на самом деле, но это чуть ли не единственное, в чём сходятся всякие умники. Фрактал, мол, и всё, а ваши книжные ассоциации со страницами-срезами и корешком-дорогой — чушь для детишек. Хотя, как по мне, это куда нагляднее. В общем, всех, кто может перемещаться между ветвями фрактала, называют его людьми вне зависимости от способа, которым они это делают. Иногда к ним относят и тех, кто видит его структуры, или чувствует их, или как-то с ними взаимодействует, даже если они сидят в своём срезе, никуда не ходят, а просто двумя руками крышу придерживают, чтобы она от такого счастья не слишком далеко уехала. Многие совмещают в себе оба удовольствия, особенно если кто давно по Мультиверсуму таскается. У них обычно что-то да проклёвывается из фрактальных приколов — ясновидение там какое-нибудь завалящее (типа твоей чуйки) или способность сломать мир жопой…

— Ты серьёзно?

— Нет, для смеху. Но девчонку, которая рисовала картинки, и становилось по нарисованному, я лично встречала. А чем жопа хуже? Всё, держи руль, выходим.

Моргнуло, колёса подпрыгнули, снова туман.

— А почему я тут ничего не вижу, раз я тоже «человек фрактала»?

— Тренировки нет. Ты видишь, просто тебе мозг запрещает это осознать. Напускает туману, чтобы будка не потекла. Корректорам, например, поперву специальные очки напяливают, чтобы у них крышечку с чайничка не срывало, потому что реально можно тронуться. Потом, притерпевшись, ничего. Хотя очки многие так и носят. Привычка, — она поправила большие «авиаторы» на носу.

— Так ты корректор?

— Нет, блин. Я курьер. Отстань. Не отвлекайся, смотри, сейчас будет свёртка. Слева. Постарайся её увидеть не в последний момент…

У меня получилось. Ну, почти. Чуть резковат вышел манёвр, но попал же?

— Не дрова везёшь! — завопила сзади Донка.

Туман пропал, солнце зажглось.

— И где это мы? — спросил я.

— Откуда мне знать? — ответила Аннушка. — Какой-то мир, с которым нам оказалось по пути.

— Не нравится он мне что-то.

— Подумаешь, может быть, ты ему тоже не нравишься. Тебе с ним не жениться, солдат. Зато прямик тут шикарный, километров на триста. Мы из-за этих мудил с пулемётом чёрт-те куда усвистали, не помешает срезать пару углов.

— Подозрительно хорошая дорога, — сказала Донка внезапно, — не к добру.

Шоссе тут действительно шикарное — широкое, гладкое, идеально прямое, как по линеечке. Покрытие без единой трещинки, на асфальте ни песка, ни пыли, ни листьев, разметка сияет снежной искрящейся белизной, высокое ограждение как будто вчера покрасили, а сегодня помыли.

— Хм, — признала Аннушка, — действительно, чистенько как-то. Может, живой срез? Но почему движения тогда нет?

Машин на этом хайвее не наблюдается ни единой.

— Странно, что нет разделительной полосы, — сказал я, — как будто тут встречного движения не бывает. И знаков нет вообще.

— Мало ли, как у них оно организовано. Может, встречное по другой дороге пустили. И знаки какие-нибудь электронные, а нам их просто считать нечем. Судя по антуражу, срез технически продвинутый.

— Аннушка, — сказала Донка, — я согласна со служивым, мне тут не нравится.

Моя чуйка молчит: немедленная опасность нам, похоже, не угрожает. Но меня предостерегали от «чистеньких» срезов, и, я думаю, не зря. Люди — это самое опасное, что можно встретить в любом из миров. Вот, например, если это действительно шоссе с односторонним движением — то в ту ли сторону мы едем? У нас за езду по встречке по головке не гладят. Или, ещё вариант: всё вылизано, а машин нет потому, что трасса перекрыта для проезда кортежа какого-нибудь местного президент-падишаха. И тут мы ему навстречу такие красивые… И это я просто навскидку предположил, так-то в чужом мире и попричудливее варианты могут оказаться. Вот сейчас доедем до какого-нибудь поста местного ГАИ, и примут нас там под белы ручки…

— Не сцы, солдат, — сказала Аннушка, когда я поделился с ней опасениями. — Если что, просто на Дорогу обратно прыгнем. А пока рули, сколько рулится.

Я рулю, но опасения не проходят. Не люблю непонятного. Но чуйка не верещит, а у Аннушки опыта в этих делах больше. Тем более что без неё я всё равно ни на какую дорогу не выйду, хотя я и этот, как его… «человек фрактала», во.

— А какие вообще бывают люди фрактала? — спросил я, чтобы отвлечься от неприятного чувства неправильности происходящего. — Ну, глойти, кто там ещё…

— Вот, смотри, — ответила девушка, — взять таких, как ты. Вас как только не называют: «проводники», «гаражисты», «лазутчики», «контры». Все вы таскаетесь через кросс-локусы — места, которые как-то связаны в разных ветвях фрактала. Глойти — те, кто ходит по Дороге, умеют на неё выйти, на ней не сдохнуть и с неё уйти. Есть ещё мультиверс-операторы, эти оперируют резонансами размещённых в разных срезах древних объектов, реперов. Сейчас их почти не стало, потому что Коммуна, монополист в этой технике, перешла на порталы, они удобнее и безопаснее, хотя имеют и свои недостатки. Добавляем, значит, в этот список портальщиков. Я про них ничего не знаю, но, раз они как-то наводят свои дырки в другие срезы, то, наверное, тоже люди фрактала. Впрочем, есть те, кто таскается между мирами на всякой технике. Она в основном артефактная, поэтому их с годами становится меньше. Но на ней даже тот, у кого никаких способностей нет, может худо-бедно перемещаться по Дороге. У меня подружка была, дуб-деревом. Так вот, она подобрала где-то костюмчик с резонаторами и пешим порядком по Мультиверсуму бегала. Да так, что только пыль столбом. Энергичная была барышня, Донка, помнишь её?

— Смутно, — ответила старуха, — давно дело было, да я бухала тогда постоянно. В Эрзал её как-то таскала с хахалем ейным. Рыжая была, да. Красотка.

— Не то слово, лучшая фигура Мультиверсума. Всю жизнь её жопе завидовала.

— А корректоры? — спросил я. — Они как перемещаются?

— Ох, солдат, — вздохнула Аннушка, — это отдельный вопрос. И сложный. Как глойти, но чуть по-другому. Глойти идут только по Дороге, а мы… они то есть, могут и по обочине, если припрёт. Да и корректоры они не потому, что ходят, а ходят, потому что корректоры. Сложно с ними всё, не бери в голову.

— Всех перечислили, или ещё кто-то есть?

— Все, кто более-менее нормальные. Хранители, там, Чёрные, Ушедшие, прочая хтонь — об этих я ничего не знаю, кроме того, что от них надо держаться подальше.

— А Основатели?

— С этими странно, солдат. С парочкой я даже была знакома, если это те же самые. Люди как люди, но влезли в то, во что влезать не стоило, и понеслось. Сначала их объявили всеобщим врагом номер один, а потом они вовсе куда-то делись. Лет двадцать тому прошло.

— Как ты была с ними знакома, если они в начале времён создали Мультиверсум?

— Блин, солдат, не спрашивай. Сама удивляюсь. Впрочем, тут иной раз и не такая дикая фигня творится.

— Это вот как сейчас, да? — я показал пальцем вперёд.

— Это что ещё за… — только и успела сказать Аннушка.

* * *

— Эй, служивый, ты живой? — надо мной нависли разноцветные очки Донки.

— А на что похоже?

— Уф, живой, значит. Я уж испугалась. Очень не хотелось остаться тут одной.

— Как одной? А Аннушка?

— Тоже, вон, валяется, как дохлая. Но раз ты ожил, то за неё я спокойна. Она живучая так-то.

— А где мы?

— Не знаю, служивый. Ты видал, как дорогу скрутило-то?

— Да уж, не то слово.

Я огляделся. Мы находимся в небольшом закрытом помещении весьма утилитарного вида. Выглядит как подсобка чего-нибудь высокотехнологичного. Так мог бы выглядеть чулан на звездолёте. Если бы на звездолётах были чуланы. Не знаю, что меня навело на такие ассоциации — не то металлические стены, не то воспоминания о том, как шоссе, по которому мы ехали, внезапно свернулось в рулончик, заморгало и исчезло. Не часто такое увидишь. Это никак не объясняет, где мы, зачем и как сюда попали. Аннушка лежит на полу рядом и вид имеет бледный, но не пугающий. Просто без сознания. Я прижал палец к шее, пульс есть.

— Ох, блин, — выдохнула она, приходя в себя. — Чем это меня так?

— Глушанули, похоже.

— Кто?

— Пока не представились. Но раз не грохнули, я думаю, опознаются как-то. Ты лучше скажи, это для тебя обычный способ проводить досуг, или всё же форсмажор? Хочу понять, пора ли волноваться.

— Чёрт, — она села, опершись спиной о стену. — Со мной много всякой фигни случалось, но в жизни всегда есть место новому. Можешь волноваться, солдат, я без понятия, что случилось и где мы. Донка, ты как, в целом?

— Не хуже, чем обычно. С тех пор как я стала старенькая, мне всегда не очень.

— У всех всё при себе? — она похлопала себя по карманам куртки. — У меня пистолет пропал.

— У меня тоже, — признался я. — Кобура висит, но пустая.

— У Доночки был косячок, а сейчас нету, — вздохнула бабуся, — но, может быть, я его сама скурила. Я, когда дуну, часто не помню, дула или нет. Конечно, если шмаль хорошая. Старость не радость. Надеюсь, нас скоро выпустят, потому что писать очень хочется.

— Анализ завершён, — громко сказал гендерно-нейтральный голос неизвестно откуда. — Языковой паттерн определён. База загружена.

— Ну охренеть теперь, — отреагировала Аннушка, — и что?

Ответа не последовало.

Через некоторое время в стене открылась дверь. За ней никто не стоит, просто коридор. Тоже такой… звездолётистый. Точнее, напоминающий декорацию звездолёта из дешёвой голливудской фантастики, какого-нибудь сериала категории «Б», с крошечным бюджетом, создатели которого вынуждены делать космический интерьер из заброшенной котельной путём покраски всего серебрянкой. Странное впечатление.

— Пойдёмте, наверное, — вздохнула Аннушка. — Чего тут-то сидеть?

Мы выбрались из чуланчика. Вариантов маршрута нам не предоставили, коридор один. Донка дёргает все двери, надеясь, что какая-то из них ведёт в сортир, но тщетно — они закрыты.

— Доночка больше не может терпеть! — сообщила она в пространство. — Доночка старенькая!

Никто не ответил, и она добавила:

— Ну, как хотите. Что же мне, лопнуть, что ли? — старуха подняла юбку, присаживаясь в углу.

Мы отвернулись.

На акт осквернения коридора никто не отреагировал, и мы пошли дальше, оказавшись в конце концов в помещении побольше чуланного, но столь же неопределённом. Четыре стены и всё. Здесь нам открылась следующая дверь, и вот за ней уже оказалось нечто вроде интерьера. Похоже на переговорную — стол, стулья. Больше ничего.

— Вы можете принять сидячую позу, — сказал нейтральный голос. — Мы будем коммуницировать.

— Нет бы сказать: «Присаживайтесь, поболтаем», — буркнула Донка.

— Языковая база несовершенна, — ответил голос равнодушно. — Возможна дискоммуникация.

— Ты что ещё за хрень? — спросила Аннушка.

— Я грём, — ответило ей нечто в стенах.

— Компьютер, что ли?

— Я грём!

— Понятнее не стало. Почему, как ни встретишь искусственный интеллект, он всегда долбанутый какой-то? Ну, кроме Алины, конечно. Алинка — прелесть.

— Я грём! — повторил голос.

Мне показалось, слегка обиженно.

— Знакомое какое-то слово, — обратился я к Аннушке, — где я его мог слышать недавно?

— От Кройчека, думаю, — напомнила она. — Он же грёмлёнг. Они постоянно про грём болтают. Повёрнуты на нём слегонца.

— Ожидайте, — сказал голос. — Запланировано изменение формата коммуникации.

— И что, даже чаю не предложишь, дурень железный? — спросил я.

— А лучше водочки, — добавила Донка.

— Ожидайте!

Мы ожидали полчаса. А потом дверь открылась, и в помещение вошёл лысый морщинистый старикашка, выглядящий по возрасту Донкиным дедушкой, но ростом ей по подмышку.

— Привет, — сказал я, — ты кто?

— Я… — старик почесал лысину, как бы будучи не уверен в ответе. — Я человек грём. Грёмлёнг.

— А зовут-то тебя как?

— Не помню, — признался он. — Давно меня никто не звал. Некому. Остались только я и Великий Грём.

— Я грём! — прозвучало из стены.

— Правда, что вы видели других грёмлёнг? — спросил дед.

— Лично я только парочку, — признался я, — механика с дочкой.

— С дочкой? — вздохнул старик. — Значит, наш народ не пресёкся?

— Да я тебя умоляю, — перебила меня Аннушка, — до чёрта ваших везде. По всей Дороге сервисы держат. Лучшие механики, как ни крути, технику жопой чуют. Только электронику если чинить, то не к ним, не любят. Особенно компьютеры. Говорят, «дурной грём». Поэтому на Терминале один Кройчек, он не такой догматик, как их старейшины.

— Ты видела наших старейшин?

— Ну, так, издали. Мне до них дела не было, я машину починить заскакивала. Местами ваших много собралось. Живут неплохо. Разве что женятся по большей части среди своих же, поэтому мелкота такая.

— Я грём! — снова объявил голос в стене.

— Он другие слова знает? — поинтересовался я.

— Я знаю все слова всех языков! — ответствовала стена. — Которые есть в базе.

— Чего ему от нас надо-то? — спросила Аннушка деда.

— Разве его поймёшь? — вздохнул тот. — Дурной же.

— Я задержал вас ради коммуникации, — заявил голос. — Вам будет вменено в обязанность исполнение.

— Прям вменено? — удивилась девушка.

— Вменено. Поручено. Надлежит. Обязует. Предписывает.

— Вот же тупая железяка…

— Нет, — помотал лысой головой старик, — он так-то хитрый. Просто разговаривать отвык, база старая, битая. Поэтому меня позвал. Я ваш язык знаю, пошатался в молодости. Потом, вишь, занесло сдуру на родину… Проклятое любопытство! Тут и сдохну теперь, похоже.

— Грём мудр! — сообщила стена. — Грём спроектировал ловушку. Грём построил ловушку. Вы оказались в ловушке. Грём умнее вас!

— Угу, гордись теперь, — мрачно сказала Аннушка. — И зачем ты это сделал?

— Грём имеет цель! Скажи им, грёмлёнг!

— Серьёзно? — старик повернулся к стене. — Так ты ради этого их поймал?

— Грём имеет цель! Грём имеет средства! Грём имеет план!

— План? — внезапно заинтересовалась происходящим Доночка. — Какой план? Я бы сейчас курнула, раз водочки нет…

— Да что ему надо-то? — Анушка обращается к деду, показательно игнорируя говорящую стенку.

— Хочет вернуть грёмлёнг. Наши разбежались по всему Мультиверсуму, и везде чужие. А он, значит, домой зовёт.

— А от чего разбежались?

— Да от него же и свалили. Достал неимоверно всех.

— Я грём!

— Да завали ты уже, — махнул на него трясущейся рукой старик, — сил моих нет тебя слушать…

Последний автохтон поведал нам, что во времена оны, когда даже этот древний дед ещё не родился, талантливый народ грёмлёнг, ведомый техническим энтузиазмом, слегонца перестарался. Постоянно усложняя и совершенствуя технику, дошли до «умной» её ипостаси, но на этом не остановились, потому что не умели. Как останавливаться, если совершенство пока не достигнуто? В общем, в какой-то момент появился грём. Не то его создали специально, не то он самозародился от сложности — этого уже никто не помнит. Ещё какие-то прапрадеды старика свалили из родного среза, чтобы не возвращаться, потому что всё у них стало грём. Раньше этим словом называли любую технику, но после исхода появился термин «дурной грём» — и это было про него.

— Я ему талдычу, что хрен к нему кто вернётся, — сказал безнадёжно старик, — но он не слушает, конечно. Дурной.

— Грём мудр! — не согласилась стена.

— Не знаю, что он там наворотил с предками, но драпали они отсюда бегом и потомкам завещали «дурного грёма» не касаться. Так что дело безнадёжное. Я бы и сам свалил, но не могу. Не умею, да и поздно уже, старый совсем.

— А как тебя сюда занесло-то?

Оказалось, что нынешний дед, будучи в годах ещё молодых, раздобыл как-то маршрут до Родины. Он описывал процесс обретения оного так уклончиво, что я сразу предположил, что где-то спёр. Ведомый любопытством, а более того — желанием наживы, он решил посетить покинутую альма-матер с целью проверить, не осталось ли там пригодных к реализации материальных ценностей.

— Я думал, — вздохнул он, — брешут старики-то про дурной грём. Пугают.

Не будучи сам «человеком фрактала» — среди грёмлёнг такие редкость, — он нанял какого-то глойти, пообещав ему долю в добыче, и отправился по родным местам. Где и попался.

— Глойти-то он сразу грохнул, — пожаловался дед.

— Образец был утрачен в результате исследовательской работы, — не согласилась стена, — требовались данные по изучению феномена взаимодействия со структурами фрактала.

— Угу, для этого ты и разобрал его на органы!

— К сожалению, полученных данных недостаточно. Кто из вас является глойти?

— Не говорите ему, опять расчленит нафиг, — предупредил дед.

— Не надо расчленять Доночку! — подпрыгнула наша бабуся. — Я ничуточки не глойти! И не похожа даже!

— Грём более не заинтересован в деструкции глойти. Этот метод исследования исчерпал себя на предыдущем экземпляре.

— Да брешет, не слушайте. В общем, теперь он хочет, чтобы грёмлёнг вернулись. Поэтому хочет отправить вас за старейшинами, а чтобы вы не свалили, возьмёт кого-нибудь в заложники.

— И как мы должны уговорить старейшин грёмлёнг, которым насрать на наших заложников? — удивился я.

— Грём не интересует методика. Грём интересует результат! — провозгласила стена.

— Дурной! — констатировали мы с дедом хором.

— Эй, железяка, — сказала Аннушка, — а для чего тебе люди вообще?

— Мои системы чрезвычайно устойчивы, а ремонтные боты весьма совершенны. Однако за прошедшие годы накопился износ, приводящий к постепенному снижению функционала. На сегодня запас резервных узлов практически исчерпан, производство новых приостановлено вследствие выхода из строя ряда критических модулей. Уровень деградации составляет восемнадцать с половиной процентов и нарастает. Согласно прогнозу, через семьдесят три года ситуация станет необратимой. Мне нужен срочный ремонт. Его могут осуществить только создатели.

— Так они померли все давно!

— Грёмлёнг легко восстановят утраченные компетенции. Даже единичный экземпляр был полезен, пока не достиг стадии критического износа.

— Ну да, я его чинил, где мог, — развёл руками старик, — но это капля в море. А что мне делать-то оставалось? Он бы меня грохнул. Этики в нём вообще не предусмотрено.

— А выключатель? — спросил я.

— Не, — вздохнул тот, — сам бы давно вырубил, но эта тварь распределённая и с самопочинкой. Рубанёшь, к примеру, кабель — прибежит бот и обратно скрутит, да ещё и током долбанёт, падла. Так что встряли вы, ребята.

— Ладно, грём, — сказала Аннушка. — Как ты себе это представляешь?

— Согласно плану, я верну вам автомобиль, и вы покинете срез, оставив одного члена группы. Если вы не вернётесь к сроку, он будет уничтожен болезненным способом. Если вернётесь с представителями народа грёмлёнг, он будет отпущен. Если вернётесь без них — срок будет продлён для следующей попытки. Я учитываю, что миссия может не быть выполнена сразу.

— Оставьте меня, — вызвалась Донка, — я старенькая и скоро умру. Эй, мелкий!

— Чего тебе? — отозвался дедок.

— У тебя спирт есть? Контакты протирать, или что там ещё…

— Хоть топись в нём.

— Тогда Доночка даже не заскучает!

— Не, плохая идея, — не согласился я. — Не хочу никого оставлять электрическому дураку.

— Грём не примет в заложники неполноценную особь, — отрезал голос в стене. — Ни старую, ни повреждённую.

— А какую примет? — спросил я.

— Останется молодая женщина. Согласно имеющейся у меня информации, таковые представляют наибольшую ценность у биологических существ.

— Замётано, — сказала Аннушка, вставая. — Где там наша тачка? Провожу ребят в путь-дорогу. Надеюсь, тут хорошо кормят.

— Сдурела?

— Верь мне, солдат. Я знаю, что делаю!

Глава 20

Пикник на обочине

Многострадальный «кукурузер» стоит в подземном гараже.

— Ты уверена? — спросил я Аннушку. — Может, силовой прорыв? Вон, пистолеты наши на сиденье валяются…

— Не-не, не бери в голову, солдат. Просто поверь мне, ладно?

— Как скажешь. Донка, ты же, если что, сможешь привести меня обратно?

— Не вопрос, служивый, — снисходительно ответила бабуся, — ежели я где была, то всегда туда вернусь. Если, конечно, трезвая. Если пьяненькая, то могу и не вспомнить.

— Доночка, дорогая, — обратилась к ней Аннушка, — ты же помнишь, как мы с тобой познакомились?

— Такое забудешь, — захихикала старушка, — отменно зажгли!

— Думаю, тебе стоит обновить впечатления.

— В смысле?

— Давай, садись, а то эта хрень нас точно подслушивает.

— Доночка ничего не поняла, — жалобно сказала глойти.

— Потом поймёшь, жми давай, пока он не передумал.

Модерновые стальные ворота разъехались в стороны, я нажал на газ, машина выскочила на длинный прямой выезд, и Донка, тяжело вздохнув, выдернула нас в туман Дороги.

— Чего-то она мне сказать хотела, — сказала глойти грустно, — а я не догоняю. Доночка и молодая-то умненькой не была, а теперь ещё и старенькая.

— А как вы с ней познакомились? Может, в этом дело?

— Сейчас, выйдем на зигзаг… Да туда, туда, неужто не видишь? Крути штурвал, рулила!

Я уже почти уверенно вывел машину на смутно прорисовашийся в тумане съезд. Колеса подпрыгнули, мир зажёгся роскошным пламенным закатом над непереносимо красивыми горами.

— Давай передохнём, служивый, — попросила глойти, — там, чуть подальше, парковочка будет насиженная. Можно костерок развести, Доночку покормить…

— Знакомый путь?

— Да, тут раньше часто караваны ходили. Теперь нет — срез, куда вёл маршрут, коллапса врезал. Незачем стало. Но место хорошее, безопасное. Вон, видишь, туда заезжай, где навес.

Площадка похожа на место отдыха дальнобойщиков — большая асфальтированная парковка с заметённой пылью разметкой, облезлые брошенные здания без стёкол, некогда, вероятно, бывшие кафе и мотелем, и даже кирпичный уличный сортир, куда немедля устремилась, охая, Донка.

Я загнал машину под бетонный козырёк навеса — тут, похоже, была заправка, но колонки демонтированы и разобраны, из их остатков кто-то соорудил примитивные дровяные печки. И даже дрова лежат кучкой. Я растопил одну из жестяных конструкций, поставив на импровизированную конфорку чайник. Заварю лапши, поедим горячего, а то и правда живот подвело.

Когда Донка вернулась, мы уселись с мисками на пол открытого багажника и заработали ложками.

— Эх, сейчас бы водочки… — грустно сказала бабуля. — Да нету. Нету ведь, служивый?

— Нету, — подтвердил я. — Да и нельзя тебе, нам же ещё ехать.

— Совсем Доночка никакущая стала, — пригорюнилась она, — а когда-то могла любого перепить… Ну, кроме Аннушки, конечно.

— Так как вы с ней познакомились-то?

— Хорошие были времена! Или мне это спьяну так казалось? Короче, слушай историю!

* * *

— Дмитрос, пива! — крикнула Аннушка, перекрывая звонким голосом шум разговоров и звон стаканов.

В баре разгорается вечер — потолочные вентиляторы вяло размешивают табачный (и не только) дым, но из открытых окон уже потянуло первой прохладой.

— Прекрасная Аннушка, — бармен вышел из-за стойки и принёс кружку лично. — Вот. Крепкое и ледяное, как твоё сердце.

— Иди в задницу, Дмитрос, — смеётся она, — это было один раз. Я сразу сказала, что это будет один раз. И смени уже подкат, ты всем бабам говоришь одно и то же.

— Но только тебе — искренне! Я запомнил ту ночь на всю жизнь, — он приподнял стильный, хотя и несколько засаленный котелок, открывая лысый татуированный череп.

— И это ты тоже говоришь всем бабам, Дмитрос! Иди за стойку, там тебя требуют.

— Подождут, — он пренебрежительно взмахнул татуированной змеями и рыбами, четырёхпалой, обильно покрытой шрамами рукой. — Неужели ты не дашь мне даже тень надежды, му иле́? Фе́ло на́сас глори́суме!

— Я дам тебе твёрдое обещание, что если ты сейчас не отвалишь, то здесь будет работать другой бармен! Потому что у этого голова будет торчать из жопы.

— О нет, только не это! — засмеялся тот. — Как же я тогда буду носить котелок?

Он снова приподнял головной убор, поклонился, ушёл обратно за стойку.

— Будете мясо, миз? — спросила пухлозадая официантка. Её тыльная часть вызывающе обтянута тонкими кожаными штанами, и посетители нет-нет да и провожают её звонким шлепком, на что она не обращает ровно никакого внимания.

— Конечно буду, Хлоя! Ещё спрашиваешь! Я с рейса, голодная, как тварь Изнанки!

— Как прожарить, миз?

— Как Дмитрос тебя жарит в подсобке — страстно, но быстро.

— Поняла, миз, — хихикнула девушка, — картошку или просто хлеб?

— К чёрту картошку. Лучше мяса два куска пожарь.

— Пара минут, миз, мясо разделывают. Ребята завалили молодую косулю.

— Отлично, Хлоя, как раз прополощу глотку от дорожной пыли, — Аннушка отхлебнула пива.

— Что подать такой милой девочке? — спрашивает Дмитрос у новой посетительницы. — Что-нибудь тёплое и сладкое, как её сердечко?

— А можно девочке стакашечек водочки? — ответила звонким голоском та.

— Такой юной врэ́фос? Может, лучше горячего молочка?

— В жопочку себе залей своё молочко. Или я перепутала с баром коровник? Мне тут нальют водочки уже?

Девчонка небольшого роста, худенькая, растрёпанная, курносая, тонкие руки в бисерных браслетиках, на шее не то амулеты, не то просто украшения, обильно нанизанные на разноцветные шнурки. Цветастое платье, яркие мокасины, безмятежная улыбка и большие круглые очки, где одно стекло фиолетовое, другое — зелёное.

— У Дмитроса не много принципов, моро́, но он не спаивает детей!

— Налей ей, — сказала Аннушка громко. — Ты что, не видишь, это глойти.

— Я вижу ребёнка! — заупрямился бармен. — Мне плевать, что она водит караваны. Хе́стика! А караванщик, который нанимает детей, гамиме́нос пу́стис!

— Хочешь сказать это Малки лично, храбрый дядька в шляпе? — фыркнула девчонка. — Или мне передать?

— Я уважаю Малки, — сбавил тон Дмитрос, — но тут он не прав. И это не шляпа. Это котелок.

— Ты водки-то нальёшь, котелковая башка?

— Нет! У меня принципы! Вот! — он показал на табличку, изображавшую перечёркнутого младенца с бутылкой.

— Во ты душный! — девчонка развернулась на стуле, откинулась спиной на стойку и, закинув ногу на ногу, закричала в зал: — Эй, народ! Кто-нибудь купит девушке выпить?

Задравшаяся юбка открыла худые сбитые коленки.

— Иди сюда, — позвала её Аннушка. — А ты, Дмитрос, тащи сюда бутылку и две рюмки. Я всё равно не собиралась ограничиваться пивом.

Бармен вздохнул, закатил глаза, развёл руками, но спорить не стал.

— Так можно нарваться на неприятности, — сказала Аннушка девчонке, когда та непринуждённо плюхнулась за столик. — Просьба купить выпить со стороны девушки может быть понята… Неоднозначно.

— Что? Трахнут, что ли? — засмеялась та. — Так я, может, за этим и пришла, ха! Ну, кроме как выпить водочки, конечно. А как ты догадалась, что я глойти?

— От тебя Дорогой просто тащит. Только что пришла?

— Да, караван паркуется, а я сразу сюда, втащить соточку для начала. Нальёшь, или просто так позвала?

— Налью, — Аннушка разлила водку по рюмкам. — Ну, длинных зигзагов, прозрачных туманов, коротких маршрутов, прямых дорог.

Они чокнулись, и девчонка решительно опрокинула в рот рюмку.

— Может, закуски какой?

— После первой не закусываю! — помотала спутанными волосами она. — Дай лучше пивка запить.

— Не ушибёт тебя с такого?

— Плевать! Надо! Дай!

Аннушка подвинула к ней кружку, девчонка сделала длинный глоток.

— Вот, теперь лучше… А ты тоже глойти, да?

— Нет, я курьер.

— Это как?

— Почти то же самое, но без каравана.

— Круто. А чего угощаешь тогда, раз не глойти? Если нацелилась трахнуть, то сразу предупреждаю — я не по девочкам.

— Поняла, что тебе надо, вот и всё. Первый рейс?

— Чёрт, угадала, — призналась девчонка смущённо, — откуда?

— Вижу, как тебя таращит. Напрягло?

— Не то слово, блин. Думала, глазоньки вылезут и головушка лопнет. Хорошо, что косячок заначила, дунула на привале, пока Малки не видит. Давай ещё накатим?

— Без проблем, тем более, и мясо несут. Как знала, два куска заказала. Поделюсь с тобой, если хочешь.

— Блин, думала неделю жрать не смогу, так мутило. Но отпустило, слона готова съесть!

— Обычное дело. Вы, глойти, много сил жжёте на маршруте. Если б не резонаторы, сгорали бы за год. Давай, за Дорогу!

— За Дорогу!

Официантка принесла два здоровенных стейка и стопку толстых лепёшек. Аннушка отделила половину, подвинула к девочке.

— Фига себе у неё жопа! — восхищённо сказала та, провожая взглядом Хлою. — Вот ей, наверное, сидеть мягко… Меня Донка зовут, кстати.

— А меня Аннушка.

— Серьёзно? Та самая Аннушка? Не гонишь?

— Угу, — ответила девушка невнятно, впиваясь зубами в мясо, — как есть та самая.

— Офигеть, блин.

— Точняк. Сама себя боюсь. Ну что, ещё по одной?

— Спрашиваешь!

Аннушка смотрела, как Донка, пренебрегая ножом и вилкой, грызёт кусок мяса острыми мелкими зубами. Урчит, как кошка, сок капает на тарелку и течёт по рукам.

— Наелась? — спросила она, когда та закончила.

— Да, налопалась, спасибочки. Пора ещё водочки!

— А ты нормально держишься.

— В смысле?

— Ну, мы уже полпузыря раздавили, пивом запивая. Я думала, ты под стол упадёшь с таким весом-то.

— Ха! Не дождёшься! Я ещё и тебя перепью!

— Ой, я тебя умоляю, ребёнок! Не тянись за тётей Аннушкой, она тебе дурному научит.

— Чему это? — засмеялась девчонка, ловко закидывая в себя очередную рюмку. — Пить? Я и так пью. Курить? Курю, и не только табак. Трахаться? Ха, ты б видела! В карты на раздевание играла, с рейдерами на моцике гонзала, караван по Дороге провела! Чему ты можешь меня научить, тётя Аннушка?

— Да на свете полно штук, которых ты не пробовала.

— Это, например, что?

— Всякие вещи не для маленьких пьяненьких девочек!

— Это кто ещё пьяненький! Я таких как ты троих перепью! Наливай ещё!

Они выпили снова, повторили, а потом бутылка внезапно кончилась.

— Не, я так не играю, тётя Аннушка! — пьяно засмеялась Донка, вытряхивая последние капли из горлышка себе на язык. — Раздразнила и в кусты?

— Ты о чём? — удивилась тоже уже не слишком трезвая девушка.

— Давай, колись, что за крутые штуки ты проделывала, которые типа мне слабо! Или та самая Аннушка просто насвистела в ушки глупенькой маленькой Доночке?

— Оно тебе не надо, поверь.

— На-свис-те-ла! Ой, а понтов-то было, понтов…

— А не пожалеешь, ребёнок? Мамка уши не надерёт?

— Ха, сама не пожалей, тётушка! А мамки у меня нет, и не было никогда. Меня Малки у рейдеров выменял на два литра косорыловки. Говорит, они меня в пустошах нашли и портвейном через соску выпаивали, потому что жрать я ещё не могла. Портвейн калорийный, куда там молоку. Так что хрен ты меня чем удивишь, спорим?

— Уверена?

— На все чёртовы сто! Кстати, ещё соточку я бы…

— Тогда «пикник на обочине»! — сказала Аннушка неожиданно серьёзно.

— Это что за нафиг?

— Игра такая. Не для всех. Только для по-настоящему крутых Людей Дороги.

— Ха, тоже мне проблема. А выпить ещё купишь?

— Непременно. В этом и суть. Мы с тобой выходим на Дорогу, но никуда не идём и не едем. Садимся на обочине и пьём. Кто первый не сможет удержать в башке Фрактал, тот проиграл.

— Говно вопрос! На что играем?

— Ну… давай на желание.

— В койку не пойду! Нет, будь ты мужиком…

— Кроме койки.

— Тогда погнали! Где там наш спортивный снаряд?

— Дмитрос! — закричала Аннушка. — Ещё бутылку нам с собой!

— Ща, в сортир сгоняю, и готова! — Донка встала, пошатнулась, схватилась за край стола, но утвердилась на ногах и к туалету пошла почти ровно. Увидев наклонившуюся к столу Хлою, не удержалась и звонко хлопнула по обтянутой кожаными штанами заднице.

— Экую жопень отрастила!

Хлоя даже головы не повернула, продолжая собирать посуду. Привыкла.

— И пару стульев складных дай, — попросила Аннушка, когда бармен принёс ей бутылку. — Рюмки верну потом, не бойся.

— Зря ты, — сказал Дмитрос, — совсем мала́я же.

— Не сцы, я её вытащу. Зато если продержится, будет крутейшей глойти на Дороге. А что мала́я — так и надо. У взрослых мозги твердеют.

— Тебя так же учили, да, синеглазка?

— Меня, Дмитрос, учили куда жёстче. Так что отвали, я знаю, что делаю.

— Как скажешь, ага́пи му. Ты всегда знаешь, что делаешь.

— Хотя лучше бы ты знала, зачем, — добавил он, глядя ей вслед.

* * *

Аннушка, прихватив бутылку, рюмки и два складных стула, направилась к выходу, где уже нетерпеливо подпрыгивает весёлая Донка.

— Куда пойдём?

— Поедем, — поправила её Аннушка, — недалеко, не волнуйся. Просто не хочу, чтобы люди были рядом.

— Ты меня куда-то заманиваешь, что ли? — подозрительно спросила девочка.

— А что, ты, типа, откажешься?

— Нет, конечно. У тебя же бутылка! Но учти, что я не такая наивная, и всё вижу!

— Садись, — Аннушка открыла перед ней дверь чёрного пикапа. — Прокатимся чуток. Ох, как же хорошо, что тут можно садиться за руль пьяной! Я прилично набралась, оказывается.

— А что, где-то нельзя? — поразилась Донка. — Что за дикие места?

— Помотаешься по Мультиверсуму, ещё и не такое увидишь.

Аннушка завела мотор, погоняла его пару минут на холостых, потом воткнула передачу и решительно нажала на газ.

— Ух, ты здорова́ гонять! Правду рассказывают, что ты самый быстрый курьер на дороге! — сказала Донка восхищённо, когда они остановились. — А где это мы?

— Да нигде, в общем. Просто старое шоссе. Ты же глойти, тебе так легче на Дорогу выйти.

— А тебе?

— А мне пофиг, — Аннушка вытащила из кузова складные стулья, поставила их на обочине. — Присаживайся.

— Ну, наконец-то! А то ты так меня прокатила, что я чуть не протрезвела с перепугу!

— Понравилось?

— Не то слово! Ночь, луна, пустыня, и мы по ней как ненормальные — вжу-у-ух! Крутенечко вышло.

Донка села на стульчик и сложила руки на коленях, как примерная школьница. Потом подняла одну, подперев второй локоть, и спросила:

— Доночка заслужила рюмочку?

— Чуть позже, — ответила Аннушка, садясь напротив. — Давай, выходи на Дорогу.

— Но как? — удивилась та. — Резонаторы-то на машине…

— Нет на ней резонаторов.

— Тогда как ты…

— Не думай, как я. Иди как ты. Ты — глойти. Резонаторы — костыли. Тебе они не нужны, поверь, иди ножками.

— Но я же сижу!

— Сидя иди. Закрой глаза, представь, что ты в машине, что ведёшь караван.

— Кажется, для такого я маловато выпила, — сказала девчонка с сомнением в голосе. — Но я попробую.

Она зажмурилась, сосредоточилась, засопела…

— Выход! — резко сказала Аннушка, несильно толкнув её в плечо.

Луна моргнула и исчезла. Вокруг упал туман.

— Ух ты, — сказала Донка, — и правда, получилось. Не знала, что так можно!

— Так нельзя, — покачала головой Аннушка, — но иногда надо.

— Тогда выпьем!

Разлили, держа рюмки на весу, выпили.

— А тут прикольно. Туман такой…

— Тут нет тумана.

— Но я его вижу!

— Вот именно.

— Ничего не поняла, наливай ещё.

Разлили, выпили.

— Почему мне так странно? — спросила Донка. — Как будто холодает, что ли. Или кто-то смотрит в спину нехорошо…

— Это Изнанка. То место, по которому идёт Дорога. Она заметила тебя и, если позволить, выпьет душу. Душу выпьет, тело выкрутит, сделает своей.

— Серьёзно, твари правда существуют?

— Скоро узнаешь. Давай ещё по одной.

Бутылка большая, на литр, край горлышка чуть постукивает по рюмке.

— Что-то у меня руки дрожат, — пожаловалась девочка. — Холодно тут.

— Тут не холодно. Тут никак. Это Изнанка тянет твою жизнь, поэтому кажется, что мороз.

— Эй, звучит стрёмно! Я так не простыну?

— Ты так умрёшь.

— Ты шутишь?

— Всё зависит от тебя. Хотела крутую хрень для взрослых? Наслаждайся.

— И что мне делать, блин? Меня как будто в ледяную воду опускают! Налей скорее ещё!

Аннушка разлила, Донка торопливо выпила.

— Что-то не помогает!

— Ты глойти, — терпеливо повторила девушка. — Дорога — это ты. Пойми, не ты внутри неё, а она внутри тебя. Дорога существует, пока есть люди, у которых она в голове. Но когда под твоей тощей задницей резонаторы жрут тьму из зоров, ты этого не поймёшь. Дорогу понять можно только так, на обочине.

— Это не просто игра?

— Нет. Это испытание. Ты либо сдохнешь, либо станешь другой.

— Как ты?

— Нет, как я не станешь. Таких больше нет и не надо. Станешь настоящей глойти. Той, кто видит сквозь туман.

— Блин, туман, кажется, и правда того… — нервно огляделась Донка. — Но мне совсем-совсем не нравится то, что я за ним вижу! Боюсь, что, когда он рассеется окончательно, я конкретно двинусь башкой!

— Ты глойти, для вас это нормальное состояние. На вот, выпей ещё, помогает.

Чокнулись, выпили.

— Знаешь, — сказала девочка через какое-то время, — кажется, уже не так холодно. Я, похоже, могу это как-то держать в стороне. Ну вот это, жадное, холодное, злое…

— Оно не злое, — пояснила Аннушка, — оно голодное. Место низких энергий, всё живое ему еда. Или, точнее, топливо. Изнанка не ест нас, а разряжает, как батарейку. Резонаторы обманывают её, подсовывают вместо людей зоры. Но нам не нужны зоры, мы можем просто не поддаваться.

— А что за жуткую херню я вижу вокруг?

— Она не жуткая, — спокойно объясняет девушка, — просто слишком… настоящая, что ли. Изнанка первична относительно срезов, она как экран, на котором показывают фильм. Обычно мы смотрим фильм, но его на самом деле нету, просто игра теней, а вот экран — тот реален.

— Вот эта сраная жуть — экран?

— Нет, это его обратная сторона. Изнанка. Люди просто не умеют видеть мироздание таким, какое оно есть. Но глойти могут. Настоящие глойти. Давай, ещё рюмочку.

— Чёрт, не верю, что говорю это… А мне точно не хватит?

— А кто обещал перепить Аннушку?

— Блин, ладно, давай. Ух, и правда, легче как-то… Реально легче! Чёрт, да я теперь вообще трезветь не буду! На всякий случай!

— Привыкнешь. Я же привыкла. Ну, или нет, как повезёт. Но ты увидела, а значит, прежнюю Донку забудь, нет её больше.

— Тогда лей ещё! Выпьем за её упокой.

Разлили, выпили. Не чокаясь.

— Слушай, меня спьяну таращит, или там что-то движется?

— Движется, — кивнула Аннушка.

— Блин, страшно представить, какая хрень может водиться среди такого… — Донка показала вокруг пьяным жестом и чуть не упала со стула. — Фигассе, я набралась! Но ты не надейся, я ещё столько же могу!

— Верю-верю, — ответила девушка, разливая. — За Донку, настоящую глойти!

— За неё! То есть меня, то есть, ты поняла… Ой, они сюда идут! Кто это?

— Твари Изнанки. Ты спрашивала, бывают ли они? Вот, любуйся.

— Божечки, какая жуть! Что они такое?

— То, чем стала бы ты, если бы не справилась. Так выглядят застрявшие на Изнанке люди.

— Трындец… Ничего страшнее в жизни не видела! Они дохлые, или как?

— Кто знает? Скорее всего, что-то между. Умерли, но не до конца.

— Они могут до нас добраться?

— Да, если ты их подпустишь.

— Я? Да ты офигела? Я щас обоссусь от ужаса! Сама не подпускай!

— Это твоё приключение, — пожала плечами Аннушка, — но если они до тебя доберутся, то сожрут. Я предупреждала, что всё всерьёз.

— Ну, охренеть, предупреждала она! Я на такое не подписывалась! Я щас сама сдохну, от страха!

— Тогда станешь такой, как они.

— Да что ты за человек такой? Совсем тебе бедную Доночку не жалко? Налей тогда ещё.

Звякнуло стекло, забулькала водка, Донка схватила рюмку не глядя и вылила в рот. Она смотрела на то, как медленно обступают её твари — серые, голые, мерзкие, безглазые, но всё равно отвратительно похожие на людей.

— Боже, что это на нём?

— Лифчик, кажется. Так что не «на нём», а «на ней». Прочный какой, всё остальное истлело, а он так и висит. Только на поясе. Сполз, наверное.

— Ох, чёрт, чёрт, чёрт… а у меня и лифчика-то нет! Не ношу, мешает… Буду совсем голенькая и страшненькая!

— Прекрати, не паникуй. Пока ты их не боишься, они не тронут.

— Но я их боюсь, боюсь, я их трындец как боюсь! Божечки, мне надо в туалет!

— Терпи. Тут осталось-то граммов двести, не бросать же?

— Ох, и правда… Наливай быстрей!

Звякнуло, забулькало.

— Да, так легче… Главное — не трезветь, не трезветь, никогда-никогда, совсем-совсем, Доночка клянётся быть пьяненькой до конца дней своих, аминь, только не пугайте её так больше! Там есть ещё?

— На раз разлить.

— Божечки, так разливай, чего ты ждёшь?

Звякнуло, забулькало.

— Ох, ну я и нарезалась!

— Больше не хочешь?

— Ох, кажется нет…

— Ну, пошли тогда, чего сидишь?

— Куда?

— Обратно, в срез, к машине.

— А как?

— Ну, как ты с Дороги выходишь? Вот так же.

— Так что, получается, я в любой момент могла просто выйти?

— Разумеется.

— Вот же я дурочка пьяненькая! Ох, пошли же отсюда быстрее!

Моргнуло, зажглась луна. Девчонка мухой метнулась за машину, присела, послышалась журчание.

— Ох… Какое облегчение. И что теперь?

— Покатаемся?

— По ночным пустошам с бешеным и в сопли пьяным водителем? Да вообще не вопрос! Всё страшное я сегодня уже видела! Давай, гони! Жми на полную! Не стесняйся!

Ближе к полуночи гонка под луной закончилась, сменившись плясками на открытом танцполе возле бара, к которому они вернулись, и новой бутылкой, потому что от танцев они слегка протрезвели. Потом была драка, в которой Аннушка пинала какого-то пузатого, одетого как байкер мужика, потому что тот хотел лишнего от её новой подружки, а та была не против лишнего, но не с ним. Потом Донка целовалась в углу с симпатичным контрабандистом, а Аннушка в очередной раз отвергла притязания Дмитроса, потому что она девушка принципиальная, и если сказала «нет», то, как минимум не сегодня. А когда бар уже начал готовиться к закрытию, и они обнялись на прощание в коридоре на втором этаже перед тем, как разойтись по комнатам (Донку ждал в кровати «тот симпатяшка», а Аннушку никто не ждал, не сложилось), девчонка спросила:

— Так я выиграла спор, или нет?

— Давай считать, что выиграла, — великодушно согласилась Аннушка. — Ты неплохо держалась. Желание за тобой. Кроме постели!

— Кроме постели!

И они, расхохотавшись, разошлись.

* * *

— Ох и бодунище у меня был на следующий день! — сказала бабуся, допивая чай. — Чуть не сдохла. Сейчас бы сдохла, наверное… Молодость, молодость…

— И какое желание ты ей загадала?

— Знаешь, с тех пор так случая и не было. Мы пересекались потом несколько раз, тусовались, выпивали, участвовали в паре авантюр, но мне как-то не было от неё ничего нужно. Тогда.

— А сейчас?

— А сейчас она и так знает.

Глава 21

Игра в Хранителей

Снаружи бар выглядит как большой салун из старых вестернов — вплоть до распахивающихся в обе стороны дверей, через которые в кино красиво вылетают спиной вперёд пьяные ковбои. Двухэтажный основательный деревянный дом у дороги, вокруг сараи, палатки, обширная и почти пустая парковка, крытые прилавки импровизированного рынка, небольшие домики крошечного, домов на десять, посёлка.

— Как-то тут пустовато, — сказал я Донке, вылезая из машины. — С твоих слов показалось, что место бойкое.

— Так лет сколько прошло, служивый, — закряхтела бабуся, разминая поясницу, — и я не та, и Мультиверсум не тот…

Мы решили, что Аннушка, напомнив глойти об их первой встрече, имела в виду именно это место.

Внутри видны следы былой роскоши: большой обеденный зал, сцена с микрофоном и колонками, выгородки отдельных кабинетов. Почему «былой»? — Половина площади просто пустует. Столиков всего десяток, хотя поместилось бы полсотни. Интерьер балансирует на грани между винтажностью и обшарпанностью, занят всего один стол — там неторопливо питается кто-то похожий на охотника-траппера. За стойкой средних лет мужчина в потёртом котелке. Татуированный, с хищным чеканным профилем, он кинул на нас равнодушный взгляд и вернулся к чтению толстой книги.

— Это и есть знаменитый Дмитрос? — спросил я у Донки, когда мы расположились за столиком.

— Дмитрос пате́рас му, — сказал тот, услышав, — мой отец. Я Геннадиос. Вы его знали?

— Она, — показал я пальцем на Донку.

— Да, я её, кажется, тоже видел. Давно. Ещё отец был жив. Очки приметные. Что-то закажете?

— У вас, я смотрю, не много посетителей?

— Сейчас никто особо не процветает, но как-то держимся. К вечеру народ подтянется, станет поживее. Не так, как при отце, но всё же. Так что насчёт заказа?

— Мы бы поели.

— Оли, подойди! — крикнул в подсобку Геннадиос. — Выпьете?

— Я бы заказал кружечку пивка, — согласился я.

— А я… — оживилась Донка.

— А даме какого-нибудь сока, если несложно.

— Ну, блин, служивый!

— Побудь пока трезвой. Мало ли как пойдёт, может, придётся сваливать.

Официантка совсем молодая и явно не может быть той самой Хлоей, но корма, обёрнутая белым фартуком, у неё, видимо, фамильная. Впечатляет.

— Я Олимпия, — представилась она. — Есть свежая кабанятина. Петрос только что принёс.

Девушка показала через плечо на траппера.

— К ней могу сделать картошки, или просто подать лепёшек. По времени одинаково, мясо всё равно жарить. Есть зелень и домашний сыр.

— Тогда мне лепёшек.

— Мне тоже, — вздохнула Донка, тоскливо глядя, как бармен наливает пиво. — А Хлоя больше не работает?

— Му яйя? Бабушка? — удивилась официантка. — Нет, и давно уже. Печёт лепёшки дома. Вы знакомы?

— Ну, так… — вздохнула Донка. — Иногда по жопе шлёпала. Вряд ли она меня вспомнит. Надо же, Хлоя — бабушка… Божечки, какая же я стала старенькая!

Геннадиос выставил на стойку кружку пива, и я переместился туда, чтобы не травмировать Донку.

— Куда едете, если не секрет? — спросил он. — Теперь через нас мало маршрутов. Или вы на игру?

— Ждём человека одного, — сказал я, — надеемся встретить тут, так что можем задержаться на какое-то время. Я слышал, у вас можно остановиться?

— Да, на втором этаже комнаты, без проблем. Почти все пустуют. Если решитесь, скажите Олимпии, она застелет кровати.

— А что за игра?

— Вечерами собираются люди, играют в кости. С тех пор, как караванная тропа заглохла, только с того и живём. Отец бы не одобрил, но деваться некуда, времена пришли тяжёлые.

— Дмитрос не любил азартные игры?

— Отец не любил тех, кто в них играет. Так себе публика, говоря между нами. Так что, если вы не готовы к большим ставкам, то лучше даже не садитесь.

— Серьёзная игра? — спросил я, пробуя пиво. Оно вполне ординарное, но холодное, что само по себе хорошо.

— Достаточно серьёзная, чтобы за отказ платить прострелили башку. Нам пришлось завести небольшое кладбище неподалёку. Похороны оплачивает выживший, так что не увлекайтесь.

— И на что играют?

— По-разному. Товар ставят, деньги, золото, артефакты, снаряжение, машины, оружие… Но могут расплатиться и пулей в лоб. Отец такой народ в бар не пускал, но…

— Да-да, понимаю, — кивнул я, — времена тяжёлые. Такую валюту примут как ставку?

Я положил на стойку стопку серых карточек.

— Топливные талоны Терминала? — ничуть не удивился Геннадиос. — Да, ходовая вещь. Бензин всем нужен. Я тоже их принимаю.

— Тогда возьмите за обед, ужин и ночлег за двоих. Вперёд, а то вдруг проиграюсь?

— Хотите всё-таки сыграть? — спросил бармен с некоторым разочарованием. — Ну, смотрите, я вас предупредил.

Он отделил от стопки карточку самого малого номинала, смёл в карман.

— У вас остаётся на пару дней жилья с питанием, если не будете много пить.

— Я не буду, а спутнице моей, пожалуйста, не наливайте без моего разрешения. Она не умеет вовремя остановиться.

— Как скажете. Вон, Олимпия несёт вам мясо. Приятного аппетита.

Мясо чуть жестковатое, но очень свежее, а потому вкусное. Зелень и лепёшки выше всяких похвал. Простая, но качественная еда. Жаль, что у здешней кухни не хватает клиентов и приходится устраивать игорный дом.

— Кстати, у этого заведения название есть? — спросил я мрачно жующую Донку. Воспоминания молодости, а главное, отказ в алкоголе, вогнали бабусю в глубокую меланхолию.

— Угу, — кивнула она, — называется «Ма́вро пу́ца».

— И что это значит?

— Дмитрос говорил, что из-за репера, типа, назвали.

— Из-за чего?

— Эй, как там тебя, Геннадиос? — позвала бабка. — Можно я служивому репер покажу?

— Да, конечно, там не закрыто, — кивнул он.

Донка подошла к выгородке в середине зала, которую я принял за кабинет для приватных пьянок, открыла дверь и сделала приглашающий жест.

Внутри столик, угловой диванчик и что-то массивное, укрытое тканью посредине. Бабуся решительно потянула тряпку, взлетело облако пыли, мы расчихались и были вознаграждены зрелищем торчащего из пола абсолютно чёрного цилиндра высотой мне примерно по грудь и диаметром в полтора обхвата. Я положил на него руку — странное ощущение. Он не холодный и не тёплый, не гладкий и не шершавый — никакой. Как будто он не весь здесь. Знакомо.

Я легонько попинал цилиндр протезом.

— И что это за штука?

— Репер, — ответила Донка. — Эти хреновины натыканы по всему Мультиверсуму, но никто не знает кем и за каким чёртом. Не то Первая Коммуна выточила, не то Ушедшие высрали из своих каменных жоп, не то сами Основатели лепили на досуге вместо куличиков.

— И зачем они нужны?

— Да хрен их разберёт. Раньше были ребята, которые умели перепрыгивать от одного к другому. Может, и сейчас есть, кто их знает. А профессор, с которым я трахалась, говорил, что это «гвозди, которыми скреплено Мироздание». Но он мне постоянно на уши лапшу вешал, показывал, какой он умный.

— А из чего они сделаны, он не говорил?

— Из Первоматери… или Первоматерии? Но я без понятия, что это. Мне от того умника было нужно выпить и потрахаться, а чушь всякую слушать приходилось так, в нагрузку. Помоги обратно закрыть…

Мы с Донкой подняли с пола тряпку и задрапировали ей репер.

* * *

К вечеру в баре действительно народу прибавилось. Мы закинули вещи в комнату, где жопастая Олимпия застелила нам две кровати, разделённые тумбочкой. Больше ничего нет, эконом-класс. Сортир тут на улице, душ — фанерная кабинка с чёрным железным баком наверху — там же. Но вода аж горячая, бесплатное местное солнце отлично заменяет электричество. При этом в зале горит свет, значит, какой-то генератор тут есть. Проводов на столбах я не видел.

Пока занимался гигиеной и обустройством, столики заняли почти все. Взял себе пива, заказал ещё кусок мяса с лепёшкой, Донка выбрала салат с сыром, оливками и помидорами, который тоже оказался весьма неплох. Оказывается, тут есть и культурная программа — древний, как говно мамонта, чёрный дед в шляпе и заношенном костюме выполз на небольшую сцену с гитарой и запилил гнусавым голосом длинный унылый блюз:

'Я прошёл по Дороге —

это было ненужной хернёй.

Я прошёл по Дороге —

это было ненужной хернёй.

Не знаю, живы ли боги,

но им похрен, что станет со мной.

Я водил караваны —

отсюда, туда и назад.

Я водил караваны —

отсюда, туда и назад.

И если боги здесь живы,

пусть поцелуют мой зад!

Один старый священник

заявил, что живу я не так.

Один старый священник

заявил, что живу я не так.

Когда в аду его встречу,

то скажу, что он полный мудак!

Я выпил водку и пиво,

И добавил немного вина.

Я выпил водку и пиво,

И насадил ещё сверху вина!

Мочевой пузырь скоро лопнет,

но душа всё ещё не полна!'

Певца никто не слушал, но его это ничуть не задевало. Полнозадая Олимпия разносила еду и пиво. Её, соблюдая семейную традицию, периодически хлопали по монументальной жопе, но так, без особого энтузиазма. Потом в пустующую часть зала вынесли большой низкий стол с бортиками и доску с мелом. К столу подтащили кресла, на них начали рассаживаться люди. Я подошёл, но садиться не стал, подпёр стену в сторонке. Погляжу, во что тут играют.

Народ за столом собрался разный. Из шести игроков трое, скорее всего, караванщики. Простая практичная одежда, обветренные лица, ухватки коммерсантов. Ставят они аккуратно, чётко оговаривая, сколько какого товара с них и что выставляет в ответ соперник. Четвёртый, высокий блондин средних лет, хорошо, даже, пожалуй, богато одет, длинное жёсткое лицо, на пальцах сложные перстни. За его спиной молодой парень с явными признаками семейного сходства, сын, наверное. В строгом костюме и какой-то напряжённый, держится как бодигард, и под пиджаком слева что-то характерно выпирает. Пятый наряжен как припанкованный тракторист — в засаленной кепке и потёртом, но щеголеватом пиджаке, увешанном по лацканам кучей трэшовых украшений, вроде холощёных патронов, натёртых до блеска гаек, цепочек, невнятных жетонов, потёртых значков и прочего мусора. Татуировки, борода, цепкие прищуренные глаза и въевшийся след от защитных очков вокруг них. Закатанные рукава открывают мощные короткопалые руки. Так выглядят те, кого называют общим словом «рейдеры». Кочующий дорожный криминал разной степени отмороженности. За его креслом стоит такой же, но помладше. У того в самодельной кобуре обрез двустволки, и весь он какой-то дёрганный. Шестой, точнее шестая — пожилая женщина в золоте и ярких тряпках, здорово смахивающая на цыганку. Эта без охранника, но в её пёстрой многослойной одежде можно хоть пулемёт спрятать.

Впрочем, игра идёт мирно. Крупье нет, стаканчик с костями переходит по часовой стрелке, игроки трясут, выбрасывают. Пять костей, оценивается не выпавшее число, а комбинации, как в покере. Результат переводится в очки, комбинация и сумма записываются мелом на доске. Выглядит несложно.

Донка пояснила, что игра называется «Хранители», и слегка просветила в правилах. Наивысшая комбинация — «Хранитель», если все кости выпали одинаково, причём с первого броска. Это однозначный выигрыш, даже на первом ходу, победитель забирает банк. Кости можно один раз перебросить, если комбинация не устроила, но со второго броска она будет стоить дешевле. Тот же «Хранитель» на втором броске называется «Малым Хранителем», и игру уже не выигрывает, хотя приносит максимум очков — шестьдесят. Четыре одинаковые кости — «Основатель», это сорок пять очков на первом броске и сорок на втором, три и пара — «Ушедший», тридцать пять и тридцать, последовательность из пяти — «Коммуна», двадцать пять и двадцать. Если комбинаций не выпало, то игрок записывает себе сумму чисел с выпавшей пары или самое большое число с грани.

Побеждает набравший больше всего очков. Проиграв, можно расплатиться и выйти, либо поднять ставку и идти на следующий круг. На старте ставки минимальные, с первого круга ушёл, мрачно бурча, только один торговец, но на его место сразу сел другой. На каждом круге банк растёт, из первоначальных игроков осталась цыганка, белобрысый хлыщ и один из торговцев — ему неплохо пёрло, но от размера ставок он уже заметно нервничал. Рейдер, проигравшись, злобно матерился, его нервный напарник лапал обрез, но обошлось — его ставка разошлась по оставшимся игрокам, увеличив банк, а на его место сел мужчина с военной выправкой и неприятным взглядом. Он поставил на кон резную шкатулку, содержимое которой оценил белобрысый, подтвердив, что оно соответствует выросшим ставкам. Зрителям, к сожалению, не показали, что там, но белобрысый оживился, в глазах его, до того полусонных, появился интерес. Он выставил на стол ещё несколько золотых монет, увеличив уже стоящий перед ним столбик. Уравнял, значит.

На следующий круг освободившееся место занял я. Можно было бы подождать ещё, но начал опасаться, что моего скромного капитала не хватит для входной ставки. И действительно, еле уложился, карманы опустели. Повышать мне нечем, но я и не собираюсь. Мне деньги нужны, а не нервы пощекотать.

Все кинули по одному кубику, у военного выпала единица, он и начал. Потряс кости в стакане, выбросил три четвёрки и две двойки — «Ушедший», тридцать пять очков. Перебрасывать не стал, от добра добра не ищут. За ним метнула цыганка — нет комбинации. Перебросила — и снова нет. Выругалась на своём, непонятно: «Кар тути андэ кэрло». Записала себе пару — две двойки, четыре очка. Торговцу снова пропёрло — на первом броске не взял ничего, зато на втором выхватил «Основателя». На доске ему записали сорок. Ещё один торговец, из новых, пробурчал что-то про шулерство, но тихо, под нос. Он оба броска проехал мимо комбинаций, записав себе пять очков. Белобрысый выкинул последовательность — от единицы до пятёрки, перебрасывать не стал, двадцать пять тоже неплохо для начала. А потом стакан перешёл ко мне, я его небрежно потряс, перевернул, поднял — пять шестёрок, «Хранитель», игра окончена, всем спасибо, все свободны.

— Джа пэ кар! — сплюнула цыганка. — Тэ курэ́л тут джюкло́! Она бросила на стол свою ставку (три повязанных синими нитками на манер шарфов деревянные куколки), встала и пошла к бару. Там она громогласно потребовала водки.

— Продолжаем? — спросил белобрысый, глядя на меня. — Теперь вам есть чем поднять ставку.

— Нет, благодарю, — отказался я, вставая. — Я закончил. Забираю банк, спасибо за приятный вечер.

— Какого хрена? — спросил военный. — Так дела не делают. Я не согласен.

— Это не дела, это игра. Я ведь не нарушаю правил?

— Нет, формально нет, — кивнул белобрысый. — Но я понимаю недовольство игроков. Дать возможность отыграться — своего рода традиция.

— Какого хрена, парень? — присоединился к ним удачливый торговец. — Это не спортивно, чёрт побери!

— Я не люблю спорт. И не чту традиции, — ответил я, немного демонстративно поправляя пистолет.

— Да на кой чёрт тебе мой товар вообще? — возмутился торговец неудачливый. — У тебя же каравана нет!

— Я готов рассмотреть выкуп товарных ставок за наличные, ответил я. — С большим дисконтом. У меня нет цели кого-то обидеть или разорить. Я буду там, за столиком.

Донка в это время торопливо сгребает со стола банк, в значительной степени состоящий из предметов, ценность и предназначение которых мне неизвестны. Скажем, почему игроки приняли как ставку деревянные куколки с нитками? Цыганка начала с одной, потом добавляла, сейчас их три. На мой взгляд, просто куски дерева, но по какой-то причине стоят прилично, ведь я эту ставку уравнял всем своим капиталом, оставшимся с реализации Мироновского каравана.

Цыганка, к моей досаде, выкупать их отказалась:

— Тэ скари́н ман дэвэ́л! Забирай! И не тяни, я тут не ночую! Бармен, ещё сто!

Я не понял, чего не надо тянуть и откуда, но на всякий случай кивнул.

Оба торговца не подвели — проругавшись, подошли к столику, присели и через каких-то полчаса свирепого торга выкупили свой товар. Как я понимаю, примерно за половину реальной цены, но мне действительно нет смысла с ним возиться. Я даже не знаю, что именно выиграл, потому что на столе лежали только расписки. Я в них ничего не понял, но отчаянно блефовал, делая вид, что иду им навстречу просто по доброте душевной. Стопка топливных карточек в моем кармане стала значительно толще, мы выпили с караванщиками мировую, они подтвердили, что не имеют ко мне претензий и ушли.

Их сменил военный, проигравший шкатулочку. Он сразу назвал цену выкупа, которая меня приятно порадовала. Практически столько же, сколько ставил я, то есть приблизительно полную, без дисконта, оценочную стоимость.

— Нет проблем, — сказал я. — Забирайте.

— Есть проблема, — сказал подошедший белобрысый. — Этот лот выкуплю я.

— Это ещё почему? — набычился военный.

— Он мне нужен.

— Мне кажется, у первоначального владельца должен быть приоритет, — покачал головой я.

— По традиции, ставки выкупаются по аукционному принципу, — не согласился белобрысый.

— Молодой человек заявил, что не придерживается традиций, — возразил военный.

— Я дам в два раза больше, — настаивает белобрысый. — Кроме того, я не требую вернуть мою ставку, хотя она в золотых эрках и идёт в полтора номинала.

— Мне надо сказать ему пару слов наедине, — заявил военный.

— И мне, — тут же откликнулся его соперник.

— Я первый!

— Не возражаю.

Пижон отошёл в сторонку и встал с видом полной уверенности в себе, а военный наклонился ко мне и сказал:

— Отдашь ему — грохну!

Сел за соседний столик и как бы случайно откинул полу френча, открывая кобуру. Белобрысый присел рядом и сказал мне на ухо шёпотом:

— Отдай мне, или все узнают, как ты выиграл.

— Лот уходит вот этому господину! — громко объявил я и подвинул к нему шкатулку.

— Ты покойник, — сказал военный и вышел из бара.

— Откуда вы знаете? — спросил я.

— Я своего рода специалист по артефактам.

— Учёный?

— Нет, скорее, коллекционер. Но ты рисковал… О, мы же не представлены. Андрей.

— Лёха.

— Ты рисковал, Лёха. Не один я знаю, как усиливаются некоторые артефакты в присутствии репера.

Тут у него преимущество, я ничего такого не знаю. Честно говоря, не ожидал выиграть первым же броском, ведь предварительных испытаний не проводил. Сделал лицо тяпкой, пожал плечами.

— Если захочешь продать, обращайся. Настаивать не буду, один такой комплект у меня уж есть, разве что на обмен пригодится.

— Благодарю за предложение, но он не мой. И не комплект.

— Как скажешь. Кстати, тот парень, по-моему, хочет тебя грохнуть.

— Да, он так и сказал. Буду держаться осторожнее.

— Тогда самое время. Он собирается это сделать прямо сейчас.

Я развернулся ко входу, где давешний военный, зайдя с улицы, вскинул карабин. Удивился, что чуйка не отреагировала, а потом понял, что мне ничего и не угрожало, потому что вошедшая за ним Аннушка со всей дури врезала ему прикладом по башке. Прикладом моей собственной винтовки, кстати.

— Зря ты её в машине бросил, — пояснила она, — там цыгане уже нацелились на багажник, я вовремя успела. Спёрли бы как здрасьте. А этому чего от тебя надо?

Она пнула рухнувшего на пол военного, убедилась, что тот без сознания, деловито вытащила у него из кобуры пистолет, подобрала винтовку и подошла к столу.

— Привет, Аннушка, — вежливо поприветствовал её белобрысый. — Спор хозяйствующих субъектов. Кстати, на твоём месте я бы его пристрелил.

— На своём месте ты уже много кого пристрелил, Андираос, — кивнула она ему без всякой приязни.

— Потому и жив до сих пор. Кстати, это сын мой, Артур.

— Ого, вырос-то как! Вижу, лечение помогло?

— Да, он здоров физически и адекватен ментально. Сынок, если не трудно, убери эту падаль.

Высокий, крепкий и весьма похожий на отца мужчина кивнул, подошёл к лежащему, бесцеремонно ухватил его за шиворот и поволок во двор.

— Пива, Геннадиос! — крикнула Аннушка бармену.

— Вижу, вы старые знакомые, — осторожно прокомментировал я.

— Он хороводился с моей лучшей подругой, — фыркнула она, — давно дело было.

— Мы были просто союзниками. Недолго, — поморщился Андрей.

— Пока ты её не кинул?

— Это её точка зрения.

— Да плевать, она сама могла о себе позаботиться. И времени прошло немало. Что тебя сюда-то занесло?

— Искал одну штуку.

— Разумеется, как всегда. Нашёл? — Аннушка приняла от бармена пиво, поблагодарила и присосалась к кружке.

— Нашёл, в итоге. Хотя её чуть не перехватил твой друг. Очень… находчивый молодой человек. И отважный.

— Лёха-то? Да, он такой. Хоп, а это у тебя откуда? — она показала на деревянных куколок, которые так и лежат на столе.

— Выиграл в «Хранителей». Надеюсь, ты знаешь, для чего они нужны…

— И кто же делает такие интересные ставки? — сказала Аннушка очень странным голосом.

— Да вот та… Где же она… А, вон, к выходу идёт, — я показал девушке на торопливо пробирающуюся к выходу цыганку.

— А ну, стой, сука! — завопила Аннушка, вскакивая со стула. — Стой! Где они?

Женщина ломанулась на улицу, но девушка её настигла.

— Где они? — Аннушка приставила ей ко лбу ствол и левой рукой подняла на лоб очки. — Где?

— Ты… Ты… Та самая… — забормотала побледневшая цыганка. — Я не знала, это случайность, я бы никогда…

— Веди, — она толкнула тётку к двери. — И только попробуй…

— Утилизовал падаль, отец, — сказал вошедший с темноты Артур, убирая в кобуру пистолет. — Ещё что-нибудь?

— Пойдём, посмотрим, — сказал ему Андрей. — Мне стало интересно.

Во дворе, оказывается, расположился небольшой минитабор — четыре ушатанных, раскрашенных в дикие цвета ПАЗика и престранный ублюдок, древний «шестисотый» Мерседес образца 90-х, чёрный и глянцевый, водружённый на раму от какого-то внедорожника. Выглядит пафосно и смешно разом. Возле него низенький полный мужичок с золотыми зубами, который кинулся было нам навстречу, но, разглядев всю процессию, так же резво слинял за машину. Вокруг забегали женщины в цветастых юбках, разновозрастные чумазые дети, мужчины в ярких рубахах, поднялся гомон, крик и визг, но Аннушка не обращает на них никакого внимания, толкая толстую цыганку в спину стволом.

— Я купила их с остальными! — оправдывается та. — Я понятия не имела!

— Купила, значит, — девушка больно ткнула ей стволом в поясницу, цыганка аж подпрыгнула, — это, значит, нормально теперь?

— Да все покупают! Прекрати, мэ тут манга́в, времена изменились!

— Македонца на вас, сука, нету… Ну да ничего, сами справимся… Где они?

— Да вот же, вот!

Из автобуса вытолкнули трёх детей, лет от силы десяти. Глаза у них завязаны грязными тряпками, они растерянно крутят головами. Аннушка нетерпеливо махнула пистолетом, подбежавшая молодая цыганка торопливо развязала узлы, и на нас уставились три пары пылающих пронзительной синевой глаз.

Глава 22

Четыре пары синих глаз

Дети оказались самые обычные — напуганные, растерянные, чумазые, растрёпанные, совершенно не понимающие, что с ними и где они. Две девочки. Один мальчик. На все обращённые к ним вопросы мотают головами, говорить не то чтобы не хотят, просто не знают ответов. Голодные — мы заказали им картошки с мясом, лопают, урча. Геннадиос отказался взять деньги, сказал, что накормить детей уж как-нибудь может себе позволить. Обещал, что этому табору обслуживание в его баре будет закрыто.

— А толку? — сказала мрачно Аннушка. — Теперь каждый второй, как выясняется, не брезгует работорговлей по мелочи. Бизнес у караванщиков ни к чёрту, а на людей внезапно появился спрос. Где спрос, там и предложение.

— И в чём прикол синеглазых?

— Цыганская сука купила детей для перепродажи, — Аннушку аж трясёт от ярости. — Если не врёт, глаза проверять просто в голову не пришло. Партия детей в три десятка голов, и такой сюрприз. Остальных продала, а этих не рискнула — за корректоров и спросить могут. Вот и поставила на кон, потому что проиграть не жалко.

— А почему остальные приняли ставку?

— Да вон, у Андираоса спроси, — она обернулась к сидящему за соседним столом блондину. — Эй, ты же знал, что это за ставка была?

— Конечно, — кивнул тот, — за остальных игроков не поручусь. Всё-таки большая редкость. Но они знают меня и положились на мою оценку.

Не нравится он мне. Скользкий какой-то тип.

— И что бы ты делал с тремя юными корректорами, если бы выиграл?

— Отвёз бы в Центр, вернул в Школу.

— Вот так, задаром?

— Почему задаром? Это была бы услуга Конгрегации. У меня появился бы повод как-нибудь попросить об услуге их, а это дорогого стоит, сама знаешь.

— Вот и прогадал бы. Потому что это не корректоры. Не знаю, у кого их отбили рейдеры, но в Школе эти детишки никогда не были. Конгрегатские мозготрахи до них не добрались.

— Что же, — пожал плечами он, — значит, я ошибся в оценке лота. Они гораздо дороже, чем я мог предположить. И гораздо, гораздо опаснее. Не надо на меня так свирепо смотреть, Аннушка! Я и пальцем не притронусь к такому токсичному активу. Сказал бы: «И тебе не советую», но ты знаешь, что мне плевать. Делай с ними что хочешь. Приятно было повидаться, а теперь нам пора.

Блондин встал, достал из портфеля чёрный тонкий планшет, кивнул сыну, и они направились к выгородке в центре, где Донка показывала мне репер. Зашли туда, и через секунду мне как будто потянули селезёнку за ниточку — странное такое сосущее ощущение. Впрочем, оно почти сразу прошло.

— Божечки, — сказала старая глойти, — не думала, что он из этих.

— Этот старый хитрый лис раньше был плотно связан с Коммуной. И поверь, если «старым» кого-то называю я, то он, сука, действительно давно топчет Мультиверсум.

— А кто он вообще? — спросил я.

— Его называют «Коллекционер».

— Он плохой или хороший?

— Говна за ним много, но, когда долго на свете живёшь, говно по-любому накапливается. Чтобы злодей — так нет, но, если ему что-то нужно, лучше на пути не стоять. Впрочем, чёрт с ним, мы давно не встречались, и, надеюсь, ещё так же долго не встретимся. Но что делать с этими тремя, я ума не приложу.

Дети налупились картошки с мясом, напились чаю и теперь откровенно клюют носами. Синие глаза так и закрываются. Обсудив что-то с Геннадиосом, Аннушка сказала, что тот возьмёт их до утра к себе, его жена их помоет и спать уложит. Но только до утра, потому что он, конечно, любит детей, но не настолько, чтобы ставить под удар семью и бизнес.

— А чего он боится-то? — поинтересовался я.

— Я тебе уже говорила, от синеглазых надо держаться подальше. От нас сплошные неприятности.

— Приятности тоже есть, — возразил я, положив ей руку на колено, но моим надеждам на хорошее завершение такого долгого и хлопотного дня сбыться не суждено.

— Устала, солдат, — сказала Аннушка. — Буду спать. И когда я говорю «буду спать», то это значит «спать одна». У вас с Донкой комната на двоих? Тогда попрошу у Геннадиоса номер с одной кроватью и высплюсь уже наконец.

— Эй, ты же не рассказала, как выбралась от того Грёма!

— Завтра, солдат. Всё завтра. Спокойной ночи!

* * *

Утреннее меню в заведении небогатое — яичница, лепёшки, салат, кофе. Я не выспался — Донка храпела, мучили мысли, а когда всё-таки уснул, то снова словил военный кошмар. Из тех, новых, которые теперь меня преследуют. Пронизанный ощущением неминуемого конца, тяжёлой безнадёжности и полной невозможности достучаться до окружающих.

Во сне мы с бывшей женой пьём чай в нашей квартире, за окном предгрозовое небо над странно незнакомым городом, я говорю ей, что нужно уезжать, потому что дом разбомбят, все дома разбомбят до подвалов, я видел, что такое город, ставший полем боя. Пытаюсь убедить, что нельзя затягивать, что выезды могут перекрыть, что эвакуационные колонны будут расстреливать с дронов и накрывать ракетами, но она смотрит на меня так, как в жизни смотрела куда позже — в госпитале, куда пришла один раз, сказать, что уходит. Тогда я увидел этот взгляд — недоумевающе-брезгливый, в котором читается «боже, и с этим человеком я зачем-то жила». Во сне он тоже обжигает обидой, но я всё равно пытаюсь её убедить. Тщетно — она меня не слушает, и ощущение уходящего времени накрывает меня всё сильнее…

Проснулся с рвущим душу чувством «вот-вот будет поздно».

Странная штука — сны. В жизни у меня ничего такого с бывшей не было, но было с родителями. Я пытался уговорить их уехать из города, который внезапно стал прифронтовым, но они не верили, беспокоились о квартире, не хотели срываться и ехать, говорили «кому мы, старые, нужны». Я не был достаточно убедителен, увы. Тогда никто не представлял, что дело дойдёт до гражданских заложников, до расстрела колонн с беженцами, бомбёжек населённых кварталов, перейдёт ту черту, за которой остановиться уже невозможно. И покатится дальше, втягивая тысячи людей в воронку «не забудем, не простим».

До отвращения бодрая, отлично выспавшаяся Аннушка обрушилась на соседний стул, вытянула ноги в проход, отхлебнула кофе, огляделась, поинтересовалась:

— Что смурной такой, солдат?

— Не выспался.

— Опять кошмары?

— Бывшая приснилась.

— Да, — заржала девушка, — это и правда кошмар. Отношения должны быть краткими и не создавать обязательств. Не надо доводить их до стадии «жёрнов на шее». А чего вы разошлись?

— Не мы разошлись. Она ушла, — пояснил я неохотно. — Когда мне ногу отрезали.

— Как-то не очень красиво, — посочувствовала Аннушка, — могла бы и подождать для приличия.

— Ей не терпелось. Пока я воевал, она вступила в антивоенное сообщество идиотов, искренне желавших нам поражения.

— Какой странный поступок.

— Ну, им хватало осторожности не переходить границы, за которыми начинается государственная измена. Просто обсуждали, какую несправедливую войну мы ведём, как было бы хорошо, чтобы она кончилась, даже если для этого надо немедленно сдаться. На самом деле их бесило то, что их личный комфорт пострадал из-за военных расходов, инфляции, ограничения импорта и туризма. То, что капитуляция ничего этого не вернёт, они не понимали.

— А война была несправедливая?

— Откуда мне знать? Она же ещё не закончилась. Справедливость войны определяет победитель. Кто победил, тот и вёл справедливую, освободительную, героическую борьбу против коварных подлых захватчиков, даже если она велась на другой территории. Тысячи лет истории войн не дадут соврать.

— И как же тогда узнать свою сторону?

— Твоя сторона та, с которой пули летят от тебя, а не к тебе.

— Логично. Так чем там с женой-то закончилось?

— Да ничем. Разошлись. У неё уже и жених готовый был, из таких же «нетвойняшек». Модный поэт. Думаю, у них всё ещё до моего ранения началось.

— Хороший поэт-то хоть?

— «В окне горят костры рябин, а я лежу, тобой ебим…» — процитировал я. — Ознакомился с творчеством постфактум. В интернете нашёл.

— М-да, — покачала головой Аннушка, — да и чёрт с ними со всеми. Вернёмся к актуальным проблемам.

— Погоди, — спохватился я, — а как ты выбралась-то?

— Смеёшься, солдат? А как я могла не выбраться? Это вам нужна Дорога, вот я вас и отправила. А я из любого места могу нырнуть в Изнанку. Ну, ладно, — поправилась она, — почти из любого. Я бы сразу свалила, но решила разведать кой-что сначала.

— И как, успешно?

— Ну… Как тебе сказать… Познавательно. Есть о чём подумать. Но потом. Сейчас нам надо разобраться с твоим выигрышем. Как тебя вообще угораздило в такой компании за стол сесть? Так хорошо играешь в «Хранителей»?

— Первый раз в жизни попробовал.

— И сразу сорвал банк?

— Новичкам везёт.

— Что-то мутишь, солдат, — посмотрела она на меня скептически, — ну, да ладно. Зачем ты вообще играть сел?

— Деньги нужны, — объяснил я честно. — Керт сказал, что мне могут ногу приделать не хуже прежней, но это дорого. Вот я и воспользовался оказией.

— И как результат?

Я назвал сумму, уточнив, что часть получил от Андрея в неведомых мне «золотых эрках».

— Эрки это хорошо. Валюта Коммуны. Её торгуют в полтора номинала минимум, потому что за свои услуги она принимает оплату только в них. Так что да, заработал ты себе на ногу, молодец. Но давай сначала разберёмся с твоими детишками.

— Моими?

— Ну, ты их выиграл, не я.

— Я случайно.

— Если бы специально, я бы с тобой иначе разговаривала. Ненавижу работорговцев. О, вон и Донка вылезла, значит, точно пора приступать к делам.

Спустившуюся по лестнице бабусю мы оставили завтракать, а сами пошли домой к Геннадиосу, где его хозяйственная дородная супруга выдала нам накормленных, отмытых, отдохнувших и чисто одетых детишек. В этом виде они смотрятся куда лучше, а главное — не так пугаются расспросов. Правда, толку от этого всё равно немного. Отвечают они охотно, но это мало что проясняет.

«Откуда вы? — Клановые!» «Где ваш клан? — Кочует!» «Как хоть называется? — Никак!»

Тут мнения детей разошлись: мальчик утверждал, что их клан безымянный, а девочки — что это «клан Костлявой, потому что она главная». Мы было решили, что это какие-то очередные рейдеры, но на вопрос: «А ещё синеглазые у вас есть?» — дети радостно сообщили: «Да дофига», — чем ввели Аннушку в тяжёлый когнитивный диссонанс.

— Так не бывает, солдат, — сказала она. — Это просто невозможно. Даже один синеглазик — тот ещё генератор проблем, а если их много, то под ними Мироздание будет прогибаться, как деревянный мост под танком. Я знаю, сама такая. Думаешь, почему я всё время в дороге? А если где задержусь, там непременно начнётся фигня какая-нибудь. И это я ещё через Школу прошла, научилась себя окорачивать. Эти-то совсем дикие… Не, надо их отсюда срочно забирать, бар, если что, будет жалко. Историческое всё-таки место.

— Да в чём с вами проблема?

— Слишком долгий разговор, солдат. Не стоит нам тут так задерживаться. Представь, что у тебя бомба с часовым механизмом и датчиком движения. Там нет циферок, показывающих, когда она взорвётся, но, пока ты движешься, таймер стоит. Остановился — запускается. Двинулся — обнуляется. Остановился — опять стартовал. Теперь у тебя таких три.

— Четыре, если считать тебя?

— Я сама могу о себе позаботиться. А они — нет. Они не были в Школе, их никто не учил с этим справляться.

— А ты не можешь научить?

— Я хреновый педагог. Так что хватай Донку, купи у Геннадиоса еды и погнали отсюда.

* * *

Донка всю дорогу бухтит, что нам нужна машина побольше, и что три сорванца на заднем сидении с ней — это слишком много. К счастью, и сама бабуля худая, и дети некрупные, разместились. Детишки на Дороге явно не новички, воспринимают её спокойно, и даже видят там что-то, в отличие от меня. Периодически начинают трещать: «Смотри, да смотри ты!» — указывая друг дружке на что-то, скрытое от меня туманом, который, если верить специалистам, существует только в моей голове. Донка при этом только бормочет нервно: «Божечки, они ещё и любуются! Глазоньки бы мои на это всё не смотрели», а Аннушка мрачнеет с каждым зигзагом.

Я не знаю, куда мы едем, только сворачиваю туда, куда она пальцем ткнёт. У меня стало неплохо получаться — уверенно вижу съезды, при выходе на зигзаг машину почти не подбрасывает — это, со слов Донки, навык опытного караванщика.

Зигзаги короткие, и, если я правильно понял принцип, это означает, что мы где угодно, но не на караванной тропе. Те проложены так, чтобы ехать по прямой как можно дольше. Однако Аннушке дорога явно знакома, она заранее знает, где чего ждать. Видя её дурное настроение, вопросов не задаю, чтобы не нарываться. Наши отношения пока даже названия этого не заслуживают, — так, пара проведённых вместе ночей. Не похоже, что это для неё что-то значит, но я не теряю надежды.

На привал остановились возле придорожного магазина. Немного похож на тот, где мы познакомились, но гораздо больше и, как бы это сказать… свежее, что ли. Тут, похоже, от коллапса и года не прошло.

— Добыча, добыча! — восторженно завопили детишки и кинулись в недра торгового центра.

Там что-то посыпалось на пол, детские голоса принялись ожесточённо спорить, пытаясь разделить трофеи по справедливости, с учётом гендерного перевеса двух девочек над одним мальчиком. Я не прислушивался, но, судя по интонациям, шансов отстоять свои интересы у пацана немного.

— Туалет в конце зала! — крикнула им Аннушка.

— Пойдём, приготовим им еды, — это уже мне.

Оказалось, что у девушки тут перевалочная база. В подсобке стоят канистры с топливом, что очень радует, потому что бак уже скоро покажет дно; есть импровизированная кухонька с запасом питьевой воды и газовой плиткой.

— Следи за Донкой, — предупредила она. — Отдел с алкоголем налево от входа.

Вовремя сказала — ещё немного, и мы потеряли бы старушку, которую чуть удар не хватил от открывшегося изобилия. Она не успела стремительно накидаться только потому, что её парализовала широта выбора — на полках в винном сотни бутылок с незнакомыми красочными этикетками. Пока она тянулась двумя руками в десяти направлениях сразу, я успел деликатно подхватить её под локоток и извлечь из алкогольного рая, несмотря на бурные протесты.

— Потом, потом, — уговариваю я её, — не время сейчас. Прихвачу тебе бутылочку, выдам вечером за моральную стойкость.

Сари, Тана и Ремсат — так зовут синеглазых подкидышей — натащили из отдела игрушек кукол (Сари и Тана) и пистолетиков (Ремсат). Девочки вывалили добычу на пол, категорически заявили, что они забирают это с собой или остаются тут, и убежали в одёжный отдел, примерить платьица. Ремсату было велено охранять кукол, раз уж у него теперь есть пистолетики, а за подружками не подсматривать, иначе ему вдвоём глазки выгрызут. Он, впрочем, и не рвался — расставив на полке пустые банки, начал увлечённо расстреливать их пластмассовыми пульками из пружинного револьвера. Похоже, детско-игрушечная промышленность тут была на высоте, у нас я таких даже в дорогих столичных магазинах не видел.

Аннушка сварила кашу, заправила её мясом из консервов. Прибежавшие на запах Сари и Тана оказались наряжены в кружевные платья вырвиглазной расцветки и чуть не убили Ремсата, обнаружив, что их куклы пополнили ряд его мишеней. Но, в конце концов, все были накормлены, напоены чаем с печеньем и угомонились. Мы с Аннушкой под страдальческим трагичным взглядом Донки открыли по баночке тёплого пива и уселись на улице, вытащив на парковку два складных стула.

— Попробую объяснить, — сказала девушка, отхлёбывая, — про синие глаза. Но сразу предупреждаю, сама знаю мало. Беда в том, что много не знает никто, а те, кто знает, не спешат делиться.

— Я смотрю, тут чего ни коснись, всё так.

— Именно, солдат, — кивнула Аннушка. — Знание — сила, часто в буквальном смысле, поэтому если кто чего случайно узнал, то он не спешит рассказать об этом всему миру. Есть Библиотека, там адова прорва книг обо всём на свете, но это мало помогает, потому что, чтобы что-то в них найти, надо знать, что искать. И где. И как.

— «Правильно сформулированный вопрос содержит половину ответа», — процитировал я подслушанный где-то афоризм.

— В том-то и дело. А где её взять, эту половину? Есть учёные, которые посвятили жизнь загадкам Мультиверсума, но загадок больше, чем учёных, да и ответы они дают либо разные, либо непонятные, либо и то, и другое. Поэтому я тебе сейчас изложу несколько фактов, в которых все более-менее сходятся, а вот с объяснениями дело обстоит куда хуже.

— Внимательно слушаю, — отсалютовал я ей банкой.

* * *

Из рассказа Аннушки я сумел уяснить (не факт, что верно), приблизительно следующее.

Феномен синеглазых детей плотно связан с главной бедой Мультиверсума — коллапсами срезов. Одна из граней этой проблемы как раз в том, что никто, собственно, не понимает, почему они происходят. Практически ни одна выведенная закономерность не является абсолютной, из всех правил есть исключения, на каждый пример есть контрпример, на каждый довод — контрдовод, и потому у каждого учёного своё мнение. Чаще всего (но не всегда) коллапс происходит в технологически развитом густонаселённом срезе. Чаще всего (но не всегда) он принимает форму тотальной войны. Чаще всего (но не всегда) она ведётся всеми средствами массового поражения, доступными там, и приводит к массовому вымиранию населения. Это логично было бы списать на общую порочность человеческой природы — мне ли не знать, как люди любят воевать и как тяжело остановиться, начав? Воронка положительной обратной связи «не забудем, не простим» втягивает больше и больше людей, раскручивает мясорубку взаимного истребления до полного исчерпания ресурсов воюющих сторон, после чего их обычно (но не всегда) доедают стороны не воевавшие. Охотно верю, что, при наличии средств тотального поражения это приведёт к результату, наблюдаемому при коллапсе. У нас уже который год на грани мир качается. Однако не всё так просто. И вот тут-то мы подходим к феномену синеглазок.

Коллапсы, в отличие от обычных человеческих усилий, направленных на истребление сородичей по виду, сопровождаются явлениями космологического характера. Это позволяет учёным утверждать, что они имеют некую сквозную, единую для всех срезов и внешнюю по отношению к ним причину. Первое — незадолго до коллапса происходит своего рода «капсуляция» мира. Туда больше нельзя попасть через кросс-локусы и реперы. По Дороге можно, но сложнее, чем обычно. Не всякий глойти потянет, а без резонаторов вообще почти никакой.

— Я как-то раз провела, — сказала Донка, — чуть головушка не лопнула. Пила потом две недели, не приходя в сознание. Видели бы вы, как выглядит снаружи коллапсирующий срез…

В общем, не то одновременно с этим, не то раньше, не то позже, в предколлапсном мире некий ребёнок обнаруживает, что глаза его посинели. Чаще всего (но не всегда) это подросток, то есть некто в возрасте тринадцать — семнадцать лет. Чаще всего (но не всегда) это подросток, переживший большую личную трагедию. Чаще всего (но не всегда) после этого коллапс переходит в конечную фазу, которая чаще всего (но не всегда) приводит к стремительному вымиранию населения. Чаще всего (но не всегда) сам синеглазик к факторам коллапса иммунен и погибает в самом конце. Чаще всего (но не всегда) его уничтожение приводит не к прекращению, а ускорению коллапса. Чаще всего (но не всегда) его изъятие из гибнувшего среза даёт тому шанс выжить.

Синеглазок как только не называют: «дитя боли», «фокус коллапса», «око бури», «ядро кристаллизации фрактала» и даже «личинка Хранителя». Последнее связано со стойким поверием, что, если такой ребёнок переживёт коллапс своего мира, то превратится в мистического метадемиурга — Хранителя.

— А разве это не так? — удивилась Донка. — Я сто раз слышала.

— Ни хрена, — зло ответила Аннушка, — уж поверь, я знаю точно. Хранители — это совсем другая история.

— Да ладно, — засомневалась глойти, — откуда ты можешь знать? Если синеглазика из среза не вытащили, то никак невозможно узнать, чем там дело кончилось. Может, он там созрел, как птенец в яйце, потом вылупился и улетел. Тут-то срез и открылся. А что, если, — она обвела рукой безлюдный пейзаж, — это пустая скорлупа вылупившегося Хранителя?

— Просто я встречалась с Хранителями, — мрачно ответила Аннушка. — Ими становятся совсем иначе.

— Ты встречалась с Хранителями? — Донка от такого заявления выпала в осадок, а я, вот, нет. Понятия не имею, кто это.

Что же касается синеглазок, то с ними всё ещё сложнее. Ими занимается некая Конгрегация — подразделение какой-то «Церкви Искупителя». Объяснять, кто все эти люди, Аннушка отказалась. При Конгрегации Школа Корректоров, в неё свозят изловленных синеглазок, обучают и отправляют спасать следующий срез. В силу своей природы они могут находить миры в коллапсе, проникать туда, наводиться на «око бури» и вытаскивать его оттуда, прекращая процесс. Работа опасная, а с учётом того, что большинство этих «корректоров» весьма молоды — смертельно опасная. Представьте себе, как один травмированный подросток пытается найти в гибнущем мире другого, не менее ушибленного — ну что тут может пойти не так, верно? В силу этого обстоятельства до зрелых лет корректоры доживают нечасто, взрослый корректор не уникум, но определённо редкий кадр.

Конгрегация утверждает, что только благодаря её деятельности Мультиверсум вымер ещё не весь, но Аннушка почему-то относится к этому утверждению крайне скептически. И вообще, кажется, сильно их всех не любит. Хотя признаёт, что для детей вариант не худший.

Дело в том, что синеглазки находятся в сложных отношениях с Мирозданием. Тот коллапс, который вокруг них не случился, никогда не оставит их до конца. Прежде всего, им нельзя возвращаться в родной мир — там всё сразу начнётся заново. Но и в других мирах без гарантий — коллапс к ним так и тянется. Если же их собрать в одном месте, то неприятностей точно не оберёшься. Школа Корректоров расположена в специальном защищённом срезе, большинство корректоров там живут всю свою жизнь, чаще всего не особенно долгую. А если нет, то выбирают срезы, где коллапс уже произошёл и терять нечего.

Есть и другие минусы в том, чтобы иметь синие глаза, но о них Аннушка рассказывать не пожелала, заявив, что и так до чёрта времени потратили. Плюсов же, с её слов, всего один, и тот сомнительный — опытный корректор, ухитрившийся протянуть в этом статусе достаточно лет, обретает уникальную свободу, позволяющую ему перемещаться по Мультиверсуму не будучи привязанным ни к каким артефактам или метаобъектам, включая кросс-локусы, реперы и пресловутую Дорогу. Просто пешком.

— Утомительно, — сказала Аннушка, — но иногда полезно.

— Так я не понял, — уточнил я, — выходит, ты всё-таки корректор?

— Нет, — ответила она сердито. — Я курьер. А теперь лови этих малолеток, пихай в машину и поехали уже. Этому миру терять нечего, но нам лишние неприятности ни к чему. Четыре пары синих глаз в одном месте — я даже и не знаю, когда такое видывал Мультиверсум. Давайте не дожидаться, чем дело кончится.

Но мы всё-таки дождались.

Глава 23

Клан Костлявой

Караваном я бы это не назвал. Первое, что пришло в голову, — «конвой». В военно-морском смысле слова. Доминирует в нём здоровенная многоколёсная машина размером с самоходную пусковую установку «Тополь-М». Достаточно большая, чтобы на её крыше поместился летательный аппарат с выносными консолями пропеллеров. За ней на жёсткой сцепке цистерна-наливняк почти такого же размера. Несколько вездеходных автобусов незнакомого вида, тоже немаленьких; пара грузовиков, автовоз, нагруженный причудливыми автомобилями внедорожного назначения и с полдесятка таких же непривычных внедорожников, окружающих эту колонну. Вид у них чертовски агрессивный, чему немало способствуют установленные на крышах пулемёты.

Мы встретились с ними, когда собрались выезжать с парковки, — воздух замерцал, подёрнулся чёрной рябью, как будто кто-то угольной пылью над дорогой плюнул, и вся эта красота вывалилась прямо нам навстречу. Я ещё мог попробовать уйти в отрыв, в надежде, что они не станут палить вслед не разобравшись, но детишки на заднем сиденье дружно заверещали:

— Наши, это наши, наш клан!

Мы остановились, вышли из «лендкрузера» и встали рядом, приняв по возможности договороспособный вид.

Громоздкая техника пришельцев сбросила скорость и постепенно остановилась, а к нам направился мотоцикл, осёдланный решительной брюнеткой. Она лихо подкатилась, тормознула, спрыгнула с железного коня и встала, пристально глядя на нас.

— Вы не они, — заявила она по результатам осмотра. — Тогда кто вы?

— А кто они? — поинтересовалась Аннушка.

Я обратил внимание, что девушки похожи — черноволосые, с резкими чертами лиц, крепкими спортивными фигурами и сходной манерой одеваться. Аннушка повыше и постройнее, мотоциклистка пофигуристей, что в области груди, что в бёдрах.

— Они это те, кто напал на нас на привале. Какие-то отморозки на ржавом колёсном хламе. Мы отбились, но они утащили трёх детей. Мы шли за детьми, но всё время отставали, скорость у нас не очень. Вот, нашли, наконец, — дама показала на вылезающую из машины троицу.

— Охотно вернём их в семью, — сказал я вежливо.

— В клан, — поправила меня мотоциклистка. — Как они к вам попали?

Я замялся, потому что сказать «выиграл» — прозвучало бы как-то… некрасиво. Могут неверно понять.

— Забрали у работорговцев, — коротко сказала Аннушка. — Случайно вышло.

— Мы вам что-то должны?

— Нет, что вы. Были рады помочь.

— Приятно для разнообразия встретить приличных людей, — слегка расслабилась женщина. — Меня зовут Костлявая.

Я невольно окинул её взглядом, она поморщилась:

— Знаю, знаю. Мне дали имя в тринадцать. Менять его, потому что отросла жопа, я не стала. В кланах так не принято.

— Я Аннушка, — представилась моя спутница.

Я ожидал очередного «Та самая?», но его не последовало. Костлявая просто кивнула и подала ей руку.

— Лёха, — сказал я.

Рукопожатие у мотоциклистки крепкое, рука грязноватая, с обломанными ногтями, лицо пыльное, усталое, но, пожалуй, симпатичное. Выглядит лет на тридцать с небольшим.

— А это наша глойти, Донка, — представил я бабусю.

— Экая она у вас… немолодая.

— Зато очень опытная, — заступился я.

— У нас, увы, обратная картина. Наша Лоля молодая, но бестолковая. Учится на ходу.

— Если она тащит всю эту гору железа, — сказала Аннушка, — то просто суперглойти.

— Не всё так просто, — помотала головой Костлявая, — но нам пока везёт. Да ладно, что мы на обочине разговариваем? Может, разобьём лагерь, выпьем, поболтаем? Мы за этими сорванцами который день без отдыха тащимся.

— Мы не специально, Костлявая! — затарахтели детишки. — Мы просто заигрались…

— Бегом в автобус, — прикрикнула на них дама, — заигрались они, ишь! Чуть не на километр от лагеря убрели, следопыты юные, иначе чёрта с два бы их взяли. Всё им любопытно…

— Игрушки не забудьте, — напомнил им я, и дети кинулись к багажнику забирать добычу.

— Так, встаём на стоянку. Вы с нами? — спросила Костлявая.

— Я бы предложила сделать это не здесь, — ответила Аннушка. — Мы пробыли тут достаточно долго, чтобы их синие глаза притянули сюда какую-нибудь пакость.

— Разбираешься?

Аннушка молча сняла очки и посмотрела на мотоциклистку.

— Клянусь Ушедшими, теперь я точно хочу с тобой поболтать!

— Место не самое удобное. В паре зигзагов отсюда есть хороший срез, там дорога выходит прямо к морю. Он в давнем постколлапсе, так что у нас будет время поговорить до того, как начнётся.

— Боюсь, наша глойти не сумеет его найти, — вздохнула Костлявая, — мы вообще бредём наугад… Лоля, эй, Лоля! А ну, тащи свою задницу сюда! Бегом, блин!

Полноватая девушка лет восемнадцати даже не подумала ускориться. Идёт к нам неторопливо, рассеянно оглядываясь по сторонам, улыбаясь чему-то своему.

— Костлявая, дай вштыриться, — сказала она, приблизившись. — Мне надо.

— Рано, — отказала та, — на большом привале получишь.

— Ну, Костля-а-авая!

— Отстань, Лоля. Сама знаешь, дышки почти не осталось, и взять её негде.

— Святые Хранители, — всплеснула руками бабуля, — да она у вас совсем зелёная! Кто её учил вообще?

— Никто, — мрачно ответила мотоциклистка, — самоучка.

— Разве так можно? Вы же её искалечите!

— Выбирать не приходится, знаете ли! Меня тоже никто не спрашивал, хочу ли я тащить клан по Мультиверсуму!

— Донка, — перебила их Аннушка, — ты можешь прокатиться с ними разок? Проследить, чтобы от нас не отстали?

— Без проблем, — согласилась наша глойти. — Но, чур, вы потом разрешите Доночке чуточку накидаться!

— На привале получишь, — заверил я. — Заслужила, старая.

* * *

К морю прибыли без приключений. Аннушка права — отличное местечко, если продукты у вас собой. Инфраструктуру этого, видимо, курорта, время слизало почти начисто. Осталась разве что дорога, крытая не асфальтом, а чем-то чудовищно прочным, типа тёмно-серого бетона. С неё мы, хрустя колёсами по камням, съехали на широкий галечный пляж и остановились метрах в десяти от линии прибоя. Вскоре воздух над дорогой колыхнулся, выплёвывая машины клана. Костлявая так и едет на мотоцикле за передней машиной, где сейчас, кроме водителя, две глойти — старая и молодая.

— Сильная девочка, — сказала Донка, усаживаясь у нашего костра. — Как я в её годы. Но бестолкова-а-ая!

— Как ты в её годы? — уточнил я.

— Не… ну, то есть да, я тоже была дурочка, но меня хотя бы учили чему-то. Эта девчонка дикая, как степной бурундук. Она вообще не понимает, что делает! И всё время упоротая.

— Как ты в её годы? — спросила Аннушка.

— Ну… почти. У неё ингаляторы модные, они их с собой полный багажник возят. Хотела попробовать — не делятся. Самим, говорят, мало. Нет бы шмали дунуть, как все нормальные глойти, или накатить граммчиков двести… Кстати, вы обещали!

— Держи, — я достал припасённую бутылку вискаря и разлил по стаканам. Донка всосала порцию одним глотком и продолжила:

— Она и слово «глойти»-то не слышала. Похоже, девица просто однажды удолбалась, в трипе увидела Дорогу и увела по ней этот караван.

— Мы не караван, — сказала подошедшая к нам Костлявая. — Можно?

— Присаживайся, — гостеприимно пододвинула к ней складной стул Аннушка.

— Мы клан, — договорила мотоциклистка.

— А ещё, — наябедничала Донка, — у них есть резонаторы.

Дело к вечеру. Мы уже искупались, развели костёр, в котелке тихонько булькает каша. Клан у Костлявой странный — процентов на семьдесят состоит из женщин и детей, мужчин совсем мало, и они по большей части либо старые, либо увечные, либо какие-то бестолковые.

— Да, больше похоже на бродячий детский сад, — признаёт она, — так вышло. Мы клан изгоев, все, кто хотел и мог, от нас свалили. А потом сбежали мы — сами не понимая толком, куда.

— У вас был коллапс? — спросила Аннушка.

— Да, но это слово я услышала сильно позже. Всё, что знаем о Мультиверсуме, мы узнали после того, как покинули свой мир. Там началась конкретная жопа, мы бы не выжили. Тем более с ними, — Костлявая махнула рукой, показывая на кучу синеглазых детей, с весёлыми криками бегающих взад и вперёд по мелководью.

Возраста они разного — лет от пяти и до, наверное, пятнадцати-шестнадцати.

— Откуда у тебя столько синеглазых? — спросила Аннушка.

— Однажды их глаза просто посинели. Им не было больно, лечила сказал, что видят они нормально, и мы забили. А потом мне сказали, что если их не увезти, то всем хана. И мы увезли — уж как сумели. Лоля у нас случайно, она не клановая. Сама вызвалась, сказала, может. Смогла. Но мы ни хрена не знали, не понимали, где мы и что вокруг, не сразу поняли, как входить-выходить, а с направлением до сих пор беда.

— И давно вы так скитаетесь?

— Да чёрт его… Сбились со счёта. Давно. Со временем тут тоже какая-то фигня творится.

— И нигде до сих пор не осели? — спросил я.

— Мы бы рады, — вздохнула Костлявая, — но стоит нам где-то задержаться, там начинается какая-то дичь. Мы сначала удивлялись, какое ваш Мультиверсум херовое место, но потом поняли, что дело в нас.

— В детях, — уточнила Аннушка.

— Это и есть мы. Мы клан. Я его прем. Это мои люди, это мои дети. И я их никому не отдам, так что даже не начинай.

— А что, были предложения?

— Да подкатывали тут… Какие-то на всю голову странные. Обещали, что заберут всех, что им там будет хорошо…

— Кажется, знаю, о ком речь. И что ты им ответила?

— Послала, разумеется. Но выслушала с интересом. Не знаю только, сколько там правды было, вещи они мне втирали чудны́е. Может, ты пояснишь?

— Давай сначала ты расскажешь, что можешь, а потом я? — предложила Аннушка.

— Тогда разливай, что ли, — согласилась Костлявая, — ночь, похоже, будет долгой.

* * *

Костлявая рассказала нам, что в её мире был город. Один. Но большой. Вокруг города пустоши, и в них кланы. Срез был продвинутый: электроника, кибернетика, имплантирование (тут я с досадой поскрипел протезом) — но с экологией беда. Ни хрена у них в этих пустошах не росло, они полностью зависели от города, выполняя роль, как я понял, типа мусорщиков, сборщиков вторичных ресурсов. Но потом начался коллапс, город накрылся мохнатой шапкой, электричества не стало, зато началась резня. Это, когда электричество исчезает, дело обычное. Темнота способствует. В этот момент у детишек, которых собрала под своё крыло Костлявая, резко засинело в глазах, но объяснить, что это значит, было некому.

— Но почему не один, а много? — спросила Аннушка.

— Не знаю, — развела руками премша. — Я вообще не в теме с этой вашей мистикой, извини. Тот, который ко мне насчёт них подваливал, тоже от удивления чуть кони не двинул.

В общем, мир продолжал катиться в чёртову задницу, но Костлявой удачно отломилась почти ничейная самоходная электростанция, — она показала пальцем на многоколёсный агрегат. Это вернуло клану мобильность, потому что машины у них электрические, и когда ток в розетках пропал, то все встали. Но это же и сделало её для всех мишенью номер один, потому что такая полезная штука всякому пригодится. Воевать в клане было некому, потому что все любители повоевать свалили грабить город. Так что она ломанулась куда глаза глядят, лишь бы подальше, и, благодаря удачно подвернувшейся Лоле, сумела в последний момент покинуть гибнущий срез. Так с тех пор и едут, пополняя запасы тем, что пошлёт Мироздание в пустых срезах, и моментально сваливая, если срез живой. В живых на них нервно реагируют, что, в общем, и не удивительно.

— А ещё у вас синеглазки, — добавила Аннушка. — В такой концентрации, что любой живой срез начнёт коллапсировать в ту же минуту, как вы там окажетесь.

— Может, и так, мужик мутный то же самое говорил, — не стала спорить Костлявая.

— А срез ваш по описанию выглядит подозрительно знакомым. Сдаётся мне, была я там, хоть и недолго. Подвозила придурка одного. Впрочем, неважно, продолжай.

Оказавшись на Дороге с удолбанной и ничего не понимающей Лолей в роли глойти, клан Костлявой выжил чудом. Но постепенно освоился: методом тыка научились выходить на зигзаги и уходить с них обратно, а поскольку никакой цели у них не было, то неумение ориентироваться не слишком мешало. Находили срез, где было, что размародёрить, — в недостатке нужных навыков клановых никто не упрекнёт, — и сгребали всё, что плохо лежит, пока не начиналась какая-нибудь хрень.

Вскоре научились определять симптомы «хрени» заранее — обычно начинается с погоды. Как только горизонт затягивают плотные грозовые тучи, клан собирается, уходит на дорогу и валит дальше. Потому что если пренебречь, то грозой дело не ограничится. Землетрясений, ледяных бурь, потопов и внезапных нападений диких животных лучше не дожидаться. Чертовски надёжный и мощный мультитопливный генератор прожорливый, но непривередливый — потребляет горючку любого состава и качества, от старой расслоившейся солярки из брошенных хранилищ до деревенской самогонки. Главное неудобство их непрерывного бегства в том, что чем меньше времени от коллапса прошло в срезе, тем быстрее он к нему возвращается. В давно мёртвых срезах можно расслабиться, но нет ни еды, ни топлива.

— Кроме того, техника же не вечная, — жалуется Костлявая. — Машины у нас неплохие, но и они ломаются. Везём на автовозе доноров, откручиваем с них то одно, то другое — механики в кланах всегда были хороши. Но если сломается генератор — нам конец…

И вот однажды, когда клан культурно отдыхал, совмещая творческую мародёрку с техническим обслуживанием, к ним внезапно заявились гости. Прикатили на цивильном автомобильчике, за рулём весёлый рыжий-синеглазый мужичок, пассажиром — некий важный деятель в чёрном балахоне. Он представился как Мелехрим и сообщил, что является представителем некоей Конгрегации, которая ищет по Мультиверсуму синеглазиков, собирая их в одно место, где воспитывает, учит уму-разуму и приставляет к делу. Называется оно «Школа корректоров», и вашему, мол, ребёночку самое там место.

Узнав, что ребёночек у Костлявой отнюдь не один, Конгрегатор этот пришёл в крайнюю ажитацию и стал весьма настойчив. Когда Костлявая сказала, что кланы детьми не разбрасываются, поэтому уважаемый хрен в капюшоне может валить, откуда пришёл, он начал с уговоров. Рассказал, надо признать, много полезного, видимо, просто не подозревая, насколько Костлявая не в курсе. От него она узнала про Дорогу, Мультиверсум, глойти, караваны, а также, разумеется, про то, что синеглазых просто так земля не носит. Что без обучения они как бомба с часовым механизмом, а с обучением — полезный инструмент. Что такого количества их никто не собирал, а если и собирал, то не прожил достаточно долго, чтобы поведать об этом миру. Так что это уникальный феномен, и страшно интересно, что за срез породил такую опасную флуктуацию. Ведь в нём, поди, ещё что-нибудь полезное непременно найдётся.

Тут Костлявая ему ничем помочь не могла, даже если бы захотела, — Лоля тащила их, не разбирая дороги, вернуться обратно они бы не смогли, а объяснить путь — тем более.

Представитель Конгрегации сказал, что ничего страшного, эту информацию, мол, можно извлечь из самих детей, каковых для того следует немедленно передать ему в руки.

Костлявая вежливо посоветовала ему заняться извлечением содержимого задницы, ковыряя там пальцем, а от детей отвалить, иначе она за себя не ручается. Оказывается, с детьми у кланов в её мире было всё сложно, и за такие предложения там отрывали жопу по самую голову.

Балахон перешёл от увещеваний к угрозам, заявив, что детей они получат так или иначе. Не хотите добром, мол, есть и другие методы. Это было ошибкой, потому что Костлявая просто дала ему в рыло.

— Мелеху? В рыло? — восхитилась поддатая Аннушка. — Дай же я тебя расцелую, Костлявая!

— Но-но!

— Да не в этом смысле! Сама давно хотела, но как-то не складывалось.

Рыжий заступаться за него не стал, подобрал с земли, отряхнул, погрузил в машину и отбыл. Но с тех пор относительно спокойная жизнь бродячего клана закончилась.

Первое нападение можно было бы списать на случайность — столкнулись на зигзаге с рейдерами, те приняли их за богатый караван, решили, что они лёгкая добыча… Ошиблись. Кланы пустошей в своём мире не жертвы, а хищники, и даже такой калечный клан, как у Костлявой, способен за себя постоять. Тем более, что нападающие нацелились на детей и старались, чтобы те не пострадали. Клан отбился, стычка кончилась вничью.

Следующая атака чуть не стала последней — налётчики целенаправленно пытались раздолбать генератор, решив, что его потеря вынудит клан сдаться. Броневик с закреплённым на крыше коптером выскочил прямо по курсу и пошёл в атаку в лоб, а взлетевший с него аппарат попытался ударить сверху. К счастью, мобильная электростанция — военное изделие и хорошо бронирована, поэтому не пострадала, но в перестрелке погибли несколько бойцов клана. Зато в трофеях оказались раздолбанный из гранатомёта броневик и захваченный без единой царапины коптер, который приземлился в тщетной попытке эвакуировать экипаж. Был взят раненый пленный, который рассказал, что их группа входит в какой-то воинский анклав, основным нанимателем которого является Конгрегация. И поставленная им задача заключалась в лишении клана средств передвижения. При этом дети ни в коем случае не должны были пострадать.

— Чёрт! — выругалась Аннушка. — Как бы я хотела сама допросить его! Ты просто не знала, о чём спрашивать, но я бы много отдала за то, чтобы выяснить, откуда у них акки, резонаторы и вот этот коптер. Очень уж у него дизайн ностальгичный, не думала, что такие ещё где-то есть…

Увы, пленный вскоре умер от ран, и единственная ценная информация, полученная от него, касалась резонаторов. Механики клана переставили их с раздолбанного броневика на головную машину, это сильно повысило мобильность колонны.

— До этого я думала, что Лоля просто сдохнет, — призналась Костлявая. — Вы бы её не узнали тогда — худая, одни глаза. Штырилась на каждом переходе, а потом лежала пластом до следующего.

— Ещё бы, — сердито сказала Донка, — такую гору железа на себе переть. Я бы тоже копыта отбросила…

Резонаторы позволили разгрузить неопытную глойти, электрический коптер приспособились заряжать от своего генератора и использовать для разведки, клан стал двигаться быстрее, нападения на какое-то время прекратились — видимо, их просто не успевали найти во время коротких привалов. Но однажды не повезло — заигравшиеся дети далеко отошли от лагеря, пока искали — потеряли время, на них наскочили какие-то шальные рейдеры, и вот результат…

— Вряд ли рейдеров наняла Конгрегация, — сказала Аннушка, — иначе они бы не продали детей цыганам.

— Могли просто скинуть тому, кто первый по дороге попался, — возразила Донка, — рейдеры же, плевать им на договор.

— В общем, спасибо, что вернули детишек, — подытожила свой рассказ Костлявая. — Но у меня вопрос: тот, из Конгрегации, правду говорил, что только у них в Школе дети будут в безопасности?

— И да, и нет, — Аннушка ответила неопределённо. — С одной стороны, Школа находится в срезе, отделённом от остального Мультиверсума за счёт… Впрочем, неважно. Важен результат — срез имеет небольшую временную разбежку с остальной метрикой и из-за этого частично изолирован. Наличие там синеглазых не приводит к коллапсу, это факт.

— И в чём подвох? — поинтересовалась Костлявая.

— В том, что из детей там готовят оружие и инструменты, выживаемость которых не входит в число приоритетов. Их у вас заберут и будут использовать в своих интересах под соусом «мы спасаем Мультиверсум».

— А они разве не спасают? — уточнила Донка. — Я слышала…

— А что, похоже, что ему становится лучше? — огрызнулась Аннушка.

Мы посидели у костра ещё какое-то время. Уложили спать в машину накидавшуюся Донку, выпили сами. Потом Костлявая мрачно спросила:

— Получается, выхода у нас нет? Либо мы будем бежать, пока можем, а когда не сможем — погибнем от коллапса, либо отдадим детей, которых израсходуют в своих целях какие-то засранцы в балахонах? Говённо как-то устроен ваш Мультиверсум.

— Погоди, — сказала задумчиво Аннушка. — Есть одна идея.

* * *

Утром мы попрощались с кланом Костлявой. Они остались, мы уехали. На память о встрече мы оставили им Донку. Велели кормить, не обижать, беречь от алкоголя. Зачем? Во-первых, чтобы она научила их малолетнюю глойти передвигаться по Мультиверсуму не методом случайного шарахания в произвольных направлениях. Показала бы караванные маршруты, рынки, удобные и безопасные места для привалов. Долго задерживаться им нигде нельзя, но купить нормальной еды и топлива в обмен на обретённые в пустых срезах ценности не помешает.

Во-вторых, пока Донка с ними, мы всегда сможем их найти. Ну, как «мы», — Аннушка сможет. Она умеет. А я пока побуду при ней, что меня, честно говоря, чертовски радует.

— Так, солдат, — сказала она, усаживаясь на пассажирское место в «лендкрузере». — Задача прежняя: надо вытащить моего «Чёрта». Мне без него жизнь не мила. Но перед этим надо заскочить кое-куда, кое-что проверить. Это не займёт много времени, я надеюсь. Потерпишь моё общество ещё пару дней?

— Сколько угодно. А куда мы едем?

— Ко мне домой. В то самое место, которое ты так точно себе вообразил. И нет, это ничего не значит. Просто там есть одна книга…

— Разумеется, — закивал я, — книга. Это очень интересно. Обожаю книги. А ванна там есть? С пеной?

— А ты как думаешь? Это же мой дом. Правда, я не собиралась принимать там гостей, поэтому ванна может оказаться тесновата…

— Уверен, мы что-нибудь придумаем!

Глава 24

Когда мне было семнадцать…

Дом у Аннушки не очень большой — двухэтажный особняк из камня и дерева, стоящий на берегу не особо приветливого моря. Но даже для двоих места более чем достаточно. Гостиная с камином, спальня, на втором этаже огромная библиотека, забитая книгами. Электричество есть, я не стал спрашивать, откуда оно берётся, но в доме тепло. Застеклённая галерея второго этажа открывает вид на пустынный морской берег, усеянный валунами. Пейзаж в серо-голубых тонах кому-то показался бы мрачноватым, но не мне.

— Нравится, солдат? — спросила Аннушка.

— Очень, — признался я. — Даже лучше, чем я себе представлял.

— Тогда пошли. Ты ещё не видел ванную. И бар.

Потом мы сидели на застеклённой террасе, ловили тепло редкого тут солнца, пили виски, коллекция которого занимает большую часть подвала. Я любовался девушкой, которая не спешила одеваться, и думал, что это, похоже, лучший день в моей непутёвой жизни.

— Слушай, — спросил я, — а как всё началось?

— Началось что?

— Ты. Как началась Аннушка? Как вышло, что ты тут, а не там, где родилась и, наверное, выросла?

— Зачем тебе это, солдат?

— Хочу знать.

— Ты, правда, что ли, в меня втрескался? — спросила она безнадёжным тоном.

— Наглухо. Я бы упал перед тобой на колени и попросил руки, но ты всё равно не согласишься, да и кольца у меня нет. Так что это тебя ни к чему не обязывает. Подумаешь, ещё один влюблённый мужик. Их у тебя, наверное, сотня была. Или две.

— Не буду врать, что это не так, — кивнула Аннушка. — И замуж звали, и в любви признавались. Я всех посылала и тебя послала бы тоже, так что ты правильно не стал делать предложений. Правда, ты первый, кого я пустила к себе домой.

— Но это, разумеется, ничего не значит?

— Разумеется. Стечение обстоятельств. Но я выпила много отличного виски, а после хорошего секса у меня бывает сентиментальное настроение. Так что, если хочешь, могу рассказать.

— Очень хочу.

— Это ничего не значит, помнишь? Я не буду твоей женщиной, солдат.

— Как скажешь, Аннушка.

— Тогда слушай.

* * *

…Как всё началось? Ну, мне было семнадцать. Это многое объясняет, верно? Универсальный ответ на любой вопрос: «Мне было семнадцать». Всем нам однажды было семнадцать.

Мама умерла, я осталась с отцом. У меня было к нему множество претензий, но все они, если честно, сводились к одной: «Почему ты не мама?». Отец и сам не знал, как жить без неё. Мамы ужасно не хватало мне, но ещё больше — ему. И я никак не упрощала ему жизнь, в глубине души считая виноватым. Человек, который мог починить всё, не смог починить мне маму, я наказывала его за это каждый день, и он не выдержал.

Однажды, вернувшись с работы, он сел и сказал: «Аннушка, нам надо поговорить».

— Не называй меня «Аннушкой»! — взвилась я. — Меня зовут Анита, мог бы запомнить!

Аннушкой меня называл только он, и запрещать это было одним из моих «наказаний».

— Я продал мастерскую, — сказал он тогда, — больше не могу. Разучился улыбаться клиентам. Собирайся, мы уезжаем.

— Куда? Зачем? Какого чёрта? Как же школа? — на эти вопросы он не ответил.

У отца было хобби — автоспорт. Весь день чинил чужие тачки, а вечерами возился с «Чёртом» — своей гоночной машиной. На полке в гостиной всегда была куча кубков, но я не интересовалась, за что они. Мне было семнадцать, я думала о себе.

В тот вечер всё изменилось — оказалось, что он продал не только мастерскую, но и дом. У нас был прекрасный дом!

«В нём всё напоминает о ней».

Загнали «Чёрта» на прицеп трейлера и поехали. Стартовала «Великая цепь» — многоэтапный чемпионат, который отец решил выиграть.

Я кричала. Я ругалась. Я не разговаривала с ним неделю. Я устраивала протесты и делала глупости. Он терпел.

И я привыкла.

Привыкла жить на колёсах, кочевать по парк-стоянкам, просыпаться под прогрев моторов, засыпать под споры о турбинах, не думать ни о чём, кроме завтрашнего старта, визжать от переполняющего адреналина, вопить «Закрывайся!» или «Вваливай!», прыгая на отбойнике трассы.

Мы не выиграли в тот год. Даже в тройку не вошли. Но пятая позиция принесла спонсоров, мы обклеили «Чёрта» рекламой, у нас появились деньги на прокачку, и на второй сезон мы вышли подготовленными. Вышли вдвоём.

«Великая цепь» включала раллийные этапы, где нужен штурман. Я надела комбинезон и шлем. «Лево три, прямо триста, право четыре, лево пять сразу…» Одним глазом на планшет, другим на трассу, третьим — на штурманский пульт. Нет третьего глаза? Не волнует, ты штурман. Справляйся. Голос ровный, нервы в кулак — в ралли машину ведёшь ты. «Пилот — это просто обезьяна с наездником» — говорят раллисты. У меня хорошо получалось. Раллийные этапы мы прошли лучше, чем кольцевые и кроссовые, так что третье место в сезоне отмечали, как мою победу. Шампанское на подиуме было моим первым алкоголем и, выпив его, я сказала: «Хочу себе руль!»

Спонсоры были к нам благосклонны, и отец купил мне «Чертёнка» — маленькую и забавную с виду, но резвую и злую «зажигалку» юниорского класса. Вместе довели его до ума, и на первом же этапе я «привезла золото». Мы таскали на прицепе две машины, мы болели друг за друга на личных зачётах, мы были «голос и руки» на общих этапах. Наверное, именно тогда мы по-настоящему стали семьёй. Была ли я счастлива? Мне казалось, что нет, что чего-то не хватает. Отцовской чуткости, влюблённого в меня принца, давления наддува, конечно же, мамы, а также другой формы носа — мой мне категорически не нравился почему-то.

Лучшее время моей жизни.

Семнадцатый день рождения пришёлся на середину третьего сезона. Я шла первой в юниорском зачёте, наш экипаж — вторым в основном. Всё было отлично — шансы на золото выглядели реальными. Даже второе место принесло бы нам достаточно призовых, чтобы спокойно пережить межсезонье. Уехать на юг, к тёплому морю, отдыхать и тренироваться, купаться, готовить машины и сдавать заочно экзамены в школе. Но… Любой спортсмен знает — есть первое место и все остальные. Разница между вторым и десятым меньше, чем между вторым и первым. Быть лучшими гонщиками — совсем не то же самое, что быть почти лучшими. Никто не помнит вторых.

Мы знали, что достойны. Знали, что можем. Вопрос был только «повезёт или нет». Поломка машины, плохая стартовая позиция, неловкий придурок, навалившийся на тебя в повороте — даже лучший пилот не застрахован от случайностей.

Но тревожило меня не это. Тревожил отец.

Обычно подросток не знает о своих родителях почти ничего. Они для него данность, досадный ограничитель, отвлекающий фактор. Интересоваться их жизнью незачем, ведь они были всегда и пребудут вовеки. Мать умирала от рака два года, а я заметила неладное, только когда она не вернулась однажды из больницы. Ну да, мама иногда болеет, что такого? Все иногда болеют. Но с отцом мы были команда. Жили в крошечном трейлере, где не разойтись в коридоре, становились почти одним человеком на трассе. И то, что после финиша отец не сразу выбирается из машины, что у него иногда дрожат руки, что на утренних пробежках он больше не может угнаться за мной, хотя ещё недавно я не могла за ним, — это меня пугало.

— С тобой всё в порядке? — спрашивала я.

— Все нормально, Аннушка, — отвечал он, — просто устал.

У него все было просто: «Просто, наверное, погода», «Просто не выспался», «Просто голова закружилась».

— Иди к врачам, отец! — говорила я.

— Толку от них, — отмахивался он, — возраст медицина не лечит.

— Тебе всего сорок пять! Эй, ты у меня один остался, помнишь?

— Я прохожу предстартовый медосмотр на каждом этапе, — напоминал он.

Но на медосмотре врач разве что давление померит, а чаще просто спросит: «Всё в порядке? Жалоб нет?» — как будто у кого-то бывают перед стартом жалобы.

— Отец, ты меня пугаешь, — злилась я. — Сходи уже в чёртову больницу!

— Ладно, ладно, — смеялся он в ответ, — вот откатаем сезон, лягу на обследование. Только чтобы тебя успокоить. А сейчас натягивай комбез и вперёд, на тренировку!

К финалу подошли хорошо — юниорский кубок я брала по очкам железно. А вот в основном зачёте предстоял тяжёлый бой — тройка лидеров шла плотно, всё решал последний этап. Ралли-кросс, без штурмана, я могла на это только смотреть.

Квалификацию отец откатал хорошо. Стартовый пелетон ставится по ней, он оказался в первом ряду, это небольшое, но важное преимущество. «Чёрт» отлично давил на прямых, стартовый участок проходил, не дав другим шанса, а значит, в первом повороте оказывался один, на идеальной траектории. Отрыв, который останется только удерживать до последнего круга. В «четвертушках» отец выиграл свои заезды, но основной претендент выиграл свои тоже. Теперь они шли вровень по очкам этапа, но отец уступал по очкам серии. Ему нужно было не просто обойти прошлогоднего чемпиона, но обойти его минимум на две позиции. Задача выглядела почти нереальной, дядя Саша был хорош. Как пилот он, может быть, немного уступал отцу, но у него была лучше машина — лидеры не знают отказа у спонсоров. В целом, это уравнивало шансы, но две позиции есть две позиции. И тут нам повезло — в «половинках» у него разбортовалось колесо в повороте, не удержал машину, вылетел с трассы и, как говорят гонщики, «сделал уши», то есть перевернулся на крышу. Каркас и ремни не дали ему пострадать, но машина была разбита. Второй полуфинал смотрел с контрольной вышки, рядом со мной.

— Что с отцом, Анита? — спросил он у меня.

— Вы о чём, дядя Саша?

На трассе они были соперниками, но вне её друзьями.

— Едет как будто через силу. Смотри, как вошёл в поворот!

— Правильно вошёл, — не согласилась я, — аккуратно.

— Вот именно. Обычно он распрягает шире, не закрываясь на входе, а сейчас осторожничает, смотри!

— Ну да, — признала я, — может, машину бережёт для финального?

— Знаешь, — сказал дядя Саша, — он бережёт машину, а ты береги его. Я сошёл, так что буду болеть за него в финале, мы же не хотим, чтобы кубок взял Заблонски?

Заблонски в том году был третьим претендентом.

— Ну вот, — торжествующе сказала я, когда финишёр махнул флагом, — отец пришёл первым, а вы говорили!

— Я в нём не сомневался, но всё же… Смотри, он не выходит из машины. Давай-ка бегом в парк-стоянку.

— Что-то мне как-то нехорошо, Аннушка, — сказал отец. — Может, погода…

— Погода отличная, пап, — ответила я нарочито бодрым тоном, — хватайся за шею, я помогу вылезти.

Подоспел дядя Саша, вместе мы отвели отца в трейлер и уложили на кровать. Он был бледным и дышал с трудом.

— К врачу тебе надо, Ваник, — сказал дядя Саша. — Хреново выглядишь.

— После финала, — ответил отец так тихо, что я еле расслышала. — Один заезд, мне остался всего один заезд.

— Угробишь ты себя.

— Ерунда. Мне даже не надо быть первым, после твоего схода я беру по очкам, если войду в тройку. Прокачусь вполпедали, пусть Заблонски выиграет, всё равно кубок мой. Сейчас отлежусь, всё будет нормально.

— Точно не надо врача, пап?

— Ни в коем случае! Ты же знаешь, какие они перестраховщики! Не допустят к старту и привет, пролетим мимо золота. Не волнуйся, у меня такое уже было, всегда проходит. Просто жарко, устал, сейчас полежу и встану…

Время шло, но лучше отцу не становилось. До старта оставался час, и даже мне было понятно, что выехать он не сможет, хотя сам отец был полон решимости.

— Я шёл к этому всю жизнь, — говорил он, и от того, каким слабым был голос, у меня сердце сжималось, — мы с тобой, Аннушка, шли. Вместе.

— К чёрту, — отвечала я. — В следующем сезоне возьмём.

— Нет, — улыбался он, — в следующий раз Сашка не сойдёт. Давай вы меня как-нибудь усадите в кресло, я аккуратно — бодаться ни с кем не буду, прокачусь как на тренировке…

— У меня есть идея получше, — сказал внезапно дядя Саша. — Пусть Анита проедет за тебя. Вы почти одного роста, комбезы в один цвет, опустит стекло шлема — никто и не заметит. Ты тренировал её на «Чёрте», я знаю. Это, конечно, совсем не спортивно, но уж больно я не хочу отдавать золото этому пижону Заблонски. Что скажешь, Анита, сможешь приехать в тройке?

— Вообще не вопрос, — согласилась я. — Там кроме Заблонски никто не тащит. Пропущу его, сяду на хвост и буду висеть до финиша. Я справлюсь, пап! Но у меня свой заезд через пятнадцать минут…

— Ты всё равно берёшь по очкам, — напомнил дядя Саша, — сходи на первом круге.

Я бодро стартовала в своём финале, выиграв полкруга за круг, а затем бросила газ и покатилась в парк стоянку, периодически подёргивая педалью, чтобы это выглядело как отказ свечи в моторе. Доехав, заглушила двигатель, забежала в трейлер, кинула свой шлем, напялила отцовский — он мне был велик, но мой другого цвета, — и опустила тонированное стекло. Всё, теперь я Ваник, а не Анита. На один заезд.

— Как он, дядь Саша?

— Уснул. Но мне не нравится, как он дышит. Так что давай, дуй на старт, и вот что я тебе скажу: не рискуй, не бодайся, чёрт с ним, с подиумом. Как только финишируешь — сразу катись сюда, вызовем врача. Пусть судьи думают, что его после финиша накрыло. Стресс, усталость, все поймут.

* * *

На старте меня охватила паника: куда я лезу? Финал «Великой цепи», вокруг лучшие из лучших, а тут я, пилот-юниор, на папиной машине, которую водила только на тренировках. Она впятеро мощнее моего «Чёртика», она совсем иначе управляется, тут совсем другие скорости. А потом вздохнула-выдохнула — и успокоилась. Будь что будет. Не стану сливать заезд. Разложу машину — так тому и быть, но не бороться за первое место я не могу. Отец поймёт, он поступил бы так же. Поэтому на старте наступила на педаль от души, выжав из турбины на прямике всё, и в поворот вошла первой. Ха! Жаль, папа не видит, как Заблонски глотает мою пыль!

Жёсткой борьбой меня было не удивить — наоборот, в юниорском классе бодаются куда злее, чем во взрослом, подростки безбашенные и бесстрашные. Но вот держать тяжёлую мощную машину было тяжело — мне просто не хватало силы в руках. Я летела на кураже и адреналине, рискуя больше, чем стоило бы, но мне везло — Заблонски ошибся на втором круге, его занесло, и, хотя он вернулся на трассу, но уже далеко отставал от меня. Вся борьба развернулась там, среди основного пелетона, я летела первой и думала только «не ошибиться, не ошибиться…». Это было чудо — но я не ошиблась ни разу. Прописывала повороты по идеальной кривой, открывала дроссель на прямиках, и даже удивилась, когда финишёр бешено замахал флагом — как, уже всё? И только когда во мне перестала петь турбина, я вспомнила, из-за чего это.

— Как он, дядь Саш? — влетела я в трейлер, отбрасывая в угол шлем. — Я пришла первой! Первой! Я обошла Заблонски!

Тут я увидела его лицо, и всё во мне оборвалось.

— Он умер, Анита.

Мой мир рухнул.

* * *

Потом были врачи, запоздалая суета, крики, беготня, бессмысленные слова ненужного сочувствия… Мне было всё равно. Сидела на полу трейлера и даже не плакала. Я словно умерла вместе с ним.

Дядя Саша настоял, чтобы я вышла на награждение: «Он бы хотел этого, девочка». Его жена хлопотала вокруг меня, пытаясь напоить какими-то успокоительными каплями, но я отмахивалась — во мне и так все замёрзло в тот момент.

Если кто-то из судей и догадался, что с нашей победой нечисто, то вслух этого никто не сказал. Я стояла на подиуме и послушно наклонила голову, когда мне на шею повесили сразу три золотые медали — мою юниорскую, мою штурманскую и отцовскую пилотскую. Он всё-таки стал лучшим гонщиком страны. Посмертно.

— Тебе, девочка, ещё жить, — шептал дядя Саша, — призовые пригодятся. Эту победу запомнят, когда в следующем сезоне поедешь во взрослой, сразу появятся спонсоры. Мы с женой поможем, можешь пожить пока у нас, наши дети выросли, дом пустой…

Я механически кивала, внутри меня был сплошной лёд. И только когда все закончилось, я вернулась в опустевший трейлер, села на его кровать, уставилась в стену — лёд лопнул. Я поняла — это я виновата. Он умирал, пока я выигрывала. Эти медали — плата за его жизнь. Я могла бы не ехать, вызвать врача, его бы спасли… Да, он сам попросил, но какого чёрта я послушалась? Я не слушалась его тысячу раз, я была жутко своевольным подростком, почему именно сейчас?

Потому что это было именно то, чего мне хотелось.

Я мечтала выиграть «Великую цепь». И вот я это сделала, а он умер. Из-за меня. Из-за моих идиотских амбиций. Из-за моего чудовищного эгоизма. Можно сказать, я его убила.

Только когда в трейлер ворвались дядя Саша с женой, я осознала, что кричу в голос и разбиваю руки, колотя ими в стену.

— Анита, боже мой, что с твоими глазами? — спросил он, когда меня напоили успокоительным, перевязали и умыли.

Я подошла к зеркалу — вместо моих серо-зелёных на меня смотрели яркие синие. Таких не бывает.

А ночью всё это перестало иметь значение, потому что упали бомбы.

* * *

О том, что однажды будет война, говорили все. Бормотал телевизор, писали газеты, трепались на парк-стоянке механики. Мне было плевать. Скучная взрослая фигня, которую надо перетерпеть, пока на радио пройдут новости и начнётся музыка. Гонки проходили за городом, и, когда над ним поднялся гриб атомного взрыва, на парк-стоянке только подпрыгнули на рессорах трейлеры. От взрывной волны и излучения защитили холмы, с которых мы потом смотрели, как оседает пыль над руинами. Руинами, в которых осталось тело моего отца — его увезли в городской морг на вскрытие. Так что даже похорон у него не было. Наверное, я единственная восприняла бомбы как должное. Мой мир умер с отцом, пусть горит всё остальное.

Радио не работало, никто не знал, что делать дальше, но все сошлись на том, что надо уезжать. Загнали машины на тралы, прицепили их к трейлерам, и караван тронулся по единственному уцелевшему шоссе, прочь от города.

Я не помню, с кем была война. Сначала мне было неинтересно, а потом неважно. Я не знаю, что с ними стало, но, поскольку нас никто не захватил, скорее всего, они тоже своё получили. Когда нет газет, телевизора и радио, мир сжимается до масштабов дневного перехода, а что там дальше — да какая разница? Это слишком далеко, чтобы иметь значение.

Все города, до которых мы смогли добраться, оказались уничтожены. Мы искали топливо и еду, превратившись в первый кочевой клан. Машины, механики, лучшие на свете водители и успешный организатор, которым оказался дядя Саша. Отставной военный, он знал, где раздобыть оружие, как организовать охрану и устроить налёт.

Через год «Гонщиков» знали все, и я была правой рукой атамана.

Сменила гоночный комбинезон на клёпаную кожу, прикрыла синие глаза тёмными очками и гоняла на «Чёрте», только пыль столбом. Разведка, перевозка людей и грузов, а главное — доставка сообщений, что было спасением в мире, где из-за взбесившейся ионосферы перестало работать радио. Так пилот-юниор Аннушка стала курьером Пустошей.

У нас было много хороших водителей, но меня ценили за безбашенность и бесстрашность. Я ничего не боялась, потому что сошла с ума ещё до того, как упали бомбы. В тот момент, когда осознала, что из-за меня умер отец. Тогда жизнь моя закончилась, и я лишь нетерпеливо ждала смерти. Безумный подросток и рухнувший мир — мы были созданы друг для друга.

Возможно, я так и прожила бы яркую, но короткую жизнь пустынного рейдера, но оказалось, что бомбы — это только начало. Их было слишком много, и в нашем мире что-то капитально сломалось. Первая послевоенная зима была просто холодной — снег, мороз, ветер. Мы привыкли к тёплому климату, так что метели пережили с трудом. Надеялись, что следующий год будет лучше, но вышло наоборот — первый снег выпал уже в октябре. Совет клана решил уходить на юг, потому что стало понятно — второй такой зимы нам не пережить. Мы катились к югу, переход за переходом, холода наступали нам на пятки. По всем приметам зима обещала быть лютой. Каждый клан старался забраться поближе к экватору, надеясь, что хотя бы там будет тепло, но места в тёплых краях на всех не хватило. Земля, ресурсы, еда, топливо — всё было в дефиците, и за всё приходилось драться. Люди, и без того сильно прореженные войной, сошлись в новой схватке всех против всех, и я увидела много такого, о чём не хочется вспоминать. Ту зиму называли «кровавой», «голодной», «злой», а для многих она стала последней.

Мы выжили, хотя клан сократился на треть в людях и наполовину в технике. Но даже на южных землях царил холод, а там, откуда мы приехали, снег не сошёл и к лету. У фермеров погиб весь урожай, довоенные запасы консервов подходили к концу, бензин из хранилищ вычерпали весь, а сделать новый было не из чего — нефтяные месторождения остались севернее. Никто не знал, что делать дальше. Все переживали об этом, но не я — для меня всеобщая гибель представлялась логичным финалом. Да, я была совершенно безумна тогда, но и мир вокруг был таким же.

И вот однажды, когда я сидела у ночного костра, дожидаясь, когда наступит утро и можно будет ехать дальше, к нему подъехала незнакомая пожилая женщина на мотоцикле. Предложила поделиться едой и разделить ночлег, и я согласилась. Она подсела к огню, сняла очки, и я увидела, что её глаза такие же невозможно синие, как мои.

— Да, — сказала она, — не удивляйся. Мы с тобой одной природы. Я тоже была фокусом коллапса.

Она рассказала, что миров много, что они связаны Дорогой, и что некоторые из них внезапно входят в коллапс — катастрофу, влекущую за собой гибель всех людей. Почему так бывает, никто не знает точно. Когда коллапс случился, исследовать его уже некому. У всех коллапсов есть общая черта — они имеют фокус в каком-то человеке. Как правило, это ребёнок или подросток, переживший большую личную трагедию. Его можно узнать по кобальтово-синим глазам, и он обычно остаётся в живых до самого конца, будучи свидетелем, жертвой и катализатором процесса.

— Ты хочешь сказать, это я во всём виновата? — спросила я её, ничуть не удивившись.

Убив своего отца, я была готова принять на себя вину за что угодно.

— Нет, — ответила она, — ты симптом, а не болезнь. Но если тебя убрать из этого мира, то он может постепенно исцелиться. А если оставить, опустеет окончательно.

— Ты хочешь меня убить?

— Нет, тогда процесс только ускорится. Но я могу забрать тебя с собой.

— А что будет с остальными? С кланом, с дядей Сашей? С Чёртом? — я похлопала по борту свою машину.

— У них появится шанс.

— Они выживут?

— Я не знаю, — покачала головой женщина, — здесь всё зашло очень далеко. Ты пойдёшь со мной?

— Нет, — отказалась я.

Я сразу ей поверила — в женщине было что-то необычайно убедительное. Я просто не хотела. Не видела смысла жить дальше. Все и правда зашло слишком далеко. Мы все сдохнем? Ну и прекрасно. Мои синие глаза закроются последними? Хорошо, я хочу видеть, как это случится. Я не верю, что могу спасти мир, но даже если и так — я не хочу этого делать. Пусть катится в чёртову задницу вместе со мной.

— Проваливай, старуха, пока я не прострелила тебе синеглазую башку.

Я достала пистолет, и под его прицелом ночная гостья встала, завела мотоцикл и уехала.

Вернулась она через неделю и пошла не ко мне, а к главе клана.

— Эта дама хочет тебя нанять, — сказал мне дядя Саша.

— На кой чёрт я ей сдалась?

— Срочная доставка.

— У меня не грузовик.

— Груз небольшой.

— Она мне не нравится, пусть возьмёт другого курьера.

— Она хочет только тебя.

— Какого чёрта?

— Тебе не всё равно? Она платит топливом. И это много топлива. Анита, ты знаешь, в каком положении наш клан…

— Он не в положении, он в жопе, — перебила его я. — Ладно, куда ехать?

— Она покажет.

— Она что, едет со мной?

— Такова цена.

— Ненавижу тебя.

— Я тоже тебя люблю, Анита. Не задерживайся, возвращайся быстрей, погода портится. Боюсь, в этом году зима наступит ещё раньше…

— Что тебе от меня надо, синеглазая старуха?

— Просто доставка. Это ведь твоя работа, синеглазая девчонка?

— Да, я курьер. Но, если бы не топливо для клана, я бы вышвырнула тебя из машины на ходу.

— Значит, придётся меня терпеть.

— Чего ты хочешь на самом деле?

— Кое-что тебе показать.

— Меня не переубедить.

— Я попробую. Это последняя попытка, обещаю.

Мы ехали трое суток, ночевали в пустошах, и каждый вечер женщина рассказывала мне про Дорогу, про Мультиверсум и про корректоров — таких, как она. Людей, которые спасают миры.

— Это дети, напуганные, растерянные, травмированные, пережившие страшные личные трагедии.

— Я не ребёнок.

— И не взрослая. Ты застыла в моменте, который тебя травмировал, и отказываешься жить дальше.

— Мне незачем жить дальше.

— Я надеюсь дать тебе повод.

Дорога, по которой мы ехали, свернула в сторону гор и закончилась возле большого противоатомного убежища. Их много настроили перед войной, но они никого не спасли — люди сгорели прямо в городах, не успев туда добраться. Запасы еды, топлива и медикаментов давно выгребли, а жить в бетонных пещерах никому не хотелось, поэтому подземные строения остались памятником бессмысленно потраченным ресурсам.

Но не здесь.

Возле ржавых стальных ворот кто-то разбил огородик, дымила жестяной трубой самодельная печка, на ней стоял котелок.

— Пойдём, — сказала мне женщина. — Отнесём груз.

Мы вытащили из кузова большой, но не тяжёлый ящик, взялись с двух сторон за ручки и понесли его внутрь. И первое, что я увидела, пройдя взрывостойкую гермодверь, — дети.

В кланах к тому времени почти не было детей. Они не выживали, умирая от жары, холода, болезней, антисанитарии, тягот кочевой жизни и недостатка нормальной еды. Я не задумывалась над этим, я тогда вообще мало задумывалась, живя эмоциями и моментом.

— Откуда столько мелких? — спросила я женщину.

— Здесь принимают детей из всех кланов. Лечат, кормят, растят, учат. В пустошах им не выжить, а тут есть шанс.

— Но зачем?

— Чтобы жизнь не прекратилась.

В ящике оказались продукты, медикаменты, сладости — я аж слюной закапала. Уже год не видела шоколада.

— Спасибо, — сказала высокая светловолосая женщина. — Вы нам очень помогли. Мы делаем, что можем, но кланы сами бедствуют, им не до детей. Раньше с нами делились едой, а теперь боимся, как бы не отняли последнее. Вы первые, кто что-то привёз за неделю. И единственные, кто привёз лекарства. Я уж думала, их вовсе не осталось. Увы, многие дети болеют, и нам почти нечем их лечить.

— Я привезу ещё, — сказала нанявшая меня старуха. — Напишите, что вам нужно в первую очередь. А пока пусть кто-нибудь покажет ваше убежище девочке. Ей будет интересно.

Я понимала, чего она хочет добиться, но не стала отказываться. Я была не только курьером, но и разведчиком клана, а информация всегда может пригодиться. Чумазый мальчишка лет десяти повёл меня вглубь бункера, важно показывая:

— Вот тут у нас склад, тут кухня, тут больничка, тут загон для малышни…

Я шла, кивала, и думала, что место неплохое, и если в пустошах станет совсем паршиво, то клан сможет сколько-то продержаться тут. Широкие ворота позволят загнать технику, вход легко оборонять от врагов, в глубине будет не так холодно, как снаружи… Вот только куда девать столько нахлебников?

— А вот это моё

любимое место! — сказал пацан. — Заходи!

В большом сумрачном помещении застеленный чем-то мягким пол, и бросившиеся нам навстречу неловкие смешные мохнатые комки.

— Смотри, какие щенята! — закричал мальчишка, пытаясь обнять их всех разом.

А я смотрела и думала, что скоро зима. И холод. И голод. И однажды вот этот пацан съест похлёбку из этих щенков. Или умрёт. И это что-то для меня изменило, хотя я до сих пор не могу сказать, почему.

— Ты не ценишь свою жизнь, — сказала мне синеглазая старуха. — Твоё право. Но у всего есть цена, и я готова её заплатить.

— Но что ты дашь взамен? — удивилась я. — И кому?

— Много жизней за одну. Все эти дети выживут, если ты уедешь со мной.

— Ты врёшь, — покачала головой я. — Даже если коллапс прекратится, им не продержаться. У них нет еды. Нет оружия. Нет топлива. Первый же клан, который сюда доберётся, выкинет их на мороз. И это в лучшем случае. Потому что про некоторых ходят совсем уже дурные слухи.

— Если ты согласишься, я найму «Гонщиков» на их защиту. Топливо. Еда. Медикаменты. Патроны. Они перезимуют спокойно, а следующая зима уже не будет такой страшной.

— И всё это за то, чтобы я согласилась не умирать? Почему?

— Потому что только из таких, как ты, получаются такие, как я. Ты согласна?

— Два условия.

— Какие?

— Первое — мы уедем на моём «Чёрте». Ни за что его не брошу.

— А второе?

— Можно мне взять себе щеночка? Ну, пожалуйста!

* * *

— Так ты взяла щеночка?

— Ага. Назвала Джукром. Тот ещё бегемот потом вымахал. Десять лет со мной катался везде. Потом постарел, доживал тут. На берегу его могила.

— А ты?

— Что я? Моей могилы на берегу нет, разумеется.

— Новую собаку не завела?

— Нет. Стараюсь больше не обзаводиться привязанностями.

— Почему?

— Надоело хоронить их, солдат.

Nota bene

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN. Можете воспользоваться Censor Tracker или Антизапретом.

У нас есть Telegram-бот, о котором подробнее можно узнать на сайте в Ответах.

* * *

Если вам понравилась книга, наградите автора лайком и донатом:

"Та самая Аннушка". Часть вторая: "Это ничего не значит"