© Колосов Н.А., наследники, 2023

© «Центрполиграф», 2023

© Художественное оформление, «Центрполиграф», 2023

Советский генерал, участник боев за освобождение Польши и Восточной Пруссии о формировании и боевой подготовке бронетанковых войск РККА

Весной 1931 года в наш Сибирский автодорожный институт, который находился тогда в Омске, приехал необычный гость – командир с тремя «шпалами» на черных петлицах танковых войск. Фамилия его была Уральцев. Командир несколько дней работал в отделе кадров института – знакомился с личными делами студентов, а затем совершенно неожиданно пригласил для беседы меня и еще одного товарища. Разговор получился недолгим: нам было предложено перейти на учебу в… Саратовскую бронетанковую школу РККА[1].

– Вы – коммунисты, – так закончил Уральцев беседу, – и понимаете, что это предложение является для вас приказом Родины и партии. Стране нужны подготовленные командиры-танкисты. К тому же… – тут он немного замялся, – в стенах училища вы сможете закончить свое высшее образование.

Как оказалось, это была своего рода «святая ложь», чтобы заинтересовать нас и придать нам больше уверенности. Пожалуй, это было напрасно: нам, коммунистам, в любом случае было бы не к лицу отказываться от подобного предложения.

Думал ли я становиться профессиональным военным? Пожалуй, не исключал такую возможность. Моя комсомольская юность – это двадцатые годы, время, когда только-только отгремела Гражданская война, но все еще было неспокойно на наших границах – и на западе, и на востоке бряцали оружием агрессоры. Каждый из нас, молодых людей, мечтал защищать социалистическое Отечество от белобандитов, интервентов, а главнейшей задачей работы среди молодежи было военно-патриотическое воспитание, подготовка юношей к службе в армии. С врагами Родины были у меня и личные счеты: мой отец, рабочий-большевик, был в 1919 году расстрелян колчаковской контрразведкой. Мама умерла от тифа еще раньше, и мне пришлось испытать горькую судьбу беспризорника. Но вскоре меня отыскали дальние родственники и взяли в свою семью, как тогда говорилось, на иждивение.

Но на иждивении жить не хотелось, и мне довелось перепробовать и сменить много разных профессий: был рабочим на железнодорожных путях, библиотекарем, переписчиком ролей в театре. Особенным удовольствием оказалась работа в библиотеке – в ту пору я пристрастился к чтению: от корки до корки «проглотил» всего Майн Рида, Жюля Верна, массу приключенческой и детективной литературы. Когда работал переписчиком ролей, как человек, «близко стоявший к искусству», увлекся самодеятельностью, научился играть на многих струнных инструментах, даже солировал в оркестре. Ну а потом немного подрос, взялся за серьезное мужское дело – пошел на транспорт. Окончил железнодорожное ФЗУ[2], работал слесарем, стал помощником машиниста. Дело мне это очень понравилось, однако долго им заниматься не пришлось. Меня рекомендовали на комсомольскую работу. Так я стал ответственным секретарем Петропавловского городского комитета РКСМ[3]. Должность эта соответствовала первому секретарю горкома комсомола в советское время.

Хотя я жил в совершенно сухопутном городе Петропавловске-Казахском[4], но грезил морем, пусть толком-то и плавать не умел. Мечту о морских просторах, дальних странствиях, грозных крейсерах и линкорах, быстроходных эсминцах заронил в мое сердце приятель Саша Бархоткин – моряк первого комсомольского набора из наших краев. Ему мы все завидовали. Однако мне с самого начала пришлось «воевать» на сухопутье.

У комсомольцев в ту пору часто проводились военные игры и походы. С ними в определенной степени можно сравнить сегодняшние «Зарницу» и «Орленка», но тогда эти игры проходили в обстановке, более приближенной к реальной, к боевой, были не столь «заорганизованными». Нашими «учениями» руководил командир стоявшей по соседству воинской части или, в крайнем случае, работник военкомата. Был у нас даже свой «бронепоезд» – обыкновенная железнодорожная платформа, укрытая мешками с песком. Мне довелось стать комиссаром этого «бронепоезда». А порой назначали меня комиссаром кавалерийского дивизиона – как умевшего сносно управлять конем. Меньше всего нравилось мне «в пехоте», хотя и это пришлось испытать…

На время военных игр мы облачались в командирскую форму, которую сами себе изготовляли, щеголяли в настоящих армейских шинелях и чувствовали себя лихими вояками. Впрочем, большинство руководящих работников в комсомоле в то время носили полувоенную форму, вне зависимости от того, имели ли они когда-нибудь отношение к армии или нет.

Подготовка молодежи к военной службе стояла во главе угла всей работы горкома. Вспоминаю, как много делали для воспитания будущих бойцов Красной армии первые комсомольцы нашего края: Федор Рузаев, именем которого теперь названа улица в Петропавловске, наш наставник и кумир Петрусь Лазутин – будущий председатель Ленсовета[5]. Фотография этого замечательного человека с его дарственной подписью хранится у меня до сих пор…

В командирской форме я продолжал ходить и в институте. Иногда менял защитную гимнастерку на черную путейскую – «паровозную», как ее называли, которой тоже очень гордился. Работа на железной дороге пристрастила меня к технике. Впрочем, хотя влечение к техническим наукам появилось у меня именно тогда, когда крутил я реверс на паровозе, выбрал я более молодую разновидность транспорта – автомобильный, который тогда в нашей стране бурно развивался, увлекая заманчивыми перспективами. Так я пришел в Сибирский автодорожный институт.

Вроде бы дело там пошло. Один из профессоров, заведующий кафедрой товарищ Лифанов (его имени и отчества я, к сожалению, не помню) – молодой, талантливый ученый, пользовавшийся среди студентов восторженным почитанием, – вдруг обнаружил у меня какие-то способности к пониманию тонкостей в области технологии металлов. Он пообещал, что после выпуска возьмет меня к себе на кафедру. Заманчивое предложение казалось фантастикой. К тому же оставалось два года учебы – срок для молодого человека очень большой, страшно загадывать, что дальше. И все же некоторые перспективы я уже видел.

И вдруг все резко изменилось. Партийная мобилизация – а это проводился спецнабор Центрального Комитета ВКП(б)[6] студентов вузов в ряды РККА – не оставляла для нас, коммунистов, иного выбора. К тому же такой новый и уже героический род войск, как бронетанковые войска, являлся пределом мечтаний для многих молодых людей. Воскресло прежнее увлечение военным делом, вспомнились былые мечты…

– Так вы охотно идете в танкисты? – вдруг, уже завершая разговор, спросил Уральцев. – Не будете потом возражать, жаловаться?

– Возражать не будем! – ответили мы твердо.

Заглядывая вперед, скажу, что с Уральцевым мне пришлось несколько раз встречаться в послевоенное время. Не было никаких претензий, что из-за его вмешательства так круто повернулась моя судьба.

На сборы нам дали совсем мало времени. Перед отъездом я забежал проститься к профессору Лифанову.

– Жаль, что наш «альянс», как вы говорили «много обещавший», не состоялся, – сказал я с печальной иронией.

– Не беда! – утешил Лифанов. – Вы останетесь специалистом того же профиля. Это где-то родственные специальности.

Прощание было очень сердечным. Профессор, напутствуя, постарался укрепить мою уверенность в правильности решения.

– Желаю вам больших успехов на военном поприще, – сказал он. – Защищать Родину – дело самое благородное!

И вот я стал курсантом Саратовской Краснознаменной бронетанковой школы. Из института нас было направлено туда двое, но у моего товарища служба почему-то не пошла, он вскоре уволился из кадров, вроде бы по болезни.

Командные кадры для только еще создававшихся бронетанковых войск готовили две бронетанковые школы – Орловская и наша, Саратовская, реорганизованная из Краснознаменного пехотного училища[7]. Его славные боевые традиции пропагандировались в нашем коллективе, им придавалось большое значение в политико-воспитательной работе.

Однако на тот момент многое в училище строилось еще по-другому. Строго говоря, его даже трудно было назвать «училищем» или «школой». Скорее, это были просто курсы, потому как готовили нас очень оперативно, и заниматься предстояло лишь восемь месяцев. Войскам необходимы были профессионально подготовленные командиры-танкисты. Спецнабор ЦК ВКП(б) был проведен для укрепления коммунистами командных кадров бронетанковых войск с учетом экономии средств и времени на обучение. По той же причине подготовка курсантов была однобокой – исключительно специальные дисциплины. Когда я сейчас вспоминаю то время, становится ясно, что никто, даже, пожалуй, само руководство училища не понимало, какой должна быть такая школа в действительности. Создавался качественно новый, ни с чем не сравнимый род войск. Однако, несмотря на ускоренные методы обучения, эта подготовка, помноженная на энтузиазм и желание курсантов стать настоящими командирами, дала неплохой результат. Впоследствии наши выпускники не раз доказывали это на полях Великой Отечественной войны, а еще раньше – в период боев на Дальнем Востоке, в Испании, на Карельском перешейке.

Школа находилась в самом Саратове, на горе, рядом с гражданским аэродромом. Военный городок был застроен добротными казармами, сохранившимися с царских времен. Оборудование казарм устраивало пехотное училище, но для танковой школы необходимо было все перестроить коренным образом. Еще до нашего приезда в городке началось интенсивное строительство. Возводились гаражи для автомобилей, создавались танковые парки, оборудовались места для практических занятий, для вождения боевых машин. Одновременно строили новый штаб, благоустраивали казармы, территорию. Все это делали военно-строительные подразделения. Курсанты занимались только учебой.

Началась обычная военная служба. Впрочем, не совсем обычная. Я попал в батальон таких же, как и сам, молодых людей, имевших незаконченное высшее образование и прошедших лишь скромную вневойсковую подготовку, как это тогда называлось. На срочной службе никто из нас не был, и поначалу все сочли, что здесь, в школе, все будет как в институте. Определенное время отведено занятиям, а потом – как знаешь. Однако нам сразу дали понять, что пора отвыкать от студенческих привычек. Впрочем, мы были коммунистами, хорошо понимали смысл происходящего, свои задачи и быстро научились пресекать всякие размагничивающие настроения в своей теперь уже армейской среде.

Взвод наш состоял из двух отделений, и на третий день пребывания в училище я волей судеб и приказом начальства был назначен командиром первого из них. Кроме танковых эмблем, на моих черных петлицах появилось еще два треугольничка. Возможно, был учтен опыт моей комсомольской работы – более точно сказать не берусь.

Курсовым командиром был назначен очень тактичный, грамотный, умный, но вместе с тем очень требовательный и умелый воспитатель – товарищ С.Ф. Чичерин[8]. Кстати, впоследствии в том же училище продолжительное время служил его сын – полковник О.С. Чичерин.

В первый же день командир объявил перед строем:

– Предлагаю договориться раз и навсегда: никому не следует ожидать или просить у меня каких-либо поблажек. Устав – наш главный закон. Ничего большего, чем неукоснительное выполнение этого закона, я от вас требовать не буду.

Это не было красивыми словами. С.Ф. Чичерин был сам живым примером точности, аккуратности и требовательности. Его обязательность и верность слову вошли у нас в поговорку. К тому же, действительно, все без исключения подчиненные были для него равны. Заслужил – поощрит, провинился – накажет, независимо от былых заслуг. Иных критериев, кроме того, как выполняют курсанты воинский долг, он не признавал.

Наверное, из всех моих товарищей я, как никто другой, нуждался в хорошем руководителе. Так как я рано лишился отца и не было примера старшего мужчины в семье, теперь, уже в общем-то великовозрастный, я относился к командиру буквально как к отцу, стремился брать с него пример, и не ошибся. Считаю, что с командиром мне очень и очень повезло…

Нашим помощником командира был назначен Василий Шестаков, бывший донбасский шахтер, недавний студент индустриального института. С ним подружились мы с первых же дней. Пути наши впоследствии пересекались не единожды, мы навсегда остались друзьями.

Бронетанковые войска только создавались, остро требовались подготовленные кадры не только командиров, но и преподавателей. Поэтому нам, курсантам из студентов, пришлось и учиться самим, и учить своих же товарищей. Мне, к примеру, поручено было проводить занятия по ряду специальных технических дисциплин, в частности по электротехнике, полный курс которой я изучил на первом курсе института. Кое-кто из наших тоже успел познакомиться с этой наукой, а вот Никита Бабаев, например, бывший студент-гуманитарий, тогда еще не имел о ней ни малейшего представления.

Я вел занятия в своем взводе. Учитель я был не ахти какой, но все-таки разбирался в законах электротехники более квалифицированно, нежели недавний пехотный командир, номинально являвшийся преподавателем. Однако и он тоже готовился к каждому занятию, не просто сидел на моих лекциях и практических работах, а часто вмешивался, делал замечания, уточнения.

Это не был какой-то курьез, а горькая необходимость тех лет, нелегкое время становления и возмужания нашей армии, ее бронетанковых войск.

Немало трудностей было с изучением теоретических дисциплин, зато практике уделялось максимальное внимание. Основными предметами были огневая подготовка, вождение, изучение материальной части. Мы осваивали танк МС-1 – «малый советский танк – 1-я модель». Это был легкий, маленький, очень тихоходный однобашенный танк с так называемым «хвостом», которым он пользовался как опорой для преодоления окопов. Экипаж состоял из двух человек – командира и механика-водителя. Больше никого посадить в башню уже было нельзя, и это создавало трудности для политработников. Хорошо, если политрук танковой роты мог исполнять обязанности командира машины. А нет – тогда вынужден он был ездить на «хвосте» МС-1.

Но и этих несовершенных, маломощных машин тоже не хватало для боевых подразделений, а бронетанковые школы и подавно не могли получить их в необходимом количестве. Выход нашли: первоначально наше обучение проводилось на обычных тракторах «Фордзон»[9]. Вынужденная мера принесла немало пользы. На занятиях, где мы осваивали строи и боевые порядки подразделений, ездить на тракторах оказалось полезно. С их высоких сидений хорошо было видно все происходящее вокруг, соседние машины. Наглядность обучения повышалась значительно. Но тут же возникла другая трудность: в то время управление подразделениями осуществлялось исключительно флажками. Командир подавал сигналы, командиры танков их дублировали. Оказалось, что без командира и на тракторе не обойтись. Пришлось приваривать к «Фордзонам» дополнительные сиденья.

Самое большое внимание уделялось огневой подготовке. Почти ежедневно мы отрабатывали упражнения с личным оружием, танковым пулеметом, пушкой Гочкиса[10]. Результаты были высокие. Потому что и до этого, в системе вневойсковой подготовки молодежь всерьез готовили к службе в армии. Многие с гордостью носили значки оборонного общества ОСОАВИАХИМ[11] и «Ворошиловский стрелок»[12]. Пришли мы в училище, конечно, не суперстрелками, но и новичками нас назвать было нельзя.

С машинами же и техникой многие были знакомы задолго до службы. Сам я научился управлять автомобилем еще в институте – по тем временам это было редкое умение. Но в автомобильных вузах уже после первого курса студент получал шоферские права, правда любительские, чтобы студент не бросил учебу и не ушел шоферить. Время было тяжелое, жили мы не очень сытно, а тут такая ходовая профессия давалась в руки.

Мы активно занимались спортом. Говорилось: «Броня не любит дряблых мышц», – и все курсанты дружили с гимнастическими снарядами, бегали кроссы, играли в футбол. Мы с Шестаковым даже входили в состав сборной команды школы: в футбол я начал играть во время работы на железной дороге. А еще у нас в почете были шахматы. В подразделениях по вечерам разгорались ожесточенные шахматные баталии, проводились первенства школы.

В почете было и творчество, в то время в армии художественная самодеятельность была на высоком уровне. Многое делалось для повышения нашего культурного и общеобразовательного уровня. Курсанты поддерживали контакты со студентами саратовских вузов, в особенности родственного нам по профилю автодорожного института. К нему я относился с особой теплотой – ведь это был «родной брат» моего СибАДИ[13]. Тогда были одновременно сформированы пять автодорожных институтов: в Москве, Ленинграде, Харькове, Саратове и Омске.

Но раз уж речь зашла о самодеятельности, то не могу не вспомнить, как я лихо играл тогда на хроматической гармошке[14], а Шестаков был блестящим запевалой. И вот когда мы собирались где-нибудь после занятий, самоподготовки, а то и просто во время перекура на стрельбище или танкодроме, то подпевали обычно все, у кого было желание и хоть какой-то голос. К сожалению, гармошку, этот славный мой инструмент, я оставил в училище. Когда мы закончили учиться, нам, молодым командирам, строго было наказано – не иметь с собой ничего лишнего. Пришлось оставить там и свою маленькую библиотечку…

В школе мы жили настоящей, полнокровной жизнью, дружно, весело, несмотря на все трудности, очень напряженную и интенсивную программу. Курсантское это время вспоминаю теперь с особой теплотой.

Подготовке танкистов руководители нашей армии уделяли очень большое внимание. Помню, как к нам приезжал народный комиссар по военным и морским делам, председатель Реввоенсовета[15] Климент Ефремович Ворошилов[16].

Что он приедет, мы знали заранее, но точных сроков не ведал никто. Волновались все, особенно мы, младшие командиры. Не то чтобы боялись, что обнаружатся какие-то упущения или беспорядок в расположениях. Нет, дело, как ни странно, было в другом. Обычно мы заступали в наряд дежурными по роте или помощниками дежурного по школе. А значит, кому-то из нас предстояло представляться наркому. Вдруг он нагрянет внезапно, как это нередко делалось в то время, без парадных встреч, без свиты сопровождающих. Вот и придется каждому дежурному по роте докладывать наркому, а форма доклада была не из легких. Попробуй произнеси громко, четко, на едином дыхании:

– Товарищ народный комиссар по военным и морским делам и председатель Революционного военного совета Союза Советских Социалистических Республик! Дежурный по роте курсант Саратовской Краснознаменной бронетанковой школы Колосов!

Сбейся на полуслове – позора не оберешься. Вот этого-то мы и боялись. Но хотя Климент Ефремович действительно нагрянул неожиданно, никто из нас не подкачал. Ворошилов придирчиво, но вместе с тем как-то запросто, по-дружески, с интересом и вниманием расспрашивал нас о службе, учебе, житье-бытье. Курсанты отвечали без робости, подробно, очень вежливо, и чувствовалось уважение к прославленному полководцу. Как нам показалось, нарком покидал училище, будучи удовлетворенным и беседой с нами, и состоянием учебно-материальной базы, боевой и учебной техники, и вообще – общим порядком и организацией дел.

О том, какие еще контакты с Ворошиловым были у меня много лет спустя, расскажу в последней главе этой книги.

Вскоре нашу бронетанковую школу взволновало другое событие: один из батальонов должен был принять участие в учениях войск Приволжского военного округа. Каждый из нас воспринял это как шанс, особую честь и доверие. В маневрах участвовали только стрелковые и кавалерийские дивизии – других в составе войск округа не было – а мы, действуя на стороне наступающих, «красных», должны были представлять бронетанковые войска.

В состав батальона вошли товарищи из других рот, уже служившие в армии, имеющие некоторый опыт. Однако механиков-водителей оказалось недостаточно, и тогда взяли нас, бывших студентов, в том числе Шестакова, Баскакова и меня. Подразделение действовало как танки НПП – непосредственной поддержки пехоты: совершало марши, атаковало противника, уверенно его побеждая. Командиры «играли», то есть работали на картах, принимали решения, выполняли приказания вышестоящих штабов, а мы знали свою задачу лишь «на ступень выше» – за взвод. Зато нам довелось узнать, насколько тяжела служба танкиста. В перерывах между «боями» мы обслуживали танки: заправляли, осматривали, ремонтировали. Не было ни одной свободной минуты.

В таких условиях мы радовались любой возможности отдохнуть. Какая-то наша «светлая голова» надумала, как отдыхать даже во время марша. Танки МС-1 были весьма тихоходны. Можно было даже делать так: ставить акселератор на постоянный газ, подкрутив для того один вентиль, и танк шел «самостоятельно». Как выразился один из наших острословов, «он сам и бредет себе по шоссе». Если же требовалось повернуть, то совсем не нужно было залезать в танк. Перевешивайся на животе через люк, поправь рычаг, одной рукой нажми на газ, другой – поверни рычаг в сторону поворота. Танк повернется и опять пойдет по курсу, а ты прыгай на землю и вновь иди пешком. Хоть и говорится, что «лучше плохо ехать, чем хорошо идти», но все же в жару намного приятнее неторопливо следовать за танком по шоссе, нежели скрючившись сидеть посреди раскаленного металла, набивая синяки и шишки от тряской дороги.

И вот однажды, запомнилось, таким образом сопровождали мы свои МС-1. Вдруг – машина командира батальона! Нас словно корова языком слизала, все мигом оказались в танках. Думали, Василий Михайлович Баданов задаст на орехи, но ошиблись.

– Молодцы! Находчивые ребята! – заявил комбат с искренним восхищением в голосе. – Вы же свои силы сохранили – так что теперь без всякого отдыха можете в атаку идти.

Баданов приказал атаковать условного противника в пешем строю. Нужно ли говорить, что это было за «удовольствие»?

Комбат Баданов был у нам любимым командиром. Человек быстрый, энергичный, маленького росточка, как и большинство танкистов того времени, он всегда находился в курсе дел и событий. По танкам, с одного на другой, он, несмотря на возраст и начальственное свое положение, бегал прямо как юноша. Своей неуемной энергией Василий Михайлович буквально заражал.

Впоследствии вновь и вновь сводила меня судьба с этим замечательным человеком. Так, из училища он ушел на должность командира батальона боевого обеспечения в танковую бригаду. В его подчинении находились различные специальные танки – инженерные, огнеметные и т. д. Однажды на учениях я оказался в этом батальоне посредником. Помню, когда возникла необходимость быстро доставить горючее к подразделениям, собиравшимся наступать, Баданов сам взялся за дело. Подобрал лучших механиков-водителей, других специалистов – подчиненных он всегда знал замечательно, и боевая задача была выполнена в кратчайший срок.

Часто встречались мы с Василием Михайловичем во время Великой Отечественной войны. Он командовал 2-м гвардейским Тацинским танковым корпусом, 4-й гвардейской танковой армией. Службу генерал-лейтенант танковых войск В.М. Баданов закончил в 1953 году, работал в центральном аппарате Министерства обороны СССР.

Наша учеба, как уже говорилось, продолжалась не долго. Через восемь месяцев, в марте 1932 года обучение закончилось стажировкой на Ворошиловском заводе в Ленинграде. Там мы осваивали только что принятый на вооружение танк Т-26. Этих машин существовало несколько модификаций – двухбашенные и однобашенные. Одни были вооружены пулеметами – это называлось «танк-самка», другие – пушками, «танк-самец». Двигатель был карбюраторный. По быстроте и маневренности Т-26 значительно превосходил наш родной МС-1. Мы сразу решили – это настоящий танк. И конечно, должны были как следует познакомиться с этой современной превосходной машиной, получив квалификацию механика-водителя.

Самым замечательным делом для нас оказалось участие в сборке танков. Все мы, призванные по спецнабору из вузов, еще до этого имели приличный рабочий стаж, а потому сразу достаточно уверенно стали работать слесарями, сборщиками. Поначалу кадровые питерские пролетарии, отдавшие заводу не один десяток лет, поглядывали на нас с недоверием. Сами-то они имели немалый боевой опыт: вершили Октябрьскую революцию, защищали Петроград от полчищ Юденича в 1919 году… Но вот что мы имеем рабочую закваску – этого они как-то не предполагали. Но когда пригляделись, увидели курсантов в деле, то стали поручать нам более тонкие работы: не просто орудовать молотком и гаечным ключом, а где-то пришабривать, притереть, подгонять одну деталь к другой. Мы, добравшись до родного рабочего дела, не только с большим прилежанием, но и с искренним удовольствием трудились на сборке тех машин, на которых нам в скором времени предстояло защищать Родину. Конечно, отношение наше к этой технике, рассчитанной светлыми головами советских конструкторов, созданной умелыми руками наших рабочих, было у нас особенно бережное и заботливое. Там, на заводе, мы реально остро ощущали неразрывную связь советского народа и его Рабоче-крестьянской Красной армии…

По возвращении в школу мы сдали выпускные экзамены – не слишком сложные, и сразу после этого состоялся выпуск, который у нас нарекли «скоропалительным». Торжественное построение, митинг, поздравления, сердечные прощания с нашими командирами, преподавателями, наставниками. Мы получили новую командирскую форму с алым кубиком на черных петлицах. Наше звание или, скорее, категория именовалась так – «командир взвода К-3».

За назначением предстояло ехать в Москву, в Управление кадров. Как и большинство моих однокашников, я был направлен в 1-ю механизированную бригаду, носившую имя начальника Управления моторизации и механизации РККА, одного из первых наших советских бронепоездников – Константина Брониславовича Калиновского. Бригада стояла в Наро-Фоминске, под Москвой.

Итак, мехбригада имени К.Б. Калиновского… В 1932 году формирование этой первой – не только по порядковому номеру, но и в прямом смысле слова – первой советской механизированной бригады еще только начиналось. Мы, молодые командиры, приехали и начали с нуля. Личный состав наш должен был заниматься не только боевой и политической подготовкой, но и строительством казарм, различных служб, созданием учебно-материальной базы, возведением танковых парков, гаражей и прочих элементов военного городка. Нас разместили в только что отстроенной казарме, на втором этаже. Лестниц у этого здания еще не было, наверх приходилось взбираться по веревочным трапам, как на старинном парусном корабле. Впрочем, это никого не смущало. Мы понимали, создание нового никогда не обходится без трудностей. А их нас научили преодолевать еще в БТ-школе, там, где получили мы армейскую выучку, где закалились наши характеры.

В части мое назначение было конкретизировано: меня направили в бригадную школу в должности инструктора бронетанковой роты одногодичников. Нужно уточнить для современного читателя, что это было за подразделение.

Дело в том, что все выпускники вузов – институтов и университетов – на один год призывались в ряды РККА и уходили в запас командирами «К-3». Службу они проходили в ротах одногодичников.

К делу следовало приступать не мешкая, без раскачек и долгого «вхождения в должность». К тому же почти сразу меня избрали секретарем ротной парторганизации. Среди выпускников вузов было немало коммунистов, наша партийная ячейка оказалась довольно большой. В общем, у меня сразу же появилось множество всевозможных обязанностей. И было не просто, курсанты по возрасту в лучшем случае были моими одногодками, а большинство и старше.

В то время на вооружение бригады только-только поступили танки Т-26, хорошо уже знакомые выпускникам Саратовской школы. Нам, инструкторам бронетанкового дела, было поручено проводить занятия на технике не только в своих подразделениях, но и с личным составом других рот, даже с командирами среднего и старшего звена. Формы проведения занятий были самые разные. Так, курс электрооборудования танка Т-26 мне было поручено прочесть по внутреннему бригадному радио – во внеучебное время. Кстати, подобные радиопередачи проводились у нас регулярно и были довольно эффективны.

Работа эта помогла недавним выпускникам школы быстро заслужить деловой авторитет. Сослуживцы стали подходить к нам с вопросами, обращались за советом и помощью. Мы скоро почувствовали себя в коллективе нужными людьми.

Итак, забот было немало, но как-то удавалось со всем справляться. Здесь хочется вспомнить добрым словом наше училище, наш боевой партийный коллектив. Курсантам-коммунистам давались серьезные партийные поручения, требовалось их безусловное выполнение. С нами вдумчиво и внимательно работали опытные коммунисты, умелые воспитатели. В итоге большинство вышло из стен школы не только образованными командирами, но и основательно подготовленными к партийной, общественной работе.

Каким-то образом в редакции бригадной многотиражной газеты узнали, что мне в свое время приходилось заниматься комсомольской печатью. Тут же, не принимая никаких возражений, меня ввели в редколлегию. К сожалению, название нашей многотиражки за давностью лет уже позабылось, но о самой газете, ее редакционном коллективе у меня сохранились самые добрые воспоминания.

В те времена мне довелось попробовать силы в разных газетных жанрах. Особенно полюбил очерки – один из наиболее удачных был посвящен спортивной теме и начинался, насколько помнится, так.

Два пацана из числа жизнерадостной смены стояли и разговаривали друг с другом.

– Слушай, а Викина мама бежала? – спрашивал один из них.

– Бежала!

– Ну и как?

– Еле добежала!

Редактором газеты был опытный журналист Сергеев-Планский. К сожалению, не знаю, как сложилась его судьба. Многотиражка была известна и ценилась не только в масштабах бригады. Мы даже делились опытом военкоровской работы на страницах «Красной звезды»[17].

Все-таки на первых порах жилось нам довольно скучно. Дел было много, служба увлекала, но вот свободное время уходило как-то бесцельно. Его было мало, и потому такие потери казались обидны вдвойне. Вот и задумались коммунисты подразделения: чем и как привлечь людей к общественной работе? Решили, что самое лучшее – организация красноармейской самодеятельности.

Помню Ваню Веревкина, моего однокашника. Это был хороший спортсмен, атлетически сложенный человек. Он увлекался акробатикой и стал инициатором создания акробатической группы – все показательные выступления сопровождались громким успехом. Ну а я выступил «закоперщиком» художественной самодеятельности. Наш бригадный драмкружок вскоре превратился в настоящий театр. Мы не боялись ставить серьезные пьесы. Особенно запомнились мне «Луна слева» Билль-Белоцерковского[18], где я играл председателя ЦК Королева, и «Декабристы» – я исполнял роль декабриста К.Ф. Рылеева. Помнится, допустили мы одну неточность: решили почему-то, что все декабристы должны быть в военной форме. Так и мой герой оказался в офицерском мундире. Хотя это было незначительное отступление от исторической правды: Кондратий Федорович Рылеев после окончания кадетского корпуса служил в конной артиллерии, участвовал в заграничном походе русской армии в 1814 году. Но это так, к слову.

Потрясла пьеса «Овод» по роману Войнич[19]. Я играл Артура – свою самую трагическую роль. В честь него я назвал своего старшего сына, родившегося в 1936 году.

Ну а в основном репертуар нашего театра был военный. Во многих пьесах мне приходилось играть героические роли, что мне чрезвычайно нравилось.

Участвуя в самодеятельности, я еще и солировал в оркестре. Нужда в свое время заставила меня научиться играть на разных инструментах, так что в студенческие годы приходилось подрабатывать на похоронах, играя на альтушке. Теперь все эти навыки пригодились, дел было по горло.

Но все-таки на первом месте была служба. С наступлением весны личный состав бригады большую часть времени проводил на полигоне и танкодроме. Занимались опять-таки не только боевой подготовкой, но и оборудованием мест для боевой учебы, строительством полигонных сооружений, созданием мишенного поля, препятствий для отработки упражнений по вождению танков. К тому же мы часто привлекались к разного рода учениям, полевым поездкам. Наши бронетанковые войска только создавались, и нам приходилось участвовать в учениях не только войск нашего Московского округа, но и приграничных округов – Киевского и Белорусского. Обычно мы выезжали туда эшелонами. После «боев» обменивались опытом организации занятий, обучения личного состава с командирами тамошних танковых частей и подразделений. Об опыте учений немало писалось в нашей многотиражной газете, в газете Московского военного округа «Красный воин». Это и понятно: многое делалось впервые, вызывало большой интерес.

Помнится, как в ходе учений на Украине мы на практике убедились в абсолютном превосходстве нашего молодого рода войск над кавалерией, которая тогда еще была в очень большом почете.

В ходе «боевых действий» нам предстояло встретиться с конницей – против бригады пустили кавалерийский казачий корпус. Конники еще готовились к выступлению, когда наша разведка определила их местонахождение. Скрытно подойдя к «противнику», танки развернулись в боевую линию и атаковали. Лошади, перепуганные ревом двигателей, лязгом гусениц, громом холостой стрельбы, в испуге отрывались от коновязей, скакали в разные стороны. Нам, танкистам, больно было видеть этих прекрасных и умных животных такими испуганными, мечущимися. Но эта демонстративная атака была необходима – в то время многие большие начальники считали, что конница и в «современной войне» явится решающей ударной силой. Мы доказывали обратное: в век техники кавалерия становится вчерашним днем, армию нужно ориентировать на «железного коня».

На месте стоянки кавалеристского корпуса творилось нечто невообразимое. Разъяренные казаки, не внемля голосу разума, вскакивая в седла, бросались на танки, пытались попасть шашками в смотровые щели остановившихся машин. Посредники поспешили развести наши части.

Каждый выезд на учения становился для нас серьезной школой. В поле обычно выходила вся бригада – пять батальонов, а в местах постоянного расположения оставалась только бригадная школа. Однако большинство ее командиров на время учений прикомандировывались к боевым подразделениям.

Напряженная боевая учеба проводилась с большой перспективой. В период интенсивного развития бронетанковых войск, когда в различных округах развертывались новые механизированные и танковые части, бригада готовила для всей армии прекрасно подготовленных специалистов – командиров и красноармейцев. Ее даже так и называли в шутку – «рассадник танковых и механизированных войск РККА».

Большим количеством перемещений объясняется и быстрый рост молодых командиров. После первого года службы многие из нас стали командирами взводов бригадной школы. Меня назначили взводным в роте одногодичников – уже «К-5», три квадрата в петлицах[20].

А вскоре бригада наша была развернута в мехкорпус трехбригадного состава. 14-я мехбригада осталась на старом месте, мотострелковая бригада разместилась в Солнечногорске, а та часть, в которую был направлен я – 13-я мехбригада, – шла в Калугу. Одновременно произошла и реорганизация частей. Вместо бригадной школы в составе каждой бригады был сформирован учебно-танковый батальон. В связи с этим ряд наших товарищей, и я в том числе, получили новые назначения. Мы стали командирами учебно-танковых рот. Уже – «К-6»[21].

Итак, все то, что с таким трудом и старанием возводилось в Наро-Фоминске, оказалось нашим подарком кому-то. Нам же пришлось в сложных условиях передислоцироваться, обустраиваться на новом месте. Батальон, где я служил, убывал в Калугу в качестве «передового отряда», а моя рота была как бы его «головной походной заставой».

На новом месте для нашего размещения были отведены какие-то старые казармы. Гаражи, танкопарк, танкодром и все прочее приходилось строить и готовить самим. Дел – край непочатый. К тому же как раз в тот период бригаду перевели на принципиально новую технику – колесно-гусеничные танки БТ. В «Калиновке» ранее был батальон этих замечательных машин, все по-доброму завидовали счастливцам, служившим в таком подразделении. Теперь новую технику получили и мы, и значит, нашему учебному батальону предстояло готовить специалистов для всей бригады. Это была очень интересная и заманчивая задача. В 1-й роте готовили механиков-водителей, во 2-й, моей, – командиров башен, в 3-й – мотористов. Командовали танками БТ средние командиры, как правило, выпускники Орловского училища.

Новые машины можно было назвать шедевром. Мощной пушкой, маневренностью, скоростью они значительно превосходили Т-26. На колесном ходу танки могли совершать стремительные марши по шоссе, хорошим грунтовым дорогам, затем в течение 20–30 минут их переводили на гусеничный ход, и они могли двигаться по полю и бездорожью.

Танк этот постоянно совершенствовался: сначала в его вооружении были пушка и пулемет, потом пулеметов стало два, затем добавился зенитный пулемет. В течение ряда лет БТ открывали парады войск на Красной площади. На высоких скоростях – километров тридцать – сорок в час – пятерка боевых машин, осененных алым знаменем на башне головного танка, проносилась по брусчатке мимо Мавзолея Владимира Ильича Ленина. Все любовались – это было красивое, впечатляющее зрелище.

В то же время управлять этим танком было сложно: на высоких скоростях у него проявлялась некая «скрытая энергия», так что следовало быть предельно осторожным, внимательным.

К сожалению, как стало ясно в первых же боях Великой Отечественной войны, БТ располагали довольно тонкой броней – ее легко пробивали немецкие противотанковые пушки. К тому же, хотя к началу 40-х годов авиационный мотор этой машины уже был заменен на специальный танковый, все же бэтушки сильно горели. Но в свое время эти танки были очень хорошей моделью, мы гордились этой техникой.

Рота моя готовила командиров башен – была тогда такая должность в экипаже, и главной нашей задачей было обучение курсантов боевой стрельбе. Честно говоря, мне больше по душе была работа с механиками-водителями, но начальство распорядилось по-иному. Утешало, что командир башни тоже был обязан уметь управлять танком – взаимозаменяемость являлась неотъемлемым условием подготовки экипажей.

В ту пору нашим учебно-танковым батальоном руководил молодой, очень энергичный командир – Дмитрий Данилович Лелюшенко[22]. Человек неиссякаемой энергии, безукоризненно знающий и беззаветно любящий свою армейскую специальность, очень требовательный, в чем-то даже жесткий, он был для нас заботливым и справедливым начальником, основное внимание уделявшим именно боевой выучке личного состава. Лелюшенко стремился, чтобы его подчиненные досконально знали все отрасли «танковой науки», обладали прочными навыками боевой работы. Вот как он этого добивался…

Однажды Дмитрий Данилович решил проверить, как командиры знают строи и боевые порядки подразделений. Перед тем как заняться проверкой он сам проштудировал все наставления и уставы. В понедельник утром он остановил первого встречного командира взвода.

– Скажи-ка, какие есть боевые порядки взвода? – строго спросил комбат.

Тот начал было докладывать, но Лелюшенко его остановил:

– Погоди! Давай более наглядно, видишь, камушки на бровке лежат? Садись, на камнях показывай.

Взводный опустился на корточки, Дмитрий Данилович присел рядом.

– Вот так будет наступление углом вперед, – расставил камни комвзвода.

Лелюшенко слушал внимательно, задавал вопросы. Наконец, убедившись, что данная тема командиру знакома, разрешил ему идти. Тот, конечно, поспешил к товарищам, подробно рассказал о неожиданном экзамене. Тем временем комбат уже останавливал другого командира и задавал вопросы на ту же тему. Особенно строго и придирчиво опрашивал он командиров взводов и танков. Конечно, после первого случая, зная требовательность своего комбата, все мы сели за уставы и наставления, и в скором времени любой из нас знал данную тему отлично.

Но Дмитрий Данилович зря времени не терял. За неделю, когда экзаменовал нас по вопросам боевых порядков и строев, он успел детально проработать новую тему. С понедельника все повторилось вновь – первого же встречного он попросил показать сигналы управления танковым подразделением в бою.

Как-то он даже устроил «экзамен» в бильярдной. В Доме Красной армии стоял чудный бильярд, и мы, тогда еще холостяки, в свободное время нередко сюда заглядывали. И вот, когда очередная партия была в разгаре, в комнату буквально ворвался Лелюшенко.

– Займемся делом! – безапелляционно заявил он. – Будем считать, что шары – это танки…

Комбат переставил шары по-своему и заставил игравших решать тактическую задачу прямо на зеленом сукне стола. Конечно, партия была спутана, ребята были недовольны.

Кстати – и это может подтвердить мой бывший командир, – у нас с ним сложились очень добрые отношения. Основывались они исключительно на оценке уровня моих знаний: по старой, укоренившейся еще со студенческих лет привычке я очень прилежно занимался и потому всегда хорошо ему отвечал. После нескольких безуспешных попыток меня подловить Дмитрий Данилович оставил меня в покое. Учитывал он, безусловно, и то, что наша рота считалась в батальоне лучшей, а мой портрет висел на Доске почета в Доме Красной армии.

Когда наши товарищи поняли, что Лелюшенко в отношении меня никаких шуток не допускает, они сразу запросились играть в бильярд со мной, зная, что уж тут-то комбат шары переставлять не будет. Лелюшенко – это очень важно для понимания сущности его характера – умел ценить людей. Несмотря на свою строгость, он всегда показывал себя очень заботливым командиром. Так, поставил себе за правило снимать пробу пищи из солдатских котлов и выполнял это неукоснительно. Даже в Калуге поначалу, когда было у нас несколько пунктов раздачи, Дмитрий Данилович ежедневно объезжал каждый из них. В батальоне жалоб на качество пищи не было никогда.

Внимательный и заботливый к подчиненным, Дмитрий Данилович требовал, чтобы и мы постоянно вникали в заботы личного состава, всегда были с бойцами, подавали пример. По его инициативе было заведено: на танкодроме, на стрельбище в танк первым садится командир роты. Вспоминается, как во время занятий мне на бэтушке нужно было выполнить упражнение по стрельбе с ходу. Как всегда, заряжающим у меня был командир первого взвода Федор Белозеров – впоследствии генерал-лейтенант, преподаватель Военной академии Генерального штаба Вооруженных сил СССР имени К.Е. Ворошилова. Танк уже выходил на рубеж открытия огня, когда оказалось, что оторван шнур ножного привода к спусковому крючку. Что делать? Возвращаться – это будет расценено как невыполнение упражнения. Мол, раньше проверять надо было. Тогда мы решили вести огонь «вручную». Я наводил, а Белозеров стрелял, потому как до спускового крючка, работающего от руки, можно было дотянуться лишь с места заряжающего.

Танк движется вперед. Вот на перекрестье прицела попадает силуэт мишени.

– Пли! – перекрывая лязг и грохот, кричу я.

А танк тем временем мчится дальше, точка прицеливания сбита (стабилизаторов танкового вооружения в то время у нас еще не существовало), тут гремят выстрелы, куда-то летит пулеметная очередь.

Самое удивительное, что на «уд.» мы все-таки отстрелялись. Когда доложили обо всем Лелюшенко, то он был очень доволен нашей находчивостью, тем, что экипаж не вернулся сразу, все-таки выполнил упражнение.

Личный пример командира подразделения требовался и во время спортивных занятий. Тогда очень большое внимание уделялось так называемым «нормам УБП», нормативам по физической подготовке, установленным Управлением боевой подготовки (УПБ). Их выполнение строго регламентировалось для каждого периода службы. Мы много работали на снарядах: турнике, параллельных брусьях, коне. Здесь, в батальоне, физкультура оказалась в еще большем почете, чем в Саратовской БТ-школе. Лелюшенко мог прийти на занятие и показать, как, например, выполняется «скобка». Он виртуозно выполнял сложные гимнастические упражнения. После него к снаряду должен был подойти командир роты, за ним – взводные и помкомвзвода. Так начиналось каждое спортивное занятие: первым выполнял упражнение тот, кто занятие проводил.

Физруком батальона был Николай Копылов, с которым мы подружились еще в Наро-Фоминске, где жили в одном домике. Еще учась в Ленинграде, он участвовал в марафонском пробеге на 42 километра, стал чемпионом Советского Союза. Нужно ли говорить, что этот замечательный спортсмен был кумиром не только для солдат, но и для молодых командиров. Своим примером Копылов пристрастил к занятиям по бегу весь батальон. Сам же он тренировался очень оригинально – стартовал наперегонки со своей борзой собакой.

Но не только спортивными достижениями прославился наш сослуживец. В боях Великой Отечественной войны он показал себя умелым и хладнокровным командиром. В 1945 году Герой Советского Союза Николай Копылов командовал танковой бригадой.

С легкой руки физрука мы увлеклись бегом – бегали, бегали и… добегались. В частности, я добегался. В 1935 году, когда подал документы в Военную академию механизации и моторизации – теперь это Военная академия бронетанковых войск имени Маршала Советского Союза Р.Я. Малиновского, – то врачи меня ошарашили:

– А вы, к сожалению, не годитесь по здоровью, товарищ командир. У вас – сердечная недостаточность…

Гром средь ясного неба! Я никогда на здоровье не жаловался, активно занимался спортом, закалялся, и тут вдруг такое. Медики объяснили, что причина – в излишних нагрузках.

– Учтите все, что мы вам сказали, и приезжайте на будущий год, – закончил врач наш разговор. – Помните, все должно быть в пределах разумного.

Вернувшись в бригаду, я не стал бросаться в другую крайность – прекращать занятия бегом, – но стал осмотрительнее, занимался спортом, что называется, с умом. Через год у медиков ко мне претензий не было.

Попытка поступления в академию лишила меня возможности побывать в Испании, где разгорался пожар гражданской войны. Перед моим отъездом в Москву меня вызвал начальник штаба бригады Прокофий Логвинович Романенко.

– Академия – дело хорошее, – сказал он, испытующе глядя мне в глаза. – Но мы хотим предложить вам интересную командировку…

В ту пору я не мог и догадываться, что наше правительство направляет в Испанию добровольцев-танкистов, а Романенко о том, по вполне понятным причинам, умолчал. Разного рода командировок в другие округа у нас было много, к этому было не привыкать, так что я отвечал уверенно:

– Готов к выполнению любого задания! Но если можно, разрешите мне сначала закончить академию…

– Что вы, это дело добровольное, приказывать и советовать не берусь, да и не могу… Значит, твердо решили учиться?

– Так точно!

На этом разговор и закончился. Конечно, знай я, что речь идет о поездке в Испанию, страну, к которой в те дни было приковано внимание каждого из нас, согласился бы не раздумывая. Вместо меня командиром роты поехал помощник начальника батальона Шатров. Советский воин-интернационалист выполнил свой долг до конца: он был одним из тех, кто погиб в первых схватках с фашистами.

Вспоминая батальон Д.Д. Лелюшенко, не могу не отметить, что немало внимания уделялось здесь хранению и сбережению танков. Борьба за продление срока жизни боевых машин как бы была преддверием той большой работы, которая развернулась в годы Великой Отечественной войны. Именно в середине 30-х годов закладывался фундамент того опыта, который помог нам в грозные годы войны.

Можно много рассказать о славных делах учебно-танкового батальона, о моей роте, ставшей в этом подразделении лучшей. Успехи объяснялись еще тем, что у нас сплотился дружный, хороший коллектив. Тон в делах задавал комбат. Даже сейчас, когда мне доводится встречаться с дважды Героем Советского Союза генералом армии Д.Д. Лелюшенко, он, разговаривая со мною и другим бывшим своим подчиненным – некогда командиром 4-й роты бронеавтомобилей, а ныне Героем Советского Союза генерал-майором Николаем Михайловичем Филипенко, – обязательно вспоминает эпизоды нашей совместной службы. Причем такие случаи, что мы сами давно позабыли. Тут уж понимаешь, что комбат наш, в полном смысле этого слова, жил с нами одной жизнью, с большим вниманием относился к подчиненным. И сегодня, когда это имя стоит в ряду известнейших советских военачальников, не изменилась его человеческая сущность, целостность его натуры.

Я уже упоминал командира нашего первого и передового взвода Федора Белозерова. Всегда и во всем был он моим надежным помощником, примером для воинов: отличный знаток техники, прекрасный спортсмен, умелый воспитатель. Но и другие командиры были не хуже. Работал я в роте просто с удовольствием.

Повезло мне и со старшиной Мартыновым. Бравый такой был, требовательный – душа не нарадуется, как боролся он за наведение порядка в подразделении, укрепление дисциплины. Однако к солдатам он был очень внимателен, относился по-отечески заботливо. Но именно из-за этого он меня однажды очень подвел.

Как-то раз на занятиях рота совершала марш-бросок и припозднилась к обеду. Полагалось привести в порядок оружие, снаряжение, противогазы, убрать все в пирамиду, а потом – идти обедать. Но Мартынов, беспокоясь, как бы обед не остыл, распорядился поставить все как есть, а после обеда уже – приводить оружие и снаряжение в порядок.

На беду, именно тогда пожаловал в батальон начхим[23] бригады Скульский. Не сообщив начальнику штаба батальона Снарскому о своем прибытии, он отправился в расположение рот и обнаружил у нас беспорядок. Тем временем Снарский, усмотрев в действиях начхима попытку подрыва его авторитета, предложил Скульскому немедленно покинуть батальон. Коса нашла на камень. Начхим написал рапорт, что в роте были невычищенные противогазы, а начальник штаба батальона, действуя недостойными методами, попытался это скрыть.

В итоге во всем виноватым оказался я и получил двое суток домашнего ареста. Взыскание это совсем не подразумевало спокойного отдыха в домашней обстановке, как можно решить по его названию. Нет, это значило, что командир исполняет свои обязанности наравне со всеми, потом, вернувшись из подразделения, находится во внеслужебное время только у себя дома, а затем, в установленный час, отправляется ночевать на гауптвахту.

После решительного вмешательства Д.Д. Лелюшенко это взыскание было отменено и нигде не зафиксировано. Однако среди комсостава бригады это дело получило огласку. Острили:

– Вот уж действительно: паны дерутся, а у холопов чубы трещат!

Да, как легко бывает пострадать из-за чьих-то вздорных амбиций. Вроде бы и большую жизнь я прожил, разного насмотрелся, да и человек не злопамятный, вот только та давняя обида, незаслуженное наказание помнятся мне до сих пор. Лишних эмоций не было, но помнится до сих пор.

Учебная танковая рота того времени коренным образом отличалась по организационной структуре от всех прочих подразделений. В ней было как бы две роты одновременно. Одна – боевая, из шестнадцати машин, все танки укомплектованы экипажами. Другая – учебная, в которой курсанты постигали азы воинской специальности. Естественно, что такой «второй штат» значительно осложнял систему обучения и организации занятий. Зато боеготовность подразделений всегда была на должном уровне – вне зависимости от того, на какой стадии обучения находились курсанты.

Как и раньше, личный состав бригады участвовал в учениях и маневрах, мы нередко выезжали в приграничные округа, оказывали помощь защитникам западных рубежей.

Важной задачей, которую выполняла бригада, было участие в военных парадах на Красной площади. В те годы парады проводились не только 1 мая и 7 ноября, но и по различным особо торжественным поводам. Так, самый ответственный для нас парад был проведен в честь открытия XVII съезда ВКП(б) 9 февраля 1934 года. Всем проходам предшествовала тщательная подготовка, к участию в военных парадах допускались только самые лучшие, самые опытные командиры и бойцы. Вспоминается эпизод одного из ноябрьских парадов.

На Красную площадь танки шли двумя колоннами, обходя здание Исторического музея, по два танка в ряд. На площади машины чуть подравнивались и четверками следовали мимо трибун, мимо Мавзолея Владимира Ильича Ленина.

Вот и на упомянутом мною параде все было как всегда. Бригада заканчивала проход, как вдруг отказал левый фракцион одного из танков, проходивших слева от здания музея. При перестроении он должен был оказаться третьим справа, однако, выйдя на площадь, боевая машина не сделала доворот, вот-вот могла спутать ряды. К счастью, механик-водитель не растерялся. Он резко нажал на рычаг правого фракциона и отпустил его тогда, когда танк, развернувшись вокруг своей оси, принял нужное направление. Этот маневр заметил следовавший сзади командир роты Борис Александров. Он понял, в чем дело, и проделал такой же «пируэт», чтобы зрители не догадались, что что-то случилось. Мол, показываем отличные маневренные свойства танка БТ. Командир роты был поощрен за такую находчивость, а его опыт, умение не растеряться широко популяризировались в нашей бригаде.

Участие в парадах имело для красноармейцев и командиров большое воспитательное значение. За это почетное право соревновались. Ну а потом, в день праздника, мы видели, с какой теплотой, с каким восторгом встречали наши колонны на площадях столицы москвичи, как приветствовали нас руководители Коммунистической партии и советского правительства, представители Коминтерна. Это, безусловно, воодушевляло воинов, рождало в их сердцах чувство гордости за нашу армию – любимое детище народа.

…Служба шла своим чередом. Однако за всеми делами и многочисленными обязанностями не забывал я давнего желания получить высшее образование. Знал, конечно, что нынешнее мое образование будет несколько иным, чем то, о котором мечтал, поступая в институт по комсомольской путевке. Но раз партия приказала мне стать кадровым военным, значит, теперь мой долг – всемерно повышать свою квалификацию, становиться высокообразованным, всесторонне подготовленным специалистом. Хотя я еще и не решил твердо, какой профиль избрать, какой должна быть моя подготовка – командной или инженерной, – но было ясно: нужно всерьез готовить себя к дальнейшей службе в танковых войсках. В ту пору они были самыми «техническими», на вооружении в них состояли самые современные машины, и управлять этой техникой без соответствующей серьезной подготовки было нельзя.

Весь период службы в «Калиновке», буквально с первых дней, готовился я к поступлению в академию. Изучал необходимый материал, используя для этого часы командирской учебы, свободное время. Занимался самостоятельно, но больше пользы приносили занятия с товарищами, сослуживцами. Для того чтобы научиться быстро реагировать на разные вопросы, я не раз по своей инициативе выступал в качестве «самодеятельного» преподавателя перед младшими командирами, красноармейцами.

И вот в 1936 году, сдав предварительные экзамены, я был направлен в Москву, в военную академию моторизации и механизации РККА. Ехал туда уже в новом качестве, потому как незадолго до того были введены воинские звания, и перед приемной комиссией я предстал уже старшим лейтенантом…

Есть ли смысл говорить о том, какое значение имеет для офицера учеба в академии? Все командиры моего поколения мечтали о такой возможности. Военная академия механизации и моторизации РККА была очень молодой, образованной в 1932 году. Для немногочисленных ее выпускников открывались самые заманчивые перспективы. За год до меня стали слушателями добрые мои товарищи по бригаде Калиновского, уже упомянутые мной Владимир Баскаков и Федор Белозеров. О том, как сложилась судьба генерал-лейтенанта Белозерова, я уже писал, а вот Баскаков за годы Великой Отечественной войны успел покомандовать батальоном и бригадой, был начальником штаба корпуса 5-й гвардейской танковой армии генерала П.А. Ротмистрова. Закончив Военную академию Генерального штаба Вооруженных Сил СССР, генерал-полковник В.Н. Баскаков продолжительное время служил в должности начальника штаба ордена Ленина Московского военного округа.

Итак, летом 1936 года я вновь ехал в Москву. Всю недолгую дорогу от Калуги до столицы мучился вопросом: поступлю ли? Впереди ждали трудные конкурсные экзамены, причем в таком количестве, что одно перечисление всех выносимых на них предметов заняло бы немало места. Слышал, что отбор кандидатов предельно строг, на одно место претендовали не меньше двадцати желающих.

Хотя подобные сведения не способствовали росту нашего оптимизма, настроение было боевым. Причем, что совершенно точно, среди нас абсолютно не было какого-то недоверия к товарищам. Все понимали, что слушателями должны стать наиболее достойные и подготовленные, ведь потом именно эти люди будут определять дальнейшую судьбу наших горячо любимых бронетанковых войск. Мы быстро сдружились и были достаточно откровенны друг с другом. Готовились к экзаменам сообща, и никто не считал для себя зазорным обратиться к товарищу за разъяснением или консультацией. Никто ни разу не отказал кому-то в помощи.

Экзамены пришлось сдавать в довольно-таки сжатые сроки. Каждый из нас старался успеть освежить свои знания по самым «ненадежным» предметам, которые раньше были слабо освоены. Я, например, был уверен, что математика для меня – сущая безделица, и потому налег на другие дисциплины. В результате – срезался, получил тройку по тригонометрии. Пришлось всерьез браться за подготовку к экзаменам по тем предметам, за которые ранее был спокоен. В результате получил отличные оценки по алгебре и геометрии. Достаточно высокие баллы были поставлены мне по всем другим предметам, в том числе и тем, в знании которых я сомневался.

Успешно сдав вступительные экзамены, я был зачислен слушателем командного факультета.

В нашей молодой академии этот период был еще временем организации. Факультет наш поначалу назывался инженерно-командный, теперь его превратили в чисто командный, а четырехлетний период обучения был сокращен на год. Мы оказались первыми, кому предстояло обучаться три года, предыдущему курсу время учебы сократили на полгода.

Между прочим, некоторые предсказания о трудностях поступления в академию сбылись. Действительно, конкурс был достаточно серьезный – пусть и не двадцать человек на место, однако из двухсот с лишним кандидатов, приглашенных для сдачи экзаменов, было зачислено лишь сорок шесть. Некоторые – условно.

Мне предстояла нелегкая пора, потому как со времени учебы в институте прошло более пяти лет, система обучения в Саратовской БТ-школе коренным образом отличалась от академической, да и продолжалась всего восемь месяцев… Из ученического возраста я уже вышел. В двадцать один год когда-то я пришел учиться в аудитории СибАДИ. Однако я твердо знал: вся моя жизнь накрепко связана со службой в армии, высшая подготовка мне просто необходима. Так что я, как и нынешние мои друзья-сокурсники, всерьез готовился к учебе и ждал от академии многого…

Первые дни занятий показали, что даже самые смелые ожидания наши были довольно скромными. Во-первых, нас здесь встретили с исключительной теплотой и радушием, прием новичков был просто восхитительным. Кстати, в числе наших слушателей старших курсов были в то время будущие замечательные военачальники, такие как С.М. Штеменко[24], П.П. Полубояров[25] и другие. Во-вторых, самые первые лекции, проведенные на очень высоком учебно-методическом уровне, убедительно показали, что мы прибыли в настоящий храм науки.

В то время академией командовал дивизионный инженер Иван Андрианович Лебедев[26]. Чрезвычайно эрудированный специалист, очень грамотный конструктор – в свое время он вместе с Иваном Алексеевичем Лихачёвым[27] работал на автомобильном заводе, нынешнем ЗИЛе, – интеллигент в самом высоком понимании этого слова. Во время Великой Отечественной войны генерал И.А. Лебедев был заместителем начальника Главного автобронетанкового управления РККА, заместителем командующего бронетанковыми войсками, заместителем министра танковой промышленности…

Для всех нас дивизионный инженер Лебедев был личностью, стоявшей воистину на недосягаемой высоте, другой точки зрения быть не могло: подготовку командиров-танкистов высшей квалификации партия могла доверить только очень надежному человеку. В то же время Иван Андрианович никогда не подчеркивал разницу в нашем служебном положении. Он всегда был очень общителен со слушателями, охотно с нами беседовал. Лебедев был человеком очень конкретным. Он никогда не разговаривал ни о чем, просто так. Например, когда он приезжал на танкодром или полигон, то обязательно расспрашивал командиров, какого они мнения о том или ином танке, о его вооружении, в чем видят особенности конструкции данной машины. Ответы наши начальник академии не просто выслушивал, а конспективно записывал. Нам, недавним войсковым командирам он предлагал подумать, какие изменения могли бы мы внести в конструкцию танка, что следовало бы усовершенствовать. Причем Лебедев никого не заставлял отвечать с налету, а предлагал подумать на досуге, обстоятельно. Он частенько говорил:

– Вы вечерком сегодня или завтра заходите ко мне в кабинет, расскажите, что надумали. И вообще – если появятся какие-то идеи, заходите в любое время, не стесняйтесь.

Мы охотно принимали такие предложения, так как знали, что все это говорится не для красного словца, не из желания получить репутацию «демократа-начальника». Было известно: когда бы ты ни пришел к начальнику академии с интересной идеей, деловым предложением – всегда будешь охотно им принят.

Показателем очень заботливого отношения Ивана Андриановича к молодежи являлось и то, что на кафедрах академии выросло немало высококвалифицированных, отлично подготовленных специалистов. Это генерал-лейтенант артиллерии дважды Герой Социалистического Труда Анатолий Аркадьевич Благонравов[28], известный танковый конструктор Николай Ильич Груздев[29] и многие другие.

Начальником нашего факультета был комбриг Мостовенко[30]. Во время Великой Отечественной войны он возглавил один из первых четырех танковых корпусов, показал себя отличным боевым генералом – волевым, решительным. Войну он закончил в Войске Польском командующим танковыми войсками армии. Это был настоящий хозяин факультета, у которого во всем был установлен четкий порядок. Он самолично следил, чтобы слушатели занимались с полной отдачей сил, не тратили учебное время даром. Мостовенко требовательно, педантично относился к соблюдению расписания занятий. По-моему, начальник учебной части факультета полковник Иван Константинович Романов[31] его немного побаивался.

Человеком Мостовенко был суховатым и с нами, слушателями, разговаривал обычно в приказном тоне, задушевных бесед ни с кем особенно не вел. В то же время он не мог не зайти поздно вечером в аудиторию, где сидел за конспектами и учебниками кто-нибудь из слушателей, и не спросить:

– А вы когда изволили ужинать, товарищ командир? Вы вообще сегодня ужинали?

Если оказывалось, что слушателю было как-то недосуг сходить в столовую, то начальник факультета в форме приказа прерывал его занятия и отправлял питаться – столовая работала до позднего вечера.

Для того чтобы заслужить у Мостовенко доброе слово, нужно было заниматься со всей возможной добросовестностью. Только к тому, кто занимался как следует, мог подойти наш комбриг и принародно похвалить. А так – никаких сантиментов, ни-ни…

В этом отношении полную противоположность представлял его ближайший помощник – полковник Романов. Выпускник нашей академии, он хорошо знал специфику учебного процесса. Для Ивана Константиновича была характерна воистину колоссальная усидчивость, причем такая, что преподаватели на него даже жаловались. Дело в том, что Романов никому не позволял ни на шаг отступить от учебного плана, составленного и утвержденного комбригом Мостовенко. Сам делая все очень пунктуально, он неукоснительно требовал того же от других. Однако с Иваном Константиновичем всегда можно было поговорить по душам: со слушателями он беседовал охотно, с удовольствием, вникал в их нужды и просьбы.

Впоследствии он стал начальником одного научно-технического полигона, затем – зампотехом 3-й гвардейской танковой армии.

Преподавательский состав академии был отменный. Наставники наши были не просто специалистами высокой квалификации, а людьми, по-настоящему увлеченными делом, преданными ему. Подавляющее большинство из них отличало высокое педагогическое мастерство, умение постоянно поддерживать контакт с аудиторией, читать лекции так, чтобы внимание слушателей не ослабевало ни на минуту. Конечно, много значило и то, что передаваемые нам знания падали на благодатную почву нашего желания учиться, нашего энтузиазма.

Среди тех, кто мне особенно запомнился, был полковник Иван Георгиевич Зиберов[32]. Унтер-офицер русской армии, он в 1917 году стал большевиком, организатором первых Советов в Закавказье. В годы Гражданской войны Зиберов был начальником разведки в легендарной Первой конной армии Буденного, во время Великой Отечественной войны – командовал танковой дивизией, стал генерал-майором, первым комендантом Праги…

Как преподаватель Зиберов запомнился мне прежде всего увлеченностью, большой любовью к своему предмету. Он вел у нас групповые оперативные занятия. Самым интересным был период, когда мы под его руководством изучали тему «Механизированный полк кавалерийской дивизии». Тут Иван Георгиевич ничего не мог с собой поделать: нередко он отступал от плана-конспекта занятия, пускался в пространные воспоминания о службе в Первой конной. Кому хоть раз довелось разговаривать с настоящим кавалеристом, тот знает, как эти люди умеют рассказывать, как ярко и красочно вспоминают они о боях и походах… Всяких баек, действительно интересных примеров из службы у Буденного мы тогда выслушали немало. Однако это было не во вред делу. Доверие любимого преподавателя мы старались оправдывать, к его занятиям готовились очень серьезно…

Нельзя мне не вспомнить и лекции Павла Алексеевича Ротмистрова[33]. В то время он был еще молодым преподавателем – только недавно прибыл в академию с Дальнего Востока, но уже имел богатейший оперативный опыт. Каждая из его лекций, построенных на обширном фактическом материале, не просто запоминалась – по-настоящему западала в души слушателей.

Мне повезло: довелось впоследствии не единожды встречаться с Павлом Алексеевичем, и сейчас хочется отметить одну особенность Ротмистрова, которую я понял и оценил уже после окончания учебы.

Помнится, Павел Алексеевич страшно дорожил мнением других людей о себе. В ту пору я только-только стал комиссаром факультета. Он же, мой вчерашний учитель, был полковником, недавним начальником оперативного отдела штаба войск Дальнего Востока. Разница немалая, впрочем, какое отношение имел я к нему по своей должности? Практически – никакого, даже не «боковое» начальство. Однако, когда я приходил на его лекции проверить работу наших слушателей, потом в дверь моего кабинета раздавался очень вежливый, характерный стук. На пороге появлялся полковник Ротмистров, спрашивал:

– Разрешите войти?

Я обыкновенно смущался, сразу вставал из-за стола, просил оказать такую честь…

– Николай Андреевич, – продолжал он, – как вам показалась моя лекция? Нет ли у вас замечаний?

Я говорил ему то, что думал, и Павел Алексеевич всегда относился к этому очень внимательно, с пониманием. Он дорожил мнением любого человека, которого уважал. Подобное отношение к окружающим сохранилось у Ротмистрова на всю жизнь.

Естественно, все работавшие с Павлом Алексеевичем Ротмистровым ценили такое с его стороны отношение, такое доверие этого незаурядного человека, известного военачальника. И в ответ все, с кем общался Ротмистров, старались платить ему добром.

Когда я наконец получил назначение в действующую армию, Павел Алексеевич сумел найти время заглянуть ко мне в кабинет, попрощаться и напутствовать. Он тогда сказал очень просто:

– Желаю тебе фронтового счастья.

Павел Алексеевич хорошо понимал: на войне счастье и везение играют немаловажную роль.

На Западе маршала Ротмистрова называли «советским Гудерианом». Как говорится, всякое сравнение хромает. Но это – особенно. Мы наголову разбили танковые силы хваленого гитлеровского генерала, а вот наш маршал Ротмистров был непобедим…

Вернемся, однако, в академию.

Никогда не забыть мне и лекций по военно-инженерному делу, которые читал для нас преподаватель военной академии Генерального штаба РККА Дмитрий Михайлович Карбышев[34]. Казалось бы, что значил в то время этот предмет для танкиста? Дисциплина весьма второстепенная. Однако, благодаря Дмитрию Михайловичу, военно-инженерное дело стало для нас чуть ли не ведущим, его изучение существенно помогло нам в понимании ряда других учебных дисциплин.

Курс свой Карбышев читал артистически, захватывающе – мы внимали ему с затаенным дыханием, стараясь не пропустить ни единого слова.

Еще с институтской поры привык я слушать лекции с карандашом в руках, и привычка такая сохранилась у меня до сих пор: если не конспектирую доклад или беседу, то внимание мое начинает рассеиваться. В академии же я до того натренировался, что мой конспект мало в чем уступал учебнику. Сокурсники это знали и потому нередко обращались с типично студенческой просьбой:

– Колосов, дай свою тетрадь! Надо конспект составить.

Так вот, Дмитрий Михайлович читал свой предмет настолько интересно, вдохновенно, что я забывал записывать его лекции. Заслушаешься, а там, смотришь, прозевал, не успел. Вот какой это был талантливый педагог.

Герой Советского Союза генерал-лейтенант инженерных войск Дмитрий Михайлович Карбышев запомнился мне настоящим ученым, педагогом, коммунистом. Позже я понял, что он был еще и солдатом, и героем – в самом высоком смысле.

Немало интересного и доброго можно сказать о наших наставниках той поры. Имена людей, которые нас учили, не раз еще встретятся на страницах моего рассказа.

Конечно, учеба в академии была делом не только увлекательным, но и нелегким, очень напряженным. Мы получали громадный объем знаний на лекциях и семинарских занятиях, в лабораторных работах, приобретали практические навыки на занятиях по оперативно-тактической, технической и стрелковой подготовкам. Много внимания уделялось полевым поездкам, лагерной учебе. Тогда как раз впервые за историю академии была апробирована такая форма обучения, как зимняя лагерная учеба. Выезжая в район Солнечногорска, мы занимались вождением танков в сложных зимних условиях, лыжной подготовкой, стрельбой. В лагерях на скуку и холод жаловаться не приходилось…

В период учебы мне вновь пришлось принимать участие в военных парадах на Красной площади. Первоначально слушатели академии выезжали на парад на мотоциклах. Мы освоили ТИЗы – разновидность «Харлей-Дэвидсона»[35]. Надо сказать, что подготовка к таким «моторизованным» парадам было нечто страшное. Конечно, на площади все выглядело очень и очень красиво. Мы ехали на средней скорости, тщательно соблюдали равнение, все на нас смотрели с восторгом. Но чего стоила нам эта красота! Никаких специалистов-механиков не хватило бы на то, чтобы отрегулировать и поддерживать в боеготовном состоянии эти капризные машины. Все приходилось делать самим. Ведь, не дай бог, не оберешься потом позору, если на площади твой мотоцикл зачихает, слишком сильно задымит или вообще остановится! Между нами бытовала такая шуточка: «Трудно сказать, кто на ком ехал – я на мотоцикле или он на мне». Нелегкое это было дело. Да и на Красной площади также приходилось быть предельно внимательным: все время держи ухо востро, чтобы не остановиться, не свалиться, не потерять равнения, чтобы мотор не заглох.

Тренировались на мотоциклах мы много, и не только в период подготовки к парадам. В те времена наша армия была основательно оснащена мотоциклами, поэтому командир, тем более выпускник нашей академии, должен был виртуозно управлять двухколесными машинами. А первоначальное обучение проводилось на… велосипедах. Нас учили управлять велосипедом одной рукой, что было намного труднее, чем управлять мотоциклом – центр тяжести у него значительно ниже. Очень много занимались мы мотоциклетным делом в лагерях – помню, однажды во время занятия я превысил скорость и чуть было не оказался вместе со своей мощной машиной в озере Сенеж. Не знаю, чем бы это могло кончиться. Но, в общем, мотоциклом нас научили владеть хорошо.

К сожалению или к счастью, но на мотоциклах на Красную площадь наш курс выезжал лишь единожды, а потом, по каким-то причинам, эта практика была пересмотрена, и мы стали проходить перед Мавзолеем в пешем строю…

Вообще, волей случая, наш курс был какой-то экспериментальный. Сокращение срока обучения совсем не означало, что программа была пересмотрена в сторону ее уменьшения. Наоборот, она была насыщена, дополнена новыми разделами, в том числе – авиационной стажировкой. Это оказалось одним из самых ярких моментов для слушателей. Стажировка была чрезвычайно интересной, необычной и, как потом показала служба, очень нужной. Мы получали навыки в частях тяжелой авиации, в Кировограде, на аэродроме, где базировались тяжелые бомбардировщики ТБ-3[36].

Программа была разнообразной. Главным образом мы находились в воздухе – совершали разведывательные полеты, в том числе и длительные. Так, из Кировограда летали аж к Черному морю. Но вот этим полетом, который на тогдашней технике не авиатору было нелегко выдержать, наше знакомство с Военно-воздушными силами завершилось. А начиналось оно полетами на маленьких разведывательных машинах Р-5 и Р-Z[37]. Самолеты эти были двухместными: летел летчик и один из нас в качестве летнаба – летчика-наблюдателя. «Обкатывали» нас основательно. Мы сдавали зачет и получали официально квалификацию.

Зачетный полет летнаба проходил таким образом: на аэродроме слушатель получал задание, карту и вымпел. В воздухе было необходимо следить за правильностью маршрута полета и руководить летчиком. Хотя пилоты и вели нас точно по курсу, но как-то управлять их действиями было нужно, никто не хотел заработать на земле упрека от командира корабля, что, мол, этот слушатель летал со мной в качестве пассажира. Молчал всю дорогу.

Но просто пролететь по маршруту – это было не главное. Находясь в воздухе, нужно было составить карту маршрута танковой бригады. Определить ПСАБы – пункты сбора аварийных машин, места, где ставить регулировщиков, наметить рубежи, с которых танкистам следовало бы посылать донесения, и т. п. В общем, за время полета нужно было сделать очень и очень многое. Причем только за время полета. Всякая доработка карты по возвращении, равно как и чья-либо помощь, исключались напрочь. Закончив выполнение задания, нужно было все нанести на карту, сложить ее, спрятать в вымпел и сбросить его над аэродромом. После этого самолет заходил на посадку.

На стажировке пришлось нам выучиться всяким «вспомогательным летным дисциплинам» – таким, как укладка парашюта, прыжки с парашютной вышки и так далее. Присмотрелись мы и к летной жизни, к совершенно особенному быту аэродромов. Да и превосходный, сытный летный паек по достоинству оценить тоже успели.

Но главное – мы получили основательную практику, те навыки, которые помогли нам в службе не только в мирное время, но и в годы Великой Отечественной войны. Помню, как много тогда довелось мне летать на самолетах: получалось намного быстрее, чем по земле, да и удобнее, а в мирное время – легче из-за травмированного позвоночника. Полеты любой длительности я переносил нормально, не боялся ни воздушных ям, ни бурь. Однажды, когда пришлось мне лететь куда-то на маленьком, хрупком, но очень маневренном, вертком По-2[38], нас атаковали вражеские истребители. Быть беззащитным в воздухе – дело страшное. К счастью, втолковали нам железное правило: в полете не мешать летчику, не давать ему советов. Вот и сидел я молча, а пилот снизил высоту до минимума, шел буквально по оврагам, между деревьями. Мне казалось, что мы оба слились воедино с самолетом… Как понимает читатель, нам удалось уйти от врага. Перенести такое испытание помог мне опыт академической авиационной стажировки.

К сожалению, после нас такую практику прошел еще только один курс – и все.

Вообще, любые стажировки, выезды в войска становились важными этапами обучения. Особенно запомнилось мне прохождение практики в частях Киевского военного округа в 1938 году. Как раз тогда там проводились крупные учения.

Мы, два молодых капитана – Борис Михайлович Третьяков и я – прибыли в бригаду полковника Михаила Ефимовича Катукова[39]. Стажироваться мы должны были на должностях помощников начальника оперативного отдела – оперотдела. Знакомясь с нами, Катуков, человек настойчивый, предприимчивый, с хитрецой, начал разговор очень доброжелательно:

– Вот вы, ребята, как понимаете, должны заработать соответствующую характеристику. Хорошую характеристику. Так учтите, если замечу, что филоните, приехали «абы постажироваться», то такой характеристики не получите. Понятно? Ну а если вы будете относиться к службе так, как полагается, а я уверен, что вы добросовестные товарищи, – постарался он «подсластить пилюлю», – то все, что в наших силах, мы сделаем для вас должным образом. И самое главное, вы приобретете по-настоящему большую практику. Все ясно?

– Так точно! – дружно ответили мы.

Действительно, чего тут было непонятного?

Тем временем подготовка к учениям разворачивалась. Они должны были быть «флаговыми», без привлечения большого количества войск – типа командноштабных. В этой связи на нас навалили астрономическое количество всякого рода документов, плановых таблиц и тому подобной «канцелярии». К нам тащили абсолютно все, что надо было писать, составлять, рассчитывать. Мы с Борисом сидели как проклятые. Наше затворническое положение скрашивала лишь очень хорошая кормежка. Катуков лично заботился о том, чтобы не подорвать наши молодые силы, чтобы мы смогли выполнить весь титанический объем работ. Но он, совершенно неожиданно, просчитался.

Двух усердных и усидчивых капитанов-«академиков» скоро заметили, и мы стали «разработчиками» в оперотделе штаба механизированного корпуса. Михаил Ефимович энергично возмущался, но что он мог поделать?

Вскоре мы выехали на учения, но тут произошло опять неожиданное: нас «повысили» вновь, забрали в штаб округа. Теперь мы оказались в руководстве этими же учениями. Работа была очень напряженной, но вместе с тем необыкновенно интересной.

Когда настала пора уезжать, то в штабе округа нам предложили:

– Оставайтесь-ка у нас. Подготовлены вы хорошо, зачем лишнее время за партой просиживать? Не пожалеете!

– Знаете, нам все же хотелось бы закончить обучение, а уже потом… – начали робко возражать мы.

– Ничего, товарищи, поезжайте, а мы вас оттуда отзовем! Округ у нас боевой, приграничный, кадры нужны. У вас в академии это тоже хорошо понимают. Так что прощаемся ненадолго – ждите вызова! – «утешили» нас.

Кстати, когда мы прощались с Катуковым – а это прощание было очень сердечным и теплым, – он нас также приглашал оставаться в его бригаде.

– Я всегда был высокого мнения о нашей академии и ее выпускниках, – сказал полковник. – Вы лишний раз убедили меня в правильности подобного вывода. Характеристики вам будут самые лучшие! Надеюсь, что потом приедете в нашу бригаду.

Вернувшись в Москву, мы с Третьяковым очень волновались: вдруг действительно нас отзовут. Не хотелось оставаться недоучками из-за своей же старательности. Поэтому мы подали рапорты по команде с просьбой дать нам возможность завершить курс обучения, а потом направить туда, куда потребует Родина. Может быть, это сыграло определенную роль: несмотря на пришедшие заявки из штаба, теперь уже Киевского Особого военного округа, мы с Борисом так и остались слушателями.

Между тем приближалось время сдачи государственных экзаменов, защиты дипломной работы. Диплом я решил защищать на английском языке. Подготовиться к этому мне помогала наш ведущий преподаватель иностранного языка Наталья Кировна Медведкова. Замечательный педагог, она впоследствии до конца своей жизни находилась на преподавательской работе, длительный период возглавляла коллектив кафедры иностранных языков академии. Наталья Кировна имела и настоящую боевую биографию: участвовала в Гражданской войне, была машинисткой в штабе Михаила Васильевича Фрунзе в Туркестане.

Но в последний момент вдруг решили, что диплом мы защищать не будем. Наталья Кировна очень по этому поводу переживала за меня: уверенная в должном уровне моей подготовки, она искренне жалела напрасно затраченных трудов.

Госэкзаменов у нас было три: основы марксизма-ленинизма, тактика и техника. Вроде немного, но какой объем материала требовалось усвоить!

Тактика, например, состояла из экзамена письменного и экзамена устного. Письменно решалась задача для танковой дивизии с разработкой всех необходимых документов, с нанесением на карту обстановки и решения; устный экзамен – вопросы по всей программе.

За словом «техника» стоял конгломерат различных предметов: танковое дело, автоподготовка, стрелковое и артиллерийское оружие, средства связи.

К экзаменам готовились добросовестно. Учебное подразделение разделилось на подгруппы по несколько слушателей в каждой. Определялось, кому какие вопросы готовить, потом каждый это делал самым тщательным образом, а затем консультировал товарищей. Мы занимались пятеркой: Третьяков, Лунев, геройски погибший в боях на границе летом 1941 года, Корнилов, Ермаков и я. Иногда присоединялся к нам секретарь парторганизации Чернев, человек очень занятой, которому мы заданий не давали, но помогали всячески.

К слову, как раз в это время на вооружение поступил новый стабилизирующий прицел для танковой пушки, который вошел в билеты отдельным вопросом. В последний момент мы изучили этот прицел, тщательно его рассмотрели, вызубрили. И надо же случиться, что именно этот вопрос стоял первым в вытянутом мною билете! Все бы ладно, но как раз перед моим ответом в аудиторию вошел председатель госкомиссии – командующий войсками одного из военных округов. Докладывал я в его присутствии. Рассказав все, подвел итог:

– Капитан Колосов на первый вопрос ответ закончил!

– Вопросы к Колосову имеются? – спросил председатель подкомиссии.

Все молчали. Я ждал, переходить к следующему вопросу или еще что-то дополнять? Вдруг командующий изрек примерно следующее:

– Я этот прицел тоже изучал. Мне мои инженеры рассказывали, рассказывали. И я ничего не мог понять. Вот сейчас я выслушал этого капитана. И теперь знаю прицел. Вот как надо рассказывать-то! Поставьте ему отлично и больше ничего не спрашивайте!

Так удалось мне разделаться с экзаменом по технике. Успешно, хотя и не так легко, сдал и другие экзамены – тоже на отлично.

Вообще, наш курс успешно справился с «госами». Все выпускники были аттестованы на штабную работу. Оставалось ждать приказа о выпуске и распределения к местам службы…

Все же так получилось, что приказ пришел как-то неожиданно, а еще более неожиданным оказалось для некоторых из нас его содержание. Так, мы с Третьяковым вместо Киевского Особого военного округа были назначены адъюнктами на кафедры нашей академии. Он – на оперативно-тактическую, я – истории военного искусства. Прощай, желанная работа в войсках!

Почти все остальные убывали в приграничные округа. Именно они во главе штабов танковых дивизий, в штабах мехкорпусов приняли первый ожесточенный удар гитлеровцев утром 22 июня 1941 года. Танкисты стояли насмерть… Светлая память о наших товарищах – выпускниках Военной академии механизации и моторизации РККА навсегда сохранится в наших сердцах, в сердцах офицеров-танкистов сегодняшних дней…

Выпуск был впечатляющим: это был второй такой торжественный выпуск, первый состоялся в позапрошлом, 1937 году. Проходил он в Кремле. Командиры – выпускники академий сначала собрались в Большом Кремлевском дворце, где с приветствием перед нами выступил Председатель СНК В.М. Молотов. С докладом об итогах выпуска выступал начальник Военной академии РККА имени М.В. Фрунзе генерал М.С. Хозяин. И.В. Сталина на торжественной части не было – он появился несколько позже.

Сам прием – его «неофициальная» часть – проходил в различных залах Кремля. Центральным был Георгиевский зал: там находилось правительство, оттуда по внутреннему радио транслировались все выступления.

Мы с Борисом оказались в Грановитой палате, с интересом наблюдали за всем происходящим вокруг. Вот в наш зал вошел Маршал Советского Союза Буденный. Конечно, мы все его бурно приветствовали. Встав на кресло, Семен Михайлович сказал:

– Товарищ Сталин убыл с приема и приказал вам передать: «Если кто хочет петь – пой, кто хочет пить – пей, но умеренно, кто хочет плясать – пляши. Словом, действуйте по убеждению».

Действительно, все «действовали по убеждению»: веселились и радовались от души, но абсолютно никто не позволил себе ничего лишнего.

На другой день снова был торжественный сбор, на этот раз уже в самой академии. Нас приветствовал начальник Автобронетанкового управления РККА генерал Д.Г. Павлов[40]. Затем был зачитан приказ, согласно которому наши с Борисом Третьяковым имена были занесены на Доску почета академии. Нам также сокращался срок прохождения службы в капитанском звании, да еще мы, как и ряд других наших товарищей – отличников учебы, награждались ценными подарками.

Итак, академия закончена. Впереди ждала новая служба, причем такая, о какой мне в ту пору и не думалось.

Был май 1939 года.

Нельзя сказать, чтобы я обрадовался своему распределению. Научная работа меня не привлекала – хотелось в войска, к людям, к боевой технике. Тем более что в штабе КВО нам были даны определенные авансы… Казалось обидным: наши сокурсники идут в войска, и лишь мы двое, да еще Павел Бараев, который учился по программе трех с половиной лет, оставались в адъюнктуре.

О решении нашей судьбы нам сообщили еще до официального объявления распределения. Мы с Борисом тут же обратились к командованию факультета с просьбой это дело пересмотреть, однако наше руководство тут же переадресовало нас на кафедры. Меня принял начальник кафедры истории военного искусства комбриг Александр Иванович Милковский.

– Произошла какая-то путаница, ошибка! – заявил я уверенно. – Я никогда не помышлял о науке. Я командир. Имею опыт штабной работы. А диссертацию просто не смогу написать!

– Подождите, товарищ Колосов! – прервал меня полковник Саввин, курировавший наш курс. – Если мне не изменяет память, вы активно работали в нашем научном кружке…

– Так ведь почти все слушатели занимаются в кружках, – возразил я. – К тому же каждому командиру следует знать историю армии, историю войн прошлого. Но это ведь только прикладная дисциплина, а главное – сегодняшний день. Мое место – в войсках!

– Ну что ж, ваша позиция мне понятна, – подвел итог Милковский. – Все же подумайте как следует над нашим предложением. По-моему, вам стоит согласиться.

Слова эти я воспринял только как подобающий для такого случая совет и надеялся, что моя твердая позиция сыграла решающую роль. Однако просчитался. Как уже говорил, мы остались при академии. Ну а раз так, пора возмущений миновала, наступило время всерьез браться за работу.

Довольно скоро я понял, что мне по-настоящему повезло. Прежде всего повезло с коллективом кафедры, в который я попал. Это было очень сильное педагогическое и научное подразделение, возглавляемое комбригом Милковским – человеком очень эрудированным, знающим дело и с большой любовью к нему относившимся. Он читал слушателям курс истории Первой мировой войны. К сожалению, в академии он работал недолго: в первое присвоение генеральских званий в 1940 году по неизвестной мне причине чин генерала не получил и вскоре куда-то убыл. Лекции Милковского запомнились тем, что комбриг для каждой из них подбирал очень интересные малоизвестные примеры. Мы знали: того, что он рассказывает, в учебниках не найти, поэтому всегда внимательно слушали, тщательно конспектировали его лекции.

Полковник Саввин был участником Гражданской войны. Он и вел занятия по этой теме…

Следующий из основных курсов – по Русско-японской войне – вел немолодой уже полковник Снежков, сам участник той войны. Он служил в конном отряде генерала П.И. Мищенко, прославившемся дерзким рейдом по японским тылам в мае – июле 1905 года.

В общем, почти все преподаватели кафедры обладали не только богатым педагогическим, но и боевым опытом, у них было чему поучиться. То, что они сами являлись участниками событий, о которых рассказывали, значительно повышало наглядность занятий, вызывало особый интерес слушателей.

С первых дней я начал интенсивную подготовку к сдаче экзаменов кандидатского минимума. Пришлось вновь браться за изучение курсов марксистско-ленинской философии, истории оперативного искусства, истории Древнего мира, Средних веков, новой и новейшей. Поначалу казалось, что предстоит повторять пройденное, но вскоре стало ясно: то, что изучали раньше, было некой схемой, основой будущих фундаментальных знаний. Теперь следовало копать вглубь, основательно иметь дело с серьезными научными трудами, а не учебниками.

Для адъюнктов проводились лекции и консультации. Лекции были в основном установочные, доминировала самостоятельная работа. В процессе изучения литературы, знакомства с различными материалами и документами нужно было постепенно определить тему будущей кандидатской диссертации. Но с этим нас – а всего на кафедре оказалось три или четыре адъюнкта – не торопили. Главной задачей начального этапа была сдача экзаменов.

Впрочем, определенную отдачу от нас требовали уже с первых дней обучения для того, видимо, чтобы адъюнкты не почувствовали слишком много свободы, не начали по древней школярской привычке откладывать все «на потом». Почти сразу же дали темы первых научных работ. Надо же было так случиться, что мне поручили готовить реферат по Бородинской битве. Сейчас, полвека спустя, я уже боюсь точно назвать его тему, довольно смутно помню содержание: нужно было, как мне кажется, расписать обстановку перед сражением, оценить соотношение сил, расположение сторон, объяснить цели и задачи, которые каждая противоборствующая армия перед собой ставила. Затем подробно расписать ход сражения, сделать выводы.

Материалов на эту тему было немало, так что более-менее прилично подготовить такой реферат было задачей не самой сложной. Конечно, я и предполагать не мог, что этот случайный эпизод окажется тематически связанным с будущим двадцатилетним периодом моей жизни – временем, когда я руководил музеем-панорамой «Бородинская битва».

Вскоре мне был определен научный руководитель будущей диссертации – молодой преподаватель Котин. Мы начали совместную работу, однако продолжалась она недолго и прервалась совершенно неожиданно…

В начале 1940 года, в один из зимних дней, меня вызвали к комиссару академии Михаилу Антоновичу Антонову. Это был человек воистину легендарной судьбы. Болгарский революционер, он в годы Гражданской войны оказался в Советской России, сражался против белогвардейцев и интервентов. В послевоенное время Антонов работал в Наркомате по военным и морским делам, был помощником маршала К.Е. Ворошилова. С этой должности перешел в нашу академию. Революционер-интернационалист, человек, умудренный богатейшим жизненным опытом, очень рассудительный, внимательный к людям, он пользовался огромным уважением преподавательского и постоянного состава академии, был буквально боготворим слушателями.

Михаил Антонович меня знал: во время учебы я был членом партбюро факультета, активно сотрудничал с редакцией многотиражной газеты академии. Кстати, в ту пору ее возглавлял призванный на военную службу недавний выпускник Харьковского института журналистики Виктор Порфирьевич Судак – очень инициативный, творческий журналист. Это он, в частности, придумал назначать для выпуска каждого номера так называемых сменных редакторов. Работой актива по подготовке одной газеты руководил один из слушателей, следующего – другой… То, что нам пришлось «повариться в газетной кухне», впоследствии позволило командирам-танкистам лучше понимать заботы и нужны военных газетчиков, по-настоящему использовать возможности армейской печати. Меня же Виктор старался привлекать к работе почаще, учитывая мой опыт руководства комсомольской прессой Петропавловска, равно как и то, что я был внештатным замредактора многотиражной газеты в «Калиновке».

Наш разговор с М.А. Антоновым получился непродолжительным, вроде бы даже незначительным. Мол, как служба, нравится или нет, как отношения с руководством, есть ли претензии, не нужна ли помощь…

– Рад, что все хорошо. – Комиссар протянул мне на прощание руку. – А вам сейчас нужно съездить в управление кадров Главного политуправления. Там вас ждут.

– А зачем? – недоуменно спросил я, хотя знал, что такие вопросы в армии не приняты.

– Там объяснят, – ответил Антонов. – Поезжайте!

Меня принял один из инструкторов.

– Капитан Колосов… – посмотрел он в свои бумаги. – Еще до призыва вступили в партию, были на комсомольской работе, избирались на выборные партийные должности…

– Так точно, – подтвердил я, несколько недоумевая.

– Хорошо. Не сомневаюсь, что с таким опытом вы успешно справитесь с обязанностями комиссара танковой бригады. Готовьтесь принимать новую должность!

Подобная категоричность меня удивила. Никто не спрашивает моего согласия, никто о том даже и не намекал ранее.

– Извините, но у меня на это нет никакого желания…

– Оно и не требуется! – отрезал мой собеседник. – А если вы так категорически не согласны, то лучше прямо сейчас положите на стол партийный билет!

Слова эти обескуражили меня и возмутили. Я – сын рабочего-коммуниста, расстрелянного белыми, сам рабочий, комсомольский работник, студент по комсомольской путевке, коммунист, военный по партийному набору, командир передового подразделения, выпускник-отличник академии – и вдруг со мной говорят словно бы со случайным человеком в рядах партии большевиков. Я ответил грубо, но по-иному сказать не мог:

– Не вы мне партбилет давали, не вам я его и отдам!

А кадровик вдруг обрадовался:

– Вот такие комиссары нам и нужны! Теперь уже в отношении вас не может быть никаких сомнений!

В ходе последующего разговора, проходившего в спокойной обстановке, мне было сказано, что я планируюсь на должность комиссара бригады, которой командовал Д.Д. Лелюшенко. Что ж, это несколько меняло дело: опять служить с Дмитрием Даниловичем было моей давней мечтой.

Все еще обуреваемый противоречиями: и к ДД хотелось, хотелось в войска, но и вновь менять квалификацию не было особого желания, – вернулся я в академию, к Антонову. Доложил ему о разговоре в управлении кадров, ничего не утаил.

– Нет, к Лелюшенко вы не поедете, – вдруг огорошил меня наш комиссар. – Я сейчас разговаривал с кадрами по телефону: вы остаетесь в академии, только теперь на политработе.

Час от часу не легче!

Михаил Антонович умел убеждать строптивых. Неторопливо, спокойно объяснил он мне, что принято решение о моем назначении комиссаром командного факультета – того самого, что я окончил всего полгода назад.

Дело было в следующем. Комиссаром факультета был весьма опытный товарищ – М.А. Давидович, командир – намеренно не говорю «политработник» – с большим стажем практической работы, знаток техники. Но как комиссар он явно не тянул – люди к нему обращались неохотно. В свое время на партсобрании один из коммунистов охарактеризовал его грубо, но метко:

– Давидович – хороший мотоциклист, но хреновый комиссар!

Дело было в том, что раньше Давидович не имел никакого опыта политико-воспитательной работы, да и по личным своим качествам комиссарской должности не очень соответствовал. М.А. Антонов давно хотел его заменить – и остановил выбор на моей кандидатуре…

– Но ведь я никогда не был политработником! – вновь пытался сопротивляться я. – Не знаю, что, как, зачем…

– Не волнуйтесь. У нас много опытных политработников, они вам помогут. Мои двери для вас всегда открыты, – по-отечески успокаивал меня Антонов. – Нам нужен комиссар с высшим образованием, подготовленный в военном отношении. Такой, чтобы пользовался авторитетом среди слушателей и постоянного состава, чтобы мог руководить. У вас есть определенный опыт. Мне известна и ваша влюбленность в военную историю – вы сможете продолжать работу над диссертацией…

Комиссар рисовал заманчивые перспективы, а что можно было сказать в ответ мне, «несмышленышу»?

– Слушаюсь! – по-уставному отчеканил я, все же понимая, что закончилась моя штабная, а теперь и моя научная деятельность…

И оказался прав: куда там было заниматься наукой на напряженной комиссарской работе! А жаль…

И вот я – комиссар своего родного факультета. Людей, которые им руководили, знал я достаточно хорошо, однако знал с точки зрения подчиненного.

Начфаком в ту пору был генерал-майор Николай Денисович Веденеев – некогда кавалерист, участник Гражданской войны, исключительно смелый человек. На его мундире алел орден Красного Знамени. У нас ходила легенда, что орденов могло быть два, но Николай Денисович предпочел, чтобы во второй раз его наградили не орденом, а кожаной курткой. Это было вполне в духе времени. После Гражданской войны он стал танкистом, командовал мехполком кавалерийской дивизии, а потом перешел в академию. Генерал Веденеев в Великую Отечественную войну прошел командиром танкового корпуса, стал Героем Советского Союза.

Тоже замечательным боевым командиром показал себя впоследствии и тогдашний заместитель начальника факультета полковник С.А. Калихович, имя которого золотыми буквами вписано в летопись обороны Москвы осенью 1941 года, он командовал 19-й танковой бригадой. Замечательной храбрости человек. Кстати, после него бригаду принял Н.М. Филиппенко, мой товарищ по службе в учебно-танковом батальоне.

Руководили факультетом люди значительно старше меня по возрасту, званиям и опыту – жизненному, боевому. Мне, молодому капитану, «батальонному комиссару», предстояло на равных вращаться в их среде, коллективе. Я сомневался, воспримут ли они меня в роли комиссара? Но, несмотря на все опасения, Веденеев и Калихович отнеслись ко мне по-дружески.

Генерал сказал так:

– Ну вот, Николай, давай теперь помогай слушателям познавать те науки, которые ты сам только что освоил…

Помню, как я тогда мучительно покраснел, решив, что начальник факультета прозрачно намекает на мою молодость, на то, что я еще не успел отойти от представлений на уровне слушателя. Однако в словах его не было ни малейшей подначки. Николай Денисович действительно был искренне рад, что с моей подготовкой мне будет легче работать со слушателями, проще с ними общаться. Понял это я довольно скоро, увидев в Веденееве благожелательного наставника, внимательного старшего товарища.

Человек он был весьма своеобразный, заботившийся прежде всего об интересах факультета. Он и жил в помещении академии, на факультетском этаже. Наш коридор заканчивался дверью, которая вела в его небольшую квартирку. Мой кабинет был рядом, и, идя домой, Николай Денисович обязательно заворачивал ко мне, порой и надолго, чтобы обсудить наши проблемы. Главной из них, несомненно, была учеба слушателей, их подготовка к продолжению службы. Но в ту пору возник перед нами ряд определенных трудностей: в академию стали поступать командиры, получившие боевой опыт, орденоносцы. Среди них были и Герои Советского Союза. Это наложило особый отпечаток на организацию всей нашей работы…

Впрочем, прежде чем решать проблемы глобальные, общефакультетского масштаба, мне нужно было еще разобраться со своими больными вопросами. Во-первых, мой опыт политико-воспитательной работы ограничивался скромными пределами подготовки ротного командира. Во-вторых, не так-то легко становиться начальником для тех, с кем вместе учился. В коллектив, где я провел три года на положении слушателя, мне пришлось вернуться в совершенно ином качестве. Меня это не просто волновало – пугало. Все абсолютно мои подчиненные были проинформированы, кто я такой, как оказался на политработе. Единственное, что хоть как-то, иллюзорно могло меня утешить, так это то, что пришли первокурсники, и для них я был уже выпускником академии, а не недавним однокашником. Мое положение затруднялось еще и моим невеликим званием – в то время как я был капитаном, среди слушателей оказалось немало майоров и полковников…

Войти в коллектив в новом качестве мне помогли Веденеев и Калихович. Да и вообще – слушатели в основном отнеслись к моему назначению с пониманием.

Сейчас, когда пишу я эти строки, вспоминая давних своих товарищей, не могу не преклоняться перед ними. Это не просто высокие слова – действительно, у нас учились воистину замечательные люди. В академию стали прибывать командиры – участники боев в Испании, первые лицом к лицу встретившиеся с фашистами, воевавшие с ними и побеждавшие их. Боевой опыт воинов-интернационалистов следовало в полной мере использовать для обучения слушателей. Руководству факультета нужно было добиться, чтобы Герои Советского Союза, орденоносцы, пользующиеся громадным авторитетом среди слушателей, стали примером и в учебе. Необходимо было, чтобы не только награды и былые заслуги определяли авторитет командира, но и то, как он относится к выполнению своей главной задачи на сегодняшний день – к учебе, подготовке к продолжению службы в войсках…

В установлении контактов с боевыми командирами помогло мне то, что многие из них прошли школу «Калиновки». Например, Сергей Яковлевич Лапутин, которого я помнил еще младшим лейтенантом, прибыл в академию майором, Героем Советского Союза. Этого высокого звания он в бронетанковых войсках был удостоен одним из первых.

Про Сергея мне хочется рассказать особо. Однажды в бою с фашистами его бэтушка завалилась в ложбину. Правая гусеница застряла, левая – крутилась вхолостую. Танк окружили марокканцы[41], что-то кричали, предлагая, видимо, экипажу сдаться. Танкисты не отвечали. Вражеские солдаты попытались вытащить машину своими автомобилями, но это не получилось. Через смотровую цель Лапутин увидел, что марокканцы стаскивают к танку сушняк, поливают его бензином и маслом: они решили поджечь машину. Советские бойцы оставались на своих местах, предпочитая смерть плену. На счастье, враги отказались от своего намерения – много ли корысти в сгоревшем танке? Им хотелось непременно захватить машину целой, а экипаж – живым.

На крыле танка размещался ящик с инструментами и запасными принадлежностями. Неприятельский солдат открыл его, достал гаечный ключ, залез на башню и принялся откручивать головку болта, крепившего командирский люк. Когда Сергей увидел, что болт над его головой вращается, то понял, какая опасность грозит экипажу. На счастье, часть инструментов находилась в самом танке. Взяв гаечный ключ, командир начал закручивать болт в обратную сторону.

Наверное, солдаты наверху периодически меняли друг друга, потому как работа там почти не прекращалась. А Лапутин мог действовать только один: в тесноте бронированного корпуса никто из членов экипажа не мог ему помочь. К тому же нельзя было остановиться ни на минуту. Он сидел на корточках и упорно, безостановочно закручивал этот проклятущий болт.

Поединок продолжался свыше двух часов, показавшихся танкистам двумя вечностями. Но тут раздалась близкая стрельба. Солдат, сидевший на башне, тяжелым мешком свалился вниз. Подоспевшие наши танкисты поставили дымовую завесу, и под ее прикрытием другой БТ вытащил застрявшую машину.

Двухчасовое сидение на корточках, ни с чем не сравнимое нервное напряжение сделали свое дело: у Сергея впоследствии нередко болели ноги. Но он, мужественный человек, старательно скрывал это от товарищей…

Из Испании прибыли также два старших лейтенанта: Герои Советского Союза Павел Семенов и Виктор Новиков. В период боев они были рядовыми солдатами, потом остались в кадрах, получили командирские звания и были направлены на учебу. Замечательные это были ребята!

Именно они трое – Герои Советского Союза С. Лапутин, В. Новиков и П. Семенов – выносили Боевое знамя академии во время парадов и торжественных построений. Сергей был знаменщиком, Павел и Виктор – ассистентами.

Кстати, строевой подготовке у нас уделялось большое внимание, а каждый понимает, что знаменной группе тут приходилось труднее всех. Но слушатели не жаловались. Бывало и так: тренировка на плацу продолжается уже не первый час, все порядком устали. Я замечал: Лапутин и ассистенты маршируют без всякого желания. Подойдешь, скажешь:

– Ребята, держитесь! Вы же лицо нашей академии, не подведите родные бронетанковые войска!

Что ж, улыбнутся в ответ, подтянутся – и тренируются вновь. Подвести наши бронетанковые войска они никак не могли…

Командиры, приехавшие из Испании, назывались среди нас «испанцами». Как и все интернационалисты, во время боев на Пиренеях они звались испанскими именами, хотя на местных жителей походили очень мало. Исключение составлял помощник начальника курса полковник Владимир Кальнов, которого я также помнил по бригаде имени Калиновского, – темноволосый, кареглазый, с небольшими черными усиками, очень солидный. А остальные – как на подбор белобрысенькие, истые русаки, славяне…

Следом за «испанцами» начали прибывать к нам слушатели, крещенные огнем на Халхин-Голе: Герой Советского Союза майор Константин Николаевич Абрамов, майор Михаил Григорьевич Михайлов, капитаны Михаил Павлович Агибалов, Михаил Алексеевич Лукин, старшие лейтенанты Василий Романович Филонов, Алексей Васильевич Кукин, другие товарищи. Вскоре приехали участники боев в Финляндии – старший лейтенант Валентин Федорович Кулабухов, лейтенанты Иосиф Исаакович Маковский, Сергей Федорович Ячник… Всего же среди слушателей факультета весной 1941 года были 21 Герой Советского Союза и 72 орденоносца.

Вопросы обеспечения личной примерности участников боевых действий мы обсуждали с начальником факультета ежедневно. Говорили буквально о каждом Герое Советского Союза, об орденоносцах. Из их числа явно выделялись своей подготовкой и добросовестностью, желанием учиться полковник Кальнов, майоры Лапутин и Абрамов. Это были лучшие наши слушатели. Но были и такие товарищи, которые решили, что академия для них – чуть ли не разновидность отдыха после боев, нечто вроде санатория. Помнится, по этому поводу у меня произошла стычка с одним капитаном, кавалером орденов Красного Знамени и Красной Звезды. В «Калиновке» он пользовался репутацией исправного командира. Теперь же – заметно изменился: к учебе относился с прохладцей, ленился. Пришлось сказать ему, что его поведение может размагничивающе подействовать на других. В ответ услышал совершенно неожиданное:

– Да ты что, Николай, зазнался, как большим начальником стал? Брось! Я свою главную академию в боях прошел!

Было сказано еще несколько неприятных слов. Я растерялся. Панибратство, бравирование старыми заслугами, требование какого-то особенного к себе отношения… Как тут поступить?

– Извините, товарищ капитан, – я с трудом себя сдерживал, – но о вашем поведении я вынужден доложить начальнику факультета.

Генерал выслушал меня внимательно. Потом, посмотрев на мою растерянную физиономию, сказал, по-доброму усмехнувшись:

– Не смущайся, комиссар! И дальше так же действуй – отучай таких товарищей «в карете прошлого» ездить! Если что – говори мне, не стесняйся. А этому уважаемому капитану я прямо сейчас мозги вправлю, навсегда запомнит. Ты давай теперь иди и приведи себя в порядок.

О чем Николай Денисович говорил с этим слушателем – не знаю. Но после того неприятного инцидента у нас с ним установились очень добрые отношения. Он за ум, как говорится, взялся, стал учиться как следует.

Конечно, воздействовать на нерадивых посредством обращения к Веденееву было крайней мерой, допустимой лишь по молодости и неопытности. Впрочем, период моего становления в должности проходил довольно быстро, хотя и не все сразу давалось. И здесь большую помощь оказывал мне комиссар академии, который персонально меня опекал как своего «выдвиженца». Действительно, двери его были открыты для меня в любое время суток. Конечно, по всякому поводу к нему не побежишь, да и свои проблемы на М.А. Антонова взваливать было неудобно, однако о наиболее важном – каких-то поступках или проступках слушателей, о собственных ошибках или сомнениях – я говорил ему откровенно, рассчитывал на его громадный опыт. От комиссара академии я получил тогда немало дельных советов. Он, в частности, учил меня больше опираться на коллектив слушателей, не стесняться помогать им в учебе – этим я мог только повысить свой авторитет.

Действительно, когда я стал больше бывать в подразделениях, приходить на все почти курсовые партсобрания, то намного лучше узнал своих подчиненных, увидел, на кого следует рассчитывать в работе, глубже понял сущность проблем, стоящих перед коллективами. К моему удивлению, оказалось, что эти проблемы несколько отличались от тех, что решались нами в то время, когда я сам был слушателем.

Перед каждым партсобранием мы с генералом Веденеевым подробно обсуждали, кто в какое подразделение пойдет, какие вопросы следует затронуть в своем выступлении. Так же планировали мы посещения семинаров, лекций, практических занятий. На семинары по общественным наукам ходил, как правило, я. По боевым предметам – он. Хотя и наоборот делали. Необходимо было мне присутствовать на заседаниях кафедр, в первую очередь – ведущих: марксизма-ленинизма, тактики, танковой. Привлекали меня даже в состав государственной экзаменационной комиссии – в подкомиссию по иностранному языку.

По роду своей деятельности я регулярно встречался с преподавателями, выяснял, кому из слушателей в чем следует помочь. Тут мне очень пригодилось мое образование – легче было понимать, что к чему, определять причины отставания и то, как дело улучшить. К тому же я сам мог проводить консультации по ряду предметов. Однако это требовалось не часто – в каждой группе имелись свои знатоки техники и тактики, мастера огневого дела. К тому же, в отличие от меня, имевшие боевой опыт.

Зато моим коньком был иностранный язык. Английским я занимался давно и с увлечением, знал его неплохо. А вот приехавшие командиры, особенно те, кто прибыл после боев, без должной подготовки ко вступительным экзаменам, по иностранному языку явно отставали. Тут уж мне приходилось помогать и советом, и конкретным делом. Сидит, бывало, кто-нибудь из командиров над учебником, и по его обреченному виду понятно – ничего у товарища не получается. Подойдешь, спросишь: в чем заковыка? Он расскажет, пожалуется. Тогда, жертвуя подчас личным временем, начинаешь объяснять, добиваешься, чтобы товарищ все понял.

Довольно скоро у меня установился хороший контакт с коллективом. Дел было много, но работал я с удовольствием, без того, чтобы меня погоняли. Старался идти к людям, старался понять, когда я им действительно нужен – не всегда это получалось впопад, но, в конце концов, слушатели тоже пошли ко мне, обращались с различными вопросами, просьбами, нуждами.

Тогда же я вновь ощутил силу воинского коллектива. Работа наша по обеспечению личной примерности героев боев в учебе увенчалась успехом. Командиры-орденоносцы сами сумели нам в этом помочь. Ведь что решили: при необходимости они сами проводили собрания Героев Советского Союза. Была у нас так называемая «группа Героев» – слушателей различных курсов. По авторитету и влиянию это было нечто вроде особой партийной группы. Если у кого-то из них что-то не ладилось, Герои Советского Союза собирались для конкретного разговора – очень делового, принципиального. Помнится, один лейтенант, отличившийся в боях у Хасана – не стоит называть в данном случае его фамилии, – отставал в учебе по многим предметам. Я попытался поговорить с ним по душам, но услышал в ответ рассуждения, что, мол, он старается, работает, а к нему почему-то придираются. Оттого-то и все неудачи…

Я побеседовал с его товарищами. Оказалось, у лейтенанта была весьма небольшая военная подготовка, да и вообще – довольно слабое образование. Вот и не мог он учиться как следует. А сказать про то откровенно стеснялся. В итоге, разуверившись в своих силах, он начал лениться, любое замечание принимать в штыки. Я попросил его сослуживцев помочь товарищу.

«Группа Героев» обсудила его отношение к делу. Лейтенанту рекомендовали заниматься с большей настойчивостью, чаще обращаться за помощью. Потом, уже в его отсутствие, все пришли к такому выводу: следует учесть, что парень этот самолюбивый, несколько упрямый. Было решено помогать ему исподволь, ненавязчиво, словно бы случайно. Действительно, сумели они это сделать очень тактично – спросит у него кто-нибудь в канун семинара: все ли понятно, не нужно ли чем-нибудь помочь? Даже и не всегда в открытую предлагали, а говорили: мол, самим что-то неясно, давай вместе обратимся за советом к преподавателю, к старшекурсникам. В итоге дело наладилось.

О том, что преподаватели всегда готовы были помочь слушателям, говорить не приходится. От них, кстати, я всегда получал исчерпывающую информацию об уровне подготовки любого из наших товарищей…

Командиры, имевшие боевой опыт, принимали активное участие в партийной и общественной работе. На каждом курсе нашего факультета была своя парторганизация – дружная, боевитая. Участники боев задавали тон в их работе.

Кстати, боевой опыт слушателей мы старались пропагандировать как можно шире. Они выступали не только в пределах факультета, но и в других подразделениях. Практиковались лекции и беседы вне академии.

Так, мы с Лапутиным не раз выезжали в различные части Московского военного округа, на встречи с бойцами и командирами. Сергей был человеком скромным, застенчивым, поэтому обычно долго не решался рассказывать о своих подвигах. Тогда за него приходилось это делать мне, словно бы доверенному лицу. Потом, по ходу дела, Лапутин вступал в разговор, начинал уточнять, дополнять сказанное. Говорил он не казенно – искренне, от души, свободно. Послушав его, я обязательно говорил:

– Так давай в следующий раз ты все сам рассказывай. У тебя же намного лучше получается…

– Постараюсь… – неуверенно отвечал Сергей.

Но и в следующий раз все повторялось сначала.

Популяризации боевого опыта халхингольцев активно помогал Герой Советского Союза К.Н. Абрамов. С ним вместе мы побывали в нескольких воинских частях, на заводе компрессоров, в школе, в ФЗУ. Абрамов не только рассказывал о ходе боев, о действиях танкистов, но и иллюстрировал рассказы схемами, старался сделать их более наглядными, понятными, интересными.

Кстати, в настоящее время генерал-полковник Абрамов – начальник Военной академии тыла и транспорта. Думаю, это очень хорошо, что подготовкой офицеров тыла – специалистов по важнейшим направлениям – руководит такой опытный, боевой генерал. Говорить о нем так у меня есть основания: в годы войны мне не раз доводилось встречаться с ним на фронтах. Помню и нечаянную встречу в подмосковном госпитале, куда Абрамов попал из-за тяжелого ранения в грудь. Тогда, во время боя, он высунулся из командирского люка танка, чтобы уточнить обстановку, и был ранен.

О том, как учились, постигали нелегкую военную науку боевые командиры-танкисты, можно рассказать немало. У меня навсегда сохранилось уважение к их подвигу, к их напряженному труду в период учебы. Скажу со всей ответственностью: именно им принадлежит главная заслуга в том, что факультет по итогам соревнования прочно удерживал первое место в академии. Люди эти учились не просто из желания расширить кругозор, повысить общеобразовательный уровень, нет, они прежде всего понимали, знали на основе собственного боевого опыта, что готовятся к небывалым грядущим сражениям. В мире пахло порохом, пожар войны подступал к нашим границам.

Но нашим парторганизациям, коммунистам пришлось решать и сугубо мирные задачи. Так, интересным, своеобразным экзаменом стала для нас агитационная работа среди семей командиров, гражданского населения по выборам в местные Советы депутатов трудящихся. Вот строки из статьи, которую мы с генералом Веденеевым написали по итогам учебы слушателей в первом семестре 1940/41 учебного года:

«Будучи прикрепленными к 47-му избирательному участку, агитаторы только парторганизации I курса провели свыше 250 бесед, охватив на своих участках больше 500 человек избирателей. Агитаторы, кроме бесед, проделали большую организационную работу. Они организовали встречи избирателей со своими кандидатами, беседы врачей, организовали посещение кино, музеев, помощь отдельным товарищам в их личной жизни.

Вот, например, агитатор тов. Городецкий возбудил ходатайство в оказании медпомощи гр. Сироткиной. Помощь была оказана. Агитатор тов. Попов добился через домоуправление улучшения бытовых условий своих избирателей – была исправлена водоколонка, электропроводка в доме и т. д.

Добросовестно, инициативно и успешно работали бригадиры – слушатели II курса тт. Гордеев, Аваков, Молчанов, завагитпунктом тов. Волков С., агитаторы тт. Обатуров, Семенов, Пискунов, Городецкий, Романов, Кравченко, Егоров и др. Товарищи Пискунов и Обатуров, оба кандидаты партии, по праву считаются лучшими агитаторами: они провели по 15 бесед со своими избирателями, первыми на участке закончили поверку списков избирателей; их избиратели в день голосования закончили подачу голосов к 9.30 утра. Избирательная кампания для целого ряда товарищей явилась замечательной школой партийной работы».

К слову, упоминавшийся в нашей статье тов. Обатуров – это нынешний начальник Военной академии имени М.В. Фрунзе генерал армии Геннадий Иванович Обатуров[42].

…Вскоре у нас сменился начальник факультета. На место Н.Д. Веденеева, убывшего в войска, приехал генерал-майор танковых войск Владимир Нестерович Кашуба – старый бронепоездник, опытный, знающий танкист. Генерал воевал на Карельском перешейке, был тяжело ранен – лишился ноги… Его приезд несколько облегчил нашу работу. На кителе В.Н. Кашубы сияла «Золотая Звезда» Героя Советского Союза. Этот человек имел полнейшее моральное право требовать от любого из наших слушателей должного отношения к делу, невзирая на былые заслуги или «объективные», с точки зрения обучаемых, причины.

С Владимиром Нестеровичем у нас установились добрые деловые отношения, мы понимали друг друга с полуслова…

Учеба факультета, моя работа продолжались своим чередом. Так же как и в наше время, слушатели не замыкались в четырех академических стенах. Мы старались давать командирам как можно больше практики, добиваться, чтобы их рука всегда была на пульсе времени, чтобы академия жила теми же проблемами, которые стояли перед нашим родом войск, чтобы не было разрыва между вузовской теорией и войсковой практикой. Вот почему самое пристальное внимание уделялось проведению войсковых стажировок, поездкам слушателей в части МВО и других округов, на предприятия Наркомата оборонной промышленности, позже – Наркомата вооружения. Руководство этими поездками слушателей обычно осуществляли начальник факультета и я, который теперь именовался заместителем начальника факультета по политической пропаганде.

Из всех поездок на предприятия наиболее интересным представлялся мне выезд на Харьковский танковый завод имени Коминтерна, где в ту пору выпускались танки БТ.

Нас встретил парторг Центрального комитета ВКП(б) Алексей Алексеевич Епишев – молодой человек, выпускник нашей академии. Ранее он работал на этом предприятии военпредом. Епишев внимательно меня выслушал, мы в деталях обсудили программу стажировки, он обещал всячески свою помощь. Потом Алексей Алексеевич повел разговор о нашей академии. С жадным любопытством выспрашивал он о руководстве, своем бывшем курсовом начальстве, преподавателях. После того как мы распрощались, я не сомневался, что наш выпускник поможет слушателям.

Действительно, все получилось так, как сказал парторг: для нашей работы были созданы все условия. Командиры выезжали на отстрел учебных упражнений из танкового вооружения, испытывали машины, знакомились с технологией производства, работали вместе с военной приемкой.

Кстати, на заводе к слушателям отнеслись доброжелательно, особенно к тем, кто уже воевал. Ведь именно они могли рассказать, как ведут себя танки в бою, знали сильные и слабые стороны машин. Общение получалось взаимообогащающим.

Заботу и внимание А.А. Епишева – представителя ЦК партии на одном из важнейших заводов оборонной промышленности – мы ощущали постоянно, и это помогало успешно выполнять задание стажировки…

Чтобы приблизить слушателей к делам и заботам войск, постоянный состав академии должен был быть в курсе повседневной жизни боевых частей, военно-учебных заведений. Вот почему я неоднократно выезжал в Орловское, Ульяновское и Саратовское танковые училища, в части и соединения. Но поездки не являлись единственной формой поддержания взаимосвязи с войсками. Наша академия была и сильным научным коллективом. Опытнейшие специалисты, которые здесь работали, были в состоянии решать многие глобальные проблемы, стоявшие перед нашим родом войск.

Здесь необходимо коснуться работы Ученого совета – я состоял его членом и был участником почти всех заседаний.

Ученый совет академии отличался серьезным представительством. В его составе было несколько крупных ученых, в том числе – тогдашний вице-президент Академии наук СССР Евгений Алексеевич Чудаков, известный специалист в области автомобилестроения. В свое время он возглавлял у нас кафедру, но и потом связь с академией не прерывал, нередко приезжал к нам для консультаций, старался по возможности не пропускать ни одного заседания Ученого совета.

Конечно, в первую очередь мы обсуждали вопросы внутриакадемические: планирования и организации учебного процесса, различного рода теоретические проблемы; проводилась защита диссертаций. Когда на повестке дня стояли защиты по интересным, наиболее злободневным темам, то на заседание совета приглашались слушатели старших курсов – участие в обсуждении, само присутствие при этом приносили им немалую пользу.

Порой во время удачных защит мое сердце сжималось от волнения: думал, что вот прошел бы год-другой, а там и я… Но – не судьба.

На заседаниях Ученого совета нередко поднимались и проблемы более общего плана, стоящие перед бронетанковыми и механизированными войсками. Особенно остро – так мне запомнилось – обсуждались перспективы создания и развития крупных танковых соединений.

Как известно, в РККА уже с 1932 года начали создаваться мехкорпуса, которые в 1938 году были реорганизованы в танковые корпуса. Однако после испанских событий подобная практика была круто пересмотрена. Дело в том, что некоторые из приехавших с Пиренейского полуострова товарищей – в том числе и генерал Д.Г. Павлов, который в ходе боев командовал бригадой и был удостоен звания Героя Советского Союза, – повели довольно опрометчивую политику. Смело называя войну в Испании растяжимым термином «современная война», они рассуждали о том, что такая кампания ведется исключительно мелкими, мобильными и подвижными танковыми группами, небольшими подразделениями. При этом в пылу полемики начисто забывалось, что по-настоящему большой войны в Испании не было, с техникой там дела обстояли не блестяще, а рельеф местности не позволял маневрировать крупным механизированным силам.

К сожалению, испанский опыт был абсолютизирован, что привело к опрометчивому решению: в конце 1939 года механизированные и танковые корпуса были расформированы. Конечно, сейчас проще всего рассуждать о головотяпстве и многом ином, вспоминая при этом богатейший опыт применения танков в годы Великой Отечественной войны. А тогда? Тогда у нас такого опыта не было – наши войска родились и возмужали в мирное время, в промежуток между двумя кровопролитными войнами. Да и вообще – трудно было тогда представить, что «современная война» развернется по столь широкому фронту, с применением таких неисчислимых сил, как получилось в 1939–1945 годах.

Первые же уроки Второй мировой войны заставили круто пересмотреть такую точку зрения. Специалисты внимательно изучали боевые действия гитлеровской армии, стремительно продвигавшейся по европейскому театру военных действий. Немецкие танковые группы, объединявшие в своем составе корпуса и дивизии, сметали все на своем пути.

И вот не без влияния специалистов нашей академии перед самой войной было принято решение о закладке сразу 29 мехкорпусов. Эх, если бы еще удалось своевременно оснастить эти соединения танками, артиллерией, вооружением, личным составом! Но некомплект был воистину жуткий. Так, 21-й корпус, словно бы в насмешку, имел налицо ровно 21 танк… Вот и получилось, что в скором времени эти корпуса были превращены в дивизии, из которых в начале войны формировались танковые бригады, а то и батальоны…

Вопросы совершенствования и развития структуры бронетанковых войск, танковой техники волновали нас не случайно – кому, как не нам было понимать, что в то время происходило в мире. Знали мы и другое: именно нашему молодому, современному роду войск предстояло очень многое сделать в грядущей войне. Мы видели: партия большевиков с большим и неослабевающим вниманием относилась к развитию нашего рода войск. Очень серьезно была организована подготовка командиров – мы это знали на примере нашей академии. На вооружение поступали новые образцы машин – современных, самых совершенных. В первую очередь это относилось к лучшему среднему танку тех лет – Т-34, легендарной тридцатьчетверке.

Войну ждали, к ней готовились. Помню, в мае 41-го мне, комиссару парадного полка академии, довелось быть на торжественном приеме в Кремле. И вот во время застолья командир 14-й танковой дивизии генерал-майор А.Д. Штевнев произнес тост в честь мирной политики Советского Союза.

Его неожиданно перебил И.В. Сталин. Обращаясь к генералу, он сказал, что мирная политика – это очень хорошо, наша страна верна ленинскому курсу, однако сейчас следует провозглашать тосты не за это, а за победу в той войне, которую стремится навязать нам фашистская Германия. Надо провозглашать тосты за то, чтобы агрессор был разбит, фашизм – сокрушен.

– За Победу! – поднял бокал Сталин.

Я пишу это не дословно, а по памяти. Но суть дела была в том, что нас, армию, настраивали не на ожидание спокойных, мирных дней, а на подготовку к отражению агрессии. Правда, не сейчас, не в этом году – а позже, через несколько лет, когда мы к войне подготовимся…

Вот еще случай из той же области. В пору моего недолгого адъюнктства меня и еще несколько человек вызвали в политотдел. Нам предложили проводить беседы по международному положению с красноармейцами и младшими командирами полка обеспечения учебного процесса академии. Дело это нас увлекло. Специально для нас в политотделе проводились инструктивные занятия, мы ездили на лекции в ЦДКА. Правда, основной объем информации мы черпали непосредственно из газет. Через некоторое время из нас получились довольно квалифицированные пропагандисты-международники малого пошиба. А вскоре нас вывели на более широкое поле деятельности – мы стали регулярно дежурить у политической карты мира в ЦПКиО имени Горького, разъясняли трудящимся особенности международной обстановки.

Так вот, как-то на инструктивном докладе нам было сказано, что председатель Совета народных комиссаров товарищ В.М. Молотов в одном из своих выступлений сказал так:

– На современном этапе нам, пожалуй, необходимо несколько видоизменить известную марксистскую формулировку. Сейчас следует говорить не «бытие определяет сознание», а «битье определяет сознание». «Битье» – это решительный разгром врага-агрессора, угрожающего нашим границам.

Нет, совершенно напрасно утверждают западные историки, что начало Великой Отечественной войны было для нас полнейшей неожиданностью, что наше руководство уповало на пресловутый Пакт о ненападении, что мы не готовились к отражению агрессии. Нет, Коммунистическая партия, советское правительство понимали угрозу фашизма, многое делали для перевода сознания армии на военный лад, для подготовки ее к грядущим боям. К сожалению, все необходимое сделать не успели…

Но мы знали: военная гроза не за горами. В этой войне бронетанковым войскам предстояло сыграть значительную роль. К этому мы готовились самым серьезным образом.

Июнь 1941 года наш факультет встретил в академических лагерях близ Солнечногорска. Лето – пора самой интенсивной боевой учебы. С утра и до вечера не смолкала пушечная и пулеметная стрельба на директрисе, облака пыли и сизого дыма застилали небо над танкодромом. Подразделения, условно ставшие полками и дивизиями, совершали многокилометровые марши по всем возможным направлениям, решали тактические задачи. В полевых условиях слушатели отрабатывали на практике то, что теоретически изучили в зимнее время в аудиториях и лабораториях.

Приходилось также спешно наверстывать упущенное. К тому времени вновь восстанавливались механизированные корпуса, так нелепо ликвидированные после испанских событий. Вернувшись с Пиренейского полуострова, многие из наших военачальников сделали вывод, что танки наиболее эффективно действуют лишь с пехотой, малыми подразделениями. При этом были позабыты географические особенности тамошнего театра военных действий, не была принята во внимание слабая оснащенность республиканской армии современной техникой.

Гитлеровцы открыли нам глаза на наши заблуждения. Их танковые армады, сметая буквально все на своем пути, прошли пол-Европы. Только тогда стало ясно, что с расформированием танковых корпусов наше руководство поторопилось, было принято решение возрождать механизированные соединения вновь. Только теперь основой корпусов были не танковые бригады, а танковые дивизии. Так как наши выпускники должны были идти на различные должности дивизионного масштаба, то сейчас им предстояло многое переосмыслить, изучить заново.

Для нашего факультета, который выезжал в Солнечногорск и зимой и летом, причем на более продолжительные сроки, нежели другие подразделения академии, лагеря были самыми обжитыми местами. Меня обычно назначали комиссаром лагеря сборов, а руководил ими помощник начальника академии по строевой части генерал-майор В.Т. Вольский.

Работать с Василием Тимофеевичем было одно удовольствие: участник мировой и гражданской войн, он считался опытным и знающим танкистом. Службу начинал в кавалерии, потом командовал механизированным полком и бригадой, работал в Управлении механизации и моторизации РККА на весьма ответственной должности. На некоторое время он был вынужден покинуть армию по состоянию здоровья, и тогда, по личной инициативе К.Е. Ворошилова, Вольского направили в длительную командировку в Италию, в советское торгпредство. Загранкомандировки в ту пору, особенно для военных, были редкостью, поэтому слушатели относились к нему с особенным почтением.

Вернувшись в СССР, Василий Тимофеевич получил назначение в академию. Человек по-настоящему влюбленный в свое дело и до тонкостей, до мелочей его знающий, он сумел установить в лагерях строгий уставной порядок не за страх, а за совесть, сам постоянно держал под контролем все аспекты учебы и жизни слушателей, четко планировал свое время и учил этому подчиненных.

Но круг его интересов далеко не ограничивался служебными обязанностями.

– Какой же ты командир, если не знаешь, чем живет наш народ, не видишь, что вокруг происходит? – часто говорил он слушателям.

Вольский интересовался литературой, искусством, в особенности театром. Отлаженная, подобно отрегулированному двигателю, жизнь в лагерях позволяла ему находить время на свои увлечения. Нередко он приглашал меня:

– Николай Андреевич, сегодня во МХАТе премьера. Поедете со мной?

Конечно, когда у меня была такая возможность, я с радостью ехал, и мы на несколько часов отправлялись в Москву, не сомневаясь, что в наше отсутствие в лагере все будет на заданном уровне.

Впоследствии генерал-майор танковых войск В.Т. Вольский прославится как замечательный советский военачальник. Он командовал мехкорпусом и 5-й гвардейской танковой армией. В числе первых трех комкоров-танкистов – вместе с генералами В.А. Байдановым и П.А. Ротмистровым – Василий Тимофеевич был удостоен ордена Суворова 2-й степени. К сожалению, жизнь генерала оборвалась рано, сразу после войны – в сорок девять лет.

На воскресенье 22 июня у нас был запланирован спортивный праздник. Все было расписано по минутам: начало митинга, открытие соревнований по различным видам программы, чествование победителей. Я с вечера приготовил спортивную форму, собираясь участвовать в первенстве по теннису, которым увлекался с юношеских лет. Перед сном прошел по опустевшему стадиону, заглянул в спортивные городки – везде порядок, все было готово к завтрашнему дню.

Планы наши были перечеркнуты напрочь. Рано утром в лагерь прибыли новый начальник академии генерал Г.Н. Ковалев и комиссар М.А. Антонов, начальники факультетов.

– Товарищи, война! – выйдя из машины и оборвав доклад генерала Вольского, произнес начальник академии.

Вскоре на плацу выстроились шеренги слушателей – не в спортивной, как предполагалось, а военной форме. Свежо еще было ожидание праздника, над подразделениями летал легкий говорок. Но вот Ковалев поднялся на трибуну, разговоры разом стихли – по виду генерала все поняли, что произошло нечто серьезное.

Сейчас, по прошествии стольких лет, мне нелегко восстановить в памяти подробности этого митинга. Помню, выступали Ковалев и Антонов, слушатели – в том числе кто-то из Героев Советского Союза, – однако так сильна была неожиданность услышанного, так велико волнение, что все слова застилала та первая фраза начальника академии: «Товарищи, война!» Наша страна должна была услышать ее из правительственного сообщения только через несколько часов.

Насколько мне помнится, все выступления были «правильными». Все выступающие подчеркивали возмущение вероломством фашистской Германии, внезапным, предательским нападением. Никто не сомневался – враг будет разбит. Однако никто не считал, что это произойдет немедленно. Наш академический народ был обстрелянный, понимал, что к чему.

Понимали мы и другое, хотя о том не говорилось вслух. Общеупотребимое тогда понятие «внезапное нападение» было неправомерным, так как приближение войны чувствовалось по очень многим признакам, имели на этот счет точные данные. Но вот то, что не были приняты все необходимые меры для отражения ожидаемой агрессии потенциального противника, – это уже бесспорный факт.

Более того – в результате страшнейших репрессий второй половины 30-х годов армия лишилась многих талантливых, блестяще подготовленных маршалов, генералов и офицеров. Это была самая страшная беда…

Я уже писал ранее, как в 1939 году принимал у меня государственный экзамен командующий войсками Белорусского военного округа генерал Д.Г. Павлов, один из тех, кто, сделав головокружительную карьеру, пришел на смену репрессированным военачальникам. С первых же дней войны он упустил управление войсками, во многом оказался виновен в тех громадных потерях, что понесли части и соединения округа в приграничных боях. Удивляться тому не приходилось: ни опыта, ни должной оперативной подготовки этот командующий не имел.

Невольно вспоминается мне короткая, одна-единственная встреча с Маршалом Советского Союза М.Н. Тухачевским[43]. Было это году в 1935 или 1936-м, когда Михаил Николаевич приезжал в Калугу, где дислоцировалась наша 14-я механизированная бригада.

Резиденция маршала была в доме отдыха, неподалеку от города, а от моей роты, считавшейся лучшей в части, был назначен караул для охраны.

Вечером Тухачевский вдруг зашел в мою комнату, предложил мне сесть, уселся сам, заговорил. Нет, видимо, смысла вдаваться в детали той давней беседы, но помню, с каким вниманием, уважением беседовал он со мной, обыкновенным ротным командиром. Его вопросы были очень конкретны, предельно точны, свидетельствовали о незаурядном уме, обширных знаниях, богатом опыте… В моей памяти остались самые лучшие впечатления об этом видном полководце, талантливом, прогрессивном военном ученом…

Однако теперь на многие ответственнейшие позиции нашей армии были поставлены такие военачальники, как маршал Г.И. Кулик, генерал Д.Г. Павлов…

Лишь только закончился митинг и командиры постоянного состава прошли в штабной домик, как к начальнику академии стали обращаться слушатели: просили срочно отправить их на фронт. Пришлось вновь организовывать митинг. Прямо с крыльца Михаил Антонович Антонов обратился к командирам. Он поблагодарил всех за патриотический порыв и просил больше не отвлекать руководство академии рапортами. Сказал, что командованию бронетанковых и механизированных войск известно, что здесь находятся опытные, подготовленные танкисты, и, когда придет черед, всех, несомненно, направят на фронт. А пока что следовало засесть за учебники. Сделать это было нелегко, но нужно, крайне нужно.

Действительно, занятия начались вновь – только уже в другом объеме, по другому плану. Слушатели проявляли огромный интерес к сводкам боевых действий. Сообщения были неутешительные: армия отступала. Но все же наши войска сопротивлялись, люди сражались отчаянно.

Особенный интерес вызывали у нас действия бронетанковых войск, которые оказались в очень сложном положении. Несмотря на то что в 1939–1940 годах у нас вновь приступили к созданию механизированных корпусов, работа эта продвигалась довольно медленно. Задача была непростая, к тому же катастрофически не хватало танков. Промышленность развернула выпуск превосходных средних танков Т-34, но их было явно недостаточно. Ведь, как потом стало известно, было заложено одновременно тридцать корпусов – эту махину так сразу танками не обеспечишь.

Очень скоро наши слушатели начали убывать в действующую армию, что вызвало новый поток рапортов с просьбой отправить на фронт. Мне, как и другим руководителям, пришлось вести разъяснительные беседы, убеждать, доказывать, что каждому придет свой час. Между тем я и сам страстно хотел убыть на фронт и потому, общаясь с работниками политического отдела – начиная с комиссара Антонова и заканчивая инструкторами, – любой разговор в конце концов непременно сводил к расспросам о своей дальнейшей судьбе. К сожалению, никто не мог сказать ничего для меня утешительного.

Между тем жизнь академии перешла на военные рельсы. Началась интенсивная подготовка к досрочным выпускам. Значительно сократились часы изучения теоретических предметов, все было подчинено интересам практики. Хотя лекции еще читались, но в малых количествах – командиры больше не занимались в лабораториях, отрабатывали решение различных тактических задач, учились управлять огнем. В то же время они и сами водили танки, стреляли из танкового вооружения. В общем, учились всему тому, что необходимо танковому командиру в бою.

На фронт стремились не только слушатели, но и сами преподаватели. Им объясняли, хотя и довольно уклончиво, что необходимо сначала должным образом подготовить слушателей, а уж тогда будет серьезный разговор. Естественно, педагоги наши взялись за дело с утроенной энергией. Досрочные выпуски следовали один за другим: старший курс убыл почти сразу же, вслед за тем начали сокращаться прочие академические подразделения.

Трагично сложилась судьба многих наших выпускников первых месяцев войны. В сумятице и неразберихе тех дней далеко не всем из них удалось добраться до своих бригад и дивизий, принять бой на заранее подготовленных рубежах. Так же получилось и с теми, кто закончил полный курс обучения в начале лета 1941-го, – они как раз прибыли в части по распределению. В итоге мы потеряли много хорошо подготовленных, обладающих боевым опытом командиров.

Помню, часто наведывалась ко мне жена Героя Советского Союза С.Я. Лагутина, хотела хоть что-то узнать о судьбе мужа. Сергей уехал по распределению в Белорусский Особый военный округ – и исчез. Пропал без вести. Постепенно наша надежда сменилась осознанием этого скорбного факта. Желая хоть как-то помочь жене своего друга, я сумел договориться о ее устройстве на работу в Главное политическое управление РККА. А потом совершенно неожиданно пришла весточка от Сергея – он находился на временно оккупированной территории, сражался в партизанском отряде.

Занятия в академии продолжались. Одновременно из слушателей были сформированы истребительные батальоны на случай выброски воздушных десантов гитлеровцев, было установлено круглосуточное дежурство руководящего состава факультетов в кабинете начальника академии.

Активных действий эти истребительные батальоны не вели, но создание их было вполне оправданно. Еще в 1936 году на маневрах Белорусского военного округа был выброшен парашютный десант в составе 1800 человек. Теоретически гитлеровцы имели возможность выбросить в районе Москвы еще большие силы. Но, на счастье, это сделано не было.

Начали убывать и командиры постоянного состава. Иные – на фронт, иные на другие, более высокие должности. В числе первых тогда уехал начальник нашего факультета Герой Советского Союза генерал-майор Кашуба, который принял Ульяновское танковое училище. По-моему, этим назначением боевой генерал был не доволен: несмотря на свою инвалидность, он рвался на фронт. Тяжелым для меня было это расставание – очень жаль было, что уходит такой замечательный, опытный и знающий человек, с которым мы хорошо сработались. Было немного тревожно: как теперь без Владимира Несторовича?

Впрочем, очень многое волновало и беспокоило меня в ту пору. Как же так, думал я, ведь к войне мы готовились! Мы были уверены в том, что в случае нападения на нашу страну любого врага мы будем драться с ним на его же территории. «Чужой земли не хотим, но своей земли ни одного вершка не отдадим никому!» – так мы повторяли и в это свято верили.

Еще до поступления в академию я много раз бывал на различных учениях, немало интересного повидал и впоследствии, на стажировках, во время выездов в войска. Всякий раз сердце радовалось за непрерывный рост и совершенствование бронетанковых войск РККА. Видел, что танкистов у нас готовят на совесть, что грозные боевые машины в надежных руках.

И вдруг – поражение за поражением. Наши отступают. Хотя они отчаянно обороняются, изматывают наступающего врага, но шаг за шагом отдают ему родную землю.

Конечно, много объяснялось тем, что на стороне гитлеровцев был опыт боев в Западной Европе. Но разве мы ничему не научились на Халхин-Голе, в боях с белофиннами, в Испании? Кому, как не мне это знать? Происходящее было непонятно. И все же нас не покидала уверенность, что все наладится к лучшему для нашей армии, для нашей Родины.

Сейчас идет немало споров о личности Сталина, что закономерно. Но тогда, и в начале войны, и потом, на всем ее протяжении, мы были уверены, что Сталин найдет единственно верный выход из сложившегося положения.

Мы – это я говорю о себе, о своих сослуживцах, о нашем поколении, в конце концов, – преклонялись перед Великим Вождем, безответно и слепо верили в него. Видимо, во время войны это было необходимо. Вера в Сталина, как в символ, объединяла, вдохновляла на то, чтобы собрать все свои силы, отдать, если потребуется, даже жизнь «за Родину, за Сталина».

Настала пора проставить все точки над «i». Никогда нельзя будет простить Сталину уничтожения многих сотен тысяч советских людей – в том числе крупнейших вое начальников, что привело к трагедии 1941-го. Но нужно видеть, трезво взвешивать различные стороны деятельности тогдашнего руководителя партии, государства, Вооруженных сил. Ведь сейчас в некоторых изданиях Сталина преподносят как ничтожного, мелкотравчатого человека, жестокого, мстительного – и ничего больше. Подобная подача мне не по душе.

Конечно, главное, что в ту пору тревожило наши души, было стремление принять личное участие в борьбе с фашизмом, в боях за честь и независимость нашей Родины. Я не знал в ту пору ни одного человека, который не был готов пожертвовать собой, не разделил в конечном итоге уверенности Сталина: «Враг будет разбит, победа будет за нами». Так было. Так не могло не быть…

Оказалось, в то время решалась и моя судьба. Через несколько дней после отъезда Кашубы меня вызвал комиссар Антонов:

– Поезжай в Главное политуправление. Там тебе все объяснят.

В Главпуре разговор был еще короче:

– Колосов? Езжайте к Бирюкову!

В то время армейский комиссар 2-го ранга Н.И. Бирюков был комиссаром Главного управления бронетанковых и механизированных войск. В его приемной увидел я многих танкистов – командиров и политработников.

– Погоди, вызовут, – сказали мне.

В кабинет Бирюкова командиров вызывали группами по пять-шесть человек, особенно долго у комиссара никто не задерживался. Наконец настал и мой черед. Вместе со мной зашли подполковник, фамилию которого я, к сожалению, не помню, и еще два командира. Всего нас оказалось четверо.

– Вы направляетесь на Северо-Западный фронт для выполнения особого задания, – обратился к нам Бирюков. – Старший группы – подполковник… – и Николай Иванович назвал его фамилию. – Заместитель по политической части – батальонный комиссар Колосов.

Бирюков кратко ознакомил нас с задачей. Лаконичность была неотъемлемым свойством его характера.

Мы ехали на фронт, но… не воевать. В соответствии с директивой начальника Главного политического управления РККА армейского комиссара 1-го ранга Л.В. Мехлиса[44] мы должны были вывести с передовой танкистов, оказавшихся по многим причинам без боевых машин. Дело это, безусловно нелегкое, было очень и очень важным.

В самом начале войны в приграничных сражениях наши танковые части и соединения понесли серьезные потери в технике. Если учесть к тому же, что далеко не все они были укомплектованы машинами даже на половину штатного расписания, то вообще получалось, что на фронтах оказался огромный резерв «безлошадных» танкистов. Его, естественно, быстро прибрали к рукам командиры нетанковых частей. На первых порах, когда любой ценой нужно было остановить наступавших гитлеровцев, выгадать время для подхода резервов и осуществления мобилизации, эта мера была единственно правильной. А вот теперь, когда темпы продвижения врага снизились, когда повсюду шли напряженные оборонительные бои и немцы несли большие потери, – теперь такое отношение к подготовленным и обученным кадрам становилось недопустимым расточительством. Вот почему, согласно решению Верховного главнокомандования, нашедшему воплощение в упомянутой директиве, на все фронты были посланы группы, подобные нашей.

Лесисто-болотистая местность Северо-Западного театра военных действий не благоприятствует маневру и движению техники, поэтому танковых и механизированных формирований здесь было значительно меньше, нежели в центральных округах. Этим объяснялся сокращенный состав нашей группы – четыре человека против пяти-шести в других.

Работу мы начали с представления руководству политуправления фронта. Его начальник дивизионный комиссар Карп Григорьевич Рябчий, живой, энергичный, подвижный такой человек, принял нас очень тепло, внимательно выслушал, ознакомил с особенностями обстановки.

В то время положение на Северо-Западном фронте начало стабилизироваться, и этим следовало непременно воспользоваться. Сразу же после непродолжительной беседы разъехались по частям. Мне выпало отправиться в район населенного пункта Крест, неподалеку от Старой Руссы. В конце лета линия фронта уже подходила к этому рубежу.

Забегая вперед, скажу, что в Москву мы вернулись после того, как были подведены итоги работы других групп. Оказалось, большинство из них – как, например, та, что работала на Западном фронте, – выполняли задание «сверху вниз». То есть обращались в штабы дивизий и полков, собирали данные там. Но в тех условиях получить подобным путем исчерпывающую информацию было невозможно.

Кто в штабе мог в те жаркие летние месяцы точно знать, сколько куда приблудилось танкистов?

Мы поступили по-иному: отправились в батальоны и роты, обратились к командирам подразделений – давайте списки всех танкистов, что к вам примкнули. Тут уже никто не мог «позабыть» своих новых подчиненных – бойцов роты мы видели воочию…

Многие солдаты и сами не изъявляли желания покидать боевые порядки стрелковых подразделений. За недели, а то и дни войны они словно бы прирастали сердцем к своим взводам и ротам. Вооруженные кто как – ТТ, наганом, трофейным автоматом, а то и снятым с подбитого танка пулеметом Дегтярева без мушки (мушка находилась в закрепленном на танке «яблоке», в которое пулемет вставлялся), – они горели желанием драться, бить врага.

Приходилось разъяснять, взывать к танкистскому патриотизму – мы отводили бойцов в тыл не на отдых, а для того, чтобы вручить им танки и вновь, без задержки, вывести на передний край.

Радовало, что настроение у солдат было боевое. Пройденные испытания закалили их волю, ожесточили сердца, все помыслы были о том, чтобы отомстить захватчикам.

Конечно, в подавляющем своем большинстве это были члены танковых экипажей – красноармейцы и младшие командиры. Командиров среднего звена сразу же учитывали кадровые органы на местах, направляя в тыл.

В нелегком нашем деле большую помощь нам оказал начальник автобронетанкового управления фронта полковник П.П. Полубояров – своей властью он воздействовал на общевойсковых командиров, требовал, чтобы выявленных нами танкистов немедленно отправляли в тыл. Помощь была взаимной, так как Павел Павлович сам остро нуждался в подготовленных кадрах, которые мы ему поставляли.

Работали напряженно. Помню, как однажды группа собралась на короткое совещание в Старой Руссе. Подвели итоги, решили отдохнуть. Я лег – и словно провалился. Когда же проснулся, оказалось, что был воздушный налет и в спешке, когда все прятались в щели, меня, укрытого шинелями, не заметили и даже не хватились своевременно. Так и оставался я мирно спать под бомбами…

Дней через десять в политуправление фронта прибыл Мехлис, проверявший выполнение своей директивы на разных направлениях. Нас вызвали к нему, и Лев Захарович подвел некоторые итоги нашей работы. Он констатировал, что группе удалось вывести наибольшее количество танкистов, несмотря на то что мы действовали не только на одном из наименее оснащенных танковыми частями фронтов, но еще и не на главном направлении – основные силы с боями отходили к Ленинграду.

О Мехлисе к тому времени я был наслышан немало – как о человеке требовательном, большом организаторе, но временами – очень резком и даже грубом. Своего какого-то мнения о начальнике Главпура я составить тогда не смог – разговор был коротким, итоги нашей работы он не то что оценил, а принял к сведению как должное.

После завершения нашей работы я подал рапорт дивизионному комиссару Рябчему с просьбой оставить меня на фронте в любой должности. Но не получилось – какое-то непродолжительное время я проработал старшим инспектором политуправления по танковым войскам, а потом мне строго приказали немедленно возвращаться в Москву. Было очень досадно – ведь я полагал, что при наличии вакантной должности я вполне мог бы там оставаться.

Обратиться с такой просьбой к Мехлису я не решился, да и полагал, что товарищ Рябчий спокойно решит все это сам. Карп Григорьевич действительно вроде бы первоначально согласился, но потом я понял, что ему просто было не до меня и он таким образом от меня отвязался. Пришлось ехать в Москву, теша себя надеждой, что, быть может, теперь моя судьба как-то решится.

О результатах командировки я доложил Бирюкову и еще какому-то полковому комиссару, сидевшему в его кабинете. Спросил с затаенным волнением:

– Куда прикажете направляться сейчас?

– Возвращайтесь в академию, – обескуражил меня Бирюков.

Итак, опять академия. Впрочем, здесь все теперь было по-иному. На факультете оставался лишь первый курс, личный состав которого со дня на день был готов убыть на фронт. Это зародило в моем сердце надежду, что вот тогда-то настанет и мой черед. Но не тут-то было. Мне сразу нашли новое применение.

В те дни в помещении академии собрали резерв командиров-танкистов, которые вышли из окружения, или потеряли в приграничном бою свои машины, или возвращались в строй после ранений. Резерв нарекли курсами, начальником их стал полковник Алешин, а меня назначили его заместителем по политчасти. У нас в подчинении оказалось более ста пятидесяти человек, в основном – старших командиров.

Условия были совершенно немыслимыми. В резерве собрались люди, в полной мере успевшие хлебнуть военного лиха, имеющие свой счет к гитлеровцам. Как и все мы, они готовились бить врага на его территории, но теперь у многих из них погибли или остались под немцем семьи; у них на глазах сгорали в танках боевые товарищи; в схватках с многократно превосходящим в силах противником они теряли экипажи, машины, выбирались из окружения – и после этого им пришлось садиться за парты и слушать лекции.

Эти люди сами по себе требовали особого, внимательного отношения, сочувствия, я счел необходимым посоветовать своему начальнику, по характеру человеку довольно сухому, быть с этими командирами «поласковее», что ли… Они этого заслуживали.

Обстановка в коллективе была очень нервозной. Нередко вспыхивали ссоры из-за пустяков, люди порой хватались за оружие. Поддерживать порядок и дисциплину стоило больших усилий. Чтобы занять слушателей, мы проводили лекции, разъяснительные беседы, информировали о положении на фронтах, ориентировали командиров в обстановке. К сожалению, сам я знал тогда не намного больше, чем они. Чаще всего приходилось довольствоваться все той же газетной информацией, сводками Совинформбюро – необходимые материалы из политуправления Московского военного округа мы получали не часто, там как-то забывали про военно-учебные заведения.

– Отправляйте снова на фронт! – ежедневно требовали командиры.

Мы, как могли, старались их успокаивать, увещевать:

– Товарищи, не волнуйтесь! О вас помнят. Лишь только будут танки – все уйдете на фронт.

Резерв был расформирован лишь поздней осенью, в период создания танковых бригад, – но это произошло после моего ухода из академии. А пока я сам изнывал от своей временной должности, двусмысленного положения, от неопределенности и, зараженный общими настроениями, частенько наведывался в политотдел – узнать, что слышно о моей судьбе. Но никто ничего конкретного сказать мне не мог. Оставалось слушать тревожные сводки и ждать своего часа…

…Прошло около месяца такой неопределенности.

И вот однажды, когда я в очередной раз заступил на дежурство в кабинете начальника академии, зазвонил телефон Наркомата обороны.

– Ответственный дежурный по академии батальонный комиссар Колосов слушает!

То, что мне ответили, могло показаться шуткой, причем довольно нелепой, однако я знал, что по этому телефону не шутят.

– Вы не батальонный комиссар, а полковой! – произнес незнакомый голос. – Немедленно доложите начальнику академии, что вам следует прибыть в Главное политуправление за новым назначением. Не забудьте прибавить положенные знаки различия!

Мне также было указано, куда и к кому следует прибыть.

Недоумевая, я выполнил все приказания, кроме одного, так как по телефону сказали, что мне присвоено не очередное звание «старший батальонный комиссар», а внеочередное, что наверняка было ошибкой.

Но все передали правильно. По возвращении в Москву Мехлис подписал приказ о моем назначении на должность военного комиссара Управления формирования и укомплектования автобронетанковых войск РККА. Мне было присвоено звание полкового комиссара – видимо, как поощрение за успешно выполненное задание.

Из ГлавПУ я направился в Главное автобронетанковое управление, в так называемый 2-й дом Наркомата обороны, на Красную площадь, где меня ждали и сразу же провели в кабинет Н.И. Бирюкова.

Николай Иванович поинтересовался моей биографией, слушал внимательно, хотя чувствовалось, что мой послужной список он изучил довольно хорошо. Потом высказал удовлетворение, что я – «древний танкист». Так он и сказал. Это было неудивительно: при молодости наших бронетанковых войск даже и я, с моим не таким уж и большим опытом, оказался в числе ветеранов. Понравилось комиссару и то, что у меня было высшее военное образование.

Потом Бирюков сориентировал меня в особенностях оперативной обстановки. Стоит ли подробно рассказывать о том, что происходило на театре военных действий в сентябре 1941 года? Многие наши танковые части и соединения попали в окружение в первые дни войны, другие, отступая, понесли немалые потери в личном составе и технике. Враг продолжал наступление, особенно на центральном направлении, хотя под Смоленском в результате тяжелых, кровопролитных боев был задержан на целый месяц. На южном и юго-западном направлениях положение в целом было более устойчивое, чем на северо-западе. На юге не без успеха вели бои некоторые мехкорпуса и танковые дивизии. Там, в районе Львова, на Украине, в частях уже состояли на вооружении тридцатьчетверки, по всем параметрам превосходившие средние танки гитлеровцев. Были они в частях Западного Особого военного округа, но в каком количестве – сказать не решаюсь.

Потом Николай Иванович сказал о том, чем мне предстояло заниматься. Управление наше было сформировано в первые дни войны, что называется, на пустом месте. В него пришло много недавних выпускников нашей академии, людей, которых я довольно хорошо знал. В ведении управления находились все ресурсы для создания танковых частей. Оно составляло планы их формирования, досконально знало планы выпуска танков промышленностью, непосредственно получало боевые машины на заводах-изготовителях, определяло способы доставки техники и людей к месту назначения, выбивало в соответствующих органах автомобильный или железнодорожный транспорт. Управление тесно сотрудничало с Главным артиллерийским управлением и другими главками, различными службами тыла.

Бирюков предупредил, что вопросами формирования танковых войск занимается непосредственно И.В. Сталин, который держит работу управления под своим личным контролем. Впоследствии я не единожды убеждался, что Верховный вникал в работу нашего управления до мелочей. Ему ежедневно докладывали о количестве выпускаемых танков, он с точностью до машины знал, сколько их находится в резерве. Ежедневно, а порой и по нескольку раз в день, заслушивал он доклад начальника ГАБТУ (Главное автобронетанковое управление) генерал-лейтенанта танковых войск Я.Н. Федоренко[45]. Яков Николаевич докладывал Сталину о ходе формирования танковых бригад, их готовности, даже о том, где находились в данный момент эшелоны, везущие танки на фронт. Не буду все же лицемерить: такое, во многом обязывающее, внимание было для каждого из нас очень лестным.

Определяя круг моих обязанностей, Николай Иванович сказал, что мне следует не только вести партийно-политическую работу в коллективе, но и принять активное участие в практическом решении магистральной задачи того периода – формировании танковых бригад.

Более конкретно обо всем мне предстояло узнать непосредственно в управлении, которым руководил генерал Д.Д. Лелюшенко[46]. Но уже через два-три дня – вечером 1 октября – Дмитрия Даниловича вызвали в Ставку и предложили принять под командование 1-й гвардейский стрелковый корпус[47], который должен был остановить танковую группу генерала Гудериана, прорвавшую Брянский фронт и развивавшую наступление на Орел. Корпус этот существовал еще только на бумаге, генералу предстояло его организовать прямо на месте.

Как выразился кто-то из наших острословов, по управлению прошел тайфун. Убывая на фронт, Лелюшенко получил разрешение забрать с собой необходимых ему командиров. Среди тех, кто уехал вместе с ним, было немало моих сослуживцев по «Калиновке», по академии. Конечно, ушли далеко не все желавшие – ведь фронтом грезил каждый, да и служить под началом такого опытного и знающего генерала, отличившегося в первые же дни войны в боях на северо-западном направлении, было большой честью и пределом мечтаний, – но всех забрать было невозможно, управление оголить было нельзя…

Помнится, еще в бригаде имени Калиновского мы любовно называли Дмитрия Даниловича «наш ДД». Это было типично танкистское прозвище: в ту пору танки по своему танкистскому назначению делились на НПП (непосредственной поддержки пехоты), ДПП (дальней поддержки пехоты) и ДД (дальнего действия). Про Лелюшенко мы говорили, что он не просто дальнего, а сверхдальнего действия.

Управление наше было одним из пяти, подчиненных ГАБТУ, в состав которого входили также управления боевой подготовки и военно-учебных заведений, автомобильное, ремонта и восстановления, бронепоездов и бронемашин. Наше управление, занимавшееся оперативной работой, считалось наиболее важным.

Первой задачей, которую оно решало в пору моего туда назначения, было формирование бригад на базе существовавших ранее танковых дивизий и мехкорпусов. Когда они, обескровленные в ходе боев, выходили в тыл, их напрочь разукомплектовывали. Всех, кто мог сражаться, распределяли по стрелковым частям и подразделениям, а Боевое знамя, командиров среднего звена и частично личный состав отправляли на переформирование. Чаще всего на этой основе формировался танковый батальон.

Решение это было наиболее простым, но не самым оптимальным. Поэтому управление получило задачу переформировать дивизии в бригады – после доукомплектования их техникой и людьми. В бригадах того времени не было даже единого штата, зачастую не набиралось полного количества танков. Поначалу они состояли из одного танкового полка плюс стрелковых и артиллерийских подразделений. Потом вместо полка стали формироваться три танковых батальона, к которым добавляли мотострелковый батальон или батальон автоматчиков. В состав бригады входили также подразделения усиления – артиллерийский дивизион, рота саперов, связистов, ремонтников. Существовали в ту пору и такие части, которые называли бригадами «СК» и «СП», то есть «сокращенного состава для конницы» и «сокращенного состава для пехоты».

Сначала в бригадах было по штату 21 танк. Позже это число удалось увеличить до 49, а затем – до 65 машин.

Новым начальником управления стал генерал-майор танковых войск Петр Васильевич Волох, опытный, безусловно талантливый командир. Боевое крещение он получил в Гражданскую, служил в кавалерии, а потом пересел на «стального коня», принял мехполк кавдивизии. В начале войны генерал командовал мехкорпусом, отличившимся в приграничных сражениях.

За дело Петр Васильевич взялся со свойственной ему энергией, волей и решимостью. Он умел в считаные минуты принять оптимальное решение, добиться точного и своевременного его выполнения. Общий язык мы нашли сразу, произошло это настолько естественно и органично, что казалось, будто были знакомы долгие годы.

Чтобы рассказ наш был более объективным, следует упомянуть один существенный недостаток Петра Васильевича – он был человек очень резкий. Не из тех, кто будет срывать зло на подчиненных, а из тех, кто, будучи уверенным в своей правоте, стремится доказать ее даже в самых высоких инстанциях. Тут мне вспоминается весьма показательный инцидент, произошедший в кабинете первого заместителя председателя СНК В.М. Молотова, который в годы войны курировал танковую промышленность, а также, по поручению Сталина, порой решал некоторые вопросы формирования.

В ходе одного из развернутых совещаний обсуждалась большая для нас проблема – комплектование боевых машин, организация их перевозки с заводов, передача в подразделения.

Взяв слово, Волох заговорил резко, напористо, не стесняясь в выражениях.

– Это безобразие! Почему заводы не могут согласовать свои действия с нашими?! То танки приходят – экипажей нет, то экипажи целыми днями ожидают прибытия танков! – огорчался он.

Недолго послушав, Вячеслав Михайлович поднялся и сказал со свойственной ему тактичностью:

– Извините, товарищи! У генерала Волоха сегодня очень плохое настроение… Лучше не будем его слушать…

– Виноват! – тут же взял себя в руки Петр Васильевич.

Продолжив выступление, он говорил теперь по существу, без лишних эмоций.

Но это, что называется, отдельный недостаток. Если судить объективно, то Волох был очень сильный и умелый руководитель, который в короткие сроки наладил работу в управлении, быстро ввел в курс дела новых сотрудников.

Итак, нам с Петром Васильевичем – начальнику и комиссару – доверили возглавить крупную и очень важную для сражающейся армии организацию. В состав управления входили шесть отделов и техчасть. Во главе 1-го отдела – организационно-штатного – стоял мой однокашник по академии Николай Иванович Ситнов. Отдел составлял штаты для всех подразделений – будь то батальон, база, бригада, а впоследствии корпус или армия. По специфике деятельности командиры этого отдела были у нас единственные, кто крайне редко выезжал на фронт, они почти все время работали в кабинетах. Зато к нам нескончаемым потоком приезжали командиры всех рангов: любой прибывший в Москву командир-фронтовик считал своим долгом зайти в отдел, высказать замечания или пожелания, а главное – покритиковать недостатки в организации и штатной структуре боевых частей. Каждый такой разговор, все предложения Николай Иванович и его подчиненные подробно и всесторонне анализировали. Было это очень важно – штаты очень часто пересматривались в зависимости от укомплектованности частей техникой, личным составом, характера решаемых задач и многого другого. Добавления или сокращения тех или иных подразделений, частей, единиц происходили постоянно.

Ведущим отделом считался 2-й – формирования танковых частей. Возглавлял его Иван Николаевич Шатров. Среди нас, людей молодых, он казался стариком и по возрасту – как-никак за сорок – и по поведению. Эдакий ворчливый, рассудительный товарищ. Но его феноменальной памяти, остроте ума и быстроте мышления мог позавидовать и юноша. Иван Николаевич не забывал ничего, и мы нередко его «эксплуатировали», обращались за всякими справками, уточнениями. Из всех начальников отделов полковник Шатров был наиболее уважаем и любим в коллективе.

Были у нас также отделы, занимавшиеся формированием автомобильных частей, бронепоездами, но с ними даже я, комиссар, был связан мало, так как не они определяли лицо нашей организации. Главную роль были призваны играть танки. Недаром Сталин самолично утверждал все штаты – от бригады и выше.

Мне было приятно встретить в управлении старых своих друзей и знакомых. Пожалуй, наиболее радостной была встреча с капитаном Василием Шестаковым, старшим помощником начальника 2-го отдела. Как прекрасных слушателей, толковых и инициативных командиров я помнил товарищей Абросимова, Бармана, Проценко и других. Они и здесь показали себя ответственными и трудолюбивыми. Вообще, как я убедился, случайных личностей в нашем управлении не держали.

Нельзя обойти молчанием и еще одно не совсем обычное оперативное подразделение, созданное где-то через месяц после начала войны. В управление с фронта прибыла большая группа генералов-танкистов, чьи соединения приняли первые бои на границе, потеряли большую часть личного состава и техники. Это – генералы М.Д. Соломатин, С.М. Кривошеин, М.Л. Чернявский, А.В. Куркин и другие очень опытные военачальники.

Из окружения они выходили во главе вверенных соединений, сохранивших боевые знамена, остатки техники, так что на их базе и создавались упомянутые мною бригады. А генералов зачисляли в резерв нашего управления – здесь на них была возложена задача «нетеоретического формирования». Суть ее я объясню несколько ниже.

Всех генералов этой группы хорошо знал начальник ГАБТУ Я.Н. Федоренко, да и мы все в управлении относились к ним с подчеркнутым уважением – как за проводимую ими работу, так и за первые боевые дела. Генерал Соломатин, например, был вскоре награжден орденом Красного Знамени – за участие в приграничных сражениях.

Резерв при управлении существовал недолго. Генералы Кривошеин, Чернявский возглавили другие управления нашего главка, генералы Соломатин, Куркин и ряд других уехали на фронт.

Наиболее наглядно о нашей работе можно рассказать только на примере какого-то конкретного дела. Таким делом – причем в невиданных ранее масштабах – стало формирование танковых бригад. Это было не переформирование, как раньше, а создание на пустом месте одновременно 120 новых бригад. Задача эта может на первый взгляд показаться фантастической, но был приказ Ставки, основанный на реальных возможностях.

Во-первых, имелись в немалом количестве обученные и подготовленные, получившие боевой опыт резервы танкистов – командиров и экипажей.

Во-вторых, в стране существовала высокоразвитая танковая промышленность. Так, в июле 1940 года, за год до начала гитлеровской агрессии, на конвейер было поставлено производство танка Т-34, за первое полугодие 1941 года было выпущено 1110 таких машин. За тот же период было изготовлено 393 тяжелых танка КВ, броню которых вражеские орудия не могли пробить даже с самых близких дистанций. К сожалению, доля новых танков в войсках составляла к началу войны лишь 18,2 процента от общего количества машин.

С началом войны танковые заводы, расположенные на Волге и за Уралом, значительно повысили свою производительность. В то же время энергично осуществлялись меры по эвакуации предприятий из европейской части страны, из районов, куда нацелился удар гитлеровцев. Были вывезены Харьковский и Сталинградский заводы, частично эвакуирован ленинградский Кировский завод. Ничего из оборудования наших танковых предприятий гитлеровцам не досталось.

Промышленность наша выпускала не только современные машины, приходилось производить и устаревшие к тому времени Т-26 и бэтушки, другие модели. Но даже легкие Т-60 в сочетании с тридцатьчетверками показывали себя неплохо.

База и условия для создания 120 бригад были, и мы начали их формирование с первого номера. Хотя, насколько помнится, самые первые бригады были созданы еще до директивы Ставки.

Мы должны были разработать план формирования, определить места дислокации бригад по направлениям – так, чтобы они могли кратчайшим путем выйти на боевые рубежи. Для этого следовало не только указать место на карте, но и подробно выяснить, какие условия, какая материальная база там есть. Строить казармы, танкопарки и прочие необходимые сооружения осенью 1941-го не было ни сил, ни возможностей.

На полу в кабинете генерала Волоха была разложена громадная карта-склейка. Цветными карандашами были обозначены места формирования бригад, направления, на которых планировалось использовать эти части. Мы с Петром Васильевичем на животах исползали эту карту, нанося на нее обстановку, фиксируя изменения…

Задачу формирования частей более-менее успешно решали наши автобронетанковые центры – такие как Московский, Горьковский, Владимирский. В каждом находился небольшой руководящий аппарат, были созданы сносные условия для жизни и боевой учебы личного состава. Один из лучших АБТ-центров существовал во Владимире – специальная база в Костереве. Там с довоенной поры оставались хорошо оборудованные учебные поля, стрельбища, полигоны. В других местах все было гораздо скромнее.

Не таким уж коротким был путь танкиста к передовой. Обычно он начинался в учебном полку, где воины знакомились с азами – стрельбой, вождением, технической подготовкой. Из учебных бойцы направлялись в запасные полки при танковых заводах. Там они получали машины, здесь же проходило «слаживание» экипажей для совместных действий. После того танки с экипажами приходили в АБТ-центры.

Путь был неблизкий, учителей было немало, а вот результат не всегда оправдывал затраты сил и времени – на некоторых этапах бойцов учили «чему-нибудь и как-нибудь». Не то из-за нехватки времени и сил, не то уповая, что другие доучат. Мы не единожды поднимали вопрос о необходимости совершенствования подготовки танкистов, и через некоторое время он был решен. Но это произошло позже…

К заданию по формированию бригад мы отнеслись с особой ответственностью, понимая, что оно имеет большое перспективное значение. Бригады – основа для дальнейшего совершенствования танковых войск, основа для формирования соединения. Однако, как это сегодня ни кажется странным, даже в то роковое время важность нашей задачи оказалась понятна не всем.

В состав танковой бригады входил батальон мотострелков или автоматчиков. Личный состав для этих подразделений передавался нам Главным управлением формирования и укомплектования войск РККА, «ведомством Щаденко», как мы его называли. Начальником Главупрформа был армейский комиссар 2-го ранга Ефим Афанасьевич Щаденко – герой Гражданской войны, член Реввоенсовета Первой конной армии. Человек это был добросовестный, хороший исполнитель. Хотя перед войной он был комиссаром Академии имени М.В. Фрунзе, но сам должной военной подготовки не имел. Видимо, именно по этой причине он слишком многое передоверял своим подчиненным – а это, особенно в то время, было неправомерно, ведь в важнейших вопросах формирования нужно должным образом вникать в самые разные проблемы, координировать действия коллектива. Может быть, я очень строг, но мне сдается, что аппарат Главупрформа не отличался высокой честностью, некоторые товарищи пользовались слабостью своего начальника.

Вернувшись из одной формируемой бригады, я положил на стол генерала Федоренко фотоснимок и диаграмму. На фотографии была шеренга солдат: щупленьких, неказистых, а ростом, как говорится, кто в лес, кто по дрова. Один вымахал под два метра, другой ему чуть ли не по пояс приходился. Эти перепады роста были вычерчены на диаграмме.

– Что это? – удивился Яков Николаевич.

– Наши автоматчики, те, что «ведомство Щаденко» присылает. На диаграмме только одногодки показаны – и то какая разница!

– Надо же, какое местничество развели! – возмутился генерал.

Удивительно: даже тогда находились бюрократы, которые пытались решать прежде всего свои узковедомственные задачи. Эти заботы становились для них важнее задачи защиты Родины. Считали, мол, у танкистов свое Управление формирования, нам они не подчинены – вот и отдадим им, что поплоше. А учесть, что этим бойцам-бедолагам нужно будет за танками многие километры бежать, сутками с брони не слезать, – о том как-то не думали.

Яков Николаевич доложил Щаденко о таком недопустимом отношении к делу. Виновные были строго наказаны, и больше к Главупрформу у нас подобных претензий не было.

Кстати, с Ефимом Афанасьевичем мне тогда приходилось встречаться довольно часто, хотя это и не предусматривалось моими непосредственными обязанностями. Но когда необходимо было решать какой-то штатный вопрос, генерал Федоренко обычно просил:

– Николай, будь другом, сходи к Щаденко. Ты с ним разговаривать умеешь…

Мы с Яковом Николаевичем всесторонне обсуждали интересующий нас вопрос – то есть увеличение каких-то штатов. Допустим, в двадцати наших организациях необходимо было прибавить по десять человек. При условии жесточайших лимитов того времени это было делом непростым.

Я приходил к начальнику Главупрформа и докладывал:

– Товарищ армейский комиссар 2-го ранга! У нас есть предложение: в двух наших организациях можно сократить по пяти штатных единиц. Вот проект…

– Дельно! – одобрял Щаденко. – Давай-ка, давай познакомимся!

Изучив документы, заключал:

– Молодец, должный государственный подход имеешь.

Окрыленный похвалой, я говорил скромно:

– Да, у нас еще один проектик есть, – и клал на стол другую бумагу, – про увеличение штатов.

Ефим Афанасьевич читал, кивая, и резюмировал:

– Если надо – что поделаешь?

Потом все удивлялись – как это у меня получается? Но наш секрет мы с Федоренко хранили в тайне. Сейчас, правда, не очень мне ловко вспоминать о таком «тактическом маневре», но, на мой взгляд, ничего лишнего для себя мы не просили – штаты увеличивали не в своем управлении, а в боевых частях. Так что хитрость эта не была особенно зазорной.

Большая сложность заключалась в том, что нам нужно было не только организовать процесс формирования – то есть соединить в определенном месте танки, экипажи, боекомплект, подразделения обеспечения и все прочее, составляющее в сумме понятие «бригада», но и вывести ее в район предстоящих или идущих боевых действий, передать командованию. Вот это, как правило, и делала упомянутая мною группа генералов. Им, опытным военачальникам, генералам, было легче обеспечить скорейшую передачу бригад по назначению и в случае необходимости – сподручнее принимать на себя командование, организовывать боевые действия. А это приходилось нередко…

Но и руководству управления приходилось заниматься не только «теоретическим» формированием, то есть разработками на бумаге. Порой мы тоже отправлялись на фронт с только что сформированными частями и также, если была нужда, сами располагали на позициях танки, принимали командование и не уходили с переднего края до тех пор, пока не отбивали очередную атаку врага. Командировки эти были недолгими: фронт подкатывался к Москве, так что наши эшелоны, каждый из которых вез по 32 танка – бригаду, – проходили до передовой совсем короткий путь.

Сам я 6 октября выводил в район Гжатска 19-ю танковую бригаду полковника Сергея Андреевича Калиховича. Дни были повсеместно очень тяжелые, гитлеровцы наступали, но я не заметил в частях 16-й армии генерала К.К. Рокоссовского[48], куда передавал бригаду, ни паники, ни растерянности. Наоборот – в минуты высочайшей опасности люди еще более подобрались, во всем чувствовалась наивысшая напряженность, каждый боец и командир находился на своем месте, четко выполнял свою задачу.

Было приятно, что бригада эта была из наиболее укомплектованных, подготовленных, вполне боеспособной.

– А генерал Рокоссовский – из наших, из танкистов, – сказал мне потом Федоренко. – В начале войны мехкорпусом командовал.

19-я бригада, полностью укомплектованная тридцатьчетверками, явилась хорошим подспорьем для 16-й армии, сумела нанести гитлеровцам серьезный урон. Вот как писал о танках Калиновича немецкий генерал Блюментрит: «Во время сражения за Вязьму появились первые русские танки Т-34… В районе Вереи танки Т-34, как ни в чем не бывало, прошли через боевые порядки 7-й пехотной дивизии, достигли артиллерийских позиций и буквально раздавили находившиеся там орудия. Понятно, какое влияние оказал этот факт на моральное состояние пехотинцев. Началась так называемая танкобоязнь».

Несколько позже, уже в составе 5-й армии генерала Лелюшенко, 19-я бригада сражалась на подступах к Бородинскому полю против полка моторизованной дивизии СС «Райх». Эсэсовские танки были встречены тридцатьчетверками входившего в бригаду 19-го танкового полка майора Н.М. Филиппенко. Двадцать дымных костров зажгли его бойцы на поле боя, а оставшиеся вражеские машины повернули вспять. В боях отличились начштаба бригады Герой Советского Союза майор Н.П. Ильченко – халкинголец, выпускник академии, он пропал без вести в летних боях 1942 года, заместитель комбрига подполковник Ф.Ф. Кудряшов, политруки М.Г. Маслов и С.К. Марунов.

На подступах к Бородину на самом легендарном поле покрыли себя неувядаемой славой танкисты 18-й бригады подполковника А.В. Дружинина, 20-й бригады полковника Т.С. Орленко, подразделения 22-й бригады под командованием К.Г. Кожанова.

Эти части формировало наше управление, и потому в каждом их боевом успехе мы видели итоги своей работы. В наши сердца вселяло гордость сознание того, что и на Можайской линии, и в составе Вязьминской группировки, сковавшей действия двадцати восьми гитлеровских дивизий, рвавшихся к столице, были вновь созданные танковые бригады, которые успешно и уверенно выполняли свои задачи.

Осенью 1941-го, бывая на передовой, в действующих частях, я встречался с такими прославленными танкистами, как П.А. Ротмистров, М.Е. Катуков, С.И. Богданов, В.Т. Вольский. Этих замечательных, талантливых военачальников знал я и прежде, но теперь встречи наши были более деловыми, предметными, а потому – намного интереснее, содержательнее. В экстремальных ситуациях люди раскрываются в большей степени, порой – с самой неожиданной стороны. Именно в дни Московской битвы по-настоящему проявился талант многих командиров и генералов, ставших впоследствии крупными полководцами и военачальниками. Так, Михаил Ефимович Катуков в боях за столицу командовал 4-й танковой бригадой, первой в наших войсках получившей наименование гвардейской. Большой вклад в защиту Москвы внесла и 8-я бригада, и 3-я танковая бригада Павла Алексеевича Ротмистрова. А судьба Дмитрия Даниловича Лелюшенко! В октябре 1941-го он уже командовал войсками 5-й армии.

Это были дни ожесточенных боев, в ходе которых люди проявляли лучшие свойства своего характера, свою человеческую сущность. Это было время беспримерного героизма и мужества, небывалых в истории подвигов. О них писали и, несомненно, еще много напишут непосредственные участники событий. Я же хочу рассказать о том, что больше всего запало в душу мне самому: о параде 7 ноября 1941 года на Красной площади. Его также с полным основанием можно назвать подвигом. Волею судьбы мне посчастливилось участвовать в подготовке этого парада.

Из танковых бригад, находившихся в Московском АБТ-центре, была сформирована танковая группа парада. Командовать ею поручили заместителю начальника ГАБТУ генерал-лейтенанту танковых войск В.А. Мишулину, удостоенному звания Героя Советского Союза в июле 1941-го. Начальником штаба группы назначили полковника Девятова, зампомтехом – также заместителя начальника ГАБТУ генерала И.А. Лебедева, комиссаром – меня. В мое распоряжение вошли политработники всех бригад.

Мне памятны долгие ночные тренировки довоенной поры – к парадам на Красной площади всегда готовились длительное время. Но теперь, в ноябре 1941-го, для этого не было ни времени, ни условий. Необходимо было соблюдать строжайшую секретность – вражеские полчища находились у самых стен города. И все же к параду необходимо было тщательно подготовиться.

Главной нашей задачей была подготовка техники. Особой трудности в том не возникало – экипажи знали, что впереди напряженные бои, а жизнь танкиста нередко зависит от состояния его машины. Не вызывал у нас сомнения и уровень подготовки экипажей: мы главным образом имели дело с людьми, уже побывавшими в боях.

Самым сложным делом оказалось ознакомить личный состав с особенностями маршрута движения. Непосредственно перед выходом мы, как могли, организовали информацию об особенностях прохождения по Красной площади, привлекли к этому тех командиров и бойцов, которые участвовали в довоенных парадах. Все же, как известно, лучше один раз увидеть… Но еще лучше – попробовать. Однако провести хотя бы одну тренировку на танках у стен Кремля мы не могли. А вот репетицию – тем методом, что зовется «пеший по-танковому», – провести было вполне в наших силах.

Зачем такая тренировка проводится, бойцы и командиры не знали. Им сказали просто: возможно, что именно здесь, мимо Кремля, пройдет ваша дорога на фронт… Если бы не комендантский час, москвичи, несомненно бы, удивились, увидев, как в одну из ночей по Красной площади, каким-то совершенно непонятным для непосвященных образом, ходили танкисты – они промеряли маршрут. Так, если есть возможность, делается перед боем. Методом «пеший по-танковому» экипажи изучают местность, на которой им предстоит воевать.

В полночь, когда стрелки курантов на Спасской башне начали отмерять минуты нового дня – 7 ноября, танки с мест сосредоточения двинулись к Ленинградскому проспекту, чтобы выйти на улицу Горького и следовать к Красной площади.

Ядром нашей танковой колонны стала 31-я бригада полковника А.Г. Кравченко – трехбатальонного состава, порядка полусотни танков. Вывели батальон – десять машин – тяжелых танков КВ. Дивизия НКВД имени Ф.Э. Дзержинского выставила батальон бэтушек, которые шли, в общем-то, для количества и, насколько помню, на фронт не направлялись. Еще было какое-то количество легких Т-60. Точно не скажу, но всего машин оказалось свыше двухсот.

Погода в эту ночь выдалась прескверной: ветер, снег с дождем, низкая облачность. Нам она казалась в радость – обнадеживала, что в день праздника гитлеровская авиация не станет рваться к Москве. Так что, хотя управлять танками в таких условиях было весьма трудно, мы были спокойны – опытные механики-водители вели машины без происшествий.

Управление танковой группой во время парада было организовано так: штаб находился в помещении Моссовета; выпускающая группа, в которой был и я, расположилась у Исторического музея. Возле музея находился головной танк, открывавший прохождение колоны, а напротив, у храма Василия Блаженного, стояли эвакосредства – тягачи, ремонтные «летучки». Там же, у собора, находилось наше самое ответственное подразделение – группа, принимавшая танки. При ней был генерал Лебедев.

Войска выстраивались на Красной площади… Утро было хмурое и ветреное. Снегопад не прекращался. И вот когда над площадью разнесся звон курантов, отбивших восемь часов, непривычно раннее для такого случая время, перед замерзшими рядами появились верхом маршал С.М. Буденный и командующий парадом генерал П.А. Артемьев. Начался объезд войск, приветствия. Затем выступал И.В. Сталин. С затаенным дыханием слушали мы слова Верховного. Особенно взволновала нас заключительная часть его краткой, но очень сильной, эмоциональной речи:

– Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойны этой миссии. Война, которую вы ведете, есть война освободительная, война справедливая. Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ великих предков – Александра Невского, Кузьмы Минина, Дмитрия Пожарского, Александра Суворова, Михаила Кутузова… Пусть осенит вас победоносное знамя великого Ленина! За полный разгром немецких захватчиков! Смерть немецким оккупантам! Да здравствует наша славная Родина, ее свобода, ее независимость! Под Знаменем Ленина – вперед, к победе!

В ответ над площадью прокатилось такое громогласное «ура», что его, кажется, услышал и враг, стоявший под стенами Москвы, а раз услышал – не мог не содрогнуться.

Прозвучали слова команды, началось торжественное прохождение… Наконец настал наш черед. Зарокотали двигатели, загрохотали по брусчатке танки. С волнением и гордостью смотрели мы на проходившие боевые машины. Мы понимали – танки эти станут серьезным подспорьем для защитников столицы. Ну а по цифре 31 – номеру бригады – было видно, что задача по формированию танковых частей решается успешно, в должные сроки.

Парад заключали тяжелые КВ, шедшие повзводно, по два танка в ряд. Вот уже и последний взвод миновал Мавзолей. Облегченно вздохнув – все прошло должным образом, – мы уже собирались покинуть свой пост, как вдруг увидели, что со стороны храма Василия Блаженного в нашу сторону движутся… два КВ! Остановить идущий по-боевому, с закрытыми люками танк – дело непростое. Тем более в условиях, когда снегопад ограничил до минимума и без того очень небольшой сектор обзора командира и механика-водителя. Все же совместными усилиями мы смогли задержать этот взвод почти против самой гостиницы «Москва».

Что же произошло?

В конце площади танки встречала группа приема. Конечно, к завершению парада все изрядно намерзлись, промокли. Когда показались последние боевые машины, один из командиров не придумал ничего лучше, как поторопить экипажи. В руке у него, как положено, было два флажка – белый и красный – и он махнул ими по ходу движения. Мол, поторапливайся! А взводный, лейтенант, только-только закончивший училище, понял команду буквально, как учили: сигнал «все кругом». Хотя он удивился, но по неопытности решил: раз командуют, значит, так и надо. Взвод двинулся обратно. К счастью, трибуна Мавзолея была уже пуста.

Когда мы добрались в ГАБТУ, то сразу были вызваны к генералу Федоренко. Ждали взбучки, но Яков Николаевич принял нас очень хорошо, высоко оценил действия танкистов на параде, от имени Верховного объявил благодарность. Конечно, мы доложили о происшествии, но генерал посоветовал не падать духом, ничего страшного не произошло…

Да, несмотря на некоторые мелкие огрехи, парад прошел благополучно. Самым убедительным свидетельством тому стали звонки с фронтов, из управлений начальников бронетанковых и механизированных войск – прямой репортаж о параде транслировался по Всесоюзному радио. Мне, как комиссару управления, звонили в короткие промежутки между напряженнейшими кровопролитными боями командиры-танкисты. Они говорили, что это просто знаменательно, что, несмотря на все трудности, 7 ноября была соблюдена славная традиция военных парадов на Красной площади. Значит, есть еще резервы у Красной армии, несокрушим ее боевой дух, уверены в победе советское правительство и руководство партии большевиков. В общем, сильная Россия-матушка!

Таково было общее мнение.

Все же, несмотря на мужество советских воинов, героические усилия защитников Москвы, противник продолжал движение вперед. 15 ноября возобновилось наступление гитлеровцев на город, обстановка резко усложнилась. 16 ноября генерал Федоренко собрал у себя руководство всех управлений, подчиненных ГАБТУ, сориентировал нас в обстановке:

– Товарищи! На сегодняшний день положение, пожалуй, в шестнадцать раз тяжелее, чем было всего месяц назад – 16 октября…

Дату эту Яков Николаевич назвал не случайно: в тот день в Москве была начата частичная эвакуация.

Прямо скажем, организована она тогда была не блестяще…

Возвращаясь в Москву из очередной командировки, я увидел на шоссе лавину машин, двигавшихся в сторону Горького. Сначала автомобили шли в один ряд, потом в два, в три, и, наконец, машины пошли в четыре ряда, полностью запрудив шоссе. Нам пришлось съезжать на обочину, пробираться вдоль шоссе, так что в Москву приехали мы уже под покровом ночи. А на магистрали образовалась громадная пробка, которую долго-долго растаскивали прибывшие военные регулировщики. Словом, как мы тогда говорили, «великий драп, официально именуемый частичной эвакуацией», проходил с большим трудом…

На совещании каждый из нас получил задание отправляться в АБТ-центры, в места формирования бригад, чтобы проверить, в каком состоянии они находятся, чем снабжены машины, как экипированы люди. Нужно было уяснить также степень обученности и подготовленности экипажей, определить, сколько времени потребуется для того, чтобы каждая часть, каждое подразделение было готово к вводу в бой. Своим присутствием, работой на местах мы должны были мобилизовать как руководство, так и личный состав подразделений на быстрейший ввод бригад в строй.

Ускорить этот процесс необходимо было потому, что под Москвой враг снова перешел в наступление – оказалось, это было его последнее наступление, последняя попытка прорвать нашу оборону. Тем временем советские войска готовились к контрудару. А для этого нужны были танки.

Находясь в АБТ-центрах, мы должны были не только обеспечить скорейшее формирование бригад, но и полное их укомплектование: экипировать людей, полностью обеспечить по нормам, а где можно – и сверх норм – боеприпасами, горючим, продовольствием. Ведь впереди наших танкистов ждали оборонительные бои и решительный переход в наступление.

Я выехал в Горьковский АБТ-центр, к полковнику М.П. Шемякину, где дела обстояли не совсем благополучно: установленные сроки формирования не выдерживались. По тому же поводу там уже находился некоторое время генерал М.Д. Соломатин, вскоре и назначенный начальником этого центра.

Работа наших товарищей принесла ощутимую пользу – к столице прибывали новые бригады, хорошо оснащенные и подготовленные, вооруженные первоклассной боевой техникой.

К слову, о технике. Еще в ходе летних боев было доказано преимущество наших танков над немецкими. Зима показала отставание немецкой инженерно-технической мысли в области танкостроения с еще большей убедительностью. Вот отрывки из воспоминаний известного гитлеровского генерала-танкиста Гейнца Гудериана:

«Действиям 24-го танкового корпуса в значительной степени мешала гололедица, ибо при отсутствии специальных шипов для гусениц танки не могли преодолевать обледенелые склоны».

«Гололедица сильно препятствовала действиям танков, тем более что шипы еще не были получены. Из-за морозов потели стекла танковых приборов, а специальная мазь, противодействующая этому, до сих пор не была получена… Горючее частично замерзало, масло густело».

«Русские хорошо снаряжены и подготовлены к зиме; а у нас ничего нет».

Немало подобных сетований можно найти на страницах его книги, названной с нарочитой скромностью «Воспоминания солдата».

В отличие от немецких танков наши боевые машины хорошо проявляли себя и в зимних условиях. Это не было случайностью – еще зимой 1940 года два опытных образца танка Т-34 совершили пробег из Харькова в Москву и обратно. За рычагами одной из машин сидел конструктор Михаил Ильич Кошкин. В сложных условиях наши специалисты опробовали свое детище, подписали ему «путевку в жизнь». К сожалению, к огромному сожалению, во время этого пробега Михаил Ильич простудился, заболел воспалением легких и вскоре умер. Государственная премия СССР за создание тридцатьчетверки была присуждена ему посмертно, в 1942 году…

Нелегкой была судьба этого человека. В 1939 году его вдруг обвинили в сознательном вредительстве, в умышленном срыве правительственного задания по созданию среднего танка. Если бы не решительное заступничество Алексея Алексеевича Епишева, который, как я уже писал, был парторгом ВКП(б) на Харьковском заводе, мы бы могли лишиться и конструктора, и танка. На счастье, Кошкина удалось отстоять от ложных обвинений. А в 1942 году из ворот одного из танковых заводов ушел на фронт Т-34 с надписью на башне – «Кошкин». Танку было присвоено славное имя его создателя.

Проходившее в сложных условиях контрнаступление Красной армии позволило отбросить гитлеровцев от Москвы на 150–300 километров. Но большего сделать не удалось. Главную причину здесь вижу в том, что мы в ту пору не располагали крупными танковыми и механизированными соединениями, без которых невозможно было осуществлять наступательные операции огромного размаха. На повестку дня вставал вопрос формирования танковых и механизированных корпусов.

Наше управление находилось в подчинении Главного автобронетанкового управления РККА, и мне хочется подробнее рассказать о людях, возглавлявших эту организацию. Мне довелось немало работать под непосредственным руководством начальника ГАБТУ (с декабря 1942 года он назывался командующим бронетанковыми и механизированными войсками РККА – заместителем наркома обороны) генерал-лейтенанта танковых войск Якова Николаевича Федоренко. Его комиссар – армейский комиссар 2-го ранга Николай Иванович Бирюков – являлся моим непосредственным политическим руководителем.

Люди эти стали для меня не только начальниками, но и наставниками. Ведь я тогда только шагнул за тридцать, не имел достаточного опыта организации партийно-политической работы, да и многие вопросы деятельности такой махины, каким являлось наше управление, были для меня не всегда ясны. Видимо, из-за этого, а также потому, что наше управление считалось ведущим, оба этих начальника как-то выделяли меня среди других комиссаров, больше мной занимались. Мне это помогло получить хорошую подготовку в политической и штабной работе.

Яков Николаевич был примером для каждого командира танковых войск. Очень подтянутый, несмотря на некоторую полноту, энергичный и вместе с тем очень пунктуальный человек, обладавший прекрасной тренированной памятью, глубокими знаниями техники, богатым жизненным опытом.

Вспоминаю: докладывают ему о состоянии одной из формируемых бригад. Мол, в настоящее время там налицо столько-то танков, столько-то экипажей.

– Постой, постой! – вдруг прерывает Федоренко. – Неделю назад вы мне докладывали, что там в наличии пятьдесят один танк. Почему же их сегодня только сорок семь? Куда вы четыре машины подевали?!

Этот случай, кстати, произошел со мной в дни Московской битвы. Заместитель начальника бронетанковых и механизированных войск Западного фронта Ивакин – такой, кажется, была его фамилия – «по дружбе» выпросил у меня три танка. В долг, на время…

– Не сомневайся, отдам! – горячо заверял он. – Знаешь ведь, какая у нас обстановка!

Я знал, поэтому из нашего резерва выделил ему под честное слово три машины. Волоха информировать не стал, полагая, что к обусловленному сроку танки вернутся на место… Однако то ли те самые машины сожгли в бою, а Ивакину свои «кровные» танки отдавать не хотелось, то ли он просто решил, что война все спишет, а управление не обеднеет, но машины ко мне не вернулись. Тут уже пришлось во всем признаваться генералу Федоренко, получать от него хороший нагоняй за покладистость и доверчивость.

– Ты же знаешь, товарищ Сталин считает каждый танк, находящийся в резерве, – выговаривал мне Яков Николаевич. – А ты тридцатьчетверки направо-налево раздаешь!

В общем, досталось мне тогда – и поделом…

К подчиненным Яков Николаевич был строг и требователен, но в то же время мог запросто поговорить с любым командиром, принять во внимание его мнение. Даже совещания в ГАБТУ он проводил по-особому: почти не говорил сам, решительно отвергал длинные монологи, заставлял думать и рассуждать подчиненных. Допустим, докладываешь ему о чем-то наболевшем, хочешь получить совет, указания, а Федоренко один наводящий вопрос задаст, другой – чувствуешь, картина вроде бы проясняется. К концу своего выступления уже формируешь конкретное предложение по вопросу, поставившему тебя в тупик.

При всей своей высочайшей требовательности Яков Николаевич очень дорожил людьми. В войну и нам, в тылу, приходилось работать сутками, порой забывая про еду и сон. Забывали все, но только не Федоренко. Бывало, поздно вечером ожидали мы очередную сводку, чтобы подготовить предложения, представить их Верховному. Получался маленький перерыв. Яков Николаевич как бы невзначай спрашивал у кого-либо:

– Вы, наверное, ничего еще и не ели?

– Да как-то не до того было, товарищ генерал…

– Ничего, дело поправимое. Заходите ко мне, товарищ!

В его кабинете была уже приготовлена нехитрая снедь – горячий чай, бутербродики…

Потом обсуждали сводку, готовили предложения. А позади уже оставался напряженный день, звонки с фронтов, оперативные решения и многое иное, из чего складывается работа штабного офицера. Чувствуя, что мы устали, начали непроизвольно отвлекаться, а кое-кто даже не в силах был сдержать зевоту, Федоренко вдруг говорил:

– Товарищи командиры! Минуту внимания…

Все настораживались, отрывались от дел.

– Вот, помнится, случай был, – начинал Яков Николаевич с многозначительной улыбкой. – Приходит как-то раз…

Дружный хохот перекрывал последние слова генерала, рассказавшего нам анекдот. И не было больше зевающих, все вновь концентрировали внимание на деле. Наконец мы заканчивали подготовку документа, и его отвозил к Сталину либо сам Федоренко, либо ехал кто-то из других руководителей ГАБТУ. Вновь получалась довольно длинная, не меньше часа, пауза. Уходить спать было нельзя: Верховному могли срочно потребоваться уточнения или предложения. Случалось, что наоборот – решение мог принять он сам, и тогда у нас без всякого перерыва начинался следующий рабочий день. Чтобы заполнить эту паузу, Федоренко и Бирюков придумали устраивать просмотры фильмов. Не документальных лент, трофейной кинохроники и прочих картин, с которыми нам нужно было знакомиться в служебное время, а комедий, фильмов опереточно-развлекательных – для поднятия бодрости и настроения.

Работа в ГАБТУ была очень тяжелой и напряженной. Никто не считался ни со временем, ни с усталостью. Яков Николаевич Федоренко, его заместители и подчиненные выполняли задачи огромных важности и масштаба. На их плечи легла титаническая ответственность за создание «броневого щита Родины», как называли газетчики наши бронетанковые и механизированные войска, основную ударную силу армии. Титанические нагрузки не проходят даром. Маршал бронетанковых войск Я.Н. Федоренко скончался очень рано – сразу после войны, едва перешагнув рубеж своего пятидесятилетия…

Отмечу, что И.В. Сталин не только хорошо знал начальника ГАБТУ, но и относился к нему с особой симпатией, прислушивался к его мнению, советовался с ним.

А как вообще относился Верховный к военачальникам-танкистам? Вопрос этот очень интересный, тем более сейчас, когда многие авторы, особенно из числа молодых, на все лады перечисляют разного рода негативные факты. Но ведь не только из темных пятен состоит наша история. Если бы это было так, то мы никогда бы не выиграли той войны.

Об отношении Сталина к нашим танкистам знаю я не понаслышке. Командиры различных рангов, бывавшие в Кремле на приеме у Верховного, обычно потом заходили в наше управление и подробно рассказывали о встрече, беседе с Иосифом Виссарионовичем. Это делалось не только в порядке информации, из желания поделиться. Обычно в ходе таких встреч принципиально решались всевозможные вопросы, и нашему управлению предстояло проводить в жизнь указания Верховного.

Несколько ниже я буду рассказывать о том, как по просьбе командарма генерал-лейтенанта танковых войск П.С. Рыбалко были внесены существенные изменения в штаты танковой армии. Как Сталин инструктировал генерал-лейтенанта танковых войск А.Ф. Попова в связи с предполагаемой передачей его корпуса в состав Войска польского…

Мне кажется, наиболее умно и правдиво рассказал об отношении Сталина к военачальникам в годы Великой Отечественной войны наш замечательный писатель К.М. Симонов[49] в недавно увидевших свет воспоминаниях «Глазами человека моего поколения».

Не собираюсь пересказывать Симонова, обобщать вышесказанное мною самим или тем более писать о безграничной заботе И.В. Сталина о военных кадрах. Ведь были предвоенные годы, были репрессии, ослабившие нашу армию. Но во время войны, когда нашей Родине угрожала смертельная опасность, Верховный Главнокомандующий стал относиться к военачальникам совершенно по-иному… Примеров тому я приведу еще немало.

Вернемся к делам и людям нашего ГАБТУ. Армейский комиссар 2-го ранга Н.И. Бирюков был личностью несколько иного склада, чем генерал Федоренко. Тоже очень требовательный, работоспособный, но, несмотря на комиссарскую должность, человек довольно замкнутый, суховатый. Взять такой пример: он дружил с начальником Главного разведуправления РККА генералом И.И. Ильичевым. Из того, что Бирюков нередко ездил к нему узнавать положение дел на фронте, секрета не делалось. Кажется, уж нам-то, непосредственным подчиненным, комиссарам управлений, Николай Иванович должен бы был давать необходимую для работы информацию – однако он предпочитал отмалчиваться. Впрочем, я пользовался некоторым его благоволением.

К чести Н.И. Бирюкова отмечу, что танкист он был прекрасный. Даже начинал учебу в Академии механизации и моторизации, но потом по каким-то причинам перешел в Военно-политическую академию имени В.И. Ленина.

Как и положено комиссару, Николай Иванович занимался не только партийно-политической работой, но и выполнял конкретные задачи контроля за формированием, организацией обучения и боевой подготовкой частей, производства и ремонта танков. Работал напряженно, не щадя себя. Ежедневно засиживался за полночь, что порой оказывалось свыше его сил.

Случалось, придешь к нему на доклад по штатным вопросам глубокой ночью, дашь ему бумаги – он читает, читает, да и заснет над ними. Прокашляешься осторожно – проснется, дочитает, подпишет. Утром – телефонный звонок от Бирюкова.

– Зайди! Ты, помнится, должен мне штатное расписание принести…

Приходишь, докладываешь, что все уже им прочтено и завизировано.

– Вот и ваша подпись, Николай Иванович!

– Где? Действительно, моя… Но как же я мог эту бумагу подписать, если в глаза ее не видел? – искренне удивлялся он.

Были у меня в отношениях с Бирюковым некоторые шероховатости, однако, несмотря на это, мы с ним довольно хорошо ладили, работать под его руководством было очень интересно и во многом поучительно…

В ноябре 1941-го перед нашим кправлением была поставлена неожиданная, необычная и нелегкая задача: осуществлять приемку «импортных танков». В то время нам стала поступать на вооружение «подмога» – хотя и не очень сильная, не самая большая по количеству, но в тот трудный момент – нужная и желанная. Это были английские и американские танки. Британские машины поступали с севера, через наши северные порты, американские – с юга. Мне не пришлось иметь дело с «южными» танками, а вот о «северных» есть что рассказать…

К сожалению, число боевых машин, приходивших из Великобритании, не соответствовало нарастающим потребностям Красной армии. Совсем не такое количество танков было обещано нам союзниками для борьбы с общим врагом. Все же хоть что-то, да было…

Но оказалось, что эти танки не могли сразу же вступать в бой: в трюмы судов, следовавших в составе полярных конвоев, в немалом количестве попадала морская вода. К концу пути многие танки снаружи и изнутри покрывались слоем соли, а все, что могло впитывать воду, отсыревало. Вряд ли это можно отнести к разряду случайности: многие века британцы развозили свой товар по всему миру и, определенно, накопили богатый опыт их сохранения от забортной воды в корабельных трюмах. Нам же, чтобы привести танки в боеспособное состояние, необходимо было серьезно их ремонтировать. Велено было грузить машины на железнодорожные платформы и отправлять в Горький, на автозавод.

Тут же выяснилось, что громоздкие танки не так легко поднимать нашими не слишком мощными железнодорожными кранами. Пришлось на погрузке и разгрузке использовать по два крана одновременно… Так что уже с одним этим мороки вышло предостаточно.

Самое сложное началось потом, в Горьком, где мне одно время довелось принимать эшелоны из Мурманска и Архангельска. Конечно, основную работу по встрече танков проводили должностные лица Горьковского АБТ-центра и группа офицеров нашего управления, которой руководил полковник Борис Калинин, находившийся там постоянно. Мне выпала контролирующая функция – хотя важная и необходимая, но не самая тяжелая.

В Горьком все время работали товарищи и из нашего управления, и из ГАБТУ. Ведь там, кроме АБТ-центра, располагались еще и танковые заводы, стояли запасные полки. Поэтому группы наших проверяющих, помогающих и руководящих должностных лиц ездили туда практически еженедельно. Задачу принимать английские машины получил и генерал Д.Д. Лелюшенко, находившийся в Горьком на излечении после контузии. Но важное это задание выполнял он в течение одного лишь дня – не то 15, не то 16 ноября 1941 года. Дело в том, что танки эти ему настолько не понравились, что Дмитрий Данилович, человек резкий, вспыльчивый, возмутился, высказал свою точку зрения «наверх». После этого Лелюшенко попросили спокойно долечиваться, набираться сил. А уже через несколько дней наш ДД принимал 30-ю армию.

Но возмущаться действительно было чем. Во-первых, английские машины оказались явно невысокого класса, к тому же – с незнакомой для наших механиков-водителей коробкой передач. Во-вторых, целый 5-й цех ГАЗа работал только на то, чтобы удалить из машин воду и соль, отрегулировать топливные и электросистемы, основательно попорченные за время пути. В-третьих, вскрылся еще один серьезный недостаток… Чуть ли не в самый последний момент, накануне передачи танков в боевые подразделения, оказалось, что немедленно их использовать не представляется возможным.

Когда танки первой партии были вычищены и отремонтированы, мы решили провести маленькие испытания. Проверить, не будет ли что-нибудь барахлить на ходу. Пустили машины по самым обыкновенным нашим осенним грунтовым дорогам, и – о ужас! – оказалось, что ни «Матильда»[50], ни «Валентайн»[51] по нашим трассам ходить не могут. Что ни километр – то один танк, то другой сползали в придорожные кюветы. Я понимаю, если бы разговор шел о каком-нибудь шикарном «Роллс-Ройсе», то правомерно было бы жаловаться на пресловутые русские дороги. Но ведь не лимузины были перед нами, а танки, боевые машины, которые должны маневрировать по бездорожью, двигаться по пересеченной местности, преодолевать препятствия.

И тогда нашим умельцам, как за сто с лишним лет до того знаменитому тульскому мастеру Левше, пришлось «подковывать» английские изделия. К тракам гусениц, которые, как выражаются танкисты, не могли держаться за дорогу, на ГАЗе стали приваривать шипы. Только после этой трудоемкой операции можно было пускать боевые машины импортного производства на формирование танковых бригад.

Заглядывая вперед, скажу, что мы долго не решались вводить «Матильды» и «Валентайны» в формируемые нами танковые корпуса. Ведь это, как известно, была главная ударная сила сухопутных войск, и туда, честно говоря, что попало давать не хотелось. Лишь позже, согласно соответствующим решениям Ставки, принятым не из военных, а из политических соображений, в знак уважения к союзникам, все же был сформирован мехкорпус на английской и американской технике. Он получил наименование 5-го.

Комкор генерал М.В. Волков – высокий, худой мрачный мужчина – все время жаловался на свою нелегкую судьбу и слезно просил руководство управления дать ему соединение Т-34, и уж тогда он покажет, на что способен. С просьбами избавить их от иностранных танков обращались к нам командиры разных рангов, да и солдаты тоже не жаловали те машины.

Зато на Западе много говорили о том, какую помощь они нам оказывают. Деловые круги Англии и Америки начали проявлять повышенный интерес к тому, как используется предоставленная нам техника. По этой причине, а точнее – под этим предлогом – американские и английские военные делегации, находившиеся в Москве, выражали желание побывать в Горьком – крупном центре нашей танковой промышленности. Английскую делегацию возглавлял полковник Кларк, известный, хотя и не очень широко, как опытный разведчик. С ним была группа офицеров. Соединенные Штаты представлял генерал Файмонвил, тоже с офицерами. Организовать встречу союзников поручили генералу И.А. Лебедеву, а сопровождать его – мне. Я нередко бывал в военных атташатах союзных держав, часто встречался с офицерами их миссий в управлении, владею английским языком, так что такому заданию не удивился.

Мы поехали на машине – вдвоем, без шофера. Хотя трасса сильно пострадала от неприятельских бомбардировок, отдельные участки были замощены бревнами, лежаками, было к тому же основательно грязно, но Лебедев великолепно, постоянно на высокой скорости вел машину, да еще и занимал меня разговорами. Мне, в то время тоже достаточно опытному водителю, хотелось продемонстрировать Ивану Андриановичу свои шоферские навыки, однако он ни разу не предложил мне взять руль, так что пришлось всю дорогу оставаться в роли «опытного наблюдателя».

Союзники ехали из Москвы поездом. Времени в дороге они даром не теряли – и некоторые были уже в изрядном подпитии.

По вполне понятным причинам мы не стали везти гостей в сам АБТ-центр, а поехали на учебные поля в район Дзержинска. Решили: чтобы не слишком раскрывать наши военные секреты, объединить две танковые бригады в одну – по договоренности мы должны были продемонстрировать союзникам танковую часть, оснащенную их техникой. Два батальона этой сводной бригады были на «Матильдах» и «Валентайнах», один – на американских танках[52].

Комбриг доложил гостям о состоянии части. Офицерам-союзникам предоставили возможность познакомиться и побеседовать с экипажами. Лично мне приятно было смотреть на наших бойцов. Подчеркнуто вежливые, аккуратно и по форме одетые, они держались с достоинством, уверенно вели через переводчика беседу с гостями. В экипажах оказалось немало опытных, обстрелянных бойцов. Среди них, к удивлению, оказалось несколько человек из тех, кого выводил я в резерв летом 1941-го на Северо-Западном фронте. Конечно, я их не помнил, но они меня узнали, улучили минуту и обратились с просьбой:

– Товарищ полковник! Пожалуйста, верните нас на тридцатьчетверки!

Я был в полевой форме, без звезд на рукаве, поэтому титуловали меня не «полковым комиссаром», а «полковником». Как хотелось мне помочь моим «крестникам», но сделать это я был не вправе.

После беседы провели показ боевых возможностей техники, мастерства и умения наших экипажей. Воины демонстрировали строй и боевые порядки подразделений, выполняли упражнения по вождению, показали, чем и как машины укомплектованы, провели техобслуживание.

Уверенные, умелые действия танкистов вызвали восхищение гостей. Они подробно расспрашивали нас о том, каких солдат и командиров подбирали на их танки, вновь разговаривали с бойцами. Причем, кажется, они так до конца и не поверили, что на их машины мы ставим самых обыкновенных, а не специально подобранных механиков-водителей. Но все было именно так, как мы говорили. Высокий уровень обучения личного состава стал для нас хорошим симптомом. Значит, кадры специалистов были у нас хорошо и в немалом количестве подготовлены заранее – описываемые события относятся к весне 1942-го.

После показных занятий прошел товарищеский обед. К союзникам мы отнеслись с истинно русским гостеприимством. Хотя гости наши не заставляли себя упрашивать. В результате многие господа приняли, что называется, сверх меры и после обеда заявили, что желают показать нам класс вождения танков. Конечно, посмотреть на это нам очень хотелось… К сожалению, «класса» не получилось: то ли так подействовало спиртное, то ли не все гости оказались настоящими тан кистами, но вели они машины по трассе не слишком квалифицированно – любой из наших механиков-водителей мог бы дать им сто очков вперед.

Итак, намеченная программа выполнена. Пока союзники демонстрировали свое «умение» управляться с собственной техникой, мы с Иваном Андриановичем исчезли, как говорят, «по-английски» – незаметно, не прощаясь с иностранцами. Потом уже нам сказали, что полковник Кларк очень хотел встретиться с генералом Лебедевым и очень сожалел, узнав, что мы уехали.

В Москве мы получили подтверждение, что гостям очень понравилась представленная бригада, что они восхищены теми надежными руками, в которые попала их техника.

– Эх, если бы и она еще этим рукам соответствовала! – с горьким юмором говорили у нас в управлении.

Тогдашний посол СССР в Великобритании И.М. Майский прислал в ГАБТУ официальную британскую газету «Таймс» со статьей, подробно описывавшей показ техники и проведенные учения. Были также упомянуты наши с Иваном Андриановичем имена.

«Все хорошо, что хорошо кончается», – решили мы с Лебедевым. Поездка эта имела для нас главную цель – убедить союзников продолжать и расширять поставки техники. Пусть это были и не лучшие, но все же – танки, в которых остро нуждалась наша сражающаяся армия.

Завершая эту тему, уместно вспомнить, что за все время войны по поставкам ленд-лиза Англия отправила нам 4292 танка. Цифра эта на первый взгляд впечатляет, но если учесть, что в течение трех последних лет войны наша промышленность ежегодно давала фронту свыше 30 тысяч танков и САУ, то можно по достоинству оценить английский вклад в дело формирования наших бронетанковых войск.

Вернемся к формированию танковых бригад. Процесс этот проходил в АБТ-центрах, организациях маломощных, созданных в начале войны, на скорую руку. Об эффективности боевой подготовки в тех условиях не могло быть и речи. К тому же часто центры оказывались заполнены до предела, а на очереди стояли уже следующие бригады… Объективные причины объяснения недостатков были налицо, но нельзя забывать, что именно оттуда, из АБТ-центров, части убывали на фронт, нередко – в самое пекло.

В ту пору злые языки стали подшучивать, что наше управление формирует бригады «с помощью паровоза». Один эшелон доставляет технику, другой – людей. Пока экипажи садятся в танки – подвозятся средства усиления, и вот уже паровоз тянет эшелон со сформированной, но абсолютно неподготовленной бригадой к фронту.

Конечно, все было не так и просто, но ведь в каждой шутке имеется доля правды. Очень горькой правды в данном случае. Ясно было: система АБТ-центров себя изжила, требовалась коренная реорганизация низовых органов формирования.

Мне кажется, создание подобных организаций нужно было бы предусмотреть еще до войны, чтобы с первых же дней направлять на фронт укомплектованные, подготовленные части. Но это не предусмотрели. А что было сделано?

По инициативе генерала Я.Н. Федоренко уже летом 1941 года создана стройная система формирования и подготовки танковых экипажей. В частности, существовавшие учебные полки приблизили к танковым заводам, и там, на технике, готовили военных всех специальностей – командиров танков, механиков-водителей, стрелков, заряжающих и других.

О том, как в нашей учебно-танковой части, где служил я до поступления в академию, готовили специалистов танковых экипажей, я уже рассказывал. А командиров боевых машин – причем первоначально не только тяжелых танков, но и средних – готовили военные училища. В начале же войны были созданы запасные танковые полки, где проводилось формирование и сплочение экипажей. Запасные полки существовали непосредственно при заводах, и потому воины, вместе с заводскими сборщиками, участвовали в выпуске танка, его доводке, пробном пробеге и приемке машины. Это, безусловно, помогало повышению квалификации наших специалистов. Экипаж к тому же сколачивался именно на том танке, на котором предстояло ему идти в бой.

Оттуда, из запасных полков, сформированные танковые роты поступали в АБТ-центры. В то время когда центры занимались формированием батальонов, бригад с малым количеством машин, такое положение дел вполне устраивало. Но когда стали формироваться «солидные» по количеству танков бригады и число машин в них постоянно увеличивалось по мере выпуска их заводами, то потребовалась иная организация, на которую нужно было возложить формирование крупных танковых частей.

Существовала для этого и еще одна важная причина: на повестке дня стоял вопрос формирования танковых корпусов. Но что можно было наформировать в тех «закутках», какими являлись АБТ-центры? Отрицательную роль при этом играло и то, что их начальниками становились, как правило, полковники, ранее командовавшие полками или бригадами. А тут – на тебе – создавай целый корпус. Ни знаний, ни опыта на такую организацию уже не хватало, да и воинское звание начальника центра явно было маловато: по штату в корпусе было несколько генералов.

И вот в один из дней на рубеже января – февраля 1942 года, совершенно для нас неожиданно, руководители ГАБТУ и нашего управления были вызваны к Верховному. Вместо Федоренко, выехавшего на фронт в очередную командировку, в Кремль направился его заместитель генерал Б.М. Коробков. Пошли также Н.И. Бирюков, П.В. Волох и автор этих строк.

Мы были незамедлительно приглашены в кабинет Сталина.

Точными, емкими вопросами Верховный с начала беседы настроил нас на деловой, очень предметный разговор. Он подробно расспрашивал, как проходит процесс формирования и укомплектования бригад, как мы расцениваем степень их готовности к бою, смогут ли эти части в полном объеме выполнять задачи, для которых предназначены?

– Иногда поговаривают, – сказал Иосиф Виссарионович, – что приходится направлять танки вперед, стуча рукояткой пистолета по броне. Так ли это?

– Сомневаюсь, товарищ Сталин! – твердо ответил генерал Коробков. – Хотя до меня такие слухи тоже доходят. Но согласиться с их справедливостью не могу – преувеличение. А вот то, что бойцы даже в одной роте далеко не всегда хорошо понимают друг друга, что в некоторых экипажах нет единого коллектива – это факт. Порой солдаты слишком мало знают своих товарищей и командиров…

– А в чем причина этого?

– Система наших автобронетанковых центров себя уже изжила, – не раздумывая, сказал Коробков.

– Да, я с вами согласен. Но все же, несмотря ни на что, вы не давайте отправлять на фронт недостаточно подготовленные бригады…

Упреки Сталина были вполне справедливы, мы не могли этого отрицать. Единственное, что хоть как-то оправдывало нас, так это катастрофическая нехватка времени. Ведь для того, чтобы бригада, батальон, экипаж могли вступить в бой и драться умело, квалифицированно, необходима соответствующая подготовка, определенное время, в течение которого эту подготовку можно получить. Когда же мы пытались еще больше ужать этот срок, то не успевало выработаться взаимопонимание, не появлялось доверие между людьми. Да и полученные знания не могли уложиться в голове. То же самое получалось и в подразделениях, частях. Случалось, соседние бригады с трудом достигали взаимодействия в бою. Война учила, отвергая прежние догмы: на одном энтузиазме, без должной подготовки, много не навоюешь.

Верховный сам предложил выход. Безусловно, к этому решению мы подводили его всей нашей работой, своими сообщениями и предложениями, обобщением накопленного опыта. Мы часто говорили и писали о необходимости создания такой организации, которая позволила бы командирам формируемых или доукомплектовываемых частей повести их на фронт в полностью боеготовом состоянии. Во главе этих организаций должны были встать опытные командиры – танкисты высокого ранга, способные готовить к грядущим сражениям не только части, но также соединения и объединения.

– Предлагаю назвать эту организацию, – неторопливо произнес Верховный, – «танковые военные лагеря».

И вот тут я попал в очень неловкое положение. Дело в том, что, когда мы были вызваны к Сталину, меня, как молодого и неопытного – все прочие наши товарищи бывали в его кабинете не единожды, – проинструктировали, чтобы сам я в разговор ни в коем случае не лез, а вот как спросят или хотя бы только на меня посмотрят, то немедленно докладывал бы свои мысли. Если, конечно, было что умное сказать. Так вот, мне показалось, что, сказав: «танковые военные лагеря», Верховный посмотрел на меня очень внимательно. Собравшись с духом, я уверенно ответил:

– Товарищ Сталин! Я думаю, если лагеря называются танковыми, то это уже само собой подразумевает, что они являются военными!

Возникла пауза. Теперь уже Иосиф Виссарионович действительно вопросительно смотрел на «столь смелого молодого человека», как потом назвали меня мои начальники. Затем он чуть улыбнулся и произнес с нарочитой деликатностью:

– Вы не правы. Я хочу, чтобы в этих лагерях была муштра. – Последнее слово он произнес с ударением на первый слог. – И потому подчеркиваю, что они не просто танковые, но именно – военные.

Мне оставалось только наклонить голову в знак того, что теперь-то я все уразумел. Единственное, чего хотелось, так это провалиться сквозь землю.

Между тем, убедившись, что существенных возражений не было, Сталин обернулся к В.М. Молотову, который, как я уже отмечал, курировал танковую промышленность и потому присутствовал в кабинете, сказал ему:

– Молотов, пиши!

Согласовывая с нами каждую фразу, Сталин, прохаживаясь по кабинету, стал диктовать проект создания танковых военных лагерей. Думаю, всем нам в равной степени было приятно принимать непосредственное участие в создании этого важнейшего для подготовки личного состава наших частей документа.

Вскоре бумага была готова. Иосиф Виссарионович пожелал нам, а в нашем лице, как он сказал, всему ГАБТУ, больших успехов. Если при встрече он здоровался с каждым за руку, то теперь поднял ладонь в знак общего приветствия:

– До свидания, товарищи!

Разговор был закончен. Выйдя в приемную, мы тут же, на месте, кратко подвели его итоги, а потом, продолжая обсуждение дел на ходу, направились к себе в управление.

Если говорить о каком-то моем первом впечатлении в связи с присутствием на этом приеме, то нельзя назвать его однозначным. Зная о суровом характере Сталина – естественно, понаслышке, – еще и будучи «заинструктированным», как себя надо вести, как говорить, что постоянно надо «держать ушки на макушке», я все же очень быстро освоился в кабинете Верховного, позабыл про то, что «надо бояться», что естественно: ведь тут же решался важнейший для нас вопрос, решался оперативно и положительно, Сталин показал понимание наших нужд. И даже свое уточнение к его словам я воспринял как досадное недоразумение, тут же прояснившееся.

Но потом, когда Верховный попрощался с нами, слова его «До свидания, товарищи!» прозвучали как-то очень резко, отрывисто, а в общем, сразу со всеми… Это смутило. Потом, правда, я узнал, что так он прощался всегда, со всеми, руку пожимал только один раз, при встрече.

Все же и тогда, когда мы ушли из Кремля, чувство подъема и радости превалировало над закравшейся тревогой. Действительно, этот разговор принес большую пользу нашему общему делу. Правда, Бирюков долго еще ворчал по поводу моего необдуманного выступления. На счастье, вскоре возвратился Федоренко, ему, конечно, доложили о таком «происшествии». Но Яков Николаевич не сказал мне ни слова упрека. Более того – все сразу замолчали. Уверен, наш начальник незлобливо посмеялся над моей неловкостью, а потом, как человек, привыкший и умевший ценить подчиненных по их деловым качествам, а не по каким-то тонкостям в обращении с начальством, настоятельно попросил прекратить муссировать этот эпизод. Думаю, что, несмотря на рассуждения некоторых «специалистов», что, мол, такой промашки Сталин мне вовек не забудет, Верховный недолго помнил об оплошности полкового комиссара.

Едва дошли мы до своей резиденции, как прибыл фельдъегерский офицер с Постановлением о создании танковых военных лагерей, подписанным Сталиным. Оперативность ошеломляющая! Она красноречивее всяких рассуждений доказывает огромную важность вопроса, обсуждавшегося нами в Кремле.

Создание танковых военных лагерей стало одним из отправных пунктов большого и обширного проекта по формированию танковых соединений. О необходимости этого немало говорили у нас в управлении, это все время предлагали приезжавшие с фронтов командиры и генералы. Большой интерес вызвала у нас статья полковника П.А. Ротмистрова «Минувшие и грядущие танковые бои», опубликованная в «Правде» 21 июня 1942 года. Павел Алексеевич писал:

«В прошлом году танкисты вынуждены были встретить удары огромной массы немецких танков мелкими танковыми группами, и в этих условиях было трудно полностью использовать преимущества наших машин…

Теперь мы имеем достаточно техники, достаточно сил и боевого искусства, чтобы не только отвечать на массированный танковый удар врага не менее сокрушительным танковым ударом, но и самим наносить такие удары…»

Безусловно, главное здесь следовало читать между строк, ведь это – материал из открытой печати. Но нам все было ясно. Статья Ротмистрова как нельзя лучше отражала общую точку зрения на необходимость возрождения крупных механизированных и танковых формирований.

Но, создавая танковые военные лагеря, мы не должны были прекращать формирование и доукомплектование бригад. Одновременно следовало начинать новую работу на более высоком качественном уровне: формирование танковых корпусов. Согласно плану Верховного главнокомандования, предстояло создать тридцать корпусов. За работу предстояло браться немедленно.

В нашем управлении всякая работа начиналась с определения штатного состава – в данном случае корпуса. Его разрабатывали многие должностные лица, специалисты на различных уровнях. Активно включились в дело лучшие умы нашего управления – генералы П.В. Волох и Д.И. Заев, полковники Г.С. Сидорович и Н.И. Шатров, другие товарищи. После их большой, напряженной работы исчезли все «неутыки», трудности, проблемы, дело, в конце концов, представлялось нам идеально гладким и ясным.

Основу корпуса составили три танковые и мотострелковая бригады. Боевых машин в соединении поначалу было маловато – по 53 танка в бригаде, но потом, по мере нарастающего увеличения их выпуска нашей промышленностью, количество танков начало неуклонно увеличиваться. Довольно скоро уже в запасных полках стали создаваться батальоны в количестве 32 танков – по 10 в роте и 2 командирские машины. Раньше это соответствовало бригаде, даже превосходило ее численность. Ну а в корпусах со временем одних только Т-34 стало до 300 единиц. Грозная сила, о какой мы совсем недавно и мечтать еще не могли.

В состав корпуса входили также зенитно-артиллерийский дивизион, а потом и полк, дивизион реактивной артиллерии – «катюш», подразделения саперов, связи, разведки. За время войны штатная структура корпусов, как и всех других соединений и частей, не единожды пересматривалась и совершенствовалась. Так, в состав различных соединений входили тяжелый танковый полк на КВ или ИС, легкий самоходный артполк на СУ-76, самоходный артполк на САУ-85 или СУ-100.

В состав наших первых корпусов вошли бригады, выведенные из боя. Были они изрядно потрепаны, а тут еще и руководство на фронте старалось как можно больше «ощипать» уходящую в тыл бригаду, оставляя себе все, что возможно оставить. Там вполне справедливо полагали, что наше управление побогаче, что в АБТ-центрах есть что добавить – вот и разукомплектовывали бригады немилосердно.

Доукомплектовав эти части, их направляли в танковые военные лагеря на формирование. Впрочем, первые четыре корпуса – все они шли по порядковым номерам, сначала, – нам пришлось формировать еще в изжившей себя системе АБТ-центров, так как лагеря находились в стадии создания. А некоторые корпуса были сформированы прямо на фронте – для них-то в основном и «ощипывали» достающиеся нам бригады. Для тех корпусов управление только готовило необходимые документы, добавляло технику и личный состав, а основные старания и инициативу проявляли товарищи из автобронетанковых управлений фронтов.

Обычно каждого из новых комкоров мы принимали в управлении, беседовали с ним, помогали подобрать для себя подходящие бригады. Мне хорошо запомнились встречи с бывшим начальником нашего факультета в академии генералом Д.К. Мостовенко, с командиром танковой группы ноябрьского парада 1941 года Героем Советского Союза генералом В.А. Мишулиным, с талантливым танкистом Героем Советского Союза генералом А.И. Лизюковым, который принимал 2-й танковый корпус, потом – 5-ю танковую армию и погиб в бою летом 1942-го…

Как комиссар управления, я должен был не только проводить непосредственную организаторскую работу, но в первую очередь – руководить деятельностью политсостава формируемых бригад и корпусов. С комиссарами корпусов было проще – они, как правило, раньше были комиссарами бригад, получили немалый боевой опыт. С только что назначенными комиссарами бригад дел оказалось намного больше – с ними регулярно проводились занятия, их постоянно консультировали опытные политработники. Особое внимание политсостава было обращено на вопросы воспитания у личного состава любви и интереса к технике, задачи овладения вверенным оружием, продления жизни танка. Это было чрезвычайно важно. Как известно, умелое обращение с боевой машиной, знание ее возможностей, своевременные ремонт и обслуживание позволяют дольше эксплуатировать танк. А это в тех условиях, когда наша армия остро нуждалась в боевой технике, имело особенное значение.

Штатным политработником в нашем управлении я был один, зато существовала здесь сильная, боевая парт организация. Н.И. Бирюков стремился всегда быть в курсе ее дел, требовал, чтобы я подробно информировал его о том, что в ней происходит. Тогда-то в мою практику прочно вошла такая давно оправдавшая себя форма работы, как беседы с коммунистами. Уезжал кто-либо из наших командиров на фронт, в АБТ-центр или лагеря – обязательно заходил ко мне на инструктаж, на что обратить особое внимание, что сказать людям. Возвращался – заходил опять, докладывал, что сделал по плану командировки, какие настроения среди танкистов, что говорят и думают в частях и подразделениях.

Политическое руководство в АБТ-центрах осуществляли территориальные политорганы, но и мы не забывали про эти организации. Ведь именно уровень партийно-политической работы в АБТ-центрах определял то настроение, с каким солдаты и командиры постигали военную науку и шли в бой. Вообще, у нас было взято за правило: никто в управлении не должен был за организационными, техническими и прочими вопросами забывать о задачах по воспитанию личного состава, его моральной подготовки к грядущим боям. Особенно это было важно в сложных условиях 1941–1942 годов.

В ту пору мне приходилось довольно часто выезжать на заводы. Для формирования корпусов требовались танки, танки и еще раз танки. Нужно было поставить фронту небывалое количество машин. Не скажу, что помощи ждать было неоткуда, но о том, что представляла собой союзническая «поддержка», я уже писал в начале этой главы.

Сказать, что все наши заводы быстро приступили к выпуску крайне необходимой нам боевой техники, нельзя. Нашлись на то веские объективные причины.

Так, Челябинский танковый завод был развернут на базе тракторного, Сормовский завод в Горьком – на базе судостроительного. Это, естественно, требовало замены части оборудования, немалых реорганизаций. Нижнетагильский завод, известный под номером 183, – это был эвакуированный на Урал Харьковский танковый завод. ГАЗ продолжал выпуск автомобилей, которые тоже, безусловно, были необходимы фронту. Лишь один, упомянутый уже мною, цех номер пять выпускал легкие танки Т-60 и Т-70.

Но все эти предприятия были укомплектованы подготовленными кадрами, ими руководили очень квалифицированные, опытные специалисты. Трудно пришлось харьковчанам обустраиваться на новом месте, но завод № 183 очень быстро стал ведущим, наиболее мощным в нашей отрасли. Управление наше держало его под особым контролем, всячески ему помогало. Да и вообще, все без исключения руководители ГАБТУ и нашего управления часто бывали на всех танковых заводах, вникали в заботы и нужны производства, оказывали оперативную помощь. К рабочим мы обращались с одной настоятельной просьбой:

– Товарищи! Дайте фронту как можно больше танков!

И они делали практически невозможное. Достаточно сказать, что один только Челябинский тракторный завод имени В.И. Ленина ежедневно отправлял на фронт целый танковый полк.

Я побывал на всех наших заводах. Правда, в дальнюю командировку в Челябинск, который из соображений секретности именовался в сводках Совинформбюро «Танкоградом», и в Нижний Тагил вылетал всего единожды, а вот на Сормовском и Горьковском заводах бывал часто. Один раз пришлось ехать в Горький в спешном порядке – нам сообщили, что на территорию ГАЗа упала бомба. Нужно было срочно выяснить, что случилось, кто пострадал, какой нанесен ущерб. Оказалось – ничего существенного. Как говорится, «по счастливой случайности» бомба разнесла только здание заводоуправления, в котором ночью никого не было. Цеха же продолжали работать круглосуточно.

Но позже, в июне 1943-го, завод был подвергнут массированным бомбардировкам, было разрушено 50 зданий и сооружений, более 5900 единиц технологического оборудования. Несмотря на серьезные повреждения – последствия налетов устранялись в течение трех месяцев, – выпуск танков не прекратился ни на день.

На ГАЗе, где выпускались только легкие танки, я бывал значительно реже, нежели на «Красном Сормове», где производили тридцатьчетверки. Несколько раз мне посчастливилось побывать там с заместителем наркома танковой промышленности Алексеем Адамовичем Гореглядом. Пишу: «посчастливилось», потому как это был не только большой специалист, умный организатор, но и прекрасный, обаятельный человек. Он мог запросто подойти к рабочим, завязать разговор о самом насущном, тонко почувствовать настроение собеседников, приободрить, помочь, поддержать, когда надо.

Вспоминается: как раз во время одного нашего совместного приезда в Сормово там затормозился выпуск боевых машин. Произошли неполадки с присоединением тяги к бортовым фрикционам. Оказалось, на танках слишком мало расстояние от брони к тяге, рука рабочего просто не проходила в этот промежуток. Естественно, сделали вывод о необходимости увеличить расстояние. Хотя эту задачу выполнили быстро, нельзя же было останавливать конвейер на несколько дней!

Посоветовавшись с Гореглядом, директор завода Е.Э. Рубинчик – впоследствии генерал-майор-инженер, кавалер двенадцати боевых и трудовых орденов – предложил привлечь к делу девушек-подростков, которых на заводе в ту тяжелую пору работало немало. Ручки-то у них маленькие. Объяснили, что на них вся надежда, только от них зависит, придут на фронт новые танковые формирования или нет. Девушки взялись за работу по-комсомольски – с охотой, с жаром, – и сразу все наладилось. Особенно помню одну из них – совсем девчушку, которая своими проворными, тонкими ручками делала все быстрее и лучше, нежели другие. Я попросил директора как-то отметить ее отдельно, и ей выдали сахару сверх установленной нормы, чему она была очень рада.

Помню, мы взобрались на броню нового танка, я благодарил этих милых девушек с трогательными косичками за их нелегкий труд – настоящий подвиг. По нашему предложению Ефим Эммануилович поощрил всех девушек – всех до одной.

Большую и очень необходимую работу проводило в годы Великой Отечественной войны наше управление. Но все усилия его были бы тщетны, если бы не самоотверженный труд рабочего класса, если бы не весомый вклад всей нашей промышленности. В кратчайшие сроки удалось перестроить наше народное хозяйство на военные рельсы, исправить допущенные ранее ошибки и искривления и производить первоклассную технику в количестве, необходимом для нужд фронта. В те годы на наших танковых заводах все были истинными ударниками и стахановцами – без дутых рекордов, без особых условий, которые ранее нередко создавались передовиками производства. Людей этих следует благодарить и не скупиться на похвалы. Слава их – безмерна.

Мы часто повторяли: все для фронта, все для Победы. Это было действительно так – во имя грядущей Победы люди отдавали жизнь на полях сражений, сутками выстаивали у станков. Примеров самоотверженности можно привести немало, и каждый из них явится свидетельством безмерного советского патриотизма, беззаветной любви к Родине, священной ненависти к врагу. Мне хочется рассказать еще об одном из таких проявлений самоотверженного поведения наших людей – о том, как советские люди на свои сбережения, средства, накопленные в течение всей жизни, покупали танки для Красной армии.

В ноябре 1943-го в колхозе «Красный доброволец» Избердеевского (теперь – Петровского) района Тамбовской области на общем собрании, посвященном 25-летию Великого Октября, колхозники выступали с почином: организовать сбор средств на строительство танковой колонны. Выступил председатель колхоза В.Т. Мананников, отметил, что и в трудном военном году колхоз неплохо справился с объемом работ, выполнил план хлебозаготовок и продажи хлеба государству.

– Мы вместе с Красной армией должны ковать победу над врагом – немецким фашизмом, – сказал он. – Предлагаю организовать сбор средств на строительство танковой колонны «Тамбовский колхозник».

Труженики района поддержали это предложение. Через две недели было собрано свыше 40 миллионов рублей.

9 ноября «Правда» опубликовала передовую статью «Патриотический почин тамбовских колхозников и колхозниц» и телеграмму Председателя Совета обороны И.В. Сталина первому секретарю обкома ВКП(б) И.А. Волкову, в которой выражалась искренняя благодарность труженикам Тамбовщины.

В передовой писалось: «Патриотический почин тамбовских колхозников и колхозниц – яркое свидетельство боевого единства тыла и фронта в Отечественной войне. Еще сильнее, еще дружнее работать в тылу, чтобы еще сильнее и еще дружнее были удары Красной армии, – к этому зовет всех колхозников и колхозниц, всех советских людей благородный пример товарищей тамбовцев!»

В середине декабря в Саратовском АБТ-центре, которым руководил генерал-лейтенант Н.В. Фекленко, состоялась передача танков частям и соединениям.

Большую часть машин – 161 танк – получил 2-й (затем – 8-й гвардейский) корпус генерала А.Ф. Попова. Танками тамбовчан была укомплектована 91-я бригада полковника И.Я. Кубовского. 53 танка получила 133-я бригада Героя Советского Союза полковника Н.М. Бубнова, вскоре переименованная в 11-ю гвардейскую. Другие танки были переданы в 155-ю бригаду, 128-й и 136-й танковые полки.

Колонна эта, если так можно выразиться, стала одной из первых ласточек новой формы патриотического движения тружеников тыла. Области, районы, предприятия, колхозы стали присылать средства на формирование колонн, покупку отдельных танков. Присылали деньги и семьи, граждане-патриоты. Кто присылал сотни и тысячи, кто – лишь несколько рублей, прося включить эти деньги в общую сумму на строительство танка. Нам в равной степени дороги были эти взносы – яркое свидетельство народной заботы о славных бронетанковых войсках.

Работу по созданию колонн возглавило наше управление. Так как это было дело воистину политическое, то конкретно заниматься им было поручено мне. Генерал Федоренко подробно все разъяснил и, верный своей манере разговора, на прощание сказал грубовато:

– Смотри тут не промажь!

«Промазать» было нельзя. Люди должны видеть, что их патриотический порыв находит горячие содействие и поддержку. Сознание того, что танк, на который ты отдал свои трудовые сбережения, находится на фронте и громит ненавистного врага, вызывало у людей чувство гордости, уверенности в победе, желание трудиться еще лучше, чем только можно помогать фронту, бойцам Красной армии.

Почти в то же самое время – в конце 1942-го – собственный танк приобрели известные деятели литературы и искусства – Николай Тихонов[53], Самуил Маршак[54], Сергей Михалков[55] и Кукрыниксы[56]. Тяжелый этот танк получил красноречивое имя «Беспощадный». На его башне с одной стороны был изображен Гитлер, в клочья разрываемый снарядом, а с другой – начертаны стихи. Я помню их наизусть:

Мне было поручено подобрать для этой машины достойный экипаж. Потом в Московском АБТ-центре состоялась передача танка в бригаду полковника Козина. Присутствовали здесь и воины других частей. Перед бойцами выступали почетные гости – все, за исключением Николая Семеновича Тихонова, находившегося в блокадном Ленинграде. С ответным словом выступил экипаж «Беспощадного». Танкисты поклялись подтвердить гордое имя танка, оправдать оказанное им доверие.

Потом были торжества в Центральном доме работников искусств. Несмотря на всю торжественность обстановки, кто-то из наших «именинников» нашел время для шутки, заявив, что, мол, танк им продал «купец» Бирюков, а Колосов-«приказчик» его завораживал.

Пока продолжалась моя служба в управлении, я с интересом следил за судьбой боевой машины. Знаю, через полтора года экипаж вновь встретился с «хозяевами» танка, доложил им о своих ратных подвигах. Потом, когда ушел я из управления, следы танка для меня затерялись. Знаю, был он подбит, вновь вернулся в строй после ремонта, беспощадно громил гитлеровских захватчиков.

Макет «Беспощадного» установили на пьедестале в Центральном доме литераторов, и я, когда там бываю, прохожу мимо него с нескрываемым волнением.

Последний штрих к истории этого необычного танка. Нам очень хотелось, чтобы о патриотическом поступке прославленных деятелей литературы и искусства стало широко известно, чтобы об этом написали в газетах. Мы подготовили материал, однако начальник Главного политуправления А.С. Щербаков запретил эту публикацию.

– Нельзя сейчас об этом сообщать, не время! – сказал он Н.И. Бирюкову с искренним сожалением. – Михалков и Кукрыниксы отдали на строительство танка недавно полученные Сталинские премии. Вот и поднимут наши враги и недоброжелатели шум, что все тут специально подстроено: одной рукой деньги даем, другой – забираем… Ничего, потом обязательно напишем!

Что же, было во время войны немало такого, о чем рассказали лишь годы спустя. И не всегда это относилось именно к военным секретам.

Доброму примеру вскоре последовали другие лауреаты – замечательные писатели А.Н. Толстой[57], назвавший свою «покупку» весьма многозначительно – «Иван Грозный»; А.Е. Корнейчук, автор пьесы «Фронт», которая печаталась в центральных газетах в самые трудные дни лета 1942-го, прошла по сценам многих театров страны, удивляя зрителей прямотой и остротой поставленных вопросов. Его танк был назван «За Радяньску Украіну». Тогда, к слову, и созрела у нас идея: чтобы отметить, отблагодарить людей, отдавших свои сбережения на строительство танков, мы решили подарить им макет боевых машин. На Сормовском заводе были изготовлены два макета Т-34 довольно внушительных размеров. Мне поручили вручить их писателям в торжественной обстановке – перед тем как они передадут свои танки боевым частям в Московском АБТ-центре.

Алексею Николаевичу привезли макет прямо на квартиру. Явившись в назначенный час, мы застали у него такую интересную компанию: кроме самого писателя с супругой, здесь были посол СССР в Великобритании И.М. Майский, адвокат Н.В. Комодов, известный по процессу так называемого «антисоветского правотроцкистского блока». Впоследствии уже, на последующих процессах, проводимых Военной коллегией Верховного Суда СССР, обходились без адвокатов.

Моей дамой оказалась прелестная Рина Зеленая[58].

Макет, внесенный моим улыбающимся адъютантом Васей Коротаевым, произвел чарующее впечатление. Все, вероятно, ожидали увидеть миниатюрную модельку, а тут… Общество было очень довольно, и мне с трудом удалось покинуть дружеское застолье, тем более что завтра следовало ехать на передачу самого танка.

Менее торжественно, но не менее тепло прошло вручение макета танка «За Радяньску Украіну». Нас пригласили в Дом правительства, где жил Александр Евдокимович Корнейчук. В то время он был заместителем наркома иностранных дел, только что вернулся из Ирана. Макет очень понравился, особенно – жене писателя, тоже известному литератору, Ванде Львовне Василевской.

– Знаете, – доверительно говорит она, – я только что внесла деньги на строительство самолета. Но никакого отклика нет. А вы, танкисты, оказались так внимательны…

По молодости мы не могли чуть-чуть не позлословить.

– Что ж, теперь вы сами видите, – серьезно ответил я, – что свои сбережения лучше всего вручать в надежные танкистские руки. Мы не витаем в облаках, не забываем тех, кто нам помогает.

Потом, при первом удобном случае, я подсказал авиаторам, что им надо бы внимательнее относиться к тем, кто остается на земле…

Колосов Андрей Ефремович (рабочий-большевик, расстрелян колчаковцами в 1919 г.)

Колосова Агапия Дмитриевна (умерла от тифа в 1915 г. в возрасте 35 лет)

Николай, 11 месяцев 14 дней, брат Леонид, 4 года 6 месяцев. 24 января 1910 г.

Николай, 3 года, Леонид, 6 лет. Курган, 28 февраля 1912 г.

Среди пионеров г. Петропавловска. 1925 г.

Футбольная команда. 1928 г.

Конференция крестьянского райкома ВЛКСМ Кокчетавского района, Казахской АССР. 1929 г.

Комсомольский актив обкома ВЛКСМ. Петропавловск, Казахской АССР, 1930 г.

Заведующий массово-экономическим отделом обкома ВЛКСМ. Петропавловск Казахской АССР, 1930 г.

Студент Сибирского автодорожного института. Омск, 1930 г.

Практические занятия студентов автодорожного института. 1930 г.

Шахматный турнир на первенство 8-й роты Саратовской бронетанковой школы. 1931 г.

В бригаде Малиновского. Наро-Фоминск Московской обл., июнь 1932 г.

Диплом об окончании Военной Академии. 1939 г.

Военный комиссар Управления формирования и укомплектования автобронетанковых войск РККА. 1941 г.

Н.А. Колосов, заместитель начальника Главного управления формирования и боевой подготовки БТ и МВ КА, принимает танковую колонну «Революционная Монголия», созданную на средства монгольского народа. 1942 г.

Сформированные бригады отправляются на фронт

Писатель А.Н. Толстой передает танк «Грозный», построенный на его средства. 1943 г.

Колонна танков, созданных на средства деятелей культуры и искусства. 1942 г.

На фронте. Н.А. Колосов и танкисты сформированных бригад. 1944 г.

Танковая колонна «Давид Сасунский», построенная советскими и зарубежными армянами. 1942 г.

В действующей армии. Начальник политотдела 8-го гвардейского танкового корпуса, 1944 г.

В Восточной Пруссии

Комиссар Николай Колосов с гвардии рядовой Евгенией Колосовой. 1945 г.

У памятника кайзеру Вильгельму. Берлин, Германия, 1945 г.

Командный состав 8-го гвардейского танкового корпуса. Штеттин, Пруссия, 1945 г. (ныне Щецин, Польша)

Боевой путь 8-го гвардейского танкового краснознаменного корпуса

После награждения в Кремле

После освобождения Польши. 1945 г.

Взносов, поступавших на создание танковых формирований, было множество. Так, советские и зарубежные армяне построили большую танковую колонну, которую нарекли «Давид Сасунский». Ее передача проходила уже в Тульских танковых военных лагерях. Осуществить ее поручили мне – по каким-то причинам никаких гостей не было.

Зато на передачу колонны «Дмитрий Донской» гости приехали, да еще какие! Это внушительное формирование было создано на средства Русской православной церкви, и передавать его прибыли представители Московской патриархии. Честно говоря, опасений в канун этого дня было у меня немало. Во-первых, мне самому раньше не приходилось общаться с деятелями церкви, а во-вторых, было несколько боязно и за наших бойцов. Среди них немало оказалось молодежи, родившейся и выросшей при советской власти. О религии они имели смутное представление; священнослужитель был для них кем-то из «бывшего мира», пережитком каким-то, что ли… Вот я и боялся: вдруг кто из наших ребят захочет задать «каверзный вопрос» о существовании «потусторонних сил», о чем-либо «подискутировать» со «взаправдашним попом»? Это бы всех поставило в неудобное положение.

На счастье, все получилось как нельзя лучше. Представитель Московской патриархии выступал как заправский пропагандист.

– Громите немцев, фашистов до победного конца! – призывал он танкистов величественным басом. – Гоните эту нечисть с нашей священной земли! Будьте достойны ратной славы отцов и дедов!

Русская православная церковь всегда была патриотической организацией, ее представитель, естественно, понимал, что следует говорить воинам, не сегодня завтра идущим на смертный бой с ненавистным захватчиком, осквернителем Русской земли…

Во избежание инцидентов я все время находился рядом с высоким гостем. Он на танк – и я поднимался на броню. Он разговаривал с солдатами – я стоял рядом. Но опасения оказались излишни: наши ребята проявили высокую сознательность, так что передача танков, проводившаяся в танковых военных лагерях, прошла вполне успешно.

Боевые машины, построенные на средства церкви, за счет тех ценностей, что издавна хранились в храмах, на пожертвования верующих, вошли в состав многих частей и соединений, отличившихся в сражениях под Курском, на Украине, в Белоруссии. В составе колонны было танков на несколько полнокровных бригад. Всего же к исходу 1944 года Русская православная церковь внесла в фонд обороны 150 миллионов рублей.

И еще об одном даре мне хочется рассказать. Это – колонна «Революционная Монголия», созданная на средства братского монгольского народа. Правительство МНР не только приобрело танки для бригады, но и взяло ее на полное свое содержание и обеспечение боеприпасами, горючим – всем необходимым, вплоть до обмундирования и питания личного состава на весь период войны. Конечно, боевые машины для этой колонны мы подбирали особенно тщательно – ремонт их тоже должен был производиться за счет Монголии, а значит, машины наши получали определенную международную оценку.

Принять участие в торжественной церемонии приехали в Московский АБТ-центр маршал Х. Чойбалсан[59] и Ю. Цеденбал[60]. Стоя на броне танка, маршал по-русски обратился к воинам с призывом разгромить общего врага – германский фашизм. Танковая колонна «Революционная Монголия» вошла в состав 6-го корпуса генерала А.Л. Гетмана, героя Московской битвы. Вскоре этот корпус стал 2-м гвардейским.

Можно еще немало рассказывать о танковых колоннах и «персональных» танках, которые советские люди дарили своим мужьям, сыновьям, а то и просто – неизвестным для них защитникам Родины. Иногда «покупали» танки и для себя.

Одна из улиц Смоленска носит ныне имя Марии Васильевны Октябрьской. Жена погибшего полкового комиссара, она добровольно ушла на фронт, стала механиком-водителем танка «Боевая подруга», построенного на ее личные сбережения. Старший сержант Октябрьская погибла в марте 1944-го. Ей посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.

За годы войны на строительство танковых колонн было собрано свыше 5 миллиардов рублей наличными деньгами, много золота, серебра, драгоценностей. На эти средства были построены тысячи боевых машин. Низкий поклон от нас, танкистов-фронтовиков, всем тем, кто внес свой вклад в дело укрепления наших бронетанковых войск, в дело защиты Отечества!

Каждый военный день вносил коррективы в работу управления. Перед нами вставали задачи, вчера еще казавшиеся далекой перспективой. Объяснялось это совсем не чьей-то недальновидностью: требования времени порой опережали самые смелые ожидания. К тому же ко многим решениям мы не могли бы прийти «на голом месте» – требовался опыт недель и месяцев боев, необходимо было учитывать изменения и особенности тактики врага на каждом этапе.

Так, в 1942-м остро встал вопрос о необходимости создания мехкорпусов. По итогам наших наступательных операций стало ясно, что в танковых формированиях недостаточно пехоты для закрепления достигнутого успеха. Могла ли одна мотострелковая бригада закрепить успех действий целого танкового корпуса? Получалось, что танки уходили вперед, а малочисленные пехотные подразделения застревали, ведя кровопролитные бои с уцелевшими гитлеровцами. Следовало учитывать и чисто психологическую привязку пехоты к танкам. Даже в бою, когда все огневые средства врага нацелены именно на танк – главный источник опасности, – пехотинец все равно старался держаться поближе к броне.

Яков Николаевич однажды присутствовал при разговоре Верховного с одним общевойсковым генералом.

– Утром пехота просыпается, – рассуждал он, – первым делом смотрит, где танки. Если стоят на месте – все в порядке, иди умываться, завтракай… А если вдруг отошли – значит, сам отходи скорее.

Мехкорпуса нужны были для того, чтобы полнее использовать успехи танков в наступлении, закреплять их действиями пехоты. Вопрос их создания начали решать осенью 1942-го, поставив эту задачу перед Главупрформом. Там решили: сформировать корпуса на базе гвардейских стрелковых дивизий, сразу же присваивая им гвардейское наименование.

Вскоре были созданы 1-й и 2-й гвардейские корпуса. Полки дивизий переформировали в бригады, добавили им танков и автомобильной техники. Однако в ведомстве Щаденко к вопросу укомплектования корпусов танками отнеслись «механически». Вместо мощного броневого кулака получилась ладонь с растопыренными пальцами. Как бить такой ладонью?

Ошибка стала ясна в ближайших же боях. Был сделан вывод, что Главупрформ с задачей не справился, и дело это перепоручили нашему управлению. Кстати, гвардейские корпуса нам вскоре также передали – на доукомплектование и переформирование.

Но споры о переподчинении мехкорпусов, принципах их комплектации, штатной структуре, подборе кадров были жаркие. Я не присутствовал в кабинете Верховного при разговорах на эту тему и не стану утомлять читателя пересказом того, что мне говорили возвращавшиеся из Кремля Федоренко, Бирюков, Волох. Припомню один лишь маленький эпизод. Говоря о личных качествах командиров, которые должны будут встать во главе этих подвижных высокоманевренных, основательно оснащенных танками и прочей боевой техникой соединений, Сталин дал кадровикам немногословное, но очень интересное и образное указание:

– Это должны быть… – Он чуть осекся, задумался на мгновение и докончил: – Настоящие «соловьи-разбойники»!

В октябре того же 1942-го по указанию Верховного нами было сформировано три первых механизированных корпуса, которыми командовали опытные генералы-танкисты – М.Д. Соломатин, И.П. Корчагин, М.Е. Катуков. Вскоре уже соединения начали боевые действия в составе войск Калининского фронта – как раз в те дни, когда началось контрнаступление под Сталинградом. Войска Калининского и Западного фронтов получили задачу рассекающими ударами уничтожить стоявшую перед ними вражескую группировку. Мехкорпуса находились на острие главных ударов.

После моего рассказа о том, как мы отстаивали право на формирование этих соединений, читатель, видимо, ожидает победную реляцию. К сожалению, этого не будет. Мехкорпуса поставленной задачи не выполнили. Успех войск фронтов был весьма скромным, оперативный замысел в полной мере осуществить не удалось. Против наших войск стояли крупные силы гитлеровцев, да и условия местности наступлению не благоприятствовали. Это был декабрь 1942-го…

Тяжелее всего пришлось частям 1-го мехкорпуса генерала Соломатина. Они были отрезаны врагом, более трех суток дрались в окружении и лишь с большим трудом и значительными потерями смогли пробиться к нашим войскам. Все танки и техника были уничтожены, чтобы не достаться врагу.

Помню, как вскоре после этого Михаил Дмитриевич Соломатин прибыл в управление. Несмотря на то что он побывал в окружении и кое-кто за его спиной отзывался о действиях комкора очень неодобрительно, выглядел он довольно бодро. Рассказал, как в ту же ночь, лишь только основные силы корпуса вышли из окружения, его пригласил к себе генерал армии Г.К. Жуков, незадолго перед тем прибывший на Калининский фронт из-под Сталинграда. Георгий Константинович подробно расспрашивал генерала о действиях его соединения, о том, как оправдывает себя в современных условиях организация мехкорпусов. Беседа эта несколько приободрила Соломатина, хотя, конечно, особой радости не было.

Но тут произошло неожиданное. Пришел приказ о присвоении Соломатину, Корчагину и Катукову звания генерал-лейтенант и награждении их только что учрежденным орденом Суворова 2-й степени. Все были удивлены. В наш отдел кадров даже пришла телеграмма от одного из военачальников: мол, кто представил комкоров на присвоение званий? Почему через голову непосредственного начальства? Федоренко ответил лаконично, хотя и не слишком вежливо: «Запроси у Ставки». Оказалось – указание Сталина. Война есть война. Только позднее стало ясно, что основной задачей Калининского и Западного фронтов было не допустить переброски войск противника из группы армий «Центр» к Сталинграду. Цель отвлекающего удара была достигнута. Гитлеровцы не только не ослабили свои силы на Ржевско-Вяземском плацдарме, но наоборот – перебросили туда несколько свежих дивизий. Таким было боевое крещение мехкорпусов.

Человеческая память лучше всего запоминает что-то первое и что-то последнее. Так и с работой по созданию танковых соединений. Хорошо помню разговор в кабинете Верховного, помню и то, как формировали мы 30-й, последний по плану корпус. Потом, впрочем, созданы были и следующие соединения. Но последним по тому грандиозному плану оказался ставший вскоре знаменитым 30-й Уральский добровольческий танковый корпус. Он состоял из 197-й Свердловской, 243-й Молотовской и 244-й Челябинской танковых бригад. Созданный по инициативе трудящихся Урала, корпус был укомплектован бойцами-добровольцами, оснащен оружием и техникой, приобретенными на средства трудящихся Свердловской, Пермской (Молотовской) и Челябинской областей. Каждая область оснастила также по одному из батальонов 30-й мотострелковой бригады.

Писал я выше, что завершаю рассказ о формировании танковых колонн на средства трудящихся, да поспешил. Масштабы этой работы были воистину огромны. Пожертвования в пользу сражающейся армии – давняя традиция нашего народа. Так было в 1812 году, когда русские патриоты уходили в ополчение сражаться с воинством Наполеона, когда на средства лучших представителей дворянского сословия формировались кавалерийские и пехотные полки. Так было в лихую годину борьбы с польскими интервентами в начале XVII века – недаром стоит на главной площади нашей страны памятник Кузьме Минину и Дмитрию Пожарскому. Так было и во времена Дмитрия Донского, и во времена Александра Невского…

Но возвратимся к событиям весны 1943 года. В создании Уральского корпуса я, естественно, принимал непосредственное участие. Однако помимо того, что делал я как должностное лицо, руководствовался я еще и… меркантильными интересами. Дело в том, что теперь, по завершении плана создания тридцати танковых корпусов, по управлению поползли разговорчики:

– А теперь что? Сформировали – и сиди отдыхай?

Так рассуждали многие, да и у меня самого появились такие же мысли. Отдыха, конечно, не ожидалось, а вот та работа, которой, как мы считали, предстояло отныне заниматься – доукомплектование бригад и корпусов, – была уже не такой масштабной, не такой творческой. Многие решили: пора наконец менять место службы, уходить на фронт. К сожалению, руководство ГАБТУ так не считало и не спешило расставаться с опытными специалистами. Значит, для ухода нужна была веская причина. И я ее нашел. Дело в том, что я мог смело называть себя уральцем – родился-то в Приуралье, в Кургане. А из Москвы это Уралом кажется. Значит, кому, как не мне возглавить политотдел нового корпуса?

С такой идеей я обратился к Петру Васильевичу Волоху, который тоже рвался на фронт.

– Молодец, – сказал генерал, внимательно выслушав. – Я при желании тоже могу сойти за уральца. Все равно других подходящих кандидатур у нас на должность комкора нет, так что будем проситься вместе.

Это мне понравилось. С Волохом мы дружили, сработались, понимали друг друга с полуслова. Для командира и начальника политотдела это было крайне важно.

Дело облегчалось и тем, что должность начальника политотдела корпуса мне уже была обещана в перспективе Управлением кадров. Говорили только: «Немного погоди, а тогда…» Теперь же появилась очень уважительная причина – идти воевать с земляками-уральцами. За поддержкой обратился я к Бирюкову, он тоже вроде бы не возражал.

Взялись мы за дело рьяно, старались до невозможности, понимая, что работаем для себя, жаловаться, если что, будет не на кого, да нас же еще и обвинят. Конечно, это не значило, что мы кого-то пытались обделить, для других не старались. Нет, управление, как всегда, четко выполняло свои задачи, работали мы добросовестно. Но уж тут – с удвоенным усердием. Все получалось на удивление гладко. Я уже во сне и наяву видел себя на фронте, как вдруг…

Тот весенний день не сулил неожиданностей. Мы работали в кабинете Волоха, когда раздался звонок по кремлевскому телефону. Это было в порядке вещей – из Ставки звонили часто. Петр Васильевич поднял трубку, а мы, генералы и командиры, которые были рядом, поспешили развернуть схемы и карты, думая, что нужно срочно дать очередную справку.

– Товарищ Волох? – раздался в трубке голос А.Н. Поскрёбышева[61]. – Сейчас с вами будет говорить товарищ Сталин.

«Вертушка» вещает довольно громко. Генерал махнул рукой, чтобы мы подошли ближе, могли услышать поставленную задачу.

– Товарищ Волох! – услыхали мы глуховатый голос. – Товарищ Малиновский[62] просит вас к себе в качестве командующего бронетанковыми и механизированными войсками фронта. Как вы на это смотрите?

Вытянувшись по стойке «смирно», генерал отчеканил:

– Готов выполнить любое ваше приказание, товарищ Сталин!

– Вот и хорошо. Будем считать, мы договорились. До свидания, товарищ Волох!

О том, что в боях на Юго-Западном фронте погиб генерал Штевнев, которого хорошо знали и ценили в ГАБТУ, нам было известно. Знали мы, что Р.Я. Малиновский ищет ему замену. Но то, что выбор падет именно на нашего начальника – этого как-то не предполагали. Однако у Малиновского был нюх на людей.

Безусловно, Петр Васильевич был рад такому высокому и ответственному назначению. Мы обнялись, я его от души поздравил, но все же спросил довольно печально:

– Так как же корпус?

– Ну, не унывай! – приободрил он меня в ответ. – Я тебя скоро к себе заберу.

Я вздохнул. Тяжело было расставаться с Петром Васильевичем, тяжело было сознавать и то, что вопрос моего ухода на фронт повисает в воздухе. Кто-кто, а я, старый штабист, хорошо это понимал. И не ошибся. Дело завершилось совершенно прозаически. Когда я обратился к Бирюкову с просьбой отпустить меня в 30-й корпус, то он ответил удивленно, даже с раздражением:

– Неужели вы не понимаете, что мы не можем одновременно отпускать и вас, и Волоха? Кто хотя бы введет нового начальника управления в курс дел?

Правда, разговор он закончил успокоительным обещанием: «…но скоро и ваш черед придет», однако эта формулировка меня не слишком порадовала.

Обиднее всего было то, что, когда мы с Волохом просили направить нас в Уральский корпус, никто не говорил, что нецелесообразно отпускать обоих сразу. А тут на тебе, нашли причину!

В общем, я взбунтовался, насколько это позволяло мне положение. Написал рапорт, стал требовать отправить меня на фронт. Такое было со мной впервые за всю войну, но уж слишком стало обидно, «подперло», что называется. Однако закончился мой протест безрезультатно. Точнее даже – с отрицательным результатом. Со мной побеседовал лично начальник Главного политуправления генерал Александр Сергеевич Щербаков. Можно понять, что после той беседы мой воинственный пыл несколько охладел.

Так печально окончилась моя попытка перейти в Уральский корпус. Только по оперативным сводкам узнавал я о боевом пути этого славного соединения. Корпус дрался во время Орловской операции, воевал на Брянщине, на Сандомирском плацдарме, участвовал в Берлинской и Пражской операциях. За мужество и отвагу воинов он был переименован в 10-й гвардейский, удостоен почетного наименования Львовский, награжден орденами Красного Знамени, Суворова и Кутузова.

После войны корпус переформировали в танковую дивизию, которая уже в мирное время была награждена орденом Октябрьской Революции. В 1967 году дивизии было присвоено имя Маршала Советского Союза Р.Я. Малиновского.

Рассказывая о формировании корпусов и создании танковых колонн, я старался меньше отвлекаться на другие темы и потому несколько погрешил против хронологии событий. Между тем в декабре 1942 года были созданы аппарат командования и военный совет бронетанковых и механизированных войск РККА. Командующим был назначен генерал-полковник танковых войск Я.Н. Федоренко, членом военного совета – генерал-лейтенант Н.И. Бирюков. В состав аппарата командующего вошли три Главных управления – формирования и боевой подготовки, бронетанковое, ремонтное.

С тех пор наше управление именовалось Главуфибп – Главное управление формирования и боевой подготовки бронетанковых и механизированных войск РККА. Начальником его оставался генерал П.В. Волох, заместителем начальника стал генерал М.Л. Чернявский, я стал заместителем по политчасти. В нашу организацию вошло ранее самостоятельное Управление боевой подготовки и военно-учебных заведений. Фронт работ расширился неимоверно: нужно было в полном объеме заботиться о ходе подготовки и обучения танковых экипажей. Раньше мы могли высказывать недовольство по поводу недостаточной подготовленности подразделений, оказывать давление на наше УБП, а теперь – за все отвечали сами. Работа была воистину титаническая.

С военно-учебными заведениями забот тоже хватало. У нас в подчинении оказалось порядка десяти танковых училищ и одно самоходное, готовившие по ускоренному курсу младших лейтенантов – командиров взводов. Нам следовало контролировать и это.

Новые задачи не снимали с нас обязанностей старых – проводить формирование и доукомплектование частей и соединений, причем на новом, несравненно более высоком уровне. После завершения Сталинградской битвы остро встал вопрос о необходимости создания танковых армий. В принципе первая попытка этого была предпринята еще летом 1942-го, когда на базе ряда общевойсковых объединений были созданы танковые армии. Просуществовали они недолго – 1-я ТА была расформирована уже в начале августа, 4-я ТА – в октябре. А вот 3-я и 5-я участвовали в боевых действиях до апреля 1943-го.

Самым первым и самым сложным из стоявших перед нами вопросов была разработка штатной структуры. Существовали тогда две танковые армии. 5-я, которой в период боев под Сталинградом командовал генерал Прокофий Логинович Романенко, не была чисто танковой. Например, в период контрнаступления на Волге в ее состав входили два танковых и кавалерийский корпуса, отдельная танковая бригада и шесть стрелковых дивизий. Безусловно, пехотные соединения значительно снижали маневренные возможности объединения, скорость его продвижения.

Хотя Романенко был опытным танкистом, но он все же больше тяготел к пехоте и кавалерии. Не случайно, что впоследствии он принял под свое начало 48-ю общевойсковую армию. Потом он командовал войсками Восточносибирского военного округа.

3-я ТА генерала Павла Семеновича Рыбалко была «чисто танковая». Основу ее составляли два танковых корпуса, а к ним периодически добавлялись различные стрелковые формирования. Армия эта участвовала в Острогожско-Россошанской операции, в Харьковских наступательной и оборонительной операциях, после того была выведена в тульские танковые военные лагеря и переформирована в 57-ю общевойсковую армию.

Итак, предстояло решать – которым из этих путей следовать. Разговор об этом происходил в Ставке. В числе тех, кто присутствовал в кабинете Сталина, был и генерал Ротмистров, которого Иосиф Виссарионович всегда отличал и очень высоко ценил. Его, командира 3-го гвардейского Котельниковского танкового корпуса, в середине февраля 1943-го неожиданно пригласили в Ставку. Разговор, который там произошел, подробно описан в книге Павла Алексеевича «Стальная гвардия» – к сожалению, так и не завершенной автором… (Она вышла в Воениздате в 1984 году, после смерти маршала.) Нет смысла его пересказывать, но я хочу уточнить эпизод, о котором самому Павлу Алексеевичу было, верно, не совсем с руки писать. Вот как говорится в книге.

«– Вы предлагаете пехоту заменить механизированными частями, а командующий танковой армией Романенко доволен стрелковыми дивизиями и просит добавить ему еще одну-две такие дивизии. Так кто же из вас прав? – спросил молчавший до этого В.М. Молотов.

– Я доложил свое мнение, – ответил я. – Считаю, что танковая армия должна быть танковой не по названию, а по составу…»

На самом же деле Павел Алексеевич со свойственной ему прямолинейностью заявил: «В одну повозку впрячь не можно коня и трепетную лань», подразумевая различные маневренные свойства танковых и пехотных частей.

– И пусть Романенко, если хочет, берет себе и пехоту, и конницу, товарищ Сталин! Пусть он ими командует. А нам нужна чистая танковая армия! – отрезал Павел Алексеевич.

Конечно, не отрицал он необходимости теснейшего взаимодействия танкистов с общевойсковиками, всемерно его поддерживал, но в масштабе одной армии считал такое смешение нецелесообразным. Сталин усмехнулся по поводу его решительного заявления и сказал:

– Хорошо, подумаем!

Все это мне очень подробно, в лицах, рассказал Павел Алексеевич, вернувшийся к нам в Главное управление из Кремля. Он был возбужден и очень доволен своим откровением.

А несколько лет спустя, уже после войны, он как-то совершенно безотносительно спросил вдруг меня – наверное, не столько чтобы узнать мое мнение, сколько проверяя какие-то свои затаенные сомнения:

– Прав ли я был тогда, у Сталина?

– Безусловно, товарищ маршал! – уверенно ответил я.

Правоту Ротмистрова, на мой взгляд, доказало само время, весь ход Великой Отечественной войны. Танковые армии сокрушали мощную оборону гитлеровцев, принимали активное участие во всех основных операциях. Кстати, на следующий день после разговора в Ставке генерал Ротмистров был назначен командующим формирующейся 5-й гвардейской ТА и вскоре убыл к месту ее создания.

В результате обсуждений, изучения боевого опыта наших соединений и объединений, предложений фронтовиков был определен штатный состав танковой армии. Конечно, в каждом объединении были свои варианты, что зависело от большого числа различных причин, однако, как правило, в состав армии входили: два танковых и механизированный корпуса, отдельная танковая (впрочем, эта боевая единица появилась несколько позже, и я еще расскажу об этой истории) и одна-две самоходные артиллерийские бригады, артиллерийские, зенитные, инженерные и другие части и подразделения. По штату получалось около 800 танков и САУ, до 750 орудий, минометов, «катюш». Хозяйство огромное и очень сложное. Выполнить титанический объем работ по его формированию Ставка поручила нашему Главному управлению. Очень оперативно к нам пришла директива о формировании одновременно пяти танковых армий. В директиве указывались фамилии командармов:

1-я ТА – генерал М.Е. Катуков;

2-я ТА – генерал С.И. Богданов;

3-я гвардейская ТА – генерал П.С. Рыбалко;

4-я ТА – генерал В.М. Баданов. Но формирование ее было прекращено в марте 1943-го в связи с резким изменением оперативной обстановки на южном крыле советско-германского фронта. Армия была сформирована только в июле – уже как 4-я гвардейская танковая;

5-я гвардейская ТА – генерал П.А. Ротмистров.

В январе 1944-го непосредственно на 1-м Украинском фронте была создана 6-я гвардейская ТА, которой командовал генерал А.Г. Кравченко. Наше Главное управление принимало в ее создании только «директивную роль», направляло свои указания.

Отмечу еще, что все эти армии к концу Великой Отечественной войны стали гвардейскими.

Итак, директива Ставки предписывала нам развернуть чрезвычайно напряженную, в невиданных ранее масштабах, работу по формированию. Но мне теперь предстояло выполнять довольно-таки непривычную роль – роль заместителя по политчасти. Это уже – не комиссар… То есть мне отныне следовало основное внимание сосредоточить на вопросе политобеспечения формирования армий. И тут, к моему удивлению, дел оказалось не меньше, чем в период, когда я был фактическим заместителем начальника управления. По моим новым функциональным обязанностям мне пришлось вникать в работу каждого коммуниста, каждого должностного лица, заботиться о совершенствовании стиля политобеспечения, изыскивать резервы, добиваться конкретизации в выполнении поставленных задач. Нужно было также подробно ознакомиться с работой управлений, вошедших в состав главка – боевой подготовки и военно-учебных заведений. Наше влияние распространялось и на формируемые соединения. По партийной линии они относились к парторганизациям своих округов, а в нашем Главном управлении на партийном учете состояли только штатные сотрудники. Точнее говоря, мы состояли на партучете в специальном отделе ГлавПУ РККА, который работал непосредственно с центральными управлениями НКО. Он носил номер 6, и руководил им генерал Лапкин.

Н.И. Бирюков, член военного совета войск, ориентировал меня на то, что формирование армий – самая главная задача, стоящая перед нами, все должно быть подчинено ей. Но мне было ясно, что весной и летом, в период особенно напряженных боев, нам предстоит немало сделать для доукомплектования частей. Забывать об этом тоже было нельзя, и я постоянно ориентировал на то коммунистов, особенно тех, которые недавно пришли в главк. Действительно, лето 1943-го вошло в историю Великой Отечественной войны прежде всего сражением на Орловско-Курской дуге, небывалой в истории танковой битвой – до 1200 танков с обеих сторон – под Прохоровкой. Безусловно, нашему коллективу пришлось многое сделать для укомплектования и переформирования выведенных из боя корпусов и бригад. Но все это было уже позднее, осенью, и в завершении той работы мне почти уже не пришлось принимать участия.

Хорошо помню очень интересное совещание, состоявшееся в первой половине 1943 года. Проводил его Н.И. Бирюков, а кроме нас, управленцев, в нем участвовали командиры и политработники некоторых армий и корпусов, выведенных на доукомплектование. На совещании присутствовали гости – известные наши писатели и поэты А.Н. Толстой, Леонид Леонов[63], Илья Эренбург, С.Я. Маршак, Сергей Михалков, Семен Кирсанов, Вера Инбер. Возможно, кто-то еще, боюсь ошибиться. Выступавшие – танкисты – рассказывали о боевых действиях наших войск, о героях и подвигах. Потом слово взял Николай Иванович Бирюков.

– Вы видите, дорогие товарищи, – обратился он к писателям, – какой богатый, интересный материал вы можете найти в наших бронетанковых частях. Приезжайте, смотрите, пишите книги! Мы будем вам за это только благодарны!

Все тут же высказали готовность писать о танкистах, а Леонид Максимович Леонов предложил конкретно:

– Я готов ехать в вашу часть. Скажите когда и в какую?

Бирюков очень обрадовался такому решению и тут же приказал мне организовать поездку Леонову в 3-ю гвардейскую танковую армию генерала П.С. Рыбалко.

Вот так, волею судьбы, довелось мне оказаться у истоков рождения прекрасной повести «Взятие Великошумска» – честного и взволнованного рассказа о судьбе тридцатьчетверки № 203 и ее героического экипажа, о воинах танкового корпуса генерала Литовченко. Прообразом этого комкора во многом стал замечательный танкист генерал А.Г. Кравченко.

Итак, отныне я был отвлечен от ряда прежних своих комиссарских обязанностей и получил возможность вплотную заняться партийно-политической работой, прежде всего – индивидуальной работой с людьми. Было решено: каждый коммунист Главного управления должен стать образцом в выполнении поставленных перед ним задач. Этого мы и добивались.

Однако мое руководство не спешило сбрасывать меня со счетов как офицера-танкиста, опытного и в достаточной мере знающего управленческую работу специалиста. Показателен такой случай. Вскоре после завершения Сталинградской битвы у нас в главке проводил совещание генерал Я.Н. Федоренко. Было приглашено все руководство, в том числе и я. Но по какой-то причине вызов до меня не дошел. Все собрались, пора было начинать, ждали только меня. Тогда Яков Николаевич взялся за телефон.

– Ты почему на совещание не идешь? – недовольно спросил он.

Что совещание будет – я знал, однако недоумевал, почему меня не пригласили. Честно говоря, обиделся. Так и ответил – с обидой:

– По-моему, Яков Николаевич, теперь на такие совещания комиссаров и не зовут…

Произошедшее тогда разграничение функций командования и политаппарата, ликвидация института военных комиссаров далеко не всем пришлись по сердцу – в том числе и Федоренко. Ответил он мне раздраженно, но с некоторой долей участия:

– Ладно, ладно… Нам сейчас не от комиссаров надо освобождаться, а от Гитлера. Давай приходи немедленно!

Повестка дня этого совещания диктовалась насущными требованиями дня, ожиданием грядущих летних боев. Необходимо было срочно доукомплектовать, переформировать соединения, участвовавшие в боях на Волге. На территории только что образованного в глубоком тылу Степного военного округа оказался огромный резерв танковых сил. Из них формировалась 5-я гвардейская ТА, доукомплектовывался добрый десяток корпусов.

По указанию Ставки к командующему войсками округа генерал-полковнику М.М. Попову направлялась группа специалистов из центральных управлений – общевойсковики, артиллеристы, инженеры… На совещании было сказано, что мы также направляем в состав этой группы своих представителей.

– Особоуполномоченным по формированию танковых и механизированных корпусов Степного округа поедет… – Федоренко внимательным взглядом обвел всех перед ним сидящих. Каждый невольно подтянулся, всем своим видом выказывая готовность выполнить столь ответственное задание, – полковник Колосов. В его группу войдут следующие товарищи…

Он назвал фамилии опытных, знающих офицеров и генералов. Не скрою, мне было лестно, что руководить таким представительным коллективом назначен именно я. К тому же мне показалось, что, назвав мою фамилию, Федоренко подмигнул: мол, гляди, Николай, как бы там ни было, а ты для меня все равно в первую голову остаешься комиссаром.

Также мне было указано – это уже несколько позже сказал один вышестоящий товарищ, – что главной моей задачей будет именно формирование гвардейской армии. Мне напомнили, что к Ротмистрову, ее командарму, очень благоволил И.В. Сталин.

Конечно, очень приятно было узнать, что вновь предстоит мне встреча с Павлом Алексеевичем – талантливым командиром, замечательным человеком. Однако радость моя оказалась несколько преждевременной.

Сборы были недолгими. Пришлось, правда, основательно повозиться с документацией, бумагами, ибо наша работа, несмотря на ее конкретность, живость, оперативный характер, все же относилась к работе организаторской.

Курс был взят на Острогожск, куда я вылетел вместе с порученцем генерала Федоренко – майором Александром Соколовым. Этого исполнительного, дисциплинированного офицера, хорошего спортсмена я знал еще слушателем академии. Как-то даже сказал Якову Николаевичу, что в Сашином лице достался ему настоящий клад, – и Федоренко согласился. Но в полной мере майора Соколова узнал я во время этой поездки. Он был не просто адъютант, а настоящий помощник – вездесущий, успевающий делать все, все схватывавший на лету. И в то же время он был очень скромным и тактичным человеком, в отличие от адъютантов некоторых больших начальников.

Поначалу все шло хорошо, по плану, а потом вдруг погода резко испортилась, наш самолет попал в «болтанку», нырял в воздушные ямы, так что мы еле-еле дотянули до Тамбова, где пришлось садиться на вынужденную. Ждали погоды долго, так что в конце концов пришлось мне звонить в Москву – на всякий случай, чтобы там не волновались, не думали, что мы потерялись в пути. Война – всякое возможно. Позвонил, а меня огорошили: забудь про погоду, срочно вылетай в Острогожск! Тебя в ВЧ ищут, телефонограммы шлют… Говорю все это пилотам, те понимают, что дело серьезное, – и мы взлетаем. Неизвестно как, но взлетаем. На войне как на войне… В Острогожске узнаю новое задание Ставки: срочно брать танковый корпус и вести его на Волчанск.

В начале февраля 1943-го войска Воронежского фронта начали операцию по завершению разгрома основных сил немецкой армии «Б» на Харьковском направлении и освобождению Харьковского промышленного района. За месяц боев они продвинулись на 100–260 километров, нанесли серьезное поражение силам противника, освободили Харьков. Но на том наступательные возможности исчерпались, 3 марта войска фронта перешли к обороне, началась Харьковская оборонительная операция.

В городе тогда находились части 3-й ТА генерала Рыбалко – человека пытливого ума и чрезвычайной работоспособности, умевшего мгновенно оценить обстановку, использовать ее выгоды. Воевал он инициативно, никогда не следовал шаблону, так что порой некоторые его решения казались противоестественными. Однако именно они и приносили победу. Павел Семенович был неистощим на выдумку, на то, что издавна зовется «солдатской смекалкой». И еще одно качество Рыбалко хочется подчеркнуть – он умел работать с людьми и умел их ценить. Маршал бронетанковых войск, дважды Герой Советского Союза, он никогда не ревновал к чужой славе и всегда был щедр на награду подчиненным. Так, все командиры бригад его армии также были дважды отмечены званием Героя Советского Союза. «Золотые Звезды» получили все командиры его корпусов, начальники политотделов бригад, члены военного совета армии. Да и ведь было за что! 3-я гвардейская сражалась отлично.

Помню, когда в послевоенное время мне довелось служить в объединении, которым ранее командовал Павел Семенович, – с какой теплотой и любовью вспоминали его те, кто воевал под его началом… Но в который уже раз, к величайшему сожалению, приходится повторять, что напряжение военных лет никому не прошло даром. Вскоре после войны маршала Рыбалко не стало…

Весной 1943-го Рыбалко, армия которого лишилась всех своих танков и превратилась, по сути дела, в общевойсковую, сидел на КП на территории ХТЗ и упорно говорил, что из города уходить не собирается. Нужно было идти выручать армию Рыбалко, другие наши части и соединения, воевавшие против превосходящих сил врага, нужно было создать надежный заслон гитлеровской группе армий «Юг» фельдмаршала Манштейна, в которую, кроме прочих, входили отборные эсэсовские соединения «Райх», «Мертвая голова», «Адольф Гитлер» и «Великая Германия». Было решено: из сил, формировавшихся в районе Острогожска, отобрать полнокровный танковый корпус и поставить его на вторых оборонительных позициях в районе Волчанска. Выбор пал на 3-й гвардейский Котельниковский корпус генерала И.А. Вовченко.

В минимально короткие сроки корпус был выведен в заданный район, приготовился к отражению прорвавшегося противника… Ну а мы с Соколовым на легковой машине отправились в обратный путь, чтобы приступить, в конце концов, к выполнению задания Ставки. Правда, и на этот раз путь оказался неблизким – мы умудрились заблудиться в бескрайних степях, с большим трудом добрались до пункта назначения.

В Острогожске я встретил всю нашу группу – двух генералов и девять офицеров. Работы было невпроворот. Нужно было изучить состояние дел по формированию 5-й ТА, одиннадцати танковых и механизированных корпусов. Нужно было «на лету» решать сложнейшие вопросы, торопить, подталкивать. Неоценимую помощь оказал нам командующий войсками округа. Молодой генерал-полковник – едва за сорок – Маркиан Михайлович Попов обладал немалым боевым опытом. В Гражданскую воевал он солдатом-пехотинцем, принимал участие в событиях на Дальнем Востоке в 1938 году. В Великую Отечественную был заместителем командующего ряда фронтов, командармом 5-й ударной. Да и наше танковое дело он знал не понаслышке – до войны служил и в механизированных соединениях, – так что к нашим запросам относился с пониманием, во всем охотно помогал.

Мы трудились не покладая рук, решали одновременно несколько параллельных задач. Прежде всего, выведенные из боев войска нужно было переформировать и доукомплектовать, но при том нельзя было забывать, что люди пережили колоссальнейшее напряжение величайшей битвы, им необходимо дать как следует отдохнуть перед грядущими боями. Отдохнуть – да, но не расслабиться ни в коем случае. Все понимали – летом 1943-го ожидаются новые сражения, нечто грандиозное, войска необходимо к тому готовить. Значит, время передышки должно стать и временем интенсивной боевой подготовки. Мы должны были не только вывести части и соединения в отведенные для них районы, а потом указать маршруты дальнейшего следования, но и наладить на местах учебный процесс.

Самая первая поездка была недолгой – всего две недели. Объехав корпуса, мы учли все то, что необходимо для них сделать и добавить, а потом поехали на доклад в Москву. Тут уже пришлось вести работу не только в нашем Главном управлении, но и в ГАУ, которым в течение всей войны руководил генерал Н.Д. Яковлев (в 1944 году стал маршалом артиллерии). Управление это ведало всеми артиллерийскими припасами, всем вооружением. Затем мы отправились в танковые военные лагеря, куда корпуса были выведены.

Каждому понятно, что задачи перед нами стояли нелегкие, даже чисто в психологическом плане. Сказывалось тут настроение бойцов: мол, такую силищу перемололи – танки жгли, самолеты на аэродромах гусеницами давили, батареи в лоб брали, пехоты истребили видимо-невидимо – так что все нам теперь по плечу. Сказывалась и огромная, воистину нечеловеческая усталость.

В те самые дни я познакомился с командиром 91-й танковой бригады – полковником И.И. Якубовским. Внешне – этакая глыбища, высокий, могучий человек. Говорил басом, грубовато. Даже как-то боязно было подойти к такому. Но разговоришься, в деле увидишь – очень обаятельный человек, интересный и умный собеседник, к тому же – внимательный командир, любящий своих людей, верящий в их силы. Бригада его по выходе из Сталинградского Гумрака – есть там такой район, – находилась в тульских лагерях на отдыхе и доукомплектовании. Так получилось, что именно этот географический факт определил дальнейшую судьбу Ивана Игнатьевича. А я оказался его «крестным».

В тех же лагерях происходило доукомплектование и формирование 3-й гвардейской танковой армии, которую принял П.С. Рыбалко. Основу его объединения составляли 12-й и 15-й корпуса. Как я уже говорил, армии поначалу так и состояли из двух корпусов. Конечно, корпус – сильная боевая единица, способная самостоятельно решать многие задачи. Однако, когда оба соединения одновременно ввязывались в бой, а обстановка, как это часто бывало, резко изменялась, то где было взять резерв командарму? Разве что, ослабляя один корпус, усиливать другой. Нужен был надежный танковый резерв. С вопросом, где такой резерв просить, Павел Семенович обратился ко мне в один из своих приездов в наш главк.

– Вы скоро будете на приеме у Верховного, – сказал я, – вот и обратитесь к нему непосредственно. А уж качество пополнения мы вам гарантируем.

Действительно, просьба генерала была удовлетворена Сталиным. В штат армии включили отдельную танковую бригаду. Причем Федоренко так расщедрился, что предложил Павлу Семеновичу самому ее выбрать – из тех бригад, что находились под боком, в тульских лагерях.

На следующий день мы с Рыбалко отправились в поездку по огромной территории лагерей. Подробно описывать наш маршрут не буду, скажу лишь, что ни одна из предложенных бригад командарму «не показалась». В вопросах службы он был очень разборчивым, требовательным. Больше того – придирчивым. А тут, выйдя на отдых, танкисты несколько расслабились, подраспустились. Конечно, в этом была и моя личная вина как политработника. Что делать – хотелось дать людям прийти в себя… Но генерал не брал этого во внимание – он был человеком строгих правил.

Поездку наметили продолжить на другой день. Начать ее решил я с визита к Якубовскому. Хотя и знал, что в его бригаде должно быть побольше порядка, чем у других, все же позвонил ему и дал соответствующие рекомендации. Потом созвонился с командирами других бригад, которые мы должны были посетить позже. В общем, действовал по-честному.

Рано утром мы были в хозяйстве Ивана Игнатьевича. Несмотря на неурочный час, всюду здесь царил изумительный порядок. Все – при деле. В подразделениях проводились теоретические и практические занятия. Техника в полевом парке находилась в образцовом состоянии. Служба внутреннего наряда оказалась на высоте. Сам комбриг, несмотря на свою массивную фигуру, выглядел олицетворением подтянутости и аккуратности, чем совершенно очаровал генерала. К тому же встретили его очень гостеприимно, и этот последний штрих до конца определил выбор Павла Семеновича.

– Думаю, дальше нам нет смысла ехать, – сказал он мне. – Раз уж разрешили выбирать – беру 91-ю…

Насколько я знаю, П.С. Рыбалко не имел повода раскаяться в своем выборе, а И.И. Якубовский ни разу не пожалел о своей доле. Довольно скоро грудь его украсили две «Золотые Звезды» Героя Советского Союза, многие ордена, он стал генерал-майором танковых войск… Дальнейшая судьба Маршала Советского Союза Якубовского хорошо известна. Пройдя ряд высоких и ответственных должностей, он стал первым заместителем министра обороны СССР. Безмерно жаль, что срок его жизни был, в общем-то, недолог – всего шестьдесят четыре года.

В конце концов, моя командировка закончилась печально. Наша легковая машина не смогла уйти от немецкого самолета, вылетевшего на «свободную охоту». То ли она, получив повреждение, потеряла управление, то ли перевернула ее взрывная волна, но факт тот, что пострадал я довольно основательно и, добравшись до Тулы, был направлен в госпиталь. У меня оказалась трещина в позвонке, так что довольно долго пришлось лежать, причем сначала – вообще на доске… Во всяком случае, первый московский салют я смотрел из окна госпиталя для выздоравливающих – в местечке Архангельское, что близ Москвы, – бросив костыли.

Генерал-лейтенанта танковых войск Алексея Федоровича Попова я знал еще как начальника АБТ-центра в Челябинске. Это был боевой генерал – волевой, смелый, мужественный, – который, однако, надо отметить такую его особенность, страшно боялся различного начальства. Не то чтобы в его работе наблюдалось много упущений, но вот была у него такая черта характера…

В конце апреля 1944 года Попов, тогда уже командир 8-го гвардейского танкового корпуса, был вызван в Москву, к маршалу бронетанковых войск Федоренко. В столицу он прибыл утром 1 мая, в самый праздничный день, и с поезда направился во 2-й дом НКО[64].

Федоренко тепло встретил комкора, но долгую беседу разводить не стал, а сообщил сразу же:

– Вас вызывает товарищ Сталин. Будьте готовы к приему…

Времени до назначенного часа было еще достаточно, поэтому Алексей Федорович прошел в мой кабинет – мне поручили проинструктировать генерала перед его поездкой в Ставку. Попов заметно волновался.

– Во-первых, что бы ни было, нужно говорить правду, и только правду, – советовал я. – Не приукрашивать, не врать, ни в коем случае. Верховный обязательно поймает!

Действительно, мне вспоминается, как однажды мы докладывали в Ставке по какому-то вопросу, и в это время в кабинет вошел еще один товарищ – не буду называть его фамилию. Сталин отошел от стола, за которым мы писали проект постановления ГКО, начал расспрашивать вошедшего о только что принятом на вооружение английском самолете.

Тот отвечал неуверенно, и даже нам, особо не вслушивавшимся в их беседу, стало ясно, что тему товарищ знает слабовато. Тогда Сталин сам рассказал ему боевые и технические характеристики машины…

Памятуя об этом, я и говорил Алексею Федоровичу, чтобы он не начал от растерянности «финтить», как мы тогда выражались, а докладывал как есть, по-честному. И еще я порекомендовал генералу не стесняться зря и просить у Сталина все необходимое для корпуса.

Ровно в 19 часов маршал Федоренко и генерал Попов вошли в кабинет Верховного. Попов потом рассказывал, что Сталин встретил их очень тепло, приветливо, сразу же предложил сесть.

– Я так хорошо себя почувствовал, что сразу осмелел, – признался Алексей Федорович по возвращении. – Такого внимания к себе я никогда не забуду.

Внимательно, изучающе посмотрев на высокого, плечистого генерала, который по своему облику никак не походил на танкиста – в наших войсках тогда в основном служили невысокие ребята, – со следами синих пороховых отметин, еще с Гражданской войны, на красивом мужественном лице, Сталин улыбнулся ободряюще и спросил:

– Расскажите, что делается у вас в корпусе, как учитесь?

Стоить отметить, что Верховный обычно не знал номеров танковых и механизированных корпусов, называл их по фамилиям командиров – и так знал их все, до единого. Спрошено было настолько просто и доброжелательно, что комкор мигом перестал волноваться, четко доложил:

– 8-й гвардейский танковый корпус сосредоточен в настоящее время в лесах в районе Киева, укомплектован новой материальной частью, имеет закаленных в боях танкистов, героически громивших немцев и готовых теперь по вашему приказу к новым сражениям! – Генерал перевел дух и уверенно продолжал доклад: – Личный состав провел много боев и доказал, что может решать любые поставленные задачи. У нас сложились крепкие партийный и комсомольский коллективы, офицерский состав закален в боях, надежной опорой являются младшие командиры. Так что теперь мы вновь ждем боевого приказа.

– Да, я знаю, как сражался ваш корпус, – неторопливо сказал Иосиф Виссарионович. – Ну а как сейчас обстоят дела с вооружением, техникой, всего ли хватает?

– Корпус укомплектован полностью, – твердо ответил Попов. – К тому же танки, САУ, пушки, минометы, поступающие на фронт, становятся все лучше и лучше. Тридцатьчетверки прекрасно показали себя на фронте в любых условиях боя, враг их панически боится. Эти танки превосходят любую немецкую технику.

Беседа продолжалась. Сталин подробно рассказал о предстоящих летних сражениях, о том, что скоро Красной армии предстоит вести новые ожесточенные бои. Он отметил также, что на долю корпуса выпадает почетная задача совместно с другими соединениями освобождать от гитлеровцев оккупированную Польшу. Он говорил, что сейчас братский польский народ безжалостно истребляется немецкими захватчиками, но наконец-то настает час, когда наша армия поможет соседу освободиться от проклятого ига…

– А когда, товарищ Попов, можно будет включить ваш корпус в состав действующих войск? – спросил Сталин, словно бы советуясь.

Этот вопрос немало волновал Алексея Федоровича, поэтому он назвал интересующую Верховного дату:

– 10 мая, товарищ Сталин, части будут полностью сколочены и мы будем готовы выступить на фронт, – ответил генерал.

– Хорошо… Тогда 10 мая мы включим ваш корпус в состав войск маршала Рокоссовского. Вы, – вновь подчеркнул Сталин, – будете действовать в боях по освобождению Польши.

В конце беседы Попов попросил Верховного включить в состав соединения тяжелый танковый полк, который значительно повысил бы огневую мощь корпуса. Сталин обещал. Затем крепко пожал Алексею Федоровичу руку, пожелал ему здоровья и счастья в предстоящих боях.

Сталин часто встречался с фронтовыми командирами различных рангов, беседовал с ними, интересовался их мнением о происходящем в действующей армии. Подробная беседа с генералом Поповым обуславливалась несколько иными причинами: его корпус Ставка намеревалась тогда передать в состав Войска польского. Вот почему Верховный так подробно информировал комкора о предстоящих боевых действиях, акцентируя его внимание на наступлении в направлении Польши, Восточной Пруссии. Однако по каким-то мне неведомым причинам такое переподчинение не состоялось, корпус вошел в состав 1-го Белорусского фронта.

Когда Федоренко и Попов вышли из кабинета, малая стрелка часов замерла на цифре 8. Танкисты остановились у окна, и в это время грянул гром праздничного салюта. По приказу Верховного главнокомандующего столица Родины двадцатью артиллерийскими залпами салютовала пролетарскому празднику, героическим победам Красной армии на фронтах Великой Отечественной войны. Из окна просторной кремлевской комнаты хорошо было видно предвечернее московское небо, расцвеченное сиянием ракет, озаренное яркими красками заката.

Но праздник праздником, а война только еще вступала в свой завершающий год. Поэтому и в это время никто в нашем Главном управлении не прекращал работу. Вернувшись, Алексей Федорович вновь зашел в мой кабинет – рассказать обо всем, поблагодарить за советы и попрощаться. Уже в дверях кабинета, уходя, он спросил, пытливо вглядываясь мне в глаза:

– И чего ты здесь сидишь, Николай? Переходи ко мне в корпус, а?

Я вздохнул. Не в первый раз Попов обращался ко мне с таким предложением, знал мое желание оказаться в действующей армии, равно как и то, что на все просьбы отпустить в войска мне отвечали неизменным и твердым отказом: мол, ты здесь нужнее. Все же при каждой новой встрече генерал предлагал мне переходить к нему. Были там какие-то нелады с начальником политотдела, вместе им работать было трудно, Алексей Федорович искал ему замену.

Попасть именно к Попову я и сам был бы не прочь. Соединение его я знал очень хорошо, участвовал в его формировании. Поначалу корпусом командовал Герой Советского Союза генерал А.И. Лизюков, танкисты соединения воевали под Воронежем, у Сталинграда, освобождали Украину. Но желания желаниями, а приходилось оставаться на месте. Мое руководство справедливо говорило, что кому-то надо работать и в управлениях, и в тылу, а все поголовно рвутся на фронт. Вот и на этот раз мы попрощались с Алексеем Федоровичем, не очень веря в возможность скорой встречи.

Потом я узнал, что, когда генерал Попов вернулся в соединение, там прошло офицерское собрание. Комкор пересказал свою беседу с Верховным, призвал воинов оправдать высокое доверие И.В. Сталина, по-гвардейски бить немецко-фашистских оккупантов в ходе предстоящего наступления. Это обращение, высокая сталинская оценка вызвали большой патриотический подъем среди личного состава.

А через несколько дней в корпус прибыл полк, обещанный комкору Верховным главнокомандующим.

9 мая был получен приказ Ставки о передислокации соединения из-под Киева под Ковель. Корпус вошел в состав 1-го Белорусского фронта маршала К.К. Рокоссовского. Перед этим командование корпуса получило карты района предстоящих боевых действий. Они были испещрены кривыми линиями, кружками, ромбиками, зигзагами, четырехугольниками. Скрытые за этими условными изображениями укрепления гитлеровцы самонадеянно именовали «неприступными»: минные поля, противотанковые рвы, надолбы, эскарпы, густые сети траншей, проволочные заграждения, завалы, доты и дзоты, сотни артиллерийских позиций, полевые аэродромы… Эту сильную укрепленную, совершенную в инженерном отношении, глубоко эшелонированную, опирающуюся на десятки широких рек оборону противника Красная армия должна была сокрушить в наступательных летних боях.

В тот же день командир корпуса отдал приказ частям и подразделениям грузиться в эшелоны. Соединение было готово к предстоящим сражениям. Но могли ли думать тогда генерал Попов, его боевые товарищи, что сила удара советских войск будет столь мощной, сокрушительной, что ровно через год в такой же яркий, солнечный день страна наша будет праздновать полную победу над ненавистным врагом?

Не знал Алексей Федорович, что слова о моем переходе в его корпус окажутся пророческими. Летом того же года мне предложили стать начальником политического отдела 8-го гвардейского танкового корпуса. Нужно ли говорить, что я это предложение принял с искренней радостью.

Провожали меня очень тепло. Безусловно, многие отнеслись к моему переводу с нескрываемой доброй завистью – на фронт хотел каждый. Маршал Федоренко, поблагодарив меня за работу, подарил мне два «Виллиса»[65] и легковую американскую машину «Додж-³/₄»[66]. Для кочевой жизни политработника в наступлении это был прямо-таки бесценный дар. Потом, кстати, на эту машину с вожделением смотрели многие командармы, но отобрать своей властью маршальский подарок не решался никто, так что «Додж» этот безотказно отъездил со мною всю войну.

Итак, я прибыл в корпус, который с полным основанием мог теперь считать своим. Первым делом отправился представиться генералу Попову, своему командиру. Доложил, как положено, по-уставному, невзирая на наши дружеские отношения:

– Товарищ гвардии генерал-лейтенант! Полковник Колосов для дальнейшего прохождения службы прибыл!

– Проверять, значит, приехал? – вдруг хмуро, со вздохом, спросил комкор.

– Работать приехал! – бодро сообщил я.

– Вот и говорю – проверять…

Пришлось долго убеждать генерала, что нынче я уже не московское начальство, а его заместитель – начальник политического отдела. В конце концов Алексей Федорович это уразумел и был рад чрезвычайно. Мой предшественник уже убыл к новому месту службы, я приехал на «пустое место». А время было крайне напряженное – шли бои за варшавское предместье Прагу, сильное, основательно подготовленное гитлеровцами к обороне укрепление. Но русским, как известно, брать варшавскую Прагу было не впервой – 24 октября 1794 года это мощное по тому времени укрепление покорилось чудо-богатырям Александра Васильевича Суворова.

Я познакомился с офицерами политотдела: заместителем начальника подполковником Стрижковым, старшим инструктором по пропаганде майором Савельевым, старшим инструктором по организационно-партийной работе майором Давыдовым и помощником по комсомольской работе майором Капустиным. Секретарем партийной комиссии был подполковник Карпов. Я скоро убедился: офицеры-политотдельцы не жалели ни сил, ни времени, не щадили самих себя, смело отправляясь на самые ответственные участки боевых действий. Это были хорошие труженики, дружный коллектив, в котором работалось с искренним удовольствием.

Всего приятнее было встретиться с Григорием Васильевичем Давыдовым – курсантом роты одногодичников в «Калиновке» в 1932 году. После службы Давыдов работал дипкурьером, объездил полмира. В самые первые дни войны он был призван в армию – и вот уже дослужился до майора.

Внимательно изучил я документацию моего предшественника. Особенно заинтересовали меня материалы, связанные с вручением корпусу гвардейского Боевого знамени – 26 марта 1944 года, – а также документация собрания партактива, проведенного в то время, когда корпус, выведенный в резерв Ставки, под Киевом, накапливал силы перед новыми сражениями. Я узнал, что за спиной гвардейцев остались пять месяцев ожесточенных боев, 600 километров трудного пути, почти 250 освобожденных от врага населенных пунктов. Воины уничтожили свыше 300 немецких танков (то есть столько же, сколько было в составе самого корпуса), из них 25 новейших «Тигров», 260 арторудий, в том числе – 35 хваленых самоходных «Фердинандов», истребили более 20 тысяч гитлеровцев. На счету зенитчиков соединения было 28 сбитых самолетов.

Читая эти материалы, я чувствовал тот напряженный ритм, в котором жила парторганизация соединения, понимал, что это – надежное хозяйство. В общем, условия для работы были…

В корпус я прибыл в середине сентября, в то напряженное время, когда его части вели бои за Прагу. Соединение развивало наступление в направлении столицы Польши, однако несколько позже ему было приказано изменить маршрут.

Наши танки шли по улицам Праги. Ликующее население города наконец-то вышло из подвалов и бомбоубежищ, восторженно встречало советских воинов. Сотни и тысячи букетов устилали наш путь. Яркими цветочными гирляндами были увиты стволы орудий танков и САУ, пушек. Цветы покрывали броню, они были в руках у солдат и офицеров – так встречал польский народ воинов-освободителей.

Лучшей наградой для каждого стала благодарность Верховного главнокомандующего. Вот что говорилось в приказе: «Войска 1-го Белорусского фронта в результате продолжительных упорных боев сегодня, 14 сентября, овладели крепостью Прага – предместьем Варшавы и важным опорным пунктом обороны немцев на восточном берегу Вислы».

В этот день, в 23 часа, Москва салютовала танкистам генерала Попова, героям штурма вражеской твердыни.

Я не единожды видел в Москве победные салюты и теперь с особой четкостью, как наяву, представлял себе небо столицы, озаренное сиянием нового салюта. Но это уже приветствовали наше соединение.

Родина высоко оценила массовый героизм воинов корпуса. Президиум Верховного Совета СССР наградил орденами Суворова 2-й степени 59-ю Люблинскую и 60-ю гвардейские Краснознаменные танковые бригады, а орденом Александра Невского – 1817-й гвардейский Черкасский самоходный артполк. Приказом Верховного гвардейским 28-й мотострелковой и 58-й танковой бригадам было присвоено почетное наименование Пражских.

В те дни в корпусе побывал известный поэт Евгений Долматовский. Он приехал в качестве военного корреспондента, несколько дней проработал в частях и написал еще стихи, затронувшие сердце каждого своей близостью:

Конечно же, эти строки были посвящены героям-танкистам нашего корпуса. Они были напечатаны в корпусной многотиражной газете, солдаты переписывали их, отсылали домой, бережно хранили в карманах комбинезонов и гимнастерок.

Да, мы были уверены, что прямо отсюда пойдем на решающий штурм польской столицы, а там и до Берлина, до ненавистного логова фашистского зверя – рукой подать. Но вышестоящее командование решило иначе: корпус был направлен севернее Варшавы. Перед нами была поставлена задача обойти город, создав угрозу окружения для гитлеровцев: в таких случаях фашисты чаще всего предпочитали ретироваться. И вот, еще до начала генерального наступления войск фронта, части корпуса начали стремительное движение в указанном направлении, громя вражеские гарнизоны, с ходу овладевая опорными пунктами. Гитлеровцы не могли противостоять натиску танковой армады и отходили, хотя временами и пытались оказывать сопротивление…

Одним из многочисленных населенных пунктов, нами освобожденных, был небольшой городок Марки – также одно из предместий. Когда мы там остановились на короткий отдых, в корпус прибыл маршал Рокоссовский. Мне довелось встречать его и сопровождать.

Командующий подробно расспрашивал об обстановке, внимательно слушал мой доклад. Потом поинтересовался, откуда мы наблюдаем за противником. Я указал на высокую трубу кирпичного завода, находившегося рядом, пояснил:

– Там, наверху, замаскировался наш наблюдатель. Связь поддерживаем по радио.

– Хорошее место! Толково выбрали. Надо бы и нам оттуда на немцев посмотреть. – Он повернулся и пошел к заводу.

Я поспешил вслед, на ходу отговаривая Рокоссовского от столь опрометчивого решения. Как раз в это время был очередной немецкий артобстрел, маршал подвергал себя немалому риску. Кажется, доводы мои были весьма красноречивы и убедительны, потому как Константин Константинович остановился. Однако напрасно я поспешил обрадоваться – командующий произнес довольно громко, так, что слышали все вокруг:

– Ты, полковник, наверное, трусишь! А я – полезу! – и зашагал дальше.

Можно себе представить, как на меня, только что прибывшего в корпус, при самом первом знакомстве с командующим войсками фронта, подействовали эти слова. Я сказал что-то обиженное и решительное и пошел вперед, указывая маршалу дорогу. На НП, по трубе, я тоже полез первым. Рокоссовский – за мной.

К счастью, все обошлось благополучно. Но волновался я не случайно – ведь из-за напрасной неосторожности незадолго до этого – в апреле – погиб командующий войсками 1-го Украинского фронта генерал армии Н.Ф. Ватутин.

В дни наступления севернее Варшавы мне пришлось впервые повстречаться с маршалом Г.К. Жуковым. Лишне было бы рассуждать о его роли в Великой Отечественной войне, его незаурядном полководческом таланте. Все это общеизвестно, и если бы наша встреча произошла в несколько иных условиях, то я непременно написал бы «посчастливилось повстречаться». Но, к сожалению, обстоятельства знакомства были самые неудачные.

В то время мы развивали наступление к крепости Зегжи. Я находился во втором эшелоне, когда сообщили, что несколько наших боевых машин подорвались на минах. Я спешно выехал к месту происшествия – это «несколько» оказалось 22 танками… В начале войны – бригада… К счастью, мины были противопехотные, хотя и довольно мощные. Но они только порвали траки, перебили «пальцы» и не нанесли более существенного вреда. Все равно – неприятно. К тому же лишняя, неоправданная задержка.

Ремонтники наши уже были на месте, хлопотали вокруг поврежденных машин. В моем присутствии они быстро привели в порядок 16 танков. Выполняли свою работу и саперы, извлекая из земли вражеские «подарки». Я же между тем «снимал стружку» с виновников случившегося – разведчиков и саперов, – упрекая их в том, что явно начали торопиться, поддались общему азарту наступления – и проморгали.

Тут мне сообщили, что Жуков в срочном порядке вызывает командование корпуса. Георгий Константинович в тот период координировал действия нашего и 2-го Белорусского фронтов. Характер маршала был хорошо известен в войсках, знали, что долго ждать он не любит, нужно было спешить. Я позвонил на командный пункт – там генерала Попова не оказалось; на НП его тоже быть не могло, потому как там находился я сам. Искать комкора по всем бригадам было бы довольно долго, поэтому вместе с начальником оперотдела штаба корпуса полковником Е.Ф. Ивановским мы решили ехать к маршалу вдвоем, понимая, что предстоит объяснять, что тут у нас произошло…

Жуков не стал даже слушать мой доклад о случившемся.

– Что же это вы делаете, полковник?! Как же это вы подрываете танки?! – возмущенно перебил он меня. – Вы не ведете разведки как следует!

Я доложил, что разведка, действительно, на этот раз была плохой и виновные за это будут строго наказаны. Но мины оказались противопехотные, так что большая часть боевых машин уже возвращена в строй.

– Уверен, что, пока я вам докладываю, уже восстанавливаются и оставшиеся поврежденные танки! – закончил я доклад.

Маршал пристально посмотрел мне в глаза, сказал жестко:

– Расстреливать за такое надо!

Помолчал, потом снова спросил хмуро:

– А ты, часом, не врешь? Действительно танки уже восстановлены?

– Как бы я посмел докладывать вам неправду? – подчеркнул я слово «вам».

– Н-да… Что ж, тогда вас нужно наградить. – Впервые за все время губы Жукова тронула чуть заметная усмешка.

– Пожалуйста! – решился пошутить я, ответив с подчеркнутой скромностью. Чувствовал – гроза миновала.

На том разговор и закончился. Конечно, награды не последовало, но и наказаны мы тоже не были… Что ж, война есть война, бывает всякое. Главное – танки быстро возвратились в строй.

Хочу сказать несколько слов о тогдашнем полковнике, а ныне – главнокомандующем Сухопутными войсками, заместителе министра обороны СССР генерале армии Е.Ф. Ивановском. Несмотря на молодость – ему только исполнилось 26 лет, – это уже был знающий, опытный, хорошо подготовленный офицер. Евгений Филиппович закончил Саратовскую бронетанковую школу, потом, после освободительного похода Красной армии в Западную Белоруссию и советско-финляндской войны, он поступил в нашу академию, где мне, комиссару факультета, не единожды приходилось с ним встречаться. В 1941-м он был начальником штаба танкового батальона, а теперь возглавлял оперативный отдел штаба корпуса.

Вскоре наше соединение получило приказ передислоцироваться на Наревский плацдарм. Подробно о боях за его удержание написали в своих воспоминаниях маршал К.К. Рокоссовский, генерал армии П.И. Батов, другие военачальники – непосредственные участники и герои тех дней. Не стану дублировать их рассказы, вдаваясь в описание оперативной обстановки, а вспомню лишь некоторые моменты – то, что видел со своего места начальника политотдела корпуса.

К октябрю соединения 65-й армии генерал-лейтенанта Батова освободили от гитлеровцев плацдарм на берегу реки и прочно его удерживали, несмотря на все усилия врага отбросить их назад. Немцы окрестили этот участок «пистолетом, нацеленным в сердце Германии». 65-я несла ощутимые потери в личном составе и технике. Особенно досталось входившему в ее состав 1-му Донскому танковому корпусу генерала М.Ф. Панова – его бригады были изрядно обескровлены. В связи с этим командующий решил направить на плацдарм наш корпус. Танковые соединения – главная ударная сила сухопутных войск, а тут нам пришлось выступать в несвойственной для себя роли: держать оборону. Но иного выхода не было. Рокоссовский решился на крайнюю меру. Гитлеровцы денно и нощно атаковали плацдарм, перепахали огнем буквально каждую пядь земли. Наши танки были закопаны в землю, превратились в мощные доты – как было в 1941-м. Бойцы корпуса довольно быстро оборудовали все позиции – для нас с командиром и для штаба были вырыты просторные ниши в земле недалеко от берега реки Нарев.

Мы твердо знали: если корпус начнет отходить, то пехота, оставшаяся без его надежной поддержки, неминуемо последует примеру танкистов – и плацдарм будет не удержать. Вот почему, хотя части наши несли серьезные потери, гвардейцы держали линию обороны Пултуск – Насельск – Модлин, не помышляя об отступлении. Днем и ночью танкисты и артиллеристы вели огонь по врагу, отражали несчетные контратаки; разведчики дерзкими рейдами тревожили неприятеля в передовых траншеях, нередко захватывали «языков».

Нас еще поддерживала какая-то флотилия – не помню ее наименование, да и вспоминать не хочется. Бронекатера появлялись на Нареве позади наших позиций, наносили огневые удары по врагу через наши головы, а потом, картинно разрезая волну форштевнями, удалялись восвояси. Проходило несколько минут – и с немецкой стороны летели на наши позиции снаряды. Мы, укрывшиеся в блиндажах и щелях, под танками, последними словами костерили и гитлеровцев, и моряков.

Политотдел корпуса размещался в подвале разрушенного здания. Говорить «в непосредственной близости от противника» – лишнее, позиции всех бригад были сжаты подобно гармошке. Расстояния вокруг измерялись в десятках, реже – в сотнях метров. И до тыловых хозяйств, и до политотделов бригад, и до самых передовых линий было рукой подать. Совсем рядом находился и противник. Помню, как заместитель начальника политотдела одной из бригад майор Русин чуть-чуть ошибся в расчетах. Спешил куда-то на «Виллисе», ненароком проехал дальше, чем следует, а там уже оказались танки с черными крестами на броне. Водитель попытался развернуть машину, но их расстреляли в упор.

В тех условиях наши политработники обычно передвигались по позициям ночью, пешком. Согнувшись, перебежками, пробирались мы по траншеям, основательно разрушенным после дневных огневых налетов врага. Политработники всех рангов часто появлялись на передовых линиях обороны. Главная цель нашей работы была в том, чтобы никто из бойцов не отошел назад. Ни при каких условиях. Мы разъясняли воинам: они удерживают рубеж будущего наступления на врага. Об этом политработники постоянно напоминали каждому гвардейцу, проводили большую работу по подготовке к новому наступлению. Свой плацдарм мы нарекли «Малый Сталинград», призывали танкистов равняться на защитников волжской тверди. Воспитание уверенности в грядущем переходе к наступлению являлось лучшей агитацией – стоять насмерть.

Действительно, подготовка к переходу от активной обороны к наступлению проводилась в то время довольно широко. Разрабатывались планы, подтягивались свежие войска. Командование фронтом с большим вниманием относилось к защитникам Наревского плацдарма, нам нередко доводилось встречаться с руководством фронта. В этой связи, правда, вспоминается довольно неприятный инцидент, в результате которого я увидел, что наш комкор является человеком излишне резким и вспыльчивым.

На совещании у маршала К.К. Рокоссовского генерал А.Ф. Попов вдруг заявил, что в организации обороны 65-й армии имеются некие серьезные просчеты. Дело действительно было так, Алексей Федорович подтвердил это примерами. Потом, обратившись непосредственно к командарму, он вдруг стал очень резко упрекать генерала П.И. Батова за эти упущения. Тот опешил, смутился, даже не знал, что тут отвечать. Дело было даже не в том, что Павел Иванович был старше Попова по должности, был известен как активный участник боев в Испании, не раз отличился в нынешней войне, был Героем Советского Союза, известным военачальником. Нет, просто даже переход на крик, чуть ли не на личные оскорбления – это не тот стиль работы, который уместен в войсках. Рокоссовский не сразу и с большим трудом сумел успокоить разбушевавшегося генерала. И куда тут только делась его пресловутая боязнь начальства?

Все же по своей природе Алексей Федорович был человеком незлобивым, справедливым и честным. Взяв себя в руки, он тут же извинился перед генерал-лейтенантом Батовым, перед присутствующими. Потом, когда мы возвращались к себе, он негромко, чтобы не слышал водитель, попросил меня довольно смущенно:

– Николай, будь другом! Знаю, грех за мной водится – горяч! Так что, если заведусь с пол-оборота – не стесняйся, хватай меня за руку, заставь замолчать. Я не обижусь. Ладно? Обещаешь?

– Обещаю! – ответил я.

Действительно, в подобных критических ситуациях мне удавалось довольно быстро комкора успокаивать.

Помню, как несколько позже, уже в Восточной Пруссии, корпусу нужно было переправиться по мосту через небольшую реку. Войска, наступавшие впереди, встретили упорную оборону противника, было решено ввести в дело танки. Подъезжая к мосту, я уже издали услышал какие-то страшные словоизлияния. Приказал водителю ехать быстрее, и мы, обойдя медленно двигавшиеся боевые машины, поехали по обочине. У самой переправы я увидел, что Попов, ругаясь, теснит массивной своей фигурой какого-то растерявшегося пехотного генерала. Неподалеку стоял большой легковой автомобиль. Я тут же бросился к спорщикам, буквально встал между ними, оттеснил комкора и, недолго думая, строго на него прикрикнул:

– Это еще что такое?! Прекрати немедленно!

– Товарищ генерал, товарищ генерал! – обрадованно зачастил, обращаясь ко мне, командир стрелкового корпуса. – Я тут совершенно не виноват, это все вот этот генерал…

– Я не генерал, а полковник, – уточнил я растерянному комкору, введенному в заблуждение моей американской курткой без погон, щегольской папахой и бесцеремонным обращением с генерал-лейтенантом. – Вы уж простите моего командира, с ним такое порой бывает.

Потом я вновь обернулся к Попову:

– Что же ты, милый мой, так же нельзя с людьми-то разговаривать…

Алексей Федорович виновато вздыхал и смотрел в землю.

Оказалось, причина конфликта была в сущем пустяке. Когда колонна проходила через мост, появилась машина того командира корпуса, и ребята наши ее, конечно, пропустили. На беду, рядом оказался Попов. Он нахмурился, но молчал, как вдруг случайно распахнулась дверца накренившейся машины, и Алексей Федорович увидел на заднем сиденье походную кровать. Это его почему-то взорвало.

– Вот, тут танки переправляются, в бой идут, а ты со своими кроватями лезешь!

И пошло-поехало…

Однако, несмотря на этот свой недостаток, который он сам сознавал и тяжело переживал, генерал Попов был замечательным, честным человеком, отличным командиром, очень любимым солдатами и офицерами. Но вот имел он в характере такую шероховатость. Надо отдать Алексею Федоровичу должное: уж если рубил сплеча, то ни с чинами, ни с заслугами не считался. Не из тех был, кто лишь с младшими крут, а начальству все прощает. Нет, если Попов считал, что кто-то не прав, – все начистоту выкладывал.

В боях на Наревском плацдарме мы понесли немалые потери. Возникла необходимость доукомплектования, подготовки техники и личного состава к грядущему наступлению. Вот почему в конце ноября части корпуса были выведены в польский город Венгрув для доукомплектования. Началась усиленная боевая учеба, подготовка к последнему броску. Все были уверены: наступающий год станет победным.

Так проходил для меня тот сложный период, который именуется «вхождением в должность». Конечно, нелегко было, тем более что и в академии, и в управлении мне приходилось решать задачи, коренным образом отличные от нынешних.

За полтора месяца доукомплектования полки и бригады корпуса всесторонне подготовились к предстоящим боям. Соединение теперь вошло в состав 2-го Белорусского фронта, а сам этот фронт принял наш прежний командующий – маршал К.К. Рокоссовский. Безусловно, порадовались…

Нас сориентировали, что войскам фронта предстояло окружить Восточнопрусскую группировку гитлеровцев. Беседуя с личным составом, политработники говорили о том, какую роль играла Восточная Пруссия в гитлеровском государстве, во всей истории Германии. Еще в стародавние времена именно отсюда германские агрессоры не раз начинали захватнические войны против славян, против нашей Родины. Юнкерский прусский дух лежал в основе идеологии нацизма, определял ее человеконенавистническую сущность… Сейчас, когда Красная армия наносила чувствительные удары по врагу, освободила ряд временно оккупированных территорий, Восточная Пруссия стала основной продовольственной базой рейха, важнейшим военно-промышленным районом. К тому же здесь томились в многочисленных концентрационных лагерях наши советские люди. Мы должны были принести им свободу.

Ближайшей задачей войск фронта было окружить и уничтожить группировку немцев, не дать ей выйти во фланг войскам соседнего 1-го Белорусского фронта маршала Г.К. Жукова, наступающего на Берлин.

Мы, как 1-й гвардейский Донской танковый корпус генерала М.Ф. Панова и 8-й механизированный корпус генерала А.Н. Фирсовича, должны были вступить в бой после прорыва главной полосы обороны противника. Прорывали ее общевойсковые соединения, а танковым и механизированным корпусам предстояло действовать на Наревском плацдарме, теперь – севернее Пултуска. Известие это воодушевило каждого. Идти в прорыв – значит быть самостоятельными, решать все своими силами, не рассчитывая на то, что кто-то приедет, кто-то поможет. Ну а в итоге – либо лавры победителя, либо – полнота ответственности за поражение. Конечно, в большей степени рассчитывали на первое… Впервые за весь мой недолгий период пребывания в корпусе нашему соединению предстояло решать такую масштабную задачу. В районе Варшавы были так называемые «булавочные уколы» – действия небольшими подразделениями, разведка, оценка обстановки. На Наревском плацдарме – оборона. И вот, наконец, наступление, прорыв.

С 1 января 1945 года офицеры штабов всех корпусных частей, особенно разведчики и оперативники, стали частыми гостями на переднем крае. Они изучали местность, по которой предстояло наступать, систему обороны противника. Необходимо было установить участки, проходимые для танков, увязать вопросы взаимодействия танковых бригад с артиллерией, стрелковыми частями, авиацией. Пришлось организовать ремонт дорог и мостов – на некоторых участках их требовалось значительно усилить, чтобы обеспечить проход тяжелых танков и самоходок. Делалось это скрытно, так, чтобы не привлекать внимания противника.

Хорошо поработали разведчики: каждую ночь уходили они за линию фронта, возвращались оттуда с ценными сведениями, пленными. За две недели они сумели полностью вскрыть систему обороны врага, которая была во всех подробностях нанесена на наши карты.

Мне хорошо памятна большая склейка, испещренная синими карандашами. По всему фронту тянулись изломанные полосы – линии траншей. Точнее, эти линии густо покрывали расстояние, соответствующее по масштабу полусотне километров в глубину обороны. По три линии окопов полного профиля отстояли друг от друга на 200–400 метров. Через 20 километров располагался второй точно такой же оборонительный рубеж, а еще глубже, на таком же примерно расстоянии, третий. Но и это было еще не все. Возле любого населенного пункта, развилки дорог, на подступах к городам значились отметки дотов, узлов сопротивления. Перед передним краем протянулись обширные минные поля, где на каждый квадратный метр земли приходилось по несколько зарядов. Укрепления гитлеровцы опутали стальными сетями проволочных заграждений, у которых они рассчитывали остановить нашу пехоту, нарыли противотанковые рвы, эскарпы и контрэскарпы.

Система обороны противника с каждым днем совершенствовалась в инженерном отношении. Но и мы не сидели сложа руки. В частях шла интенсивная подготовка к штурму. Не жалея ни сил, ни времени, танковые экипажи и отделения автоматчиков учились действовать на местности, инженерно оборудованной подобно району нашего наступления. Подобная идея была не нова – еще А.В. Суворов в канун штурма Измаила посылал свои полки на валы макета крепости, возведенного в тылу.

Масштабные задачи решал в период подготовки к наступлению наш политотдел. Незадолго до выхода из боя была получена Директива начальника Главного политуправления, в которой указывалось, что особое внимание политорганов, политработников должно быть обращено на низовые подразделения, на подготовку воинов ведущих специальностей. Для нас первоосновой являлись экипажи, ну а центральной в них фигурой – механики-водители. Ясно каждому: малейшая неполадка, авария – и танк из грозной боевой силы превращается в мишень. Вот почему в бригадах широко развернулось социалистическое соревнование за отличное техническое состояние машин, борьба за продление жизни танков и САУ. Мы старались, чтобы достижения лучших воинов, таких как механики-водители гвардии старшины Веклич, Серафимов, получили широкое распространение, стали известны каждому. Так, о гвардии старшине Векличе, опыт которого обобщили наши политработники, была выпущена листовка в типографии корпусной газеты.

Чтобы постоянно держать руку на пульсе времени, быть в курсе всех дел, политотдельцы постоянно посещали бригады, батальоны, роты, присутствовали на занятиях, наблюдали за тем, как организуется и проводится боевая подготовка, оказывали помощь и поддержку командованию подразделений, заботливо поддерживали ростки передового опыта.

Было заведено так: обо всех находках и дельных предложениях сразу сообщалось в листовках, в газете. Мы не только старались использовать надежные, апробированные формы и методы пропаганды, но также изыскивали новые.

Помнится, например, как вечером, когда все политотдельцы собрались подвести итоги очередного дня, майор Давыдов, вернувшийся из подразделений 59-й гвардейской танковой бригады, доложил:

– Знаете, Николай Андреевич, что «чумазые» (так в наших войсках испокон веку называли механиков-водителей) удумали? Стали на пониженную без промежуточного газа переходить.

В то время я был неплохим водителем и знал, что на автомобиле для перехода с пониженной передачи на повышенную применялось «двойное сцепление»: отжал, подбавил газу, снова отжал сцепление. А вот при переходе на пониженную передачу можно было обойтись и без промежуточного газа. Несколько оторванный от войсковой практики, я и не задумывался, что у танкистов это делается не так. Удивился:

– А что, Григорий Васильевич, разве этого раньше не знали?

– В том-то и дело… Не видел я раньше такого, не привилось это у танкистов. А теперь… Наверное, бывшие шоферы надоумили. Они теперь все в механики-водители переквалифицироваться стремятся.

– Что ж, дело хорошее. И танк без рывков идет, и шестерни меньше «съедаются». Пусть те механики-водители, которые так хорошо свой шоферский опыт использовали, расскажут о том по танковому радио – чтобы времени лишнего не тратить.

Поутру, перед началом занятий, это сообщение облетело все бригады. А на занятиях уже началась отработка нововведения. Мелочь? Нет, использование всех возможных резервов, борьба за продление срока эксплуатации танка.

Кстати, опыт информирования по танковому радио у нас привился, это всем понравилось.

Подобных примеров можно привести множество – из, казалось бы, мелочей складывались километры, моточасы, тонны горючего… Было заведено: любая неисправность, поломка боевой машины должна быть обсуждена самым подробным образом. Не затем, чтобы «снять стружку», а для того, чтобы дать каждому экипажу возможность заранее устранить предпосылки к аварии.

В работе этой активно участвовали политработники низового звена, которые каждодневно видели жизнь подразделений изнутри – на них, замполитов рот и батальонов, ложилась основная тяжесть.

В начале января забот у нас основательно прибавилось: прибыло молодое пополнение. Новичков нужно было срочно готовить к тяжелейшим испытаниям грядущих сражений. Офицеры, сержанты внимательно знакомились с новыми людьми, обучали их, воспитывали. Большую помощь командованию, политсоставу оказывали партийные и комсомольские активисты, агитаторы. Искреннюю заботу, теплое, душевное отношение молодые воины чувствовали с первого же дня прибытия в корпус. Встречали их очень торжественно, при развернутых гвардейских знаменах. Новичкам рассказывали, за что награждены орденами бригады и полки, за какие заслуги присвоены им почетные наименования. Молодых воинов знакомили с подвигами героев, с боевыми традициями гвардейцев. В праздничной обстановке вручались им танки, САУ, минометы, арторудия, автомобили, стрелковое вооружение. Как только новички начинали осваиваться, в полках и бригадах проводились технические конференции с механиками-водителями и ремонтниками. Закаленные в боях специалисты щедро делились опытом, рассказывали своим новым товарищам немало полезного и поучительного.

Та же тема, ввод в строй молодого пополнения, воспитание его на славных гвардейских традициях, определила повестку дня проходивших в то время партийных собраний.

Мы, политотдельцы, старались принять участие в проведении возможно большего числа этих собраний, побывали в различных коллективах, у воинов разных родов оружия. Мне особенно запомнился деловой, интересный разговор, состоявшийся у коммунистов 1817-го гвардейского самоходного артиллерийского полка, заместителем командира которого по политчасти был гвардии майор В.П. Судак. Тот самый Судак, который редактировал многотиражную газету «Сталинец» в нашей академии.

Вот ведь как бывает! Фронтовая судьба нежданно-негаданно свела меня со старым знакомым, вскоре превратившимся в моего верного друга и надежного помощника. Военный журналист, ранее редактировавший корпусную газету, он перешел на партийно-политическую работу. Теперь узнать Виктора Порфирьевича можно было с большим трудом. В академии это был вчерашний гражданский человек, волей судьбы надевший командирскую форму. А теперь передо мной предстал боевой, решительный, отважный офицер, отмеченный высокими наградами Родины.

Был у него, кстати, такой случай… Однажды Виктор на «Виллисе» догонял самоходки своего полка. Шли по вражеской территории, приходилось держать ухо востро. Недалеко от дороги гвардии майор заметил старый сарай, который чем-то ему не понравился. Можно бы было проехать мимо, но Судак подумал, что это – идеальное место для засады, отсюда легко ударить в тыл или фланг проходящей колонне. Приказал водителю свернуть к сараю.

Подъехали. Понимая, что если враг здесь находится, то давно уже заметил машину и терять нечего, офицер рывком распахнул дверь сарая. Пришлось мобилизовать всю свою волю, чтобы не отпрянуть – прямо перед ним была целая группа гитлеровцев, не менее десятка, вооруженных, готовых к бою. Что делать? Тут уж или, как говорится, пан или пропал…

– Хенде хох! – приказал Виктор. – Бросай оружие!

Столько уверенности, спокойной убежденности услышали враги в голосе советского офицера, что никто не решился стрелять. Бросая автоматы, солдаты один за другим начали выходить наружу. Это может показаться неправдоподобным, но деморализованный противник, как правило, быстро теряет свои боевые качества.

Такой он героический человек, Виктор Порфирьевич Судак, ныне полковник в отставке, председатель Совета ветеранов нашего корпуса.

Итак, я прибыл на партийное собрание. Самоходчики расположились на большой заснеженной поляне, разместились между шалашами, в каких в ту пору все мы жили, прямо на открытом воздухе, поодаль от замаскированной заиндевевшей техники.

Холодно в тот день не было никому, настолько все увлеклись разговором. Обошлись без выспренных слов, не было чтения с бумажки – говорили о главном, о насущном. С уст не сходили воспоминания о том, как показали себя коммунисты в боях у Праги, при обороне Наревского плацдарма. Каждому было что вспомнить. Говорили горячо, увлеченно, щедро делились опытом, не скрывали ошибок. Каждый подчеркивал – половина успеха была предопределена должной подготовкой в период отдыха и переформирования под Киевом.

Выступающие зачастую говорили вещи очевидные для опытного бойца. Но это не было случайностью: партсобрание было открытым, рядом с коммунистами сидели комсомольцы, беспартийные. Новички жадно ловили каждое слово. Я понимал, что в полку, основательно пополненном молодыми воинами, уже сколачиваются хорошие, крепкие экипажи, которые будут бить врага по-гвардейски. Опытные и обстрелянные солдаты чувствовали особую ответственность перед теми, с кем завтра должны были идти в бой…

Выступил на том собрании и я. Говорил о героизме и мужестве воинов корпуса. Примеров тому было множество. Помню, я рассказал – мое выступление было в первую очередь адресовано новичкам – о подвиге воина-артиллериста Михаила Борисова.

Это произошло под Прохоровкой 12 июля 1943-го, во время самого крупного танкового сражения в истории. На пути атакующих «Тигров» насмерть встала батарея противотанковых пушек старшего лейтенанта П. Ажиппо. Защищенные лишь тонкими броневыми щитками орудий, осыпаемые снарядами немецких пушек, пулеметными очередями, под бомбежкой и обстрелом с воздуха, вели артиллеристы неравный бой. Свой последний бой – погибли все, до единого человека. Но среди разбитых, искореженных орудий оставался цел и невредим комсорг дивизиона младший сержант Борисов, который перед атакой пришел на этот самый опасный, ключевой участок обороны.

Не про наших солдат сказано, что один в поле не воин. Сам себе командир, наводчик и заряжающий, Михаил встал против армады гитлеровских танков. Из единственного исправного орудия он открыл огонь по врагу. Хваленые, модные, защищенные прочной броней «Тигры» он жег почти что в упор. Кажется, Михаил был заговоренным – единственный оставшийся в живых человек посреди бушующего моря огня, отважный герой, преградивший путь остальной лавине.

В том бою младший сержант уничтожил семь «Тигров». Тяжело раненный воин был подобран нашими солдатами на поле боя, на своей позиции, с которой он так и не ушел. Родина высоко оценила подвиг комсомольца: ему было присвоено звание Героя Советского Союза.

А сейчас Михаил Федорович Борисов живет в Москве. Полковник в отставке, он хорошо известен как поэт, член Союза писателей СССР. Тема Великой Отечественной войны, бессмертного подвига советского народа – главная в его творчестве.

Немного отвлекусь, чтобы коснуться своеобразного аналога этого подвига. На «Бородинской панораме» я познакомился с такой интересной историей.

Август 1812 года. Русская армия, отступавшая от западных границ, наконец-то остановилась на Бородинском поле, начала готовиться к решающему сражению. Помочь оборудовать позиции для будущей баталии пришли из Москвы, Калуги, других городов мужики-добровольцы, ополченцы. Вечером 25-го числа завершились последние приготовления к будущему бою. Солдаты чистили оружие, оттачивали штыки, готовили чистое белье. Между кострами сновал молодой московский паренек Сеня Волков – не то ополченец, не то доброволец.

– Иди-ка ты домой, парень! – прикрикнул на него кто-то из ветеранов. – Нечего тебе тут делать – молод еще… Тебе – жить да жить…

Парнишка сделал вид, что послушался совета, а сам затаился в кустах, задремал в ожидании утра.

Начался бой. На батарею, возле которой он затаился, беспрерывно падали вражеские ядра, хлестала по ней картечь. Сеня с болью в сердце видел, как падали солдаты, опрокидывались русские пушки. Все реже и реже отвечали наши орудия на огонь врага, а вскоре и вообще замолчали. Не осталось на редуте никого живого.

Волков выбрался из кустов, побежал к батарее. Вокруг лежали тела, разбитые зарядные ящики, валялись во множестве ядра. А впереди, неподалеку, развернулась французская батарея. Она вела огонь уже в другую сторону, открыв свой фланг. Тогда Сеня решил: он стал поворачивать, наводить на зарядные ящики врага лежавшие без колес стволы орудий. Ящиков было семь, и Сеня зарядил семь пушек. Герой перекрестился и поднял пальник.

Выстрел! Пушка отлетела в сторону, а Волков уже бежал к следующему стволу. Тут грянул взрыв – разорвало зарядный ящик. Выстрел – снова взрыв! Зарядные ящики врага взлетали вверх один за другим. Минута – и французская батарея была выведена из строя.

Русский герой в одиночку ведет бой на не покорившейся врагу артиллерийской батарее. Семь зарядных ящиков – семь танков. Да, в любые времена наши люди отважно, отчаянно сражались с врагом – и побеждали. Подвиги героев двух Отечественных войн во всей красоте и величии показали сущность русского характера, стойкость и мужество защитников нашей непобедимой Родины.

Жаль, что тогда, в 1945-м, не знал я о замечательном подвиге Семена Волкова. Думаю, наши гвардейцы оценили бы его по достоинству. В то время мы старались агитировать исключительно фактами, говорили о тех, на кого следует равняться в бою, приводили яркие примеры мужества и героизма – и это было очень убедительно.

Помнится, хорошо прошло партсобрание и в роте тяжелых танков, где парторгом был гвардии старший лейтенант Ежик. В канун предстоящих сражений повестка дня здесь включала всего один вопрос: продление срока жизни боевой машины. Выступления гвардейцев были пронизаны одной мыслью: если танк будет служить хотя бы полтора-два срока, то сможет уничтожить в боях в полтора раза больше живой силы и техники врага. Коммунисты – механики-водители, командиры танков должны были стать примером для новичков в борьбе за живучесть боевой техники.

В некоторых книгах и фильмах о войне сейчас иногда ставятся задачи «выполнить любой ценой». На самом деле было не совсем так. Воины действительно стремились целиком и полностью, в срок выполнить поставленную задачу. Но при том нанести противнику максимальный урон старались с минимальными потерями для себя. Мы знали: оружие, боеприпасы, топливо получены нами в результате титанических, неимоверных усилий тружеников тыла. Страна, превращенная в единый военный лагерь, жила и работала для фронта. Имел ли кто-нибудь из нас право зря расходовать снаряды, впустую пережигать топливо, гробить технику? Вопросам экономии, правильного использования и эксплуатации боевой техники и вооружения на фронте уделялось очень большое внимание.

Приближались дни великого наступления 1945 года. Войска, готовые к решительному броску, концентрировались в лесах неподалеку от переднего края. Передвижения к фронту производились только в ночное время, под покровом темноты. Мы соблюдали тщательную маскировку и высочайшую бдительность. Войска на переднем крае походили теперь на туго сжатую пружину, готовую каждую минуту освободиться от напряжения и нанести удар небывалой, сокрушительной силы.

И вот он наступил – долгожданный день 14 января. В 10 часов утра земля дрогнула – началась артподготовка. Мы – командир корпуса, начальник артиллерии полковник Грецов, начальник оперотдела полковник Секуторов, заменивший в этой должности полковника Ивановского, и я – находились на НП не более чем в полукилометре от переднего края. Ожидая своего часа, ввода в прорыв нашего корпуса, мы приникли к стереотрубам. Впереди вздыбилась земля, гул канонады заглушил все остальные звуки, крошились и рушились вражеские укрепления, взлетали на воздух огневые точки. Многомесячный труд гитлеровских инженеров и строителей оборонительных сооружений сходил на нет. Все рушилось. Полтора часа продолжался этот шквал, а потом, прорывая оборону противника, в наступление пошли наши стрелковые части, поддержанные танками. Вскоре поступило сообщение, что первую линию обороны врага они почти преодолели.

Мы должны были вступать в бой после того, как эта линия будет пройдена на всю тактическую глубину. Однако гитлеровцы сумели основательно укрепиться – полностью выполнить ближайшую задачу частям 2-й ударной армии не удалось… Нам пришлось оставаться на месте.

Утром следующего дня, чуть свет, на наш НП приехал командарм 2-й ударной армии генерал-полковник И.И. Федюнинский. Поздоровавшись с каждым, он в двух словах охарактеризовал обстановку и сказал:

– Ну, на танкистов я надеюсь. Действуйте! Как говорится – с Богом!

Тотчас команда была передана во все штабы. Зарокотали двигатели, бригады выстраивались в две колонны. Нашей задачей было попробовать то, что не смогли преодолеть пехотные части и танковые бригады, с ними взаимодействовавшие. Потом – приступать к выполнению задач в оперативной глубине.

Комкор наш был опытнейшим танкистом, знающим, как эффективнее всего применить свои грозные машины. Вот и теперь – для ввода в прорыв были определены две основные дороги. Две танковые бригады – по одной, танковая и мотострелковая – по другой. Позади – полки.

– Одна колонна – не корпус, а недоразумение, – говаривал генерал Попов. – Вытянулась кишка, режь ее, где хочешь.

Он всегда избирал оптимальный вариант построения корпуса, такой, чтобы можно было быстро перегруппировать силы, отразить внезапную контратаку. Сам же он вместе с опергруппой находился посреди двух наступающих колонн. Точнее – между колоннами, часто выезжал к самой первой линии и даже вырывался вперед всех.

Однажды, когда мы вот так во время прорыва слишком далеко оторвались от сил соединения, я даже взорвался:

– Что ты делаешь?! Куда ты нас тащишь?!

– Ничего, привыкай, это наше правило! – рассмеялся в ответ Алексей Федорович.

Человек беззаветно храбрый, он воспитывал такую же храбрость в своих подчиненных. Впрочем, порой рисковал он зря…

Итак, корпус вошел в прорыв. Преодолев бывшую нейтралку, мы миновали передовые траншеи врага, почти полностью сровненные нашей артиллерией. Здесь не оставалось ни единого живого места, настолько плотным получился огонь. Но это был уже вчерашний день – танки шли туда, где разгорался новый бой.

Тогда у меня было правило: не покидать опергруппу. У танкистов это то же самое, что наблюдательный пункт в пехоте – основа штаба. Вместе с комкором здесь, как правило, находились начопер, начальники артиллерии, связи и разведки. Со мной всегда были один-два политотдельца, а мой заместитель, подполковник В.А. Владимиров, назначенный вместо убывшего Стрижкова, находился во втором эшелоне, в штабе. Там был наш политотдельский «автобус» – фургон на грузовике.

Через политотдельцев я поддерживал связь с частями, передавал, кого куда послать, какие необходимы сведения, что уточнить, чтобы провести потом оперативное совещание, своевременно издать листовку. Ездил я обычно на «Виллисе» – из него хорошо было видно все происходящее вокруг, да и в бою было намного безопаснее, чем в танке. По бронированным машинам вела огонь артиллерия, а до легковушки, не представлявшей существенной опасности, как-то руки не доходили. Разве что шальная пуля могла попасть.

У «Виллиса» было еще одно важное преимущество – бойцы и командиры сразу узнавали. А это требовалось затем, что даже в атаке политотдел не прекращал свою важную работу. Так, мы практиковали вручение партбилетов прямо в бою – конечно, вне досягаемости огня вражеских орудий. Обгоняешь нужный тебе танк, махнешь механику-водителю: мол, останови, и перед всем экипажем вручаешь молодому коммунисту партийный билет. Руку пожмешь, пару напутственных слов скажешь – и снова боевая машина устремляется вперед. Тут уже знаешь, что ребята будут бить немца с удвоенной силой. Так же вручали мы перед атакой ордена и медали. Моральное значение такого момента переоценить невозможно.

Добрым словом вспоминаю нашего инструктора по учету партдокументов капитана Сигизмунда Собковича. Это человек исключительного хладнокровия, какое и представить себе сложно. В любой обстановке он идеально выписывал партийные билеты. Никогда, ни при каких условиях не дрогнула ни одна буква его каллиграфического почерка. А ведь работал он не в теплом штабе, даже не в блиндаже. Сигизмунд использовал для дела любую мало-мальски подходящую возможность. Бывало, застанет нас в пути артобстрел. Прячемся под машину, ибо некуда больше, лежим, прижавши головы к земле, немца кроем, а Собкович тем временем… готовит партийные билеты. Поразительно!

Гитлеровцы отходили. То же самое происходило в полосе наступления других армий – там, где на острие удара были 1-й гвардейский танковый и 8-й механизированный корпуса. К исходу дня была прорвана главная полоса обороны врага, мы приступили к выполнению своих собственных задач.

В ходе наступления политработники и их активные помощники – агитаторы, партийные и комсомольские активисты – успевали сообщать своим товарищам об успешных действиях соседнего 1-го Белорусского фронта, также сокрушавшего вражескую оборону. Осознание общего успеха воодушевляло каждого. Когда танки с десантом на броне вошли в прорыв, то гитлеровцам пощады не было. Гвардейцы начали стремительные рейды по тылам врага, ведя наступление в необычно быстром темпе. Особенно на первых порах дезорганизованный противник не мог оказать сопротивления. Росла паника. Танки появлялись там, где фашисты меньше всего ожидали. Боевые машины шли по дорогам, параллельно маршрутам движения колонн противника, отрезали им пути отхода, громили наголову. Для этого создались самые удобные условия: у немцев было плохо с бензином, их водители часто использовали «автопоезда». Колонну, в которой за одной машиной шло на прицепе пять-шесть других, уничтожали только так.

Отсутствие горючего сказалось и на авиации противника. Мессеры и «Юнкерсы», доставлявшие нам столько неприятностей в первые месяцы войны, теперь с пустыми баками стояли на заснеженных аэродромах. Откатываясь в панике, враг даже не успевал вывести их из строя…

Хорошо помню эти мертвые самолетные стоянки, воздушные машины со свастиками на килях, с разномастными тузами и крестами на фюзеляжах. Отлетались. Так же как отъездились немецкие танки и самоходки, автомобили, в большом количестве брошенные вдоль дорог. А мимо нескончаемыми колоннами брели пленные: теперь немцы сдавались массово. Поначалу я часто просил водителя остановить машину, всматривался в лица жалких представителей «высшей расы», недавних «покорителей Европы» и «властелинов мира». В основном уже шли старики и мальчишки – тотальники[67], мобилизованные подчистую, фольксштурм[68]. Они не хотели умирать за Гитлера и его бредовые идеи. Прошел шовинистический угар, сопутствовавший первым легким победам на западе. Наступило тяжелое похмелье. Автоматчики, конвоировавшие пленных, докладывали мне, что это воинство поднимало руки и кричало «Гитлер капут» при первом же появлении наших танков.

Но не все они сложили оружие, гитлеровское командование предпринимало отчаянные попытки остановить наше наступление. Оно буквально оголяло Западный фронт, перебрасывая на наше направление все новые соединения. Сила сопротивления обороняющихся на подступах к Восточной Пруссии постепенно начинала расти. Немцы начали контратаковать, нам уже приходилось бороться с вражескими танками. И все же, отражая отчаянные атаки обреченных, бригады неумолимо продвигались вперед.

Мы вели непрерывные бои. За первый день танкисты корпуса прошли 6 километров, выбили фашистов из восьми населенных пунктов. Гвардейцы уничтожили 4 танка, 5 батарей, 7 САУ. Было истреблено до полутора сотен гитлеровцев. Наступление, прекратившееся с приходом темноты, с новой силой началось на следующее утро.

Теперь наша первая колонна – 58-я танковая, 28-я мотострелковая бригады и 1817-й самоходный полк, зенитчики и реактивщики – развертывала наступление на Цеханув. Несмотря на сопротивление врага, темп продвижения заметно увеличился: было пройдено 15 километров, занято 19 населенных пунктов.

Конечно, мы, политработники, позаботились, чтобы к исходу дня все в корпусе знали, какой урон нанесен гитлеровцам в этих боях. В листовках, передаваемых по рукам, сообщалось, что уничтожено 20 танков и 25 САУ, сожжено и захвачено много другой техники.

К вечеру мы были неподалеку от Цеханува, в районе которого противник собрал значительные силы. Оборону здесь держали остатки основательно потрепанных нами пехотной и танковой дивизий, бригада штурмовых орудий. Туда же гитлеровцы направили не бывшее еще в боях подкрепление с Западного фронта.

Вечером перед решающим штурмом генерал Попов познакомил командиров с планом предстоящих действий. Было решено обходить город с запада. Поутру бой разгорелся и перед самым городом – так отвлекалось внимание и силы врага от направления главного удара. Замысел удался. В полдень с юго-западной стороны в Цеханув ворвались наши танки и самоходные орудия.

Танкисты подразделений гвардии майора Лизунова, гвардии капитанов Кардашова и Балашова, хорошо изучившие по плану маршрут, уверенно вели машины на повышенных скоростях. Вскоре гвардейцы вышли к железнодорожной станции, где разгружался только что подошедший эшелон – два десятка танков. Судя по показаниям приборов, эти машины только что поступили с заводов. Увидев тридцатьчетверки, гитлеровцы ударились в панику: одни пытались бежать, другие подняли руки. Также, на станции, были взяты четыре «Фердинанда».

Город пал – наступление продолжалось. Время уже близилось к вечеру, мы шли вперед, и тут вдруг в наушниках раздался звонкий девичий голос:

– Слушайте! Слушайте! Верховный главнокомандующий товарищ Сталин объявил нам благодарность! Товарищи гвардейцы! Крепче бейте фашистов, заслужим новую похвалу вождя!

Нужно было видеть радостные лица членов экипажа нашего танка! Я поздравил бойцов и мысленно поблагодарил радистку Паравойкину, одного из многочисленных агитаторов, которая передала находящимся в бою экипажам это известие.

Уже потом я сам прочитал текст полученной радиограммы – приказ Верховного:

«Войска 2-го Белорусского фронта, перейдя в наступление 14 января на двух плацдармах на западном берегу реки Нарев, севернее Варшавы, при поддержке массированных ударов артиллерии, прорвали сильную, глубоко эшелонированную оборону противника.

За четыре дня боев, преодолевая упорное сопротивление немцев, войска фронта, наступавшие на двух плацдармах, соединились и продвинулись вперед до 40 километров, расширив прорыв до 100 километров по фронту…»

В приказе был помещен большой список военачальников, командиров частей и соединений, участвовавших в прорыве обороны врага. Приказ завершался сообщением о том, что сегодня, 17 января, в 21 час, Москва от имени Родины салютует доблестным войскам 2-го Белорусского фронта двадцатью артиллерийскими залпами из 224 орудий… В тот же день, двумя часами раньше, столица салютовала героизму наших соседей – войскам маршала Жукова, овладевшим Варшавой. Радости не было предела. Приказ Сталина, сознание того, что сейчас над Москвой гремят орудийные залпы в нашу честь, известие о взятии Варшавы – все это имело громадное моральное значение, звало на новые подвиги.

Всего в ходе Восточнопрусской операции Родина еще трижды салютовала танкистам генерала Попова. Довести приказы Верховного до каждого воина, сразу же сообщить о них считалось самой важной и почетной задачей наших надежных помощников – агитаторов. По рации, в листовках-молниях, в коротких личных беседах сообщали они о высокой оценке наших успехов. Эффективность их оперативной работы переоценить невозможно. Агитаторы всегда находились в гуще боя. В напряженных, немыслимых порой условиях они успевали выпустить листовку, передать ее по цепочке. Ни один подвиг, ни один героический поступок не оставался незамеченным.

Помнится, в бою, когда танк «проутюжил» немецкий опорный пункт, невесть откуда взявшийся фриц с фаустпатроном попытался выстрелить ему вслед. Но гвардии старшина Мавлютов, из танкового десанта, сразил врага из автомата. Тридцатьчетверка шла вперед, и этого, быть может, никто бы и не заметил, если бы не гвардии старшина Пинчук. Как только выдалась свободная минута, он написал листок-«молнию», где после короткого рассказа следовал призыв: «Действуй смело и решительно, как старшина Мавлютов!» Через час о том знало все подразделение.

Гвардии старшина Пинчук был у нас одним из лучших агитаторов.

Н.А. Колосов. 1956 г.

На параде в Куйбышеве. Начальник Политуправления Приволжского военного округа. 1955 г.

Член Военного Совета 3-й гвардейской танковой армии. Группа Советских войск в Германии. 1951 г.

На параде в Днепропетровске. 1957 г.

Член Военного Совета Гвардейского танкового объединения. Днепропетровск. 1957 г.

На стройке здания музея

Новое назначение – директор музея-панорамы «Бородинская битва»

Установка орудий 1812 г.

Коллектив сотрудников перед открытием музея. 1962 г.

Визит почетных гостей маршалов К.Е. Ворошилова и С.М. Буденного. 1962 г.

Экскурсия для маршала Г.К. Жукова с женой и дочерью

Гость музея – Рауль Кастро, младший брат и соратник лидера Кубы Фиделя Кастро. 1962 г.

Посещение музея премьер-министром Финляндии Ахти Карьялайненом в сопровождении министра культуры Е.А. Фурцевой. 1962 г.

Маршал Гречко. 1963 г.

Иоганнес Дикман, председатель Народной палаты ГДР. 1962 г.

Правительственная делегация Болгарии. 1963 г.

500-тысячный посетитель музея-панорамы. 1963 г.

Обсуждение рабочих моментов с министром культуры Е.А. Фурцевой

Визит Вальтера Ульбрихта, Первого секретаря ЦК Социалистической единой партии Германии, Председателя Государственного совета ГДР. 1964 г.

С потомками героев войны 1812 г. Праправнучка М.И. Кутузова Наталия Михайловна Хитрово

Гость музея – Долорес Ибаррури, видный деятель Коммунистической партии Испании. 1965 г.

Директор и сотрудники музея

Режиссер Сергей Бондарчук – гость музея

На боевом посту в рабочем кабинете

Сыновья Артур и Александр, супруга Евгения с дочерью Наташей. 1959 г.

Николай Андреевич с супругой. 1985 г.

Ветераны танкового корпуса

Торжественная линейка в музее: октябрят принимают в пионеры. 1975 г.

Генерал-майор Колосов. 1986 г.

Работе с агитаторами, активом мы уделяли особое внимание. В какое подразделение ни приехал бы политотделец, он обязательно находил время с ними побеседовать. Иногда – минуты три-четыре, не больше. Не до обширных бесед было. Расскажешь вкратце о главных событиях в масштабе корпуса, фронта, что у соседей, спросишь, что в подразделении произошло, посоветуешь, о чем в боевом листке написать. Это и не инструктаж даже был – скорее, беседа по душам…

Были в ходу и другие формы агитационной, политико-массовой работы. Например, в роте, где комсоргом был гвардии старший лейтенант Струев, вошла в практику отправка писем на родину героев. А в каком-то подразделении умудрились даже отправлять фотографии в семьи отличившихся бойцов…

Многое делала редакция газеты «В решающий бой». Оперативность и содержательность ее выпусков отмечало политуправление фронта. В газете сообщалось о подвигах, о том, что происходило значительного в частях корпуса, обобщался опыт лучших. Успех газеты объяснялся тем, что журналисты почти все время находились в первом эшелоне, сотрудничали с военкоровским активом. В ее типографии мы печатали благодарственные письма – именные грамоты с текстом благодарности Верховного, которые вручали воинам после объявления приказа Сталина. Контролировали, чтобы такое письмо, подписанное командиром корпуса, получил каждый боец, командир. У меня самого до сих пор хранятся такие письма…

Наступление продолжалось. 18 января в бой были введены части второго эшелона: 60-я танковая бригада и 1070-й легкий артполк. Произведя перегруппировку сил, корпус наступал тремя колоннами. Немцы откатывались в панике. За день было пройдено 25 километров, взято свыше 50 населенных пунктов.

На следующий день мы вышли на границу Восточной Пруссии, и в 17 часов 30 минут корпус, первым из войск фронта, ее пересек. Маршал Рокоссовский прислал нам поздравительную телеграмму.

Теперь мы шли по земле врага, по проклятой «неметчине». Вдоль дорог, заваленных разбитой и искореженной техникой, я видел непривычные желтые дорожные указатели с незнакомыми названиями: «Найденбург», «Дейч-Эйлау», «Остероде». Мы двигались вперед, с ходу овладевая опорными пунктами, городами и деревнями. Враг подчас откатывался столь стремительно, что был даже не в состоянии использовать громадные бетонные доты на бывшей прусско-польской границе – так, пограничный город Лауенбург не оказал никакого сопротивления.

19 января Верховный благодарил танкистов генерала Попова за взятие городов Млава, Зольдау (Дзядлово) и Плоньск. В 22 часа в нашу честь гремел над Москвой салют.

Еще через три дня – 22 января – столица салютовала нам за овладение узлами коммуникаций и сильными опорными пунктами – Остероде и Дейч-Эйлау. Шел седьмой день непрерывных боев…

Нелегко далась победа в боях за Дейч-Эйлау. На подступах к нему враг организовал сплошную оборону, любой ценой пытаясь удержать этот важный железнодорожный узел. Все же танки 58-й и 59-й бригад, 52-го гвардейского тяжелого танкового полка, взаимодействуя с артиллерией и самоходчиками, ворвались в город с двух направлений, уничтожили и подавили все очаги сопротивления и продолжили наступление на север.

Сопротивляющихся уничтожали без всякой жалости. В то же время каждый советский воин помнил выступление Верховного о том, что мы ликвидируем фашизм, но не германский народ, который будет существовать вечно. К народу этому мы относились с искренним уважением.

Серьезное сопротивление пытались оказать нам гитлеровцы на подступах к Любаве, опорному пункту, на который они возлагали немалые надежды. Но тщетно. Под покровом ночи мы перешли в наступление. Действовавший впереди батальон автоматчиков гвардии майора Рыбальченко, поддержанный танками, нанес врагу существенный урон. В бою широко использовались подвижные огневые средства – в частности, бронетранспортеры, оснащенные счетверенными пулеметами. Мотострелки маневрировали, быстро осуществляли перегруппировку сил, атаковали с разных сторон. В итоге два полка свежей немецкой пехотной дивизии были уничтожены полностью.

На том этапе основные бои вели передовые отряды. Они осуществляли преследование деморализованного противника, не давали ему остановиться, закрепиться. Сохраняя главные силы для решительных сражений, генерал Попов вводил их в бой в исключительных случаях.

На очередную ночевку, поздно вечером, мы остановились в деревне Кинвальде. Только я собрался укладываться, как пришел кто-то из командиров подразделений, доложил:

– Товарищ полковник, посмотрите, что мы здесь нашли! – и протянул пачку фотографий.

На снимках – офицер в черной эсэсовской форме на фоне руин. Это были наши города – Киев, Одесса, Ростов… Я почувствовал, как ком встал в горле… Распорядился показать эти снимки всем, кто был в Кинвальде. Пусть знают, видят, пусть врагу не будет пощады!

Можно ли забыть ту радость, с которой встречали нас советские люди, освобожденные из фашистского рабства? Они шли по всем дорогам, на них больно было смотреть – изможденные, почти что бесплотные, в лохмотьях, избитые. Еще вчера им грозила смерть от руки гитлеровских палачей, а сегодня стремительное движение наших танков принесло им свободу. Теперь они шли домой…

Но еще многие тысячи советских людей ждали своих освободителей. Об этом мы постоянно говорили бойцам, просили выступать перед ними тех, кто побывал в гитлеровской неволе. Это была лучшая агитация – священная ненависть вела гвардейцев в бой, вела на подвиги.

В период наступления наши части несли ощутимые потери. К тому же были и отставшие, поврежденные машины. Требовалась передышка. На девятый день наступления бригадам был предоставлен короткий отдых. Можно было оглянуться назад, подвести некоторые итоги, чем и занялись офицеры политотдела.

Итак, за время наступления воины корпуса уничтожили до 100 танков и САУ, свыше 500 машин, 1500 повозок с грузом и солдатней. Истребили около 7000 немцев, около 1200 взяли в плен. С боями было пройдено 310 километров, взято более 350 населенных пунктов. Были также захвачены большие трофеи: 32 эшелона с грузами, 25 паровозов, 80 орудий, 20 танков, 4 САУ, около 300 автомобилей, 20 складов и много различного военного имущества и снаряжения.

Неполных три дня части приводили себя в порядок. В подразделениях прошли красноармейские собрания, на которых воины давали клятву выполнить сталинский приказ – водрузить над Берлином Знамя Победы.

– Мы бьем врага на его территории, – заявляли воины. – Недалек час, когда мы придем в логово фашистского зверя.

В период передышки возросла работа нашего актива. Они подводили итоги боев в подразделениях, проводили беседы с товарищами. Значительно вырос объем содержания боевых листков. У меня сохранился такой листок – рассказ гвардии младшего лейтенанта Михаила Клокова о ночном бое его взвода: «Наши танки прорвались далеко вперед. Одновременно с этим разведчики подошли к переправе, чтобы обеспечить движение войск. В это время стало известно, что в тылу у танкистов появилось до 200 немецких автоматчиков с пулеметами, минометами и двумя танками „Тигр“. Уже несколько часов разведчики вели бой, но сломить упорство численно превосходящего противника не могли. Ночью меня вызвал командир подразделения и поставил задачу: с двумя танками пойти на помощь разведгруппе. К двум часам ночи наши экипажи появились в районе боя. Противник вел жестокий огонь из леса и рвался к шоссе. Мы сразу начали бить по врагу из пушек и пулеметов. Бой этот продолжался 7 часов, и только утром, понеся большие потери, немцы начали отступать. Вместе с пехотинцами и автоматчиками двинулись мы вперед и прочистили этот лесной участок протяженностью в 20 километров. Утром на шоссе возобновилось нормальное движение. В ночном бою мы уничтожили до сотни фашистов и взяли пленных. Без потерь оба танка вернулись утром в подразделение».

В дни передышки прошли собрания в партийных организациях и группах. Лучшие воины, отличившиеся в боях, становились коммунистами.

Среди тех, кому я вручал тогда партийные билеты, был младший сержант Акопян. Танк офицера-коммуниста Уфимцева, в экипаже которого находился этот воин-комсомолец, был в разведке. Уйдя далеко вперед, боевая машина наткнулась на засаду вражеских танков и пехоты. Уфимцев принял неравный бой. В критический момент он по рации вызвал огонь на себя. Наши снаряды ложились с ювелирной точностью, не задевая своих. Казалось, можно бы и отойти, но командир продолжал бой. Наконец гитлеровцам удалось подбить машину. Выбравшись из горящего танка, гвардейцы заняли оборону, смогли продержаться до подхода передового отряда, которому разведали путь. Сразу после этого боя и был принят Акопян в ряды ленинской партии.

Отличились в боях разведчик Золотарев, механик-водитель Туннус и многие другие. Подразделения и экипажи сплачивались, новички приобретали боевой опыт…

Вечером 26 января был получен приказ – корпус придавался в оперативное подчинение 48-й армии генерал-полковника Н.И. Гусева. К тому времени окружение группировки уже завершилось. 4-я немецкая армия в составе 19-й пехотной, 1-й механизированной и 3-й танковой дивизий, усиленных штурмовыми орудиями и противотанковыми пушками, попала в котел. Гитлеровцы попытались разорвать кольцо окружения севернее города Вормдитт и прорваться на запад. Потеснив наши стрелковые части, противник 26 января вышел к городу Либштадт. На остальных участках гитлеровцам удалось занять выгодные рубежи, оседлать господствующие высоты. С этих позиций они хотели сковать действия наступавших наших войск. Корпус получил приказ совершить 60-километровый марш в район на северо-восток от Морунгена.

Нелегкой была передислокация. Несколько дней перед тем валил снег, боевым машинам пришлось пробиваться через заносы. Комкор принял решение наступать двумя колоннами, двумя боевыми эшелонами по параллельным маршрутам, нанося главный удар силами левого фланга. Все были готовы прямо с марша вступить в бой. С кем бы я ни говорил накоротке, каждый желал скорейшей встречи с противником, каждый был уверен в победе. Люди знали: разгром рейха не за горами. О близости победы мы сами, политработники, постоянно говорили своим подчиненным. Но подчеркивали, что предстоит сделать еще очень многое. А потому нельзя расслабляться, необходимо наращивать силы для последнего решительного удара, повышать бдительность.

Вечером 27 января танки вступили в бой. Всю ночь и весь последующий день приходилось отбивать упорные контратаки противника, стремившегося вырваться из кольца…

Вечером 28 января танки 60-й бригады, взаимодействуя с автоматчиками 28-й мотострелковой бригады, ворвались в Либштадт. Завязались ожесточенные уличные бои. От засевших гитлеровцев пришлось отбивать каждый дом, очищать каждую улицу. Здесь отличились также минометчики гвардии подполковника Шадрухина и экипажи тяжелого танкового полка гвардии полковника Ивановского.

В течение последующих дней наши части, ведя упорные бои, отбивали слабеющие контратаки, постепенно сужая кольцо окружения – враг был выбит из десяти населенных пунктов.

И все же он еще пытался отчаянно контратаковать – без всякого результата… Вскоре гитлеровцы почувствовали, что сила и моральное превосходство теперь всецело за нами. 2 февраля враг перешел к обороне, полностью отказался от замыслов вырваться из Восточнопрусского котла. Понимая, что вскоре предстоит держать ответ за кровавые злодеяния, совершенные на нашей земле, фашисты стремились любой ценой оттянуть расплату, отдалить неизбежный и близкий конец. Особенно упорно обороняли гитлеровцы населенные пункты, узлы дорог, господствующие высоты. Местность вполне благоприятствовала этому: лесные массивы, крутые овраги, многочисленные ручьи затрудняли возможность маневра. Темп нашего продвижения вперед существенно замедлился. Теперь танкистам приходилось действовать непосредственно в боевых порядках пехоты. Все же, несмотря на трудности, мы наносили врагу чувствительный урон. За две недели боев части корпуса значительно сузили кольцо окружения, овладели 20 населенными пунктами, уничтожили 47 танков, 16 САУ, истребили до 5000 гитлеровцев.

В этих боях особенно отличился взвод гвардии младшего лейтенанта Николая Червякова.

Подразделению было приказано выяснить, есть ли противник в населенном пункте Эштадт, лежавшем в полосе наступления. Лязгая гусеницами по промерзлой земле, три танка с десантом автоматчиков на броне прошли по опустевшим улицам. Настороженные, с закрытыми ставнями, дома казались пустыми. Кое-где болтались белые флаги, наспех сделанные из простыней и скатертей. Привычная картина. Танки остановились на городской окраине, там, где улица вновь превращалась в шоссе.

– Возвращаемся, товарищ гвардии лейтенант? – обратился к Червякову командир автоматчиков.

– Рано. Видите, там фольварк[69] чернеет? Что-то он мне не нравится…

– Проверим! – с полуслова понял старшина.

Он махнул рукой своим бойцам, те вновь полезли на броню. Танки пошли вперед.

Держась за крышку люка, Николай внимательно вглядывался в приближающийся фольварк. Несколько домов, изгороди, деревья – типичная помещичья усадьба. Вроде ничего необычного, безлюдье. Но что-то настораживало, и следовало проверить это предчувствие. Командирский танк шел первым.

Пули чиркнули над головой. Червяков мигом оказался внизу, захлопнул люк. Загрохотали пулеметы танков, открыли огонь десантники. В дом, откуда стреляли, почти в упор всадили снаряд, он загорелся. Гитлеровцы выскакивали, торопливо отстреливались.

Тоскливо-жутко завыла мина, взорвалась, осыпав броню осколками: гитлеровцы пытались хотя бы сбить с танков десант. Не вышло – танки проутюжили гусеницами позицию вражеской батареи. Бой был скоротечным, враг бежал. О случившемся гвардии младший лейтенант сообщил по рации в бригаду.

– Молодцы! Возвращайтесь! – прохрипело в наушниках.

– Разрешите вернуться утром? – запросил взводный и получил добро.

Вышли на рассвете. Под впечатлением одержанной победы и успешно выполненного задания настроение экипажей было довольно благодушным: мы наступаем, враг бежит. Вот уже и до Эштадта рукой подать. Но что это? Боевые машины встретил пулеметный огонь. Немцы!

Ответив огнем, взвод остановился. Не знали, что поздно вечером в Эштадт вошла большая группа гитлеровцев. Город – не фольварк, одним взводом его не очистишь, а танки потерять легко. Обойти его также было невозможно: зимой даже на гусеницах без дорог далеко не уйдешь.

Когда окончательно рассвело, фашисты, увидев, что советские танкисты оказались в меньшинстве, попытались атаковать. К танкам с разных сторон полезло человек пятнадцать – двадцать с гранатами в руках. Огонь танкистов и десантников положил гитлеровцев на землю. Уцелевшие бросились прочь. Вновь рисковать враги не стали, наступило затишье. Червяков сообщил по рации:

– Нахожусь в окружении. Отразил атаку противника.

Через несколько минут радист Воронов принял ответ:

– Держитесь, идем к вам!

Значит, думали танкисты, враг будет взят в клещи… Но они не знали, что в это время батальоны бригады были скованы боем с вклинившимся противником. Медленно отступая, гитлеровцы изо всех сил сдерживали натиск наших войск.

В середине дня фашисты вновь пытались атаковать – на этот раз они пошли вперед с фаустпатронами. Это грозное оружие уличного боя здесь, в полевых условиях, было менее эффективно. Дальность полета снаряда составляла всего 30 метров, к тому же фаустник, стрелявший с колена или в рост, представлял собой идеальную мишень. Понимали это и сами фашисты. Никто из них не помышлял о том, чтобы ценой собственной жизни очистить дорогу для других, каждый заботился о своей шкуре. Гитлеровцы открыли беспорядочный огонь издали и бросились назад.

Атаки прекратились до захода солнца. Видя это, воины решили отдыхать – спали поочередно, по-братски разделили сухари, воду, продукты из НЗ. Наблюдение за врагом не прекращалось ни на минуту.

Лишь только стемнело, немцы вновь полезли в атаку. Гвардейцы понимали: враг тоже оказался в кольце, взвод преградил им дорогу, поэтому немцы любой ценой попытаются расчистить шоссе. Но и сейчас этого не получилось. Вовремя ударили танковые пушки и пулеметы, автоматы десантников. Ни один враг не смог прорваться по шоссе.

Бой этот исчерпал резервы патронов. Но Червяков такую возможность предвидел и еще днем, лишь только захлебывалась очередная вражеская атака, посылал бойцов собирать брошенное оружие. В результате у воинов оказался внушительный арсенал трофейных автоматов, винтовок, фаустпатронов, гранат, несколько ручных пулеметов и достаточное количество боеприпасов.

Вновь связались с командованием.

– Держитесь! – прозвучало в эфире.

Это значило – сражайтесь, не выпускайте врага из клещей. Это значит, что немедленной помощи не ожидается.

Поутру увидели, что на окраине появилась «Пантера». Танк Червякова пошел с ней на сближение, но самоходка тут же открыла огонь. Стреляли фашисты метко: первый же снаряд разбил гусеницу тридцатьчетверки, а когда ее развернуло на месте, то вторым попаданием продырявило борт. На счастье, гитлеровцы били «болванками», не то гореть бы на дороге дымному костру… Но наши танкисты не уступали врагу в мастерстве. Ответный огонь заставил «Пантеру» замолчать.

Второй день окружения прошел спокойно. В темноте экипаж командирского танка заменил поврежденные траки, машина вновь была на ходу.

Утро принесло новые сюрпризы. Гвардейцы даже не поверили своим глазам: рядом, по проселку, параллельному шоссе, двигался санный обоз. Ничего не подозревая, немецкие обозники неторопливо шли у своих повозок, считая, верно, что находятся в глубоком тылу. Огнем десантников почти все ездовые были истреблены, а трое поднявших руки солдат были взяты в плен. В бригаде были немало удивлены, когда окруженное подразделение сообщило по рации ценные сведения.

Снова наши бойцы провели день в бездействии у своих промерзших машин. Изредка прогревали двигатели на случай внезапного нападения. Под утро третьего дня к танкам вновь устремились вооруженные до зубов гитлеровские лыжники. Заметив атакующих, гвардейцы открыли огонь. Но фашисты продолжали отчаянно наступать – и по шоссе, в лоб, и с флангов, по снежной целине.

Яркая вспышка на миг ослепила Николая. Снаряд фаустпатрона разорвался на лобовой броне танка.

– Полный газ! – крикнул Червяков.

Механик-водитель гвардии младший сержант Красный рванул рычаги, танк помчался по шоссе, срезая врага пулеметным огнем, давя гусеницами. Десантники хлестали по фашистам из автоматов и ручных пулеметов. До сотни гитлеровцев было уничтожено в этой ночной схватке.

Занималась заря четвертого дня напряженного боя. Утро, впервые за все это время, выдалось тихое, ясное. Угомонился и противник. Повсюду на обожженном снегу чернели трупы врагов. Ощутимые потери понесли и десантники. Если экипажи машин были защищены броней, то мотострелкам приходилось драться в открытую.

Николай сел на броне, потер покрасневшие, воспаленные от долгой бессонницы глаза. А когда опустил руку, то увидел, что слева, из-за далекого леса, выходит пехота. Посланный навстречу разведчик доложил: идут свои.

За стойкие, умелые и инициативные действия гвардии младший лейтенант Николай Червяков был награжден орденом Красного Знамени.

Подвиги, героические поступки совершали в этих боях многие наши воины. Это было закономерно. Выступая на митинге личного состава, гвардии младший сержант Дементьев сказал, очень верно отражая настроение и боевой дух всех солдат и командиров:

– Мы счастливы, что являемся участниками великого и героического наступления Красной армии, что освобождаем братские народы от фашистской чумы. Свою священную ненависть к врагу мы донесем до Берлина!

Упорные бои по ликвидации Восточнопрусского котла продолжались, петля на шее врага затягивалась все туже. Дни группировки были сочтены…

Войска 2-го Белорусского фронта ежедневно наносили противнику ощутимые удары. В февральских боях был взят штурмом город Эльбинг – крупный узел коммуникаций и мощный опорный пункт на правом берегу Вислы, прикрывавший подступы к Данцигской бухте.

16 февраля корпус вторично вошел в оперативное подчинение 2-й ударной, которая, ведя бои на обоих берегах Вислы, двигалась на Данциг. Снова мы встретились с командармом И.И. Федюнинским.

Личному нашему сближению помогли случайные обстоятельства. Дело в том, что еще во время боев в Восточной Пруссии наши разведчики взяли хороший трофей – легковую машину «Опель-Капитан»[70]. Я распорядился передать его редакции газеты «В решающий бой». И надо же – отняли у них машину… Редакция совершала марш вслед за наступающими частями, в хвосте какой-то колонны. По дороге наши машины – два «Студебеккера»[71], «Виллис» и «Опель» этот злосчастный – обогнала кавалькада легковушек. Вроде бы газетчики не дали им проехать сразу же, поэтому редакцию остановили на перекрестке, какие-то вышестоящие чины отчитали редактора, а потом, сославшись на приказ командарма, потребовали отдать трофейную машину. Глупая история какая-то…

Когда мне о ней доложили, я махнул рукой:

– Ерунда! Раз по приказу самого аж командарма – значит, нужна. Будем надеяться, что новому хозяину она хорошо послужит…

Редактор особо не переживал – транспорта у него хватало.

Так вот, когда мы вновь встретились с генералом Федюнинским, он сам вдруг заговорил об этом эпизоде:

– Знаете, мне очень неудобно, но я только потом узнал, что та «реквизированная» машина была ваша, а не из моей армии, – признался он. – Честное слово, недоразумение вышло!

– Пустяки, товарищ командующий! – искренне ответил я. – Об этом и вспоминать смысла нет.

Все же Федюнинский принес мне извинения, расстались мы с чувством взаимного удовлетворения – понимали, что вместе работать сможем. Мне очень понравилось, что у Ивана Ивановича напрочь отсутствовали спесь и высокомерие, человеком он был очень деликатным.

Для встречи с Федюнинским мы теперь совершали почти двухсоткилометровый марш – нелегкое это испытание люди и техника выдержали успешно. Переправившись через Вислу в районе города Холмино (Кульм), мы очутились в так называемом Польском коридоре, откуда должны были наступать строго на север, к Балтике.

А противник усиливал сопротивление. На всех участках танки встречали организованный огневой отпор врага. Фашисты минировали дороги, устраивали десятки завалов из бревен и камней, этакие своеобразные баррикады. Их пехота была вооружена большим количеством фаустпатронов.

Все же и в тех боях, всего за два дня, гвардейцы, овладев несколькими населенными пунктами, продвигались вперед. По ночам наши неутомимые саперы ликвидировали противотанковые заграждения, снимали минные поля, чтобы с рассветом можно было двигаться без задержек дальше.

60-я бригада, обойдя ряд опорных пунктов, с запада ворвалась в населенный пункт Ноенбург, расположенный на левом берегу Вислы. Утром 19 февраля он был полностью очищен. В тот же день отличились 59-я бригада и 62-й полк. Овладев важным перекрестком дорог, гвардейцы создали угрозу для удара по противнику с тыла и заставили его поспешно отступить.

Теперь корпус получил новую задачу: развивать наступление на город Старгард (Прейсиш-Старгард). С его взятием мы должны были выйти на ближние подступы к Данцигу. Отсюда до побережья оставалось всего 40 километров. Впрочем, по военным меркам это немало. Приказ наступать был отдан 20 февраля.

– Соберите политотдельцев, – сказал я подполковнику Владимирову. – Нам нужно согласовать свои действия.

Товарищи Давыдов, Савельев, Капустин, новый секретарь партийной комиссии Воловик и представитель редакции Буторин вскоре были у меня. Разговор наш не затянулся.

– В наступлении каждому из нас следует находиться в одной из передовых частей, – сказал я. – Какие есть предложения?

В течение пяти минут офицеры определили свои места.

В тот же день корпус приступил к выполнению боевого приказа.

Сопротивление противника возрастало. Гитлеровцы бросали в контратаки САУ «Пантера» и «Фердинанд», даже танки «Тигр», которых у них оставалось не так уж много. Впервые за всю зимнюю кампанию на этом участке фронта появилась у немцев авиация. В ночь на 21 февраля я выехал во второй эшелон проверить работу тыловых органов и попал под жесточайшую бомбежку. Это было даже неожиданно: мы как-то позабыли про немецкие люфтваффе. Впрочем, навыки у некогда хваленых гитлеровских асов были уже не те – все обошлось довольно благополучно.

Семь суток, день за днем, танки атаковали позиции врага на подступах к Прейсиш-Старгарду. Противник подтягивал сюда все возможные резервы. Как сообщали разведчики, он снял с других направлений до восьми десятков танков, которые тоже бросил против нас.

23 февраля страна отмечала 27-ю годовщину Красной армии. Корпус встречал этот праздник в боях. В короткие передышки читали праздничный приказ Верховного: «Полная победа над немцами теперь уже близка. Но победа никогда не приходит сама, она достигается в тяжелых боях и в упорном труде. Обреченный враг бросает в бой последние силы, отчаянно сопротивляется, чтобы избежать сурового возмездия. Он хватается и будет хвататься за самые крайние и подлые средства борьбы. Поэтому надо помнить, что чем ближе наша победа, тем выше должна быть наша бдительность, тем сильнее должны быть наши удары по врагу».

Там, где позволяла обстановка, были проведены митинги, приказ зачитывался перед строем, его переписывали в боевые листки, передавали по радио и телефонной связи. Наша типография отпечатала листовки с его текстом.

Тогда я в полной мере оценил целесообразность направления политотдельцев в передовые части. Они развернули там активную работу, оперативно сообщали о высоком подъеме, царившем в войсках.

– Товарищ полковник! – докладывал мне гвардии майор Давыдов. – Я был в хозяйстве Тептина – он мобилизовал всех политработников на доведение приказа до каждого воина. Товарищи действуют инициативно, с полной отдачей сил.

Я знал: Иван Иванович Тептин, начальник политотдела 49-й бригады, – человек смелый и инициативный, на него можно полностью положиться во всем. Да и Григорий Васильевич, конечно, оказал ему необходимую помощь.

Подобные сообщения поступали из других частей. Везде проходили короткие совещания агитаторов, парторгов, комсоргов, на которых обсуждалось, как лучше наладить изучение приказа. На партийных и комсомольских собраниях обсуждались задачи воинов, вытекающие из требований приказа Сталина. Все делалось очень оперативно, но без спешки и суеты. Как мне помнится, мы даже провели семинар для штатных пропагандистов бригад и полков. На этом семинаре очень пригодилась информация политотдельцев о положениях в частях – разговор получился предметный, на конкретном материале.

На призывы Коммунистической партии и советского правительства гвардейцы отвечали своими ратными делами.

Противник занял оборону, стремясь плотным артиллерийским огнем остановить наше наступление. Две линии траншей змеились перед фронтом наступающих подразделений. Кинжальный огонь прижал мотострелков к земле. В этот момент поднялся командир взвода гвардии младший лейтенант Блохин.

– За Родину! За Сталина! – крикнул он. – Вперед!

Бойцы поднялись навстречу свинцу, атаковали и опрокинули немцев. Ворвавшись в первую линию траншей, гвардейцы схватились с гитлеровцами врукопашную. Исход боя решили смелость, напористость, презрение наших воинов к смерти. Враг был разгромлен. В окопах осталось свыше 120 трупов солдат и офицеров врага. Блохин лично уничтожил 16 гитлеровцев, автоматчики Дейменко – 12, Спиридонов – 10.

Так отвечали воины на призыв Родины, так приближали они окончательный разгром гитлеровских орд.

Тем временем войска фронта осуществляли новую операцию – по окружению группировки врага в Померании. Один за другим падали опорные пункты на территории Западной и Северо-Западной Польши. 4 марта войска маршала Рокоссовского вышли на побережье Балтики и овладели городом Кезлин – важным опорным пунктом на пути из Данцига в Штеттин. Померанская группировка была отрезана от основных сил гитлеровцев. Образовался Померанский котел.

А бои на подступах к Прейсиш-Старгарду разгорались с каждым днем. Только за пять суток гвардейцы подбили и уничтожили 25 танков, 160 орудий, более 200 пулеметов, истребили свыше 4200 гитлеровцев.

Прорыв немецких позиций мы осуществили непосредственно у самого города. За три дня последующих боев танкисты, наступая вместе с пехотой, значительно продвинулись вперед. Отражая частые контратаки, мы заняли до пятидесяти населенных пунктов, в их числе – Гранденбург, Варлюбин, станцию Шментау. Километр за километром наши танковые подразделения буквально прогрызали оборону противника. Ночью 5 марта танкисты 58-й и мотострелки 28-й бригад овладели деревней Домбровкен, что в четырех километрах от Старгарда. Не задерживаясь здесь, воины продолжали ночной бой и к утру были на южной окраине города. Тогда же начали наступление танки 59-й бригады, действовавшей на фланге. Они целую ночь сражались у стен города.

Батальон гвардии майора Валуйского ворвался в Старгард с юга. На броне танков находились автоматчики подразделения гвардии капитана Междковича. С юго-востока ворвался танковый батальон гвардии майора Балашова. Гвардейцы весь день вели ожесточенные уличные бои, уничтожая немцев, засевших на чердаках и в подвалах зданий. Численное превосходство противника они компенсировали умением и отвагой. Однако перелом наступил только к вечеру, когда с севера в город вошли автоматчики гвардии майора Рыбальченко.

7 марта город был полностью очищен. Вечером того же дня над Москвой вновь гремели залпы салюта в нашу честь.

За массовый героизм, проявленный в этих боях, орденами Красного Знамени были награждены 59-я и 60-я бригады, 62-й танковый и 1070-й легкий артиллерийский полки; орденами Суворова 2-й степени – 58-я и 28-я мотострелковая бригады; орденами Суворова 3-й степени – 1817-й артиллерийский самоходный полк, 6-й мотоциклетный батальон, 307-й минометный дивизион; орденом Кутузова 3-й степени – 300-й зенитно-артиллерийский полк; орденами Александра Невского – 301-й самоходный и 269-й минометный полки; орденами Красной Звезды – саперный батальон и батальон связи нашего гвардейского корпуса.

Все ближе подходили мы к Данцигской бухте. Войска фронта охватывали огромным полукольцом Данциг – крупный порт и важную крепость, город с многотысячным населением.

20 марта военный совет фронта обратился к воинам:

«Доблестные воины 2-го Белорусского фронта!

Мы обязаны быстрее добить немецкие войска, окруженные в районе Данцига и Гдыни. Это крупные города и важные военные порты на Балтийском побережье. Овладеть этими городами и ликвидировать в них группировку вражеских войск – это значит ускорить нашу победу над ненавистным врагом. Вперед на Данциг и Гдыню, боевые друзья!»

Вокруг города гитлеровцы соорудили ряд оборонительных рубежей. На танкоопасных направлениях были сосредоточены фаустники, танки и САУ, артиллерия. Мы знали это, но уверенность в победе была неколебимой. И вот, преодолев в нескольких местах водный рубеж, подразделения корпуса завязали ночные бои по прорыву внешнего оборонительного обвода города. Танкисты, артиллеристы, минометчики, автоматчики всей силой своего оружия наносили удар по врагу. 24 марта этот обвод был прорван.

За два дня гвардейцы вклинились в глубину вражеской обороны на расстояние до семи километров. Бои завязались на ближних подступах…

Повсюду были видны следы ожесточеннейших сражений. Многочисленные траншеи полного профиля были засыпаны землей от разрывов, изрыты воронками, проутюжены гусеницами. Проволочные заграждения смяты, разорваны; на огневых позициях, засыпанных снарядными гильзами, обломками зарядных ящиков, – искореженные орудия; дымилась сгоревшая техника… Несмотря на то что местность способствовала обороняющимся – на нашем пути было много естественных препятствий, – гвардейцы стремительно продвигались вперед, не давая врагу закрепиться, остановиться.

Во избежание бессмысленных жертв командование наше выпустило листовку на немецком и русском языках. Такая листовка у меня сохранилась:

Ответ на ультиматум получен не был. Тогда, после короткой, но мощной артиллерийской и авиационной подготовки, наши войска пошли на штурм.

Город горел. В небо поднимались клубы черного дыма. Гитлеровцы взорвали лучшие здания, подожгли заводы, фабрики.

26 марта Совинформбюро сообщило, что наш батальон, которым командовал Герой Советского Союза гвардии майор В.А. Потапов, первым ворвался в Данциг.

Я провожал это подразделение в бой. Накануне нами были получены ордена для вручения героям. Василий Абрамович Потапов был удостоен ордена Красного Знамени. Эту награду я прикрепил к его гимнастерке прямо у гусениц танка, на исходной позиции батальона. Мы крепко обнялись. Я напутствовал комбата словами:

– Уверен, что и сейчас гвардейцы Потапова будут впереди!

И не ошибся. Так же отважно сражались самоходчики гвардии капитана Громова, разведчики гвардии старшего лейтенанта Моргунова. Зенитчики гвардии старшего лейтенанта Ольхова сбили над Данцигом пять самолетов врага.

27 марта борьба за город вступила в новую фазу. С выходом подразделений корпуса на его окраину немцы усилили сопротивление. Бои теперь шли не только за каждую улицу, но за каждый дом, за каждый этаж. Случалось, что немецкие солдаты, оставшись в нашем тылу, переодевались в гражданскую одежду и поджигали фаустпатронами танки, стреляли в спину офицерам и солдатам.

Воины корпуса отличились и в боях за предместье Данцига Эмаус. Когда в 1979 году мне по приглашению польских ветеранов войны довелось вновь побывать в тех местах, то товарищи из Общества польско-советской дружбы проявили максимум внимания и привезли меня именно сюда. Конечно, здесь уже не оставалось никаких следов сражений, но я-то хорошо мог себе представить, что тут происходило весной 1945-го.

Вот отсюда повел взвод в атаку гвардии лейтенант Шебанов. Ведя огонь с ходу, на большой скорости, танки ворвались в Эмаус. Командирская тридцатьчетверка раздавила две противотанковые пушки вместе с расчетами, расстреляла прислугу крупнокалиберного пулемета, огнем уничтожила свыше 70 немецких солдат…

А в этом переулке, совсем рядом, экипажу гвардии старшего лейтенанта Корякова преградила путь баррикада. За ней виднелся силуэт танка.

– Влево давай! – крикнул Коряков механику-водителю.

Свернули в переулок. Поворот, еще поворот, краснозвездная машина вышла позади баррикады. Вот и вражеский танк, затаившийся в засаде.

– Огонь!

Снаряд врезался в борт немецкой машины. Она вспыхнула, а экипаж Корякова с тылу разметал баррикаду и ее защитников, расчистил путь для наступающих.

Гвардейцы усиливали удары по врагу. Кажется, делали все возможное, чтобы сломить сопротивление обреченных, но враг огрызался, как загнанный зверь, как волк на псарне. Тогда усилили боевую активность наши штурмовые группы. В каждую из них входило по два-три танка или САУ, взвод автоматчиков, саперы. Группы эти пробивали дорогу через завалы, препятствия, истребляли сопротивляющихся врагов в зданиях.

И как-то вдруг мы почувствовали, что упорство немцев сломлено. Сила сопротивления начала ослабевать с каждым часом. Гитлеровцы стали сдаваться. По дорогам из Данцига вскоре потянулись огромные колонны беженцев. В январе и феврале они стекались сюда со всей Восточной Пруссии, ехали на больших фурах, груженных награбленным добром. Теперь возвращались в «фатерлянд» налегке, пешком, потеряв все нажитое в огне пожаров. Останавливаясь на отдых, доставали из котомок сухари, выстраивались в длиннейшие очереди к «титану» за кипяточком, который разогревали наши бойцы.

– Руссиш зольдат – гут! – говорили заискивающе.

Боевой пыл был позабыт напрочь. Но обольщаться не стоило: по ночам гремели выстрелы, даже в этих покорных толпах некоторые прятали за пазухой оружие. Были здесь и переодетые нацисты, эсэсовцы, офицеры вермахта…

В последнем бою за Данциг прославились экипажи двух САУ под командованием гвардии младших лейтенантов Мефтахова и Короткевича. Гитлеровцы основательно укрепились на острове на канале Мотлава, вели огонь по наступающим. Командиры самоходок получили задачу выбить врага оттуда. Мост, соединявший остров с берегом, горел. Но Мефтахов решил по нему прорваться. Он понимал всю опасность: мог провалиться настил, от жара могли взорваться баки с горючим.

Самоходка подошла к мосту. Развив предельную скорость, механик-водитель гвардии старший сержант Щукин провел машину по горящему настилу. Следом прошла САУ Короткевича. Заняв небольшой плацдарм, пушки начали в упор расстреливать вражеские позиции. Фашисты засели в водонапорной башне, но наводчик Фахутдинов первым же выстрелом ее разрушил, похоронив под обломками более полусотни гитлеровцев. Экипажи удерживали свой плацдарм до подхода танков и пехоты.

К вечеру 30 марта над освобожденным Данцигом – исконно польским городом Гданьском – затрепетали на ветру красное Знамя Победы и красно-белый национальный флаг Польши. Завершился разгром данцигской группировки. Более десяти тысяч вражеских генералов, офицеров и солдат сдалось в плен.

И вновь гремел над Москвой победный салют.

Советское правительство высоко оценило мужество героев штурма Данцига. Теперь 59-я и 28-я бригады были награждены орденами Кутузова 2-й степени; 60-я бригада – орденом Богдана Хмельницкого 2-й степени; 1070-й артиллерийский и 269-й минометный полки – орденами Кутузова 3-й степени; 6-й мотоциклетный и саперный батальоны – орденами Богдана Хмельницкого 3-й степени; 300-й зенитно-артиллерийский полк, 307-й минометный дивизион и батальон связи – орденами Александра Невского.

Тысячи воинов корпуса были награждены орденами и медалями. С большим удовлетворением и гордостью я узнал, что и мой ратный труд высоко оценен Родиной – я был награжден орденом Красного Знамени. Несколько позже мне был вручен польский Крест Грюнвальда.

После взятия Данцига мы получили заслуженный отдых. Правда, «отдых» – понятие относительное, потому как в боях соединение понесло серьезные потери, теперь делалось все возможное, чтобы восстановить, привести в боевое состояние то, что поддавалось восстановлению и ремонту.

Вместе с полковником В.Ф. Кузнецовым, зампотехом и великолепным специалистом, мы часто наведывались на наш «ремонтный завод» – ремонтно-восстановительную базу, в бригады, чтобы проверить ход работ, помочь организовать быстрейший ввод боевых машин в строй, отправку техники на ремонт. Все это нужно было делать как можно скорее: уж очень хотелось всем принять участие в боях за Берлин. Общим желанием было скорее закончить передышку.

Бывало, окликнешь механика-водителя, он, едва оторвавшись от дела, пробормочет скороговоркой:

– Все сделаем, товарищ гвардии полковник, сделаем своевременно. Не беспокойтесь. Вы же знаете – на нас положиться можно! – а сам все на трансмиссию глядит, прикидывает, что и как дальше.

В то же время несколько наших частей еще около недели помогали пехоте ликвидировать остатки расчлененных групп немецких солдат, продолжавших сопротивление в районе Мертвой Вислы, восточнее города. Нам нужно было бывать и там, в боевых порядках.

Там я вновь встретил гвардии майора Потапова. Выглядел он смертельно усталым, измотанным. Но настроение у него продолжало оставаться бодрым.

– Выполнил я ваше напутствие, – доложил он мне. – Вновь отличились мои ребята!

– Знаю и очень этому рад, – ответил я. – Надеюсь, и теперь мне выпадет честь вручить вам боевые награды – за Данциг.

Вскоре мы были сориентированы, что на днях получим приказ о переброске на запад. Началась тщательная к этому подготовка. Я накоротке собрал политотдельцев, политработников. Товарищи доложили об обстановке, политико-моральном состоянии личного состава.

– Знаете, – горячо говорил подполковник Тептин, – как люди хотят добить гитлеровское зверье в его берлоге!

От волнения, от желания в отведенные несколько минут сказать обо всем, что достойно внимания, он даже заикался. А вот подполковник Щукин, начальник политотдела 28-й бригады, был немногословен.

– В бригаде царит необыкновенный подъем! – Так он охарактеризовал положение дел.

Из всех докладов явствовало: к бою готовы. После этого я изложил указания начальника политуправления фронта генерала Окорокова: подготовить личный состав к совершению двухсоткилометрового марша вслед за наступающими войсками.

Наконец, пришел и долгожданный приказ. В целях экономии горючего и моторесурсов танки были отправлены эшелонами по железной дороге. Остальная техника перевозилась автомашинами.

14 апреля колонны, одна за другой, стали уходить в путь. Мы шли по автостраде номер 5, гордости Германии, которая через Данциг и Штеттин соединяла Кёнигсберг и Берлин. Да, не зря немцы гордились этой трассой – она была действительно замечательная: с прекрасным покрытием, широченная, так что мы двигались в несколько рядов.

На быстром, маневренном «Виллисе» я то отъезжал в сторону, чтобы остановиться и посмотреть, как идут наши части, то обгонял колонны и ехал вперед, к опергруппе. На ходу можно было получать информацию из первых уст, обмениваться мнениями с командирами и политработниками, по возможности разговаривать с водителями, красноармейцами, с моими «полпредами» – политотдельцами, находившимися в частях. Каждый раз я убеждался: все получается должным образом.

Успешно преодолев первую часть пути, корпус сосредоточился на подступах к Штеттину, готовый в любой момент вступить в бой. Было известно также, что вот-вот прибудет пополнение, и у нас все было подготовлено к его приему. К тому же, как и всегда во время передышки, продолжалась интенсивная боевая учеба: быть готовыми к действию, не расслабляться – неукоснительное правило для любых войск фронта, в особенности для таких мобильных и подвижных, как танковый корпус.

Но обошлось без боя – мы получили приказ следовать дальше, в район города Пренцлау. Штеттин был взят без нашего участия. Войска маршала Рокоссовского шли навстречу английским дивизиям, обеспечивая правый фланг 1-го Белорусского фронта.

В конце апреля части корпуса рассредоточились вокруг Пренцлау, что в 60 километрах севернее Берлина. Штаб и политотдел расположились в Фалькенхагене, полки, бригады и батальоны – в окрестностях населенных пунктов Шопов, Клинков, Базедов, Гюстов, Деделов. Туда, прямо с уральских заводов, стали прибывать эшелоны новеньких танков и САУ. Радости нашей не было предела. Получение новой техники всегда вызывает особый подъем, а тут, в канун завершающих боев, решающего штурма, корпус чуть ли не впервые за всю войну становился по-настоящему полнокровным.

Танки вручались экипажам в торжественной обстановке. Молодое пополнение знакомили с историей и традициями частей. Был отработан торжественный ритуал, организацию которого взял на себя политотдел. Тщательно разработали сценарий митинга. Над замершим строем летели слова:

– Боевое Красное знамя 49-й гвардейской танковой Люблинской дважды Краснознаменной, орденов Суворова и Кутузова бригады внести!

Даже ветераны с особым волнением встречали такое овеянное славой знамя. А как трепетали при этом сердца молодых воинов?

Со славными традициями корпуса новичков знакомили командиры и политработники, Герои Советского Союза, кавалеры ордена Славы трех степеней.

Утром 1 мая в частях был прочитан приказ Верховного: «Идет последний штурм гитлеровского логова. В завершающих боях покажите новые образцы воинского умения и отваги. Крепче бейте врага, умело взламывайте его оборону, преследуйте и окружайте немецких захватчиков, не давайте им передышки, пока они не прекратят сопротивления…»

Гитлеровская армия еще агонизировала, но над поверженным Берлином уже поднялось алое Знамя Победы.

Не довелось нам участвовать в том штурме. Как это было досадно! Но, конечно, радость была неизмеримо больше, чем это огорчение. Теперь каждому хотелось хотя бы побывать в Берлине, просто увидеть его, тем более что мы находились неподалеку от немецкой столицы, на ближних к ней подступах.

И вот в те дни в Берлин на самом различном транспорте устремились «экскурсанты»: генералы, офицеры, рядовые бойцы. Мы даже установили график поездок, чтобы всем скопом туда не нагрянуть, не бросить свои позиции. 2 мая, испросив разрешения вышестоящего начальства, туда отправилась и наша группа: Попов, руководство 58-й бригады и я с политотдельцами.

Первым делом побывали в Имперской канцелярии. Пол ее толстым слоем устилали железные кресты, высыпанные нашими бойцами из стоявших здесь ящиков. С каким удовольствием ходили мы по этим разбойничьим наградам!

Город лежал в руинах. Куда ни глянь – солдаты и офицеры всех родов оружия, победители. Они шли к рейхстагу, туда, где гордо алело Знамя Победы. Десятки тысяч советских воинов ставили подписи на стенах этого полуразрушенного здания. Расписывались за себя, за свои части и подразделения, за тех, кто не дошел. По обожженным стенам можно было изучать географию нашей Родины. В иных надписях был заключен немалый смысл, и мы, политотдельцы, не сговариваясь, достали рабочие блокноты, кое-что туда переписали – пригодится… Но перед тем – сами расписались на черных стенах.

«Николай Колосов из Сибири» – так я расписался…

Сейчас я достаю свой старый фронтовой, точнее – уже победный блокнот, нахожу в нем записи, сделанные в Берлине:

«Кремля вам, гады, не видать, а рейхстагу – капут!» «Привет рейхстагу от Крещатика. Киев. Кучеренко». Киев… Я побывал в нем вскоре после его освобождения. Тяжелое, незабываемое зрелище. Крещатик был разрушен полностью. Мы ехали по городу поздним вечером, вокруг было невероятно темно, лишь вдали мелькали сполохи огня, доносилась канонада. Людей вокруг почти не было, и почему-то дорогу нам все время перебегали кошки, казавшиеся черными. Если хоть чуть-чуть верить приметам, то явление это не из самых приятных. А на войне порой становишься суеверным… Но ехать было нужно, несмотря ни на какие «предзнаменования», между тем как в глубине души даже гнездилась мысль о неминуемом несчастье. Впрочем, танкисты – отчаянные выдумщики, люди находчивые и остроумные. «Противоядие» было найдено очень простое: как только впереди показывалась кошка, так следовала команда: «Перевернуть!» Мы поворачивали фуражки козырьками назад, словно ехали в противоположную сторону. Не уверен, точно ли это помогало, однако настроение у всех повысилось, и ночь не казалась такой черной, и предзнаменования не были столь зловещими.

«Мы из Сычевки, знай наших!» – с гордостью расписался один боец, а другой, пониже этого, вывел мелом сердитую надпись: «Не вижу порядка в доме правительства – грязь, мусор, щебень. Иванов». Ну, не иначе как старшина… А в ответ ему красноармеец А. Степанов обещал: «Русские наведут порядок в Германии». Что ж, это были пророческие слова. Вот только порядок мы наводили не «новый», как пытались сделать гитлеровцы на нашей земле, грабя, сжигая и убивая все на своем пути… Нет, мы помогли немецким патриотам-антифашистам навести настоящий порядок, возродить Германию, спасти великий немецкий народ от коричневой нацистской чумы.

После сравнительно долгой экскурсии мы собрались в назначенном месте. Обмен мнениями как-то не получился: нужно было еще все обдумать, понять рассудком, что ли… Тогда же мы встретились с известным кинооператором Романом Карменом – я его знал раньше, он несколько раз присутствовал при передаче танковых колонн. Кармен сообщил потрясающую новость: найден труп Геббельса, который вместе со своей семьей покончил с жизнью. Сведения самые достоверные – оператор производил съемку там, в бункере.

– Собаке – собачья смерть! – решили мы.

Наконец надумали уезжать: устали порядком, пора было и перекусить.

– Может, пообедаем в Берлине? – предложил кто-то из офицеров разведки. – Насколько знаю, здесь неподалеку, на Александерплац, работает один ресторанчик.

Разведке мы верили и согласились единодушно. Хозяин ресторана «Фемина» – болгарин – встретил нас очень радушно, нам быстро сервировали столы. Продукты же мы извлекли из своих запасов. Русский человек в любых условиях остается щедрым. Хотя мы и сами были отнюдь не богаты, да и к берлинцам не испытывали особой симпатии, но разделили свои походные припасы с немками-официантками.

В течение последующей недели мы с Алексеем Федоровичем почти все время разъезжали по частям. И везде нас спрашивали и солдаты, и офицеры:

– Когда же войне конец будет?

– Скоро, товарищи, скоро! Разве не чувствуете?

– Чувствуем! – улыбались. – Вот только наверняка знать хочется… Вдруг вам уже точно сказали…

О многом тогда, на последнем отрезке войны, передумали наши гвардейцы, многое вспомнили, рассказали в задушевных беседах. А общий вывод всегда был один: такое, как было, повториться не может. Война эта должна стать последней.

8 мая, возвратившись из очередной поездки, я намеревался идти ужинать к генералу Попову. Вышел в коридор, как вдруг прямо под моими окнами грянул какой-то непонятный глухой орудийный выстрел, послышался звон разбитого стекла. Вбегаю в комнату: окно вдребезги, с улицы слышны возбужденные, радостные голоса. Узнаю в числе других голос моего порученца Васи Коротаева. Высовываюсь из окна, спрашиваю у него встревоженно:

– Что случилось?!

– Победа, товарищ гвардии полковник! Победа!

Оказалось, что начальнику штаба корпуса генералу В.В. Кошелеву только что сообщили по телефону, что в Карлхорсте подписан Акт о безоговорочной капитуляции Германии. Кто-то из экипажа стоявшего под окнами генерала танка это услышал. Недолго думая, ребята схватили заправленную порохом и забитую пыжом гильзу и шарахнули не целясь. Получилось – в мое окно…

Выстрел в центре населенного пункта взбудоражил всех, но тут же, узнав, в чем дело, все успокоились. Точнее, тревога сменилась радостным возбуждением. Повсюду загремела пальба из всех видов оружия. Этот салют Победы продолжался до рассвета.

Утром 9 мая, находясь в самом центре Германии, мы с волнением слушали приказ Верховного главнокомандующего по войскам Красной армии и Военно-морского флота № 369.

Вот он, передо мной, помещенный в красочном, богато иллюстрированном фотографиями победном альбоме, изданном политуправлением нашего фронта:

«…В ознаменование полной победы над Германией, сегодня, 9 мая, в День Победы, в 22 часа столица нашей Родины Москва от имени Родины салютует доблестным войскам Красной армии, кораблям и частям Военно-морского флота, одержавшим эту блестящую победу, тридцатью артиллерийскими залпами из тысячи орудий.

Вечная слава героям, павшим в боях за свободу и независимость нашей Родины!

Да здравствуют победоносные Красная армия и Военно-морской флот!»

Альбом этот я храню как бесценную реликвию далеких военных лет.

С каким вниманием вчитывались мы тогда в строки этого исторического приказа, в котором очень лаконично было объявлено: «Великая Отечественная война, которую вел советский народ против немецко-фашистских захватчиков, победоносно завершена, Германия полностью разгромлена».

Мне как историку сейчас в созвучии с этим документом вспоминается победная реляция фельдмаршала М.И. Кутузова: «Отечественная война закончилась за полным истреблением неприятеля».

Строки, очень сходные по духу и по смыслу. Русские во все времена били врага беспощадно, безжалостно, так, чтобы он никогда вновь не пытался посягать на нашу священную землю. И в 1812 году, и в 1941-м агрессор сам, вероломно, пришел на нашу территорию. Итог обоих завоевательных походов одинаков: полное истребление неприятеля, полный разгром.

Но боевая учеба, особенно для новичков, продолжалась. Изучали матчасть, занимались боевой подготовкой. На лесных опушках выросли физгородки и штурмовые полосы, ежедневно проводились занятия на стрельбищах и танкодромах.

Характер работы политорганов изменился основательно. Теперь политотдельцы, политработники, актив по большей части проводили беседы о ходе мирного строительства, восстановления разрушенного войной народного хозяйства. Нам очень помогали письма, которые бойцы получали из своих родных мест. Писалось там о немалых трудностях, но все же были они полны оптимизма, так свойственного нашему народу.

В то время мы готовили еще два важных мероприятия: техническую конференцию и выставку оружия. План включил даже культурную программу: перед нами должен был выступить знаменитый в то время джаз Ренского. Для него мы выстроили летний театр с солидной сценой.

В конце мая в старинном замке баронов фон Шниппенбехов на берегу живописного озера, севернее Берлина, собрались лучшие специалисты – представители всех частей корпуса. Они должны были обменяться опытом, рассказать, благодаря чему достигали успеха в боях. В тенистом парке, прилегавшем к замку, были представлены образцы всех видов вооружения, имевшегося в корпусе. Каждый «экспонат» имел свою богатейшую историю. «Экскурсоводами» были сами участники боев – воины экипажей и расчетов.

Вот гвардии старший сержант Пушкин рассказывает обступившим его новичкам о замечательных качествах грозного оружия – «катюши». Там, где гвардейские реактивные установки производили залп, во вражеской обороне образовывалась брешь.

На потемневшем от жара стволе противотанковой пушки – шесть звезд и четыре круга. Гвардии старший сержант Кузнецов объясняет новичкам, что его орудие подбило шесть танков, уничтожило четыре самоходки врага.

Вот станковый пулемет № 40519. Немало гитлеровцев сразил его меткий огонь на Наревском плацдарме, под Данцигом…

Неподалеку – грозное оружие наступательного боя – тяжелая самоходная пушка ИСУ-152. Борта ее во многих местах хранят отметины и попадания вражеских снарядов. Все же экипаж гвардии младшего лейтенанта Ширяева сумел выйти победителем из всех переделок…

Чего только не было на этой выставке: танки, автомобили, орудия, стрелковое оружие. Новички с удивлением замечали, что многие образцы техники выглядят буквально как новенькие – так заботливо относились к ним воины экипажей, расчетов.

Очень интересные экспонаты представили ремонтники, рационализаторы и изобретатели. Даже в труднейших условиях интенсивных боевых действий работала творческая мысль, буквально на колесах, в подвижных ремонтных мастерских рождались и претворялись в жизнь замечательные проекты быстрого восстановления боевой техники. На стендах были представлены образцы деталей, изготовленных прямо в полевых мастерских, теми же людьми, которые потом с помощью этой техники били врага.

Один из стендов был посвящен боевому пути и славным делам ремонтной летучки гвардии старшины Блинова. Всегда она успевала за передовыми частями, воинам по силам были самые сложные дела.

Перед участниками конференции выступал командир корпуса. Воины приняли обращение к личному составу соединения.

«В новых условиях, – указывалось в обращении, – мы должны повседневно оттачивать боевое мастерство, настойчиво учиться на опыте войны, по примеру лучших – всемерно беречь нашу боевую технику и оружие, удлинить срок жизни танков, самоходных установок и других машин. Мы обращаемся ко всем воинам и призываем: настойчивой учебой, железной воинской дисциплиной, высокой бдительностью сберегать традиции советской гвардии. В учебе, в быту, в строю и вне строя, во всей своей жизни и работе высоко держать честь и достоинство советского воина, воина-победителя!!!»

Доклад об итогах конференции был с удовлетворением выслушан в политуправлении фронта.

– Хорошим делом вы занялись, – сказал генерал А.Д. Окороков. – Очень полезное начинание, весьма своевременное. Рекомендую вам обобщить опыт, а мы его сделаем достоянием всех войск нашего фронта.

В те же майские дни мы отправляли лучших воинов в Москву для участия в Параде Победы. Пятьдесят бойцов и офицеров корпуса должны были пройти в рядах победителей мимо Мавзолея. Воины везли с собой на парад Боевое знамя 58-й бригады. Делегацию возглавлял кавалер многих боевых наград командир батальона гвардии майор Шматько.

Помню, как тепло, душевно выступил перед участниками парада генерал Попов. Говорил он проникновенно, обращаясь буквально к каждому воину в отдельности. Напоминал о славных боях, о победах, о высокой миссии советского солдата. Потом заговорил о тех, кто не дошел до светлого дня Победы. И тут вдруг голос генерала осекся, он зарыдал. Все растерялись…

– Ладно, хорошо, сейчас… – с трудом ответил генерал.

С Поповым мы встретились в Москве где-то через год после описываемых событий. Он должен был ехать в Одессу, командующим бронетанковыми и механизированными войсками округа, но внезапный сердечный приступ уложил Алексея Федоровича в госпиталь. Навещал я его там часто, но никак не думал, что уже истекают последние дни его жизни. Было тогда Попову чуть больше пятидесяти. Прекрасный, замечательный был человек, отличный боевой командир!

10 июня у нас был большой праздник. Гвардии генерал-лейтенант танковых войск А.Ф. Попов от имени Президиума Верховного Совета СССР вручал ордена частям корпуса, награжденным за массовый героизм их воинов, проявленный в дни штурма Данцига. На широком плацу выстроился весь личный состав соединения. Принимая парад, генерал объезжал ряды воинов.

В строю стояли: командир 58-й гвардейской танковой Пражской дважды Краснознаменной, орденов Суворова и Кутузова бригады полковник А.А. Сомов; командир 59-й гвардейской танковой Люблинской дважды Краснознаменной, орденов Суворова и Кутузова бригады полковник А.С. Туренков; командир 60-й гвардейской танковой дважды Краснознаменной, орденов Суворова и Богдана Хмельницкого бригады полковник Н.В. Давиденко; командир 28-й гвардейской мотострелковой Пражской Краснознаменной, орденов Суворова и Кутузова бригады полковник Г.Р. Пивнев; командир 62-го гвардейского отдельного тяжелого танкового Люблинского дважды Краснознаменного, ордена Александра Невского полка полковник Е.Ф. Ивановский; командир 1817-го гвардейского самоходного артиллерийского Черкасского Краснознаменного, орденов Кутузова и Александра Невского полка подполковник С.Г. Чепиль; командир 300-го гвардейского зенитного артиллерийского орденов Кутузова и Александра Невского полка полковник А.М. Матвеев; командир 1070-го гвардейской легкого артиллерийского Люблинского Краснознаменного, орденов Кутузова и Александра невского полка полковник Бирюков; командир 269-го гвардейского минометного Седлецкого Краснознаменного, орденов Кутузова и Александра Невского полка подполковник Шадрухин; командир 307-го отдельного гвардейского минометного орденов Суворова, Александра Невского и Красной Звезды майор Ильин; командир 6-го отдельного гвардейского мотоциклетного орденов Суворова и Богдана Хмельницкого батальона майор Ф.О. Кряхов; командир отдельного гвардейского ордена Александра Невского и дважды ордена Красной Звезды батальона связи майор П.Ф. Цыбулько; командир отдельного гвардейского саперного Седлецкого орденов Богдана Хмельницкого и Красной Звезды батальона майор К.К. Бессонов. Они умело организовывали боевые действия, бесстрашно водили в атаки бойцов, и вот теперь, как представители своих частей, получали награды Родины. Генерал Попов прикреплял ордена к полотнищам Боевых знамен, поздравлял воинов с высокой оценкой их ратного труда.

Многоголосое «ура» летело над строем. Бойцы и офицеры с любовью и уважением смотрели на командира корпуса. Они видели его в своих рядах не только по праздничным дням, но и в периоды напряженных боев, когда Алексей Федорович показывал образец мужества и бесстрашия, непоколебимой веры в правоту нашего дела. Грудь генерала украшали два ордена Ленина, четыре ордена Красного Знамени, ордена Суворова двух степеней, медали за оборону Ленинграда и Сталинграда.

Награды вручены. Воздух потряс мощный салют из пушек и пулеметов. Перед трибуной прошли в пешем строю наши бойцы и командиры – победители.

Отшумел праздник, вновь потянулись дни боевой учебы. А сердцем своим все рвались домой, в Россию. Но корпусу нашему еще следовало оставаться в Германии…

…Несколько отвлекаясь от хода повествования, хочу добрым словом вспомнить тех, кто как бы остался «за кадром» этого рассказа, – воинов тыла нашего гвардейского корпуса. Во время тяжелых боев, длительных маршей, сменявшихся новыми сражениями, они без устали обеспечивали всем необходимым передовые части. Благодаря гвардии полковнику М.Ф. Мишневу и его подчиненным, корпус в любых условиях бесперебойно получал боеприпасы, ГСМ, продовольствие, обмундирование, запчасти. Ни снежные заносы, ни весенняя распутица, ни бомбежки и обстрелы врага не были помехой для специалистов тыла. Действовали они отменно.

Возьмем, к примеру, работу такой маленькой, но важной организации, как полевой хлебозавод. Меня просто удивляла оперативность действий его коллектива, руководимого гвардии майором Крыловым. Всегда, что бы ни было вокруг, где бы мы ни находились, бойцам доставлялся свежий, душистый русский хлеб.

Инженеры, техники, ремонтники, которыми руководил гвардии полковник В.Ф. Кузнецов, обеспечивали восстановление поврежденных танков и автомашин в двух подвижно-ремонтных базах. Бывало, что технику следовало отправлять на завод, в «капиталку», но наши товарищи справлялись с самыми сложными восстановительными работами. В полевых условиях, в непосредственной близости к передовой, они буквально возвращали танк или САУ к жизни. Не раз отмечалось высокое качество ремонта, произведенного в мастерских, которыми руководили гвардии майор Заляшный и гвардии капитан Новиков.

Людьми, беззаветно преданными делу, показали себя медики. Под огнем, в пылу сражения санитары и медсестры, не щадя своей жизни, спасали раненых, выносили их с поля боя. В медсанбате, которым командовал гвардии майор медицинской службы Нестеров, делалось все возможное для скорейшего возвращения воинов в строй. Работу медслужбы просто замечательно наладил наш начмед – гвардии майор Юрий Саввич Шкода.

А полевая почта? Где бы ни был боец, письмо из дома непременно находило его. Своевременно доставлялись газеты, посылки бойцам из дома и от шефов. Днем и ночью грузовики с почтой спешили к передовым подразделениям, везли в тыл корреспонденцию с фронта. Большое и нужное это было дело.

По ассоциации вспомнил я о редакции нашей корпусной газеты… Тираж ее был невелик, но каждый номер бойцы ждали с нетерпением.

Вспоминается такой случай… Раз подъехал я к самоходчикам в тот момент, когда у них раздавали нашу многотиражку. Решил посмотреть, что с ней делать будут, потому как некоторые пессимисты утверждали, что она в цене только на курево.

Увидев, как пожилой боец, примостившийся на броне САУ, бегло взглянул на газету с одной стороны, с другой, спрашиваю:

– Что хорошего вы, товарищ гвардеец, прочитали в газете?

Он глянул на меня с каким-то подозрением и ответил:

– Так мы нашу «Решающую» только получили. Я лишь увидать ее успел. Сейчас обстоятельно все посмотрим, тогда и скажем.

Он явно не торопился. У меня же не было времени ждать, поэтому я стал довольно настырно добиваться ответа:

– Хорошо, а как прочитаете газету, куда ее денете?

– Как куда? – совсем удивился дядька. – Соседям передадим, а то вдруг им не досталось.

Как я понял, пессимисты были посрамлены. Действительно, газета наша пользовалась немалым авторитетом. Первый ее редактор, В.П. Судак, старался, чтобы каждый номер был снарядом, метко разившим врага, – и традиция эта сохранилась до конца войны. Было за что уважать нашу «Решающую»!

В начале июля 1945 года 8-й гвардейский танковый Краснознаменный корпус получил приказ изменить место дислокации. Расшифровка этого распоряжения принесла нам радостное известие: мы возвращаемся на Родину.

Завершая рассказ о боевом пути корпуса, скажу, что в скором времени он был переформирован в N-скую гвардейскую танковую Краснознаменную дивизию, которая и сейчас находится в боевом строю советских Вооруженных сил.

Немало различных по характеру должностей пришлось сменить мне в послевоенное время. Был я инспектором политуправления Сухопутных войск, начальником факультета военно-политической академии имени В.И. Ленина, членом военного совета – начальником политотдела ряда объединений, возглавлял политуправления Прикарпатского и Приволжского военных округов. За это время основательно объездил нашу великую страну. И всякий раз – в этом, считаю, главная удача моей жизни – доводилось мне встречаться с воистину замечательными людьми. Навсегда запомнилась мне работа под руководством таких опытных боевых политработников, как генералы С.Ф. Галаджев, А.П. Пигурнов, ставших для меня не только начальниками, но и заботливыми наставниками.

В разное время встречался я с прославленными военачальниками – маршалами Р.Я. Малиновским, И.С. Коневым, генералом В.И. Кузнецовым. Судьба не единожды сводила меня и с К.К. Рокоссовским. У каждого из этих людей мы, их подчиненные, проходили прекрасную школу практической работы.

Мне запомнились большие командно-штабные учения, которыми в войсках завершался 1955/56 учебный год. Участие в КШУ принимал и штаб нашего Приволжского военного округа. Более крупные округа «играли» за фронты, а мы, как и некоторые другие, выступали в роли отдельной армии.

Министр обороны СССР маршал Г.К. Жуков, руководивший учениями, начал объезд штабов и заслушивание решений на организацию боя именно с «армией». Первым отчитывалось руководство Уральского военного округа. Мы ждали своего часа. Вскоре зазвонил телефон – уральцы сообщали, что у них – полный «разгром». Одного из руководящих товарищей Георгий Константинович признал вообще неготовым к учениям и… отправил домой. Серьезные претензии были предъявлены к целому ряду должностных лиц. Не скажу, что это сообщение подействовало на нас благотворно. Однако ждем…

Вскоре на КП прибыли маршалы Г.К. Жуков, Р.Я. Малиновский, К.А. Мерецков. Генерал-полковник В.И. Кузнецов начал доклад. Я невольно залюбовался Василием Ивановичем. Ни тени волнения не было на его лице – доклад был очень точным, все формулировки – емкими и четкими. Что ж, Кузнецову было не привыкать действовать в роли командарма: в годы войны его армия громила гитлеровцев под Ленинградом и Сталинградом, брала Берлин. Жуков стал прощупывать подготовку генерала вопросами – тот отвечал уверенно, не задумываясь. Постепенно лицо маршала прояснилось, он даже заулыбался. Спокойствие командующего передалось всем нам. Когда пришел черед отчитываться, никто не подкачал.

Тем временем подошел час обеда. Хозяйственники быстро сервировали столы, Кузнецов предложил Жукову пообедать. Тот отказался, сославшись на диету, но вот чаю выпить захотел. Тут же на столе появился шумящий самовар. Завязалась беседа… Но чаепитие было недолгим. Минут через двадцать мы уже построились для проводов. На правом фланге – командующий, я – слева от него. Георгий Константинович пожал Кузнецову руку и направился к машине. Вдруг остановился, что-то вспомнив. Быстро вернулся, протянул мне руку, сказал несколько приветливых слов. Смутившись, я робко ответил на его твердое рукопожатие. Этот поступок министра мы поняли как нежелание обидеть политаппарат округа своим невниманием. Жуков, несмотря на всю свою строгость и даже жесткость, был очень внимателен к людям, бережно относился к человеческому достоинству.

Герои минувшей войны, прославленные полководцы в то время, безусловно, определяли лицо нашей армии. Но уже тогда проходили свою школу офицеры, которым впоследствии суждено было встать во главе наших Вооруженных сил. Во время войны они командовали подразделениями и частями, а теперь начинали выходить на более высокие должности, позволившие им раскрыть свой талант организаторов, крупных руководителей.

Так, например, дважды Герой Советского Союза генерал-полковник Д.А. Драгунский, начальник Высших офицерских курсов «Выстрел», в ту пору исполнял обязанности заместителя командующего объединением. Потом его на этом посту сменил И.Н. Шкадов, впоследствии – Герой Советского Союза, генерал армии, заместитель министра обороны по кадрам. Дивизией в нашем объединении командовал С.Л. Соколов, ставший затем Героем Советского Союза, маршалом, министром обороны СССР.

Армейская судьба свела меня в ту пору с молодыми офицерами-политработниками, достигшими к настоящему времени очень высоких чинов. Так, лектором политуправления Прикарпатского военного округа был подполковник Г.В. Средин – ныне генерал-полковник, начальник военно-политической академии имени В.И. Ленина. На комсомольской работе в политуправлении Приволжского военного округа находился капитан Д.А. Волкогонов, в настоящее время – генерал-полковник, заместитель начальника Главного политического управления, профессор, доктор философских наук.

Немало интересного можно рассказать о людях, с кем довелось мне служить в ту пору, о задачах, решаемых руководимыми мною коллективами. Ведь пятидесятые годы – это начало так называемой «революции в военном деле».

Между тем здоровье мое вдруг резко ухудшилось – сказалась травма позвоночника, полученная еще в 1943-м. Наступила пора расставаться с Вооруженными силами, прощаться с армией. Это был 1961 год.

Выйдя в запас, я снял дачу в Подмосковье, провел там лето и к осени почувствовал себя лучше. Стало скучно без дела: 52 года – возраст еще очень рабочий.

Мои друзья, зная, что я всегда любил различные физкультурные дела, охотно занимался многими видами спорта, принимал активное участие в создании спортивной базы в ГСВГ, во Львове, Куйбышеве, Днепропетровске, предложили мне вновь потрудиться в этой области. Так, ни с того ни с сего, меня вдруг избрали председателем Президиума федерации водного поло РСФСР, а затем – зампредом федерации СССР, хотя я этим видом спорта никогда не занимался. Что ж, все-таки – работа. Причем оказалось, довольно интересная и ответственная. Мне много раз приходилось быть руководителем делегаций и команд ватерполистов, проводить соревнования. По мере возможности я старался вникать во все важные вопросы и был даже удостоен знака «Отличник физической культуры СССР».

Но это была работа общественная, а хотелось заняться чем-то более официальным и постоянным. Так я стал редактором Бюро пропаганды киноискусства. Дело это было для меня новое, но, как для политработника, в какой-то степени знакомое. Конечно, пришлось осваивать его конкретно, по-настоящему. В итоге нам удалось по-серьезному поставить пропаганду отечественных фильмов, осуществлять разумный контроль за лекционной работой, ее организацией, подбором лекторов. К Бюро стали прислушиваться, считаться с его мнением. Через некоторое время мне самому удалось подготовить лекцию «Советская армия и кино». С ней я выступил в ряде военных академий – слушали, по-моему, с интересом. Лекции проводили мы не только в Центральном кинолектории, но и в лекториях на предприятиях, во дворцах и домах культуры. Было принято решение создавать кинолектории на периферии. Помню, с этой целью я летал в Целиноград – тогда мы представляли зрителям замечательную ленту молодого режиссера Л. Кулиджанова «Когда деревья были большими». Фильм был великолепно принят зрителями, о чем я с удовольствием сообщил режиссеру.

К работе в спортфедерации и кинолектории скоро прибавилось еще одно занятие. Как участника боев за освобождение Польши, меня пригласили в Общество советско-польской дружбы. Я стал членом Центрального его правления, потом – председателем туристической комиссии, комиссии по работе с коллективными членами общества, а затем – заместителем председателя, каковым и являюсь по сегодняшний день. В общем, дел всевозможных было достаточно, об иной работе я уже как-то и не задумывался, когда вдруг, по возвращении моем из одной «спортивной» командировки, застал меня дома телефонный звонок. Мне было сказано, что по указанию министра культуры СССР я должен срочно явиться в Главное управление культуры исполкома Моссовета. Зачем?

Разговор был недолгим, но неожиданным: мне предложили стать директором вновь создаваемого музея-панорамы «Бородинская битва».

Я задумался, понимая, насколько это трудная и ответственная работа. К тому же самого музея еще не было. Предстояло его создавать, налаживать работу, а потом уже – руководить только что укомплектованным коллективом.

Все это требовало обдуманного, ответственного решения. Я попросил времени подумать…

За советом я обратился к давнему своему другу А.В. Ляпидевскому[72].

– Напрасно страдаешь, – ответил Анатолий Васильевич. – Иди на панораму: это дело интересное, настоящее. Тем более ты был адъюнктом на кафедре военной истории…

– Было дело, – подтвердил я.

– У тебя в подчинении были в округах Дома офицеров? – продолжал убеждать Ляпидевский. – Вспомни их культурно-просветительную работу. Да и наглядная агитация – это ведь тоже своеобразная экспозиция. Конечно, своя специфика… Но иди, иди без оглядки – справишься!

Советы первого Героя Советского Союза А.В. Ляпидевского были особенно ценны потому, что он в бытность свою депутатом Моссовета являлся председателем комиссии по культуре. В состав комиссии входила и Надежда Константиновна Крупская[73], которая относилась с большой симпатией к этому молодому герою-летчику, наставляла Толю. Под руководством Н.К. Крупской он прошел замечательную школу практической работы и тем очень гордился. В общем, этого человека я послушался недаром.

Как оказалось, рекомендовал меня на работу в музей начальник отдела культуры Главного политического управления Советской армии и Военно-морского флота генерал-майор Евгений Иванович Востоков, исключительно интересный человек, участник войны, кавалер многих боевых орденов, профессор, художник, заслуженный деятель искусств РСФСР.

Итак, вопрос был решен – я принял должность. В МГК КПСС мне было указано:

– Вы координируете действия архитекторов, строителей, художников-реставраторов и отвечаете за них. Ну и, конечно, вершите свои музейные дела. О работе докладывайте нам ежедневно.

Самой большой трудностью стало создание работоспособного коллектива. Товарищ, представленный мне как заместитель по научной работе, явно не тянул, к тому же и к науке он ранее отношения не имел. Прямую противоположность ему представлял заместитель по хозчасти Алексей Федорович Честнов – опытный, знающий свое дело, исключительно честный, аккуратный, исполнительный и принципиальный человек. Как о нем говорили – человек по фамилии. С ним легко было работать. А забот у Честнова было немало. Все начиналось с нуля, никто даже не делал никаких предварительных заявок.

Первым научным сотрудником стала выпускница МГУ Татьяна Дмитриевна Шувалова – теперь уже маститый музейный работник, она ныне на панораме заведует музейным сектором, награждена медалью «За трудовую доблесть». В ту же пору именно с этой юной девушки начинался наш музейный коллектив.

Строители работали напряженно, но все же было немало трудностей, которые мы старались преодолеть общими усилиями. Так, хотя наши архитекторы А.Р. Корабельников, А.А. Кузьмин, В.И. Кучанов и инженер Ю.Е. Аврутин действовали по утвержденному проекту, многое получалось не так, как было задумано. Да и в проекте предусмотрели далеко не все, что требовалось. Приходилось вести борьбу со строителями, и шла она с переменным успехом. Когда же мы просили поддержки у вышестоящих организаций, то нас «успокаивали»:

– Вы совершенно правы… Но вы же понимаете сами, что если начать переделывать, то к сроку не успеем.

Срок – 150-летие Бородинского сражения – был не за горами. Нас успокаивали, что необходимое будет достроено после открытия музея. Естественно, мы умолкали со своими претензиями… К примеру, в здании не была предусмотрена система кондиционирования воздуха. Без оной музей и открыли. Не были предусмотрены и необходимые служебные помещения. Нас тоже убеждали, что их достроят потом… Пишу это затем, чтобы читатель понял, насколько изменился характер моей работы. Что ж, нужно было осваиваться.

Строители – четыреста рабочих различных специальностей – трудились по-ударному, работа кипела день и ночь и была закончена в срок. Сейчас, четверть века спустя, можно совершенно авторитетно сказать, что дело свое они сделали добросовестно.

Между тем и художники старательно выполняли свою задачу. Главный художник Иван Васильевич Евстигнеев дописывал утраченный кусок полотна длиной в 16 метров. Михаил Федорович Иванов-Чуронов руководил реставраторами. Неутомимый энтузиаст, прекрасный пейзажист, он замечательно осуществлял труднейший процесс реставрации громаднейшей картины. Восстановление ее потребовало титанических усилий. Впоследствии «патриарх советских реставраторов» Павел Дмитриевич Корин писал: «Создание Бородинской панорамы – выдающийся творческий подвиг Рубо[74]. Воссоздание панорамы стало не меньшим подвигом мастеров советского изобразительного искусства».

В тот же период комплектовался состав экскурсоводов. Здесь нам крупно повезло: благодаря помощи Киевского РК КПСС – нам очень активно содействовала секретарь райкома Вера Александровна Лунева – к нам пришли ветераны Великой Отечественной войны. Генералы и офицеры в запасе и отставке, они были не только опытными пропагандистами, но и людьми, знающими и любящими историю государства Российского. Ядром коллектива экскурсоводов стали генерал-майоры П.Г. Любимцев, в прошлом – ученый секретарь Академии артиллерийских наук, И.И. Воробьев, работник Генерального штаба, С.В. Максимовский, Герой Советского Союза полковник В.Ф. Скобарихин, полковники П.А. Акимов, преподаватель военной академии, Б.Ф. Засухин, военный журналист, Ф.П. Ясновский, великолепный знаток старинного оружия, другие товарищи…

Открытие музея первоначально планировалось на 7 сентября – День Бородина, – но потом было перенесено на 18 октября – день начала контрнаступления русской армии в 1812 году.

Отсрочка была не бесполезной. Строители кое-что доделали, реставраторы, критически оценив свою работу, «домалевывали картину», как выразился Иванов-Чуронов. Дел было хоть отбавляй.

Итак, 18 октября 1962 года. Во всех подробностях запомнился мне этот пасмурный осенний день. Спустя 150 лет со дня начала изгнания наполеоновских войск из России, в непобежденной Москве, на Кутузовском проспекте, открывался новый музей-панорама «Бородинская битва». Юный суворовец передал ножницы открывающему панораму. Мне выпало счастье и великая честь проводить по залам музея самую первую экскурсию. В составе группы были почетные гости: руководители московских партийных, советских и общественных организаций, передовики производства, прославленные военачальники, Герои Советского Союза, товарищи из отряда космонавтов во главе с Юрием Гагариным. При открытии панорамы присутствовал генерал армии А.А. Епишев. Потом мне передали очень лестный для меня разговор.

– Кто здесь начальствует? – поинтересовался начальник Главного политуправления перед экскурсией.

– Генерал Колосов, – отвечали ему.

– Ну, панорама в надежных руках.

Конечно, я был окрылен такой высокой оценкой…

А теперь вновь вернусь к предыстории открытия.

Итак, надвигался день 18 октября. Весь ритуал был тщательно продуман и разработан, и только один вопрос – причем, на мой взгляд, самый существенный, – оставался открытым. Было не ясно, кто поведет экскурсию. Предложили народному художнику СССР С.В. Герасимову, главному художнику панорамы И.В. Евстигнееву, но оба они почему-то отказались. Чтобы не быть застигнутым врасплох, я решил на всякий случай сам разработать экскурсию. Сказалась военная привычка заранее готовиться ко всяким неожиданностям. Поэтому каждое утро, пока не начались еще работы, я поднимался на смотровую площадку и по книге Л.Г. Бескровного[75] сличал: что, какие войска в это определенное время изображены на полотне.

Так получалась у меня собственная экскурсия. Чтобы ее «обкатать», я охотно проводил ее с теми, кто посещал музей до официального открытия. Панорама вызывала повышенный интерес еще в процессе воссоздания, желающих взглянуть на нее было предостаточно. Мне помнится, первым, кто слушал мою экскурсию, был главный авиаконструктор А.Н. Туполев. Приехал он неожиданно, и я без предварительной подготовки провел его по музею. Как мне показалось, рассказ ему понравился, так что я сделал вывод, что нахожусь на верном пути. Нужно было только все как следует отшлифовать. Вот почему, когда за три дня до открытия мне официально поручили вести экскурсию, я принял это как должное.

Все же 17 октября случилось непредвиденное. Находившийся в Москве президент Финляндии Урхо Калева Кекконен выразил желание посетить панораму. Пришлось встречать гостя с большим количеством сопровождающих лиц. Это были министры культуры СССР и РСФСР, ответственные сотрудники МИДа, Моссовета, Главного управления культуры. Словом, группа солидная. По моему разумению, она могла быть и поменьше, но кому не хотелось стать самыми первыми посетителями музея? Мне сказали:

– Докладывайте!

– Есть! – ответил я по-военному.

Показывал я лишь саму панораму, так как выставка еще не была готова. По реакции слушателей убеждался, что экскурсия идет нормально, а глядя на «болеющих» за меня наших товарищей, успокоился совсем: они ободряюще кивали – мол, все как надо. Задачу облегчало и то, что у Кекконена был великолепный переводчик, переводил синхронно, слово в слово, мне не приходилось его ждать. Потом, за свою многолетнюю практику, я повидал многих «толмачей», но, пожалуй, только переводчик товарища Вальтера Ульбрихта[76] был ему под стать.

– Считайте, что экзамен сдан, – сказали мне после экскурсии товарищи из Министерства культуры СССР.

Уже в конце моей работы на панораме мне довелось встречать нынешнего президента Финляндии Мауно Койвисто. После того как его переводчик перевел мое традиционное «спасибо за внимание», господин президент вдруг произнес на чистом русском языке:

– Генерал, благодарю вас за столь интересный прием. Ваш музей мне очень понравился. Желаю вам успеха!

Но вернемся к первым дням работы нового музея. Успех первых экскурсий как бы предсказывал: быть ему популярным. Действительно, и по сей день от публики буквально нет отбоя. Панораму посещает более миллиона 250 тысяч человек в год – максимум того, что может принять музей из учета его пропускной способности.

Как известно, основная специфическая форма научно-пропагандистской деятельности музея – экспозиция. Постоянно действующая экспозиция вводного, круглого и заключительного залов довольно полно раскрывает основные события Отечественной войны 1812 года, истоки победы русского народа над армией Наполеона, освещает великий патриотический подвиг наших соотечественников в борьбе с захватчиками. На экспозиции представлены герои той бурной эпохи, отражена выдающаяся роль М.И. Кутузова как организатора разгрома и полного уничтожения армии неприятеля. Не перегруженная экспонатами, она смотрится легко, оформлена современно. Однако какая большая собирательская работа предшествовала этой кажущейся легкости! Отыскивать реликвии той далекой поры через полтора столетия – дело немалой сложности.

На первых порах созданием экспозиции непосредственно занимался старейший музейный работник Павел Михайлович Володин. Он заведовал «Кутузовской избой»[77], рядом с которой панорама расположилась. Володин был знаком со многими коллекционерами, всячески упрочивал и расширял эти связи. Росло и число наших сотрудников, занимавшихся собирательским делом. Немало ходили и ездили, добывая необходимые для панорамы экспонаты, О.П. Андреева, И.Я. Крайванова, И.А. Николаева и другие. Очень активно, вот уже много лет, делом этим руководит главный хранитель музея Ирина Андреевна Езерская, большой энтузиаст и подвижник. Руководит она умело, квалифицированно, установила дружеские связи с коллекционерами, пользуется их уважением. Словом, блестяще осуществляет благородное собирательское дело. Я не оговорился, сказав «благородное», и не для красного словца прибег к этому выражению. Ведь документы и награды, оружие и обмундирование, предметы быта и документы – это бесценные памятники истории, культуры нашего народа. Зачастую хранящиеся в неудовлетворительных условиях, попадающие к невеждам или в зависимость от невежд, эти реликвии могут быть утрачены навсегда.

За время своего существования музею удалось собрать более десяти тысяч единиц хранения, относящихся к весьма ограниченной теме.

Однажды, будучи в Ленинграде, мы с Павлом Михайловичем увидели в темной приемной начальника окружного Дома офицеров имени С.М. Кирова картину, солдаты на которой были изображены в «нашей форме» – времен 1812 года. Пригляделись: да ведь это же картина Н.С. Самокиша «Подвиг солдат Раевского под Салтановкой». Так вот где она, долгожданная! Мы давно знали о существовании этого полотна и тщетно его разыскивали. Оно было интересно нам вдвойне: и своим содержанием, и тем, что Самокиш – тот художник, который сменил Рубо в должности руководителя батальной мастерской Академии художеств. Бесценная находка! Мы быстро сумели договориться с руководством Дома офицеров, нашли им подходящую замену, и сейчас картина украшает экспозицию музея.

Внимание посетителей привлекает кутузовский портрет, выполненный крепостным художником Р.М. Волковым. Ранее это полотно висело в Казанском соборе, у могилы полководца. Честно говоря, могила М.И. Кутузова теряется посреди прекрасной экспозиции Музея истории религии и атеизма, и на этом фоне невольно меркнут бесценные кутузовские реликвии, представленные художественные произведения на тему 1812 года. Конечно, это очень обидно… Нам удалось доказать, что у могилы полководца все же лучше иметь не живописный, а скульптурный, рельефный портрет, и через некоторое время мы получили этот бесценный для нас экспонат.

Множество реликвий было принесено музею в дар. Только за первые десять лет существования панорамы ей было передано около тысячи различных экспонатов. Кстати, собирательская работа проводится в двух основных направлениях: в области Отечественной войны и в области творчества автора панорамы Ф.А. Рубо. Каждый музей гордится какой-то своей особой коллекцией. Нашей гордостью являются 55 произведений Рубо, собрать которые, скажу без преувеличения, было научным подвигом.

Собираем мы также и реликвии, отражающие подвиг советского народа в годы Великой Отечественной войны. С нашей темой это имеет непосредственную связь. В боях с немецко-фашистскими захватчиками советские воины достойно продолжили и приумножили славные традиции своих предков – героев Бородина. Вот почему нас особенно интересуют материалы, связанные с боями 1941 года на Бородинском поле и у стен Смоленска, на можайском направлении, под Вязьмой – везде, где исторически сошлись пути русской и советской армий. Музей располагает интереснейшими произведениями искусства на эту тему, особенно – фронтовыми рисунками, уникальными, неповторимыми графическими свидетельствами современников и очевидцев.

Мы говорим о собрании произведений искусства – и это не случайно. Когда создавался музей и требовалось построить экспозицию в залах, то некоторые специалисты советовали нам сделать просто фотомонтажи в современном стиле: оборудовать стеклянные пояса по периметру залов. Мы отвергли эту идею: оформление залов должно было сочетаться с главным экспонатом – живописным полотном. Сделать это было трудно, но неоценимую помощь оказали нам министерства культуры СССР и РСФСР, ведущие музеи страны: Эрмитаж, Государственный исторический музей, Русский музей, Третьяковская галерея, Артиллерийский музей. Вскоре уже мы могли создавать временные выставки. Уже с 1963 года мы стали устраивать их в музее как дополнение к экспозиции. Различные по объему, они имели непосредственное отношение к нашим темам. Проводились у нас и персональные выставки советских мастеров живописи: Кукрыниксов, народного художника СССР Н.Н. Жукова, народного художника России М.А. Самсонова, заслуженного художника РСФСР А.М. Жукова, грековцев[78] и других авторов, творчество которых посвящено подвигу советского и русского народов, героической истории Отечества. Наши передвижные выставки экспонировались во многих краеведческих музеях Московской области, в воинских частях, Домах офицеров, на крейсере «Михаил Кутузов», танкере «Бородино», теплоходах, носящих имена М.И. Кутузова и П.И. Багратиона.

Свои выставки мы направляли и в Болгарию – своему побратиму парку-музею Шипка-Бузлуджа. Несколько интересных экспонатов посылали в музей Наполеона на Кубу.

Большая собирательская работа позволила нам создать новую экспозицию в «Кутузовской избе» – здании, где в 1812 году под руководством М.И. Кутузова проходило заседание военного совета русской армии. Здесь, на знаменитом совете в Филях, были решены судьбы армии, Москвы, России. Значимость экспозиции, созданной научными сотрудниками Г.А. Анисимовой, И.Я. Крайвановой, И.Г. Полонской и всем нашим коллективом, в нескольких словах можно определить так: «Кутузовская изба» стала первым и пока что единственным музеем прославленного полководца.

Нельзя не сказать несколько добрых слов и про библиотеку музея. Недаром ученые-исследователи говорят: создавали библиотеку многие, но особенно плодотворно потрудились старшие научные сотрудники Н.Ю. Шведова и А.М. Попова – истинные знатоки и любители книги. Итогом коллективного творчества стала и наша обширная справочная картотека, по которой можно быстро уточнить вопросы организации армий, частей, сверить биографические данные, навести справки об оружии, обмундировании. Подготовлен календарь военных событий по дням. В общем, это почти что «Энциклопедия войны 1812 года».

И все же центральное место в экспозиции занимает главный экспонат – выдающееся произведение основоположника русской панорамной живописи, панорамного искусства академика живописи Франца Алексеевича Рубо – панорама Бородинской битвы.

Изучению ее создания и воссоздания уделяется нами немало внимания. Работа эта позволяла опровергнуть ряд неточностей в трактовке истории панорамы, выяснить судьбу большинства из 200 картин Рубо. К примеру, в первоначальной справке о панораме утверждалось, что, как только началась Первая мировая война, панорама «Бородино» – как она тогда называлась – была закрыта для посещения. Объяснялось это тем, что Франция являлась союзницей России и не следовало бередить старые раны… Это оказалось выдумкой: панорама функционировала и в военное время, ее даже показывали солдатам, отправляющимся на фронт… Последним днем ее работы стало 26 декабря 1917 года, а в январе 1918-го живописное полотно было снято, скатано на вал, так как временный деревянный павильон, где оно демонстрировалось, пришел в негодность. О строительстве нового здания в те дни не могло быть и речи. Потом же о панораме как-то позабыли – до 1939 года, когда было принято решение о ее воссоздании в ЦПКиО имени М. Горького. Помешала война… Но не прошло и полутора десятилетий после окончания Великой Отечественной войны, страна только-только залечила свои страшные раны, как было решено построить капитальное здание панорамы. Выбрали исторически обоснованное место: неподалеку – Поклонная гора, возле которой Наполеон ждал депутацию «московских бояр» с ключами от города; рядом – «Кутузовская изба»; тут же – могила трехсот русских воинов, умерших от ран, полученных в Бородинском бою. Позже сюда была перенесена Триумфальная арка, воздвигнутая у Тверской заставы в честь победы над французами.

Годы работы на панораме запомнились мне прежде всего множеством интереснейших встреч. Однажды, например, появился в музее генерал армии И.В. Тюленев. Мы пригласили его пройти по залам, но он отказался:

– Не спешите… Я – вроде как разведка.

Оказывается, следом ехал маршал С.К. Тимошенко, председатель Советского комитета ветеранов войны, а за ним – «главные силы» – маршалы К.Е. Ворошилов и С.М. Буденный. Приехали они так быстро, что я даже не успел переодеться в военную форму. Но оказалось, что встречать этих высокопоставленных начальников, прославленных героев Гражданской войны, проще простого. Климент Ефремович поздоровался, представил нам своих спутников, спросил:

– Ну, кто будет рассказывать?

Я назвал себя, предложил свои услуги.

– Давай, – согласился Ворошилов.

Вместе с маршалами приехали ветераны Первой конной армии, в числе которых был и мой давний учитель по академии генерал-майор в отставке И.Г. Зиберов.

Экскурсия была запоминающейся. Ворошилов слушал с большим интересом, спрашивал, уточнял. Когда же речь зашла о действиях конницы – казаков М.И. Платова и корпуса Ф.П. Уварова – в Бородинском бою, то Климент Ефремович начал сравнивать, рассказывать, как в аналогичных ситуациях поступал он сам. Установился чудесный контакт. Потом, как-то сама собой, вспомнилась наша давняя встреча с маршалом в Саратовской бронетанковой школе. Ворошилов и по прошествии стольких лет не забыл, что побывал в нашем училище в начале 30-х годов.

После осмотра маршалы обменялись впечатлениями. Это был очень интересный разговор двух полководцев, народных героев. Затем Климент Ефремович расположился у меня в кабинете и рассказал немало интересного о своем революционном прошлом, о военных делах. Для нашего коллектива это был праздник. В кабинет мой собрались все наши сотрудники, чтобы послушать воспоминания легендарного военачальника.

Гости на целую страницу оставили свой отзыв в Книге почетных посетителей. А на другой день Семен Михайлович привез на панораму внука, сам ему все рассказывал.

Вспоминается и такой случай. Однажды мне сообщил дежурный:

– По-моему, во вводный зал вошел маршал Жуков!

Я – в зал. Точно. Георгий Константинович стоял в первом ряду экскурсии, внимательно слушал рассказ Иветты Яковлевны Крайвановой. Когда группа переходила от одного экспоната к другому, я подошел к маршалу. Он меня узнал, удивился.

Я представился, как в былые времена, предложил:

– Позвольте, товарищ маршал, я вам сам все расскажу!

– Я не один, – Жуков обернулся, – тут жена, дочь.

Повторив свое предложение для них, я повел нашу маленькую экскурсию дальше. Жуков смотрел на все очень внимательно, слушал с нескрываемым интересом. Когда же мы дошли до самой панорамы, то экскурсия превратилась в беседу. Он живо интересовался буквально всем, спрашивал, комментировал. Вопросы его свидетельствовали об очень большой эрудиции. «Да, – подумал я, – это действительно талантище». После экскурсии я предложил полководцу оставить отзыв в Книге почетных посетителей. Жуков улыбнулся.

– Сегодня я к вам неофициально приехал, – сказал он. – Когда-нибудь в другой раз…

К сожалению, другого раза не последовало… Но у меня сохранилась фотография – память о моей последней встрече с Георгием Константиновичем.

А в 1970 году мы были участниками XIII международного конгресса исторических музеев. После заседания, состоявшегося на панораме, гости осмотрели экспозицию. Прощаясь, генерал армии Франции Гамьбе и профессор генерал Котомин высоко отозвались о подготовке наших научных сотрудников. Гамьбе даже заявил:

– Я бы с удовольствием произвел всех ваших девушек в лейтенанты французской армии – за их великолепные знания и прекрасную внешность…

Итак, французский генерал был взят в плен… нашими экскурсоводами. Что ж, это – почетный плен.

Постепенно работа нашего коллектива выходила за рамки чисто «музейной». В здании панорамы стали проходить пионерские линейки и октябрятские звездочки, тематические вечера, встречи молодежи. Постепенно к нам стали приезжать ребята не только из ближайших районов, но и со всей столицы…

Дважды в год на панораме стали проходить утренники «Из музея русской славы – в Вооруженные силы СССР» – проводы на ратную службу призывников. Молодых воинов осеняли овеянные славой боевые знамена русской и Советской армий, перед новобранцами выступали ветераны дивизии народного ополчения Киевского района столицы. Здесь же, в музее, комсомольцы получали комсомольские билеты, молодые граждане СССР – паспорта.

Постепенно, кроме штатных сотрудников музея, в военно-патриотическую работу с молодежью включились у нас два очень интересных отряда, скажу по-военному. Говорю так не для красного словца, потому как первый отряд – ветераны 5-й Краснознаменной армии, сражавшейся на Бородинском поле в 1941–1942 годах. Среди них был и дважды Герой Советского Союза генерал армии Д.Д. Лелюшенко. Вот где судьба вновь свела меня с моим командиром! В активе совета ветеранов – генералы И.М. Пономарев, Д.И. Заев, Н.А. Хватов, С.А. Деньгин, полковники А.И. Лукьянов, М.Ф. Титов. Многие бывшие воины этой армии теперь активно действуют на ветеранском фронте.

Второй отряд – потомки участников войны 1812 года. Люди в основном старшего возраста, различных профессий, они по делам своим – молодые. Их возглавляет председатель Совета потомков большой энтузиаст Владимир Алексеевич Казачков, который начал свой поиск много лет тому назад. Он лично знает свыше трехсот человек, чьи генеалогические корни уходят в те далекие времена. Это – Наталья Михайловна Хитрово, правнучка Кутузова; по-прежнему лихой, как и его прадед[79], Лев Денисович Давыдов; сестры Арнольди – потомки генерала[80], чей портрет помещен в экспозиции; Александр Львович Нарышкин – потомок генерала П.П. Коновницына[81]. Многие из этих потомков в грозную для России годину Великой Отечественной войны встали в армейский строй, награждены высокими государственными наградами.

Немало священных семейных реликвий передали музею потомки героев 1812 года. Наталья Михайловна Хитрово, например, подарила нам немало личных вещей своего великого прадеда. Е.Г. Дулова – редкий портрет ветерана суворовских походов, командира пехотной бригады в Отечественную войну генерал-майора П.А. Филисова[82]; Л.Е. Вишневский – походный сундук отважного артиллериста полковника П.А. Никитина; И.М. Эзрах – коллекцию юбилейных бокалов с медальонами-портретами героев войны…

Значение участия Совета потомков в работе панорамы переоценить невозможно. Представьте себе картину: у портрета генерала Д.С. Дохтурова[83], этого «железного генерала», стоит человек, как две капли воды похожий на старинное изображение. Это – далекий потомок генерала московский инженер Дохтуров. С каким интересом, вниманием слушают его ребята! Словно бы какая-то нить тянется к ним из глубины веков… Такое не забывается…

…Листаю книги отзывов: «Музей прекрасен! Сколько нового, интересного узнали мы здесь, гордимся бесконечно за великий русский народ!» – так пишут пропагандисты Мотозавода из города Коврова Владимирской области.

А вот запись, сделанная болгарскими товарищами: «Глубоко разволновала нас панорама. Тот, кто приедет в Москву и не увидит панорамы, тот потеряет многое – все равно что ничего не увидит в Москве».

Думаю, что мысль эта не случайна. Товарищ Тодор Живков[84], когда был у нас на панораме, сказал мне, что всем, кто поедет в Москву, он будет советовать посетить наш музей. Обязательно.

«Мы имеем возможность не только восторгаться величием России в освободительной войне русского народа против иноземных захватчиков, но и восторгаться величием и славой русского искусства», – написали туристы из Чехословакии.

Такие записи, которых у нас уже многие тысячи, оставили в книгах отзывов туристы из всех уголков нашей Родины и многих стран мира. Но все же особенно велик интерес к Бородинской панораме в нашей стране. Он свидетельствует о духовном росте советского человека, понимании произведений искусства, интересе к отечественной военной истории, славному прошлому своего народа. Подтверждение тому мы видим воочию.

Россия помнит свое славное боевое прошлое – и Отечественную войну 1812 года, и события Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. Память эта священна для каждого советского человека и воина советских Вооруженных сил.

РККА – Рабоче-крестьянская Красная армия.

ФЗУ – фабрично-заводское училище.

РКСМ – Российский коммунистический союз молодежи.

Петропавловск является самым северным городом Республики Казахстан и находится на территории Западной Сибири недалеко от границы с Россией, в 278 км к западу от Омска и в 273 км к юго-востоку от Кургана. Является одним из немногих сибирских городов, находящихся за пределами Российской Федерации.

Ленинградский городской Совет народных депутатов – высший орган власти на территории Ленинграда. Ленсовет ведет историю от Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, который был образован 27 февраля 1917 г. во время Февральской революции как орган революционной власти. Согласно Указу Президиума Верховного Совета РСФСР от 6 сентября 1991 г., в связи с возвращением Ленинграду его исторического названия, горсовет был переименован в Санкт-Петербургский городской Совет народных депутатов (Петросовет).

Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков), 1925–1952 гг.

Саратовская бронетанковая школа имеет многолетнюю историю. Северный военный городок, где находилось училище, был создан под руководством А.И. Деникина (того самого из истории Гражданской войны). С 1910 г. здесь дислоцировался 185-й Башкадыкларский пехотный полк 47-й дивизии. Во время Первой мировой войны была школа прапорщиков, после революции с 1918 г. – разные курсы пехоты, пулеметные курсы, школа переподготовки командиров. В 1919 г. школа награждена орденом Красного Знамени за участие в боях с белыми. В 1928 г. создается бронетанковая школа, в 1938 г. 2-е Бронетанковое училище, а в 1931 г. учебное заведение было переформировано в Саратовскую бронетанковую Краснознаменную школу РККА. 1 июля 1932 г. состоялся первый набор курсантов-танкистов, которые были выпущены в 1933 г. К 1935 г. в школе училось 700 курсантов, к выпуску готовили лейтенантов-командиров взводов Т-26. В 1959 г. 1-е СКБТУ было реорганизовано в Саратовское Краснознаменное ордена Красной Звезды артиллерийское техническое училище, а затем высшее командно-инженерное (ракетное) училище. В 2003 г. Саратовское высшее военное командно-инженерное училище ракетных войск им. Лизюкова было расформировано. См. подробнее: http://www. tankfront.ru/ussr/train/vuz/saratovskoe1_tu.html#4ref, а также http:// raketchik.su.

С.Ф. Чичерин – выпускник Саратовской школы прапорщиков, созданной в 1914 г., один из организаторов и преподавателей Саратовского танкового училища. В годы Великой Отечественной войны полковник Чичерин был начальником штаба 1-го Саратовского Краснознаменного ордена Красной Звезды танкотехнического училища имени Героя Советского Союза генерал-майора А.И. Лизюкова: http://sokulin.ru/iz-istorii-saratova/vypuskniki-shkoly-praporshhikov.html).

Fordson («Фордсан», в русской транскрипции «Фордзон») – торговая марка сельскохозяйственных тракторов, выпускавшихся предприятиями Генри Форда в США (1917–1928), Ирландии (1919–1932) и Великобритании (1933–1964). Лицензионные Fordson, производившиеся в СССР в 1925–1933 гг. известны как «Фордзон-Путиловец».

47-мм скорострельная пушка Гочкиса – нарезная казнозарядная скорострельная корабельная пушка, разработанная французской фирмой Hotchkiss et Cie в 1885 г. Оригинальное название – 3-фунтовая скорострельная пушка Гочкиса (Hotchkiss 3-pdr QF Cannon).

Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству (ОСОАВИАХИМ) – советская общественно-политическая оборонная организация, существовавшая в 1927–1948 гг., предшественник ДОСААФ (Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту).

«Ворошиловский стрелок» – нагрудный значок Осоавиахима и РККА для награждения метких стрелков. Согласно одной версии, своим названием наградной значок обязан одной истории, произошедшей с Климентом Ворошиловым на зачетных командирских стрельбах летом 1932 г. Стрелки, которые выстроились у своих мишеней после проведенных стрельб, докладывали свои результаты наркому по военным и морским делам, председателю Реввоенсовета СССР Ворошилову. У одной, совершенно новой и чистой мишени, командир посетовал на плохой револьвер. Климент Ворошилов, взяв оружие у этого командира, отошел на рубеж для стрельбы. Потом проверили результат, и оказалось, что семью выстрелами нарком выбил 59 очков. Возвращая оружие тому командиру, Ворошилов сказал: «Нет плохого оружия, есть плохие стрелки». После этого рассказ об этом случае был напечатан в окружной газете и в последующем получил большую известность.

Сибирский автодорожный институт.

Хроматическая гармоника (хроматическая гармошка, «хромка», «хроматика») – разновидность гармоники, отличающаяся возможностью играть хроматически (то есть использовать все ноты) без использования специальных приемов.

Революционный военный совет республики (РВСР, Р. В. С. Р.), реввоенсовет (РВС) – высший коллегиальный орган управления и политического руководства Рабоче-крестьянской Красной армией (РККА) в 1918–1934 гг.

Климент Ефремович Ворошилов (1881–1969) – российский революционер, советский военачальник, государственный и партийный деятель, участник Гражданской войны, один из первых Маршалов Советского Союза. С 1925 г. нарком по военным и морским делам, в 1934–1940 гг. нарком обороны СССР. В 1953–1960 гг. председатель Президиума Верховного Совета СССР. Дважды Герой Советского Союза, Герой Социалистического Труда. Член Политбюро ЦК ВКП(б) (1926–1952), член Президиума ЦК КПСС (1952–1960). Ворошилову принадлежит рекорд продолжительности пребывания в Политбюро ЦК ВКП(б) (ЦК КПСС), Президиуме ЦК КПСС (34,5 года).

Газета «Красная звезда» создана по решению Политбюро ЦК РКП(б) от 29 ноября 1923 г. как центральный печатный орган наркомата обороны СССР по военным делам (в последующем – Министерства обороны СССР). Первый номер вышел 1 января 1924 г. В период Великой Отечественной войны «Красная звезда» стала одной из ведущих общенациональных газет. В редакции трудились такие выдающиеся писатели и публицисты, как М.А. Шолохов, А.Н. Толстой, В.В. Вишневский, К.М. Симонов, А.П. Платонов. В 1992 г. с созданием Министерства обороны Российской Федерации «Красная звезда» стала его центральным печатным органом, была зарегистрирована в Министерстве печати информации РФ как общероссийское печатное издание, учредителем которого является военное ведомство.

Владимир Наумович Билль-Белоцерковский (1885–1970) – русский советский писатель, драматург. Заслуженный деятель искусств РСФСР (1935). Автор многих пьес пропагандистского характера, среди которых «Шторм» (1926; значительно переработана в 1935 г.), вошедшая в классический репертуар советских театров. Публиковал рассказы.

«Овод» (англ. The Gadfly) – революционно-романтический роман, наиболее известный русскоязычному читателю труд английской, позднее американской писательницы Этель Лилиан Войнич. Впервые вышел в 1897 г. в США.

Командир роты. 6 января 1919 г. РВСР приказом № 116 ввел нарукавные знаки различия командного состава: под красной звездой красные суконные треугольники для младшего комсостава, квадраты для среднего и ромбы для старшего и петлицы с расцветкой по родам войск.

Командир батальона.

Дмитрий Данилович Лелюшенко (1901–1987) – видный советский военачальник. Командир 39-й отдельной танковой бригады в советско-финской войне 1940 г., затем командир 21-го механизированного корпуса, командующий 1-м особым гвардейским корпусом, 1-й и 3-й гвардейскими, 5-й, 30-й армиями и 4-й гвардейской танковой армией в Великой Отечественной войне. Генерал армии. Дважды Герой Советского Союза.

Начхим – начальник по химической защите.

Сергей Матвеевич Штеменко (1907–1976) – советский военный деятель, начальник Генштаба ВС СССР (1948–1952), начальник Главного разведывательного управления ГШ ВС СССР (1956–1957), генерал армии.

Павел Павлович Полубояров (1901–1984) – советский военный деятель, маршал бронетанковых войск, Герой Советского Союза.

Иван Андрианович Лебедев (1899–1982) – советский вое начальник, генерал-полковник инженерно-технической службы (1958). Участник Первой мировой войны, фельдфебель. После Октябрьской революции 1917 г. демобилизован, вернулся в Шую и работал электромонтером в Шуйских военных мастерских. В Красной армии с мая 1919 г. Участник Гражданской войны. В 1922 г. окончил Высшую военно-автомобильную и броневую школу в Петрограде. В июне 1936 г. назначен начальником Военной академии бронетанковых войск. После ВОВ – заместитель народного комиссара танковой промышленности СССР, заместитель министра транспортного машиностроения СССР, начальник Главного бронетанкового управления.

Иван Алексеевич Лихачёв (1896–1956) – советский государственный деятель, один из организаторов советской автомобильной промышленности. Известен как директор московского 1-го Государственного автомобильного завода (ныне Завода имени И.А. Лихачёва) В годы Великой Отечественной войны завод под руководством Лихачёва успешно снабжал армию оружием и грузовиками. Иван Лихачёв новаторски организовал сборку автомашин на конвейере впервые в СССР. За годы эвакуации ЗИС (1941–1942 гг.) Лихачёв наладил производство на таких стратегически значимых для СССР предприятиях, как Ульяновский автомобильный, Миасский автомоторный (УралАЗ), Челябинский кузнечнопрессовый, Шадринский автоагрегатный заводы. Эти мощные титаны производства стали промышленным достоянием всего СССР.

Анатолий Аркадьевич Благонравов (1894–1975) – советский ученый в области механики. Академик АН СССР (1943), генерал-лейтенант артиллерии, дважды Герой Социалистического Труда.

Николай Ильич Груздев (1907–1950) – танковый конструктор, генерал-майор. В РККА с 1932 г. С мая 1939 г. начальник кафедры танков и тракторов ВАММ, доктор технических наук. Автор ряда работ по теории применения танков. Участвовал в разработке танка Т-34.

Дмитрий Карпович Мостовенко (1895–1975) – советский и польский военачальник, генерал-полковник Советской армии, участник Великой Отечественной войны. Участник Первой мировой войны, командир Красной армии.

Иван Константинович Романов (1898–1979) – советский военачальник, генерал майор. В РККА с 1918 г. Участник Гражданской войны, Восточный фронт, Польский фронт в 1919–1920 гг. 1935 по 1939 г. заместитель начальника командирского факультета ВАММ. На август 1939 г. командир 54-й танковой бригады. С декабря 1939 г. по декабрь 1949 г. начальник научно-исследовательского бронетанкового полигона в Кубинке.

Иван Георгиевич Зиберов (1897–1986) – советский военачальник, генерал-майор танковых войск (07.06.1943), кандидат военных наук (06.03.1944).

Павел Алексеевич Ротмистров (1901–1982) – советский военный деятель, Главный маршал бронетанковых войск, Герой Советского Союза, доктор военных наук, профессор.

Дмитрий Михайлович Карбышев (1880–1945) – советский фортификатор, крупнейший отечественный ученый-инженер, генерал-лейтенант инженерных войск, профессор Военной академии Генерального штаба РККА, доктор военных наук. Герой Советского Союза. Знаменитый узник нацистских концентрационных лагерей, погиб в лагере смерти Маутхаузен, Австрия.

Эту модель, хотя и более позднего выпуска, можно посмотреть на сайте Ломаковского музея старинных автомобилей и мотоциклов по адресу http://www.lomakovka.ru.

Туполев ТБ-3 (также известный как АНТ-6) – советский тяжелый бомбардировщик, стоявший на вооружении ВВС СССР в 1930-х гг. и во время Великой Отечественной войны. Несмотря на устарелость самолета и то, что он был официально снят со службы в бомбардировочных (но не военно-транспортных) частях в 1939 г., ТБ-3 использовался как тяжелый бомбардировщик и транспортный самолет большую часть Второй мировой войны.

Советский многоцелевой одномоторный самолет 30-х гг. XX в. – развитие самолета Р-5, созданного в ОКБ Поликарпова облегчением конструкции и установкой нового двигателя М-34Н (затем М-34НВ). Последний крупносерийный советский биплан – военный разведчик и штурмовик. Поставлялся в республиканскую Испанию, где был активно задействован как штурмовик до 1939 г. (затем захваченные Р-Z применялись франкистами в Марокко). Принимал участие в боях у озера Хасан, на Халхин-Голе, в Польском походе РККА 1939 г., Зимней войне 1939/40 гг., походе в Бессарабию в 1940 г. и на первом этапе Великой Отечественной войны. Аэрофлоте применялся под маркой Р-Z. В отличие от Р-5 налет до списания Р-Z был незначительный из-за не всегда оправданных конструкторских решений по облегчению конструкции.

У-2 или По-2 (по кодификации НАТО: Mule – «Мул») – многоцелевой биплан, созданный под руководством Н.Н. Поликарпова в 1927 г. Один из самых массовых самолетов в мире.

Михаил Ефимович Катуков (1900–1976) – советский военный деятель, маршал бронетанковых войск, дважды Герой Советского Союза. Принимал участие в Октябрьской революции в Петрограде, Гражданской войне, Великой Отечественной войне. Катукову принадлежит честь первой крупной победы советских бронетанковых войск – победы с 4 по 11 октября 1941 г. под Мценском над 3-й и 4-й танковыми дивизиями танковой армии Гудериана – пионера моторизованных способов ведения войны, родоначальника танкостроения в Германии. Гудериан отметил: «Это был первый случай, когда огромное преимущество Т-34 перед нашими танками стало очевидным… От быстрого наступления на Тулу, которое мы планировали, пришлось отказаться».

Дмитрий Григорьевич Павлов (1897–1941) – советский военачальник, генерал армии. Герой Советского Союза. 22 июля 1941 г. решением военного трибунала «за трусость, самовольное оставление стратегических пунктов без разрешения высшего командования, развал управления войсками, бездействие власти» был приговорен к высшей мере наказания и расстрелян. Похоронен на подмосковном полигоне НКВД. В 1957 г. посмертно реабилитирован и восстановлен в звании.

В число сохранившихся у Испании к началу XX в. колоний входило Испанское Марокко (северная часть Марокко с портовыми городами Сеута и Мелилья). Там были сформированы части марокканских стрелков, которые набирались среди местных жителей. Марокканские батальоны в 1936–1939 гг., в годы гражданской войны в Испании, играли у националистов Франко роль ударных, наиболее боеспособных подразделений. После победы в гражданской войне в Испании марокканские подразделения продолжали участвовать в антиповстанческих операциях на территории самой Испании. Из числа марокканцев было сформировано и подразделение, включенное в знаменитую Голубую дивизию, воевавшую в годы Великой Отечественной войны на Восточном фронте против Советской армии.

Геннадий Иванович Обатуров (1914–1996) – советский военачальник, генерал армии. Окончил Военную академию механизации и моторизации имени И.В. Сталина в сентябре 1941 г., уже после начала Великой Отечественной войны. Направлен на фронт в мае 1942 г. заместителем начальника штаба 160-й танковой бригады по оперативной работе. В ходе войны проявил свое тактическое мастерство и личную храбрость (пять ранений). После войны служил в Южной группе войск, был направлен во Вьетнам в качестве главного военного советника при Министерстве национальной обороны Социалистической Республики Вьетнам. С декабря 1982 г. (на время написания воспоминаний) – начальник Военной академии имени М.В. Фрунзе.

Михаил Николаевич Тухачевский (1893–1937) – советский военный деятель, военачальник РККА времен Гражданской войны, военный теоретик, Маршал Советского Союза (1935). Расстрелян в 1937 г. по «делу антисоветской троцкистской военной организации», реабилитирован в 1957 г.

Лев Захарович Мехлис (1889–1953) – советский государственный и военно-политический деятель, генерал-полковник. С 30 декабря 1937 г. до 6 сентября 1940 г. – заместитель народного комиссара обороны и начальник Главного политуправления Красной армии. После начала боевых действий у озера Хасан в июле 1938 г. прибыл в район боевых действий. 21 июня 1941 г. вновь назначен начальником Главного политуправления и заместителем наркома обороны. Один из организаторов массовых репрессий в РККА.

Яков Николаевич Федоренко (1896–1947) – советский военачальник, первый маршал бронетанковых войск, заместитель наркома обороны СССР. Родился в Харьковской губернии в семье портового грузчика, с 9 лет работал пастухом, кучером, чернорабочим, солеваром, рулевым на барже. В мае 1915 г. призван в Русский императорский флот, окончил школу рулевых Черноморского флота. Служил на минном тральщике. После Февральской революции избран председателем судового комитета. В Красной армии с февраля 1918 г. В Гражданскую войну – комиссар штаба 2-й Революционной армии (Екатеринослав), командир и комиссар бронепоезда № 4. Воевал против Колчака, Юденича, Врангеля. Отличался храбростью, дважды ранен, один раз контужен в боях. С июля 1941 г. – заместитель наркома обороны СССР, начальник Автобронетанкового управления РККА, с декабря 1942 г. – одновременно командующий бронетанковыми и механизированными войсками Красной армии. Во время Великой Отечественной войны неоднократно выезжал в войска, был представителем Ставки Верховного главнокомандования в битве под Москвой, в Сталинградской и Курской битвах. Внес в годы войны большой вклад в развитие и совершенствование бронетанковых и механизированных войск, способов их применения в ходе военных действий, в повышение выпуска танков и в их техническое совершенствование исходя из опыта боевых действий. После войны, с апреля 1946 г. – командующий бронетанковыми и механизированными войсками Сухопутных войск.

Дмитрий Данилович Лелюшенко в годы войны получил прозвище Генерал «Вперед!». Мало кому довелось командовать «вперемешку» таким числом крупных и самых разных соединений – и танковых, и общевойсковых! Его бросали именно для быстрой организации или восстановления боеспособности того или иного соединения и оперативной отладки взаимодействия с другими родами войск. После чего и звучала его знаменитая команда «Вперед!» – практически всегда предельно эффективная.

Военные историки утверждают, что в наших войсках (в европейских – тоже) в начале войны царила танкобоязнь, и только перед Курской битвой путем тренировок ее удалось преодолеть. Но именно Лелюшенко первым учил всерьез пехоту противостоять танкам – учил правильно, глубоко окапываться, наносить точечные удары, не подниматься в «дурные» контратаки. Под Москвой именно Лелюшенко, став командиром 5-й армии, встретил немцев у Бородино и устоял.

Константин Константинович Рокоссовский (1896–1968) – советский и польский военачальник, дважды Герой Советского Союза (1944, 1945). Кавалер ордена «Победа» (1945). Единственный в истории СССР маршал двух стран: Маршал Советского Союза (1944) и Маршал Польши (1949). Командовал Парадом Победы 24 июня 1945 г. на Красной площади в Москве. Один из крупнейших полководцев Второй мировой войны.

Константин (Кирилл) Михайлович Симонов (1915–1979) – русский советский прозаик, поэт, драматург и киносценарист. Общественный деятель, журналист, военный корреспондент. Герой Социалистического Труда (1974). Лауреат Ленинской (1974) и шести Сталинских премий (1942, 1943, 1946, 1947, 1949, 1950). Участник боев на Халхин-Голе (1939) и Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. Полковник Советской армии. Заместитель генерального секретаря Союза писателей СССР. Автор стихотворения «Жди меня», которое стало молитвой для тех, кто ждал с войны своих мужей. В годы войны написал пьесы «Русские люди», «Жди меня», «Так и будет», повесть «Дни и ночи», две книги стихов «С тобой и без тебя» и «Война». Роман «Товарищи по оружию» увидел свет в 1952 г., затем большая книга – «Живые и мертвые» (1959). По сценариям Симонова были поставлены фильмы «Парень из нашего города» (1942), «Жди меня» (1943), «Дни и ночи» (1943–1944), «Бессмертный гарнизон» (1956), «Нормандия – Неман» (1960), «Живые и мертвые» (1964), «Возмездие» (1967), «Двадцать дней без войны» (1976). В 1946–1950 и 1954–1958 гг. Симонов был главным редактором журнала «Новый мир»; в 1950–1953 гг. – главным редактором «Литературной газеты».

Пехотный танк Mk.II «Матильда II» (англ. Tank Infantry Mk.II «Matilda II»), A12 – средний пехотный танк армии Великобритании периода Второй мировой войны. «Матильды» поставлялись в СССР в рамках программы ленд-лиза. Первые 20 единиц прибыли в Архангельск с морским караваном PQ-1 11 октября 1941 г. Всего из Англии было отправлено 1084 единиц «Матильд», часть была потеряна в ходе транспортировки по морю северными конвоями. Красная армия получила 918 машин.

Пехотный танк Mk.III «Валентайн» (англ. Infantry Tank Mk.III «Valentine») – британский пехотный танк периода Второй мировой войны, легкий по массе. Спроектирован в 1938 г. фирмой Vickers-Armstrongs. За время серийного выпуска, с июня 1940 по апрель 1944 г., Великобританией и Канадой выпущено 8275 «Валентайнов», что сделало его самым многочисленным британским танком Второй мировой. Состоял на вооружении Великобритании и ряда стран Британского Содружества, также в значительных количествах поставлялся по программе ленд-лиза в СССР. Использовался вплоть до 1945 г. и признан военными специалистами одним из наиболее удачных танков в своем классе. После войны оставался на вооружении Новой Зеландии до 1955 г.

С начала 1942 г. к организации поставок по ленд-лизу со свойственным им размахом подключились США, которые начали отправлять в нашу страну танки МЗ «Генерал Стюарт» (по советской терминологии, МЗ легкий, или МЗл) и МЗ «Генерал Ли» (по советской терминологии, МЗ средний, или МЗс). В СССР в основном поставлялись машины модификации МЗ. В 1942–1943 гг. в СССР было отправлено 340 МЗ и 1336 МЗА1, а попало 1232 танка (в том числе 211 дизельных). В 1942–1943 гг. из США в нашу страну было отправлено 1386 танков МЗс, а получено 976 машин, которые активно использовались в сражениях 1942–1943 гг.

Николай Семенович Тихонов (1896–1979) – русский советский поэт, прозаик и публицист, общественный деятель, Герой Социалистического Труда. Лауреат Международной Ленинской «За укрепление мира между народами», Ленинской и трех Сталинских премий. Первые сборники стихов («Орда» и «Брага») вышли в 1922 г. Наибольший читательский интерес вызвали баллады из этих сборников: «Баллада о гвоздях», «Баллада о синем пакете», «Дезертир». На протяжении 1920-х гг. Тихонов оставался одним из самых популярных советских поэтов. Строки из его «Баллады о гвоздях» стали крылатыми: «Гвозди бы делать из этих людей: крепче бы не было в мире гвоздей». Во время Великой Отечественной войны работал в Политуправлении Ленинградского фронта. Писал очерки и рассказы, статьи и листовки, стихи и обращения.

Самуил Яковлевич Маршак (1887–1964) – русский советский поэт, драматург и переводчик, литературный критик, сценарист. Автор популярных детских книг. В годы Великой Отечественной войны активно работал в жанре сатиры, публикуя стихи, статьи и пьесы в «Правде» и «Красной звезде», создавая плакаты в содружестве с Кукрыниксами («Окна РОСТа»). Активно содействовал сбору средств в Фонд обороны. Лауреат Ленинской (1963) и четырех Сталинских премий (1942, 1946, 1949, 1951).

Сергей Владимирович Михалков (1913–2009) – русский (советский и российский) писатель, поэт, драматург и публицист, военный корреспондент, сценарист, баснописец, общественный деятель. Соавтор текста гимна Советского Союза и автор текста гимна Российской Федерации, председатель Союза писателей РСФСР, а с 1992 по 2008 г. – председатель Международного сообщества писательских союзов. Наибольшую известность Михалкову принесли его произведения для детей. Герой Социалистического Труда (1973), заслуженный деятель искусств РСФСР (1967), лауреат Ленинской (1970), трех Сталинских премий второй степени (1941, 1942, 1950) и Государственной премии СССР (1978), академик Российской академии образования.

Кукрыниксы – эту сложную аббревиатуру создали друзья-художники, слово сложено из первых слогов фамилий Куприянов и Крылов и трех первых букв имени и первой буквы фамилии Николая Соколова. Первая коллективная карикатура была создана ими в 1924 г. Миллионы читателей с тех пор и не задумывались, что рисовали эти карикатуры вполне конкретные и заслуженные люди – Герои Социалистического Труда Михаил Куприянов (1903–1991), Порфирий Крылов (1902–1990) и Николай Соколов (1903–2000). Три художника работали методом коллективного творчества. Наибольшую известность им принесли многочисленные мастерски исполненные карикатуры и шаржи, а также книжные иллюстрации, созданные в характерном карикатурном стиле. Значимым моментом в творчестве стал военный плакат «Беспощадно разгромим и уничтожим врага!». Он появился на июньских улицах Москвы одним из первых – сразу же после нападения гитлеровской Германии на СССР. Кукрыниксы прошли всю войну: их листовки сопровождали советских солдат всю военную дорогу до Берлина. Кроме того, был очень популярен цикл плакатов «Окна ТАСС».

Алексей Николаевич Толстой (1882–1945) – русский и советский писатель и общественный деятель из рода Толстых. Автор социально-психологических, исторических и научно-фантастических романов, повестей и рассказов, публицистических произведений. Лауреат трех Сталинских премий первой степени (1941, 1943; 1945 – посмертно). Наиболее известные произведения: трилогия «Хождение по мукам», романы «Аэлита» и «Гиперболоид инженера Гарина».

Рина Зеленая (настоящее имя – Екатерина Васильевна Зеленая; 1901–1991) – советская актриса театра и кино, артистка эстрады, мастер имитации детской речи. Народная артистка РСФСР.

Хорлогийн Чойбалсан (1895–1952) – монгольский революционер, государственный и политический деятель, лидер Монголии с 1930-х гг. до своей смерти. Маршал МНР (1936).

Юмжагийн Цеденбал (1916–1991) – государственный и партийный деятель Монгольской Народной Республики, генеральный секретарь Монгольской народно-революционной партии, Маршал МНР (1979).

Александр Николаевич Поскрёбышев (1891–1965) – государственный, политический и партийный деятель СССР. Личный помощник Иосифа Сталина (более 20 лет).

Родион Яковлевич Малиновский (1898–1967) – советский военачальник и государственный деятель. Полководец Великой Отечественной войны, Маршал Советского Союза (1944). Дважды Герой Советского Союза, Народный герой Югославии. Министр обороны СССР (1957–1967). С марта 1943 г. командовал войсками Юго-Западного фронта.

Леонид Максимович Леонов (1899–1994) – русский советский писатель и драматург, игравший заметную роль в литературном процессе на протяжении более чем 60 лет. В советское время его считали мастером социалистического реализма; в новейшее Леонид Максимович Леонов (1899–1994) – русский советский писатель и драматург, игравший заметную роль в литературном процессе на протяжении более чем 60 лет. В советское время его считали мастером социалистического реализма; в новейшее время обращают внимание на острый интерес к проблематике христианской нравственности, на продолжение традиций Ф.М. Достоевского. Герой Социалистического Труда, заслуженный деятель искусств РСФСР. Был номинирован на Нобелевскую премию по литературе.

НКО – Народный комиссариат обороны СССР; во 2-м доме НКО – Красная площадь, дом 2 – располагалось Главное управление кадров НКО СССР.

Willys MB («Виллис») – американский армейский автомобиль повышенной проходимости времен Второй мировой войны. Серийное производство началось в 1941 г. на заводах компаний Willys-Overland Motors и Ford (под маркой Ford GPW). В Красную армию «Виллисы» массово поступали по ленд-лизу с лета 1942 г. и сразу же нашли себе применение как командирские автомобили и тягачи 45-мм противотанковых пушек.

Dodge WC-51 – американский армейский автомобиль повышенной проходимости времен Второй мировой войны, тяжелый внедорожник. Выпускался фирмой Dodge с 1941 г. Автомобили серии WC (от англ. Weapons Carrier – «носитель оружия») отличались простотой, технологичностью в производстве и высокой степенью унификации. С 1942 г. направлялись в СССР по договору ленд-лиза. В Красной армии получил прозвище «Додж три четверти» из-за своей грузоподъемности 750 кг (³/₄ тонны). Представляли собой некий гибрид между маленьким грузовиком и легковой машиной и имели полноприводное шасси.

В январе 1943 г. для восполнения потерь на советско-германском фронте Гитлер отдал приказ о «тотальной мобилизации», которая затронула даже оккупированные территории: проживавшие там немцы призывались в вермахт, а представители других национальностей массово переправлялись в Германию в качестве рабов для выполнения самых тяжелых работ. Однако восполнить понесенные в войне с СССР людские потери Гитлеру не удалось.

Фольксштурм – отряды народного ополчения Третьего рейха, созданные в последние месяцы Второй мировой войны для отражения натиска антигитлеровской коалиции на его территорию. В соответствии с Законом об обороне члены организации являлись солдатами и, в случае развертывания ее отрядов для ведения военных действий, становились частью немецкой армии. Организационно формирование фольксштурма было поручено НСДАП, в военном отношении он подчинялся Гиммлеру.

Фольварк (польск. folwark от диалектизма нем. Vorwerk) – хутор, мыза, усадьба, обособленное поселение, принадлежащее одному владельцу, помещичье хозяйство.

Opel Kapitän (рус. «Опель-Капитан») – западногерманский автомобиль бизнес/представительского класса, выпускавшийся подразделением корпорации GM Opel с 1939 по 1970 г. Opel Kapitän был европейским флагманом корпорации GM и занимал в модельном ряду позицию на ступеньку выше модели Opel Rekord.

«Студебеккер» – трехосный грузовой автомобиль фирмы Studebaker Corporation, выпускавшийся с 1941 по 1945 гг. Был самым массовым транспортным средством, поставлявшимся Советскому Союзу по ленд-лизу. Отличался повышенной проходимостью и грузоподъемностью.

Анатолий Васильевич Ляпидевский (1908–1983) – советский летчик, генерал-майор авиации, первый Герой Советского Союза. Медали «Золотая Звезда» за номером 1 был удостоен в 1934 г. за спасение челюскинцев, экспедиции Отто Юльевича Шмидта на пароходе «Семен Челюскин», затонувшем во льдах Ледовитого океана.

Надежда Константиновна Крупская (1869–1939) – российская революционерка, советский государственный, партийный, общественный и культурный деятель, организатор и главный идеолог советского образования и коммунистического воспитания молодежи. Супруга первого председателя Совета народных комиссаров СССР Владимира Ильича Ленина.

Франц Алексеевич Рубо (1856–1928) – российский художник-панорамист, академик и руководитель батальной мастерской Академии художеств, создатель трех батальных панорам: «Оборона Севастополя», «Бородинская битва», «Штурм аула Ахульго». Основоположник отечественной школы панорамной живописи, автор около двухсот монументальных полотен.

Любомир Григорьевич Бескровный (1905–1980) – советский военный историк, специалист в области истории армии и флота Российской империи. В частности, автор трудов «Отечественная война 1812 года и контрнаступление Кутузова», «Отечественная война 1812 года».

Вальтер Ульбрихт (1893–1973) – немецкий политический деятель, коммунист, руководитель ГДР. На посту Первого секретаря ЦК Социалистической единой партии Германии в 1950–1971 гг. сыграл значительную роль в становлении ГДР, в ее отделении и изоляции от ФРГ и Западной Европы; был инициатором строительства Берлинской стены.

«Кутузовская изба» – военно-исторический музей в Москве, посвященный памяти военного совета в Филях. Отдел музея-панорамы «Бородинская битва». Здание музея представляет собой воссозданную крестьянскую избу, в которой 13 сентября 1812 г. во время Отечественной войны состоялся военный совет русских генералов и было принято решение оставить Москву, а в самом музее восстановлена исторически достоверная обстановка этого события.

Студия военных художников имени М.Б. Грекова, создана в 1934 г., названа в честь русского советского художника-баталиста Митрофана Борисовича Грекова, ученика Рубо.

Денис Васильевич Давыдов (1784–1839) – русский поэт, наиболее яркий представитель «гусарской поэзии», мемуарист, генерал-лейтенант. Один из командиров партизанского движения во время Отечественной войны 1812 г.

Иван Карлович Арнольди (1780–1860) – генерал от артиллерии, сенатор, герой Наполеоновских войн.

Петр Петрович Коновницын (1764–1822) – генерал от инфантерии, один из лучших генералов Отечественной войны 1812 г., в 1815–1819 гг. военный министр Российской империи.

Павел Андреевич Филисов (1769–1821) – российский командир эпохи Наполеоновских войн, генерал-майор.

Дмитрий Сергеевич Дохтуров (1759–1816) – русский вое начальник, генерал от инфантерии. Во время Отечественной войны 1812 г. командовал 6-м пехотным корпусом, руководил обороной Смоленска от французов. Под Бородином командовал сначала центром русской армии, а потом левым крылом.

Тодор Живков (1911–1989) – болгарский государственный, политический и партийный деятель. Первый, затем генеральный секретарь ЦК Болгарской коммунистической партии. Герой Болгарии. Герой Социалистического Труда Болгарии. Герой Советского Союза.