Моему горячо любимому

соавтору и критику,

моей маме –

Морозовой Тамаре Павловне

посвящается.

Мы никогда не будем уверены в том,

что именно затевается на просторах

великих и диких Степей Московии.

Лорд Пальмерстон

02.10.2020 г., пос. Ново-Огарево, Резиденция Главы Высшего Военного Совета.

После так удачно разыгранного спектакля с приемом индийского премьер-министра, Керженцева осталась у Афанасьева, тихо и практически незаметно влившись в его маленькую, но дружную семью, к вящему удовольствию самого Валерия Васильевича, а паче всего, его охраны, которой изрядно надоело протирать своими штанами ступеньки Вероникиного подъезда. Афанасьев уговаривал молодую женщину оставить свою прежнюю работу ради исполнения роли «первой леди» государства, но, наткнувшись на стену непонимания с ее стороны, уступил, оставив ее в покое. Молодая, но довольно строптивая особа ни в какую не желала поступаться своей финансовой независимостью. Гордая и упрямая женщина на полном серьезе считала свой роман с диктатором не неким мезальянсом, а союзом двух в чем-то равноправных людей, излиха хлебнувших горя и разочарований на своем веку. Единственное на чем он сумел все же настоять, так это на том, чтобы одна из машин, полагающегося ему эскорта, довозила Веронику до места работы, а потом, по окончании трудового дня, забирала ее возле шлагбаума у проходной в Ясенево. Но и это стало возможным, только после того, как удалось отговорить ее от идеи самой сесть за руль, благо, что машина у нее была своя — оставшаяся от покойного мужа. В три голоса пришлось убеждать женщину в том, что это никак не решит проблему ее самостоятельности, так как все равно понадобится отряжать штат на охрану. Причем, Петр был более убедителен в своих суждениях, так как опирался, прежде всего, на свой личный опыт в «службе сопровождения». Её доводам о ненужности эскорта Афанасьев пресек всего лишь одной фразой, заявив: «Если с тобой, что случится, то мое сердце уже не выдержит такого удара». На этом все споры и прекратились сами собой. Что же касалось её личных взаимоотношений с диктатором, то к сладкой бочке поздней любви примешивалась одна маленькая ложечка дёгтя. Вероника, испившая горькую чашу вдовьева одиночества и неудач по зачатию ребенка, не торопилась с официальным оформлением новых отношений, хоть и искренне полюбила этого далеко немолодого, иногда неуклюжего, а порой и излишне циничного человека. Полюбила так, как могла полюбить только изголодавшаяся по мужской ласке женщина, уже отчаявшаяся заскочить в последний вагон уходящего поезда жизни. По непонятной причине она вбила себе в голову, что ее отношения к Афанасьеву могут быть кем-то расценены, как желание хорошо и надежно пристроиться за счет всесильного супруга. Это обстоятельство немало угнетало её, и она не раз высказывала опасения на сей счет, как самому Валерию Васильевичу, так и Анастасии, с которой она довольно быстро сошлась, вполне себе, считая, что в ее лице обрела настоящую подругу, с которой можно поделиться самым сокровенным. Нахождение прочных точек соприкосновения между двумя женщинами, конечно, не могло не радовать мужскую половину семьи, озабоченную сохранением ее целостности. Но одновременно с этим неторопливость Вероники внушала опасения в мятежную душу Валерия Васильевича, так как, верный еще советскому воспитательному духу, он всерьез волновался за будущее своей избранницы, в случае, если с ним что-либо приключится. После того, как в результате спланированной иностранными спецслужбами террористической акции было фактически уничтожено все высшее руководство государства, для этих опасений было реальное основание. А статус вдовы полного генерала давал крепкую и основательную материальную поддержку в случае неблагоприятного развития событий. Именно поэтому Валерий Васильевич всячески поторапливал Веронику с принятием окончательного решения, итогом которого должен был быть, по его разумению, поход в ЗАГС. Сомнительные лавры Раисы Максимовны1 и Наины Иосифовны2 никак не прельщали молодую женщину, не желавшую играть роль «первой леди» и служить предметом салонных пересудов. Тут Афанасьеву не стоило большого труда, чтобы успокоить Веронику. Со всем пылом пожилого влюбленного человека он заверил ее, что не имеет никакого желания таскать за собой красивую супругу по протокольным мероприятиям сверх положенного по дипломатическому этикету, чтобы похотливые взоры папарацци обшаривали с ног до головы его сокровище, добытое с таким трудом. Против подобных уверений было трудно устоять. В конце концов «высокие договаривающиеся стороны» пришли к обоюдному решению — подать заявление на роспись сразу после того, как Афанасьев вернется из командировки на юг.

Признаться честно, он с огромным нетерпением ожидал этой поездки. Вот уже два месяца он держит в поле своего внимания всё, что связано с работой появившегося словно бы ниоткуда НПО «Мечта», научным руководителем которого была Валентина Игнатьевна Николаева. Вот уже месяц Афанасьев донимал её своими вопросами о состоянии дел с изготовлением первого натурного образца плазмоида. Эти его бесконечные «наезды» порядком нервировали Николаеву и она уже пару раз нелицеприятно высказывалась по поводу его неуемной торопливости, всякий раз напоминая, что работы приходится начинать почти что с нуля, что коллектив только-только собран, что заказанное оборудование и детали поступили всего лишь накануне, а он уже требует с нее неких результатов. В общем, за два месяца, они уже успели, как следует пару раз, хоть и не серьезно, но пацапаться. Правда это нисколько не умалило его уважения к пожилой и заслуженной женщине. Оба они прекрасно понимали, что от скорости внедрения данного образца вооружений напрямую зависит будущее всей страны. Иллюзий никто из них не питал. Если уж янки задумали пустить в ход ядерное оружие один раз в новом тысячелетии, то, что их удержит от повторного его применения? На кону стояло слишком много, как для них, так и для нас. Но если для американцев вопрос стоял всего лишь в потере глобального влияния, то для русских, поражение в этой безумной гонке технологий, означало смерть в прямом смысле слова, ибо Запад, почуяв свою нечаянную безнаказанность, не остановится перед полным уничтожением России, как государства, так и носителя этноса. И хотя в начале сентября империалисты получили-таки изрядный щелчок по носу, не стоило даже надеяться на то, что они успокоятся. Напротив, складывалось такое ощущение, будто все случившееся являлось всего лишь прелюдией к началу чего-то грандиозного и пугающего своей неизбежностью. Даже перевыборы заокеанского президента, обычно притормаживающие всяческую иную внешнеполитическую деятельность Соединенных Штатов, ничуть не затронули их приготовления к реваншу. Вопрос был только в том, где и в каком именно месте он состоится, и какие силы будут брошены на его реализацию.

И вот два дня назад раздался долгожданный звонок в приемную Афанасьева. Звонила Николаева. Сама. В свое время он дал ей не только номер телефона приемной, но и свой прямой номер коммуникатора. И вот теперь она впервые за два месяца им воспользовалась. В скупых фразах (тетка была опытная в делах конспирации) она сообщила ему, что прототип мобильной установки (о том, что установка должна быть мобильной договаривались с самого начала) собран и откалиброван, а значит, готов к натурным испытаниям. Кто бы знал, каким бальзамом в его душе пролилась эта новость?! Он даже почувствовал некую слабость в ногах, поэтому поспешил немедленно присесть в кресло, дабы унять предательскую дрожь в коленях. Как Верховный Главнокомандующий, он, разумеется, был рад тому, что в его распоряжение попала очередная «вундервафля», способная в корне изменить обстановку на ТВД3 при умелом ее использовании, ведь ничего подобного у противника не имелось не только в наличие, о чем докладывала зарубежная агентура, но даже и в чертежах. Фора составляла, как минимум десяток лет, а за такой период, при соответствующих темпах, можно уйти от ближайших преследователей почти на недосягаемое расстояние. Но втайне и больше всего, он радовался тому, что изготовление прототипа установки станет последним этапом перед достижением совсем иной цели. Увидеть Новый Мир и прикоснуться к нему, осуществив заветные мечты детства, в котором он путешествовал с книжными героями в дальние страны, открывая моря и острова, чувствовать себя первопроходцем — это ли не лучший венец всей прожитой жизни?! А как верховный Правитель он не мог оставить в стороне мысль об обладании Запасным Миром, который, в случае краха своего земного аналога, сможет послужить базой для дальнейшего развития человечества, в лице его народа. А как же иначе?! Иначе никак нельзя! Скверным бы он был руководителем страны, если бы не заботился, прежде всего, о своей нации. Тут уж никуда не деться — своя рубашка ближе к телу. И да, черт побери, сто раз был прав старина Дарвин, утверждавший, что в схватке за жизнь побеждает не только сильнейший, но и умнейший. И если у вас господа западники не хватило умишка додуматься до «машины времени», то это исключительно ваши проблемы выживаемости, но отнюдь не наши. Да, он сильно изменился с тех пор, как надел на себя пресловутую «шапку Мономаха». Очерствел, огрубел, стал более циничным в помыслах и делах. Это даже заметили все окружавшие его люди. Кто-то с немым осуждением, дескать, власть порядком подпортила характер спокойного, уравновешенного, а в целом, достаточно мягкого человека. Но были и те, кто считал на полном серьезе, что в нынешних условиях окружающей обстановки не следует распускать нюни, ибо это чревато для всей страны и всего народа, который поймет и примет, как принял в свое время и Ивана Грозного и Иосифа Сталина. Сам же Афанасьев, (если кому сказать, то не поверят и начнут крутить пальцем у виска) пряча глаза от смущения перед родными и близкими, начал потихоньку зачитываться фантастикой, и не абы какой, а той, в которой описываются похождения «попаданцев» в иные миры и времена. До сего момента он относился к произведениям фантастического содержания с чувством высокомерного недопонимания того, как можно тратить драгоценное время на подобное чтиво. Да, он иногда пролистывал кое-что из того, чем зачитывался внук, но исключительно ради родительского надзора, ну и ещё, чтобы поскорее уснуть ночью. А чтение подобной литературы очень способствовало быстрому засыпанию. Уже где-то начиная с третьей страницы, глаза принимали остекленевший вид, а веки тяжелели, как пудовые гири. Однако столкнувшись не с книжной фантастикой, а с вполне реальной и осязаемой, он резко изменил свое отношение к подобной беллетристике. Конечно, времени на полноценное чтение у него и не было практически, кроме редких минут перед ночным сном. Но и здесь он чувствовал некоторую неловкость перед вопрошающими и недоумевающими взглядами молодой избранницы. «Еще подумает, что я с ума спрыгнул на старости лет» — ёжился он всякий раз, когда ловил на себе испуганный взгляд Вероники. Но к счастью она пока не задавала лишних вопросов, считая его увлечение безобидным чудачеством, а он, в свою очередь тихо радовался тому, что не надо выкручиваться и давать маловразумительные объяснения своему необычному поведению. Все эти «гляделки» могли бы быть легко объяснимы, если бы он с самого начала рассказал всю правду своим домочадцам, но верный своему служебному долгу он хранил тайну научного открытия даже перед близкими ему людьми. На выручку неожиданно для самого Афанасьева пришел внук, с которым он теперь часто общался по телефону. Тот только что поступил в Московское Высшее Общевойсковое Командное Училище, поэтому мог общаться только в редкие свободные от учебы минуты. Кстати, поступил под фамилией отца и дедушка не оказывал ему никакой протекции. Так вот, внук — единственный, кто по достоинству оценил новое увлечение деда. Он со знанием дела посоветовал не только хороший «пиратский» сайт, на котором выкладывались фантастические романы в форме аудиокниг, но и помог выбрать подходящий плеер с беспроводными наушниками, чтобы была возможность ему прослушивать нужные аудиофайлы прямо в машине, пока едет на работу и с работы. Это изрядно экономило время и не давало лишнюю нагрузку на уже старческие глаза. Поначалу он был «всеяден», то есть начинал читать все подряд — от Михайловского до Злотникова, но вскоре понял, что «копать» надо гораздо глубже, ведь судя по тому, о чем поведала Николаева, придется иметь дело с территорией России, находящейся во временах раннего христианства, как минимум. А значит, литература, где «попаданец», обязательно, или спецназовец — мастер на все руки с широчайшими познаниями во всех науках, или IT-шник 80 левела с ноутбуком подмышкой, раздающий советы Петру I и Сталину, будет явно не в тему. Опять пришлось идти на поклон к внуку — непререкаемому авторитету в этой области. Через некоторое время Костя прислал на е-мэйл обширный список авторов, специализирующихся на «темных» веках. Тут уже было из чего выбирать. От Абердина и до Щепетнова — все авторы старались засунуть своего героя, как можно поглубже во глубину веков и затем наблюдали за его барахтаньями среди троглодитов. Скажете, зачем Афанасьев решил с головой погрузиться в эту тему? Все элементарно, как пятикопеечная монета. Он, в мыслях уже не сомневаясь в реальности проникновения далеко назад по шкале времени, должен был четко определить задачи, которые поставит перед первой иновременной экспедицией. Мало того, он уже на полном серьезе прикидывал будущую кандидатуру на пост главы первого поселения современников в далеком прошлом. Но мыслями своими пока делиться не стал даже с ближайшим окружением, чтобы не прослыть торопыжкой и прожектером. В его годы, солидности предавала неторопливость в суждениях и тем более в принятии судьбоносных решений. А ведь так хотелось успеть…

Приняв скупой доклад от Валентины Игнатьевны о готовности к полевым испытаниям установки, он не откладывая дела в долгий ящик, распорядился немедленно готовить установку к транспортировке в район Капустиного Яра. Все, так или иначе, но возвращается на круги своя. Почти три десятка лет тому назад они оба уже были там — еще совсем молодые и полные надежд на воплощение своих мечтаний. С тех пор прошла целая эпоха. Но странное дело. И он, и она по-прежнему были полны надежд. Получалось так, что будто кто-то там на самом Верху — в заоблачных высях, решил провести эксперимент, вырезав из жизни того и другого по тридцать лет, а затем наспех склеивал разорванное место, возвращая их к точке бифуркации. Связавшись с командующим ВТА4, Афанасьев приказал тому срочно готовить борт для погрузки специального оборудования, а после этого вылетать в Капустин Яр. Николаева со своими специалистами и приставленной к ней охраной должна была вылетать следующим бортом по специальному его распоряжению. Опасаясь эксцессов, Афанасьев не хотел рисковать одновременно установкой и её создателями. Сам он тоже решил вылететь на место, чтобы еще раз убедиться воочию в работоспособности установки. Но больше всего ему хотелось хоть ненадолго окунуться в воспоминания своей молодости, о чем он не хотел признаваться никому кроме себя самого.

Вероника первый раз по настоящему собирала Афанасьева в командировку. До этого он ни разу не отлучался от нее надолго — максимум на день, а тут целую неделю, ей придется коротать дни в одиночестве, от которого она уже понемногу стала отвыкать. Еще с вечера, не доверяя обслуживающему персоналу, она сама выстирала, высушила и нагладила не только сменное исподнее, но и верхнюю одежду, включая костюм-тройку, полувоенный френч, наподобие сталинского и полевую форму без знаков отличия. Она вообще, была странной женщиной, на взгляд тех, кто причислял себя к «сливкам» общества. С самого начала своего появления в доме будущего (теперь в этом уже почти никто не сомневался) супруга, она безапелляционно стала устанавливать свои порядки, нисколько не считаясь с традициями кремлевских небожителей. Всю женскую работу по дому, она решительно, и не принимая никаких возражений со стороны, взяла на себя. Уборку в комнатах, предназначенных для проживания, а также в кабинете, она выполняла самолично, не полагаясь на горничных и уборщиц. На вопросы, с чем связана такая её щепетильность, она неизменно отвечала, что ей, женщине, пока ещё молодой и сильной, стыдно пользоваться наемным трудом там, где она и сама управиться в состоянии. То же самое, касалось стирки постельного и нижнего белья. И, несмотря на то, что в жилом комплексе, предназначенном для проживания высших государственных лиц, была своя ведомственная прачечная, Вероника из своего природного упрямства на личные деньги купила стиральную машину и установила ее в одном из обширных подсобных помещений, находящихся в цокольном этаже. Настя, быстро смирившаяся с ролью «ведомой», немедленно последовала ее примеру, установив рядом с её «стиралкой» свою. И теперь они каждую субботу, к плохо скрываемой радости своих «вторых половинок» и нескрываемому ужасу прислуги, приподняв свои аппетитные ягодицы, половыми тряпками драили свои личные апартаменты, а управившись с этим делом, принимались за постирушки. Самостоятельность Вероники не обошла стороной и приготовление пищи. В большом доме всегда можно найти для себя пусть даже и небольшое помещеньице, чтобы оборудовать его необходимыми кухонными принадлежностями. Этот свой поступок она объясняла так же просто, как и предыдущие. Мол, еда, приготовленная женской любящей рукой, гораздо полезнее той, что состряпана в казенных условиях. А вот на этом поприще она оказалась почти в одиночестве. Анастасия — по жизни никудышная стряпуха не захотела целиком следовать ее примеру, полностью доверяя свой желудок умелым рукам кухонных работников. Уговорить её принять участие в стряпне, посвященной какому-нибудь семейному празднику, всегда стоило немалых трудов. Единственное, на что она была способна, так это на изготовление пары-тройки бутербродов, которыми она снабжала мужа, провожая того на дежурство. Тот старательно делал вид, что безумно счастлив от забот супруги. Афанасьеву, конечно, было приятно, и слышать такие слова, и чувствовать неложную заботу о нем, хоть он и испытывал некоторую неловкость перед местным шеф-поваром, который каждый раз с укором смотрел в его сторону. Впрочем, когда дело касалось официальных приемов, то Вероника соблюдала положенный этикет и старательно и без возражений сама поглощала чужую стряпню и не препятствовала в этом Валерию Васильевичу. Афанасьев очень удивлялся такой её непреодолимой тяге к автономизации, но всякий раз получал в ответ пространные рассуждения о пагубности «барских привычек». Хотя дело было вовсе не в них, но ведь не расскажешь ему, что причиной этого являлась элементарная брезгливость ко всему, чего касались руки посторонних людей. Впрочем, Валерий Васильевич и сам догадывался о подоплеке её странного поведения, поэтому быстро смирился с подобными странностями и принял их, как само собой разумеющееся.

Узнав, куда направляется с длительной командировкой её любимый человек, она, паче прежнего, впала в состояние суматошливости. Весь вечер перед его отбытием в астраханские степи Вероника не вылезала с импровизированной кухни, что-то там варя, паря и жаря. На этот раз свою неуемную активность она объяснила тем, что еще со школьной скамьи знала об опасности прикаспийских степей в плане присутствия всяческих заболеваний, начиная от дизентерии и кончая бубонной чумой. Поэтому, по своему здравому мышлению, посчитала для себя нужным снабдить своего суженого съестными припасами на весь период его пребывания в экстремальных условиях. Между тем Вероника запекла огромную курицу в фольге, натушила капусты и наварила не меньше десятка яиц вкрутую, картошки в «мундире», сунула палку сырокопченой колбасы и наложила целую банку «хреновины» собственного изготовления, поясняя присутствие оной её обеззараживающими качествами.

— Вероника, побойся Бога! — пробовал он возражать ей, когда она стала запихивать все это добро в некое подобие походного рюкзака. — Я же ведь не в голую степь лезу, а на хорошо оборудованный полигон, где имеется специальная кухня с нормами и ГОСТами по приготовлению пищи в условиях, подразумевающих опасность воздействия окружающей среды!

— Знаю я, как они готовят! — огрызнулась в ответ молодая особа, что наводило на мысль о не всегда соблюдаемых нормах приготовления пищи в ведомственной столовой ГРУ.

— Ну и как я буду выглядеть перед коллегами, нагруженный, словно среднеазиатский мул?! — сопротивлялся он из последних сил. — Надо мною же все будут смеяться!

— Пусть уж лучше они над тобой смеются, чем я буду плакать над тобой в палате инфекционной клиники! — резонно возражала она ему, на что он уже не мог выдать никакого вразумительного контраргумента.

— Не спорьте с ней, Валерий Василич, — шепнул ему тихонько на ухо зять, который решил сопровождать тестя в этой поездке, заменив собой весь положенный штат носителей «ядерного чемоданчика». — Мы все это оприходуем еще в самолете, пока будем лететь, так что позориться не придется.

Афанасьев с нескрываемой благодарностью посмотрел на Вальронда, мельком подумав, что с зятем ему невероятно повезло. В лице этого неторопливого и добродушного великана он обрел не только покладистого зятя, помощника и советника, но еще и верного друга. Перепалка быстро затихла и в семействе диктатора вновь воцарилась атмосфера умиротворенности. Зато ночь изобиловала такой бурной страстью, которую видавший виды Валерий Васильевич не рискнул бы сравнить ни с чем из своей прежней жизни. Вероника, которая и до этого была отнюдь не «бревно» в постели, вела себя так, будто эта была последняя ночь в их недолгом сожительстве. Афанасьев даже несколько раз отчетливо ловил себя на мысли о том, что находится в непосредственной близости от сердечного приступа. Все-таки шестьдесят пять это вам не сорок пять и уж тем более не двадцать. Но, слава Богу, все обошлось без последствий. Видимо Вероника и сама знала, где надо попридержать вожжи и не доводить дело до нитроглицерина.

03.10.2020 г., Астраханская обл., ЗАТО г. Знаменск, гостиница «Жемчужина»

После положенной по традиции баньки и обеда, Афанасьев с местными властями уделил время на знакомство с городком, население которого, если верить последней переписи, составляло чуть больше двадцати тысяч душ обоего пола. Нельзя сказать, что он до сих пор ничего не знал о жизни этого закрытого административно-территориального образования. Знал, конечно, ибо по роду своей деятельности, то и дело наведывался сюда, чтобы в полевых условиях ознакомиться с новинками ВПК, готовящимися к принятию на вооружение. Но вот в качестве главы государства был сейчас впервые. И местная администрация, сплошь состоящая из военных чинов, находящихся на службе, как в прошлом, так и в настоящем, решила на всю катушку воспользоваться подвернувшимся случаем, чтобы вывалить ему на голову кучу своих проблем.

Кряхтя и озадаченно почесывая затылок, пришлось ему выслушивать стенания по поводу недофинансирования гражданской инфраструктуры, обветшалости капитальных строений, относящихся к гражданскому сектору, нехватку специалистов коммунальных служб и т. д. и т. п. Прежние власти, не в обиду будь им сказано, в последние двадцать лет не скупились на поддержание в должном порядке всего, что непосредственно связано с военной составляющей. Но при этом напрочь забывали об обслуживающих структурах. Из-за этого и образовался перекос. Впрочем, их тоже можно понять в какой-то степени, ибо как не латай тришкин кафтан, заплаток все равно на весь не напасешься, а бюджет, как известно — не резиновый. Довольно прозрачными намеками на возможные перемены, были суждения о том, что «закрытый» характер территориального образования, заточенного на выполнение узкоспецифических функций, негативно сказывается на развитии экономических связей с остальными регионами, а также не дает развиваться местному бизнесу. В общем и целом диктатора аккуратно и ненавязчиво подводили к мысли о снятии особого режима с данного региона. Местными властями было осторожненько сказано, что пребывая в состоянии обособленности от общегосударственных процессов в экономике, региональная казна де недополучает изрядную долю потенциальных налогов. В качестве положительного примера открытости приводилась Калининградская область, которая тоже в свое время была закрытой зоной, но после снятия почти всех запретительных барьеров, буквально расцвела, утопая в инвестициях. И Афанасьеву волей-неволей приходилось признавать справедливость большинства жалобных посылов. Насчет Калининграда у него были несколько иные сведения, но он предпочел пока не нагнетать атмосферу и не портить себе настроение перед началом завтрашних испытаний. Итогом поездки по городу стало заседание в городской администрации. На нем местные опять взялись за прежнюю волынку, но Афанасьев, верный своему стилю «не рубить сплеча» не стал ни одаривать надеждами, ни запрещать даже думать о смене формата управления. Однако пообещал по линии МО, коли уж территория находится под его непосредственной опекой, увеличить долю ассигнований на поддержание городской инфраструктуры. В результате, стороны разошлись не слишком-то довольные друг другом, но и не разругавшиеся вдрызг. Местная администрация укрепилась в своем мнении о неизлечимой ретроградной отсталости и неизбывной скаредности новой власти. Сам же Афанасьев взял «на карандаш» тайные желания местных чиновников погреть свои озябшие ладошки на ожидаемых «откатах» неких мутных структур, стремящихся всеми правдами и неправдами влезть на территорию аналогичную «зоне 51», что располагалась на другом полушарии. «Надо будет шепнуть Тучкову, чтобы как следует, копнул этот тихий омут на предмет потенциальной измены в местной администрации, а то уж больно слаженно поют. С чьих вот только нот?» — думал он про себя все время, пока длилось совещание. Вконец измотанный перелетом, поездкой и бесполезной говорильней с администрацией, он, приехав к шести вечера в гостиницу, отказавшись от ужина, как подкошенный рухнул на диван, задрав на спинку гудящие от усталости ноги. На настойчивые просьбы Михайлова куснуть, хоть что-нибудь во избежание голодных спазмов желудка, отмахнулся, велев подавать ужин к 20.00 на три персоны и попробовать найти в этой дыре хоть одну бутылочку приличного сухого вина, ибо к столу ожидается дама. На скабрезную ухмылочку своего адъютанта он всего лишь вяло погрозил ему кулаком. Так и пролежал почти без движения почти до означенного времени. Без пяти минут восемь, Борисыч поскребся к нему в дверь и после разрешения войти доложил, что в коридоре дожидаются аудиенции академик и «пиковая дама». Именно так охарактеризовал ее начитанный, как энциклопедический словарь адъютант.

— Эк, ты как её обозначил! — хмыкнул Афанасьев. — А ведь еще недавно ты её Бабой-Ягой кликал. Повысил в чинах, значит?

— А как иначе?! — расплылся в улыбке Борисыч. — Раз пользуется вашим абсолютным доверием, то и мы со всем нашим подчтеньицем, — тоном приказчика из купеческой лавки ответил полковник.

— Ну-ну, — произнес неопределенно диктатор, принимая вертикальное положение и одновременно нашаривая ногами, стоявшие рядом тапки, которые ему сунула в последний момент заботливая рука Вероники. — Проси, коли так, — добавляя себе под нос совсем тихо. — С подчтеньицем.

Тут тоже не обошлось без спектакля. Вострецов с Николаевой застряли в дверях из ложного чувства галантности. Желая пропустить друг друга первым, ни тот ни другой не решались переступить порог, а когда поняли, что компромисса в этом вопросе не предвидится, то оба и одновременно решили протиснуться в узкие гостиничные двери, где чуть было и не застряли под веселым и слегка недоумевающим взором правителя Всея Руси. Афанасьев решил им подыграть в этой импровизированной мизансцене:

— Ба! Игорь свет Николаевич, да вас ли видят мои подслеповатые очи?! Откуда такая робость с вхождением во властные покои?! Николи за вами такое не наблюдалось, милостивый государь!

Он встал навстречу дорогим гостям и по-дружески сжал обоих в объятия. Николаева пискнула и залилась дробным смешком от такого неожиданного обхождения, вспоминая, когда это мужчины проделывали с ней такое в последний раз. Обнимать Вострецова — было куда более сложным занятием, ведь тот едва не полголовы был выше диктатора.

— Проходите, проходите, дорогие мои! Присаживайтесь кому куда любо, а я пока отдам некие распоряжения. Борисыч! — зычным голосом позвал он полковника.

Не успели затихнуть раскаты его трубного голоса, как Михайлов уже стоял на пороге.

— Борисыч, распорядись, чтоб накрывали на стол. Кстати, ты нашел то, о чем я тебя просил?

— Попотеть пришлось, конечно, — притворно вздохнул тот, — но где наша не пропадала? Нашел, конечно.

— Вот и славненько! Что бы я без тебя делал?!

Когда дверь за Михайловым закрылась, Афанасьев, наконец-то, смог, как следует разглядеть вошедших попристальнее, отстранив от себя. Тут было на что посмотреть. Перед Афанасьевым предстала уже не согбенная старуха, взыскующая милости при королевском дворе за свои былые заслуги. Сияющая, как рюмочка, Николаева, одетая в темно-вишневый английский костюм, с немного легкомысленной шляпкой, одетой чуть набекрень, вполне себе могла сойти за пожилую баронессу — частую посетительницу светских салонов. Она даже выглядела сейчас, как-то по-иному. Кожа на лице уже не была такой темной и сморщенной, навроде печеного яблока. Резкие и глубокие морщины уже не так бросались в глаза. Крючковатый нос, делавший её похожей на персонаж детских сказок, тоже вполне себе соответствовал общепринятым представлениям о пожилой леди, слегка задержавшейся в зрелости. Свои, почти бескровные от старости губы, она кокетливо уснастила не слишком яркой, чтобы не прослыть вульгарной, помадой. Под стать ей был и маститый академик. Ради встречи с Главой государства он вырядился в пух и прах, хотя ранее никогда не придавал большого значения своему внешнему виду. В сером костюме с отглаженными до бритвенной остроты стрелками, с благообразно зачесанными редковатыми волосами (так-то обычно ходил всегда растрепанным) он походил, как минимум, на члена палаты лордов. Однако сильнее всего бросались в глаза две золотых звездочки на груди. Одна — Золотая Звезда Героя России, а другая — Героя Труда. Обе награды он получил две недели тому назад из рук самого Афанасьева в торжественной обстановке Георгиевского зала Большого Кремлевского дворца. Учитывая особенный характер заслуг академика в определенных сферах, награды были присвоены в атмосфере строжайшей секретности. Но те, кому положено знать, были в курсе того, что Героя Труда он получил за разработку протонного ускорителя, который показал свою невиданную мощь в деле отражения атаки диверсантов. А Золотой Звездой Героя России был отмечен за проявленное мужество и героизм в том же бою, когда он с автоматом в руках бился с супостатами. Справедливости ради следует отметить, что подобным же образом был отмечен и его друг и соратник — Алексей Боголюбов. Они оба были единственными в России, кто удостоился этих двух наград. И Вострецов, всегда ехидный и немного циничный к любой власти, учитывая свой жизненный опыт, очень трепетно относился к этим двум наградам. Вообще, он очень изменился с того момента, когда на его руках умирал истекая кровью его ангел-хранитель — генерал Иванов. Словно бы частичка сознания покойного вселилась в пожилого ученого и у того сразу что-то перемкнуло в мозгу, заставив взглянуть на окружающий мир в ином ракурсе. Теперь это был уже не ярый пацифист, думающий только о науке в ее чистом виде и не задумывающийся о её прикладном значении. Нет, он, конечно же, не отказался рассматривать свое детище в качестве подспорья в народном хозяйстве — геология, климатология, мониторинг окружающей среды и т. д. и т. п. Но теперь во главу угла он ставил его возможности в деле обеспечения обороноспособности страны. Теперь больше всего на свете он желал, чтобы ни одна гнида не смела, покушаться на мир и спокойствие границ его Родины. Желал он этого всеми фибрами души и до побелевших костяшек на пальцах старческих рук. Стороннему наблюдателю, который не в курсе последних событий, такая резкая перемена в сознании умудренного жизненным опытом старца, могла бы показаться излишне пафосной и ненатуральной. Но действительность порой бывает настолько многогранной и непредсказуемой, что больше походит на сказку, нежели на правду. Вот так в одно мгновенье ложится себе человек спать пацифистом-алармистом, а на утро просыпается сущим ястребом — апологетом мировой мясорубки до победного конца.

Не успели гости рассесться, как дверь вновь распахнулась и на пороге возникла тележка, вся уставленная разнообразными кушаньями. Михайлов и местная официантка ловко — в четыре руки занялись сервировкой стола. Как радушный хозяин Афанасьев сделал приглашающий жест гостям:

— Я понимаю, что время уже позднее, но прошу вас не отказать и разделить со мной трапезу. Отведайте гости, что Бог послал.

Бог расщедрился и послал суп из раковых шеек, разварную осетрину в молоке, «зимний» салат и обилие разнообразных фруктов и это не считая прочих сладких десертов, начиная от мороженого в серебряной ванночке и заканчивая шоколадом всевозможных расцветок. Скромное пиршество украшали две бутылки «Фанагории», одна из которой уже была с вынутой пробкой. Гости, водя носами от чарующих запахов, не чинясь, сели к небольшому круглому столу, расположившемуся в центре комнаты. Афанасьеву не впервой было исполнять роль тамады на мероприятиях подобного рода, поэтому он сразу и принялся за привычное дело:

— Разрешите, любезная Валентина Игнатьевна, мне за вами поухаживать, — обратился он к пожилой даме и, не дождавшись благосклонного кивка головы, ловким движением руки подхватил «Фанагория Шардоне» и налил в стоящий возле Николаевой бокал, затем плеснул себе и передал бутылку Вострецову. — А ты уж, Игорь Николаевич, сам себе налей, а то мне до тебя далеко тянуться.

Вострецов деловито осмотрев этикетку на бутылке, только крякнул одобрительно. Налив себе едва не до краев, произнес:

— За что пьем?

— За победу, — ответил, почти не задумываясь, Афанасьев.

— За нашу победу, — подправила его «крылатой» фразой Николаева, улыбаясь впалым ртом.

— Ура! Ура! — тут же подхватили все дружно, поднимая бокалы и чокаясь.

Пока вкушали первое и второе, то старались не вести разговоры на производственные темы, хотя все прекрасно понимали, что без этого никак не обойтись. Говорили о погоде, о видах на урожай (уборочная в этом году припозднилась), об экономике, адаптирующейся к новым условиям санкционного режима. В общем, обо всем помаленьку. Но когда официантка убрала опорожненные тарелки и на их место водрузила громадный самовар, исходящий паром, а на столе остались только десертные блюда, разговор плавно перетек в более конструктивное русло.

— Ну, что ж, Игорь Николаевич, — обратился Афанасьев к Вострецову, пододвигая к себе ванночку с мороженым, — мы с тобой хоть и виделись всего пару недель назад, но это было в суматохе и на ногах, поэтому поговорить, как следует, не получилось. Так что, раз уж такая возможность у нас с тобой выпала, то, давай, хвастайся, как у тебя протекают дела. Тяжко, небось, без куратора? — участливо добавил он с грустинкой.

— Тяжко. Скрывать не буду, — сложил на стол худые старческие руки с рельефными вздутиями вен Вострецов. — Таких людей, как покойный Владимир Всеволодович, еще поискать и поискать. Не человек был. Человечище! Душа! Все понимал, все схватывал на лету. А уж, как умел говорить с чиновниками всех мастей?! У-у-у! Другого такого сто лет с огнем ищи и не найдешь. Без него, почитай, и не получилось бы создать наше НПО. Не смог бы я один собрать в кучу всю эту разномастную публику, да еще за столь короткий период. Я вот даже думаю выйти с предложением о добавлении к названию его имени, чтобы значит, хоть как-то увековечить память о нем.

— Это ты правильно сказал, Игорь Николаевич, и я твое предложение искренне поддерживаю, — кивнул диктатор и молча разлил себе и Николаевой по второй. — Эту — молча и не чокаясь.

Они встали и, не говоря ни слова, выпили за тех, кого уже никогда не будет рядом. Сели и академик продолжил начатое:

— Однако и похвастаться есть чем. За три месяца своего существования, мы не только организовали мощный научно-производственный кластер, в котором собрали лучшие квалифицированные кадры, но и добились реальных результатов в деле создания целой сетки протонных ускорителей, предназначенных для работы в различных средах. Во-первых, довели до ума стационарную установку, которую уже вполне можно принимать в опытно-боевую эксплуатацию. Она уже полностью готова к защите северных и северо-западных рубежей. Осталось только произвести отбор квалифицированных операторов, которые могли бы заменить собой наш технический персонал. Дело это непростое и готовить операторов надо по программе гораздо более жесткой, чем дежурные смены в РВСН.

— А в чем видите главные сложности? — поинтересовался диктатор, прижмуриваясь от нестерпимого холода мороженого на зубах.

— В психологической подготовке, прежде всего. Если на дежурных расчетах РВСН лежал риск развязывания локального ядерного конфликта, когда есть возможность, хоть и гипотетическая, перехватить ракеты на начальной или конечной траектории, ибо предположить, что все они разом могут сойти с ума — чистой воды фантастика, то на операторах ускорителя лежит ответственность куда более масштабного характера. Потому, как в их руках будет судьба всей Солнечной системы. И это без всяких допущений. Ни остановить, ни перехватить пучок протонов, несущихся со скоростью света, не удастся никому и никак. А защита от «дураков» нами только еще прорабатывается.

— Каким образом вы видите такую защиту? — встряла Николаева, которую тоже интересовали подобные вопросы.

— Главным образом путем ограничений на манипуляцию мощностью исходящего потока. Это, как в «ядерном» чемоданчике, — взялся пояснять академик. — Для того, чтобы увеличить мощность на определенный процент от абсолютной, необходимо будет получить разрешение «сверху».

— Ну, так это плёвое дело, — решил отметиться Афанасьев.

— Плевое, да не совсем, — покачал головой Вострецов. — Каждой конкретной угрозе надо противопоставлять адекватную ей мощность, а угрозы, мало того, что могут быть комплексными, так еще и все эти согласования изрядно увеличивают время ответной реакции, а это в боевых условиях вещь недопустимая. Плюс ко всему, мы должны быть готовы к тому, что противник применит, так называемый «Искусственный Интеллект» интегрированный в системы нападения. А значит, время нашей реакции скукожится до микроскопических величин. Я, наверное, проявлю бестактность, если предположу, что вы, Валерий Васильевич, вряд ли даже успеете набрать нужный код для дачи разрешения на ответный удар.

— Не спорю, — примирительно ответил Валерий Васильевич, — но полагаю, что всё же смогу пособить в этом деле. Вам знакомо имя Игнатия Олеговича Шерстобитова — однофамильца моего водителя?

— Э-э-э, — неопределенно протянул Игорь Николаевич, силясь припомнить кого-то из коллег с такой фамилией, но не смог, как ни старался.

— Это директор НИИАА5, тоже, кстати, академик. Прелюбопытнейшая личность, смею вам доложить. Вы с ним, примерно, ровесники, поэтому найти общий язык, полагаю, не составит труда. Если вы с ним познакомитесь, а паче того — подружитесь, то уверяю вас, что нисколько об этом не пожалеете.

— А чем же он может быть полезен нам при решении проблемы скорости реагирования?

— Он математик. И как раз под его руководством был создан последний вариант моего «ядерного» чемоданчика. Сядете вдвоем, потолкуете по душам, авось и придумаете что-нибудь этакое, позаковыристей.

— Замечательная идея! — воскликнула старушка, уже слегка разрумянившаяся от выпитого и уплетающая заварное пирожное. Много ли ей надо? — Мне тоже, пожалуй, придется в свое время обратиться к нему за помощью.

— Да. Согласен, — кивнул академик. — Если вы мне скинете его координаты, то я с удовольствием воспользуюсь вашим советом.

— Непременно скину. Завтра возьму телефон у кавторанга Вальронда и передам вам. Однако, мы несколько уклонились от основной темы, — вернул беседу в прежнее русло Афанасьев. — На чем мы остановились?

— Мы остановились на том, что стационарная установка полностью готова к эксплуатации, — продемонстрировал ученый отменную память.

— Тогда прошу прощения, можно задать еще один вопрос?

— Прошу, — милостиво согласился Вострецов.

— Как вы полагаете, каково может быть оптимальное количество стационарных установок для надежного прикрытия наших рубежей по периметру? — задал животрепещущий вопрос Валерий Васильевич. — Я ведь не из праздного любопытства, как вы сами наверняка догадываетесь. Финансовую составляющую мы не вправе не учитывать, тем более в такой сложный для страны отрезок времени.

— А когда он был простым-то!? — задал встречный риторический вопрос ученый. — Но я понимаю вас. Учитывая угол уверенного сканирования, который уже проверен на практике и составляет 120˚ по азимуту, то достаточно будет трех установок, если они будут располагаться к тому же на поворотных платформах. Но в боевом режиме поток надо будет в значительной мере концентрировать. И для этого режима максимальным будет разведение потока соответствующего не более 60˚, а то и, вообще, 40˚.

— Гмм…, — перестал вкушать мороженое и на несколько секунд задумался Афанасьев, — стало быть, шесть установок является оптимальным количеством, если я вас правильно понимаю?

— Совершенно верно, — согласился Вострецов, открывая краник самовара, чтобы налить себе кипятку. — Что же касается, как вы выразились, финансовой составляющей, то могу вас успокоить. Я тут недавно побывал на Воткинском заводе по сборке межконтинентальных баллистических ракет и поинтересовался стоимостью их производства, включая шахтное оборудование. И к удивлению для себя обнаружил, что конечная стоимость изделия в комплектации с этим оборудованием практически не отличается от затрат на изготовление и постановку на боевое дежурство нашего ускорителя. С нашим даже проще, ибо ему не требуется такое количество регламентных и профилактических работ. В нашей установке основные затраты выпадают на изготовление реактора. А ускоритель с магнитной «ловушкой» стоят сущие копейки на его фоне. Первый ускоритель мы, вообще, на коленке делали.

— Вот это хорошо, — с нескрываемым удовлетворением причмокнул Афанасьев. — Вот этим вы меня весьма обрадовали.

— Обрадую еще больше, — усмехнулся Вострецов. — Когда мы после первой штатной установки отработаем технологию по оптимизации её изготовления, то она, станет еще дешевле, думаю, что процентов на 15–20. Мало того. После отработки технологии и избавления от всех «детских болезней», изготовление серийных комплексов уже не будет составлять никакого труда. Оно, в общем-то, и сейчас не составляет. Раз уж мы в полукустарных условиях смогли собрать первую действующую модель, то для промышленности это окажется задачей легко выполнимой. За год она сможет изготовить всю серийную партию из шести установок. В изготовлении установки ничего особенного нет, как я уже говорил. Её главная «фишка» состоит в конструкционных особенностях создания магнитного поля определенной конфигурации, служащего для разгона протонов. И хотя изготовление протонного ускорителя сравнительно недорого, но на его базирование и охрану придется раскошелиться, разумеется. Установка не должна находиться на поверхности, дабы избежать превентивного удара из космоса. Её нужно располагать так же, как и на Новой Земле — глубоко в скалах.

— А как насчет времени реагирования?

— Скорость реагирования важна при непосредственном отражении атаки. А наблюдать за приготовлениями супостатов к ней, можно и иными средствами, — нашелся с ответом Вострецов.

— Это вы верно подметили. Средства космической разведки не должны дремать, — пророкотал диктатор, опять с наслаждением уплетая остатки уже подтаявшего десерта. — А что насчет воздушного и космического варианта? — спохватился он.

— С воздушным вариантом не всё так страшно, как могло бы показаться на первый взгляд, — шмыгнул носом Вострецов. — Хотя самолет-носитель, как вы помните, и был уничтожен диверсантами, но этот печальный факт почти не отразился на темпах изготовления опытного образца. Сама установка воздушного базирования смонтирована и находится на производственных стапелях в Белушьей. Она уже испытана в заводских условиях. Я вчера беседовал по ЗАС6 с Алексеем, и он подтвердил её готовность к установке на новый носитель. Самолетов этого типа у нас достаточно — бери любой. Что до технологических отверстий в фюзеляже, то и с этим проблем нет. На предыдущей ЛЛ7 мы уже под наблюдением изготовителя сумели проделать их, не нарушая целостности конструкции. Сумеем и в этот раз, как по накатанной. Специалисты из КБ Ильюшина провели необходимые расчеты по центровке. Установка в заданные параметры вполне укладывается. Если уж «Буран», в свое время переносили на внешних креплениях, то уж с нашим ускорителем будет все намного проще, тем более, что он гораздо легче его.

— А как вы собираетесь перемещать её из подземных цехов на поверхность и монтировать на носителе? — поинтересовался Афанасьев, пододвигая Вострецову свою чашку, чтобы тот налил из самовара и ему. — Я смотрел кадры видеохроники. На них установка выглядела весьма впечатляюще не только с точки зрения своих габаритов, но и с технологической.

— Очень просто, — пожал плечами академик. — Разберем и смонтируем заново, но уже внутри самого носителя. Процедура только кажется сложной, а на самом деле, при наличии квалифицированного персонала займет от силы пару-тройку дней.

— Что ж, Игорь Николаевич, у меня нет причин не верить вам. Осталось только послезавтра пронаблюдать за испытаниями запуска макета космического варианта установки.

— А вот с этим-то, как раз и могут возникнуть некоторые шероховатости, — слегка поежился ученый.

— Вот, как?! — встрепенулся диктатор, а молчавшая Николаева даже отложила в сторону недоеденное пирожное. — Выкладывайте!

Вострецов провел ладонью по лицу, как бы стирая накопившуюся усталость и продолжил:

— Что собой представляет, по сути, протонный ускоритель? Ничто иное, как ядерный мини-реактор. Опасности неуправляемого "разгона" реактора, как это было в Чернобыле, не существует в принципе, вследствие отсутствия цепной реакции. Реактор можно просто выключить в любой момент, как банальный выключатель в квартире, даже не беспокоясь о снятии остаточного тепловыделения дочерних изотопов, потому что их ничтожно мало по сравнению с обычным реактором. Но вот настройка конфигурации магнитного поля требует особой тщательности и почти ювелирной точности. В статических условиях осуществить настройку не составляет никакого труда. Вариант воздушного базирования тоже не создаст особых сложностей, так как система амортизаторов нивелирует риски сбоя настроек.

— Ага, — перебил его Афанасьев. — Я вас понял, Игорь Николаевич. Вы опасаетесь, что настройки могут сбиться при старте ракетоносителя?

— Совершенно верно. Сильнейшая вибрация и перегрузки при старте могут доходить до 7g, а это, как вы сами понимаете, непременно скажется на тонких настройках, что в свою очередь подорвет наши усилия по выводу на орбиту флотилии наших космических стражей.

— И каков, по-вашему, выход из сложившейся ситуации? — заерзал на стуле Афанасьев, который был неприятно обескуражен обнаруженными препятствиями.

— Выхода, как мне видится, тут только два, — продолжил глухим голосом «академик-сверчок». — Первый заключается в том, чтобы всячески усилить конструкцию и применить всю гамму имеющихся защитных мер, начиная от амортизаторов последнего поколения и кончая экзотическими решениями, типа помещения конструкции в жидкую среду, что, конечно же, усложнит, как саму конструкцию, так и существенно отодвинет сроки ввода в опытную эксплуатацию. Послезавтрашние испытания массогабаритного макета, который мы снабдим некоторыми особо чувствительными элементами конструкции, подтвердят или опровергнут наши опасения.

— Да уж, — посопел носом, порядком расстроившийся от полученных известий Афанасьев, — но тут же встрепенулся. — А второй выход?! Вы ведь упомянули два выхода.

— Второй — ненамного лучше первого, — поморщился Вострецов, — хоть и считается менее затратным.

— Говорите же! Не тяните!

— Второй выход заключается в том, чтобы послать на орбиту еще один корабль, но уже пилотируемый. После чего состыковать два корабля и силами экипажа осуществить конечную отладку всех механизмов. Это конечно несет риски расширения круга допущенных к государственной тайне лиц из числа космонавтов. Но, полагаю, специальные службы смогут обеспечить сохранность полученной космонавтами совсекретной информации.

— Коштовато, конечно будет, — невольно почесал в затылке Валерий Васильевич, чем вызвал горькие усмешки со стороны гостей. — А нельзя ли сразу — одним рейсом забросить на орбиту, как установку, так и монтажную группу?

— Н-е-е-т, — проскрипел вредный старик, — не получится. Установка, хоть и не слишком тяжелая, однако весьма габаритная, ведь помимо реактора, включает в себя тороидальную камеру с магнитной ловушкой для разгона протонов, вакуумной трубки и выходного устройства — сиречь протонной пушки, а это, сами понимаете, объемы и объемы. И наличие спускаемого аппарата никак не сюда не вписывается, я уж не говорю про системы жизнеобеспечения самих космонавтов.

— Но носители типа «Ангара-5», как я слышал…, — попробовал поспорить Афанасьев, но тут же был неучтиво перебит оппонентом.

— Носители класса «Ангара» сами еще не завершили цикл положенных испытаний по регламенту, — сказал, как отрезал Вострецов, а затем окончательно добил, добавив. — К тому же сверхтяжелая «Ангара» еще даже ни разу не поднималась со стартовых позиций. Так что, нам никуда не деться, и мы вынуждены оперировать тем, что у нас имеется под рукой в данный момент, если хотим в ускоренном режиме обеспечивать свою безопасность в стратегических масштабах.

— Ну, хорошо, — понуро согласился с убийственными доводами академика Валерий Васильевич, который, признаться, всегда пасовал перед подобной аргументацией исходящей из авторитетных уст, — давайте тогда будем держать кулаки за то, чтобы ваша тонкая аппаратура не подкачала при запуске ракетоносителя.

— Давайте, — дружно согласились оба ученых.

— А теперь ты, любезная наша Валентина Игнатьевна, поведай о делах своих скорбных, — обратился он с улыбкой к бодрой старушке.

— От чего же сразу скорбных? — жеманно повела она сухоньким плечиком на манер кокетливой девицы. — Вовсе и не скорбных.

— Неужто не мандражируешь перед завтрашними испытаниями? — удивился бывший генерал, потому как две недели назад подал в отставку, чтобы не заслонять собой идущих следом.

— Отбоялась я своё, Василич, — ответила она, сложив губы бантиком. — Отбоялась и отстрадалась, — повторила она, слегка сузив, свои еще молодые, несмотря ни на что, глаза.

Чтобы как-то сгладить неловкий момент, Афанасьев попытался оправдать свои неловкие слова в её адрес:

— Ты меня не так поняла, Валюша. Я имел ввиду совсем другое. Всегда ведь волнительно, когда плоды твоего разума и труда пробивают себе дорогу в будущее.

— Да, будет тебе, Василич. Не оправдывайся. Всё я правильно поняла. Лучше плесни даме еще жменьку, — подставила она ему свой опорожненный бокал, а пока он с удовольствием наполнял его, продолжила. — И нисколько я не мандражирую, потому как уверена в работоспособности плазмоида. Уверена была тогда. И еще более Уверена сейчас.

— И что служит источником дополнительного оптимизма? — поинтересовался он, передавая бутылку Вострецову, чтобы не обделять академика, и так порядком расстроенного.

— Если уж у нас с покойным Римилием Федоровичем все получилось, когда не было ни нужных материалов, ни технологий, ни такой компьютерной техники, то теперь, когда всё это есть, да при должном финансировании, все сомнения в успехе кажутся абсолютно надуманными.

— Поверь, Валентина Игнатьевна, — приложил он обе ладошки к сердцу, — я искренне рад твоей непоколебимой уверенности в благополучном завершении завтрашнего эксперимента. Установка Игоря Николаевича уже продемонстрировала свои выдающиеся качества, а завтра такие же результаты проявит и твой плазмоид. Вы оба даже не представляете свою ценность для народа и страны! И это отнюдь не пафосное изречение! Это истина, не требующая дополнительных доказательств, — расчувствовался он, поднимая свой бокал. — Давайте, друзья, выпьем за вас, за ваш труд и бессонные ночи, за ваших соратников, что день и ночь куют для страны надежный щит и разящий меч!

— За нас! За вас! И за всю Россию! — с радостью подхватили импровизированный тост старики.

Выпили. Кипяток к тому времени уже порядком остыл, и можно было пить чай не обжигаясь.

— И все-таки, ты уж прости меня Валюша, что чешу и без того болючее место, а никак утерпеть не могу, чтобы не задать вопрос, — хитренько взглянул на бабушку Валерий Васильевич.

— Да, знаю-знаю, о чем у тебя свербит в одном месте не переставая, — хихикнула она в блюдечко, на которое дула, чтобы остудить. — Спрашивай, чего уж там?

Вострецов, которого она уже успела посвятить в суть открытия, подался вперед всем корпусом, выказывая, тем самым, сугубое внимание ко всему, что сейчас предстояло услышать. Он, всегда довольно скептически относился к информации подобного рода, которая то и дело мелькала в околонаучных популярных журналах, почему-то сразу и бесповоротно поверил Николаевой, когда она сегодня посвятила его в самую строгую государственную тайну. И даже не потому, что авторитет покойного Авраменко служил этому порукой и даже не потому, что сама Николаева, насколько он знал и соприкасался с ней по смежным вопросам, в свою бытность, никогда не была склонна к каким либо мистификациям. Нет. А просто потому, что он, боясь признаться в этом даже самому себе, был немножечко романтиком, который несмотря на строго научный и логически выверенный склад ума, не переставал, как маленький ребенок верить в чудо, которое непременно должно свершиться, вопреки научным прогнозам и устоявшимся догматам. Поверил и проникся её идеями так, как это может только умудренный жизненным опытом человек.

— Я тебя все по телефону доставал со своими ожиданиями, но сама, знаешь, что даже шифрованной связи всего не доверишь, а видеть тебя тоже все время было недосуг, — начал он издалека подходить к своему главному вопросу.

— Оставь, ты свои политесы, Василич, усмехнулась она вновь. — Хочешь спросить, как идут дела с установкой проецирующей портал? Ну, так и спрашивай? Чего стесняться своих-то?

— Вот и спрашиваю, — подбоченился Афанасьев, — как идут у тебя с этим дела?!

— Идут потихоньку своим чередом после того, как твой Коченев принес от тебя разрешение на допуск к секретным материалам моих молодых помощников, что прибыли из Шатуры.

— Да, помню такое. Подписывал персональные разрешения, — кивнул в знак согласия Валерий Васильевич.

— Ну вот, мы и занимаемся этим вопросом потихоньку, когда основная масса сотрудников в 17.00 спешит по домам.

— И как продвигаются дела? На какой стадии находится установка? — нетерпеливо перебил её Афанасьев. — Когда можно будет заглянуть ТУДА? — мотнул он головой в далекие дали.

— Ишь ты, какой шустрый?! — подмигнула она ему по-свойски. — Не ты ли все уши прожужжал мне про укрепление обороноспособности, про тревожную политическую обстановку в мире? Что, мне, разорваться теперь, или клонироваться, как та несчастная овца, как там бишь её звали?

— Долли, — вставил машинально Вострецов, который иногда почитывал научную литературу не связанную со своим родом занятий.

— Во-во, — прихлебнула она чаек. — Так её и звали, пока она копыта не откинула от усердия прославиться.

— Одно другому не мешает, Валентина Игнатьевна, — попробовал поупираться диктатор. — У вас теперь целый штат помощников — не то, что двадцать пять лет назад, когда вы одни остались с Римилием Федоровичем. Что вам стоит поручить им изготовление образца плазмоида, а самой заняться доведением до ума портала?

— Вот, по тебе не скажешь, что ты такой торопыжка! — сморщила она свой крючковатый нос. — Тебе что важнее: картинку в иномир показать или осуществить проход экспедиции?

— Конечно, проход! Я уже начал в уме прикидывать состав и количество разведывательной группы. Но для начала, ты, хоть картинку покажи, ради стимула.

— Картинку я тебе смогу показать и на следующей неделе. В этом нет никакой сложности. А вот, что делать дальше — большой вопрос.

— Как это?! — не скрыл удивления Афанасьев.

— Вот так! — жестко парировала старуха Верховного. — Портал находится в нестабильном состоянии. Его края все время пульсируют. При малейшем снижении энергетической накачки он начинает, хоть и медленно, но схлопываться. К тому же очень много расходуется электроэнергии на поддержание портала сечением всего лишь в полтора квадратных метра. А ведь его придется расширять, чтобы можно было просунуть через него габаритную технику, без которой не обойтись. И я даже боюсь предположить, какой океан энергопотока потребуется для его увеличения. Как бы, не в геометрической прогрессии. А это, значит, понадобится целый ядерный реактор в центре столицы. Случись, какой-нибудь сбой в электропитании и никто не сможет гарантировать, что Первая Иновременная Экспедиция застрянет в каком-нибудь третьем веке от Рождества Христова. И еще не факт, что мы при повторном включении сможем попасть именно в то время. Даже расхождение в доли секунды может закинуть спасателей на несколько лет вперед или назад по объективной временной шкале. Мы этого еще не знаем. И процессами этими управлять не можем. Да, мы, вообще, почти что ничего не знаем о портале. Не знаем, ни как он образуется, ни как существует, ни как может воздействовать на организм живых существ, шастающих туда и обратно. Может живые клетки мутируют после прохода? Мы же этого не знаем. А если прохождение было неоднократным, то кто нам гарантирует, что те, кто проходят сквозь время — всё ещё люди? Так что, прежде чем готовить экспедицию надо провести еще кучу экспериментов, которые могут занять месяцы, а то и годы, — сказала она и будто ушатом холодной воды ополоснула Афанасьева, пребывавшего в состоянии полной растерянности.

— Нет у нас в запасе такого количества времени, — уныло констатировал Валерий Васильевич.

— Я знаю, — поджала она губы. — Но и на экспансию в чужой мир у нас пока нет сил. Ни физических, ни материальных. А рисковать, хоть и плохонькой действительностью в угоду призрачной мечте, это непозволительная роскошь, которую ни я, ни тем более ты позволить себе не можем.

— Вот, значит, как? — еще больше погрустнел Валерий Васильевич. — А я уже у внука перетаскал всю фантастическую литературу про «попаданцев».

— Не горюй, Василич, — тронула она его за плечо, — не пропадет втуне твоя литература. Нужно всего-то немножко обождать, поэкспериментировать. Ты, думаешь, я не хочу попасть туда и ощутить запах трав, по которым еще не ступала конница Аттилы?

— Погоди, Игнатьевна, — вмешался неожиданно в разговор, доселе молчавший с открытым ртом Вострецов. — Ты сейчас обмолвилась о том, что края портала вибрируют и при малейшем снижении поступающей энергии он начинает схлопываться, я правильно тебя понял?

— Ну, да, так и есть. И это, на сегодняшний момент, наша главная головная боль, — констатировала Николаева.

— Что-то это мне напоминает…, — потер в задумчивости лоб академик, в то время, как Афанасьев жадно впился глазами в его лицо, в ожидании радостной сенсации.

— Что?! — отставила Николаева блюдце и тоже с надеждой уставилась на Вострецова.

— Была у нас в свое время похожая закавыка, еще, когда мы испытывали наш первый образец ускорителя, — медленно начал Игорь Николаевич вспоминать былые времена. — При подаче напряжения с реактора, разгонявшего протоны через вакуумную трубку, стенки «воронки» ужасно вибрировали, оттого значительная часть протонов ударялась о её закраины, теряли первоначальную скорость и вместо направленного пучка хаотично сталкивались друг с другом. КПД, в результате этого, падал едва ли не на 50 %.

— И что вы предприняли?! — зрачки глаз у Николаевой расширились, как у кошки, готовящейся к прыжку.

— Мы тогда с Лёшей посидели, покумекали и решили. А что если внутри воронки соорудить дополнительное электромагнитное поле в виде тороидального кольца и тоже пустить по нему протоны, незадействованные в основной реакции, а значит, не сбивающиеся в кучу. Они создадут гравитационное поле, которое удержит протоны от соприкосновения со стенками «воронки», их выход будет линейным и потерь не станет. Вследствие того, что, протоны обладают массой, почти в две тысячи раз большей, чем электроны то при своей скорости, в условиях отсутствия естественных препятствий, они могут сохранять её на протяжении значительного периода времени в виде постоянного потока, скорость которого можно легко регулировать при сравнительно малых затратах энергии. Это, конечно, не пресловутый «вечный двигатель», но где-то рядом с ним. Этакая самоподдерживающаяся система. И даже при сбоях в электропитании она еще продолжительное время будет функционировать, как говорится, сама по себе. Ну а за это время можно миллион раз переключить установку на резервное питание. Все, что я сказал, касается нашей установки. Но чем черт не шутит?! Может быть, это пригодится и для поддержания портала в стабильном режиме, если электромагнитное поле разместить по его окружности?

Едва Вострецов окончил излагать свои соображения, как шустрая Николаева вскочила со своего места и коршуном налетела на слегка прибалдевшего теоретика:

— Игорюша, ты гений! — сорвалась она на крик, кидаясь ему в объятия. — А я-то старая кошелка никак до такого додуматься не смогла! Это же так элементарно! Гений, ты наш! — прижала она его голову к своей впалой груди.

— Вообще-то гений, это я, — тихо прошелестел со своего места Афанасьев. — Это мне пришла в голову мысль посвятить в государственную тайну нашего академика.

— И ты тоже гений, Василич! — кинулась было обниматься к нему Николаева, но тот отчаянно замахал руками ей навстречу.

— Только порошу без этого! Я — человек, без пяти минут женатый. Мне с чужими тетеньками обниматься невеста не велит!

Все дружно в голос захохотали, по достоинству оценив шутку диктатора.

10.10.2020 г., г. Москва, Фрунзенская набережная 22, Национальный центр управления обороной РФ.

Ещё когда он был в астраханских степях, Аппарат Управления Делами дважды выходил на связь с напоминанием о том, что Местоблюститель Патриаршего Престола настоятельно просит Главу Высшего Военного Совета выполнить данное им обещание и почтить своим присутствием открытие Поместного Собора, которое должно состояться десятого октября в храме Христа Спасителя в два часа по полудни. Стоит ли говорить, что приглашением подобного рода не стоило пренебрегать, если не желаешь испортить отношения с клерикальным сообществом, имеющим влияние на умы многих сограждан? Разумеется, нет. Поэтому поход к церковникам Афанасьев отметил у себя в календаре в качестве приоритетного мероприятия на сегодняшний день. Но еще до этого срока нужно было провести одно срочное заседание Президиума Высшего Военного Совета, о котором Афанасьев тоже узнал накануне от своего адъютанта. О встрече попросил не кто иной, как сам Председатель Правления ПАО «Промгаз». Это было весьма удивительно, так как господин Мюллер никогда прежде не был замечен в желании вообще попадаться на глаза руководителей хунты. За три с лишним месяца нахождения у власти Афанасьев лишь однажды накоротке встречался с «королем олигархов» на полях совместной конференции Правительства и предпринимателей, в ходе которой обсуждались вопросы взаимодействия новых властей с деловыми кругами. Тогда Алексей Борисович пробовал плакаться на завышенную ставку налогообложения при катастрофически низких ценах на газ, но все его жалобы и стенания по этому поводу Афанасьев не воспринял, отделываясь фразой о том, что сейчас всем нелегко и отослал его к Министру энергетики для решения срочных вопросов. И вот теперь опять тот наверняка будет ныть на санкции, мешающие экспорту, неподъемные налоги, неоправданной конкуренции со стороны другого сырьевого гиганта — «Росойла» и прочих препонах мешающих развитию. Однако выслушать его все-таки стоило. Тем более он сам запросил присутствия на совещании, как можно более широкого круга заинтересованных лиц. К совещанию решено было привлечь помимо членов Президиума ещё Глазырева и Новикова. Но прежде чем провести оное, Афанасьев имел довольно длительную беседу по видеосвязи из Знаменска с двумя очень важными для него людьми. Мероприятие, по общему согласию, назначили на утро, пока ещё у всех голова свежая и не забитая иными заботами. Но перед тем, как начать внеочередное заседание Президиума с приглашенными заинтересованными лицами, следовало еще раз встретиться накоротке с теми двумя и обговорить некоторые детали будущего спектакля.

За десять минут до начала у закрытых дверей кабинета, будто заговорщики встретились три человека. Это был сам Афанасьев, глава КГБ — Тучков и министр финансов — Глазырев, который попутно исполнял еще и обязанности Председателя Центробанка. Оглядываясь по сторонам уходящего вдаль коридора, они полушепотом обменивались короткими фразами, которые постороннему наблюдателю не несли никакой вразумительной информации.

— Николай Палыч, — тихо шлепал губами диктатор в сторону жандарма, — у вас всё готово?

— Разумеется, — чуть слышно прошелестел тот в ответ. — Иначе и быть не может.

— И документы, и люди — всё наготове? — переспросил Валерий Васильевич.

— Документы — при мне, — показал тот портфель в руке, — а люди тоже уже на месте. Ждут со всем оборудованием в соседней комнате.

— Они помнят, что нужно говорить журналистам?

— Как на зубок всё вызубрили, — похвастался Тучков.

— Ладно. А у вас, Сергей Юрьич, тоже всё на низком старте? — обратился он к министру.

— Да, все предупреждены и готовы действовать одновременно на всех площадках, — кивнул Глазырев.

— Вы точно уверены в конечном результате? — спросил Афанасьев, пытливо заглядывая финансисту в глаза.

— Сто процентов гарантии, конечно же, никто вам не даст, кроме морга, но у меня есть чуйка, что все пойдет, как по маслу, — тихим, но уверенным голосом ответил Глазырев.

— Как только начнется совещание, ваши люди должны будут одновременно начать операцию по нейтрализации каналов. Не раньше и не позже, — опять принялся наставлять Афанасьев своего Цербера.

— Вы меня, прямо-таки обижаете своей мелочной опекой, — сварливо прошептал Тучков. — Я свое дело и так знаю. Не первый год служу Отечеству.

— А вы, — вновь повернул голову в сторону министра Афанасьев, — сможете лично и оперативно управлять всеми торговыми площадками?

— Да, — кивнул Глазырев, — тоже продемонстрировав кейс в своих руках, — средства оперативной связи у меня с собой и я могу управлять процессом, откуда угодно, хоть из туалета. Канал интернет-связи постоянный и защищенный, — предвосхитил он дальнейшие расспросы со стороны Верховного.

— А что там насчет журналистов? — вновь забеспокоился Валерий Васильевич. — Предупреждены?

— А как же! — осклабился жандарм. — И не только предупреждены, но уже и находятся тут — неподалеку. В нужное время я подам им знак.

— Отлично, товарищи, — протянул обе руки для пожатия диктатор, — тогда, с Богом! Вон, я вижу уже идут по коридору остальные члены Президиума.

Ровно в 8.00 все заинтересованные лица собрались в уже хорошо «обжитом» помещении малого совещательного зала. Новеньким здесь был лишь «виновник» собрания — Алексей Борисович Мюллер, слава «серого» кардинала московского политикума которого распространилась далеко за пределы Российской Федерации. За круглым столом места хватило всем девятерым участникам. На правах хозяина кабинета Афанасьев открыл внеочередное собрание:

— Коллеги, — буднично, но зато сразу с места и в карьер начал диктатор, — мы сегодня собрались здесь, чтобы заслушать руководителя одного из столпов нашей экономики — государственной корпорации «Промгаз», всем хорошо известного господина и товарища Мюллера Алексея Борисовича. Или уже не товарища, а только господина? — с прищуром обратился он в сторону газового магната на доверии.

— Товарища, товарища, — быстро закивал головой Мюллер, давно уже сориентировавшийся, откуда и куда дуют ветры.

— Ну, коли так, — хмыкнул Афанасьев, — то, тогда слушаем, что там у вас такое стряслось.

Мюллер слегка откашлялся в кулачок для придания голосу твердости и начал негромкое повествование о кознях своих иностранных партнеров по бизнесу.

— История нашего противостояния с западноевропейскими потребителями газа уходит своими корнями даже не во вчера, а в те далекие девяностые, когда было принято решение на самом высоком уровне преобразовать Министерство газовой добычи и промышленности в акционерное общество, возглавляемое покойным Рэмом Вяхиревым. Именно тогда была принята идея по стимулированию иностранных инвестиций в нашу газодобычу путем продажи части акций новообразованного акционерного общества зарубежным партнерам. Партнер был единственным, а потому и естественным. Это был «Рургаз», находящийся в Германии, куда собственно говоря, и была проложена основная труба еще с советских времен. Бурный рост промышленного производства на Западе стимулировал, как инвестиции со стороны нашего главного партнера, так, соответственно, и увеличение с нашей стороны, газодобычи. Прибыли концерна росли, а вместе с ним и аппетиты его акционеров. Трех процентов акций, изначально проданных «Рургазу» уже не хватало нашим немецким партнерам. К тому же количество партнеров тоже возросло. К «Рургазу» примкнули «Basf» и «E.O.N», также желавшие стать акционерами «Промгаза». А дальше полку жаждущих только прибывало. В результате, к началу конфликта на Украине, начавшемуся в 2014 году, в нашем распоряжении оставался только контрольный пакет акций в размере 50 % плюс одна акция.

— Пфф! — фыркнул Сергей Иванович, кривясь лицом. — К чему все эти завывающие нотки и пафос?! Не вы ли, почти двадцать лет руководили концерном? А теперь делаете вид, что только сейчас узнали о факте владения иностранцами активами концерна?!

— Да, знал, — не стал запираться Мюллер, — так же, как и все присутствующие, ибо компания публичная. Однако времена были иными и обе стороны придерживались джентельменских правил поведения. Им не в чем было упрекнуть нас, а у нас, в свою очередь, не имелось оснований подозревать, в чем бы то ни было, противоположную сторону.

— Ладно-ладно, давайте прекратим преждевременные дебаты, — одернул обоих Афанасьев. — Продолжайте, Алексей Борисович.

— Продолжаю, — угрюмо кивнул газовик. — Общее санкционное давление прямым образом сказалось и на отношениях между старыми деловыми партнерами. Как вы уже наверно слышали ранее, в офисах дочерних предприятий «Промгаза», что находятся на территории Германии, прошли ничем не спровоцированные обыски и изъятия бухгалтерской документации.

— В курсе, — буркнул Тучков.

— Немецкая сторона мотивировала обыски и изъятия якобы начавшимся расследованием по делу о злоупотреблении монопольным положением дочерней группы компаний «Промгаз-Германия». Причем, обращаю ваше внимание на характерную особенность данного инцидента и его подозрительные совпадения. Расследование якобы недобросовестного поведения российских поставщиков энергоресурсов европейские регуляторы ведут уже не первый год, но обыски по времени совпали с нашими недавними требованиями к партнерам перейти на оплату газа в рублях, дабы избежать заморозки счетов. Крупные потребители отказываются открывать рублевые счета в наших банках и покупать нашу валюту на бирже, мотивируя свой отказ нарушение тем самым условий заключенных ранее договоров.

— Но в договорах не прописан и пункт, по которому наши заграничные счета, на которые приходит оплата за поставленную продукцию могут быть заморожены! — не утерпел Глазырев. — Мы не собираемся поставлять сырье за обещание расплатиться с нами когда-нибудь — после смягчения санкционного режима.

— Совершенно верно, — согласился Мюллер с министром финансов. — Именно поэтому мы снизили давление в магистральных трубопроводах на 30 % две недели назад, тем более, что авансовый платеж, который они должны были внести до 5 числа, так и не был нами получен.

— А в прошлом месяце, насколько я помню, они внесли авансовый платеж на ими же замороженный счет, не так ли? — уточнил Глазырев.

— Так точно. Просрочка уже пошла на второй месяц, — подтвердил Мюллер.

— Какие меры вы принимаете, кроме снижения давления? — шевельнул бровями Афанасьев.

— Мы в письменной форме потребовали объяснений их действий направленных на срыв договоренностей, — ответил Алексей Борисович и поежился в предчувствии негативной реакции со стороны членов хунты. И не ошибся. В кабинете явственно слышался зубовный скрежет.

— Что они вам ответили? — спросил Юрьев, сжав кулаки, которые, кстати сказать, несмотря на всю его кажущуюся цивильность, были по-мужицки здоровыми и мозолистыми.

— Они ответили, что если какие-то пункты договора нас не устраивают, то мы имеем право подать иск в Арбитраж, а до принятия им решения мы должны выполнять контрактные обязательства в полном объеме. Что же касается нашего замороженного счета, то они к этому непричастны, а потому и впредь будут оплачивать поставки газа на тот счет, который указан в договоре.

— Ага, — соображая, что к чему выдавил из себя Афанасьев, — а когда вы снизили давление, то они и вовсе не произвели оплату, так?

— Так, — понурил голову Мюллер. — Но это еще не всё.

— Вот, как?! — вскинулись разом премьер и министр финансов (силовой блок пока помалкивал). — И что они ещё выкинули?!

— Пользуясь недавно принятым законом об ответственности поставщика за заполняемость ПХГ11, который мы не собирались выполнять из-за явной невыгоды для нас, так как хранилища должны быть заполнены к 1 сентября по летним — сниженным ценам, они просто позавчера явочным порядком национализировали принадлежащие «Промгаз-Германия» все хранилища на территории ФРГ. Вчера утром наших сотрудников, обслуживающих эти хранилища не допустили к своим рабочим местам. Уже вечером мы узнали о том, что их рабочие визы отозваны, и они должны покинуть Германию в течение трех суток. А сегодня утром — перед началом нашей с вами встречи мы получили известие от германского регулятора о полной национализации всех активов «Промгаз-Германия» на территории ФРГ. Берлин передал управление над «Промгаз-Германия» Федеральному сетевому агентству ФРГ — BNetzA. Вот такая ситуация сложилась к сегодняшнему утру, — констатировал Алексей Борисович, вжав голову в плечи на случай бурной реакции со стороны хунты на это известие.

Но бурной реакции не последовало. После непродолжительной паузы, в тишине раздался голос молчавшего до сих пор Барышева:

— В принципе, этого и следовало ожидать. Наши противники, окрыленные низкими ценами на углеводороды сложившимися в результате спада промышленного производства, решили действовать в открытую и вполне себе осознанно объявили нам экономическую войну, а на войне, как известно, все методы хороши.

— Скажите, Алексей Борисович, — деловито поинтересовался Глазырев, — какое имущество ваших «дочек», по мимо офисной оргтехники, было национализировано?

— По состоянию на 1 октября сего года, 100 % фирмы «Промгаз-Германия» владела наша головная компания «Промгаз», — начал обстоятельно докладывать Мюллер. — Эта «дочка» зарегистрирована в Берлине и является штаб-квартирой диверсифицированного конгломерата «Промгаз-Германия групп», в состав которого входит несколько десятков предприятий, работающих по всему миру — от Европы и Азии до Северной Америки. Структура «Промгаз-Германия» на данный момент представлена несколькими торговыми организациями, и, в частности, оператором трех хранилищ газа в Германии — «Реден», «Йемгум» и «Катарина», а также австрийским хранилищем «Хайдах». Кроме того, через эту структуры мы владели сетью газовых заправок, как на территории самой Германии, так и на территории Австрии. Всего их насчитывалось порядка ста восьмидесяти штук. Также нам принадлежала доля активов в газораспределительных трубопроводах, включая магистральные.

— Какова приблизительная рыночная цена всего конфискованного имущества? — продолжал выспрашивать Глазырев, доставая из-под полы пиджака бухгалтерский калькулятор солидных размеров (и как он у него там уместился?).

— Точной цены не скажу, так как она постоянно меняется из-за конъюнктуры рынка, но могу утверждать с большой долей вероятности, что она составляет цифру не слишком сильно отличающуюся от тридцати миллиардов долларов, или если хотите, то двадцати восьми миллиардов евро, — произнес Мюллер и опять начал втягивать голову, ожидая эксцессов со стороны силовиков.

И опять его ожидания не оправдались. То ли до людей в погонах плохо доходил смысл переданной им информации, то ли они просто перестали удивляться чему бы то ни было, однако реакция с их стороны оказалась весьма вялой. Зато «гражданская» часть совещательного органа заметно оживилась. И вот уже калькуляторы появились в руках Новикова и Юрьева (последний был одет в костюм). Теперь в разговор вмешался министр энергетики:

— Какие шаги вы уже предприняли в связи с этим, и какие намереваетесь еще только предпринять?

— Сразу, как только мною была получена информация о конфискации, а иначе это никак и не назовешь, наших ПХГ, я отдал распоряжение прекратить закачивать туда газ, наряду со снижением давления в магистральных трубопроводах и на газоперекачивающих станциях. Для более решительных ответных мер мне необходима санкция со стороны Правительства, — сделал он кивок в сторону Юрьева, — и со стороны Высшего Военного Совета, — последовал кивок в сторону самого Афанасьева.

— А скажите, пожалуйста, каков портфель контрактов на поставку трубопроводного газа у вашей немецкой «дочки»? — продолжал допрашивать Новиков, хотя по его лицу и так было ясно, что он в курсе всех деталей этого вопроса.

— Большинство подписанных ранее контрактов истекают 1 января 2030 года. И их суммарная стоимость составляет, — тут Мюллер сморщил лоб, силясь припомнить окончательную цифру, — по первичным прикидкам что-то в районе одного триллиона долларов, исходя из «плавающего» в рамках договоренностей курса цены, корректируемого раз в три года.

— Ого! — невольно вырвалось у большинства из присутствующих генералов, которые с трудом для себя могли вообразить такую сумму в валюте «гегемона». При этом лица Новикова, Юрьева и Глазырева оставались почти беспристрастными, как у людей привыкших оперировать подобными цифрами.

— Это только с европейскими потребителями? — уточник министр энергетики.

— Да, — кивнул газовик. — Но помимо европейских потребителей нашего газа имеется еще и ряд азиатских, так скажем, опосредованных. Там еще сумма порядка ста миллиардов.

— Поясните товарищам, что значит «опосредованные», — не отставал от него Новиков.

— Это значит, что помимо законтрактованных объемов, мы через «Промгаз-Германия» поставляли на внешний рынок дополнительные объемы, но оператором уже были не мы, а немецкий концерн «Uniper», который получал с этого свою маржу.

— Вы можете назвать наиболее значимых потребителей? — вцепился в Мюллера, как клещ Новиков.

— Италия, вернее южная её часть, так как мощностей Южного потока недостаточно для всеобъемлющего удовлетворения спроса, и Индия, — не замешкался тот с ответом.

— А, скажите-ка нам, — меж тем не унимался энергетик, — договора на поставку западноевропейским и иным потребителям были подписаны именно вашей «дочкой»?

— Верно, «дочкой», — согласился Мюллер. И я понимаю, куда вы клоните.

— И куда же? — вскинул брови Новиков.

— Вы хотите сказать, что после того, как нас выдворили из числа владельцев фирмы, то нам можно и не отвечать по ее обязательствам?

— Да, именно это я и хочу сказать, — на лице Новикова заиграла блудливая улыбочка, как у кота, втайне от хозяев вылакавшего целый жбан сметаны.

— Если подходить к этому вопросу с формальной стороны, то с юридической точки зрения российскую головную компанию, возглавляемую мной, с экс-берлинской «дочкой» больше ничто не связывает. Вместе с тем контракты на поставку «голубого топлива» Германия подписывала не с «Промгазом», а с находящимся в Берлине, теперь уже бывшим подразделением концерна. С этого момента «Газпром» не обязан наполнять немецкие хранилища собственным топливом. Такая ответственность теперь возложена на контрагентов, с которыми будет необходимо договориться немецкому регулятору». В нынешних обстоятельствах даже можно предположить, что теперь уже бывшая наша «дочка» в течение нескольких недель будет обанкрочена, а затем попросту ликвидирована.

— Что-то вы как-то обтекаемо говорите об этом, — заметил Глазырев, с прищуром осматривая монополиста. — Вроде, как и согласны, а в душе по-прежнему сомневаетесь.

— Вот именно! — воскликнул Новиков. — Времени справиться с подобной задачей у немецких чиновников маловато. Наполнение внутренних газохранилищ ФРГ на 80 %, как на том настаивают официальные представители Берлина, должно произойти до 1 ноября, а на дворе уже 10-е октября. Осталось всего три недели. И по нашим сведениям хранилища заполнены лишь на 60 %. И это, прошу заметить, только для минимального прохождения отопительного сезона. Про 100 % я уже и вовсе молчу. Кто-то из новых немецких контрагентов будет обязан закупить необходимое количество сырья, причем биржевые котировки уже не должны волновать очередного поставщика. Даже если цены возрастут вдвое, экспортеру придется выполнить условия договора. Поставщик, скорее всего, не получит убыток — перекупщики топлива продолжат приобретать энергоресурсы на свободном рынке по любым ценам. Стоимость таких углеводородов может оказаться в несколько раз дороже, нежели трубопроводное сырье «Промгаза», только предъявить официальные претензии России уже никто не сможет. Европейцы давно пропагандировали переход к краткосрочным, спотовым закупкам топливных фьючерсов, поэтому в настоящее время наступают на собственные грабли, перекладывая дополнительные траты на плечи европейского населения. Я прав? — победно вскинул голову Новиков.

— Так и есть, — повел плечами докладчик. — Мне бы радоваться, что наши берлинские регуляторы не от большого ума совершили такую юридическую оплошность, но радость почему-то не приходит.

— Это почему же?! — чуть ли не хором воскликнули Юрьев, Глазырев и Новиков. — Или уставной капитал вашей «дочки» настолько велик, что вам тяжко будет с ним прощаться в результате судебных разбирательств по возмещению убытков контрагентам? — высказал всеобщее удивление Минфин и Центробанк в одном лице.

— Да, нет, — опять пожал плечами Алексей Борисович, — уставной капитал вполне себе стандартный по меркам Германии и составляет где-то полтора миллиона евро. В общем-то, семечки. Дело тут в другом…

— Говорите! — гаркнул Афанасьев. — Что вы в самом-то деле тянете кота за хвост?

— Всё дело в репутационных издержках, — тяжко вздохнул Алексей Борисович. — Большие деньки, так же как и большие контракты, любят тишину и очень нервно реагируют на шумиху возникающую вокруг объекта инвестиционных вложений. Мало в мире найдется людей, которые что-либо знают о существовании фирмы с обособленным капиталом под названием «Промгаз-Германия». Зато все знают о существовании концерна «Промгаз». И мало кого интересует вопрос, отвечает «Промгаз» по обязательствам своей «дочки» или нет. Каждый суд с прямым участием в нем «Промгаза», либо с косвенным, никак не улучшает имидж нашего концерна в глазах мирового рынка.

— А вот это вы зря сейчас упомянули про имидж и судебные тяжбы, — нехорошо прищурился премьер-министр, он же Министр обороны. — Это ваши юристы — дети ваших же топ-менеджеров насоставляли договора с Украиной и Польшей так, что пришлось расплачиваться миллиардами недополученной прибыли. Государственной прибыли! Не забывайте, что вы сам по себе — никто! Вы руководите государственным концерном! — повысил на него голос Юрьев. — И с вас никто не снимал ответственности за эти судебные тяжбы, к тому же проигранные! Ни кто иной, как, вы лично, были инициатором продления договоров в 2015-м году, но уже на условиях навязанных польской и украинской сторонами. И в этом году вы подписали с Украиной договор о транзите газа на крайне невыгодных для России условиях! Нам теперь, по вашей милости, расхлебывать это дерьмо до конца 2024 года!

— Вы сами прекрасно знаете, кто заставил меня подписать эти соглашения во имя умиротворения профашистского режима в Киеве! — огрызнулся Мюллер. — К тому же я не отвечаю за политическую ангажированность Стокгольмского Арбитража с его околоправовыми оговорками!

— А где в таком случае ваши возражения на данный счет?! — опять ощерился Юрьев. — Это вы тут перед нами бравируете своей храбростью! А что же вы молчали при прошлом правительстве?!

— Ладно, Борис Иванович, не ершись, — неожиданно пришел на помощь Мюллеру сам диктатор. — А вы, Алексей Борисович, тоже хороши, — кивнул он в сторону «промгазовца», — вместо того, чтобы внести конструктивизм решили посеять панику в наши ряды. Как вы видите эту проблему и ее перспективы развития? Какие у вас имеются предложения по поводу её купирования?

Прежде чем что-то ответить Алексей Борисович поворочался в своем креслице, как бы ища подходящую точку опоры. Наконец, умастившись в нем с наибольшим комфортом, начал говорить не торопясь, обдумывая тщательно каждое свое слово:

— Несмотря на всю свою агрессивную риторику, направленную в наш адрес со стороны немецких коллег и угрозы прекратить закупать газ по окончании контракта, полностью отказываться от наших энергоресурсов немцы не собираются. Тем более, что грозная риторика исходит из политических кругов, а не деловых. Как полагают эксперты, и я с ними вполне согласен, Берлин рассчитывает переструктурировать свои торговые отношения с Москвой, чтобы не подвергать давно налаженное партнерство судебному преследованию. Наши эксперты считают, что не все так драматично и речь пока идет о другом — обе стороны пытаются найти пути по сохранению существующей торговой конструкции в новых геополитических условиях. Министр иностранных дел ФРГ Хайко Маас, хотя и обращает внимание на очередной виток обострения отношения с Москвой, одновременно выступает против введения эмбарго на поставки российского газа. Как полагают многие зарубежные и отечественные аналитики, возможно, большая часть изменений, происходящих на европейском энергетическом рынке, является звеньями одной цепи. «Промгаз» отказывается от своих торговых «дочек», а Германия берет эти структуры под свое крыло, смягчая санкционные требования по поставкам углеводородов из России. Поэтому не исключено, что в политическое противостояние нашей страны с Германией постепенно начинают вмешиваться коммерческие организации, заинтересованные в сохранении деловых отношений с «Промгазом», приобретение топлива у которого не только позволяет сэкономить, но и приносит ощутимую прибыль. Европейские бизнесмены осознают целесообразность нынешней, возможно даже опосредованной, торговли энергоресурсами с Россией и пытаются создать каналы, по которым можно продолжить сотрудничество без опасения судебных исков. Это пока единственный путь для стран ЕС, и для ФРГ в том числе, дающий надежду на предупреждение топливного кризиса в будущий отопительный сезон.

— Вот, ей-Богу, Алексей Борисович, никак я вас не пойму! — вскинулся на него Борис Иванович. — Вы мне порой напоминаете одного литературного персонажа жену, которого душили при нем, а он стоял возле, и уговаривал её немного потерпеть в надежде, что всё обойдется.

— Да, действительно, — подхватил мысль премьера Министр финансов, — что-то я не понимаю вашей логики. Вы нас всех созвали экстренным образом, мы бросили все свои дела и примчались на ваши истошные завывания, а в итоге вы призываете переждать смутные времена, мол, рыночные отношения возьмут свое и ситуация устаканится. К чему тогда было весь этот огород городить?

— Я обязан был уведомить высший государственный орган управления о грядущей опасности исходящей извне, чтобы потом не тянуть лямку персональной ответственности за возможный неблагоприятный исход, — угрюмо парировал «наезд» на себя Мюллер, втайне уже пожалевший, что начал ворошить гнездо со злобными шершнями, окружавшими его сейчас.

— Ну, положим, предупредили, — глубокомысленно начал Афанасьев, — мы вас внимательно выслушали и приняли к сведению полученную информацию, а дальше, что? Каков ваш дальнейший план действий? Вот ведь чего мы от вас добиваемся и никак добиться не можем. Или у вас нет никаких предложений по противодействию недружественным акциям против государства и его коммерческих интересов?

— Я уже говорил, что мы прекратили заполнять газом отнятые у нас газохранилища и понизили давление в трубе на 30 % от заявленных мощностей. Теперь нам остается только дождаться официальной реакции на наши закономерные действия. Более радикальные шаги с нашей стороны могут повлечь за собой крайне негативные последствия. Впрочем, эти негативные последствия и так не заставят себя долго ждать после предпринятых нами контрмер, — поежился Мюллер в кресле. — Мы пятьдесят лет с потом и кровью зарабатывали свою безупречную репутацию надежного поставщика на мировой рынок, а потерять её можем в одночасье. Поэтому решать дальнейшую судьбу нашего концерна, как одного из основных предприятий, приносящих прибыль государству, предоставляется вам, а я всего лишь нанятый вами управляющий, — тихо проговорил он, обращаясь ко всем сидящим и в то же время как бы в мировое пространство.

— Кстати, — встрепенулся, будто политый «живой» водой, молчавший до сих пор главный военный разведчик, — а как тогда быть с «Северными потоками»?

— Укладка обоих ниток пока прекращена на неопределенное время из-за позиции Дании, через территориальные воды которой они должны пролегать. Вроде, как «зеленые» подняли шум по поводу сохранности ареала обитания местных мышей, обитающих на острове Борнхольм, — поспешил с ответом Мюллер.

— Вы это серьезно про мышей? — выгнул бровь адмирал.

— Абсолютно, — кивнул тот. — Наши партнеры ищут любую зацепку, чтобы, как минимум, притормозить прокладку, а как максимум, то заморозить на неопределенный срок.

— Ну, что, — встрял Глазырев, хитренько прищуриваясь, как дедушка Ленин, — тогда, пожалуй, нам придется пойти навстречу бедным мышкам и самим прекратить дальнейшее строительство газопровода.

— Почему?! — чуть не хором воскликнули все и разом уставились на министра-банкира.

— Потому что неизвестно, чем вся эта чехарда закончится. И не возникнет ли у наших, так называемых партнеров соблазн арестовать нашу трубу? Международное право, как вы только что сами убедились, не стоит той бумаги, на которой начертаны его принципы. Пора переходить от обороны к активным действиям, иначе мы никогда не выиграем эту битву.

— Вы полагаете, что этих мер будет достаточно, чтобы вразумить наших неадекватных партнеров? — сморщил лицо в приступе скептицизма Дмитрий Аркадьевич, обращаясь к Глазыреву.

— На данном этапе, да, — деловито подтвердил он. — Можно, конечно, и покруче завинтить гайки, но пока и этого будет предостаточно.

— Я, пожалуй, соглашусь с мнением Сергея Юрьевича, — внес диктатор свою лепту в разговор. — А вы, Алексей Борисыч, как полагаете?

— А что прикажете делать? — развел руками Алексей Борисович. — Я, как Председатель Правления действую исходя из прописанных в Уставе своих полномочий по оперативному управлению. Иные действия уже выходят за рамки моей компетенции. Увы.

— Экий же ты скользкий угорь, Алексей Борисович, — ощерился Афанасьев. — Так и хочется переименовать тебя из Мюллеров в Кацманы. — Ну, раз говоришь, что это выше твоих полномочий, то тогда пусть решает тот, у кого на руках больше карт.

Все разом повернули головы в сторону Юрьева, как представителя Правительства, державшего контрольный пакет акций концерна. Взгляды скрестились на Борисе Ивановиче, будто шпаги мушкетеров над головой молодого д’Артаньяна, проверяя его на крепость духа.

— Хмм, — откашлялся пожилой неофит, уже заслуживший, как плащ мушкетера, так и репутацию ястреба. — Я понимаю, почему все смотрят именно в мою сторону. Правительство через свою структуру «Росимущество» имеет в своем портфеле пакет акций, соответствующий 50 % акций «Промгаза» плюс одна акция, то есть имеющее решающий голос при возможном голосовании. Все ждут моего решения. Признаться честно, я давно не находился в таком неудобном, а тем более двояком состоянии. Как Председатель Совмина я должен действовать сугубо осторожно, дабы неловкими и скоропалительными решениями не навредить и без того чахлой экономике государства, на которую проблемы сыплются, как из Рога Изобилия. Любое неловкое движение может вызвать обвал на фондовом рынке. И это приходится учитывать постоянно, при принятии каких бы то ни было действий. Но с другой стороны, я являюсь еще и Министром обороны, что тоже накладывает определенный отпечаток. А как Министр обороны, я, хоть и гражданский человек, прекрасно понимаю, что ни одна война не выигралась за счет только оборонительных действий. Они хороши только на начальном этапе ведения войны, чтобы измотав противника, затем перейти в решительное наступление. Мы уже достаточно претерпели от наших так называемых «партнеров». Все наши миролюбивые шаги им навстречу расцениваются не иначе, как наша слабость. Вот и сейчас опьяненные вседозволенностью от безнаказанности они уже даже не пытаются как-то накинуть вуаль приличия на свои разбойные поступки, а откровенно занимаются грабежом наших активов, вполне обоснованно полагая, что им за это ничего не прилетит в ответ. К сожалению, мы сами приучили их к этому за три десятка лет. Единственным средством, которое может отрезвить распоясавшихся «партнеров» является встречный ошеломляющий удар прямо в лоб — без предупреждений и политесов. Поэтому я выступаю за самые решительные действия в отношении разбойников, вплоть до полномасштабной экономической войны без всяких правил. И, да, я тоже считаю, что вопрос прокладки «Северных потоков» пока не является актуальным. Я бы даже демонстративно вернул в гавань и «Академика Черского», и «Фортуну», — подвел он итог, попутно оглядев собравшихся.

Силовики, включая самого диктатора, никак не отреагировали на пафосную речь оборонного премьер-министра. Даже позы не переменили, застыв в позах восковых фигур музея мадам Тюссо. А вот Новиков заворочался в своем кресле, как будто ему вдруг стало в нем тесновато.

— Хватит ли у нас пороху сейчас ввязываться в глобальное экономическое противостояние с коллективным Западом? — высказался, покряхтывая Новиков, никогда не рубивший сплеча.

— Не могу утверждать это с полной уверенностью, — откровенно признался Юрьев. — Но зато я знаю, что наш противник, сам находится в плачевном состоянии. И уж точно не готов к длительному противостоянию. Глядите сами: промышленность, вследствие пандемии находится в коматозном состоянии, население — в панике, которая и не думает утихать. Запасы углеводородов самые минимальные за всю историю, так как закупленные летом по дешевке уже подъели народстях, а новых порций дармового сырья не наблюдается из-за того, что напуганные собственной щедростью арабы прикрутили вентиль. До отопительного сезона — три недели, а у самой «благополучной» в этом плане страны, я имею в виду ФРГ, в хранилищах всего 60 % от требуемых объемов. У других-то гораздо хуже. Все газовозы сейчас переориентированы на рынки Юго-Востока, торопясь сбагрить законтрактованный сжиженный газ до начала штормового сезона в Индийском и Тихом океанах. Так что терминалы СПГ в Испании еще долго будут в простое, а больше терминалов-то, по сути, и нет. Немцы только еще грозятся построить их, но сами понимаете, это дело не быстрое. Норвегия работает на пределе своих возможностей, оттого у них морские газоперекачивающие станции и выходят из строя с завидной регулярностью. Голландия нарастить добычу не в состоянии чисто физически, потому, как их и так потрясуха взяла на месторождении Гронинген. В Ливии на всю катушку разворачивается гражданская война, так что о поставках оттуда можно смело забыть на ближайшие годы. Алжир вусмерть разругался с Францией и Италией — основными своими потребителями из-за их поддержки марокканского режима. Америка на помощь не придет, несмотря на всё бахвальство Трампа и его предшественника залить Европу дешевым сланцевым газом. Из-за падения цен на газ все сланцевые месторождения оказались нерентабельными и половина уже обанкротилась. К тому же сланцевый газ по своим химическим характеристикам не идет ни в какое сравнение с нашим природным. Вот, собственно, и всё. Мы на данный момент со своими Балтийскими, Украинскими, Белорусскими и Турецкими «потоками» являемся абсолютными монополистами не европейском пространстве. У кого имеются основания возразить мне?

Все молчали. Военные молчали, потому что были не слишком компетентны в той области, где ничего не летает и не взрывается. А гражданские молчали, потому что слишком хорошо прочувствовали убийственную аргументацию из уст премьер-министра. Борис Иванович еще раз окинул победным взором собравшихся, и откинулся на спинку, принимая барственный вид. Где-то с полминуты в комнате стояла почти гробовая тишина, нарушаемая только сопением немолодых уже носов. Наконец, сам Афанасьев решился нарушить молчание:

— Ваш напор и аргументация наших плюсов и минусов наших врагов мы по достоинству оцениваем, однако же, вы ограничились только констатацией фактов. А рецепта, как нам действовать в сложившейся обстановке не дали. У вас самого какие имеются конкретные предложения по поводу нашего ответа на недружеское поведение со стороны Запада? Наверняка, вы уже продумали всю возможную палитру наших шагов в этом направлении.

Афанасьеву чертовски нравился этот человек, так хорошо вписавшийся в круг его единомышленников. Он уже всерьез начинал рассматривать его кандидатуру в качестве своего возможного приемника на диктаторском поприще. И если бы он сам почувствовал в себе слабину телесную, либо душевную, то, не задумываясь, предложил бы именно Юрьеву продолжить начатое им дело. Борис Иванович вновь принял строго вертикальное положение тела и сложив на столе два своих кулака, напоминающие небольшие футбольные мячи, начал не торопясь излагать меры, которые по его разумению могли бы привести в чувство любого зарвавшегося хулигана.

— Готового плана у меня, как такового нет, ибо я, как и все присутствующие все же надеялся на то, что остатки разума или чувство самосохранения не позволят бабушке Меркель потерять голову. Она хоть и потявкивала время от времени в нашу сторону, однако же Рубикон взаимоотношений переходить не рисковала. Поэтому у меня на сей счет только два предположения. Первое — она окончательно сбрендила на почве неуемной любви к спиртным напиткам, что мне кажется весьма очевидным. И второе — она поет по нотам, подсунутым ей кем-то, кто имеет на нее абсолютное влияние. Второе предположение является наиболее реалистичным, учитывая, какая гора компромата была собрана на нее коллегами из Белого дома.

— Борис Иваныч, дорогой, не тяни осла за яйца, — поморщился Афанасьев от вступительного слова премьера. — Нельзя ли ближе к телу и делу? Время поджимает, а мне еще с Патриархом надобно успеть до вечера разобраться, — пошутил он.

— Ну не могу я без преамбулы, честное слово, — почти взмолился Юрьев. — Лекторская привычка.

— Ладно, — отмахнулся Валерий Васильевич, — только покороче.

— Постараюсь, — буркнул в ответ Министр обороны, поправляя на носу очки, которые зачем-то успел надеть. — Итак, продолжаю. Ясно, что канцлерина выполнила то, что ей приказали выполнить её настоящие хозяева. Но мы сейчас не имеем возможности наказать хозяев. Силенок пока маловато, да и экономических связей, которыми мы могли бы повлиять на них недостаточно. Но за невозможностью отомстить хозяину, мы можем высечь на конюшне его холопа. Как говорил покойный ныне президент Бутин: «Если драка неизбежна, то надо бить первым». Первый удар мы, к сожалению, пропустили сами. Надо отвечать. Алексей Борисыч, напомните-ка мне какова совокупная доля «Рургаза» в вашем концерне?

— Как известно, «Рургаз» напрямую владеет около 3,5 % акций "Промгаза". Остальные 3 % принадлежат совместному предприятию "Геросгаз", 51 % акций которого находится у "Газэкспорта", 49 % — у «Рургаз». Совместное предприятие приобретает для немецкой компании акции "Промгаза" на внутреннем рынке, где они стоят почти вдвое дешевле, чем на внешнем. Итого, можно считать, что «Рургаз» в совокупности имеет долю соответствующую примерно 5,2 %, — обстоятельно доложил Мюллер, всей кожей чувствуя, куда клонит премьер.

Там же

— Сергей Юрьич, — обернулся Верховный, ко всё ещё сидящему за столом Глазыреву, — ты, как, тут останешься или к себе поедешь?

— Я, Валерий Васильевич, с вашего позволения, остался бы здесь. Что до Центробанка, что до Минфина — ехать далековато, а основные события могут уже начаться с минуты на минуту. Поэтому мне бы не хотелось терять драгоценное время.

— Добро, — согласился Афанасьев. — В соседней комнате, — он указал глазами на стену, — сидят младшие адъютанты. Я тогда оставлю их в твое распоряжение. Командуй, не стесняйся. Борисыч! — негромко позвал он Михайлова, стоявшего в поеме двери и нетерпеливо переминавшегося с ноги на ногу, — распорядись о временном подчинении адъютантского состава, да вели им в скором времени подать сюда обед для Сергея Юрьевича.

— Слушаюсь, — раздалось в ответ за спиной.

— Ну, Сергей Юрьич, надеюсь, что у нас всё получится, — полувопросил он у Глазырева, открывающего, тем временем, свой кейс с ноутбуком внутри.

— Надежда, базирующаяся на расчете, автоматически превращается в уверенность, — промурлыкал финансовый воротила, настраивая свою аппаратуру. — Поэтому я уверен, что все у нас получится. Мы с вами уже это обговаривали, но я все же осмелюсь повторить. Рынок ценных бумаг, с началом пандемии находится в неуравновешенном состоянии, а это означает, что любая новость, тем более, подкрепленная фактом, сможет повлиять на него в ту или иную сторону. Сейчас мировой рынок ценных бумаг, находится в эпицентре топливно-энергетического кризиса, поэтому даже самая незначительная негативная новость, связанная с ним, может вызвать его резкое падение. А это, сейчас, то, что нам и нужно.

— Это, вроде как эха в горах, которое может спровоцировать сход снежной лавины, — провел удачную аналогию Афанасьев.

— Верно, — кивнул министр-банкир. — Главное в этом деле, чтобы потенциальная лавина набрала критическую массу. А массу она набрала — точно. Нам осталось только крикнуть погромче.

— Лишь бы эта ваша лавина не накрыла нас всех с головой, — пошмыгал носом диктатор.

— Не накроет, — уверенно произнес Глазырев, — мы же наверху стоим.

— Ладно, коли так, — не стал возражать диктатор.

В дверном проеме опять возникла фигура Михайлова. Весь его вид и напряженная поза говорили о том, что у него имеются какие-то сообщения, требующие немедленного реагирования.

— Что, там, Борисыч? — спросил Афанасьев, как всегда, не ожидая ничего хорошего.

— Пока вы там заседали, товарищ Верховный, поступили два звонка из Канцелярии Управделами…

— Ну? — нахмурил брови Валерий Васильевич.

— Просили передать, что Международная Ассоциация Журналистов прислала официальный запрос на организацию встречи с их представителями, — степенно доложил полковник информацию.

— За каким бесом я им сдался?! — не смог скрыть удивления Афанасьев.

— У них, как бы это так выразиться, — начал объяснять ситуацию адъютант, — традиция такая — устраивать коллективное интервьюирование глав государств, занимающих пост свыше ста дней. Типа, как бы подведение первичных итогов, что ли. И так припозднились.

— Да, на хрена они мне сдались тут со своим интервью?! — попробовал возмутиться Валерий Васильевич. — И так башка идет кругом от всей этой кутерьмы, а тут на тебе, еще припрутся гости нежданные. Скажи, мол, занят чрезвычайно. Потом уж, как-нибудь, как разгребем эту кучу дерьма.

— А я бы на вашем месте, — подал голос от стола Глазырев, который уже настроил свою аппаратуру оперативной связи и теперь сидевший и внимательно слушавший диалог начальника с подчиненным, — не стал бы пренебрегать такой встречей.

— Это почему же? — обернулся всем корпусом к нему Афанасьев, уже привыкший за три месяца прислушиваться к советам пройдошистого министра.

— Потому что встреча с журналистским пулом — есть не что иное, как прекрасная возможность проделать не только брешь в дипломатическом непризнании новой власти со стороны западного сообщества, но и площадка для донесения до широких общественных масс Европы и Штатов наших целей и задач. Они ведь там до сих пор пребывают в неведении относительно наших дальнейших намерений, как внутри государства, так и на международной арене, — доктринерским тоном стал наставлять министр своего диктатора на путь истинный.

— Вы так считаете? — призадумался Афанасьев над советом Глазырева.

— Да, — степенно наклонил голову Сергей Юрьевич. — К тому же, если вы проигнорируете это приглашение на поединок, а это, без всяких сомнений будет жесткий поединок на грани фола, то у мировой общественности может сложиться ложное впечатление о нашей слабости. И они начнут трезвонить на всех уровнях, что военная хунта пребывает в растерянности от свалившейся на нее ответственности за столь великое государство. Скажут, непременно скажут, что нам нечего предъявить в качестве достижений за время нахождения у власти. Хотя на самом деле нам есть, что показать и чем похвастаться, несмотря на трудные времена. Вот эту мысль вы и должны донести до них, — со знанием дела принялся министр поучать уму разуму Афанасьева неискушенного в интригах такого уровня.

— Да я и говорить-то не мастак, — попробовал тот возразить своему наставнику. — Привык, понимаешь, с генералитетом. А там ведь люди будут непростые, а всё с подковыркой.

— Конечно, — согласился с ним Глазырев, — на разговор с вами пошлют самых, что ни на есть зубастых акул пера. — Ну, так и вы за три с лишним месяца не за печкой сидели, наматывая сопли на кулак. Тоже ведь овладели ораторским искусством.

— Что?! Правда?! — не смог скрыть притаившегося тщеславия Афанасьев.

— Да, вон, хоть у товарища Михайлова спросите! Он не даст соврать, — указал пальцем в сторону Борисыча главный банкир страны.

Валерий Васильевич, повернул голову в сторону полковника и тот быстро-быстро закивал в знак абсолютного согласия.

— Всё равно у меня не получится так ловко оперировать цифрами, как это делал последний президент, — пригорюнился диктатор. — Опозорюсь только.

— Вы, что же думаете, что это все было благодаря его феноменальным способностям и памяти?! — воскликнул Сергей Юрьевич. — Да ничего подобного! Я-то еще не забыл, как каждый раз примерно за неделю до своего очередного телемарафона, все наши министерства сажали всем составом за написание кратких докладных записок с основными тезисами, выделенными жирным шрифтом там, где надо было делать ударения на успехи в той или иной отрасли. Вот мы и корпели до полуночи, чтобы составить наглядные картинки с графиками. А еще микро-наушник в ухе, который обслуживал целый штат профильных экспертов.

— Хмм, не знал, — хмыкнул Афанасьев. — Я-то по своей наивности полагал, что у него просто светлая голова, а не приемник авто-суфлера. Значит, вы все-таки советуете мне принять делегацию представителей древнейшей профессии?

— Да, Валерий Васильевич, — согласился Глазырев. — Пора выходить в свет. Хватит отсиживаться в обороне, надо наступать. И информационный фронт — хорошее место для старта.

— Но, — почесал лоб Афанасьев, — для этого надо выделить специальное время, а у меня график расписан до конца месяца. Вон, Михайлов не даст соврать, — кивнул он в сторону адъютанта.

— Совершенно верно, график очень плотный, — подтвердил тот, разводя руками, как бы в бессилии изменить что либо.

— Тогда хотя бы поставьте в очередь, но только не отказывайте, — продолжал давить Сергей Юрьевич. — Извинитесь, сошлитесь на занятость, коль уж так случилось, назначьте ближайшее удобное для вас время, но только Боже вас упаси, не отказывайте. Эта братия крайне обидчивая и очень мстительная.

— Ладно-ладно, — выставил ладони вперед Валерий Васильевич, как бы защищаясь от напора своего министра. — Борис Борисыч, свяжись с канцелярией, объясни ситуацию и посмотри в графике ближайшее «окно», часика этак два-три продолжительностью.

— Есть связаться с канцелярией и отыскать время. Разрешите вопрос?

— Спрашивай.

— Я слышал, что прежний президент заранее согласовывал задаваемые вопросы. Следует ли и мне предварительно ознакомиться с текстом возможных вопросов для подготовки нужного ответа?

— Ты с ума сошел, Борисыч!? — удивился Верховный. — Какое еще согласование? Ты забыл, что у нас кровавая диктатура, а не какая-то там светлоликая демократия. Все в режиме нон-стоп.

— Каюсь, запамятовал, — расплылся в улыбке Михайлов.

— Ладно, проехали. Кстати, ты говорил, что из Канцелярии поступило два звонка…

— Так точно. Второй звонок был из Патриархии от митрополита Евфимия…

— Господи, ну чего им ещё-то надо? — скривился диктатор, как от чего-то кислого. — Я же сказал, что приеду к двум часам.

— Митрополит просил вас прибыть хотя бы на полчаса раньше обговоренного срока.

— Это ещё зачем? — подозрительно уставился диктатор на своего помощника. — Что они там себе воображают? Или думают, что у меня времени — пруд пруди и его девать больше некуда? Я и так пошел ему навстречу, согласившись на участие в их разборках, хотя это и не входит в круг моих обязанностей, — начал он понемногу закипать.

— Передаю дословно слова Канцелярии: «Митрополит Евфимий слезно просит прибыть до начала официального открытия Собора ради приватной беседы», — механическим голосом передал информацию Борис Борисович.

— Слезно?! — переспросил Верховный.

— Слезно, — кивнул полковник.

Афанасьев переглянулся с Глазыревым, но тот только неопределенно пожал плечами, дескать «это выше моей компетенции».

— Ну, раз уж он плакать собрался, то можно и уважить старче, — вздохнул Валерий Васильевич («старче» был ровесником диктатора).

— Будьте проще, и народ к вам потянется, — выдал очередную сентенцию Глазырев, кося глазом на монитор ноутбука.

— И так уж прост донельзя, как квадратура круга, — пожал плечами Афанасьев и добавил с сожалением. — Эх, так и придется пожертвовать обеденным перерывом. Ну, что за жизнь такая собачья?! Ни тебе отдохнуть путем, ни пообедать спокойно не дают. Всем чего-то надо и надо от меня. Кругом только и слышишь: «Дай, да дай!» И ведь никакая сволочь никогда не скажет: «На, Валерий Васильевич!»

— А может оно и к лучшему, товарищ Верховный? — осторожненько предположил адъютант. — В святое место едем. Тут и попоститься — не грех. Может это знак свыше?

— Ой, да перестань еще ты мне тут на мозги капать, Борисыч! Что за чушь несешь, право слово?! Ладно, Сергей Юрьич, ты тут оставайся, а мы поедем, пожалуй. Вечерком созвонимся. И чего у них там опять стряслось такое? — проворчал он уже на ходу.

Там же.

Евфимий уже порядком успокоился после душевного взрыва и вновь принял осанистый и благообразный вид. Он с достоинством огладил свою длиннющую бороду и начал с крестьянской обстоятельностью докладывать о проделанной работе Синодальной Комиссии:

— Об этом даже не сумуй19, — величаво ответствовал иерарх. — На него компромата — выше крыши. Причем, все это задокументировано, как и положено. За три месяца служба внутренних расследований…

— Каких, каких? — переспросил Афанасьев, думая, что ослышался.

— Внутренних, — терпеливо, и даже с какой-то хитринкой в глазах, повторил митрополит. — Да-да, есть у нас и такая. На манер католической Священной Конгрегации — сиречь инквизиции, если по-новому.

— Ага, понял. Теперь с этого места поподробнее, пожалуйста.

— Выявлены многочисленные факты симонии…

— Это что? — перебил диктатор, посчитав это за один из видов полового извращения.

— Это торговля церковными должностями, — пояснил иерарх, заметив сразу разочарование в глазах собеседника. — Контрабанда алкогольных и табачных изделий в гомерических размерах и под вывеской средств дезинфекции и церковных благовоний.

— От жулик! — хлопнул себя по коленке Афанасьев, восхищенный иезуитской изворотливостью отстраненного патриарха. — Но, продолжайте-продолжайте, я весь — внимание.

— Взятки должностным лицам за выдачу лицензий на строительство коммерческих объектов, а также получение подношений от них же за проведение незаконных обрядов. Сокрытие подношений.

— Погодите-ка, — приостановил словесный поток Афанасьев. — Про его стяжательство и сребролюбие в народе уже байки давно ходят, так же, как и кадры киносъемок с его загородных вилл и якобы подаренных яхт. Об этом мы уже наслышаны. Но, что значит, незаконных обрядов? Он у вас, что, тайный сатанист, что ли?

— Нет, — усмехнулся Евфимий. Тут имеется в виду совсем другое. А именно, отпевание самоубийц, венчание уже венчаных, но разведенных, венчание брачующихся в третий раз, нарушение тайны исповеди.

— Он, что у вас занимается лично такими вещами?! — удивился Валерий Васильевич.

— Да. Некоторые высокопоставленные чиновники имеют патриарха своим духовным отцом, за определенные и немалые вложения, а такоже приглашают на совершение обрядов.

— А тайна исповеди тут причем?

— Многие из сильных мира сего желают знать, что думают о них домочадцы, которых исповедует Его Святейшество, — кратко пояснил Евфимий.

— И как дорого стоит иметь своего личного патриарха?

— Дорого. Очень дорого, — покачал головой экзарх20.

— Что ещё о нем? — скрипнул зубами диктатор.

— Присвоение денежных средств, выделенных на реставрацию и постройку новых обителей, полученных, как от государства, так и от частных жертвователей, — продолжил он перечислять грехи первосвященника. — Присвоенные средства оседали на заграничных счетах Нафанаила. Мы пока нашли около восьмисот миллионов долларов, но думаю, что, если покопаться, то еще много можно было бы найти.

— Негусто, — повел носом Афанасьев. — А все потому, что поздно изволили очухаться, — сварливо добавил он к высказанному разочарованию. Мы вон сегодня тоже одного такого матерого ущучили на сумму в четыре с лишним миллиарда «зелени». За полтора часа. А вы три месяца вожжались. Раньше надо было начинать.

— Раньше у нас не было такой возможности, — обиделся на высказанные упреки митрополит. — У нас строгая вертикаль власти, завязанная на самого Патриарха. Вы-то, вон тоже, пока не стало президента, сидели и перешептывались у себя на кухне, как амбарные мыши. Скажешь, не так? — подколол он все же в отместку Верховного.

— Ладно, без обид, — решил тот смягчить напряженную ситуацию, грозящую перейти из конструктивной колеи в русло взаимных обвинений.

— Нам бы вашу «головомойку», о которой ходит столько слухов в народе, да к ней пару специалистов на время, — закинул удочки Палий, согласившись отринуть ненужные споры.

— Рассмотрим, — важно кивнул Афанасьев, продолжая внутренне удивляться многогранности и непростом характере Местоблюстителя. — Еще что по его делу есть? Факты? Доказательства? Свидетельские показания? — тоном прокурора вопросил диктатор.

— Документальные свидетельства: счета, накладные, фальшивые сметы, подставные фирмы-однодневки, денежные переводы и банковские выписки — все есть. Ребята из службы внутренних расследований не зря едят свой хлеб, — с гордостью возвестил священник. — Что касается свидетельских показаний, то они тоже взяты с соблюдением всех правовых и церковных норм. А именно, с возложением рук на Святое Писание и под видеокамеру.

— Ишь ты, как основательно подошли к делу? — изумился Афанасьев. — Видать и до вас дошел научный прогресс. Небось и бывшие сотрудники компетентных органов среди вас завелись?

— Мы всегда находились в тесном сотрудничестве со специальными службами государства, — уклончиво подтвердил догадку диктатора митрополит.

— Одобряю, — поднял кверху большой палец Валерий Васильевич. — Что там еще имеется против нашего клиента? — опять вернулся на прежние рельсы Верховный.

— Имеется, — опять начал нервно оглаживать бородищу Евфимий и при этом глаза его стали какими-то виноватыми, что навело Афанасьева на определенные мысли фривольного характера.

— Неужели спалился на сексуальной почве?! — догадался он, оценивая заминку в речах собеседника.

— Так и есть, — с видимым усилием согласился церковник. — Дело весьма постыдное. Мало того, это грозит утратой доверия ко всей Церкви. И я даже не знаю, стоит ли подобное выносить на суд общественности? — поёжился служитель культа.

— Нельзя быть честным и благородным наполовину. Сказав «А», непременно надо говорить и «Б», — тоном строгого наставника произнес Афанасьев. — Или ты думаешь, что все сказанное тобой прежде не служит умалению Церкви?!

— Надо отделять Церковь от её служителей! — сверкнул очами иерарх. — Слаб человек — сие ведомо испокон, а Церковь призвана укреплять его духовно.

— Я и так вижу, как Церковь укрепила своего первосвященника. Телесно укрепила и только в одном месте, сам теперь знаешь в каком именно.

Евфимий от такого неприкрытого каламбура побурел до свекольного цвета лица. И Афанасьев даже испугался, что благочинного кондрашка хватит. Однако же митрополит быстро справился с приступом, что говорило о хорошей психологической подготовке.

— Если не хочешь, то не говори, — сжалился Афанасьев над Евфимием, но тот только мотнул головой, перемогая своё, воспитанное годами, целомудрие.

— В общем, имеются задокументированные свидетельские показания послушниц Зачатьевской и Покровской обителей о том, что Нафанаил склонял их к соитию, угрожая церковным затвором.

— Склонил? — жестко и коротко вопросил диктатор, всегда щепетильно относившийся к делам подобного рода.

— Склонил, — понуро опустил голову Местоблюститель.

— Из доказательств только показания потерпевших?

— Соития много раз происходили в личных покоях Патриарха, а такоже в бане, где он занимался с ними свальным грехом.

— Групповуха, что ли?

— Да, — опять зарозовел ликом священнослужитель. — В некоторых случаях в богопротивных деяниях участие принимали и его гости из епархий. Видео самих актов группового насилия нет, но и нет оснований не доверять несчастным белицам.

Затем немного помолчав, осторожно поинтересовался:

— Надеюсь, что у тебя хватит такта не заставлять обнародовать это позорище? — совсем уж тихо произнес он и, заметив недоумение на лице Афанасьева, тут же поправился. — Я не о нем пекусь, а о послушницах, коим сейчас и так срамно глядеть в глаза остальных насельниц монастырских.

— Стыд — не сало, кинут в щеки — не пристало, — жестко парировал просьбу митрополита диктатор. — Не дети малые и неразумные. Знали, на что шли. Ну, ладно, пожалеем дурех, не будем срамить пред белым светом, — сжалился он, поглядев, как поникли плечи священника, — но ведь, зная его натуру, руку даю на отсечение, что девками он не ограничился. Верно?

— Верно, — эхом отозвался Евфимий. — Это в монастырских кельях нет скрытых камер, а вот на яхте «Баллада» таковые имеются и патриарх о них — ни слухом, ни духом не ведает. И камеры эти зафиксировали акты содомского греха с молодыми послушниками мужеского пола. Тьфу, ты, прости мя Господи, многогрешного! — опять закрестился митрополит.

— Вот это хорошие новости, вот это отлично! — потер руки Афанасьев, представляя лицо Нафанаила, когда тот узрит свою личность в разных ракурсах.

Но быстро спохватившись и застеснявшись своей радости, стал опасливо озираться вокруг. Евфимий понял опасения диктатора и, кажется, впервые за все время трудного разговора, позволил себе улыбнуться:

— Ты, думаешь, зачем я привел тебя в эту убогую клеть?! — спросил он, и не дожидаясь ответа, пояснил свой поступок. — Да, все потому, что это единственное помещение в Храме, где нет скрытых видеокамер.

— О-о-о! — с уважением поглядел на него Афанасьев, беря на карандаш еще один штрих к биографии своего союзника.

Затем, будто что-то припоминая, потер лоб и с нескрываемой досадой произнес:

— Это все, конечно, хорошо. Но все эти факты говорят лишь о его душевной и телесной слабости. Многие ведь скажут: «А кто не грешен? Ходить возле воды, да не замочиться?!» Ведь согласись, что этим грешат многие из числа священников, а уж мирян, тем более. Не поопасятся ли они осуждать Нафанаила из опасений, что и их может ожидать подобное преследование. Сегодня, значит, осудили патриарха, а завтра, глядишь, и до них доберутся. А если они оправдают патриарха, то тогда и с них, выходит, какой может быть спрос?

— Что ты предлагаешь? — опять нахохлился под спудом аргументов Евфимий.

— Я тогда, — почесал в затылке диктатор, — на ступенях Колонного Зала, честно сказать, сыграл в рулетку и всё поставил на «зеро», обвинив его в предательстве православной веры, хоть и не располагал фактами, опираясь, всего лишь на слухи. И это прокатило. Вот, если бы, в самом деле, существовали неопровержимые свидетельства этому, то тогда, конечно, всё это приняло совсем другой оборот.

— А с чего ты взял, что таких свидетельств не имеется? — хитро прищурился ушлый белорус.

— Как?! — мячиком подпрыгнул на лавке дородный Афанасьев. — Неужто есть свидетели того, как он лобзал руку Папы, принимая от него кардинальскую шапку?!

— Свидетели, разумеется, есть, но они все являются его ярыми сторонниками и николи не выдадут его шашни с курией, — спустил священник с небес на землю неистового мирянина.

— Да?! — не скрыл своего уныния Валерий Васильевич.

— Да, — продолжал хитро улыбаться поп. — Но кроме свидетельских показаний имеется еще и подлинная видеозапись этого позорного мероприятия в приемном зале гаванского аэропорта. И этой видеозаписью с нами любезно поделились кубинские товарищи, — с ноткой торжества закончил митрополит.

— Что ж ты раньше молчал об этом — долгогривый?! — не удержался и всплеснул руками Верховный. — Битый час в носу ковыряемся, выстраивая обвинения, а тут, оказывается, и так всё уже имеется! Вот за что я вас не люблю скуфейкиных21 детей, так это за ваши постоянные увертки и недосказанности!

— Не оскверняй язык свой словами хулительными и неправедными, сыне мой, — укорил Верховного митрополит, продолжая, тем не менее, улыбаться в бороду.

— Ладно, проехали, — подвел черту Афанасьев. — Ты лучше скажи, как вам такое дело провернуть удалось?

— Никакой тайны в этом нет, — самодовольно огладил бороду священник, не скрывая радости от того, что смог утереть нос всем спецслужбам государства. — Я же говорил, что у нас тоже есть свои спецслужбы, а раз есть таковые, то и агентурная сеть, соответственно. Причем, весьма разветвленная сеть и без перебежчиков, как у некоторых, — язвительно намекнул он на череду провалов в СВР.

— Ну, и что? Не томите, отче, — продолжал теребить митрополита Верховный.

— А, то, — передразнил Главу государства врио Главы Церкви, — что в отличие от светской власти, мы никогда не теряли связей со своими единомышленниками, где бы те не находились. Поддерживали не токмо контакты, но и окормляли материально. Куда уж без этого по нынешним временам? Сухая ложка, как известно, рот дерёт. Вот нам кубинские товарищи и помогли, чем могли. И это несмотря на то, что они по-прежнему находятся в лоне католической веры. Зацени!

— Уже заценил, — покивал головой Афанасьев.

— Так что, ты тогда был прав, когда сцепился с ним по поводу предательства, — резюмировал старец.

— А видеозапись? Она хорошего качества? Ни у кого не возникнет никаких сомнений? — продолжал допытываться Верховный, изображая из себя следователя и прокурора одновременно.

— Там была не просто видеозапись хорошего качества, где отчетливо видны все сопровождающие обоих иерархов лица, но еще и звуковое сопровождение всего этого богомерзкого сборища, с верноподданническими высказываниями Патриарха в адрес Франциска, — пригорюнился митрополит.

— Замечательно! — просиял Афанасьев. — Считай, дело сделано! А ты чего такой невеселый?! — заметил он скорбь на лице Евфимия. — Ведь все же хорошо! Доказательств — туева хуча! Так что, белиц твоих можно и не позорить, выставляя с признаниями перед белым светом! Радоваться надо, а ты, ровно с бодуна! — продолжал радостно неистовствовать диктатор.

— У меня нет повода праздновать победу по этому поводу, — кротко заявил митрополит, зажав в кулаке свою бороду. — Посуди сам. Имея на руках такое доказательство против Первосвященника, мы вынуждены будем предать его огласке. А теперь подумай и взвесь на весах, послужит ли разоблачение патриарха умалению авторитета Церкви, и так не слишком высокого? И ты сам знаешь на это ответ. Послужит. И еще как! Если уж за самим Святейшим Патриархом тянутся такие прегрешение, как вероотступничество, то, как мы — простые пастыри, можем после этого, что-то требовать от паствы? Как нам увещевать, прещать22, усмирять и наставлять её на путь истины?! Ты подумал об этом? И как объяснить раскол в самом сердце православия?! — последнюю фразу старик не произнес, а простонал, будто лежа на смертном одре.

Однако ж, все его стенания не произвели на Афанасьева ровно никакого впечатления. Он как сидел твердо на своем седалище, так и продолжал уверенно сидеть, даже не шелохнувшись, чем немало удивил служителя культа Христова.

— В твоих словах, отче, много пафоса, но мало логики, — спокойно возразил диктатор на опасения церковника. — Или у вас там, в семинарии не преподавали сей предмет?

— Глаголь, — буркнул Местоблюститель, хмуро шевеля бровями.

— Ты, отче, уж не знаю почему, но очень плохо думаешь, о своей пастве и это тебя никак не красит, — начал откровенничать Верховный, прямо глядя в глаза митрополиту. — Ты считаешь, что люди, слепы и глухи ко всему происходящему, и только живы от той манны небесной, что вы ему преподносите в своих проповедях? Нет уж, дудки. Это сто с лишним лет назад можно было утаить от народа неудобную для вас информацию о вашей подлинной жизни. А сейчас время не то. В одном месте шептуна пустишь, а с противоположного конца уж морщатся. Ты думаешь знакомые с новыми информационными технологиями люди не видят всей этой мерзости?! Да, загляни в интернет! Ты мне тут сейчас хвалился своими секретными службами, а они тебе докладывали, почему количество верующих резко пошло на спад после 90-х? А все потому, что все ваше гугно всплыло наружу, — жестоко принялся обличать диктатор служителей Церкви.

— То суща лжа и напраслина! — возвысил голос Евфимий. — Наоборот, количество прихожан токмо увеличилось, и я тебе о том говорил пять минут назад.

— Никакая не напраслина! — в свою очередь набычился Афанасьев, не любивший оставлять последнее слово в споре своему противнику. — Да, говорил, что увеличилось, но с какого времени?! Не с того ли, как мы пришли к власти?! Твои ведь слова. А все почему?! Да потому, что мы не стали прятать обгаженные портки, а пошли да и замочили их в хлорке! Нам это пошло только на пользу, и вам пойдет. И люди к вам потянулись не просто так, от безысходности какой, а потому, что вы отстранили святотатца от престола патриаршего и начали против него вести следствие.

— Премного злы и беспощадны словеса твои, но и справедливы вельми, — опять нахохлился митрополит. — Про портки, измаранные, это ты метко выразился, — с явной неохотой признался Евфимий, — да, вот только я опасаюсь, что в процессе стирки мы выплеснем и ребенка вместе с грязной водой.

— Ну, ты даешь, отче! — хохотнул Афанасьев. — Кто же стирает портки вместе с ребенком?! Ты с него их сначала сними, да откинь пока куда подальше. А уж, когда он очутится у тебя в руках голеньким и плачущим от унижения, неудобства и холода, тут-то и окунай его в лохань! Понял ли аллегорию?

— Как не понять? — пожал плечами митрополит. — Предлагаешь перед помывкой выставить голый срам на всеобщее обозрение?

— Сам ведь знаешь, что любое очищение подразумевает под собой и срам, и стыд, и покаяние. Без этого никак уж не обойтись, — развел руками Валерий Васильевич. — Кстати, — спохватился он, — если уж мы заговорили о стыде и сраме, что там случилось на самом деле с прежним Патриархом, как там бишь его, Алексием, вроде бы?

— Следствием был установлен несчастный случай, — вновь неопределенно пожал плечами Палий.

— Ну да, ну да, — саркастически покивал головой Афанасьев. — В таком разе, разреши-ка мне в твоем присутствии сделать один звоночек?

— Звони, — милостиво разрешил священник. — Извини, я бы отошел в сторонку, да некуда — обвел он рукой невеликое помещеньице.

Валерий Васильевич сунул руку во внутренний карман пиджака (с момента ухода в отставку он одевался исключительно в гражданское) и достал оттуда коммуникатор. Рыться в «телефонной книге» не стал, ибо и так знал набираемый номер наизусть. После нескольких продолжительных гудков, на том конце взял трубку мобильника Николай Павлович.

— Николай Палыч, я наверное тебя сейчас отвлекаю от важного и любимого занятия, но мое дело к тебе уж больно срочное, — загудел Афанасьев, сдабривая свой голос заискивающими нотками.

— Слушаю вас, Валерий Васильевич с вниманием. Помогу, чем могу, — обнадежил жандарм повелителя Всея Руси.

— Я сейчас нахожусь в Храме Христа Спасителя. До начала Поместного Собора осталось минут пятнадцать. Битва предстоит нешуточная.

— Понимаю, — коротко бросил Тучков.

— Так вот, что я хотел у тебя спросить, Николай Палыч, ты случаем не в курсе, что там на самом деле произошло двенадцать лет тому назад с предыдущим Патриархом Алексием Вторым?

— Случайно — нет, а вот специально — да, в курсе. Именно мне было тогда поручено лично заняться этим делом, я тогда только-только занял должность начальника следственного управления, — окунулся в воспоминания молодости Председатель КГБ.

— Ну и что ты можешь сказать о том деле, хотя бы вкратце? — поторопил его Афанасьев.

— Если вкратце, то темное и грязное было дело, — не замедлил тот с ответом.

— Хм, — хмыкнул Верховный, — весьма информативно. А если чуть приподнять завесу?

Афанасьев не стал включать «громкую» связь, но в маленькой и пустой келье всё было хорошо слышно и так, поэтому митрополит затаив дыхание навострил уши, чтобы не дай Бог, не пропустить чего-то важного для себя. Он даже чуть-чуть склонил голову набок, чтобы было лучше слышать говорящего на том конце Тучкова.

— Я хорошо помню все детали этого дела. Официально смерть Патриарха произошла в результате стечения целой цепочки трагических обстоятельств. Якобы во время принятия ванных процедур ему вдруг стало плохо с сердцем, он поскользнулся и упал, попутно ударившись головой об край ванны, в результате чего произошла травма черепа, повлекшая за собой летальный исход. Но всё это — ерунда на постном масле. Это было классическое «идеальное» убийство, разыгранное, как по нотам.

— Тебя что-то насторожило в результатах вскрытия?

— Да, ё…. твою мать, — невольно вырвалось изо рта Тучкова неприличное ругательство, — не было никакого вскрытия! Из самой администрации Президента прибежал нарочный с письменным запретом от Самого на проведение мероприятий по вскрытию тела.

— Он как-то объяснил запрет на вскрытие? — продолжил играть роль опытного «следака» Валерий Васильевич.

— Угу. Типа мол при жизни Патриарх отличался праведностью в поведении и чистоте помыслов, а потому-де не исключено, что впоследствии его могут причислить к лику если и не святых, то блаженных.

— И?

— И значит, негоже копаться во внутренностях почти святого угодника. Или как их там ещё называют? — продолжал негодовать много лет спустя жандарм.

— А почему ты назвал это классическим идеальным убийством? — поинтересовался Афанасьев.

— Потому что там все развивалось по сценарию много раз описываемому в классических детективах, где убийство происходит в запертой изнутри двери.

— Расскажи, но только кратенько, а то нам уже скоро идти, — потребовал диктатор и чуть прибавил громкость динамика, чтобы Евфимий окончательно не свернул себе шею.

— Патриарх, видимо, уже давно чуял, что его хотят устранить, поэтому был крайне недоверчив во всем — начиная от приема пищи и кончая личной охраной, на которую, кстати, не шибко-то и надеялся. Особенного недоверия заслужил митрополит Нафанаил. Видимо, у них уже были стычки. Из-за этого тотального недоверия у него развился синдром преследования, который приобрел гротескные черты. Он постоянно запирался на все запоры, когда находился один в помещении. Так было и в этот раз. Он, пойдя в ванную, заперся там, на ключ, как обычно. Именно поэтому между наступлением смерти, которая произошла, ориентировочно, около полуночи и нахождением тела прошло более восьми часов — пока стучали, пока взломали дверь. Предварительный осмотр тела показал, что черепная травма стала следствием сильного удара в висок тупого предмета. И, тем не менее, смерть наступила не сразу. Он еще пробовал оказать сопротивление. Кругом было полно кровищи. Она была в ванной, на полу, на кафельной стене. Руки покойного тоже все были в крови. Даже на одежде Патриарха, что лежала на тумбочке, была кровь. И кругом были кровавые отпечатки от ладоней, от пальцев. Мы провели предварительную дактилоскопию покойного. Большинство кровавых, да и просто отпечатков в ванной комнате, принадлежали ему самому. Он вообще не любил, когда кто-то кроме него посещал это место. Но вот несколько отпечатков, к тому же кровавых, принадлежали не Патриарху.

— Ага, значит, если они кровавые, то, следовательно, появились не до и не после убийства, а во время оного, — глубокомысленно заключил Верховный.

— Верно, так как ворвавшиеся в проломленную дверь ничего трогать не стали, за исключением самого тела Патриарха, а, значит и кровавых отпечатков на стенах оставить не смогли, — поддержал Тучков диктатора в его мнении.

— Ну, вы хоть смогли взять отпечатки у прислуги, которая в тот день находилась в покоях Алексия? — нетерпеливо вопросил Афанасьев.

— Да. У всех служек отпечатки взяли и, естественно, никакого сходства с оригиналом не обнаружили. Но, что удивительно, когда мы решили расширить круг подозреваемых, а для этого снять отпечатки пальцев всех, кто был на подворье в этот и предыдущие дни (на основании записей журнала посещений), то нам опять вставили палки в колеса. Из Генпрокуратуры, которая, собственно, и занималась этим делом, (мы-то, так, на подхвате и в силу служебного долга участвуем в расследовании убийств первых лиц государства) пришло строгое предписание прекратить повальные проверки, ибо церковники жалуются на неразборчивость методов и бросание тени недоверия на всю их братию.

— И какой вывод вы сделали из этого? — опять встрял Афанасьев в рассказ Николая Павловича.

— Элементарный, — хмыкнул жандарм. — Убийца был не наемным, как мы вначале предполагали и опасались. Убийца был из приближенных к Его Святейшеству. Причем, этот «свой» был в немалых рангах, раз сумел продавить такое решение Генпрокуратуры.

— Вы выявили того, кто накропал подобную «слезницу» в Генпрокуратуру? — продолжал разыгрывать из себя мэтра сыскного дела Афанасьев.

— Письмо было коллективным. Там было изрядное количество подписей.

— А не было ли там подписи нынешнего Патриарха? — гнул свою линию Валерий Васильевич.

— Кажется, была, но не из числа первых, — неуверенно подтвердил Тучков.

— Ну, ещё бы ей быть первой?! Это вам не гопник какой-нибудь, а матерый преступник, — ухмыльнулся в коммуникатор Афанасьев.

— Это, конечно, так, — не стал спорить кэгэбэшник, — но мне все время не давала покоя одна деталь…

— Какая?

— Я ведь с самого начала рассказа упоминал про закрытую дверь в ванную комнату, — продолжил повествование Тучков. — Ключи от ванной мы нашли при осмотре места преступления. А вот когда проводили опрос всех, кто в это время находился на подворье, то одна из горничных в монашеском чине, рассказала о некоторой странности, которая прямо указывает на убийство Первосвященника.

— Ну-ну?! — начал поторапливать жандарма диктатор.

— Патриарх, всегда, когда запирался от кого-нибудь, то непременно оставлял ключ в замочной скважине. А в этот раз связку ключей нашли в ворохе нижнего белья Патриарха.

— Хмм, и что всё это может значить? — подергал носом Афанасьев, находясь на этот раз в явном затруднении.

— А то и значит, — начал терпеливо пояснять Тучков, — что Патриарх сам открыл дверь своему убийце.

— Но ведь ты только что говорил, что у Алексия было стойкое недоверие к Нафанаилу. Вряд ли бы он стал по ночам открывать ему дверь, — усомнился Валерий Васильевич в гипотезе Тучкова.

— Значит, за дверью был кто-то ещё, кто пользовался маломальским доверием Патриарха и кому, тот не посмел, не открыть дверь, — жестко парировал сомнения шефа Николай Павлович. — Так что, всё укладывается в рамки классики детективного жанра. Злоумышленники постучали в дверь. На вопрос «кто там?», тот, кто пользовался относительным доверием, откликнулся, видимо, назвав весомую причину для столь позднего визита. А когда тот открыл дверь, то в дело вступил второй, который и ухайдакал старика. Вряд ли, тот второй, участвовал в непосредственном убийстве, иначе бы и его следы были на месте преступления. Но, по крайней мере, мы точно знаем, что он там был. Затем, наскоро отерев руки об одежду, сваленную на тумбочке, он, а точнее, они, подхватили связку ключей и заперли за собой дверь.

— Как же тогда объяснить связку ключей, оказавшуюся в ворохе одежд? — опять засомневался Афанасьев.

— Очень просто. Убийца Патриарха был в числе тех обеспокоенных его отсутствием, кто ворвался к нему утром. А в поднявшейся суматохе нет ничего проще, чем подложить связку ключей в стопку одежды.

— Был ли Нафанаил в числе ворвавшихся в ванную комнату? — прямо спросил Верховный.

— Да, — коротко ответил Малюта и тут же пояснил свой лаконичный ответ. — За ним послали сразу, как только обнаружили запертую дверь ванной комнаты. И он вместе с посыльным тут же прибыл на подворье.

— А был ли он в числе тех, кто был в покоях Патриарха накануне событий? — въедливо продолжил «допрос» Валерий Васильевич.

— Да, но не в самих покоях, а в патриаршей библиотеке, что находится в другом крыле здания. Будучи заведующим Отделом Внешних Сношений, он имел право на посещение патриаршей библиотеки в любое время. В холле, отделяющем крылья здания друг от друга, находится пост, мимо которого незаметно не пройти. Нафанаил покинул библиотеку в районе полуночи, о чем имеется запись в журнале посещений. Свидетелями его отбытия был, как дежурный на посту, так и два привратника, провожавшие его до автомобиля, — обстоятельно докладывал Николай Павлович.

— Что ты говоришь?! Надо же?! — мастерски сыграл удивление Афанасьев. — Коль, а Коль, — задушевно обратился он к своему церберу, — а тебе не кажется странным, что я, находясь совсем в другом месте от места происшествия, да еще через двенадцать лет, сумел-таки найти убийцу и его подельника?

— Вы полагаете, что подельник и есть тот, кто был в ту ночь на посту?! — воскликнул Тучков.

— Вы, Николай Палыч, демонстрируете просто чудеса своей проницательности, — ехидно заметил новоявленный Холмс.

— Ух, ты! — продолжал исторгать восхищенные и несвойственные своему аристократическому происхождению междометия потомственный дворянин.

— Дело осталось за малым, — перебил его восторги сыщик-любитель. — Нужно всего-то раздобыть отпечатки пальцев Нафанаила и сравнить их с кровавыми следами той злополучной ночи.

Все восторги Тучкова на этом моменте, будто бритвой отрезало:

— Увы, — печально произнес он, — все материалы этого дела были у нас изъяты по распоряжению моего тогдашнего начальника Пасечника. И наверняка уже давным-давно сгорели в камине его персонального кабинета, который теперь стал моим.

— Блин! Скверно-то как! — не сдержал эмоций Афанасьев. — Ну, да ладно, прокатило в прошлый раз, авось прокатит и ныне, — пробормотал он себе под нос загадочную фразу.

— Что-что? — откликнулась трубка в его руке голосом Тучкова.

— Вот, что, Николай Палыч. Лоханулся ты двенадцать лет назад, но сегодня тебе выпал шанс расквитаться за незаконченное дело с тем, кто тебя тогда переиграл. Поэтому слушай меня внимательно.

— Слушаю, товарищ Верховный, — сразу подобрался Председатель КГБ, отбросив всегдашнее свое ёрничество.

— Поднимай весь свой штат и спехом следуйте сюда. Перекрывайте все дороги и подъезды к Храму, чтобы ни одна мышь не проскочила. Отсюда есть подземный ход? — спросил Афанасьев у митрополита.

— Имеется, — быстро-быстро закивал Евфимий, почувствовав, какая крутая каша заваривается на его глазах. — Он проходит под Москва-рекой и ведет прямо к Храму Святого Николы на Берсеневке.

— Отлично. Палыч, ты слышал? Хорошо. Тогда перекрывай всё и там. Сюда, к центральному входу подгонишь автозак. И еще постарайся, как-нибудь, чтобы группа захвата не привлекая внимания, проникла на заседание Собора. Придется брать матерого преступника, возможно, что и вооруженного. В общем, всех впускать — никого не выпускать! До особого моего распоряжения.

— Двери, наверняка будут закрыты, — засомневался в благополучном исходе операции Тучков.

— У дверей будут наши люди. Они откроют и проводят, — пришел на выручку Евфимий.

— Слыхал? — опять обратился диктатор к жандарму. — Тогда сигналом к началу операции будут мои слова: «Время! Время!»

— Всё понял, Валерий Василич, — откликнулся Тучков.

— Тогда пожелай себе и мне удачи, — буркнул Афанасьев и, не дожидаясь ответа, выключил коммуникатор.

Затем поднес левую руку к лицу и посмотрел на свои часы:

— Ёкасука! Мы опаздываем уже на пятнадцать минут. Идемте скорее, отче! — воскликнул он, и бодро вскочив с лавки, кинулся вон из этого узилища.

10.10.2020 г., пос. Ново-Огарево, Резиденция Главы Высшего Военного Совета.

Было уже около семи вечера, когда он, наконец, выбрался на свежий воздух из удушающей атмосферы Поместного Собора. На улице было довольно темно, поэтому Валерий Васильевич, кляня себя на все корки из-за того, что опять не успел заехать за Вероникой, поспешил к машине. Наверное, ему следовало перед отбытием еще переговорить с Местоблюстителем, но положа руку на сердце, очень не хотелось этого делать, да и к слову сказать, за те шесть часов, что он провел в окружении бородатой братии, уже не хотелось никого из них видеть. Главный Храм России подсвечивался снизу прожекторами, расположенными по его периметру и это придавало ему еще больше величественности и мистицизма. Давненько Афанасьев не возвращался домой таким измотанным и опустошенным. И не сказать, что бегал по полигонам, и сидел за рычагами управления танком. Просто присутствовал на двух совещаниях, не таких уж и важных с точки зрения развития государства, а, вот, поди ж ты, как измаялся весь. Ехали в тишине. Михайлова он отпустил еще у Храма, «ядерная тень» в лице молодого капитан-лейтенанта хранила благоговейное молчание, Андрей Аверьянович и без этого являлся образчиком молчаливой созерцательности. Так что, ехать было достаточно комфортно, если бы не приставучие мысли, вертящиеся в голове. «Заколебал уже этот долбаный и бешеный режим! — думал он про себя. — С семи утра и до семи вечера! И ведь не мальчишка уже. Шестьдесят пять минуло, будто сон прошел, как и не было». Люди в его возрасте, а тем более полные генералы, уже сидят по своим дачкам, да удят рыбку в тихой речушке. Но ему вот выпало счастьице, что ни день, то участвовать в разборках, да г…о убирать за всякой швалью типа давешнего Патриарха. «И почему Артём не дал его придавить окончательно прямо на месте? Боится замарать остатки церковного мундира? Так его и без этого изгваздали в грязи, по самое не балуйся! И так понятно, что Палыч вытрясет из него всё, что накопилось за столько-то лет. Или Евфимий надеется на то, что уголовный процесс пройдет в закрытом режиме? Ну-ну» — размышлял он, закрыв глаза. «А, ведь в кои-то веки и для себя пожить охота на старости-то лет, — возвращались к нему мысли о собственной персоне. — Опять же, супруга молодая, хоть и незарегистрированная. Как ни крути, и ей надо бы внимание уделить. Ан, некогда! То одно, то другое». Спину ломит, как у грузчика с пристани. Ноги гудят, словно после марш-броска на тридцать километров с полной выкладкой. Хорошо, что в «Аурусе» спинка кресла откидывается далеко назад, в отличие от его прошлой машины и вытянуть ноги на всю длину. Тут хотя бы можно придать уставшему тулову почти что горизонтальное положение. До дома ехать минут сорок, поэтому надо постараться провести это краткое время с максимально возможным комфортом. С горечью приходилось констатировать, что если в подобном темпе он и дальше продолжит так жить и работать, то надолго его не хватит. В этом Вероника, безусловно, права. Впрочем, на долгую жизнь он и так не сильно рассчитывал, о чем честно признался Веронике еще в самом начале их отношений, на что получил сакраментальный ответ от молодой женщины, дескать, сколько не отпустит Бог, столько и надо принять с благодарностью, рачительно используя одолженное у Судьбы время. Пока размышлял о бренности бытия, то сам не заметил, как прикемарил. Проснулся уже, когда автомобиль стал выписывать крутые виражи на узких дорожках загородной резиденции. Тяжело, будто медведь после зимней спячки, сам и без посторонней помощи вылез из просторного салона автомобиля. Все эти проявления холопства, в виде открывания дверей дежурным офицером, он раз и навсегда запретил с первых же дней своего правления. С назойливой охраной, липнувшей при каждом его появлении на людях, поступил также, не давая ей воздвигать искусственный барьер между собой и людьми, ну, разве что только при поездках куда-нибудь за пределы государства. Но таких поездок за три с половиной месяца было — пересчитать по пальцам одной руки. На стенания начальника личной охраны по поводу небрежения собственной безопасностью отвечал всегда одно и то же:

— Если всерьез захотят убить, то и так убьют, невзирая ни на какую охрану.

Перед тем, как отпустить всех сопровождающих, уже привычно и тепло попрощался с начальником службы эскорта, Сан Санычем и Андреем. Капитан-лейтенант, не дожидаясь, когда Афанасьев по-медвежьи косолапя, взберется по ступенькам на крыльцо, шустро шмыгнул в дом, чтобы поскорей сдать дежурство своему сменщику, явно уже заждавшемуся.

Как и положено примерной жене военнослужащего, к коим он до сих пор причислял себя, несмотря на отставку, Вероника встретила его прямо в холле первого этажа. Крепко обнялись и поцеловались, ничуть не смущаясь дежурного офицера, сидевшего в огороженном и застекленном закутке. Тот, в отличие от «сладкой парочки» проявил надлежащее воспитание и такт, скромно потупив глаза и делая вид, что всё происходящее его ни в коей мере не волнует.

— Ты мне звонила? Прости…, — начал, было он оправдываться за отключенную связь, но она его перебила со смехом.

— Да, знаю. Ты был в церкви. Что?! Нагрешил, а теперь побежал каяться?! — с веселым прищуром поинтересовалась она, не размыкая своих сцепленных на его шее рук.

— А то, как же?! Согрешить, да не покаяться?! — заулыбался он ей в ответ, довольный тем, что не надо пускаться в длительные объяснения, а потом спохватился. — А ты, как об этом узнала?!

— Ох, и наивные же вы все, мужики! — не переставая улыбаться, покачала она свое хорошенькой головкой. — Ну, какая же жена главы государства не наладит отношения с начальником его личной охраны, чтобы быть в курсе всего происходящего?!

— А, ты, стало быть, наладила?! Ну и как?! — нахмурил он бровки, старательно делая вид, будто ревнует и сердится.

— Замечательно! А, ты, не ревнуй! — со смехом прижала она указательный пальчик к кончику его носа. — Я не стала обольщать его ради получения информации. Обошлась всего парою комплиментов. Вы, мужики, на них падки, больше чем мы. К тому же отцы-герои не являются героями моих романов.

— То есть, как это — отцы-герои? — не въехал в тему Афанасьев.

— Разве ты не знал, что твой начальник личной охраны — Александр Александрович Бартенев приходится родным отцом для пятерых детишек, и приемным отцом ещё для троих, взятых им из детского дома и усыновленных.

— Вот как?! — удивился Афанасьев тому, что этот факт ускользнул от его внимания. — Вот уж чего не знал?! Как же ты-то об этом узнала?

— Просто надо быть чуточку внимательнее к тем, кто тебя окружает, — наставительно и уже без улыбки сказала она, ловко избежав при этом ответа на заданный вопрос. — Ладно, иди, раздевайся и мой руки. Ужин уже ждет появления Вашего Величества. Настя с Петей уже заждались, но не садятся за стол без тебя.

— От чего, так? — удивился Валерий Васильевич.

— Там всё сам и узнаешь, — загадочно ответила Вероника, и лицо её, при этом, загадочно сияло.

— Ну-ну, — только и смог он вымолвить в ответ на затевающуюся интригу, спеша переодеться в домашнее.

Быстренько приведя себя в порядок, он предстал перед сородичами, уже сидевшими в небольшой, но уютной столовой, расположенной на втором этаже особняка. К семейному застолью был приглашён и Завьялов, только что принявший эстафету дежурства. Вообще говоря, после случая с сердечным приступом, в деле купирования которого каптри принял едва ли не главное участие, вся семья, не сговариваясь, приняла его в свои ряды, посчитав энергичного и прямолинейного человека своим сородичем, если и не по крови, то по духу.

Действительно, когда они с Павлом вошли, то увидели, что никто из домочадцев не притронулся к исходящим ароматными запахами тарелкам. Как и положено главе семейства, он уселся на свое законное место — у основания стола. По левую руку от него присела Вероника, а чуть дальше от неё Павел. По правую руку расположилась супружеская чета Вальрондов. Поприветствовав собравшихся домочадцев, он сразу отметил про себя, как лицо Насти покрывается легким румянцем смущения и радости.

— Т-а-а-к! — протянул он многозначительно, укладывая салфетку на колени. — Я вижу, что меня ожидает какой-то сюрприз?! Ладно, не томите. Что вы там, еще придумали? Давай, Настасья, колись, как у вас это принято говорить. Обещаю не сердиться и не топать ногами, — подбодрил он дочку, подмигивая правым глазом.

От этого подмигивания, та, только еще сильнее раскраснелась. Но улыбки мужа и Вероники (мачехой называть её язык не поворачивается), несколько приободрили её, и она, справившись с нахлынувшим волнением, чуть запинаясь, произнесла:

— В общем, так папа… Я, Петя… Нет, не так. Мы с Петей хотим тебе сказать, что ты скоро опять станешь дедушкой. Вот, как-то так, — вконец засмущалась Анастасия.

Всего пару секунд Афанасьев пребывал в застывшей задумчивости. Была у него такая скверная черта, которую уже не раз подмечали окружающие. До него не сразу доходил смысл полученной информации, поэтому он не успевал сразу переварить её суть, за то и получил от сослуживцев меткое прозвище «тяжкодума». Но к чести его, надо сказать, что сегодня эта «пауза» была достаточно кратковременной. После того, как он понял, о чём идёт речь, его лицо расплылось в широчайшей улыбке и он, роняя салфетку с колен вскочил, чтобы кинуться целовать свою любимую дочурку.

— Радость! Радость-то какая! — приговаривал он, обнимая Настю, которая теперь заливалась звонким смехом. — Петр! Что же ты стоишь?! — набросился он на зятя. — Это же дело надо как-то отметить! Беги ко мне в кабинет и принеси чего-нибудь подходящего из того, что есть в барной стойке!

Зятя не надо было упрашивать по сто раз, поэтому он, сияя, как именинник, стремглав бросился по указанному маршруту.

— Только не слишком крепкого! — донесся до него веселый голос жены. — А то, знаю я вас! Вам бы лишь повод найти!

Пока Петр выбирал напитки, подходящие к случаю и соответствующие фужеры, Афанасьев принялся тормошить дочь, расспрашивая её о подробностях:

— Давай, рассказывай! — требовал отец, всё ещё находясь в порыве восторга. — Что?! Как узнала?! Какой срок?!

— Да, что тут рассказывать?! — всплеснула дочь руками. — Я, признаться, и сама не ожидала от себя такого. Думала, что уже и не смогу. А оно вон как получилось. Костя узнает, скажет, что мать с ума сошла на старости лет-то! Даже неловко как-то. Я ещё вчера подумала об этом, когда меня прихватило при виде копченых осетров. У меня ведь раньше никогда не было такой реакции на рыбу. Ну, вот, я вечером и поговорила с Вероникой…

— Да, — подхватила та моментально, недосказанную мысль Анастасии. — Я ей и говорю: «А ты, подруга, случаем не тяжелая?»

— А я ей отвечаю, — приняла эстафету дочь. — Да не может этого быть. Но та уперлась. В общем, мы посоветовались и решили, что я сегодня после уроков пойду к гинекологу, тем более, что приступ тошноты опять утром повторился. Я Пете решила пока ничего не говорить, прежде чем не покажусь врачу. Пошла после обеда в платную клинику, там без очереди и анонимно. Осмотрели, сделали УЗИ. Шесть недель. Вот так вот. Так что, где-то в конце мая будем ждать прибавления семьи Афанасьевых.

— Вальрондов, душечка, Вальрондов! — раздалось от дверей, где стоял Петр, держа подмышкой приличных размеров бутылку, а в руках пять фужеров.

— Вальрондов-Афанасьевых! — тут же пригасил спор Валерий Васильевич, поднимая кверху указующий перст.

Не медля ни секунды, разлили по фужерам содержимое оригинальной бутылки матового стекла, коим оказалось российское игристое вино под названием «Высокий берег». Долго поздравляли и надавали кучу пожеланий ей самой и будущему ребенку. С удовольствием опорожнили всё до капельки. При этом, Петр заботливо, но настойчиво проследил, чтобы Настя даже и не думала налить себе повторно. Ласково улыбаясь, он демонстративно отодвинул от неё фужер, приговаривая:

— Ну, будя-будя. Нечего ребенка приучать к спиртному.

— Правильно-правильно, — поддержал его тесть. — А мы, пожалуй, пропустим еще по одной за здоровье будущей мамы, — окатил он пристальным взором свою суженую.

Та правильно истолковала его вопрошающий взгляд и не отводя глаза в сторону ответила на него со значением:

— Ничего. И за нами дело не заржавеет. Дай срок.

— Дай-то Бог, — эхом отозвался он на её уверенное предположение. Они молча чокнулись, и мелодичный звон хрусталя сопроводил этот жест.

Дальше началось шумное и веселое застолье, сопровождаемое опять высокопарными пожеланиями и немного смешными житейскими историями на эту тему. Одно из таких пожеланий, произнесенных самой виновницей торжества, особенно пришлось всем по душе. Поднявшись со своего места с бокалом, в который заботливой рукой мужа был налит «Тархун», она напророчила, и сама не подозревая о том:

— Я хочу, чтобы всё дети, уже рождённые и пока еще не появившиеся на свет, вдруг очутились в таком мире, где нет голода, войн, природных катаклизмов и иных катастроф, где нет материнских слез и где никому не надо будет сожалеть о прошлом и бояться за будущее. Я, конечно, всё понимаю, и мои речи могут показаться вам глупыми и наивными, но у меня сейчас такое настроение, при котором хочется обнять всех деток на свете и укрыть их от всех бед и невзгод.

Эту её простую речь все присутствующие восприняли с огромным энтузиазмом. Все дружно встали со своих мест и в знак согласия подняли кверху наполненные бокалы перед тем, как чокнуться ими. И тут, лицо Афанасьева исказила гримаса. Он неожиданно скривил губы, наморщил лоб, как будто его только что озарило какое-то воспоминание. Его лицо опять изменилось, приняв несколько виноватый вид и он, начав бормотать совершенно нелепые извинения о том, что ему позарез надо срочно сделать один важный-преважный звонок, вышел из-за стола и решительной походкой направился к выходу, велев продолжать без него. Павел Геннадьевич, дернулся было идти за ним, но тот только отмахнулся:

— Сиди-сиди, я только до пункта связи и обратно.

Но прежде чем спуститься на цокольный этаж особняка, где находился пункт ЗКПС (закрытого канала правительственной связи), он достал свой коммуникатор, и слегка щурясь (старческая дальнозоркость давала о себе знать), начал рыться в списке привилегированных абонентов. Рылся недолго, быстро отыскав фамилию Вострецова. Глянув на свои часы, убедился, что время еще не совсем позднее, нажал на кнопку «вызова». Долгие гудки подсказывали, что абонент либо не хочет брать трубку, либо находится вне досягаемости мобильного аппарата. Однако Афанасьеву было не занимать настойчивости и некоторого нахальства, поэтому он продолжил свои попытки связаться с академиком. Его упорство, в конце концов, было вознаграждено по достоинству. И где-то, примерно на тридцатом гудке, Игорь Николаевич соизволил сказать, привычные для любого уха слова:

— Алло, я вас слушаю.

— Здравствуйте, Игорь Николаевич, это вас Афанасьев беспокоит. Простите, что звоню в столь позднее время.

— А-а-а, — протянул академик, — как же, как же, узнаю голос вождя и отца всех народов! — не без привычного уже ехидства воскликнул ученый. — Ничего страшного, я еще не собирался ложиться спать, просто засунул телефон далеко и никак не мог его отыскать. Что-нибудь случилось? — быстро перешел он на деловой тон.

— Не волнуйтесь, Игорь Николаевич, ничего экстраординарного не произошло, — продолжил «фирменным» заискивающим голосом диктатор, — просто я хотел извиниться перед вами.

— Извиниться? Но за что?! — искренне изумился корифей, лихорадочно соображая, в чём таком провинился перед ним главарь хунты, что ему вдруг приспичило названивать в полдевятого вечера.

— Помните, неделю назад, в гостинице мы с вами беседовали на известную вам тему, и я клятвенно пообещал связаться с вашим коллегой — Алексеем Сергеевичем?

— А, ну да, ну да, припоминаю. Был такой разговор. Одной нашей знакомой очень остро понадобилась помощь физика-практика, — не стал называть имя Бабы-Яги Вострецов, прекрасно осведомленный о том, что даже по закрытой линии связи не стоит слишком уж сильно откровенничать по узкопрофессиональной тематике.

— Так вот, я тут закрутился, и совсем голова у меня набекрень съехала с этими государственными заботами, поэтому и позабыл выполнить своё обещание, — продолжал изображать (а может и не изображать) раскаяние Валерий Васильевич.

— Что же вам мешает исправить свою оплошность? — не слишком-то любезно поинтересовался Вострецов.

— Я, как раз по этому поводу и звоню вам, — оставил без внимания колкость академика Афанасьев. — Вот, думаю, если я сейчас ему наберу, то не нарушу ли его планы на поздний вечер? Как вы думаете, он уже отдыхает?

— Так, сейчас, сколько времени? — спросил старик сам себя. — Ага, полдевятого. Значит, у них там, на час позже, — вслух принялся он размышлять, пока диктатор внимательно его слушал. — Думаю, что он еще не лёг. Мало того, я полагаю, что он всё ещё может быть на объекте. Так, что звоните, не бойтесь, — подвел он итог своим размышлениям и добавил. — Возможно, что он уже ждет вашего звонка.

— Как так?!

— Я позавчера прилетел оттуда. Опять возил необходимые детали, — пояснил он. — И скажу вам честно, у меня был с ним разговор на эту тему.

— Вы хотите сказать, что ввели его в курс дела?! — подпустил нотку недовольства в голос диктатор.

— Нет-нет, — поспешил оправдаться в его глазах академик. — Всё в пределах допустимого! Я же не первый год на свете живу и знаю, что такое государственная тайна. Просто я у него ненавязчиво поинтересовался, не желает ли он хотя бы на время сменить направление деятельности. Да и, честно говоря, не мешало бы ему сменить климатическую зону обитания. А то нехорошо получается: мы всё время были вместе, а теперь я тут прохлаждаюсь, а он там — в разбитом поселке. И супруга его тут, одна без него.

— И как он отреагировал на ваше предложение?

— С известной долей скептицизма, — вздохнул Игорь Николаевич. — Он из породы тех упрямцев, которые доводят до конца все свои уже начатые дела. Моя школа-с, — не без доли гордости произнес он последнюю фразу. — Впрочем, когда я намекнул ему, что у вас имеются особые виды на него, то он весьма заинтересовался причиной вашего интереса к нему.

— И вы посчитали своим долгом всё же приоткрыть завесу тайны? — принялся уточнять Афанасьев.

— Никоим образом! — возмутился Вострецов. — Я просто намекнул ему, что в скором будущем, его практические навыки конструктора сверхсложных систем, возможно, понадобятся в другом месте. И я посоветовал ему, если поступит такое предложение по смене профиля деятельности, не отказываться с порога.

— И всё?

— Истинный крест! — не моргнув глазом соврал ученый муж.

— Ну, ладно, — сделал вид Афанасьев, что поверил словам Вострецова. — Я тогда сейчас свяжусь с ним. Помнится, когда он прилетал в Москву на награждение, мы договорились со службой безопасности о том, что ему будет предоставлено право иметь индивидуальный аппарат связи с Большой Землей.

— Верно, — подхватил Игорь Николаевич. — Специальный мобильный телефон с системой квантового шифрования, привязанный к геостационарному спутнику связи у него имеется.

— А не подскажете номерок, случаем, а то что-то мне неохота искать его через специальные структуры. Конспирация, понимаете ли, такая вещь, без которой даже Ленин не смог обойтись, хе-хе, — позволил себе Афанасьев слегка посмеяться над своими «молчи-молчи».

— Охотно поделюсь, минутку, — засуетился на том конце «сверчок». — Записывайте.

— Давайте, — ответил Верховный и приготовился нажимать цифры, которые стал ему диктовать Вострецов.

Цифр было на удивление много. Так, что несколько раз приходилось останавливаться, чтобы перепроверить надиктованное. Длительная процедура закончилась нажатием кнопки «память».

— Кстати, — спохватился академик, закончив надиктовывать цифири, — я и сам забыл выразить вам свою искреннюю благодарность…

— За что? — пришел черед задавать недоуменные вопросы диктатору.

— За то, что посоветовали обратиться к Игнатию Олеговичу.

— Игнатию Олеговичу? — задумчиво повторил Афанасьев, силясь припомнить носителя этих инициалов.

— Шерстобитов, — назвал он однофамильца династии его личных водителей. — По поводу защиты от «дураков».

— А-а-а! — наконец вспомнил Верховный ученого матерщинника, сильно пополнившего в свое время его словарный запас часто употребляемыми выражениями портовых грузчиков. — Теперь вспомнил! Значит и вам пошло на пользу это знакомство?!

— Ещё как! Он и его институт уже вчера принялись разрабатывать необходимые устройства и алгоритмы для воспрепятствования несанкционированному вмешательству в логические цепи. Очень, очень приятный и эрудированный человек. Таких людей сейчас редко встретишь.

— Это верно, — согласился Афанасьев с характеристикой, выданной Вострецовым. — Вот видите, — не без гордости сказал в трубку Афанасьев, — и мы — диктаторы, иногда можем быть полезными обществу.

— Разумеется! — с жаром подхватил академик, не оценив самоиронию Афанасьева.

После этого собеседники перекинулись ещё парой ничего незначащих слов и тепло распрощались, пообещав друг другу поддерживать связь.

Закончив разговор с ершистым, но уже ставшим таким дорогим для него человеком, Валерий Васильевич стал спускаться на цокольный этаж, где находился специализированный пункт связи. Конечно, поговорить с Боголюбовым можно было и отсюда. Но чем чёрт не шутит? Он слыхал, что уже давно изобретены средства прослушки, которые могут считывать даже малейшие вибрации с окон, возникающие в результате колебания воздуха при разговоре. Его, конечно, уверяли, что стекла двойные и с металлическими невидимыми прожилками, принимающими на себя все колебательные процессы, но он был человеком старой закалки, считавшим, что лишняя осторожность никогда не повредит. И уж наверняка ухо Большого Брата не обошло своим вниманием его загородную резиденцию. Спустившись вниз по крутой винтовой лестнице, он очутился в широком, но низковатом коридоре, по обе стороны которого тянулись до самого конца запертые и порой бронированные двери в какие-то технические помещения, о назначении которых он имел смутные представления. Однако то помещение, куда он направился было ему хорошо известно. Он уже не раз пользовался услугами правительственной связи, когда надо было с кем-то связаться, придерживаясь сугубой конфиденциальности. Войти в пункт связи было тоже делом весьма не простым. Требовалось не только нажать на кнопку звонка, но еще и пройти процедуру идентификации личности, приставив своё правое око к специальному окуляру для считывания и дальнейшего сличения радужной оболочки глаза с тем оригиналом, что хранился в электронной памяти запирающего устройства. После того, как все необходимые процедуры были пройдены, массивная бронированная дверь сама неслышно отворилась, пропуская его внутрь помещения. Всё пространство небольшой комнаты было сверху и до самого низа забито аппаратурой неизвестного предназначения. И все это техническое нагромождение было живо какой-то своей особенной машинной жизнью. Все вокруг перемигивалось лампочками, диодами и прочими элементами освещения и сигнализации. Приборы и аппаратура скрипели и пощелкивали, иногда издавая ну очень экзотические звуки на манер кошачьего мяуканья и барсучьего фырканья. На ЖК-мониторах, что расположились по стенам, то и дело появлялись непонятные графики, либо знакомые Афанасьеву экраны РЛС, но неизвестно для чего установленные здесь. А еще присутствовал характерный запах канифоли — вечной спутницы любого радиолюбителя. Вообще, когда ему приходилось здесь бывать, он всегда ловил себя на мысли о том, что находится в рубке инопланетного корабля, управлять которым он не рискнул бы ни за какие коврижки. Посреди всего этого технического совершенства стоял вытянувшись возле стола, как на плацу, молоденький курносый и веснушчатый старший лейтенант с глазами цвета васильков. На столе лежали дымящийся паяльник и шелестевшая страницами раскрытая книга, которую он, видимо, читал на досуге. Имени офицера связи Афанасьев не знал, да, в общем-то, и не стремился к подобным знаниям, но его так и подмывало воскликнуть: «Здравствуй, Иван — крестьянский сын!» Но сдержавшись от невольного порыва, произнес вслух:

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант! — полуофициально поздоровался он с юношей.

— Здравия желаю, товарищ Глава Высшего Военного Совета Российской Федерации! — как и положено, ответствовал тот без отдачи чести, так как был без головного убора.

— Ну, буде-буде, мы тут не на плацу, да и я уже не в форме, — добродушно буркнул он, подавая руку для пожатия.

Несмотря на юношеский вид, рукопожатие его было крепким искренним, что весьма приглянулось Валерию Васильевичу, привыкшему к показной робости подчиненных.

— И не скучно тебе, сынок, сидеть тут день-деньской одному и взаперти, где всё вокруг гудит и квакает? — сразу перешел он на отеческий тон.

— Да, нет, товарищ Верховный, — развел старлей руками, окинув помещение взглядом, — я уже привык к одиночествам дежурства. Это поначалу было немного не по себе, а сейчас — даже нравится. Это же удобно очень, когда все вокруг издает звуки. Сразу можно понять: что, где и как функционирует.

— И всё-таки, наверное, скучновато тут одному-то? — продолжал допытываться Афанасьев, подойдя к столу. — Чем время коротаешь? — кивнул он на остывший паяльник и шелестящую страницами книгу.

— Люблю возиться с техникой, паять, собирать, конструировать, — мотнул он головой в сторону остывающего паяльника. А ещё книги читать, только не новые, что на планшетах, а старые, настоящие, в переплетах, — заметил тот кивок диктатора в сторону неуставного, но не запрещенного им предмета. — Слушать музыку и смотреть телевизор — категорически запрещено регламентом, а книги никому не мешают, да и для самообразования, как раз подходят.

— Вот, как? И что же ты выбрал в качестве пособия к самообразованию? — полюбопытствовал Верховный. — Можно посмотреть?

— Конечно-конечно, — заторопился молодой человек, с готовностью протягивая диктатору свою книжку.

— О-о-о! — не смог скрыть своего искреннего удивления Афанасьев, ожидавший столкнуться с типичным образчиком творчества профессиональных графоманов. — Я-то думал, что это будет нечто вроде Толкиена или на худой конец незаслуженно популярного Акунина, а тут, смотри-ка — Валентин Саввович Пикуль. Признаться, молодой человек, я приятно удивлен вашим нетривиальным выбором.

— Не знаю, — залился краской смущения юный офицер от нежданной похвалы от Самого, — но мне кажется, что сейчас не хватает именно таких вот книг для воспитания самосознания и чувства сопричастности к великой истории своей страны.

Сказал и еще сильней засмущался он от, как ему самому показалось вычурного пафоса своего ответа.

— Нет-нет, сынок, ты всё правильно сказал. Именно таких вот книг нам сейчас и не хватает. Хватит современной молодежи ровняться на выдуманных героев зарубежного фэнтези, когда и нас имеются свои, к тому же вполне реальные. Слишком уж переели мы в 90-е этого чтива, утратив свою связь с великими предками и тем самым потеряв веру в свои собственные силы, — принялся вдруг пафосно вещать Афанасьев. — Не пресловутая Распределяющая Шляпа должна указывать каждому его стезю. Нет, и никогда не будет никакой предопределенности, делающей всю оставшуюся жизнь бессмысленным набором поведенческих матриц. Только сам человек может и должен определять свой жизненный путь и призвание. Мы сами должны творить историю, как наши предки, спотыкаясь на этом пути, падая, разбивая в кровь носы и снова вставая, уважая чужое мнение и в то же время, не боясь спорить с уже признанными авторитетами. И только так ты сам сможешь стать авторитетом, признаваемым всем обществом.

— И я смогу?! — нежданно вырвалось у мальчишки. — Но кто я такой, чтобы спорить с авторитетами? Даже вот с вами, например?! Вы — Верховный Правитель, а я — дежурный оператор пункта связи. По сути, «телефонная барышня». А ведь так хочется сделать, что-то очень и очень важное и нужное для людей, для человечества.

Старлей с таким жаром выплеснул наружу свои эмоции, что сразу было видно, насколько сильно донимают его подобные размышления.

— Конечно, можешь! — поддержал его порыв Афанасьев. — Это я, сегодня Глава, а завтра, Бог даст, пенсионер, сидящий на лавочке и кормящий голубей хлебным крошевом. А у тебя вся жизнь впереди. Я вполне себе представляю, что именно ты изобретешь устройство способное наладить общение между нами и самыми далекими цивилизациями Вселенной. И будут тебе названивать какие-нибудь щупальцеобразные из Крабовидной Туманности с просьбой разъяснить суть учения о детерминизме.

— Правда, такое может быть?!

При произнесении последней фразы на веснушчатом лице старшего лейтенанта отобразилась улыбка — светлая и где-то даже немного беззащитная в своей непорочности, как у ребенка. Она тронула начинающую черстветь душу Афанасьева до самой глубины. Он шестым своим чувством понял, что перед ним стоит очень порядочный, а потому и очень чистый человек.

— Да. И если твоя мечта, к исполнению которой ты приложишь определенные усилия, будет такой же светлой и чистой, как твоя улыбка, то она непременно сбудется. Я тебе обещаю.

— Спасибо, товарищ Верховный! — опять озарился внутренним сиянием связист.

— Вот и договорились, — улыбнулся Афанасьев. — А сейчас у меня к тебе будет не совсем обычная просьба. Мне тут в твоём защищенном от прослушки помещении надо поговорить с одним выдающимся ученым…

— По поводу связи между галактиками?! — ахнул старлей.

— Да, нет, — усмехнулся Афанасьев, а потом, подумав, добавил, — хотя, в принципе, это не исключено. Во всяком случае, тематика его работ лежит примерно в той же плоскости.

— Ого! — только и смог вымолвить восторженный юнец.

— Да, — подтвердил Афанасьев, — но только это пока большой-большой секрет, который тебе пока рано знать.

— Я понимаю, — горько вздохнул тот, опустив плечи.

— Но я обещаю, что поговорю насчет тебя. И возможно, что кое у кого появится шанс приобщиться к тем, кто творит историю. И ты станешь на один шаг ближе к исполнению своей мечты.

— Ой, спасибо огромное! — вновь преобразился молодой связист.

— Не спеши с благодарностями. Я еще пока ничего не сделал для тебя, — добродушно проворчал Валерий Васильевич. — Да, так вот, что касается конфиденциальности. Пока ты не приобщился к ограниченному числу посвященных, то не в службу, а в дружбу, погуляй малость в коридорчике, разомни ноги. А я, тем временем, поговорю с ученым человеком.

— Вообще-то, мне запрещено покидать вверенный пост…, — нерешительно начал офицер, столкнувшийся с неразрешимой дилеммой.

Но Афанасьев сам пришел ему на помощь:

— «Не держись Устава, аки слепой плетня», — напомнил он ему расхожую фразу, приписываемую царю Петру. — К тому же, по Уставу, так чтимому тобой, приказы вышестоящего начальства выполняться должны беспрекословно. А я пока что еще — твой начальник, как ни крути.

Сомнения, только что боровшиеся в душе младшего офицера испарились, как капли росы под лучами Солнца и он, прищелкнув каблуками, подобно заправскому служаке, отчеканил:

— Есть, пойти погулять в коридоре! — бодро отрапортовал молодой романтик, а потом, чуть задержавшись, добавил. — Если что, товарищ Верховный, то вы меня кличьте, я тут, неподалеку буду гулять.

— Ладно-ладно, ступай, — улыбнулся ему вслед Афанасьев.

Дождавшись, когда за мальчишкой закроется дверь, он достал коммуникатор и, тихонько чертыхаясь про себя за то, что потерял столько времени на отвлеченные беседы, торопливо извлек из телефонной памяти нужный номер. Не успел он приготовить подобающие слова извинений за поздний звонок, как трубка отозвалась бодрым голосом еще не спавшего человека:

— Слушаю, вас.

— Здравствуйте, Алексей… ммм, — запнулся диктатор, мучительно припоминая отчество Боголюбова, которого-то и видел всего лишь раз в жизни на церемонии награждения.

— Сергеевич, — пришел к нему на выручку любезный собеседник. — Здравствуйте, товарищ Верховный!

— Ой, как вы меня сразу узнали?! — обрадовался Афанасьев сообразительности и такту Боголюбова.

— У вас очень характерное произношение коренного калижанина, к тому же я ждал чего-то на подобие вашему звонку. Просто не думал, что это вы сами будете мне звонить, — пояснил проницательный ученый.

— И вправду, мои предки из Калужской губернии. Это вы здорово подметили. Вы уж простите меня, что звоню поздно, но Игорь Николаевич уверил меня в вашей принадлежности к совам, — начал извиняться было Афанасьев.

— Ничего-ничего. Всё верно, — прервал его поток Боголюбов. — Я, действительно еще не ложился. Мало того, — усмехнулся он в трубку, — я даже ещё не дома. Мы только что закончили совещание по текущим делам.

— Вот и чудненько! — раздалось в ответ. — Тогда и я не стану растекаться по древу. Как я понял, у вас уже был предварительный разговор с Игорем Николаевичем?

— Да. Он на днях был у нас. Привез очередную партию заказанных деталей. Остановился у меня. И у нас была с ним пространная беседа, из которой я толком так ничего и не понял. Он уговаривал меня сменить профиль занятий, а заодно намекал на возможный звонок «сверху».

— Отсутствие конкретики в вашей с ним беседе объясняется тем, что у нашего дорогого академика не было достаточных полномочий для прояснения ситуации. Сами понимаете, люди, связанные подписками о неразглашении не могут делиться полученной информацией с непосвященными.

— Это мы знаем. Не первый десяток лет ходим в «секретчиках», — вставил Алексей Сергеевич.

— Так, что вы не обижайтесь на своего коллегу. Это я попросил его провести с вами предварительную беседу, чтобы выявить ваш настрой.

— Как же я могу обижаться на своего учителя? — удивился Боголюбов. — Всеми знаниями, коими я владею, я обязан исключительно ему.

— И это правильно, — согласился Афанасьев. — Теперь вот настал мой черед прощупывания ваших умонастроений.

— Что-нибудь случилось? — насторожился Алексей.

— Нет-нет, не волнуйтесь, ничего такого не произошло, — поспешил успокоить его диктатор. — Но благодаря вам, может и произойти.

— Вы меня, определенно интригуете, — не стал скрывать своего любопытства ученый.

— Ага! — по-простецки подтвердил его догадку Верховный. — Но для начала, я всё-таки прозондирую почву. Не возражаете?

— А, давайте, — принял игру Алексей.

— Как у вас продвигаются дела? — зашел издалека Валерий Васильевич, хотя прекрасно был осведомлен о текущих делах.

— Динамично, — ответил Боголюбов. — Наша главная стационарная установка принята в опытно-боевую эксплуатацию по результатам прошедших событий, несмотря на незавершенность некоторых испытаний. Сейчас готовим её к испытаниям на работу в режиме круговой обороны.

— Это как? Заставите её крутиться на манер локатора.

— Нет, что вы!? Это крайне непродуктивно. Подобный вариант мы отвергли с самого начала, ибо он ненадежен с точки зрения времени реагирования. Противник наш ведь тоже не дремлет, а потому мы обязаны учитывать его способность вскоре создать и свой гиперзвук. Сейчас установка в режиме сканирования охватывает сектор примерно в 150˚, а в режиме боевого применения, что-то около 90˚. Так вот, у нас появилась идея так перераспределить исходящий поток протонов, чтобы он в режиме сканирования истекал в противоположные стороны одновременно. И при всём при этом вес и габариты установки не должны быть увеличены ни на йоту, — принялся со знанием дела объяснять Боголюбов.

Сразу было видно, что эта тема была очень ему близка, поэтому даже в разговоре с Главой государства он не преминул усесться на своего любимого «конька», считая, что слушающая сторона тоже проникнется подобным энтузиазмом. Впрочем, Афанасьеву, с недавних пор начавшему увлекаться научно-фантастической литературой, воображения тоже было не занимать. Поэтому он без особого труда «въехал» в тему, поинтересовавшись:

— А в боевом режиме она у вас, что же, туда и сюда будет пулять одновременно? А если сзади свои будут?

— Это вы верно уловили! — обрадовался Боголюбов понятливости собеседника. — Но на этот случай мы предусматриваем автоматическое переключение или если сказать проще регулирование. Значит, чтобы в одном направлении поток слабой интенсивности — для сканирования пространства, а в другом — боевой интенсивности.

— И как продвигаются дела?

— Я же говорю, что готовим к испытаниям. Тут к нам недавно пополнение прибыло из толковых ребят, что недавно окончили МФТИ. Шустрые ребятишки со свежими идеями, которые мне не приходили в голову. Старею, видимо, — усмехнулся Боголюбов в трубку, однако совсем без сожаления, а даже с гордостью за молодое поколение. — А сегодня ещё прибыл сам академик Шерстобитов с помощниками. Говорит, что будут внедрять Искусственный Интеллект в нашу установку. Так что, работа кипит.

— А что там с Летающей Лабораторией? — дал понять Афанасьев, что по-прежнему в курсе основных работ.

— Тоже всё благополучно. Воздушный вариант установки, слава Богу, никак не пострадал, ибо находился еще на стапелях, а потому мы его не успели смонтировать на уничтоженном Ил-76. Ну, да, вы это и так знаете. А новый Ил, любезно предоставленный нам ВТА, мы уже приготовили к тому, чтобы разместить внутри летающую версию. Думаю, что через недельку, когда у нас буранчик немного уляжется, можно будет делать первые пробежки. А там, глядишь, к Новому году можно будет сделать пробный вылет, но пока без включения.

— Почему без включения? — огорчился слегка Афанасьев, которому претили всяческие задержки.

— Установку надо проверить на эксплуатационную пригодность при неудобствах, испытываемых на взлетах и посадках. Полоса-то у нас не ахти какая, а аппаратура тонкая и нежная.

— Но ведь на прошлой неделе в Капустином Яру уже испытывали её в условиях космических перегрузом, — попробовал поспорить диктатор. — Всё было штатно.

— Э, нет, товарищ Верховный, — не замедлил осадить Боголюбов верховное начальство, — Не следует путать единичное испытание на перегрузки с многочисленными и многократно повторяющимися вибрационными процессами на режимах взлета и посадки. Разная степень риска выхода из строя, так сказать.

— Ладно-ладно, понял. Не дурак, — проворчал Афанасьев, безжалостно опущенный с небес на грешную землю.

— Далеко не дурак, — согласился с ним Алексей Сергеевич. — Дураку, даже в президентских чинах, как Ельцин, я бы и не стал объяснять, что к чему, — чуть-чуть посмел надерзить доктор наук, но собеседник не обиделся.

— А, что были попытки?

— Да, по молодости лет пытался доказать ему в письме важность и нужность нашей работы, — не стал далее развивать для себя неприятную тему Боголюбов.

— Ладно. Как говорит мой внук: «Проехали». Однако я продолжу свои искушающие речи.

— Давайте, — хохотнули на той стороне невидимого провода.

— С ваших слов я понял, что дела идут своим побытом. У вас там подобралась за эти годы хорошая команда единомышленников, — опять завел свою «шарманку» вкрадчивым голосом Афанасьев.

— Команда, действительно, подобралась хорошая, — согласился Боголюбов, уже догадываясь, что диктатор будет его сейчас склонять к перемене места жительства и работы. — Это не то, что двадцать лет назад было, когда мы, считай, вдвоем с Игорем Николаичем на коленке мастерили первый прототип установки. А сейчас и кадры есть, и ресурсы, и техническая база…

— Вот-вот, и я о том же! Теперь-то уж можно не беспокоиться за будущее своего детища. Что там осталось довести до ума? Разнонаправленность действия, да обеспечение безопасности эксплуатации? Так это, вообще, пустяки! Ваши парни справятся с этим на раз-два!

— Вы забыли про воздушный вариант, — вставил Алексей.

— Ах, да, извините. Так с ним тоже никаких проблем не предвидится. Схема отработана. Всё просчитано.

— Товарищ Верховный, я вижу, что вы старательно пытаетесь убедить меня в смене профессиональных приоритетов, — напрямую решил вывести разговор Боголюбов, которому уже наскучили обходные маневры Афанасьева.

— Точно, — не стал увиливать Валерий Васильевич. — Я считаю, и, между прочим, со мной согласен Вострецов, что вы засиделись на старом месте, — решительно произнес диктатор.

— Я привык доводить всё начатое до конца, — подтвердил своё реноме упрямца Алексей Сергеевич.

— Боже мой! — не удержался диктатор. — Доведут и без вас кому надо и кому положено! Что ж вы, прилипли-то к одному и тому же месту?! Двадцать лет безвылазного сидения на Севере! Да ни один полярник не жил и не работал здесь столько! — начал терять терпение Афанасьев.

— Полковник Виттель до конца жизни посвятил себя Белому Безмолвию северных просторов, — попробовал возразить ученый

— Ты, Алексей Сергеевич, нашего Митрича заранее не отпевай, — перешел на панибратское «ты» диктатор. — Предвижу, что ваши с ним дорожки ещё не раз сойдутся. Ну, да об этом потом и не по телефону. Ладно, черт с тобой, с твоим здоровьем, а я подозреваю, что оно далеко не идеально! Но ты подумай о семье, о жене, о детях, наконец. Они тут — ты там. Я, конечно, не собираюсь вмешиваться в ваши семейные дела, но всё равно, ни к чему хорошему это не приведет, помяни мое слово. К тому же, я ведь тебя, мил человек, не на курорт зову, а на очень трудную и интересную работу, — закинул под конец приманку Верховный.

В трубке воцарилась тишина, которую ни тот ни другой не решались нарушить. Тишина была до неприличия долгой. При всей своей бестактности и напористости, Афанасьев где-то и в чём-то был прав. Еще год, ну, максимум два и установка в обоих вариантах будет доведена до совершенства. А что дальше? В перспективе просматривались лишь два варианта развития событий. Первый вариант подразумевал под собой его тихое прозябание и угасание в Белушьей на никчемной уже теперь должности технического руководителя проекта. Перспектива «свадебного генерала», свершения которого остались в прошлом, где новых идей от него не ждут даже ближайшие соратники, Алексея не прельщала. Мда. Второй вариант тоже не сулил ничего хорошего. Учитывая его прежние заслуги, в лучшем случае, его ждала кафедра какого-нибудь столичного вуза и тихая кабинетная работа до конца жизни. Человеку, в крови которого до сих пор бродили цыганские гены деятельной непоседливости, такой вариант тоже был подобен смерти, если и не телесной, то уж творческой, наверняка. Боголюбов чувствовал, что какая-то тайна ждет его прикосновения, раз уж даже сам Вострецов загорелся идеей её воплощения. Это говорило о многом, так как маститый академик не любил размениваться на мелочи. Эту прозу жизни понимал не только он, но и сопящий в трубку диктатор. Первым не выдержал и прервал затянувшееся молчание Алексей Сергеевич. С нехарактерной хрипотцой в голосе он произнес:

— Что вы хотите мне предложить?

— Хочу предложить применить ваши знания и опыт прикладного физика в делах фантастических и даже немыслимых с первого взгляда, — опять начал издалека Афанасьев.

— А нельзя ли как-то поконкретней, что ли? Чтобы я не терялся в догадках, а примерно знал, что меня ожидает и как к этому относиться.

— То, чем вы занимаетесь сейчас, проходит под грифом «совершенно секретно» с четырьмя нулями. А тому, чем я вам предлагаю заняться, даже еще не придумали степень секретности.

— Вот даже как?!

— Представьте себе! И хоть мы с вами говорим по шифрованной связи, я все же не рискну произнести ключевые слова, дабы не навести панику в рядах наших эвентуальных противников, если они каким-нибудь боком сумели наладить прослушку.

— Черт возьми! Вы меня заинтриговали! А как я тогда узнаю, о чем идет речь? — загорелся Боголюбов, чувствуя, что стоит на пороге чего-то небывалого.

— Вы в юности фантастической литературой увлекались? — решил еще больше тумана напустить Афанасьев.

— Да куда там?! Я ведь из деревенских буду. В нашей поселковой библиотеке были только книжки из школьной программы.

— Тогда сделаем так, — сменил тактику Верховный. — Я вам назову несколько общеизвестных литературных произведений, а вы уж сами составьте логическую цепочку. Идёт?

— Идёт, — согласился Богомолов, сгорая от любопытства.

— Джек Лондон «Межзвёздный скиталец», Герберт Уэллс «Машина времени», Рэй Брэдбери «И грянул гром», — начал медленно перечислять Валерий Васильевич.

— О, Господи! — вырвалось из груди Алексея.

— Мне продолжать перечислять? — спросил Афанасьев. — Или вы уже сами догадались?

— Нет-нет, не надо! — заторопился Боголюбов. — Неужели?!

— Да! — жестко оборвал его диктатор. — Именно то о чём вы и подумали. Но об этом потом.

— Я понял вас! Когда и куда надо прибыть?! — кинулся в омут с головой ученый. — Только вот я не знаю, чем могу быть полезен. Я ведь не темпоролог. Тем более, что эта пока ещё только зарождающаяся наука — больше смахивающая на астрологию. Моя специальность — теория и практика элементарных частиц, — тут же начал он сомневаться.

— Они вам сами объяснят, почему у них нужда именно в вашей персоне. Я в этих делах, как вы сами понимаете, ни бельмеса не смыслю, — не дал Афанасьев сомнениям овладеть Боголюбовым.

— Хорошо. Куда и когда?

— В Москву. И по возможности без проволочек. А там, свяжетесь со своим наставником и коллегой. Он вас сам направит, куда и к кому надо.

— Ясно, товарищ Верховный! Как только позволят погодные условия, так я сразу и вылетаю.

— Вот и хорошо. Вот и договорились, — сразу потеплел голосом Валерий Васильевич. — В ближайшее время мы с вами обязательно встретимся и обсудим громадьё наших планов. До встречи и всего доброго, — попрощался диктатор и отключился.

Сунув коммуникатор в задний карман спортивного трико, Афанасьев вышел из помещения. В коридоре, напротив двери стоял старший лейтенант, старательно подпирая спиной стену.

— Ну, спасибо! — весёлым голосом поблагодарил он старлея за понятливость. — Извини, что побеспокоил.

— Ой, да что вы?! Какие извинения? Я всё понимаю, — опять начал он заливаться краской.

— Как хоть тебя величать, сынок? — ещё раз окинул его пытливым взором Афанасьев.

— Слава, — робко улыбнулось курносое и веснушчатое создание, но тут же спохватился и исправился. — Вячеслав Рябцев, товарищ Верховный!

— Я запомню тебя, Вячеслав Рябцев, — улыбнулся диктатор, крепко пожимая тому руку на прощание, после чего развернулся и пошел своей косолапой походкой к лестничному пролету.

В процессе разговора Афанасьев не заметил, как комната опустела. Вероника, не желая вникать в то, что не касалось её непосредственно, тихо удалилась в спальню. Чтобы не обижать молодую женщину своим невниманием он спешно проследовал в том же направлении. Когда он появился на пороге спальни, она уже заканчивала стелить простыни. Почуяв затылком его присутствие, тяжко вздохнула и, не поворачивая головы, укоризненно проворчала:

— Удивляюсь я вам мужики. Вы всё время обвиняете нас в том, что мы постоянно треплемся по телефону, а сами готовы часами висеть на трубке. Неужели двенадцатичасового рабочего дня вам не хватает, чтобы обсудить все свои насущные дела?

— Не сердись, Вероника, — чуть виноватым голосом произнес Валерий Васильевич, — ты же прекрасно знаешь, что диктаторский труд — вельми тяжкое занятие, неподверженное регулированию никакими трудовыми кодексами и нормами по охране труда.

— Да, знаю это всё, — махнула она безнадежно рукой. — Меня просто удивляет порой отсутствие такта у некоторых твоих соратничков.

— Ты про Глазырева, что ли?

— А про кого же ещё? — недовольно передернула она плечами, всё еще не поворачиваясь лицом. — Поимел бы хоть каплю совести? Дня ему было мало? Или у него своей семьи нет, что он тут названивает в полдесятого вечера?

— Это был очень важный и срочный звонок, — парировал он её упреки. — К тому же, как ты могла заметить, он не злоупотребляет своим положением, чтобы тормошить меня по пустякам.

— Ой, ну всё! — наконец соизволила она повернуться к нему передом, чтобы упереть руки в бока.

— Не сердись, душечка, — повторил он опять, переходя на откровенное заискивание перед ней, — а только тебе снова надо набраться терпения. Теперь уже я должен выступить в роли нарушителя семейного спокойствия.

На её недоуменное поднятие бровей, он тут же принялся пояснять свою мысль:

— Мне нужно сделать еще один малю-ю-сенький звоночек, а потом я полностью перейду в твоё распоряжение.

— Вот те на! Поговорили! — в порыве разочарования всплеснула она своими красивыми руками, как лебедиными крыльями. — Не дом, а переговорный пункт какой-то! Ладно. Только отсюда я уже никуда не уйду. Хочешь секретничать — сам иди куда-нибудь.

— Хорошо-хорошо, я буду тут неподалеку, — покорно согласился убраться вон диктатор.

Выйдя из спальни, он быстренько прошмыгнул к себе в кабинет, но не стал запирать за собой дверь, оставив её чуть открытой, чтобы его избранница не подумала ненароком, будто бы он под личиной занятости крутит с кем-нибудь шашни (в последнее время она стала какая-то раздражительная). «Уж не беременная ли?» — подумал он, набирая хорошо знакомый номер на коммуникаторе. Прошел всего один гудок, прежде чем на том конце взял трубку наследник дела Малюты Скуратова и Степана Шешковского.

— Добрый вечер, Николай Палыч! Я не слишком припозднился со своим звонком? — в который уже раз за вечер произнес Афанасьев эту сакраментальную фразу.

— Да, нет, что вы?! Нисколько не поздно, — добродушно пророкотала трубка голосом Тучкова. — Я, как раз, и сам собирался вам позвонить, но как-то не решался.

— А, что, есть какие-нибудь интересные сведения по поводу нашего общего знакомого, потерявшего всяческие края? — поинтересовался Верховный.

— Ого-го! И ещё какие! — чуть не захрюкал от восторга Тучков.

— Ладно, не томите! — подхватил заразу нетерпения Афанасьев.

— В общем, допросили мы Мюллера по заветам его однофамильца, а из него столько всего повылезало! Вы меня знаете, товарищ Верховный, я многое чего повидал в жизни и меня мало чем можно удивить.

— Короче, — поторопил его Афанасьев.

— Но даже меня, со всем моим опытом оторопь взяла. Такого масштабного воровства, взяточничества, да и просто откровенного предательства, которое вскрылось, я бы не взялся предположить ещё пару месяцев назад. Замешаны и запачканы почти все, кого ни коснись.

— Не понимаю, чему вы так удивляетесь? — не проявил эмоций Верховный. — Пора бы уж и привыкнуть к тому, что абсолютно «чистых» давно уже пора показывать в зоопарках, как представителей фауны, занесенных в «красную книгу». Тут ведь главное, что? Главное, в процессе расследования, не выйти на самого себя, — процитировал он фразу, принадлежащую, по слухам, самому Лаврентию Палычу.

— Я удивляюсь не масштабам, а тому, как при всём этом Россия-матушка всё ещё жива. Осталось ли у неё за душой, хоть что-нибудь — не украденное и не изгвазданное в дерьме, — пожаловался Тучков.

— Вы закончили с его допросом? — спросил Афанасьев, не обращая внимания на панические завывания жандарма.

— Да какой там?! — возмутился он. — Память любого негодяя, а тем более такого матерого — это такая бездонная кладовая, из которой черпать и не вычерпать до конца. Сейчас он отдыхает, завтра с утречка его малость подрихтуем для заседания Правления, а после обеда продолжим.

— Слишком-то не увлекайтесь, а то сердчишко у него не выдержит и подохнет раньше времени, — наставительно произнес диктатор.

— В этом деле, прошу меня не учить. Сами с усами, — обиделся Николай Павлович.

— Не обижайтесь, Николай Палыч, — примирительно произнес Афанасьев. — Я нисколько не сомневаюсь в вашем личном профессионализме, просто опасаюсь того, что его могут попытаться устранить руками ваших людей те, кто заинтересован в его молчании.

— Будьте покойны, товарищ Верховный! За тех, кто занимается его персональным делом, я готов ручаться не только своей должностью и головой, но и честью дворянина в одиннадцатом колене, — с ноткой пафоса выговорил Тучков, не любивший ни перед кем подчеркивать свой природный аристократизм.

— Верю, — коротко подтвердил его слова Верховный. — Продолжайте с ним работать. Но звоню я вам отнюдь не по этому делу, — подпустил он в голос долю интриги.

— Ого! Что-то ещё наклевывается?! — проявил Николай Павлович свое профессиональное чутьё.

— Да. У меня к вам будет еще одна просьба. Если стоите, то сразу сядьте, а то упадете.

— Уже сижу, — жадно подхватил слова Верховного Тучков, словно охотничья собака, взявшая след.

— Вам нужно немедленно, до трех, максимум до четырех часов пополуночи произвести одновременный арест Председателя Правления ПАО «Русойл» гражданина Чечина и всех, я подчеркиваю, всех бывших руководителей Росимущества, со времен правления Борьки-пьяницы. Задержание и арест производить максимально жестко. И я не стану на вас сердиться, если невольными свидетелями всего этого станут журналисты, включая и зарубежных. Вы меня хорошо поняли?

— Есть, произвести задержание и арест! — с щенячьим восторгом едва не взвизгнул генерал-полковник.

Занимая пост Председателя Комитета Государственной Безопасности, Тучков обладал поистине высочайшим интеллектом и феноменальной интуицией. Он сразу догадался, что подобная идея просто так не могла зародиться в мозгу у неглупого, но не слишком изощренного в подобных делишках бывшего генерала бронетанковых войск.

— Ай, да, Глазырев! Ай, да, сукин сын! Руку даю на отсечение, что это его идея! Когда мы с вами договаривались о координации действий по делу Мюллера, я то думал, что он просто хочет обесценить акции ТЭКа, попавшие в руки иностранцев! А теперь понимаю, что он, вообще, хочет обрушить все рынки! Ну, чертяка! Я бы никогда не рискнул пойти на такое! — принялся фонтанировать восторженными эпитетами чекист, в адрес министра.

— Ну, зачем же сразу руку? Поберегите ваши конечности. Они еще должны сослужить службу Отечеству, — скромно подправил неистового кэгэбэшника Афанасьев. — Так что, будьте любезны, поторопитесь, пожалуйста. До открытия Токийской биржи осталось не так уж и много времени.

— Есть! Бегу! — радостно кинул тот в трубку и моментально отключился.

— Надо же, как мало надо человеку для полного счастья? — тихо проронил Валерий Васильевич в ответ на короткие гудки коммуникатора.

Воровато оглянувшись на чуть приоткрытую дверь кабинета, в опасении того, что сейчас может появиться на пороге раздосадованная молодая женщина, Валерий Васильевич опять стал набирать на коммуникаторе какой-то номер. На этот раз ответа пришлось ждать гораздо дольше. Огорченный диктатор, хотел, уж было, прекратить настойчивую попытку связаться с абонентом, как тот все же соизволил взять трубку:

— Слушаю вас, товарищ Верховный, — сумрачно откликнулся на звонок руководитель внешней разведки.

— Здравствуйте, еще раз, Дмитрий Аркадьевич. Извините за поздний звонок, но дело, по которому я решил связаться с вами, не терпит откладывания на завтра, — с места и в карьер начал Афанасьев.

— Господи! Случилось что-то серьезное?! — с тревогой в голосе спросил Барышев.

Начало разговора весьма понравилось Валерию Васильевичу. Добиться тревоги в голосе от вечно флегматично настроенного главы нелегалов нужно было очень и очень постараться.

— Нет, но с вашей помощью, непременно случится, — заявил Верховный.

— Может быть, мне прибыть к вам? — спросил осторожный во всём, что касается конспирации, разведчик.

— Нет. Это, пожалуй, лишнее. Ничего страшного, если мы это обсудим по телефону. Надеюсь, ваши визави из Штатов не придумали ещё, как можно расшифровать квантовые ключи? — на всякий случай поинтересовался Афанасьев.

— Самому мощному заокеанскому компьютеру для этого понадобится пятьсот лет, и никак не меньше, — не скрывая гордости за отечественного производителя, сообщил Барышев.

— Верю, поэтому и звоню вам в этот неурочный час, — на полном серьезе ответил диктатор и тут же задал следующий вопрос. — Скажите, Дмитрий Аркадьевич, есть у вас возможность экстренной связи со своими «спящими» ячейками за бугром?

— В принципе, когда мы внедряем своего человека во враждебное окружение, варианты экстренной связи обязательно проговариваются и учитываются в дальнейшей работе, — несколько витиевато ответил разведчик.

Ответ, видимо, не сильно воодушевил Афанасьева, и он принялся уточнять детали срабатывания данного механизма:

— Если, предположим, вы немедленно пошлете ему определенный сигнал, то в какой срок он его сможет получить и приступить к выполнению задания?

— В отличие от прошлых времен, когда об интернете ничего не было известно, сейчас держать связь с нашими агентами гораздо проще, используя хотя бы те же самые социальные сети, — пустился в рассуждения Барышев.

— А можно поконкретнее узнать о сроках? — бил в нетерпении копытом Верховный.

— Ну, если поконкретней, то в течение нескольких минут внедренный агент будет оповещен о задании, если, конечно, принимающий аппарат (смартфон, планшет, компьютер) будет в рабочем состоянии и подключен к интернету, — на всякий случай подстраховался Дмитрий Аркадьевич.

Природный такт и выдержка не давали разведчику наброситься на начальство с расспросами о том, с чем связано его любопытство о способах связи с нелегалами. Он достаточно хорошо изучил повадки Афанасьева и потому не сомневался в том, что спустя непродолжительное время, тот сам пояснит суть своей заинтересованности. И не прогадал.

— Я хочу дать срочное задание вашим ребятам. Не всем, разумеется, а только тем, кто имеет возможность легальным образом распоряжаться крупными суммами денежных средств, — взял быка за рога Валерий Васильевич.

— И какого характера будет это новое и срочное задание? — спросил Барышев таким тоном, что даже трубка коммуникатора сумела передать его явное неудовольствие.

Дмитрий Аркадьевич, сам многие годы проработал нелегалом в Великобритании, а поэтому очень трепетно относился к судьбе каждого из своих подопечных, стараясь по возможности никого не тормошить из «спящих», дабы не подвергнуть риску разоблачения. Мало кто знает каких усилий потребовалось Афанасьеву для того, чтобы расшевелить Барышева на подключение некоторых из них к операции по устранению всех причастных ко взрыву на Красной площади. И вот, прошел всего лишь месяц, а неугомонный диктатор опять что-то хочет поиметь с глубоко законспирированных агентов.

— Что ж вы, голубчик, так сразу напряглись? — нервно хохотнул Афанасьев, крайне недовольный независимым и строптивым поведением Главнелегала после чего немедленно сменил тон общения на более приказной, нежели просящий. — Я ведь не прошу от вас, каких либо сверхусилий. К тому же, я не так часто прибегаю к помощи вашей организации, как мне бы того хотелось, хотя имею для этого самые веские основания.

Последнее предложение он произнес ледяным тоном начальника, перечить которому не стоит, если хочешь позаботиться о своем дальнейшем благополучии. Дмитрий Аркадьевич, так же, как и Тучков обладал даром незаурядного аналитика, а посему вовремя смекнул, что в общении с таким человеком, как Афанасьев, не стоит лишний раз демонстрировать свою значимость и независимость, так как за время своего правления тот уже достаточно поднаторел в деле плетения интриг. Поэтому, он хоть и не без оснований кичился своим положением подпольного Креза, управляющего людьми, как марионетками, но фактор неучтенного снайпера с крыши соседнего дома сбрасывать все же не стоило.

— Простите, товарищ Верховный, — сразу поубавил спеси Барышев, — вы меня, видимо, превратно понять изволили. Я всего лишь хотел узнать характер предстоящего задания.

— Завтра на биржевых площадках обоих полушарий намечается «идеальный шторм», связанный с обрушением топливно-энергетических рынков. По моему поручению, товарищи Глазырев и Тучков намерены превратить акции наших нефтегазовых монополистов в кучу резаной бумаги, чтобы под шумок биржевой паники скупить у иностранцев все акции, некогда полученные ими на не совсем законных и честных основаниях.

— Сегодня акции «Промгаза» рухнули на 20 %, — заметил Дмитрий Аркадьевич, показывая тем самым, что внимательно следит за биржевыми котировками.

— Этого мало, — проскрипел Афанасьев ржавым голосом биржевого воротилы. — Нам надо вернуть в родную гавань все авуары, находящиеся в руках противника. И желательно по бросовым ценам.

— Я обеими руками только «за», — подхватил Барышев.

— Хорошо. Раз так, — уцепился за его косвенное согласие Афанасьев, — то не могли бы вы отдать срочное распоряжение своим людям о скупке падающих «голубых фишек»? Да и не только их, так как, я полагаю, что эпидемия падения распространится почти на всё, связанное, хоть каким-то образом, с Россией. Думаю, что биржевые игроки сейчас начнут лихорадочно избавляться от всего подобного. Вал падения ожидается грандиозным. И у меня в связи с этим возникают резонные опасения за нехватку средств у товарища Глазырева и подконтрольных ему теневых структур.

— Это, конечно, хорошая идея, но…, — чуток замешался разведчик, подбирая очередной повод для опасений.

— Дмитрий Николаевич, — перебил его диктатор. — Мы не стали вас сильно напрягать в деле устранения фигурантов московского теракта, ограничившись чисто технической поддержкой. Президиум и так пошел вам навстречу, когда вы не захотели через свои структуры оказать материальную помощь стране, задыхающейся в тисках санкционного режима. Мы учли вашу аргументацию по сохранению в нетронутом виде тайной кубышки СВР, — принялся нудно перечислять свои уступки Афанасьев, как настырная бабка в собесе перечисляла бы свои заслуги перед страной в чаянии повышения пенсиона.

Сообразительный Дмитрий Аркадьевич уже понял, что злопамятный Афанасьев еще не раз и не два напомнит ему об отказе раскошелиться на государственные нужды.

— Да, разве я против?! — попробовал отыграть назад с наименьшими потерями разведчик. — Просто я выражаю опасение, что если мои люди начнут в унисон скупать «мусорные» акции, то это привлечет к ним нездоровое внимание со стороны спецслужб противника. Их активность в этом направлении может навести на мысль, будто они каким-то образом связаны с нами.

— Не считайте своих подопечных учениками-первогодками, — усмехнулся в трубку Валерий Васильевич. — Если шторм действительно будет идеальным, то посыплются акции не только аффилированных с Россией лиц, но и совершенно посторонних игроков, имевших несчастье играть на той же площадке. Что помешает тогда вашим людям прихватить и их заодно с нашими? И тогда уж точно никто никого не заподозрит. Закон джунглей — сильный пожирает слабого, невзирая на родовую принадлежность. Нам ведь главное, что? Нам всего-то и надо, чтобы акции наших ведущих отраслей не попали в руки недоброжелателей, — продолжал искушать Барышева хитрый диктатор. — Зато ваши люди, вовремя сориентированные, получат еще большие прибыли, а значит, и влияния. И с формальной точки зрения к ним не может быть никаких претензий со стороны властей, так как юридически они являются их согражданами, и следовательно, обогащаясь, они тем самым, якобы обогащают и свои страны.

— Я понимаю, — промямлил Дмитрий Аркадьевич, убеждаясь, что на сей раз Верховный не отстанет от него, игнорируя любые доводы противной стороны.

— Вот и отлично! — сразу повеселел Афанасьев. — Значит, я могу рассчитывать на то, что вы отдадите соответствующее распоряжение в срочном порядке?

— Я сейчас же займусь этим делом, — виртуально взял под козырек генерал от разведки.

— Замечательно! Ах, да, вот ещё что! Чуть не забыл сказать, — спохватился вовремя Верховный. — Когда будете отдавать распоряжение о вступлении в игру, то сделайте акцент на том, чтобы ваши люди начали скупать акции после того, как начнет падать активность наших игроков, и никак не раньше, дабы не создавать ненужной конкуренции. Впрочем, я все же надеюсь, что у товарища Глазырева хватит и своих средств.

«Я тоже на это надеюсь» — подумал Барышев, а вслух произнес:

— Вы правы, я непременно укажу им на это обстоятельство.

— Я очень рад, Дмитрий Аркадьевич, что мы нашли с вами общий язык, — не стал скрывать своего удовлетворения от беседы Афанасьев. — Прошу еще раз извинить меня за принуждение работать в неурочное время. Всего вам доброго. И удачи вам и вашим товарищам.

— Спасибо. Удача нам сейчас всем необходима, — донеслось в ответ перед тем, как связь отключилась.

С момента посещения Афанасьевым Храма Христа Спасителя, где проходило низложение Патриарха Нафанаила, прошло ровно десять дней. Диктатор не забыл своего обещания, данного Местоблюстителю, и вторично пришел в Храм на следующий же день, чтобы выдвинуть кандидатом на высший церковный сан, скромного, но ужу достаточно известного священника — протоиерея Андрея Кузнецова. Как и было им заранее предвидено, свидетелями этого сугубо технического мероприятия «неожиданно» стали не только делегаты Поместного Собора, но и целая толпа пишущих и снимающих журналистов (расстарался-таки Евфимий). По уговору между высшими представителями светской и духовной власти, состоявшемуся накануне в диктаторской резиденции, Афанасьев не стал скрывать от облепивших его со всех сторон делегатов и телевизионщиков цели своего повторного визита. Мало того. Валерий Васильевич, наперекор всем этическим соображениям, даже не стал скрывать имени кандидата, которого он выдвигал на пост Патриарха Всея Руси. В скупых, но ёмких словах он охарактеризовал отца Андрея, как высокоумного и начитанного богослова, доносящего в своих проповедях до мирян нетленное слово Божие, как истинного патриота своей великой Родины, пострадавшего в свое время за идеи Русского Мира и за это гонимого из Украинской Православной Церкви нечестивым митрополитом Ювеналием. Насчет «нечестивого» Ювеналия, его за пять минут до появления на публике лично проинструктировал сам Евфимий в отместку за то, что тот три месяца назад причислил Степана Бандеру к лику великомучеников Земли Украинской. После такой «рекламы» от самого Главы Высшего Военного Совета России, пользующегося непререкаемым авторитетом, как у гражданского общества, так и среди клерикальных кругов, стоило ли сомневаться в имени будущего Предстоятеля Русской Православной Церкви? И хотя первый тур голосования по представленным кандидатурам должен был состояться через неделю, все уже знали, в том числе и оппоненты, что быть на Руси новому Патриарху и имя ему — Андрей I. С этим прискорбным известием, кажется, смирились, как явные, так и тайные его противники, в среде которых сразу же обнаружился разброд и шатание, поэтому еще вчера, уверенные в своей победе, они не смогли выдвинуть своего единого кандидата. До смерти, переругавшись, кое-кто из них уже стал слать своих гонцов к Местоблюстителю с целью попробовать договориться о сохранении насиженных мест в обмен на лояльность к выдвиженцу Афанасьева.

Затеянная Глазыревым грандиозная афера по выкупу у иностранных держателей акций наиболее доходных российских предприятий оказалась более чем успешной. Паника в рядах иностранных акционеров, вызванная «задержаниями» руководителей топливно-энергетических компаний моментально обрушила все российские «голубые фишки»33. На пике продаж стоимость их акций составляла смехотворные 10 % не то, что от рыночной стоимости, но даже их номинала. Напуганные тем, что активы гигантов от энергетики могут быть просто конфискованы бандитской властью военной хунты, крупные зарубежные акционеры начали массово избавляться от всех ценных бумаг, хоть сколько-нибудь связанных с Россией. Панические настроения еще больше усугубились после известий об аресте всех предыдущих руководителей Росимущества. Для иностранцев это был ясный сигнал о том, что в скором будущем подвергнутся сомнению результаты всей промышленной приватизации. Вслед за «голубыми фишками» сразу «полегли» акции с крупным промышленным производством и переработкой, что в свою очередь сказалось на устойчивости зарубежной банковской системы, когда-то крупно вложившейся в кредитование и инвестирование российских предприятий, которые не успел в свое время разорить Борька-пьяница с Семьёй. Почти все инвесторы поспешили разорвать договора на финансирование и кредитование, несмотря на гигантские убытки, ведь мало того, что они лишались тем самым дивидендов по акциям, так они ещё и за бесценок продавали долговые обязательства кредитуемых российских предприятий. «Идеальный шторм» превзошел все мыслимые ожидания. Паника, начавшаяся с утра на токийской бирже, как лесной пожар мигом перенеслась на европейские площадки. Сначала побежали мелкие акционеры и частные лица. Эти всегда отличались повышенной нервозностью. Крупные (пакетные) держатели акций держались до последнего, так как из воспоминаний ещё не выветрились события 2014-го года, когда русские уже проворачивали подобный трюк, правда, не в таких грандиозных масштабах. Но когда ушлые журналисты начали транслировать репортажи об арестах бывших руководителей Росимущества, то дрогнули и они, разом поняв, что дело на этом отнюдь не закончится. В недалекой перспективе ясно просматривался пересмотр итогов приватизации промышленных предприятий и иных объектов недвижимости, включая лицензии на добычу полезных ископаемых. Тут уже медлить было нельзя. Необходимо было, как можно скорее избавиться от «токсичных» активов, которые в любой момент могли запросто превратиться в никому не нужные бумажки. К слову сказать, акции российских резидентов и так на бирже стоили не слишком дорого после приснопамятного июльского решения хунты по предотвращению утечки капиталов и валюты, а с началом «идеального шторма», так и вовсе превратились в БОЛЬШОЕ НИЧТО. Паника продолжалась несколько дней. Рынок долгосрочных ценных бумаг не просто рухнул, он РУХНУЛ, разлетавшись вдребезги мелкими и острыми осколками, которые буквально изрешетили собой всё, что хотя бы краешком касалось российских ценных бумаг. Теперь о доверии к ним было забыто на долгие-долгие годы, если не навсегда. Все потуги и старания прежних российских правительств по выводу на торговые площадки мировых бирж ценных бумаг отечественных «флагманов» летели в тартарары. Теперь русским олигархам доверия не было и они лишились права размещать свои эмиссионные активы, где бы то ни было за пределами своего Отечества. Этим незамысловатым ходом пройдошистый Глазырев «убил» сразу несколько зайцев. Мало того, что он практически в полном объеме вернул в родную гавань акции, а вместе с ними заодно и долговые обязательства российских предприятий, тем самым сократив до максимума отток капиталов и валюты. Так он еще и окончательно подорвал доверие к российским олигархам со стороны мирового капитала, отрезая ему пути отхода на Запад и заставляя, тем самым крепче держаться за внутренний рынок и быть лояльнее к новым властям. И всю эту операцию он проделал за вполне себе подъёмные суммы. Разумеется, пришлось на это потратить почти все имеющиеся в его распоряжении валютные средства, но игра стоила, потраченных на неё свеч. Тем более, что валюту и так по большому счету девать было некуда после объявленного Западом запрета российским резидентам на операции с долларами и евро. О том, что изъятие акций из рук иностранных владельцев напрочь лишило их, какого бы то ни было влияния на принятие решений акционеров и говорить излишне.

На взгляд большинства экономистов это было довольно спорной победой, так как лишало в дальнейшем наших промышленных гигантов права участвовать в международном разделении труда и выхода на рынки глобального Запада со своей продукцией. Однако подобным образом могли рассуждать только те экономисты, кто жил исключительно сегодняшним днем, не видя ничего дальше собственного носа. А Глазырев был из числа немногих провидцев, пророчества которых сбываются с неумолимостью метронома. Он знал, что Запад, с его ограниченным и уже поделенным между своими, рынком, является далеко не всем миром. Поэтому беспокоиться о том, что российским товарам не найдется места на мировом рынке не стоит. Качество и цена российской продукции вполне удовлетворяла потребителей в Африке, Азии и Южной Америки. А ещё он видел внутренние глобальные процессы по всё большему антагонизму между Севером и Югом, Западом и Востоком, который, в конечном счете, приведет к разрыву кооперации между ними, а значит к фрагментации и жесткому протекционизму. Мир на глазах, хоть и исподволь, но превращался в закрытые территориальные образования со своими валютными зонами. И тот, кто первым из Глобальных Игроков осознает это и ринется загодя столбить за собой наиболее лакомые участки, останется в выигрышном положении. Естественно, что предполагаемые зоны должны соответствовать определенным критериям. И главными критериями по общему разумению должны быть — ресурсная, экономическая и демографическая самодостаточность, чтобы в случае фатального разрыва связей с внешним миром иметь возможность производить всю линейку необходимой для выживания продукции. Кроме этого их должны объединять сравнительно одинаковый уровень жизни, сопоставимый промышленный и научный потенциал, а также единые религиозные взгляды, ибо трудно себе представить достаточно прочный комплот между, предположим, Израилем и Египтом.

Исходя из вышеперечисленных критериев, идею о создании группы БРИКС, которой так гордился покойный президент Бутин, можно было бы сразу признать мертворожденной, или, по крайней мере, нежизнеспособной. Придя к власти, Афанасьев со товарищи тоже поначалу загорелись идеей укрепления этого экономическо-политического сообщества стран, но Глазырев быстро остудил пыл «кремлевских мечтателей» на пальцах разъясняя иллюзорность такого союза. В лучшем случая ему грозила участь Совета Безопасности ООН, где каждый его член старается блокировать любые инициативы партнеров. В этом противоестественном союзе каждая из стран претендовала на лидерство в определенной части света, и это при том, что Индия и Китай были открытыми противниками. «О какой интеграции тогда может идти речь, если наши страны не могут договориться о едином эмиссионном центре?» — убеждал Глазырев своего начальника, верившего, что неприятие Глобального Запада все-таки достаточная основа для создания такого «тяни-толкая». Как внешний раздражитель для США и Евросоюза организация БРИКС вполне годилась, в качестве коллективной альтернативы глобализму, но делать серьезные вложения в развитие её институтов, Глазырев категорически не советовал. Лучшим выходом для всех, было бы создание отдельных валютно-экономических зон, независимых друг от друга, где каждая из сторон могла бы проявить, в какой-то мере, свои лидерские качества. А таких наметившихся зон было несколько, контуры которых уже вполне явно наметились. Первый промышленно-валютный кластер находился в Северной Америке и включал в себя помимо Соединенных Штатов Канаду и Мексику. Появление этого кластера было наиболее вероятным из всех, так как страны входящие в этот тройственный союз уже и так были хорошо интегрированы между собой. Второй кластер формировался вокруг достаточно сильной и самостоятельной Бразилии. И в его состав были готовы войти за редким исключением все страны Южной Америки, включая сюда и большинство островных государств, прилегающих к ней. Третью зону пытался соорудить Китай, пользуясь своим доминирующим экономическим влиянием в странах Юго-Восточной Азии. Однако не слишком пока преуспел в этом плане, сумев безоговорочно привлечь на свою сторону только Северную Корею и часть островных государств Полинезии. Остальная часть Юго-Востока находилась в глубокой растерянности от неуемного напора китайских коллег, поэтому с окончательным выбором не спешила. Японии, хоть и числившей себя индустриальной сверхдержавой, создание такой зоны даже и не снилось, потому, как уж больно много непримиримых врагов наплодила она в свое время вокруг себя. Японию ненавидели всё, включая и противников Китая. Поэтому ей, бедной в части природных ресурсов приходилось ломать голову над тем к кому можно будет притулиться, не теряя при этом своего влияния. Неплохие шансы на создание своей зоны имела Индия, как самое густонаселенное государство в мире, обладающее не только ядерным оружием для защиты своих интересов, но и довольно развитой промышленностью. К ней вполне могли бы примкнуть не только традиционные партнеры — Бангладеш и Шри-Ланка, но и ряд государств Юго-Восточной Азии, по принципу религиозного единения и боязни быть поглощенными амбициозным Китаем. Пятую зону, как бы это не казалось странным, организовывала, конечно, не без скрипа, Матушка Россия. Через структуры хоть и аморфного СНГ и столь же нелепого, на первый взгляд, ОДКБ, она плотно держала в тисках своего влияния, практически всю Среднюю Азию, и без того напуганную прытью китайского дракона. А удачная интеграция с Белоруссией, выгоду от которой получили обе стороны, наглядно продемонстрировала соседям, что находиться под «зонтиком» у Москвы, не такая уж и плохая идея. Шестая самодостаточная зона могла бы сформироваться от слияния стран Ближнего Востока и Северной Африки, населенных этносами, преимущественно исповедующими ислам. Однако этому мешало соперничество богатой Саудовской Аравии с воинственной Персией. И куда может склониться чаша весов в этом противостоянии не мог предсказать ни один астролог. На свою зону мог бы претендовать Европейский Союз, если бы был самодостаточен в плане природных ресурсов, и если бы экономика среди его членов имела сбалансированность. Но по Божьему провидению такими ресурсами он не обладал, с завистью озираясь на своих соседей. Да и разрыв между такими флагманами, как Германия и Франция с той же самой Румынией или Болгарией был слишком велик. А тянуть в светлое будущее бывших советских сателлитов за счет благосостояния собственных граждан, никто из европейских передовиков не собирался. Конечно, можно было бы привлечь на свою сторону богатую ресурсами Африку, тем более, что кое-какое влияния на неё всё еще сохранялось со времен колониализма. Однако ни Россия, ни Китай, которые, в последнее время, положили свой глаз на «черный» континент с такой постановкой вопроса были отнюдь не согласны. Россия упорно прибирала к рукам Центральную Африку, а Китай не отставал от неё в Южной и Восточной её части. К тому же, если бы Европа и решилась на какое-то объединение с Африкой, то это, в конечном счете, прикончило бы её, и так перегруженную демографическим дисбалансом. Поэтому наиболее реальным выходом для неё было бы вступление либо в Североамериканскую зону, либо в Российскую. Второй вариант для неё был менее предпочтительным по идеологическим соображениям, а первый, хоть и был реальным, но грозил ей в дальнейшем ещё большей деградацией научного, производственного и культурного потенциала. Иными словами, Европа для Америки за обеденным столом была не столько партнером, сколько кушаньем. Оставались ещё Австралия с Великобританией, но они никакой ценности на мировой арене не представляли. И если Австралию всё-таки как-нибудь, но можно было и принять в Североамериканский кластер, то с Великобританией дело обстояло куда хуже. Американские «кузены» никак не хотели делиться властью с дельцами из Сити, а те, в свою очередь не горели желаньем бегать на побегушках у своенравного Дядюшки Сэма. И уж совсем плохи были перспективы Израиля. Окруженного со всех сторон откровенно недружественными государствами, видеть его в своих рядах не желал никто. Даже «просвещенная» Европа не смогла бы преодолеть своего укоренившегося антисемитизма. Поэтому перед «богоизбранным» народом реально замаячила перспектива кануть в Лету, в очередной раз, рассеявшись по миру.

Именно опираясь на свое предвидение будущего, Глазырев и не опасался, по большому счету, того, что закрытие европейского рынка для России станет чем-то фатальным. По его расчетам, «ушат холодной воды» в виде тотального разрыва всех экономических связей с Западом, подтолкнет российский бизнес искать рынки в других частях света, а заодно и простимулирует на быстрое внедрение инновационных технологий ради возможностей на равных конкурировать с тем же самым Западом, но уже вне сферы его безусловного влияния.

Итак, каков же окончательный итог задуманной Глазыревым и воплощенной в реалиях афере? Потратив все, имеющиеся в его распоряжении валютные накопления, Глазырев сумел выкупить Россию из многолетнего рабства коллективного Запада и обеспечить ей относительную независимость и свободу маневра на мировых просторах. Причем, слова «рабство» и «независимость» в этом контексте можно употреблять без всяких кавычек. Ибо как иначе можно назвать то состояние, когда половина промышленных предприятий, месторождений, банков и торгово-посреднических сетей полностью и напрямую принадлежат иностранным владельцам. А еще четверть контролируются ими через опосредованные структуры, либо подставных лиц. Обрушив рынок ценных бумаг, включая долговые обязательства по кредитованию, Глазырев скупил по бросовым ценам, считай, три четверти всего, чем в принципе могла располагать на сегодняшний день Россия. На всё про всё он потратил около семисот миллиардов долларов, и это при том, что по последним данным Росстата, суммарная стоимость всех российских активов на 1 января 2020 года составляла порядка ТРЕХСОТ ТРИЛЛИОНОВ ДОЛЛАРОВ. Поражение коллективного Запада усугубилось еще и тем, что таким маневром Россия мало того, что сбросила с себя удушающее ярмо иностранного капитала, так еще и обнулила корпоративную задолженность своих предприятий перед кредиторами, поторопившимися избавиться от русских долговых обязательств, которые на сегодняшний день составляли почти двести миллиардов долларов. Разница между затратами и реальной отдачей от них была настолько впечатляюща, что её невозможно было переоценить. Она была неимоверно колоссальной. Когда Афанасьев узнал, что благодаря этому худенькому и юркому человечку с якутскими чертами лица, он стал правителем самой богатой и суверенной страны в мире — единственной, что полностью избавилась от какого бы то ни было экономического влияния со стороны противников. Сначала он не поверил предоставленным сводкам. До него не сразу дошла мысль, что теперь, в принципе, не будет никаких проблем с наполняемостью казны. Денег, по уверению самого Глазырева теперь хватит на всё. Эмиссионный центр теперь находился на берегах Москвы-реки, а не в округе Колумбия34. Деньги можно будет смело тратить и на оборону, и на науку, и на социальную поддержку населения. Это ли не мечта любого правителя государства? Конечно, без шероховатостей не обойдется и тут. Экспорт, тут и к гадалке не ходи, существенно «просядет», но как уверил Сергей Юрьевич, это всего лишь временные неудобства. Всё нормализуется, когда рынок придет в себя после подобной встряски. А пока экспортеры пускай налаживают новые логистические цепочки, ориентированные на всеядный африканский и на платежеспособный азиатский рынки. Окончательно Валерий Васильевич поверил в успех после звонка Барышева, который, вопреки своему флегматичному и скрытному характеру рассыпался перед ним в благодарностях за предоставленную возможность поучаствовать в разграблении коллективного Запада. Его фирмы, зарегистрированные на «спящих» агентов знатно поживились на этом деле, хоть и подключились к нему уже на завершающем этапе, когда основные и самые лакомые куски уже были перехвачены глазыревскими структурами. Когда через несколько дней биржевая паника прекратилась, и западные держатели российских акций стали подводить первые итоги «шторма», то выяснилось буквально следующее: за семь тысяч тонн резаной бумаги с изображением дохлых президентов США, а в подавляющих случаях, просто за электронную цифирь с одиннадцатью нулями, Россия избавилась от присосавшихся к её телу пиявок. Западные же «партнеры» потеряли долгосрочную кормовую базу. Мало того, вброс на рынок семисот миллиардов ничем не обеспеченной денежной массы очень больно ударил по курсу пока ещё единственной резервной мировой валюты (евро имеет ограниченное хождение). Таким образом, суммарный выигрыш России от проведенной операции, по предварительным подсчетам, составил без малого ДВЕСТИ ТРИДЦАТЬ ТРИЛЛИОНОВ долларов. На этой волне Афанасьеву даже пришла мысль отлить из чистого золота в полный рост статую своего Председателя Центробанка и водрузить её на Красной площади.

А страна, тем временем, работала, как могла, развивалась, несмотря на внешнее давление и внутреннюю неустроенность. Да, неустроенности еще хватало. Порой складывалось впечатление, что это и не страна вовсе, а какой-то «Тришкин кафтан», который рвется то в одном, то в другом месте, стоит к нему лишь прикоснуться. Но это могло показаться только на первый взгляд. На самом же деле, Россия, как огромный, но не слишком маневренный из-за своих размеров парусник, скрипя и кренясь, то на один, то на другой борт, начинала свой очередной исторический разворот, попутно заменяя истрепавшиеся паруса и снасти на новые. А еще надо было срочным образом избавляться от ненужного и лишнего балласта. И одним из таких «балластов», мешающих скорости развития, был коррумпированный чиновничий аппарат, безудержно подкармливаемый прежней властью, в расчете на то, что он в трудную минуту станет его надежной опорой. С этим надо было что-то решать, причем срочным образом, пока он, пользуясь оставшимися нитями управления не парализовал жизнь государства, пытаясь доказать свою необходимость. И работа началась, причем довольно споро и весьма неожиданно для центральной власти. Началась, как и водится, с самой столицы, а уж волны от этого докатились, в скором времени и до провинции. Разбуженная в Москве, докатившаяся до самых отдаленных уголков, а затем вернувшаяся обратно, волна народного подъема, вскрыла все застаревшие и никак не заживающие гнилые раны коррупции, местничества, откровенного воровства и саботажа чиновников всех уровней. В большинстве регионов, где власть фактически перешла в руки «теневых кабинетов» народного самоуправления под руководством окружных военных, всё было тихо и спокойно. Местные губернаторы, назначенные ещё прежней московской властью, боялись даже дыхнуть без разрешения ОДК (общественных дружин контроля), опасаясь не только за свое место, но и за саму жизнь. О взяточничестве, как об основном источнике доходов они уже и не помышляли после нескольких громких случаев, когда попавшихся с поличным просто расстреляли на центральных площадях областных центров. О «фирмах-прокладках» для отмывания уже наворованного и оформленных на близких родственников, тоже можно было забыть. Единая автоматизированная компьютерная сеть, завязанная на паспортные столы, ЗАГСы и налоговую и кадастровую инспекцию, ранее используемая только для отслеживания деятельности отдельных лиц, да и то по специальному разрешению руководства ФСБ, теперь заработала во всю свою мощь в круглосуточном режиме. Надо ли говорить, как с её помощью были выявлены не только родственные и деловые связи между чиновниками всех уровней, но и все теневые бизнес-схемы, применяемые ими для незаконного обогащения? А уж после того, как показавшая свою эффективность практика пропуска высокопоставленных московских чиновников через сито «детектора лжи» в стенах КГБ, и публичных расправ по её итогам, коррупционная составляющая резко пошла на спад, сначала в самой столице, а потом и в регионах. Выявленные при допросах счета в иностранных банках, а также недвижимость, находящуюся за пределами Российской Федерации, пришлось в добровольно-принудительном порядке подарить любимой Родине. Обнаружение у чиновника недвижимости, кадастровая стоимость которой превышала его десятилетний оклад, сразу делала его кандидатом на препровождение в «головомойку» с соответствующим эскортом в виде сердитых дяденек. Упрямцев, упорно не желавших расставаться с непосильно нажитым и упрятанным за бугром имуществом, и уповавших на второе гражданство, ждала печальная участь быть публично расстрелянными. После нескольких таких демонстративных расправ, широко освящаемых центральным телевидением, государственная казна сразу начала обогащаться невиданными доселе темпами. За три с половиной месяца, что хунта находилась у рычагов власти, она пополнилась на рекордные четыреста миллиардов долларов. Так называемые «правозащитники» начавшие было вякать о возвращении 37-го года, после того, как были до полусмерти избиты некими уличными хулиганами, быстро сориентировавшись в складывающейся обстановке, втянули свои языки в анус, а наиболее шустрые из них постарались покинуть пределы страны, невзирая на карантинные меры, вплоть до нелегального перехода границы. Странно, но им особо никто не препятствовал в этом. Стон и плач разносился по Великой Руси. Однако никакого сочувствия он в народных массах не поимел. Напротив, народ, в кои-то веки расправивший плечи, с нескрываемым азартом и одобрением взирал на не совсем законную, с точки зрения Фемиды, расправу с казнокрадами. Казалось бы, что можно и вздохнуть спокойно новым властям. После уничтожения в июне «пятой» колонны и многочисленных чисток чиновничьего аппарата, можно бы, и перевести дух, но не тут-то было. Власти на этом успокаиваться и почивать на лаврах решительно отказались. Ощипав догола верхушку чиновничьего аппарата, военные продолжили планомерно выжимать последние соки из пиявок, присосавшихся к государственному телу. Теперь в поле их внимания оказались и родственники чиновников. «Успешные» бизнес-леди, а по совместительству жены, матери и дети чиновников, стали как-то быстро-быстро разоряться, а их фирмочки, если от них был хоть какой-то прок, тихо и незаметно перешли из рук своих прежних владельцев в ведение государственных структур. Сами же чиновники, пересаженные волевым решением сверху на продукцию отечественного автопрома, моментально посмурнели и теперь уже бесплотными тенями перемещались по региональным коридорам власти, всё время, оглядываясь, в ожидании очередного бедствия, организованного то ли сверху, то ли снизу. А с недавних пор, применительно к местным властям, стали внедрять ещё одну новинку — устанавливать в кабинеты руководителей администраций видеокамеры круглосуточного наблюдения с прямой трансляцией по местным телеканалам. В результате принятой меры, все решения местных властей стали достоянием широких общественных масс. Решения, затрагивающие жизнедеятельность территориального образования и граждан, проживающих в нем, без предварительного публичного обсуждения, автоматически признавались ничтожными по представлению местной прокуратуры. Эта мера выявила истинное лицо представителей местных властей, вынужденных ежедневно и публично демонстрировать свои умственные способности. Выходило всё, как по Указу Петра Великого, гласящего: «Боярам в Думе говорить не по писанному, дабы дурь каждого видна была». И уж совсем подкосило бюрократический чиновничий аппарат Постановление Правительства, вышедшее в середине сентября. К решению правительства прилагалась новая Единая Квалификационная Тарифная Сетка по оплате труда, занятых на государственной службе чиновников. Именно и только чиновников. Такие профессии, как учитель, врач и тому подобные, в ней не затрагивались. В соответствие с новой Сеткой, все чиновничьи оклады привязывались к минимальному размеру оплаты труда, утвержденному для того или иного региона страны. Нижним порогом оплаты, было двукратное его превышение, а верхним — восьмикратное. Причем, в Постановлении четко оговаривалось, что положения касаются исключительно тех чиновников, которые заняты в городских, районных, поселковых и областных администрациях, а также госучреждениях, связанных с ними. Таким образом, на поверку выходило, что преподаватель, врач или воспитатель детского сада, могли получать содержание, сопоставимое с губернаторским. Эта последняя мера окончательно подорвала престижность чиновничьих должностей. Теперь уже никто не рвался на посты в местных администрациях. Начался повальный исход бюрократии с насиженных мест. Кто-то пристраивался в бизнес-структуры, по заранее налаженным тропам. Кто-то, у кого было все в порядке не только с мозгами, но и с руками, пытались заняться самостоятельным предпринимательством. Но были, конечно и те, кто так и не смог найти себе нового занятия. Они, забегая вперед повествования, постепенно скатывались по социальной лестнице, превращаясь потихоньку в маргиналов, или же, вообще, просто спивались от безнадежности и обиды на весь белый свет. Массовый исход бюрократического аппарата с насиженных мест, в любом другом случае, привел бы к коллапсу всей вертикали управленческой структуры, но Правительство вовремя сориентировалось, распространяя на местах Автоматизированную Систему Управления, которая с легкостью брала на себя все выпадающие, вследствие естественной убыли штатной численности аппаратчиков, функции государственного регулирования и контроля. Начало агонии государственных бюрократических структур было положено. Единственным, пожалуй, стимулом для работы в чиновничьем аппарате служил бонус, начисляемый за безупречную службу по итогам 15-ти, 25-ти и 35-тилетия работы, который конвертировался в существенную прибавку к будущей пенсии, в идеале составляющей 100 % от оклада за последний год перед пенсией. Но это, как говорится, ещё надо было заслужить.

После феерического церковного вояжа Валерий Васильевич с легким сердцем мог уже отправиться в давно запланированную поездку по регионам. Честно говоря, Афанасьев, в отличие от покойного президента, скакавшего по стране из края в край, не слишком-то любил покидать пределы Садового Кольца. А совещания и "разносы" предпочитал проводить посредством видеосвязи, или на худой конец, приглашая того или иного областного руководителя к себе на «ковер», где у него под рукой всегда были нужные справки об истинном состоянии дел на местах. Нет, он не боялся, что на него могут совершить покушение чем-то обиженные лидеры национальных республиканских образований, или основательно поприжатые олигархи. Он за свою жизнь и так насмотрелся смерти в глаза, что в Афгане, что в Чечне. И, конечно, время от времени он делал краткосрочные вылазки за пределы МКАД, появляясь, то тут, то там. Просто с годами стал тяжел на подъем, всем телом ощущая приближающуюся старость. Последняя командировка на полигон в Капустин Яр далась ему весьма тяжко — ноги отваливались, спину ломило, да и желудок, привыкший к определенному набору продуктов, в непривычных для него условиях, бунтовал, не переставая, пока он, наконец, не вернулся к уже привычному для себя образу жизни. И в то же время он прекрасно понимал, что из окна московского кабинета многого не разглядишь, как ни старайся. Да и приближенные жужжали в оба уха, что, дескать без личного хозяйского догляда в любом дому может случиться поруха. Он вздыхал, соглашался, но всячески старался оттянуть подобные не слишком приятные для него мероприятия на, как можно дальние сроки, ссылаясь на то, что обстановка напряженная складывается вокруг, и значит, его присутствие в столице — мера из разряда крайне необходимых.

20.10.2020 г., г. Москва, Фрунзенская набережная 22, Национальный центр управления обороной РФ.

Утром, как об этом и говорил Афанасьев, состоялось заседание Высшего Военного Совета, на котором он отчитался о результатах поездки по регионам Северного Кавказа. Военная хунта с большим вниманием выслушала доклад своего предводителя о печальном состоянии дел в некоторых регионах и о срочно принятых мерах по купированию последствий нерадивого правления местных элит, возомнивших себя превыше законов общества и морали. Как всегда, после подобных докладов, пылкие, но неискушенные в тонкостях политики и экономики, генералы стали наперебой предлагать решения проблемы экономической деградации, самыми что ни есть радикальными средствами. Воодушевленные победами над Грузией в 2008-м, почти бескровной над Украиной в 2014-м, а также успехами в «сирийской кампании», они и в этот раз предпочитали действовать мясницким топором, нежели хирургическим скальпелем. Хорошо, что заседания проходили в закрытом режиме, иначе угроза развязывания новой гражданской войны стала бы неминуемой реальностью. Разумеется, не все члены Высшего Совета стояли на позиции оголтелого радикализма, но и нескольких горлопанов при больших погонах вполне хватило, чтобы сбить собрание с рельс конструктивизма и превратить его в птичий базар. Афанасьеву, как председательствующему на заседании пришлось не раз звенеть колокольчиком, усмиряя разыгравшиеся страсти. «Ей Богу, — думал он в сердцах при этом, — иногда думаешь, что просвещенный абсолютизм — не такая уж и плохая штукенция». Не раз и не два, ему приходилось, оперируя, заранее приготовленными цифрами и фактами, буквально ссаживать «с небес» очередного «спасителя Отечества», отравленного угаром неуёмного милитаризма, доказывая ему пагубность решения проблемы чисто военными способами.

— На дворе XXI век, а отнюдь не XIX. Времена Паскевича и Ермолова прошли. Военными методами мы ничего не добьемся, кроме как окончательного озлобления местного населения против северных гяуров, как они до сих пор называют нас промеж себя, — доказывал Валерий Васильевич, в очередной раз, не давая вдеть ногу в стремя одному из членов Совета. — Негодование населения по поводу своего бедственного положения мы должны канализировать не в сторону центральной власти, беспечно отдавшей, в свое время, на откуп местным князькам бразды правления, а в сторону местечковых сатрапов, грабящих своих же сограждан. Когда-то большевики пошли на сговор с местной верхушкой, обещавшей взамен на её оставление у кормила власти прекращение так называемой «национально-освободительной борьбы», угрожавшей вылиться в очередную и бесконечную «кавказскую войну». Молодой советской республике, обескровленной Гражданской войной, как воздух было необходимо спокойствие в её южном подбрюшьи. Поэтому она и пошла на этот сговор, не понимая до конца, во что это всё может вылиться через одно-два поколения. Теперь мы вынуждены пожинать плоды их ошибок совершенных в деле внутренней национальной политики. Как и сто лет назад мы находимся в окружении тайных и явных врагов Отечества, терпеливо ожидающих, когда мы ослабнем в междоусобной схватке, чтобы на финальном этапе вонзить нам нож в спину. Турция уже сконцентрировала два армейских корпуса против нашей единственной на Южном Кавказе базы, расположенной в Армении. Сама Армения, тоже по примеру Грузии с вожделением посматривает на Запад. На Западе ждет удобного случая для реванша фашистская Украина, пичкаемая иностранным вооружением и инструкторами. Польша, Прибалтика и страны Скандинавии точат ножи на Калининград, Карелию и Питер. Япония на будущий финансовый год запланировала ассигновать на вооружение вдвое против нынешних трат. Вы думаете, они ограничатся Южно-Курильской грядой? Как бы ни так! У них до сих пор на всех картах наш Сахалин проходит под именем Карафуто. Казахстан, с которым у нас самая протяженная граница, без зазрения совести размещает у себя американские биолаборатории и проводит с янкесами совместные учения по отражению внешней агрессии с севера. А кто у казахов с севера, кроме нас? Байконур отжимают всё настойчивее с каждым годом, несмотря на то, что мы уже дважды за десятилетие увеличивали арендную плату за космодром и полигон. Сами янки уже откровенно требуют у нас отдать им остров Врангеля! И это только начало. Вы скажете: а как же Белоруссия и дружественный нам Китай? Батька, только чудом и нашими штыками удержался в августе в своем кресле. От него не то, что защиты ждать, его самого приходится охранять от польских панов, распыляя тем самым и так наши невеликие силы. Что же касается Китая, то он всего лишь ситуативный союзник. Сейчас от него никакого вреда нет, так же, как и пользы. Товарищ Си тихонько сидит за Амуром и зорко наблюдает, куда подует ветер. Но стоит только русскому медведю ослабнуть в кровавой борьбе с набросившимися на него со всех сторон гиенами, как двадцатимиллионная группировка тут же появится на нашей границе. А это, как вы понимаете, соответствует всему нашему мобилизационному потенциалу. В то время, как он с легкостью выставит еще сто миллионов и даже не моргнет. Сейчас его, по сути, сдерживает только техническое превосходство наших стратегических ядерных сил и неумение пиндосов договариваться по зонам влияния. Но как только американцы догадаются обменять свое невмешательство в дела между материковым Китаем и Тайванем на захват наших территорий, так сразу наша участь и будет решена. Вот такой вот расклад у нас сейчас по всему периметру наших рубежей, а вы мне тут предлагаете начать ограниченную военную операцию, — резюмировал Афанасьев свое эмоциональное выступление.

— Что же вы предлагаете? Уйти в глухую оборону? — раздался возглас одного из членов Совета.

— Зачем же уходить?! — встрепенулся Валерий Васильевич. — Всем известно, а значит и вам тоже, что в обороне, тем более глухой, войну не выиграть.

— Так всё-таки вы за войну?! — опять раздался голос откуда-то с верхнего яруса.

На этот раз Афанасьев обратил пристальное внимание на фрондирующего, опознал и, поджав губы недовольно ответил:

— Вам, уважаемый Геннадий Валерьевич, — обратился он к Командующему Восточным Военным Округом, меньше всего пристало говорить о боевых действиях. На последних учениях, войска вашего Округа, даже не уложились в норматив по приведению в состояние повышенной боевой готовности. Вам, в этом плане, еще работать и работать со своим коллективом.

Уши генерала Жидкова моментально превратились в красные ломтики помидор, тогда как лицо, напротив, было белым подобно свежевыстиранной простыни, что свидетельствовало о крайней степени его замешательства. Но Афанасьев сегодня был милостив, поэтому прервал экзекуцию в самом её начале, резко вернувшись к основной теме разговора:

— Я — человек штатский, поэтому разбором полетов пускай с вами занимается Николай Васильевич. А для остальных продолжу. Войну надо продолжать, это непреложный факт нашего бытия. Войну за умы и сердца. Другое дело, как именно и в какой форме. Лично я вижу здесь только один способ для склонения чаши весов в нашу пользу. А именно, продолжить так успешно начатую инициативу по постепенному перехвату управленческих полномочий на местах нашими параллельными структурами. Первые результаты продемонстрировали положительный эффект. Знание тонкостей местных реалий через тесное общение с простыми гражданами, честность и неподкупность командиров расквартированных частей, а также относительная самостоятельность и независимость, вследствие обособленности бытового устройства, позволило им непредвзято решать поставленные перед ними задачи. Эти же качества поспособствовали им завоевать доверие и авторитет у простых граждан, которые все больше и больше уповают на них, нежели на органы местного самоуправления. «Мягкая» сила действует хоть и не слишком быстро, но неуклонно. Создаваемый ею «вакуум» вокруг своих традиционных элит, в конце концов, окончательно выбьет почву из-под их ног. На заключительном этапе, элиты, конечно, встрепенутся, осознав, что находятся в подвешенном состоянии, и попытаются совершить мятеж, возможно даже и вооруженный, но собрать для борьбы хоть сколько-нибудь достаточных сил, по моему разумению, вряд ли смогут. Поезд, как говорится, к тому времени уже уйдет. Подавляющее число простых граждан, а именно они всегда и всюду служили горючим материалом для гражданских войн, уже будут на нашей стороне. А с немногочисленными сторонниками старых порядков, мы уже сможем справиться классическими методами борьбы, включая аресты и физическое уничтожение наиболее одиозных противников. Именно так поступали большевики с теми, кто не соглашался на их условия по соблюдению взаимной лояльности.

— Значит, вы, как сторонник осторожного подхода к национальному вопросу призываете нас не предпринимать никаких активных действий и ждать, когда ситуация сама переломится в нашу сторону? — выразил недоумение некоторого числа представителей из состава хунты, генерал Калач — командующий 31-й ракетной армией.

— Не сидеть и ждать, а работать — кропотливо и целенаправленно. И первые шаги в этом направлении нами уже сделаны. Так, например, я уже отдал распоряжение Кабинету Министров о перераспределении денежных потоков из Центра на места, сделав акцент на их сосредоточении не в руках вороватой элитки, а в распоряжение командующим гарнизонами. Те же средства социального обеспечения населения, которые ранее направлялись в местные пенсионные фонды и собесы, теперь будут адресно направляться непосредственно нуждающимся и стоящим на учете в центральном аппарате Федеральной Социальной Службы людям. Как известно, у кого деньги, у того и власть. Другое дело, что происходит это всё не так быстро и не сразу по всем направлениям, дабы до поры не всполошить окончательно местную сатрапию. Наша же с вами задача заключается в законодательном обеспечении мер направленных на «мягкий» переход властных полномочий к создаваемым нами параллельным структурам. Нам необходимо придать им легитимность, чтобы они не действовали на свой страх и риск, а опирались на законодательную базу. Тогда они и сами почувствуют уверенность в своих силах, и возможно процесс трансформации власти ускорится, о чем вы так и мечтаете. Пакет законодательных инициатив мною уже передан в Секретариат Высшего Военного Совета, а также в Кабмин. Наша с вами задача состоит в том, еще раз вам напоминаю, чтобы изучить эти инициативы и оформить их надлежащим образом, превратив в прочную юридическую базу. Ибо, хоть мы и хунта — кровавая и узурпаторская, но все же должны придерживаться каких-то элементарных этических юридических норм, иначе превратимся в Гуляй-Поле батьки Махно, — решил подвести черту под основными дебатами Афанасьев.

Генеральское собрание еще какое-то время побузило и побурчало, но в целом было и так понятно, что всё это были последние залпы перед отступлением. По большому счету ни у кого из них не возникло желание воевать по-настоящему, да еще в своей собственной стране и со своим же народом. Тем более, все они, как люди военные, а значит, имеющие представление об окружающей обстановке, прекрасно отдавали себе отчет в том, что самые масштабные битвы с куда более серьезными врагами ещё впереди и уже, к сожалению, не за горами. Поэтому по итогам дебатов, было принято консолидированное решение об одобрении первоочередных мер принятых Главой Высшего Военного Совета, направленных на купирование негативных последствий нерадивого управления со стороны некоторых республиканских руководителей. Вдобавок было принято решение разработать в кратчайшие сроки нормы юридического характера, призванные упростить и стимулировать работу на местах местным военным представителям.

— Ну, что ж, товарищи, — с нескрываемым удовлетворением отметил Афанасьев, — на этом, пожалуй, можно и закрывать наше отчетное заседание. Все свободны до следующего по графику очередного заседания Совета. Секретариат, я надеюсь, сумеет ко времени следующего собрания подготовить и направить каждому из вас тезисы законодательных инициатив для выработки на их основе нормативных актов юридической службой Совета. До свидания, товарищи. А вас, члены Президиума, я попрошу остаться, — хихикнул Валерий Васильевич, потирая руки…

Когда за последним из членов Высшего Военного Совета закрылась массивная двустворчатая дверь, члены Президиума, сидевшие до этого рядком, переставили стулья так, чтобы образовался своеобразный круг. Всем было интересно знать, по какому поводу диктатор попросил их задержаться. Но судя по тому, что Афанасьев выпроводил из зала даже своего неотлучного секретаря-адъютанта, разговор предстоял в высшей мере конфиденциальный.

— Товарищи, — заговорил он негромким голосом, — я попросил вас ненадолго задержаться, чтобы предложить совместно со мной посетить экспериментальную площадку НПО «Мечта» завтра, где-то ближе к часу ночи. Так что заранее отпрашивайтесь у своих домашних. Да, и не забудьте прихватить разрешение на допуск к государственной тайне, а то там охрана нечета нашей, сразу лапти завернет в обратную сторону, невзирая на чины и звания.

У всех членов Президиума еще не выветрилось из памяти то августовское заседание, на котором прозвучало сообщение о принципиальной возможности путешествий во времени. Тогда это сообщение породило неслыханный энтузиазм среди ближайших соратников диктатора. Перспективы этого направления были столь заманчивы, что Президиум, единогласным решением постановил выделить на дальнейшие изыскательные работы материальные и финансовые ресурсы в неограниченном размере. Даже, обычно скупердяистый Юрьев без всяких споров согласился на финансирование данного проекта в порядке приоритета. С тех пор прошло почти два с половиной месяца. Всё это время, находясь под впечатлением от услышанного ранее, члены Президиума то и дело вопрошающе заглядывали в глаза Афанасьеву, в чаянии узнать, как идут дела по изготовлению установки, способной проникать сквозь толщу времени. Тот только многозначительно шевелил бровями, но ничего конкретного сообщить не мог, отделываясь общими фразами о продолжении работ в интенсивном режиме. Сам же без конца донимал подобными вопросами несчастную Николаеву, которая с нескрываемым раздражением отвечала в том духе, что, дескать, ломать — не строить и для получения видимых результатов необходимо определенное время. Так они и перебрасывались репликами, пока вчера вечером она вдруг неожиданно не заявила о полной готовности установки к демонстрации. К её чести надо было сказать, что она, несмотря на свой возраст и сопутствующие ему недуги, проявила поистине выдающиеся организаторские способности. Понадобилось всего два с половиной месяца, чтобы организовать коллектив, привести в надлежащий вид порядком запущенные корпуса бывшего автогиганта, завезти необходимое для производства оборудование, оснастить лаборатории и испытательные стенды. Учитывая современные реалии, скорость, с какой была проделана вся эта работа, просто поражала воображение. Складывалось такое впечатление, что шустрая старушка научилась каким-то образом растягивать время в практическую бесконечность. Виктор Михайлович Коченев — нынешний директор ФСО уже жаловался Афанасьеву на «неуёмную старуху», которая сама загналась и загнала охранников, приданных ей по статусу. Однако, выданные «на гора» результаты стоили того. В начале октября первый экспериментальный образец плазмоида прошел первые полигонные испытания, на которых показал выдающиеся результаты, чему Валерий Васильевич был свидетелем, принимая в них непосредственное участие. Это послужило для него лишним доказательством того, что обещанный ему и Президиуму временной портал не является химерой, рожденной в воспаленном мозгу престарелой бабки. Оставалось только ждать и надеяться на получение скорых и видимых результатов работы коллектива под её началом. И вот, наконец, вчера наступил этот долгожданный момент.

Члены Президиума, доселе знакомые с информацией только относительно продвижения работ по изготовлению плазмоида, да и то в общих чертах, изнывали в бессильном ожидании, хоть каких-то положительных вестей с этого направления. Тут же, как голодные галчата они стали наперебой закидывать несчастного Афанасьева своими вопросами:

— Установка заработала? Портал открылся? Там, что-нибудь видно? А почему ночью?

— Товарищи, товарищи! — поднял Валерий Васильевич руки вверх, будто сдаваясь. — Что же вы на меня набросились-то всем скопом?! Я и сам знаю не намного больше чем вы. Просто вчера вечером позвонила Валентина Игнатьевна и в краткой беседе проинформировала меня о том, что натурный образец установки готов к демонстрации своих потенциальных возможностей. Вот практически и всё, что мне удалось узнать. А насчет того, почему демонстрацию надо проводить ночью, так я полагаю, вы и сами уже догадываетесь.

— Конспирация? — вскинул брови Дмитрий Аркадьевич.

— И она тоже, — согласился с ним диктатор, — но по большей части из-за того, чтобы не привести в состояние коллапса энергетические сети мегаполиса. Установка потребляет сумасшедшее количество электроэнергии. Поэтому решено было повести демонстрацию во время ночного спада потребления энергии.

— Но, если установка такая энергоёмкая, как вы говорите, то не опасно ли её размещать в черте города? — засомневался суперосторожный Барышев. — К тому же, приглашать высшее руководство страны на демонстрационный показ потенциально опасной установки, еще не прошедшей полного цикла испытаний, мне видится делом весьма опрометчивым.

Пять пар глаз молча, но с явным интересом уставились в сторону руководителя СВР, так что он невольно поежился.

— Товарищи! — взмолился тот, ерзая под пристальными взорами коллег. — Ради Бога, не подумайте, что я трус. Я в своё время, как вы знаете из моего послужного списка, прошел огонь, воду и медные трубы. Просто я стараюсь предусмотреть заранее возможные эксцессы. Тем более, как утверждает практика «визит-эффект» ещё никто не отменял.

— Валентина Игнатьевна является видным ученым в своей области и лично у меня не вызывает сомнений её квалификация, — насупился Афанасьев, обидевшийся за свою протеже. — И если она пригласила нас на демонстрацию, то значит, у неё самой нет никаких сомнений в надежности и безопасности конструкции. Впрочем, — позволил он себе ехидную улыбку, — я не смею настаивать на вашем личном присутствии там.

— Ну, уж нет! — моментально вскипел, задетый за живое разведчик. — Я никому не дам повода усомниться в моих достоинствах, как мужчины! Поэтому непременно буду там. Но как профессионал и предусмотрительный человек, я обязан был предупредить всех присутствующих в потенциальной опасности исходящей от не до конца проверенного оборудования! — произнес он высокопарную тираду и демонстративно сложил руки на груди.

— Никто из присутствующих не сомневается в ваших достоинствах, дорогой вы наш Дмитрий Аркадьевич, — с не меньшим пафосом ответил ему Афанасьев. — И ваше предостережение мы будем иметь в виду, находясь рядом с установкой. Кстати, хочу воспользоваться моментом и полюбопытствовать: как там у вас с Игорем Олеговичем идут дела по подготовке к захвату материалов, свидетельствующих о разработке биологического и бактериологического оружия на территории наших союзничков?

— Группы захвата находятся уже на местах и подготовка к операции, в целом, находится на завершающем этапе, — опередил с ответом своего коллегу адмирал Костюченков.

— Когда сможете провести операцию?

— Мы тут с Игорем Олеговичем посовещались и пришли к выводу о том, что целесообразнее всего назначить акцию на время, когда в Штатах изберут нового президента. Нынешнему и так хватает проблем — выше крыши. Будет большой для него удачей, если он не сядет на нары в результате расследований инициированных Конгрессом. Так что, пусть часть проблем достанется и новому жильцу Белого Дома, — опять взял инициативу в свои руки Барышев.

— Хмм, — многозначительно хмыкнул диктатор, — резон в ваших словах, безусловно, имеется. Выборы у них, кажется, должны состояться 4 ноября? И вы хотите воспользоваться неразберихой, связанной с выборами и подсчетом голосов? Ну, что же, вполне себе разумное решение. Добро. Держите меня в курсе при малейшем изменении обстановки, — согласился Афанасьев. — Тогда я более не смею отрывать вас, товарищи, от повседневных дел. Встретимся завтра без четверти двенадцати ночи возле центральной проходной НПО «Мечта». Просьба, никому не опаздывать.

Все члены Президиума, за исключением Рудова встали и потянулись к выходу.

— Товарищ Глава Высшего Совета, — раздался в спину, выходившего из зала Афанасьева, приглушенный голос Сергея Ивановича, — уделите мне несколько минут своего внимания.

— Сергей Иванович? — обернулся Афанасьев в сторону сидящего за столом Рудова. — У вас имеются какие-то вопросы?

— Да, Валерий Васильевич, — кивнул тот и сделал приглашающий жест присесть на один из свободных стульев.

21-22.10.2020 г., г. Москва, Ново-Огарево и ул. Автозаводская, д.23а, НПО «Мечта»

Неизвестно каким образом члены Президиума легендировали перед своими дражайшими половинами свою ночную отлучку, но Афанасьев-то точно не стал этого делать. Он просто с утра, пока завтракали, еще раз предупредил Веронику, чтобы она его не ждала сегодня. Петра с Настей не было. Они еще спали у себя. Насте в школу — только к обеду (занятия на удаленке начинались именно во второй половине дня), а Петру на смену заступать — к семи вечера.

— Побежишь на свиданье к этой своей шушере? — донельзя сжала она свои губки, выражая тем самым целую гамму негативных чувств.

— Не называй её так, — буркнул он в ответ, склонив голову над тарелкой со своей любимой гречневой кашей с молоком.

— А как прикажешь называть бабу, которая уводит в ночь чужого мужика? — выпалила Вероника, вяло ковыряясь своей ложкой в своей порции.

— Валентина — великий ученый и большая умница, — огрызнулся он, не поднимая головы. — К тому же я буду там не один, а в составе всего Президиума.

— Так у вас там целый шалман соберется? — не упустила возможности съязвить женщина.

— Ага, — не стал он устраивать споры за столом.

— Сколько хоть лет этой великой ученой, что рискует провести ночь с шестью мужиками сразу? — продолжала она в том же духе, всё еще ковыряясь, но, не притрагиваясь к завтраку.

Валерию Васильевичу не хотелось затевать ссору в начале рабочего дня, да еще по такому надуманному поводу, как банальная ревность, поэтому он ответил даже не ей, а в пространство, как бы беседуя вслух сам с собой:

— Теперь я и сам на все 100 % уверен, что ты беременна. Иначе, как объяснить твою немотивированную ревность и внезапную смену настроения? Позавчера вечером, вроде бы никаких вопросов у тебя не возникало на данный счет. За сутки, что ли, накрутила в голове?

— А хоть бы и так! — порохом вспыхнула Вероника. — Но ты не ответил на вопрос. Сколько ей лет? — продолжала она на него наседать.

— Не волнуйся. Она тебе не конкурент. Ей почти столько же, сколько и мне, — осклабился он, на секунду представив себя в жарких объятиях Бабы-Яги. Но самое удивительное заключалось в том, что при этом он, пожалуй, впервые внутренне не содрогнулся. Николаева за те немногие месяцы общения с ним, уже не вызывала никаких негативных чувств, как при первой встрече. Напротив. Он всё больше и больше испытывал к ней симпатию. И дело было даже не в том, что Валентина Игнатьевна разбавляла собой привычно-однообразный и уже надоевший круг одних и тех же лиц, а в том, что она, как бы это не показалось странным, в душе была таким же редкостным романтиком, как и он сам. Ему порой казалось, что вокруг уже не осталось никого кроме них, кто был бы так романтично настроен к восприятию недалекого будущего, связанного с её научным открытием. Вероника, правда, тоже была натурой не лишенной романтических черт, но её романтика была чисто бытовой и утилитарной. Воображением, способным формировать глобальную картину мира, она, к сожалению, не обладала, оставаясь существом симпатичным, но бескрылым в широком понимании этого слова.

— Нашёл, стало быть, себе ровню, — ехидно спустила его Вероника на грешную землю.

— Ах, оставь, — отмахнулся он, слегка морщась. — Когда-нибудь, при оказии, я познакомлю вас, и ты поймешь всю необоснованность своих подозрений. Через много лет ты еще будешь гордиться тем, что водила дружбу с той, чьим именем потомки будут называть улицы и площади городов.

— Вот, ещё! Не хватало мне счастья дружить с любовницей мужа, — фыркнула молодая женщина, но уже не так враждебно, как до этого.

— Ну, что ты такое говоришь, дорогая? — отставил он от себя пустую тарелку и, тут же хватаясь за стакан с неостывшим ещё чаем. — Разве я похож на того, кто изменяет своей последней любви?!

— Все вы мужики одинаковы. Так и норовите при каждом удобном случае, заглянуть к нам под юбку, — уже совсем беззлобно ответила она, больше для порядку, нежели в сердцах.

— Я уже не заглядываю туда! Поясница болит, — шутливо воздел он руки кверху, чуя, что гроза погремела, но прошла стороной.

— Ладно уж, идите, — совсем миролюбиво отпустила она своего благоверного, но спохватившись, все же не упустила возможности с назиданиями напутствовать его в дорогу, — только не напивайся там, не позорь меня перед людьми…

Из залитого светом коридора Афанасьев вдруг очутился в обширном, но полутемном помещении, чем-то, на первый взгляд, напоминающим кинотеатр, единственным отличием от которого было, пожалуй, небольшое количество кресел для зрителей в зале и несоразмерно с ним большая авансцена. Странно, но обширное пространство позади трех рядов кресел было совершенно пустым, как будто эту площадь оставили специально для танцев. Всё остальное было привычным: зрительный зал, авансцена и традиционное белое полотнище киноэкрана на заднем плане. Не хватало только стрекота кинопроектора. Обыденность интерьера несколько разочаровала Валерия Васильевича. Он-то по своей наивности жаждал увидеть некое циклопическое сооружение в центре помещения загромождённого всяческой технической аппаратурой непонятного свойства и назначения, а его привели в сельский клуб, разве что чуть побольше оригинала. Когда глаза попривыкли к полутьме, он заметил, что зал уже заполнен почти до отказа. Все его соратники были уже здесь и тихо шушукались между собой в ожидании начала демонстрации. В первом ряду сидели члены Президиума. Из уважения к занимаемой Афанасьевым должности, два кресла в самом центре зала оставались пустыми. Остальные места заняли местные сотрудники и приглашенные Николаевой гости — Вострецов и Боголюбов. Валерий Васильевич, в смущении от того, что людям пришлось ожидать его появления, не мешкая прошел вперед и занял положенное ему место. Сама же Николаева поднялась на авансцену для того, чтобы еще раз поприветствовать собравшихся и дать предварительные пояснения перед началом демонстрации. Акустика в зале была хорошая, поэтому микрофон Николаевой не понадобился. Она обвела взглядом аудиторию и начала негромким, но уже «фирменным» и не режущим слух голосом:

— Товарищи! — обратилась она к гостям и сослуживцам. — Мы, я имею в виду, коллектив энтузиастов и единомышленников, а проще говоря, мечтателей, пригласили членов руководства страны, а также друзей и коллег по цеху, — кивнула она в сторону сидевших рядом в последнем ряду «новоземельцев», — для того, чтобы продемонстрировать им результаты нашей работы в области, доселе обращавшей на себя внимание только писателей-фантастов. То, что мы хотим вам сейчас продемонстрировать — явление абсолютно новое, а потому, ещё мало изученное. Скажу честно, в некоторых внутренних процессах этого явления, мы и сами плохо разбираемся, поэтому объяснить внутренний механизм образования портала, с большой достоверностью пока не представляется возможным. Мы находимся всего лишь в начале долгого и трудного пути по изучению тайн окружающей нас природы и мироздания в целом. Весь процесс демонстрации я предлагаю провести в форме свободной дискуссии, которая, надеюсь, поможет нам выработать единый алгоритм подхода к дальнейшим исследованиям в этой области. Мы попытаемся дать объяснения тому, как это видим мы, а от вас мы тоже ожидаем полезных предложений по вектору и содержанию наших изысков. Если никто не против, то можно уже начинать, а я по ходу дела буду давать соответствующие пояснения.

Публика одобрила её предложение дружным молчанием. Сотрудники, сидящие в зале, машинально кивнули головами, а гости, пожалуй, за исключением Боголюбова, продолжали исподтишка шарить глазами по сторонам, в надежде отыскать-таки чудо-механизм, открывающий портал в иной мир. Сама же Николаева отошла чуть в сторону, давая двум работникам вкатить на авансцену тележку, немного смахивающую на ту, в которой развозят еду по больничным палатам. Но это сходство было весьма условным. Тележка, хоть и была на колесиках, видимо, все-таки была тяжела, так как двое сотрудников, одетых в синие рабочие халаты, с видимыми усилиями толкали её вперед. За тележкой тянулся длинный и толстый, как пожарный шланг, электрический кабель. Вместо чашек и тарелок на её поверхности располагалось нечто вроде круглой клетки с толстыми вертикальными прутьями, в основании и на вершине которых были два кольца. Эти прутья и соединяли оба кольца, образуя «клетку». Внутри «клетки» находилась изящная металлическая рамка, в центре которой располагался какой-то то ли стеклянный кубик, то ли кристалл. Специальные держатели цепко фиксировали кубик по центру рамки. Выкатив тележку с «клеткой» на середину авансцены, рабочие, утирая пот со лба, покинули помещение.

— Операторская, — негромко произнесла Валентина Игнатьевна, глядя куда-то поверх голов приглашенных, — вы меня слышите?

— Слышим, — раздался, хорошо слышимый голос из динамика, расположенного неизвестно где, но складывалось ощущение, что он льется сразу со всех сторон.

— Начинайте помалу опускать, — отдала женщина не совсем понятное для посторонних распоряжение.

Где-то там под потолком, что-то тихо звякнуло. Гости задрали головы в темноту, силясь разглядеть источник постороннего звука, и только тут обратили внимание на непонятную конструкцию, тихо и плавно опускавшуюся сверху в пространство за спинами сидящих. «Вот оно!» — с придыханием отметил по себя Афанасьев, с интересом трехлетнего ребенка наблюдавшего, как массивный металлический шар, схожий с «рогатой» морской миной времен Второй Мировой, прикрепленный к телескопическому подъемнику (в данном случае «опускальнику») занимает собой свободное пространство. Теперь было понятно, почему позади кресел было так пусто. Это место предназначалось именно для аппарата. Шар был массивен. Это было видно даже невооруженным взглядом. И размеры у него были приличными. «В диаметре, наверняка больше пяти метров» — автоматически отметил про себя Афанасьев с нескрываемым сожалением, ибо уже заранее прикидывал его мобильный вариант. Такие размеры не позволяли поместить установку даже в грузовом отсеке «Руслана». Если по длине фюзеляжа в тридцать шесть и ширине в шесть с половиной метров, он еще как-то проходил, то по высоте никак не вписывался в минимальные габариты. Это обстоятельство сразу несколько подпортило настроение Верховному, размечтавшемуся о переброске портала в любую точку страны. Видимо его мысли работали в унисон с мыслями Рудова, сидящего рядом и пробормотавшего шепотом:

— Шибко велика, зараза.

Как говорилось ранее, «шар» был усеян небольшими рожками, но они располагались неравномерно на его поверхности. Их было много настолько, что в полутьме зала подсчитать точное количество не представлялось возможным. Во всяком случае, их было больше двух десятков. Рожки торчали только в направлении авансцены. И теперь он уже казался не морской миной времен войны, а обычным ежиком, не успевшим свернуться в клубок. За «шаром», так же, как и за тележкой тянулись толстые кабели, как обожравшиеся удавы. Они были разными по толщине и по цвету. Всё это наводило на мысли о том, что во время работы касаться шара голыми руками категорически не рекомендуется. Смотреть назад, сидя в кресле и выворачивая шею было крайне неудобно, но одновременно с этим очень уж не хотелось пропускать того момента, когда установка заработает. Тем временем Николаева уже сошла с подиума и спустилась в зрительный зал. Поравнявшись с пустым креслом возле Афанасьева, она не стала садиться в него, а продолжила командовать процессом:

— Операторская, начинайте прогрев, — ровным, но все ещё хрипловатым голосом отдала приказ.

— Есть, начать прогрев, — раздался усиленный динамиками голос техника.

— Набирайте 50 единиц, после чего начинайте фокусировку на объект и его фиксацию по всем осям, — уверенно продолжала Валентина Игнатьевна, попутно усаживаясь на свое место.

— Есть, набрать 50 единиц и начать фокусировку и фиксацией, — вторил ей монотонным голосом невидимый исполнитель.

Гости, максимально распахнув глаза и уши, внимательно следили за диалогом, затаив дыхание и боясь шевельнуться. Визуально пока ничего не происходило, но тактильные чувства присутствующих, сразу почуяли перемены в окружающей среде. Установка включилась и постепенно начала набирать мощность. Об этом свидетельствовал нарастающий гул, отдававшийся в подошвы через бетонный пол. И чем больше нарастала мощность, тем сильнее внутренний гул и вибрация передавались людям. У всех появилось ощущение того, что гудение постепенно передавалось от нижних конечностей до самой головы. Неподготовленные к подобным неудобствам, всегда связанным с большим электрическим напряжением, люди начали озабоченно переглядываться и заметно нервничать. Абсолютное спокойствие, не считая самих участников эксперимента, выражали только двое из гостей — Вострецов и Боголюбов. И если бы не их присутствие, то нервозность членов Президиума приняла более активные формы. Но даже эти непривычные ощущения не смогли побороть природного любопытства гостей. Они, молча и стоически ожидали развития сюжета. И все-таки Афанасьев не утерпел и первым нарушил молчание коллег:

— Может быть, любезная Валентина Игнатовна, пояснит нам суть производимых действий? Разумеется, без нагромождения научной терминологии.

— Охотно поясню, — не стала наводить она тень на плетень. — То, что вы видите у себя за спиной, одновременно является, скажем, так, трансформатором по преобразованию электроэнергии в сверхплотные потоки токов сверхвысокой частотности и пушкой. Но не той пушкой, в классическом её понимании, а в том смысле, что она направляет этот образовавшийся поток энергии по направлению к мишени. Мишень, как вы видите, находится перед вами. «Обстреливать» мы её будем через вот эти самые шипы, усеявшие поверхность шара.

— Пятьдесят единиц набрано. Приступаю к фокусировке, — равнодушным голосом вмешался в пояснения динамик.

— Приступайте, — милостиво согласилась пожилая леди.

По неслышному приказу из операторской, шипы на поверхности шара, до этого торчавшие в разные стороны, начали разворачиваться к центру авансцены, где стояла на тележке «мишень». Каждый из них теперь нацеливал свое острие в центр «кубика» висящего на невидимых нитях в клетке. Кажется, всё было готово к «обстрелу».

— Если не ошибаюсь, но всё это смахивает на то, чем в Сарове занимается группа Ковальчука, — решил лишний раз блеснуть эрудицией Тучков, который на досуге любил почитывать научно-популярную периодику.

— Не совсем так, молодой человек, — раздался чуть насмешливый старческий голос со третьего ряда.

Голос принадлежал академику Игорю Николаевичу Вострецову.

— Но вы правы в одном. Общий принцип связки «пушка — мишень» таков же, как и здесь. За исключением некоторых деталей. Установка «Искра-5», что, как вы правильно отметили, находится в Арзамасе-16, и призвана осуществить управляемый термоядерный синтез, используя для «обстрела» мишени лазерное излучение. Институт Экспериментальной Физики использует лазерные импульсы, несущие энергию порядка 1014 Вт, фокусируются на мишени симметрично со всех сторон.

Неожиданно для всех присутствующих академик оседлал своего любимого конька и опять перепутал гостей с лекторием. Он встал с кресла, чтобы всем присутствующим было его хорошо видно и продолжил начатое:

— У них «мишень» представляет собой сферическую ампулу, содержащую несколько миллиграммов дейтериево-тритиевой смеси в виде льда (при температуре ниже 14 K) или газа под давлением до нескольких сотен атмосфер. Ампула окружена несколькими оболочками. Внутренние оболочки и экраны предохраняют содержимое от перегрева; внешняя, испаряясь под действием лазерного импульса, разлетается и создает реактивный импульс, который, складываясь со световым давлением, сжимает содержимое мишени. Лазерные импульсы, как я уже отмечал, несущие энергию порядка 1014 Вт, фокусируются на мишени симметрично со всех сторон. Оболочка ампулы за время, гораздо меньшее длительности импульса, испаряется, ее вещество ионизуется и превращается в плазму (так называемую корону), которая разлетается со скоростью до 1000 км/с. Лазерное излучение взаимодействует с плазмой по очень сложным законам и нагревает ее. Энергию из короны переносят в плотные слои мишени "горячие" электроны. Тепловой поток испаряет и нагревает новые слои оболочки, в результате чего вся энергия лазерного импульса превращается в тепловую и кинетическую энергию разлетающегося вещества. Его отдача и тепловое давление создают на границе испарения импульс сжатия более 106 атмосфер. Плотность вещества в периферийной части мишени возрастает до 102–103 г/см3, а в центральной — до 5 — 50 г/см3. При этих условиях во всей массе дейтериево-тритиевой смеси возникает термоядерная реакция. Здесь же, насколько я понимаю, при общей схожести принципов, имеются свои характерные особенности, о которых хотелось бы узнать подробнее, — закончил он свою мини-лекцию, обратно усаживаясь в кресло.

Настал черед держать ответ Николаевой. Она попыталась встать, но Афанасьев удержал её от этого намерения, сказав негромко:

— Да, не вскакивай, ты. Чай не на собрании! Говори сидя. И так все услышат.

Ей ничего не оставалось, как подчиниться откровенному давлению со стороны высшей власти. Однако за словом она в карман не полезла, шутливо проворчав так, чтобы всем хорошо было слышно её напускное негодование:

— Вот вам наглядный пример, как власти не дают людям прыгнуть выше головы.

В зале по достоинству оценили её шутку сдержанными смешками.

— Ладно, — прервала она смех. — Попытаюсь комментировать сидя. Сразу хочу поблагодарить своего коллегу и давнего друга — академика Вострецова за информационную справку, которую он дал относительно работ, проводимых ВНИИЭФ в Сарове. Да, общие принципы у нас довольно схожи. Отличия заключаются лишь в деталях. В Сарове «мишень» подвергается «обстрелу» лазерами, находясь внутри самой установки, У нас же, «мишень» вынесена за её пределы, — кивнула женщина в сторону тележки на колесах. Да и «стреляем» мы не лазером, а направленным и консолидированным пучком высокочастотных токов.

Тут Николаева слегка пожевала губами, как бы собираясь с мыслями, чтобы сказать нечто важное, и продолжила. — В отличие от коллег из проекта «Искра-5», наше действо будет выглядеть более феерично. И визуально, и с прочими эффектами. Впрочем, не буду забегать вперед, сами всё увидите, — сказала она и замолчала.

— А что вы можете сказать по поводу самой «мишени? — опять вылез зело любопытный потомок аристократов.

— Ах, да, — спохватилась старушка. — Забыла сказать, что в нашем случае, в качестве «мишени» присутствуют молекулы металлического водорода, находящегося в среде относительного вакуума.

— Как, металлического?! — воскликнули разом Тучков и Вострецов. Причем, академик даже вскочил со своего места в душевном порыве. Такое дружное удивление, граничащее с потрясением, объяснялось начитанностью жандарма с одной стороны и профессиональными познаниями академика — с другой.

— Валя! — не удержался Вострецов от панибратского восклицания. — Что ты такое говоришь?

— А, что?! — обернулась Николаева на возглас Вострецова. — Разве я сказала какую-то глупость?!

— Ты сама до конца не понимаешь, что говоришь! — вскинулся Игорь Николаевич. — Металлический водород, существование которого было предсказано еще в тридцатых годах прошлого века, является мечтой вот уже нескольких поколений ученых! А ты, с бухты-барахты заявляешь тут во всеуслышание о том, что у тебя он имеется в количестве, достаточном, чтобы участвовать в экспериментах!

— Ну и что тут такого особенного? — жеманно пожала плечиками Валентина Игнатовна.

— Как это, что?! — взвился Вострецов, моментально впадая в ярость. — Лучшие умы всего света бьются над этой проблемой без малого сотню лет! А ты говоришь о нем так просто! Прости Валя, но я тебе не верю!

— А в портал, который мы с покойным Римилием Федоровичем открыли, тоже не веришь? — встала она с кресла и саркастически улыбнулась щербатым ртом, на миг, превращаясь опять в Бабу-Ягу. — И причем тут мировые светила и сто лет их упорного труда?

— Как причем?! — на секунду опешил академик, но быстро взял себя в руки. — Ты представляешь, что надо для получения металлического водорода, в теории?! — продолжал он неистовствовать.

Приглашенная публика в недоумении крутила головами, в абсолютной растерянности от научного спора двух уважаемых персон. По дороге сюда никто из них не предполагал оказаться в эпицентре подобных баталий.

— С самого начала предсказывалось, что перевод водорода в металлическое состояние возможен только под воздействием огромного давления — 250 тысяч атмосфер, — начал Вострецов очередную мини-лекцию. — Немного позже эта точка зрения была пересмотрена. Специалисты повысили оценку давления, которое требуется для фазового перехода. Всё это время условия перехода считались достижимыми, и ученые пробовали «взять планку», необходимую для перехода водорода в новую фазу. Впервые металлический водород пытались получить ещё в 1970-х. Повторные попытки были предприняты, помнится мне, в 1996, 2008 и 2011 году. Научная периодика сообщала, что в 1996 году ученым из Германии, запамятовал их фамилии, удалось на несколько микросекунд перевести водород в металлическое состояние, хотя не все согласны с этим. Что касается давления, необходимого для получения металлического водорода, то с развитием квантовой механики и физики вообще стало понятно, что давление должно быть примерно в 20 раз более высоким, чем считалось ранее — не 25 ГПа, а 400 или даже 500 ГПа. Где и на каком оборудовании ты, скажи мне на милость, смогла создать такое давление?! — кричал и размахивал руками Вострецов, входя в раж научного спора.

— Да, знаю я об этих исследованиях! — легкомысленно махнула она своей сухонькой ручкой, будто отмахиваясь от мошкары. — Не за печкой уродилась. Журнальчики-то научные тоже почитываем иногда от скуки. Немцам для этого пришлось создавать новые технологии и разрабатывать новые методы. Добиться желаемого получилось благодаря использованию двух алмазных наковален.

Прочность наковальни была усилена напылением из оксида алюминия, которое оказалось непроницаемым для атомов водорода. Образец водорода был сжат между заостренными концами двух алмазных наковален и при давлении в 495 ГПа ученые добились перехода образца в металлическую фазу, — скучным голосом информировала она ничего толком не соображавшую публику.

Из всей делегации высших сановников, ну, возможно только Юрьев, в силу своей прежней специальности, с трудом понимал кое-что из сказанного, но по его застывшему лицу этого было никак не понять. А, что до остальных членов Президиума, то они всё еще пребывали в состоянии полной прострации. Баба-Яга, опять обернувшись в работника интеллектуального труда, продолжала:

— Во всяком случае, образец сначала потемнел, а затем стал отражать свет, попутно проводя электрический ток. По заверениям ученых, в таком состоянии металлический водород пребывал несколько миллисекунд. После этого было еще несколько публикаций от англичан и американцев, но все они нуждались в подтверждении и, соответственно, в публичном повторе, что сделано не было, — закончила она, намереваясь сесть обратно, но сверчок-академик не дал ей этого сделать.

— Постой, Валентина! Не имей привычки вилять своим лисьим хвостом! — погрозил он ей своим корявым от артрита указательным пальцем. — Говори, как на духу, как и когда тебе удалось достичь такого давления?!

Пришлось бабушке опять вставать и принимать боевую стойку.

— Сначала выскажусь по поводу того, когда пришла эта идея. Сразу замечу, что идея не моя. Она принадлежит моему покойному учителю и руководителю — Римилию Федоровичу Авраменко. Мы тогда, в начале 90-х, усиленно работали над созданием плазмоида. Экспериментируя с интенсивной ионизацией влажного воздуха, мы помимо плазменного образования, в качестве побочного продукта при соединении легчайших элементов получали водород, с которым долгое время не знали что делать. Вот мы и думали, куда нам приспособить этот побочный продукт. Установка по преобразованию электроэнергии в токи сверхвысокой частотности у нас уже тогда имелась. Конечно, не такая шикарная, как эта, — кивнула она в сторону продолжавшего гудеть ощетинившегося «ежа», — но тоже, достаточно, мощная. А в силу того, что Римилий Федорович, вообще, отличался феноменально широкой эрудицией, он, зная о дискуссиях связанных с металлическим водородом, предложил мне поэкспериментировать с обычным водородом. Дело в том, что водород, в этом плане, является самым простым элементом. У него всего один электрон и один протон. Следовательно, отследить траекторию одного электрона было гораздо проще, чем у его ближайшего соседа по периодической таблице — гелия. Действовали, чисто по-русски — методом банального тыка. Кстати, именно тогда и родилась идея нагревания не самого ядра или электрона атома, а его трека. А тут еще Римилий Федорович вспомнил, что физики-теоретики в своих дискуссиях по поводу металлического водорода с достаточной уверенностью спрогнозировали его уникальную метастабильность. А метастабильность при изучении электронных треков важна, как никогда. Так родилась идея получения металлического водорода, — развела она руки по сторонам, и как бы, тем самым, оправдывалась за свое невольное открытие.

— Но давление?! — опять выкрикнул академик. — Как вы смогли его добиться?!

— Ах, Игорюша! — всплеснула старушка ручками. — Ты, который большую часть жизни занимался тем, что взрывал атомные бомбы, задаешь мне такой вопрос? Тебе ли не знать силу давления ядерного взрыва в эпицентре?

— Вот, именно! — обрадовался он, чувствуя, что одерживает верх в этом споре. — Вот, именно! Да, при ядерном взрыве давление в его эпицентре — колоссально, но этот же взрыв, вместо того, чтобы уплотнить водород, просто снесет его к чертовой матери!

— Это, смотря, что и как взрывать, — хитренько прищурилась Николаева. — Специально подобранный и правильно расположенный заряд взрывчатого вещества создаст на миллисекунды нужное давление. К тому же, как тебе должно быть известно, взрывы тоже бывают разными. Практика знает три вида взрывов: мгновенный, короткозамедленный и замедленный. В данном случае мы применили короткозамедленный взрыв, который создал необходимое давление и в то же время не нарушил структуру водорода, или если тебе удобней так называть, то дейтерия.

Ещё никто и никогда не видел Вострецова в таком растерянном виде, как сейчас. Обычно последнее слово всегда оставалось за ним. А тут такой конфуз. Да еще и от пожилой бабушки — Божьего одуванчика. За такое небывалое зрелище впору было платить хорошие деньги. Афанасьев испытывал неимоверное чувство удовлетворения от этой перепалки. И не считал нужным скрывать это от своих коллег. Впрочем, коллеги и сами почуяли, что маститый академик на этот раз, кажется, терпит сокрушительное поражение, хоть и не желает в этом признаваться до конца.

— Но, как тогда тебе удалось зафиксировать результат? Ведь в состоянии металла водород пребывает всего лишь на миллисекунды. Неужели эта конструкция, — дернул он подбородком в сторону тележки, — является электромагнитной ловушкой?

— Молодец, Игорек! — подняла Николаева кверху большой палец, в знак наивысшего одобрения. — Я всегда знала, что у тебя «золотая» голова! Точнёхонько! Это и есть электромагнитная сферическая ловушка! Прутья «клетки» обеспечивают осевое магнитное поле, а нижняя и верхняя поверхность — продольное.

Вострецову нечего было на это ответить, поэтому он несколько мгновений потоптался, переступая с пяток на носки, а затем резко опустился в свое кресло. До конца насладившись своим триумфом, бабушка удовлетворенно сложила накрашенные по такому случаю губки и произнесла, обращаясь в зал:

— С вашего позволения, я продолжу. Получив металлический водород, нам стало гораздо проще оперировать с его метастабильной структурой. Высокочастотным токам, таким образом, стала доступна опция по точечному нагреванию отдельных частей атомов водорода. Не затрагивая его ядро, нам удалось разогреть, а по сути, увеличить до невероятных размеров электронные треки. А это означало, что все внутриатомные процессы, с увеличением длины треков увеличились на десятки порядков. Отсюда пошло резкое замедление внутриатомных процессов. По большому счету, это можно считать, как один из возможных методов замедления времени, вплоть до его остановки, хотя бы на микроуровне. После чего, нам оставалось только канализировать этот процесс в пространстве. Для этого оказалось достаточным увеличить интенсивность потока высокочастотных токов. Эти потоки и разрушили целостность времени, как понятия. Результатом такого пробития и явился портал. Вот, собственно говоря, и всё. Операторская! — обратилась она к техникам. — Начинайте обстрел, а когда наберете насыщенность потока до 60-ти единиц — фиксируйте треки. После фиксации, добавляйте до 70-ти и открывайте канал.

— Принято, — коротко ответил оператор, и гудение от высокого напряжения усилилось, отдавая неприятным зудом в ногах у присутствующих.

По той поверхности «ежа», что была обращена в сторону авансцены с тележкой, вдруг, забегали быстрые и нестерпимо яркие искры электроразрядов, напоминающие молнии. А на самых кончиках «иголок» этого ежа образовались небольшие сгустки плазмы, вот-вот готовые сорваться с места. В зале отчетливо запахло озоном. Подавляющее число зрителей в зале, вывернув шеи, завороженно наблюдали это феерическое действо, хотя главные события происходили в противоположной стороне. И только сами участники эксперимента знали, куда надо смотреть, чтобы увидеть настоящее чудо. «Кубик» с запертым внутри него дейтерием сначала слегка задымился, а затем неожиданно вспыхнул маленькой, но чрезвычайно яркой звездочкой и тут же на белом полотне, что было растянуто позади тележки с «мишенью» образовалось бледное пятно, словно сильно размытый по краям солнечный зайчик. Пятно стало расширяться, а его края до этого не имевшие очерченного контура стали более контрастными. Пятно меняло не только размеры, но и конфигурацию. Спустя несколько мгновений оно было идеально круглым с резко очерченными краями и множеством искр, вспыхивающих по всему его периметру. Наконец, пятно достигло размера диаметром, примерно, в полтора метра, после чего прекратило увеличиваться, видимо, достигнув предела своих физических возможностей. Публика замерла, затаив дыхание. Людям одновременно верилось и не верилось в происходящее. Все ждали продолжения невероятного спектакля. И он не обманул ожидания. Ненадолго замерев, подрагивая своими окраинами, пятно стало изменяться качественно. Бледно-белёсое и мутное поначалу, оно постепенно приобретало резкость. Уже через минуту зрители в полном изумлении могли наблюдать потусторонний мир во всей его красе. Наиболее нетерпеливые и импульсивные из них, как например, Вострецов и Рудов, даже вскочили со своих мест, дабы хорошенько рассмотреть открывшийся вид иномирного, но вместе с тем, такого знакомого природного ландшафта. На фоне белого полотна отчетливо и поразительно реалистично наблюдался пейзаж, который был типичен для средне-русской возвышенности. Обратная сторона пятна, что находилась по ту сторону пространства, располагалась на уровне человеческого роста, поэтому наблюдать за окружавшей её средой не представляло никакого затруднения. Взору публики открылась довольно обширная лесная поляна среди березовой рощи. Наличие этого дерева явственно свидетельствовало о том, что данная местность располагается примерно в тех же широтах, что и нынешняя Россия. Судя по тому, что у подножия деревьев, кое-где с тенистой стороны, оставались небольшие кучки сильно подтаявшего снега, на календаре был конец марта или самое начало апреля. Деревья еще стояли голыми, но первые и робкие подснежники, пробившиеся сквозь потемневшую прошлогоднюю листву, уже тянули свои нераскрывшиеся лепестки к солнцу. Поверить, что открылась дыра в иное время или паче того — в иной мир, никто из присутствующих гостей не мог со стопроцентной достоверностью. А признаков того, что увиденное ими, не является умело проделанной мистификацией, не наблюдалось. И основными признаками реальности существования потустороннего пространства были температура, запах и легкий ветерок. Как и положено, по нормам охраны труда, во всех помещениях, не требующих специального климатического режима, поддерживалась рабочая температура +21˚C, при соответствующей влажности. Сейчас же, публика буквально на себе почувствовала явное дуновение довольно прохладного ветерка. Дуновение и спад температуры доставляли некий дискомфорт всем, кто находился в зале. Шутка ли? Если в помещении было относительно тепло, то по ту сторону, учитывая время года, было едва ли чуть больше 0˚C. Запах весеннего леса, который принес с собой ветерок из далекого прошлого, тоже будоражил воображение почтенной публики. Они с недоверием и нескрываемым любопытством осторожно втягивали ноздрями запахи, от которых уже давно отвыкли, пребывая всё время в душной атмосфере мегаполиса. Не сказать, что все они, избалованные привычными условиями городского быта, были в восторге от ощущения, что находятся в лесу. Однако они готовы были вытерпеть еще и не такое, ради того, чтобы прикоснуться к великой тайне мироздания. Как бы читая мысли гостей, Валентина Игнатьевна прокомментировала общие ощущения, связанные с открытием портала:

— Ветер — побочное проявление открытого портала. На открытой местности давление воздушных масс выше, чем давление внутри помещения. Так, что, товарищи, с этим придется смириться.

— А вы провели анализ воздуха, занесенного оттуда к нам? — выразил толику беспокойства сверхосторожный эсвеэровец. — Нет ли в нем каких либо патогенных возбудителей?

— Не беспокойтесь, Дмитрий Аркадьевич, — ответила ему Николаева, которая уже хорошо знала все имена членов Президиума, — мы провели всесторонние исследования в этой области и не нашли каких бы то ни было отклонений от нормы. Разве, что отсутствие примесей в составе воздуха, которые сопутствуют, увы, любому крупному городу.

Портал, тем временем, чуть подрагивая краями, продолжал транслировать картинку иномирного бытия. Довольно крупная черная птица, издалека не разберёшь, то ли это грач, то ли ворон, села на ветку березы — голую, а оттого и кажущуюся хрупкой и внимательно стала всматриваться в людей, удобно расположившихся в креслах за сотни, а может даже и тысячи лет от неё. Птица наклоняла голову, то влево, то вправо, пытаясь понять, нет ли опасности от того, что она видит. После продолжительных раздумий она все же решила, что вреда особого ей не будет, а потому задрав одно из крыльев, принялась клювом вычищать и приводить в порядок перья, уже не обращая внимания на замерших в оцепенении людей. Благоговейное молчание вновь перебил Барышев, одолеваемый синдромом Фомы-неверующего:

— Э-э-э, — протянул он, пытаясь подобрать необходимые слова, — любезная Валентина Игнатьевна, всё, что вы нам сейчас продемонстрировали, разумеется, достойно всяческих похвал, за проделанную работу, но все же нам, в данном случае я говорю от имени всех моих коллег, хотели бы иметь более убедительные доводы в пользу существования портала.

— Что вы подразумеваете под словом «убедительные»?! — насмешливо вспыхнули глаза руководительницы проекта.

— Я хочу знать, что будет со мной, если я сейчас встану и просуну руку «туда»? — ткнул он в сторону подрагивающей окружности.

— А вот вы встаньте и сами просуньте, — едко улыбнулась она ему в ответ. — И мы посмотрим, что с вами случится.

— Э-э-э, — вновь замялся Барышев, — собственно говоря, я не имел в виду именно себя…, — начал он откровенно юлить. — Просто, гипотетически рассуждая…

— Еще никогда Штирлиц не был так близок к провалу, — хохотнул сидящий рядом с ним Тучков, комментируя робость соратника.

Тот сердито зыркнул в его сторону и буквально процедил:

— Скалиться-то мы все горазды. Вы, вон, сами тогда идите и попробуйте, коли такой смельчак.

— Извольте, — вскочил Николай Павлович, словно напружиненный. — Я, готов.

С этими словами он решительно двинулся к авансцене, спрашивая на ходу у Николаевой:

— Ничего, если я попаду под излучение ваших высокочастотных токов?

— Ничего, страшного, — подбодрила его старушенция, восхищенная бесшабашностью жандарма. — Мелкое покалывание, вроде того, что бывает, когда отсидишь ногу.

— Добро, — кивнул тот, не замедляя шагов.

— Да, и вот еще что…, — кинула она ему вдогон. — Постарайтесь ни в коем случае не касаться края портала.

— Это опасно? Чем? — взволнованно подал голос военный разведчик.

— Всё может быть опасным, когда имеешь дело с напряжением в миллион вольт, — уклончиво пояснила свои опасения Николаева.

Бодрой рысцой, Тучков буквально взлетел на авансцену, и нисколько не замедляя шага, подошел вплотную к порталу. Остановившись возле него, он внимательно всмотрелся вглубь чужого (а может и не чужого) пространства. Тишина в зале была гробовая. Люди, кажется, в эти мгновенья перестали даже дышать. Причем, это относилось не только к гостям, но и сотрудникам. Николай Павлович оглянулся и обвел своим чуть насмешливым взглядом всех собравшихся. Ветерок из портала слегка шевелил курчавые волосы на его голове. Все ждали, что он просунет «туда» свою руку, проведет ею серию манипуляций, чтобы удостовериться самому и убедить гостей в реальности существования потустороннего мира.

— Скажите, кто-нибудь из ваших сотрудников уже побывал там? — задал он вопрос Николаевой, продолжая лукаво улыбаться.

— Из людей — нет, — тут же ответила она, кажется, догадываясь, что собирался затеивать этот великовозрастный мальчишка, — но лабораторные мыши…, — не успела она договорить.

— В таком случае, я буду первым, — подмигнул он публике и, пригнувшись (рост у жандарма был под два метра) юркнул внутрь портала.

Никто ничего не успел сказать, а тем более что-то предпринять, дабы уберечь сорвиголову от опрометчивого ребяческого, как ни крути, поступка. Только сама Николаева смогла выдавить из себя неопределенное междометие, очень смахивающее на ненормативную лексику (всё-таки годы, проведенные на поселении дали о себе знать). Остальные, включая бравых генералов, не смогли сделать и этого, пребывая в состоянии полнейшего паралича. Единственное на что они сейчас были способны, так это разинув рты наблюдать, как их окончательно распоясавшийся коллега позволяет себе резвиться на природе, как ребенок, выпущенный ненадолго погулять строгими родителями. Он бегал по поляне, высоко вскидывая ноги, как жеребчик, вздымая брызги прошлогодней грязи и подтаявшего снега, нелепо размахивал руками и что-то, видимо кричал восторженное, но экран портала плохо пропускал звуки, поэтому прибалдевшие зрители могли слышать только обрывки радостных воплей своего товарища. Зрелище было непривычным даже не потому, что до сих пор никто из смертных не пересекал грань между мирами, а потому, что в этом действе принимал участие не кто-нибудь, а сам глава политического сыска. Никто не ожидал, что в человеке, перешагнувшем порог полувекового возраста, отягощённом погонами генерал-полковника, вдруг взыграет юность в пятой точке. Первым пришел в себя, как это и положено общепризнанному лидеру, Афанасьев, вскочивший с кресла и заоравший во всю глотку, потрясая кулаками в воздухе:

— А ну, немедленно назад, паршивец эдакий! Я кому сказал, мать твою?!

Тучков не мог не услышать грозного диктаторского рыка, поэтому замер на миг, после чего нахально помахал рукой, и, не обращая больше внимания на вопли Верховного зачем-то нагнулся к самой земле, что-то выискивая на ней у себя под ногами. Когда он, наконец, разогнулся, то все увидели у него в руке скромный букетик подснежников. После чего он, как ни в чём не бывало, подошел к порталу, и прежде чем шагнуть домой, оглянулся назад, с явным сожалением, сквозившим на лице. Осторожно пригнувшись и переступая невидимый порог, он очутился по эту сторону действительности, принеся с собой запах свежести и дикого леса. Не успел он сделать и пары шагов, оставляя за собой на бетонном полу мокрые и грязные следы от своего потустороннего пребывания, как к нему ринулись со всех сторон сотрудники НПО и гости, будто это был не Председатель зловещего КГБ, а, по меньшей мере — Юрий Гагарин. Ему хотели было устроить традиционное подбрасывание кверху на руках, как первопроходцу в иные миры, но он невероятным ужом, не выпуская из рук букета, вывернулся от вцепившихся в него со всех сторон людей и подошел к Николаевой. Все невольно расступились, образуя пустое пространство вокруг них.

— Дорогая Валентина Игнатьевна! — торжественным голосом и уже на полном серьезе обратился он к пожилой женщине. — Позвольте мне от себя лично и от всех людей, что пока даже не догадываются о вашем существовании, преподнести вам этот скромный букет в знак признательности за подаренный человечеству Новый Мир.

Произнеся эти слова, он привстал на одно колено и протянул растерявшейся и засмущавшейся женщине первые весенние цветы некогда недостижимого, а теперь такого близкого Нового Мира.

Она приняла букетик из его рук и окунула в них свое лицо, наслаждаясь запахом весны и надежды.

— Разрешите мне припасть губами к рукам, подарившим всем нам Светлое Будущее и второй шанс на исправление прежних ошибок! — не вставая с колен, выразил он общие мысли, витавшие в головах у большинства из присутствующих.

Никак не ожидавшая такого развития событий виновница торжества робко протянула ему для поцелуя свою сморщенную старческую, слегка дрожащую руку. Он с чувством прикоснулся к её потемневшей и сухонькой, как куриная лапка руке. Поддаваясь всеобщему душевному порыву, люди начали дружно хлопать в ладоши. А обделенная доселе мужским вниманием пожилая женщина, уткнув лицо в скромное подношение, то и дело повторяла:

— Ну, гусар, Палыч! Ну и гусар!

Никто не остался в стороне. Люди выражали свой восторг по поводу случившегося научного прорыва, оставившего позади себя все прежние достижения человечества, такие, как овладение атомом и выходом в космос из тесной колыбели человечества. А еще была гордость за себя, за страну, за всех людей, населяющих пространство одной седьмой суши, за всех тех, кто своим существованием приближал этот долгожданный миг и за тех, кто так и не дожил до новой эры человечества. Людской радости, казалось, не будет предела. Дай им волю, и они бы продолжали восхищаться и хлопать в ладоши до самого утра.

Впрочем, даже среди этого всеобщего единодушия нашлись персоны, не разделявшие этих восторгов. Первым был Дмитрий Аркадьевич, уязвленный до глубины души тем, что коллега по цеху, в отличие от него самого, смог преодолеть в себе внутренний страх перед неизвестностью. Он всерьез опасался того, что после этого у кого-то могут возникнуть сомнения относительно его личной храбрости. Барышев, по своему был человеком не из трусливого десятка, но в то же время слыл личностью умевшей сохранять голову холодной при любых обстоятельствах. Поэтому таких авантюрных поступков, как сейчас совершил Тучков, от него ожидать не следовало. Но руководитель СВР — человек амбициозный и обидчивый откровенно боялся, что его осторожность создаст ложные впечатления о его личном бесстрашии. Не сказать, чтобы он затаил обиду на Николая, все-таки он не был мелочным по натуре, но и притворяться, будто ничего не произошло, посчитал для себя неприемлемым. Он, конечно, был в числе тех, кто искренне приветствовал благополучное возвращение своего соратника и с должным чувством пожал его крепкую ладонь, но в то же время, никак не мог изобразить на своем лице восторг, оставаясь серьезным и сосредоточенным. Вторым человеком, сохранившим хмурость лица, был, естественно, сам Афанасьев, не привыкший к тому, чтобы кто-то игнорировал выраженное им недовольство. Он тоже слыл человеком никогда не совершающим необдуманных поступков. Но, в отличие от главнелегала, заботящегося о чести мундира, опасался, прежде всего, за безопасность целого мира, врученного ему в управление. Ведь никому было неизвестно, какую заразу из неизведанного мира мог принести Тучков на подошвах своих ботинок. И хотя сама Николаева уверяла, что все анализы проб из потустороннего мира были проведены, но чем черт не шутит? И в данном случае, позицию Верховного можно было понять и принять. Но, нет. Вокруг были только радостные и беззаботные лица. Даже научный персонал невольно поддался этому щенячьему восторгу. И эта безалаберность больше всего сейчас угнетала Валерия Васильевича.

В пылу приподнятого настроения, никто не обратил внимания на Николаеву, незаметно отдавшую приказ о выключении установки. Гудение гигантского трансформатора тут же оборвалось и это сразу все почувствовали по тому, как вместе с гудением прекратилась и мелкая вибрация пола под ногами. Но людям, окрыленным только что увиденным зрелищем, впечатлений и так уже хватило на всю оставшуюся жизнь. Они знали, что новая эра уже наступила и вскоре такие демонстрации уже будут делом совершенно обыденным. Нужно было всего лишь чуточку ещё потерпеть. У всех, словно бы открылось второе дыхание, и они теперь твердо знали, что стоят на правильном пути. И что самое главное — знали, в какую сторону им предстояло идти.

И всё-таки недовольство Афанасьева было напрасным. Абсолютное большинство из тех, кто сейчас находился в этом зале, являлось людьми зрелыми, за редким исключением, и трезвомыслящими, а потому, не привыкшими бесконечно выплескивать свои эмоции. Радость радостью, а природная и неизбывная тяга к новым познаниям взяла у них верх над эмоциональной составляющей. Поэтому, как только начали стихать восторженные возгласы, им на смену тут же пришли расспросы «первопроходца» об эффектах, сопутствовавших его перемещению по времени.

— Скажите, как выглядит портал с той стороны? Ощущали ли вы затруднения при переходе? Имелись ли отличия между мирами в гравитации? Сколько времени, по вашим внутренним ощущениям вы пробыли там? Часы! У вас на руке часы! Какое время они указывают?

Эти и многие другие вопросы сыпались на бедного Тучкова, как из Рога Изобилия. Он, в силу своей образованности, как мог, старался удовлетворить законное любопытство окруживших его со всех сторон научных деятелей, допущенных к экспериментам, в то же самое время, удивляясь их неосведомленности.

— Позвольте, товарищи, разве вы уже не раз открывавшие портал, не сумели самостоятельно выяснить факты, о которых сейчас меня допрашиваете?! — не скрыл он своего недоумения.

— Мы открывали портал всего три раза, да и то на непродолжительное время, — ответил за всех и одновременно пожаловался одетый в джинсовку бородатый детина лет тридцати пяти, больше похожий на абрека, чем на ученого. (Николаева еще в вестибюле представила всех занятых в проекте, но у Афанасьева вылетели из головы все имена). — Причем, все три раза — не более чем на пять-десять минут, — продолжал он басить обидчиво. — Первый раз, когда мы уточняли потустороннее время. Второй раз, когда взяли образцы воздуха и грунта. И в третий раз мы выпустили лабораторных мышей, чтобы выяснить их состояние до и после перехода. Вот, собственно, и всё, что нам пока удалось сделать.

— Мы даже не успели сделать привязку на местности, — поддержал товарища другой молодец, тоже не старый, но видом более подходящим для научного сотрудника, так как был одет в синий халат технического персонала. Валентина Игнатьевна не разрешает включать установку надолго.

— Но почему?! — обернулся Николай Павлович в сторону Николаевой.

— К сожалению, установка жрет чертову уйму энергии, — горестно вздохнула научный руководитель «Мечты». — Мосэнерго и так уже дважды подавал на нас жалобу в Минэнерго за сбои в электроснабжении столичного округа. Вот увидите, завтра будет очередная жалоба. Если бы не Виктор Михайлович, на нас уже давно подали бы в суд. Пока мы не получим автономный источник питания для нашей установки, о длительном включении портала не может быть и речи, — подвела она итог печалям своих подчиненных.

— Пусть только попробуют подать! — встопорщился Тучков сразу. — Живо огребут, как саботажники!

И тут же переменив пластинку настроения на конструктивный лад, продолжил.

— Ну, уж, коли так сложилось, и я стал невольным экспериментатором, то, извольте, доложу по порядку. Каких либо затруднений при переходе «туда» у меня не возникло, будто перешел из дома на улицу. А вот при возвращении немного ощущалось сопротивление, как будто из киселя выползал. Но уверенно утверждать не берусь. Может это просто эмоциональное состояние демонстрировало эффект заторможенности. Наверное, не хотелось организму так быстро покидать новый мир.

— Это вполне объяснимо, — перебил рассказ еще один участник проекта, выглядевший наиболее академично, видимо потому, что возрастом был постарше предыдущих ораторов, и одет не в спецовку, а в костюм. А «академичности» ему добавляли очки в массивной оправе. — Наш портал, как вы уже заметили, пока не слишком стабилен, и эта нестабильность, ничуть не мешая выходу, создает трудности на входе. Портал у нас односторонний. И я, вообще, удивляюсь, как он пропускает назад предметы из потустороннего мира. Для полноценной его работы необходим, как минимум, такой же источник энергии, но с той стороны.

— Как вы собираетесь решать эту проблему, милейший Альберт Валентинович!? — раздался из-за спин насмешливый голос еще одного представителя фундаментальной науки, не желавшего выходить на первый план. — Даже, если вы перетащите туда Белоярскую ГЭС, то это не решит всех проблем. Вы не учли самого главного! Векторы наложения встречных энергетических потоков, просто приведут к колоссальному взрыву!

— Что за чушь вы несете, дорогой Эльдар Александрович?! — в раздражении ответил очкастый невидимому собеседнику. — Ядерный реактор решит все проблемы энергообеспечения. А энергопотоки, если будут отрегулированы по силе и частоте не встретятся. Каждый из них будет «обслуживать» только свой портал.

— Вы сначала, коллега, просуньте этот реактор в дырку сечением полтора метра! И уж после этого заявляйте о найденном решении, — разозлился в свою очередь невидимый собеседник. — Посмотрите на критическое сечение рабочей камеры ядерного реактора и, прикиньте, каков в диаметре должен быть портал. Для того, чтобы сотворить этот — в полтора метра, мы обесточили половину столицы, а при увеличении его диаметра энергозатраты возрастут на порядки!

Мало что понимающие в научном споре члены Президиума только вертели головами в направление спорщиков.

— Вот видите, Валерий Васильевич, с кем мне приходится иметь дело ежедневно? — игриво обратилась Николаева к Верховному, беспомощно разводя руками. — Это они еще вас стесняются! А наедине у них чуть до драки не доходит порой, — продолжала она ябедничать. — И это у них уже десять лет такая ругань продолжается. Теоретические споры они проводили еще задолго до практики.

— Мы никогда не ругаемся, — фыркнул очкастый.

— У нас манера беседы такая, — отозвался сзади его оппонент.

Все засмеялись, а Афанасьев произнес глубокомысленно и банально:

— Любая истина рождается в споре.

— Товарищи, так я могу продолжить?! — взмолился Тучков, разуваясь прямо на виду у всех, так как в его ботинки попала вода от подтаявшего снега, и он боялся простыть, если срочно не снимет обувь. Жандарм, несмотря на свою кажущуюся бесшабашность, очень заботился о сохранения своего здоровья. — Да, и не найдется ли у вас тут где-нибудь обогреватель или тепловая пушка? Мне не очень хочется шлепать домой в одних носках.

Искать ничего не пришлось. Тут же один из доброхотов протянул руку и, подхватив мокрые ботинки Тучкова понес на просушку. Николай Павлович, ничуть не смущаясь своего вида, продолжил повествование о кратком пребывании за порталом:

— Ощущения были непередаваемые, скажу я вам. Это, как после годовалого сиденья взаперти оказаться на свежем воздухе. Дышишь и никак надышаться не можешь. Я уж и забыл, когда последний раз был в лесу, да еще и в таком девственном. Наши подмосковные леса и в подметки ему не годятся. Как ни старайся, а присутствие огромного мегаполиса чувствуется даже на лоне природы, — продолжал он витийствовать, переминаясь с ноги на ногу.

— Время. Вы забыли сказать про время, — подсказал кто-то из толпы.

— Ах, да, извините, совсем забыл, — спохватился Николай Павлович. — Время, что я провел там, не показалось мне каким-то особенным. Ничего, что заслуживало бы особого внимания. Убыстрения или замедления я никак не ощущал. По моим прикидкам, я провел там не более пяти минут. А что, разве больше? — беспокойно поинтересовался он в свою очередь. — Вот, у меня и объективный контроль на руке, — задрал он рукав пиджака, чтобы продемонстрировать скромное изделие Чистопольского часового завода37.

Стрелки часов показывали 2 часа 5 минут. И это время ничуть не отличалось от того, что проецировалось на цифровом табло в углу демонстрационного зала. А это значило, что время там и тут протекает сравнительно одинаково, что в некоторой степени снимало груз озабоченности с плеч, будущих специалистов по временным перемещениям.

— В общем-то, к этому мне особо добавить нечего. Я провел там слишком мало времени, чтобы более уверенно судить о процессах в потустороннем мире. Это дело специалистов, которые пойдут вслед. Скажу только одно. Мое проникновение явилось убедительным доказательством возможности перемещения живых существ через портал, без каких бы то ни было проблем, а значит, полноценная колонизация иного мира является вполне реальной уже в недалеком будущем.

— Зато мне есть, что добавить! — проскрежетал голосом профессионального злодея из голливудских триллеров Афанасьев. Негодование, которое он копил всё это время, наконец, обрело черты и выплеснулось наружу.

— Уж от кого от кого, но от вас, Николай Палыч, я никак не ожидал подобной недальновидности, а проще говоря, распущенности и безответственности! — принялся распекать жандарма Верховный. — Мало того, что вы своей глупой бравадой подвергли свою жизнь опасности, в конце концов, это ваша жизнь и вам самому распоряжаться ею, так вы еще и поставили под сомнение безопасность окружающих!

— Да, но…

— Никаких «но», — довольно грубо перебил диктатор, пытавшегося что-то возразить Тучкова. — Неизвестно какую заразу притащили вы на подошвах своих ботинок, — ткнул он пальцем на носки Председателя КГБ. — Возможно, что даже и чуму.

— Какую ещё чуму?! — опять кинулся возражать аристократ в десятом или одиннадцатом поколении. — Сказали же, что провели анализы…

— Анализы воздуха и почвы проводились на предмет их состава и пригодности для обитания человека, а не на патогенные микроорганизмы! — гремел Афанасьев, все более и более распаляясь. — Валентина Игнатьевна! — обернулся он в сторону застывшей Николаевой. — Вы уточнили время по ту сторону портала? В прошлый раз вы говорили, что время соответствует II либо III веку нашей эры.

— Да. По уточненным данным, там, — кивнула она головой в сторону погасшего пятна, — если быть точным, 442 год от Рождества Христова.

— Вот! — почти выкрикнул Афанасьев. — Как раз времена нашествия полчищ Атиллы Завоевателя! И вам Николай Палыч, как общепринятому знатоку истории должно было быть известно, что именно орды Атиллы принесли на своих копытах из средней Азии чуму в Европу, которая полностью уничтожила население тогдашней Лютеции, которая сейчас называется Парижем!

— Но бубонная чума, а тем более легочная не распространяются подобным образом, — опять попробовал было оправдаться генерал-полковник, все-таки начавший понемногу осознавать свою оплошность.

— А кроме чумы никакой иной заразы в те времена не гуляло?! — опять перебил его диктатор. — Но это только одна сторона медали. Вы, самонадеянный горе-экспериментатор, не учли и другую сторону этой медали!

— Какую?! — опешил Тучков.

— А такую! — передразнил его Афанасьев. — Из-за чего, по-вашему, вымерли почти все индейцы Латинской Америки? От жестокостей конкистадоров?! Отнюдь! Они вымерли от банального гриппа, который им притащили Кортес и Писарро, и от которого у аборигенов не было иммунитета! Вы можете всем нам дать гарантии того, что не надышали там чем-нибудь простудным, типа Ковида-19?!

Тучков, который еще зимой переболел этой заразой, понуро опустил голову, признавая тем самым правоту Верховного.

— Что же, мне теперь застрелиться что-ли? — пробубнил он, глядя исподлобья на диктатора.

— Из всего сказанного мною, вы должны сделать соответствующие и правильные выводы для себя. На будущее. А посему, после окончания сегодняшней презентации, вы не поедете домой, а прямиком направитесь в Бурденко38, где пройдете всестороннее обследование. И без справки о том, что никаких видимых отклонений в вашем организме не обнаружено, не смейте мне попадаться на глаза!

— Есть, не попадаться, — пробулькал Тучков, опять опустив голову ниже плеч.

— Да и вот ещё что…, — пожевал губами Афанасьев, выискивая подходящие случаю крепкие эпитеты, но все же недостаточно, чтобы привести в смущение пожилую леди, всё ещё судорожно сжимающую в руках хилый букетик подснежников

— Что?! — вскинулся мастер заплечных дел.

— Пока вы там скакали восторженным козликом, пренебрегая всеми нормами безопасности, тут у нас могло всякое произойти. Вплоть до ядерной войны.

— Как это?! — не понял Тучков, ошарашенный обвинением чуть ли не в развязывании всемирной войны.

— Очень даже запросто, — передернул плечами Верховный. — Читали, небось у Брэдбери рассказ «И грянул гром»? Он там бабочку раздавил, здесь же в это время из-за него выбрали не того кандидата в президенты. А вы, пока скакали, уж наверняка раздавили не одну мошку. Так что, я теперь не уверен, кто сейчас проживает в вашей квартире. Это, как минимум, — развел диктатор руками в стороны, и было непонятно — шутит он или говорит на полном серьезе.

— Но как же так? — окончательно растерялся Тучков, озираясь по сторонам в поисках помощи.

Помощь, к его счастью, не замедлила явиться в виде маленького и худенького юноши, почти что мальчика, неизвестно как попавшего в среду научных светил. Он с трудом протолкался сквозь плотно стоявших сотрудников и приглашенных гостей.

— Я позволю себе не согласиться с мнением уважаемого товарища Афанасьева, — детским дискантом произнес вчерашний ребенок.

Его появление не вызвало никакого ажиотажа среди сотрудников «Мечты». Более того, этого мальца, видимо, хорошо все знали, так как при его появлении, расступились без промедления, причем, с явным уважением. Афанасьев вопросительно уставился на Николаеву. Он хорошо помнил, что в списках на допуск, к сведениям, касающимся данной тематики, не было никаких школьников. И в вестибюле, когда ему представляли команду специалистов, этого юнца среди них не было. Валентина Игнатьевна без дополнительных слов поняла этот взгляд, а потому поспешила представить Афанасьеву новое действующее лицо:

— Познакомьтесь, Валерий Васильевич, это Ярослав Смагин — будущий корифей российской науки в сфере темпорологии, дисциплины, которая ещё только нарождается на наших с вами глазах. Несмотря на свои 22 года, он уже защитил кандидатскую по общей теории пространственно-временного континуума и отметился рядом научных работ, которые, со временем, станут основой учебника для будущих темпорологов. И хотя, официально, науки, которая бы изучала время, пока еще нет, но её основоположник, как видите, уже присутствует здесь.

Двадцатидвухлетний «мальчишка», от такого представления покраснел до корней волос, однако нашел в себе силы твердо пожать, протянутую руку диктатора. При виде этого юнца, взор Афанасьева смягчился и в душе его разлилась благодать от того, что не исшаяла еще Земля Русская талантами, а значит есть те, кто в недалеком будущем подхватит знамя предков из рук ослабевших отцов.

— Рад, весьма рад пожать руку представителю молодого поколения российской науки! — с теплотой в голосе произнес он, с чувством пожимая небольшую, но крепенькую ладошку потенциального корифея. — Так с чем вы позволили себе не согласиться? — спросил Афанасьев, лукаво прищуриваясь.

— Видите ли, в чем дело, — перестав смущаться, начал молодой человек неторопливо и вдумчиво. — Брэдбери, когда писал свой рассказ, то на дворе был 1952 год. По тем временам мировоззрение, проповедуемое им, было новаторским. Однако с тех пор представления о времени и пространстве шагнули далеко вперед, и мысли, высказанные им, уже не носят характера постулата. Если позволите, то я кратко обрисую современное видение данной проблемы, опирающееся, в том числе, и на наши собственные исследования.

— С удовольствием выслушаю ваши доводы в пользу моей неправоты, — ответил Афанасьев, искренне любуясь собеседником.

— Да, действительно, время обладает свойством «накопительного» эффекта. С этим, пожалуй, никто спорить не будет. Но он не выходит за рамки статистической погрешности. И для его проявления необходимо внушительное вмешательство. Как мы помним из рассказа, главный его герой раздавил бабочку, находясь в эпохе юрского периода. А он, приблизительно, закончился около ста пятидесяти миллионов лет назад. Оставим за скобками тот факт, что великий писатель допустил фактологическую ошибку, ведь насколько утверждают палеонтологи, первые бабочки появились на свет спустя сто миллионов, после окончания юрского периода. Провинившийся же в ваших глазах Николай Павлович оказался в полутора тысячах лет от нашего с вами времени. Это отрезок времени в сто тысяч раз короче. Согласитесь, что величины несоизмеримы. Поэтому говорить о выразившемся накопительном эффекте не имеет достаточного смысла, ибо слишком короткий отрезок времени. Если представить течение времени упрощенно и схематично в виде течения реки, то можно с легкостью убедиться в моей правоте. Предположим, что мы захотели замутить, чем либо, её воды. Сразу возникает вопрос, в каком месте её течения проделывать эту операцию? Естественно, что взбаламучивая воду в устье реки, мы не добьемся нужного нам результата. Поток воды смоет все наши усилия. Значит надо мутить воду выше устья. И чем выше, тем сильнее будет эффект от наших действий. В идеале, это должно происходить у самого истока, то есть, экстраполируя нашу задумку на почву времени, для того, чтобы изменить ход событий на всем протяжении времени, мы должны будем изменить что-то изначально, чтобы получить необходимый результат. И еще один фактор играет в пользу оправдания товарища Тучкова.

Сам виновник обсуждения внимательно прислушивался к негромкой и неторопливой речи своего невольного адвоката, и лицо его постепенно начинало светлеть и приобретать первоначальные благообразные черты.

— Этот фактор, пока никем, даже писателями-фантастами не брался в расчет при написании романов на темы перемещения во времени. Я имею ввиду фактор численности объектов, на которые приходится стороннее воздействие. Поясню в двух словах. Взять, хотя бы, ту же самую пресловутую бабочку Брэдбери. Если бы Николай Павлович, оказавшись пятьдесят миллионов лет назад, по неосторожности уничтожил самую первую в мире бабочку, то последствия этого, я согласен, были бы весьма непредсказуемы для всей цепочки развития чешуекрылых. Хотя, лично я, все-таки не склонен драматизировать даже эту ситуацию, так как считаю, что данный факт всё же не может претендовать на фатальность. Ну, да ладно. Примем на веру даже появления на мировой сцене непоправимого события. Но этот вариант касается только первой бабочки. Наш же герой, в порыве восторга, я не исключаю, мог раздавить пару десятков муравьев, начавших выбираться из своих норок. Но, извините меня, к тому времени на планете были уже сотни миллиардов этих насекомых. И чем больший количественный состав объектов потенциального воздействия, тем меньший эффект от вмешательства в его популяцию. Говоря иначе, я являюсь сторонником той теории, в соответствие с которой любое, даже серьезное вмешательство в так называемое прошлое, не представляет никакой опасности для настоящего, а тем более грядущего. Приведенная мною схема достаточно примитивна, а от того и вульгарна. Однако она грубыми мазками может объяснить процессы, связанные со временем и пространством. Скажу по секрету. На самом деле тут всё гораздо сложнее с точки зрения физики. Поэтому мне — физику, объяснить вам истину, какой она мне представляется на самом деле гораздо сложнее, чем это сделал бы философ.

— Позвольте-позвольте, — включил «скептика» Барышев. — Вы нас совершеннейшим образом запутали молодой человек. То вы утверждаете, что для изменения хода истории надо мутить реку времени в его истоке, а то вдруг, называете прошлое «так называемым». Согласитесь, что это довольно странно звучит. Складывается впечатление, что вы вообще отрицаете наличие прошлого, как величины.

— Ну, вот видите, — развел руками Смагин, — я же говорил, что философу будет гораздо проще объяснить связку времени и пространства, нежели физику.

— А вы, Ярослав, попробуйте, — почему-то стал настаивать Афанасьев, которому приятно было слушать молодого ученого, независимо от того, что он говорил. — Как-нибудь попроще, на пальцах. А уж мы-то, постараемся вникнуть в суть. Я ведь не из праздности какой интересуюсь. По намеченному именно вами и вашими коллегами пути нам вскоре предстоит идти и тащить за собой все общество. Поэтому, нам никак нельзя ошибаться в оценке сути окружающей среды.

— Ну, если вы так ставите вопрос, — опять засмущался Смагин, — то я попробую, как сумею.

— Вот-вот, как сумеете, кратенько, тезисно, — подбодрил его Валерий Васильевич, — а, уж мы-то, потом разложим всё по полочкам.

— Можно и тезисно, — не стало спорить юное дарование. — Так, с чего начать? — потер лоб Ярослав, собираясь с мыслями. — Ага. Начнем, пожалуй, с терминов. Время — это такая особенная физическая величина, пожалуй, единственная, которая дана нам в ощущениях. Такие величины, как масса, расстояние, объем, количество вещества, и многие другие, мы можем, грубо говоря, потрогать, понюхать, видоизменить, наконец. Со временем такие фокусы не прокатывают. Время мы можем только ощутить, ибо оно неуловимо и крайне несамостоятельно. На бытовом уровне, оно практически никак не осязаемо. Мы его можем ощутить только применительно к чему-либо. Мы говорим: «Не хватает времени». Но это абсолютно не значит, что мы испытываем его физическую нехватку. Просто мы его рассматриваем в иной системе координат. Не хватает времени, потому что нужно сделать то-то и то-то. Без этого «то-то» мы бы и времени не ощущали. Или вот еще один наглядный пример. Словосочетание «убить время». Все мы знаем, что под этим подразумевается. Это либо ничегонеделание, либо занятие совершенно неважными пустяками. И никто не обращает внимание на то, что в этом словосочетании кроется величайшая мудрость. Оно нам четко и ясно объясняет, что отсутствие какого-либо созидательного процесса, просто уничтожает время, как таковое, ибо оно не может существовать само по себе и вне процессов видоизменения материи. И оно всегда неотрывно связано с материей. Без материи не бывает и времени. Так же, как не бывает времени в абсолютном вакууме. Впрочем, и сам абсолютный вакуум представить довольно сложно, а вернее невозможно. Хоть один атом вещества в нем, да находится, а это уже не абсолютный вакуум. И само по себе время тоже изменяться не может, потому, что в нем отсутствует первоначальная точка отсчета, от которой мы могли бы зафиксировать его изменение. Ведь, что такое, по сути, время? И как, и через что его можно выразить? Ответ лежит на поверхности. Зная, что время не может существовать вне материи, мы можем прийти к простому выводу. Время — это скорость изменения материи. Увеличивая или уменьшая скорость протекания процессов в материи, мы, тем самым, регулируем и время. До того, как мы научились регулировать скорость изменения материи на атомарном уровне, время, вообще, считалось константной величиной, то есть объективной и неподверженной никаким манипуляциям. Но стоило нам воздействовать на материю путем искусственного увеличения электронных орбит, как время тут же отозвалось скоростью своего протекания. Увеличивая электронные орбиты атома, мы манипулируем скоростью изменения материи, а значит и времени. Время сначала замедляется, так как электронам предстоит пройти расстояние несоизмеримо большее, чем привычное для них, а потом, достигнув своего предела, почти замирает в наивысшей для себя точке. А когда мы еще добавляем энергии на внешнюю электронную оболочку атома, то она просто лопается от перенапряжения, а всю высвобожденную энергию «остановившегося» времени канализирует в противоположную от приложенной силы сторону. А так как приложенная сила направлена от нас, то есть из настоящего времени, то направляется она, естественно, никуда иначе, как в одно из ближайших прошлых. Позже, я поясню почему говорю о прошлом, как о множественном понятии. Самое захватывающее в путешествиях во времени, на мой взгляд, заключается в возможности путешествовать назад, в прошлое. Существуют теории, по которым это возможно, но для этого потребуется очень много энергии и понимание того, как это можно осуществить. Сможем ли мы когда-нибудь путешествовать назад в прошлое? Теория относительности не отрицает искривления времени настолько, что оно, буквально, должно сворачиваться само на себя, создавая замкнутые временные кривые. Как бы вы себя чувствовали, путешествуя по такой кривой? Вы могли бы попасть в прошлое и пережить уже пережитые события раз за разом. Такие конструкции известны как машины времени или выражаясь по-научному — «замкнутые временные кривые». По сути, машины времени — это побочный продукт эффективных схем перемещения быстрее света. Изучение замкнутых временных кривых помогает нам лучше понимать устройство Вселенной и привносить новые мысли в физику. Можно только догадываться, как такие кривые будут использоваться в будущих исследованиях и для чего они могут быть полезны. Такие ученые как Хокинг и Кип Торн работали над моделями, связанными с временными кривыми. Они провели множество исследований и пришли к выводу, что природа категорически против таких временных петель. Несмотря на это, стоит упомянуть, что разные теории и гипотезы могут предлагать разные способы объяснения этого явления. В своей «Гипотезе защиты хронологии» Стивен Хокинг писал, что природа не терпит и никогда не позволит изменять свое прошлое, избавляя себя и нас от временных парадоксов, которые могли бы возникнуть, если бы такие путешествия были бы возможны. Это объясняется тем, что изменение прошлых событий может привести к катастрофическим последствиям и нарушить уже установившийся порядок во Вселенной. Без ложной скромности, я позволил себе пойти дальше, чем себе позволили эти маститые ученые. Поэтому я берусь утверждать, что прошлое не едино. Прошлых — бесконечное множество. И мы еще пока плохо представляем себе принцип его селекции. Мы, например, так пока и не уяснили для себя, почему при каждом новом открытии портала мы попадаем именно в тот кластер времени-пространства, в котором мы уже были. Ведь по логике вещей у нас нет никаких привязок именно к тому или иному течению времени. У нас физически нет возможностей отыскать ту же самую нить, которая связывает нас с определенным временем и пространством. Тем не менее, это так. Не могу знать, чем руководствуется Высший Разум, когда отсылает нас именно в середину V века н. э. То ли это Его прихоть, то ли это просто одна из реперных точек «глобальной развилки». А может быть всё гораздо проще и обыденней: нам просто не хватает энергии, чтобы пробить тоннель в более ранние времена, и V век это наш предел. Не знаю. Объяснить подобный феномен мы пока не в состоянии. Но о принципе селективности прошлого — чуть позже. Это я поверхностно описал принцип кумулятивного возникновения портала, использующего эластичность времени.

Сгрудившиеся вокруг молодого ученого зрители, даже такие убеленные сединами и маститые, как академик Вострецов, внимательно и жадно вслушивались в каждое его слово, будто это были слова самого Мессии. До конца его слова понимала лишь малая часть присутствующих здесь людей, но и те, кто почти ничего не уяснил для себя из сказанного, все равно пытались причаститься к той кладовой познаний, что сейчас чуть приоткрывалась.

— Однако это не единственное уникальное свойство связки времени-пространства, — продолжал выливать парадоксы на головы зрителей молодой человек. — Самое интересное заключается в том, что связка является невообразимом для человеческого мышления фракталом, множащимся и изменяющимся ежесекундно порождающим триллионы триллионов вариантов самого себя. Хотя термин «фрактал» не слишком-то подходит для описания множественности повторяющихся, но отличных в мелочах миров. Все-таки фрактал подразумевает под собой абсолютное подобие. Просто у меня нет под рукой более подходящего случаю термина. А здесь этого подобия нет. Каждый новый мир отличается от другого мира, хоть и на совершенно мизерную, но всё-таки величину. Каждое мгновение этого мира, является развилкой с неисчислимым вариантом событий, порождающих новый мир, а значит и новую Вселенную. Если хорошенько вдуматься, то можно запросто с ума сойти. Вот, вам для наглядности, еще один пример. В одном варианте, вы Николай Павлович, нырнули в портал, во втором варианте — отказались от этой идеи, а в каком-нибудь тысяча двадцатом варианте швырнули туда свой ботинок, ради прикола. И это только вариативность одного мгновения. А ведь каждое из них, в свою очередь, также порождает неисчислимое количество вариантов бытия. На небе звезд столько нет, сколько могло бы быть вариантов мирозданий, созданных в одно мгновение, в начале своем, и лишь незначительно отличающихся от соседних мирозданий. Однако с каждым новым разветвлением, миры расходятся все дальше и дальше друг от друга. Отсюда и возникает эта множественность прошлых. Именно прошлых, а не прошлого. Более-менее остаются похожими только соседние миры после первичного разветвления, но и это ненадолго. Всего лишь до следующей развилки, которая уже наступит в следующее мгновение. И это длится безостановочно уже не один миллиард лет. Если верить нашим астрономам, то возраст только той Вселенной в которой мы обитаем, насчитывает порядка четырнадцати миллиардов лет. И такие Вселенные множатся каждую секунду на число, далеко превосходящее десять в сотой степени. Проще говоря, таких Вселенных уже бесконечное множество. Прямо дух захватывает от таких невообразимых чисел. Тут невольно начнешь задаваться вопросом, что за механизм управляет этим процессом, и кто сидит за рычагами этого механизма? И на ум не приходит ничего другого, как Бог, ибо никому другому это просто не под силу. Не под силу никакой цивилизации, какой бы развитой она не была. И уж тем более не под силу слепым силам Природы, в процессе развития быстро растратившей первоначальную энергию, полученную от Первого Взрыва. Такие вот дела, — произнес он, намереваясь окончить свое выступление.

— Позвольте, коллега, вам возразить, раздался еще один голос из-за спин.

Все разом повернули головы назад — в сторону еще одного «самородка». Этот был полной противоположностью предыдущего оратора. Маленький, кругленький, как колобочек, с торчащими в разные стороны волосами, он был немного постарше Смагина, но недалеко ушедшим от него в плане возраста. А ещё он был чем-то похож на возмужавшего домовенка Кузю, но чистого лицом и опрятно одетого.

— Кто это? — тихо шепнул Афанасьев на ухо Николаевой.

— А это тоже из числа «золотого» фонда нашей науки! — громко произнесла она, так, чтобы слышали все присутствующие. — Георгий Михайлович Зотов. Тоже из разряда будущих светил. Доктор наук, квантовый физик и извечный оппонент Ярослава.

Афанасьев тут же вспомнил, как здоровался с ним в вестибюле, но тогда он не обратил на него должного внимания.

— Спасибо за дифирамбы, Валентина Игнатьевна, — ответил тот, ничуть не смущаясь. — Однако я продолжу, если позволите. Ярослав, — обратился он к Смагину, — не засоряй головы наших гостей своим теократизмом! Мы с тобой уже не раз спорили на эту тему. Как ты не поймешь, садовая твоя голова, что поливариантность возможностей ещё не означает поливариантность действительностей! Если в нашем настоящем Николай Палыч прыгнул в портал, то все иные варианты со швырянием ботинок и прочего, остались нереализуемы! То есть в потенциале, конечно, они могут существовать, чисто гипотетически, но не в реале! А это означает, что все остальные варианты, напрочь отметаются. Их попросту не существует. Потенциал, так и останется нереализуемым потенциалом. А потому надобность в суперархисверхмощном компьютере моделирующем развитие событий отсутствует. Я, конечно, не берусь со стопроцентной уверенностью утверждать, что Высшего Разума не существует. Всё говорит об обратном. Но не надо наделять его функцией божества. Да, Суперкомпьютер в его распоряжении есть. И он на сотню порядков мощнее, чем мы можем себе представить пока. Но он не может обладать такой производительностью, о который ты говоришь. Никаких энергетических затрат на это не хватит, даже если взять всю совокупную энергию звезд видимой части Вселенной.

Смагин, раскрасневшийся, как свежесваренный рак, сжал свои маленькие кулачки и приготовился, что-то возразить своему извечному оппоненту, но его буквально остановила Николаева, с силой потянув к себе за рукав:

— Ярик, Гоша! — обратилась она строгим голосом к обоим встопорщившимся петушкам. — А ну, прекратите балаган! Сейчас не место и не время для отстаивания своих научных мировоззрений! С меня достаточно и того, что я почти каждый день разнимаю ваши драки!

— Постойте-постойте! — схватился за виски Афанасьев. — Я теперь, вообще, перестал понимать что либо! Прошлое одно или их несколько?! Это наше прошлое или нет?!

— Хмм, множественность прошлого… В этом, определенно, что-то есть. Именно поэтому вы так спокойно отнеслись к легкомысленному поступку нашего коллеги? — послышался вновь голос Барышева, не желавшего сдаваться и привыкшего к тому, что последнее слово всегда остается за ним. — Вы, видимо, понадеялись на то, что миров у Господа Бога много в закромах, поэтому ничего страшного не произойдет, если один из них и погибнет по оплошности? Не так ли?

— Нет. Не так. Вернее, не совсем так, — живо обернулся Смагин на сочащийся ядом голос разведчика. — Вы, Дмитрий Аркадьевич, либо совсем не поняли то, о чем я говорил сейчас, либо неправильно это интерпретировали. Я давеча имел неосторожность сравнить для наглядности время с речным потоком. Так вот. Это не совсем правильное сравнение, скажу я вам. Поэтому я берусь утверждать, что, как бы мы высоко не забрались вверх по течению времени, нам все равно не удастся ничего в нем изменить так, чтобы это повлияло именно на наше настоящее.

— Э-э-э, поясните, — растерялся Барышев. — А как же тогда быть с известным парадоксом об убийстве своего дедушки в прошлом?

— Очень просто, — не смутилось будущее светило темпорологии. — И это мое объяснение вполне укладывается в представленную только что концепцию связки времени-пространства. Для начала вернемся к схематическому представлению времени. Мы с вами сейчас находимся в нулевой точке шкалы времени, если так можно выразиться. Точка наша стационарна, как по отношению к прошлому, так и по отношению к будущему. Мы сами, никуда не движемся, потому что это невозможно, ни практически, ни даже теоретически. Для нас нет ни прошлого, ни будущего. Потому, что нельзя попасть в точку, где нас еще нет, и даже не предусмотрено, и так же нельзя попасть туда, где мы уже были, ибо свершившийся уже факт нельзя опровергнуть. Поэтому мы стоим неподвижно, но пропускаем через себя будущее, которое моментально становится прошлым. И вот нам улыбнулась удача, и мы открыли портал. И, значит, всё-таки можем попасть в прошлое. Парадокс? Ведь я только, что сказал, что попасть в прошлое нельзя, ибо нельзя отменить факт. Отнюдь не парадокс. Почему, спросите вы? Да потому, что мы знаем о множественности вариантов прошлого, так же, как и будущего. Да-да, уважаемый Георгий Михалыч, о множественности прошлых! Но будущее еще не состоялось, поэтому оно неопределенно, и будет находиться в стадии неопределенности постоянно. Извините за каламбур, этакая постоянная неопределенность. Зато прошлое всегда постоянно, потому, что уже свершилось во всех своих возможных вариациях и ипостасях. Я еще раз напоминаю слушателям, что нам пока доподлинно неизвестен механизм образования портала именно в определенную точку прошлого. Но я никогда не возьму на себя смелость утверждать, что это именно наше прошлое, которое всего лишь одной ниточкой случайности связано с нами. И отыскать эту ниточку среди непередаваемого числа иных нитей, является делом абсолютно безнадежным. Мало того, я склонен считать, что нам никогда не удастся попасть именно в наше прошлое. Кто-то там наверху, — поднял Смагин глаза к потолку, — специально делает так, чтобы этого не произошло, ради сохранения причинно-следственных связей. Именно поэтому я совершенно спокойно воспринял выходку товарища Тучкова, осуждаемого Валерием Васильевичем. Ибо, чтобы он там не натворил, вплоть до нечаянного уничтожения мира, в который попал, вероятность того, что это именно наш мир, мала настолько, что ею можно просто пренебречь. Точно так же я отношусь и к известному парадоксу об убийстве своего дедушки, которое якобы может уничтожить меня самого в моем настоящем. Фигушки! Кто бы ни пробрался в прошлое, чтобы кокнуть моего деда — ничего из этого не выйдет. Он, конечно, убьет несчастного, но это будет не мой дед. Вернее мой дед, но в другом варианте истории. И на мне его смерть никак не отразится. Скажу даже больше. Если он отыщет даже именно ту единственную тропу, непосредственно и напрямую связывающую нас с нашим прошлым, и попытается это сделать, у него ничего не получится. Он туда не попадет. Именно по той причине, что тем самым нарушится причинно-следственная связь. А причинно-следственная связь — это незыблемый закон Вселенной, потому что шерсть на овцах растет не из-за того, что из неё валяют валенки, а совсем наоборот. Так что, в прошлое попасть нельзя! Ещё раз подчеркиваю — в свое прошлое. Но зато можно попасть в любое другое время, сопряженное, либо параллельное нашему. Тут нам предстоит еще непочатый край исследований.

— То есть, вы хотите сказать, что портал, созданный вами, ведет не в наше прошлое? — первым сообразил Тучков, облегченно вздыхая.

— Вот, именно! — согласно закивал молодой человек. — Точнее будет сказать, что не совсем в наше прошлое, но в один из свершившихся вариантов. Время — очень сильная вещь, которую можно использовать, но противостоять которой нельзя. По этому поводу у древних римлян, даже имеется соответствующая поговорка. «Все боятся могущества Юпитера, но и он боится Хроноса».

— Ой! — подал голос Тучков, радостный от того, что с него сняли часть обвинений, но до этого молчавший и внимательно слушавший всё, что будет сказано юным дарованием. — Что-то у меня от ваших умных речений совсем голова пошла кругом. Вы мне только по-простому скажите, можем мы без последствий для себя вмешиваться в прошлое, наше оно там или не наше?

— Как сказать…, — опять вмешался в разговор «домовенок Кузя», почесывая себя за ухом. — Если сильно набедокурим там, то не факт, что не прилетят их потомки из параллельного времени, и не навешают нам люлей из-за того, что у них пропал какой-нибудь урожай устриц. А может, и поблагодарят за наше прогрессивное вмешательство, черт их знает, этих потомков из параллельной Вселенной, — пожал он неопределенно плечами, чем вызвал тихие смешки у своих коллег по научному цеху.

— Ни-ни-ни! — замахал на него руками Афанасьев. — Мы будем крайне осторожны при захвате чужого пространства!

А вот это невольное признание диктатора вызвало откровенный и громкий смех. Все присутствующие по достоинству оценили юмор своего верховного правителя.