Перевод: Анастасия В (c 18гл), Эмма Л., Elena Kovalchuk(с 5 по 14гл), Соня Огонянц(с 1 по 4 гл)

Редактура: Ольга Зайцева

Вычитка: Ольга Зайцева

Обложка: Ленчик Lisi4ka Кулажко

Оформление: Ленчик Lisi4ka Кулажко

Переведено для группы: vk.com/stagedive

Уколите нас — и разве не потечет кровь?

Пощекочите — разве мы не засмеемся?

Если отравите — не умираем разве?

И когда причините нам зло, то разве не должны мы мстить?

У.Шекспир «Венецианский купец»

На следующее утро диспетчер звонит в семь утра и спрашивает, не заменю ли я заболевшего курьера. Я соглашаюсь до того, как Сандра заканчивает предложение. Лучше зарабатывать, катаясь на велосипеде, чем весь день наблюдать, как мама смотрит в окно.

— Я останусь, если ты захочешь, — говорю я ей.

Но мы обе смотрим на велосипед у двери и шлем на столе и понимаем, что это не очень щедрое предложение. Мама машет мне рукой, не поворачиваясь. Закусив губу и проглотив все слова, что я хочу сказать, беру шлем и отрываю велосипед от стены.

Напоследок я слышу:

— Береги себя, моя дорогая.

— Хорошо.

И этого достаточно, чтобы я улыбалась, стаскивая велосипед по лестнице.

Если мышцы не горят — я еду слишком медленно. Ветер свистит в ушах, пока я еду по Второй Авеню к офису «Neil's». Субботним утром пробок нет, поэтому через пятнадцать минут я стою на втором этаже здания, где располагается «Neil's», и засовываю коробки в свой рюкзак.

Доставка занимает чистых десять минут, но рядом полицейские, и я еду по правилам. В субботние дни чаще всего приходится привозить одежду и маленькие вещицы богатым ленивым людям, у которых есть возможность пользоваться службой доставки.

— Это хрупкий предмет. Отвези в «Wiggin’ Out», около Бродвея.

Сандра, наш диспетчер, — это смесь кудрявых черных волос и толстой подводки для глаз. У нее пуэрториканские корни, и ее кожа круглый год очаровательного тепло- коричневого цвета.

Я думаю, что Нил, наш начальник, в нее влюблен. Он постоянно смотрит на нее, пока Сандра не кивнет или не позвонит своему парню.

Технически ей не разрешается совершать личные звонки, но никуда не денешься. Никто даже не знает, звонит ли она своему парню или прикидывающемуся другу. Я так и не могу определиться, кого мне жаль больше: Сандру, потому что она испытывает давление со стороны начальника, или Нила с его безответными чувствами. Оба заставляют чувствовать себя неловко и уходить сразу, как только можно.

— Коробка как будто из бумаги, — я сжимаю ее в руках, и все чуть не развалилось.

— Эй, я же сказала, вещь хрупкая! — Сандра приподнимается из-за стойки.

— Как и все остальные, — закатывая глаза, отвечаю я.

Но всю дорогу держу коробку весьма бережно.

Наша компания специализируется на доставке дорогих и хрупких вещей. Но это не значит, что я медленно передвигаюсь. Потому что использую мозг и ноги в равной степени. Езда на велосипеде — это те же шахматы. Ты должен предугадывать шаги остальных, прежде чем они их совершат. Откроет ли машина, находящаяся в направлении десяти часов, свою дверь через двадцать секунд? Сколько простоит автобус на остановке? Успею ли я проскочить между теми двумя машинами и повернуть до того, как включится красный?

Нил предпочитает почасовую оплату, потому что считает, что так его курьеры будут меньше подвергаться опасности. Если мы не ограничены во времени и не заинтересованы в том, чтобы доставить большее количество предметов, то не будем врезаться так часто. Врезаться — это удариться в резко открывающуюся дверь автомобиля или специально завалиться вместе с велосипедом, чтобы этого не случилось. Или, как в случае с моим бывшим, полететь прямиком в лобовое стекло. Пришлось накладывать двенадцать швов.

Самое важное, что мне дали наши непонятные и постоянно прерывающиеся отношения с Колином Карпентером — это наводка на курьерскую службу «Neil's». Он работал там, а я искала работу, потому что трудиться официанткой оказалось не так просто. Я отлично запоминала заказы и разносила блюда, но медленно все записывала из-за моей гребаной дислексии*. Владелица ресторана была хорошей женщиной и пыталась помочь, но это был ад. Меня выгнали через две недели.

Колин завозил вещи в соседний магазин и налетел на меня. Мы обменялись номерами, а той же ночью занялись сексом. На следующий день я начала работать в службе доставки. Одолжила велосипед у друга, пока не разорилась на свою собственную «машину»: односкоростной «Nature Boy», в котором можно менять шины на зимние.

Мы расстались с Колином через несколько месяцев, потому что он не хотел встречаться с одной девушкой, а я не хотела быть частью толпы. Он получил работу с комиссионными и убрался с глаз подальше. Но стоит тебе один раз с кем-то переспать, как становится ужасно удобно продолжить эту связь, даже если это плохо закончится. Но я попрощалась с Колином навсегда, когда мама оправилась после первого боя с лимфомой. Нам хватило по горло плохих новостей, и я решила расстаться с нездоровой привычкой в виде Колина.

Но ничего лучше подобрать не смогла. Городские мужчины не славятся своей преданностью и выдержкой. По крайней мере, те, которых я встречаю. Но, как я решила, мне двадцать пять, и у меня еще куча времени. Есть намного более важные вещи для размышления, например, как заработать денег, чтобы оплатить первый и последний месяц нашей съемной квартиры и внести залог на кредит за новую с лифтами.

Мой вчерашний телефонный звонок был первым шагом для решения проблемы. Ну, если я не против действий, от которых меня засунут в карцер на пятнадцать лет, когда поймают. Зато у меня там будет свободная комната.

Я езжу все утро, и у меня совсем нет настроения узнать, что одна из последних доставок откладывается. Когда я вижу записку на окне с текстом: «Вернусь через пятнадцать минут», то издаю стон от досады и со всей силы пинаю дверь.

— Плохое утро?

Вопрос задан глубоким, бархатистым голосом за моим правым плечом. Какой-то тупой актер. Каждая нотка звука отрегулирована, как будто он годами тренируется, совершенствуя тональность и глубину для выступлений перед аудиторией.

— Ага, а вам то что? — резко говорю я.

У меня нет никакого желания болтать с продуктом Бродвея, репетирующим свои новые роли на девочке из доставки.

Мой презрительный взгляд исчезает, как только я вижу обладателя чудного голоса. Темноволосый и кареглазый, незнакомец лениво улыбается, замечая мою реакцию. Он высокий, намного выше меня.

Я осматриваю его, чтобы получить полную картину. И здесь есть, на что обратить внимание — от его узкой талии и до широких плеч, облаченных в серый шерстяной пиджак. Он сидит так хорошо, словно сшит прямо на мужчине. Крошечные стежки на отвороте доказывают дороговизну костюма. Загорелая шея переходит в твердый подбородок и пухлые губы.

«Ужаленные пчелой» — так описывают подобные губы, как я слышала. Эти губы — единственное мягкое место на нем. Они и морщинки по бокам, затем эти же губы искривляются в усмешке. Морщинки слишком мелкие и широкие, чтобы быть ямочками, но они сводят с ума.

Одна рука в кармане, пиджак над ней натягивается, показывая плоский живот. Пуза у этого парня, конечно же, нет.

Вокруг насыщенная сексуальная аура. Небрежная поза, томный взгляд и пухлые губы приглашают порвать все пуговицы и рассмотреть, что же там под тканью.

Делая вид, что мне нужно почесать подбородок, я дотрагиваюсь до челюсти, чтобы удостовериться, что она не отвисает до пола. Да этот парень может репетировать со мной все, что угодно!

Он ухмыляется:

— Видимо, замечательный день для выбивания дверей.

Очевидно, он в курсе того, какой эффект производит на женщин. Как жалко, что я не могу его сфотографировать для мамы. Любое словесное описание будет несправедливым.

— Если я не доставлю эти вещи, у меня не будет времени, чтобы наслаждаться этим самым «замечательным днем»! — я показываю сверток для «Waggin' Out».

Он кивает и отходит от столба, к которому прислонялся:

— Я полностью согласен. Предлагаю проигнорировать наши обязательства и пойти в парк.

Мужчина сгибает руку, обнажая часть рукава и тонкие часы с открытым механизмом. Они выглядят очень дорогими. Незнакомец слишком хорош для актера. К тому же они носят костюмы только для вечерних ток-шоу и сцены. Его одежда скорее подходит для района финансистов, где подоткнутые кнопками воротники и бледно-голубые галстуки с крошечными белыми точками в паре с белоснежными рубашками абсолютно нормальны. Это для инвесторов, не для актеров.

— Вы что, потерялись? — выпаливаю я, не думая.

— Это из-за костюма, да? — он дотрагивается до кончика своего галстука и одаривает меня шаловливой усмешкой.

Что там говорила Пэм из «Арчера»? Ах да: «в моих трусиках можно утопить младенца».

— Да, это из-за костюма, — подтверждаю я.

— Не потерялся, — говорит незнакомец. — Но если бы это было так, Вы бы подали мне руку?

Он сгибает руку под углом, чтобы я за нее взялась. Я смотрю на руку и замечаю, что она на многое способна. Сильная. Чтобы удержать тебя, когда ты споткнулась. Я хочу схватить ее и прижать к себе. Это не рука инвестора. Я вообще не могу наклеить на него какой-либо ярлык, он выше этого. Поэтому делаю шаг к нему.

— Да, — говорю я.

А кто бы ни сказал?! Любой турист уйдет с дорогущего бродвейского мюзикла, если ему понадобится помощь.

Мой немедленный ответ вызывает еще более широкую улыбку. Она волшебна. Мое плохое настроение, переживания по поводу матери, стресс из-за нехватки денег — все сразу тает, как мороженое на тротуаре в солнечный день. Я хочу стоять здесь вечность и нежиться в тепле его улыбки.

Мы улыбаемся друг другу, словно счастливы разделить этот момент. Его рука все еще поднята, незнакомец ждет, что я возьмусь за нее. Я медленно поднимаю свою руку и дотрагиваюсь до его, заранее зная, что она сухая и теплая, твердая, но не причинит боли. Мужчина не сдвигается ни на миллиметр, будто понимает, что может меня спугнуть.

— Куда вы меня поведете? — спрашиваю я.

Рука на руке.

— Куда пожелаете.

Голос, низкий и щекочущий нервы. Он явно думает о чем-то более интимном.

Между нами, что-то есть. Мои глаза расширяются, и я чувствую толчок, непреодолимый толчок вселенной, пихающий меня к нему. И не могу остановиться. Чем ближе я к нему, тем больше понимаю, что мужчина чувствует то же самое.

Мы не незнакомцы. Должно быть, мы где- то виделись, а сейчас об этом вспомнили.

— Эй, привет, — мягко говорит он, словно мы только начинаем беседу.

Но это не приветствие, а признание, что между нами есть связь.

Между нами считанные миллиметры, и мужчина обвивает рукой мою талию. Он собирается поцеловать меня прямо сейчас, здесь, на улице, и я очень сильно, страстно и странно хочу этого.

Жители Нью-Йорка не целуются посреди дня. Мы даже не встречаемся взглядами. А словно окружаем себя стенами в автобусах и метро, чтобы до нас никто не дотронулся.

И вот она я, несусь в руки человека, о котором даже мечтать не могла. Он слишком богат, слишком холен, слишком роскошен для меня.

Мой класс — это «пчелки-труженицы». А эта «пчелка» летает над небесами.

И все же он хочет меня. Я вижу это в его глазах, вижу, как они темнеют и наполняются желанием.

— Я хочу…

— Я возьму эту посылку.

Тело втискивается между мной и незнакомцем и разрывает связь. Миниатюрная женщина с огненно-рыжими волосами вырывает коробку из моих рук и отдает мужчине.

— Йен, почему ты ее еще не взял?

А затем поворачивается ко мне:

— Что-то нужно подписать?

Я киваю и неуклюже включаю приложение на смартфоне. Пока женщина расписывается пальцем, я ловлю взгляд Йена из-за ее головы. Ощущение, будто он не отводит от меня глаз все это время. Будто все, что он хочет, находится прямо перед ним.

Йен. Мне нравится имя. Мне нравится он. Так ли ужасно принять его предложение? Дойти до Центрального парка, снять обувь, держать его руку, пока мы будем гулять по широкому тротуару и вдыхать свежий воздух. Так ли прекрасно будет оставить все проблемы до ворот парка и войти внутрь? Мы бы присели у озера, и он бы дотронулся своими пухлыми губами до моих, а я бы оценила их мягкость.

Мы бы долго целовались, а потом пошли на ужин. Но не ели бы, потому что были бы заняты разговорами, смехом и влюбленностью.

Женщина берет коробку и уходит в дом, оставляя нас наедине.

— Это твоя последняя доставка? — спрашивает он. — Приглашение в парк еще в силе, ведь ты, видимо, теперь освободилась.

— Нет.

Сколько сожаления в таком маленьком слове! Я не могу пойти в парк. И не могу забыть о своих обязанностях.

Я ее щит.

— Я не фанат этого слова.

Он шагает ко мне, но рыжая женщина уже разрушила магию. И хорошо, потому что у меня нет времени на мужчину, который будит во мне сильные желания. Я слишком хорошо знаю, что мужчины и больные матери не идут в комплекте. Я должна сфокусироваться на маме. Но не могу перестать смотреть на него даже сейчас.

Поэтому выставляю руку, чтобы остановить его:

— Не надо.

Прежде чем он произносит хоть слово, я запрыгиваю на велосипед и уезжаю, не оглядываясь.

Но знаю, что в следующий раз не смогу удержаться.

— Поставь здесь подпись.

Малкольм протягивает мне листок с кучей слов. Мне бы потребовалось пять лет, чтобы просто разделить их на отдельные составляющие. И он это знает. Козел.

— Я не буду ничего подписывать. Просто дай мне посылку, и я ее доставлю.

Я хватаю какой-то желтый конверт наугад. За последние недели я отвезла кучу маленьких посылок по всему городу и даже в пригород. Я не знаю, что внутри этих пакетов и знать не хочу.

— Кстати, когда я отвозила посылку тому парню-актеру, он выглядел так, словно собирается меня зарезать. Может, тебе стоит сказать клиентам, что у тебя новый курьер?!

Он ухмыляется:

— Просто делай все поживее. Это же наше преимущество, так ведь? Скорость? Быстрее, чем все остальные, в два раза? В три? Я смотрел то шоу по каналу «Путешествия». Там вроде бы снимается твой бывший.

— Это меня не удивляет. Мы оба знаем, что Колин удавится, лишь бы быть в центре внимания.

В наши дни у всех есть реалити-шоу. Даже у велосипедных курьеров. Я не являюсь фанатом демонстрации своей жизни на экране и выслушивания постоянного крика от сумасшедших диспетчеров, с которыми работает Колин, но готова сделать практически что угодно ради денег. Поэтому я не встаю и не выхожу из квартиры Малкольма Хеддера в Квинсе в данную секунду.

— Я езжу очень быстро, но не уверена, что достаточно проворна для парня с ножом.

— Думаю, что придется научиться.

Он ухмыляется и тычет ручкой в место для подписи.

Не могу поверить, что мы четыре года жили в одном доме и не убили друг друга. Мы были подростками, пытающими справиться с изменой отца и плохим выбором партнеров матери. Но не каждая смешанная семья превращается в «семейку Брейди».

С тех пор, как Малкольм окончил школу, я о нем почти ничего не слышала. Мама поддерживала с ним связь, и я узнавала новости через нее. Он пытался учиться в колледже и работать в автосервисе, а затем все бросил.

Два года назад он связался со мной и предложил работать у него курьером, но я отказалась, потому что у меня не было желания перевозить сомнительные товары.

Пару месяцев назад Малкольм снова связался со мной и предложил специальную высокооплачиваемую работу, но я и тогда отказалась.

А теперь уже четыре недели развожу его товары, и это дерьмовые четыре недели. Последнее хорошее воспоминание — это встреча с Йеном, мистером «Крутой костюмчик» у магазина париков.

После этого помню лишь то, как держу маме волосы, когда ее тошнит после восьмичасовой химиотерапии, и пытаюсь втолкнуть в нее еду, потому что доктор Чен замечает падение уровня железа в крови.

Каждую секунду я волнуюсь о ней и стараюсь быть жизнерадостной дома, потому что она, кажется, забывает, как улыбаться. И постоянно говорит, что уже устала, и ей надоело это лечение. У мамы красные и слезящиеся глаза, будто она плачет целыми днями.

Больше красного мяса. Больше шпината. Больше фасоли. А мама способна есть только измельченное в блендере. Клубника хорошо маскирует вкус шпината, но мясо я в напиток превратить не могу.

Последние недели — это сплошные боль и стресс, а еще ненормальные поручения Малкольма. Поздно ночью приходится искать получателя в странных районах и дрожать от страха.

Я не знаю, что в этих маленьких конвертах, и не хочу знать. Ничего хорошего, судя по тому, как много мне платят. Я заворачиваю каждый пакет в отдельную упаковку, чтобы никто не подумал, что я перевожу наркотики.

Что в этих посылках? Мой брат не юрист и не любитель бумажной волокиты, а тут подсовывает какой-то документ. Я смотрю на бумаги, как на ворох змей, и кусаю пальцы.

— У наркоторговцев теперь договор о неразглашении?

— Если я наркоторговец, то ты — тот самый мул наркоторговца, — мягко говорит он, но не настолько, чтобы никто в комнате не услышал.

Его друзья — два парня, хихикают как школьницы.

— Мы должны обменяться подписями. Хочешь, чтобы я помог? Подпиши, Тайни*, или мы закончили.

Голос ровный. Видимо, он серьезно.

Я позвонила ему, когда мама тогда чуть не упала с лестницы. Малкольм сказал, что специальный проект уже заполнен, но он заплатит за эту квартиру и снимет новую, если я буду заниматься для него доставкой, не задавая лишних вопросов. Я соглашаюсь.

Но люди освободили места в специальном проекте, и Малкольм спросил меня снова. Он сказал, что тогда мне не придется развозить эти странные посылки.

Я прикусываю щеку на секунду, а потом мысленно посылаю все к чертям. Тут даже думать не о чем. Мне нужны деньги. Если Малкольм не оплатит аренду первого и последнего месяца старой квартиры, то я не смогу заселиться с мамой в новую. Чем раньше я вытащу ее из этой однокомнатной клетушки, тем лучше. Сейчас она сидит там словно заключенная, потому что не может выбраться без моей помощи. Мама ненавидит, что мне приходится тащить ее каждый раз по лестнице. Я внушаю себе, что ей станет лучше в новой квартире.

Не время для споров, морали и этики.

— Если я это подпишу, то ты мне поможешь с новой квартирой?

— Конечно, — легко соглашается Малкольм.

Я не очень ему верю. Он многое не договаривает, но выбора нет. Я ставлю пару закорючек на бумаге. Интересно, я смогу выполнить контракт, который не читала?! Запихиваю документы в конверт и направляюсь поскорее к двери.

— Принеси эти бумаги с его подписью, и я сделаю все, что тебе нужно, — говорит Малкольм.

Ожидая чертов лифт, я слышу, как его дружок усмехается:

— Она может отработать свои долги в моей постели!

— Чтобы отработать свои долги, ей пришлось бы обслужить вагон мужчин в таком случае, — отвечает Малкольм.

И он не врет.

Адрес на конверте отсылает в район Мит Пэкинг. Это просто ад для велосипедистов из-за жутких булыжников. А еще из-за неприметных номеров на домах. Интересно, как скоро такие «непонятные» дома удается отыскать скорой помощи?!

Проезжая несколько раз через всю Хадсон Стрит, я нахожу нужный дом. Фасад в основном представляет собой гаражную дверь из рифленого металла. Ни намека на граффити, хотя в этом районе малолетними преступниками не помечены разве что стеклянные двери.

Я подъезжаю к двери и ищу звонок. Его нет. Я вообще не вижу дверной ручки или что-то в этом роде. Стучу несколько раз.

В восемь утра здесь никто не просыпается. Люди продирают глаза часам к одиннадцати из-за бурных ночей и похмелья. Жизнь богатеньких обителей Нью — Йорка как в песне: «Туси всю ночь, спи весь день». И если хочешь быть частью толпы, то следуешь этому расписанию.

— Эй, доставка для… — я замолкаю и смотрю на конверт. Не могу разобрать буквы.

— Доставка! — кричу опять.

— Вход с задней стороны, — отвечает мужской голос.

Я шарахаюсь от неожиданности и вскрикиваю, как собака, которой наступают на хвост. В углу двери вижу крошечную камеру с дырочками около нее. Для динамиков, понимаю я. Камера настолько маленькая, что ее невозможно заметить, пока не приглядишься.

Я пялюсь в камеру. Кто за ней? Он смотрит на меня?

— Вход с задней стороны, — повторяет голос. Он низкий и дрожит от еле сдерживаемого смеха. Думаю, он смотрит на меня.

— Номер квартиры 14001.

Голос звучит знакомо, но возможно лишь потому, что он такой глубокий и сексуальный, и я хочу, чтобы он был мне знаком. Я все еще не могу выбросить из головы того парня. Йена. Тот факт, что я знаю его имя, будоражит мою фантазию.

Я сажусь на велосипед, объезжаю дом и въезжаю во двор. Еду до середины здания.

Оно высокое, по меньшей мере в три этажа. Первый этаж кирпичный с такой же дверью из рифленого металла, только теперь в нее врезана другая дверь, поменьше, черная и металлическая. С номером 14001. Я подъезжаю к ней и задираю голову, чтобы посмотреть наверх. Этажи выше полностью стеклянные. Наверное, внутри дом еще лучше.

Приблизившись, я замечаю, что дверь приоткрыта. Мне становится не по себе. Ну кто оставляет дверь в таком городе открытой?! Либо тупицы, либо опасные личности.

Я толкаю дверь, надеясь, что она заскрипит, как любая нормальная, но она движется так плавно, будто ее смазали две минуты назад. Дверь ведет в узкий коридор, который уходит в левую часть здания. Откуда-то снаружи падает свет, и я понимаю, что он пробивается из какого-то узкого отверстия, ведущего на крышу. Умный дизайнерский ход. И здесь живет кто-то богатый. Только они так делают.

Здесь также есть лестница со стеклянной балюстрадой, словно гигантская стрела указывает на мой путь. Но только парень так и не появляется, разве что он не фокусник, я в догадках задираю голову наверх. С осторожностью делаю свой первый шаг и, когда не слышу никаких сирен, то понимаю, что нахожусь в безопасности. Я буквально взлетаю наверх и оказываюсь в огромной комнате. Реально огромной!

— Можешь положить это на стол, — раздается голос из уличного громкоговорителя. Я осмеливаюсь пройти дальше. Слева от меня кухня, словно из журналов по интерьеру, с овальным красно-коричневым столом и новыми стульями. Справа гостиная с кожаным диваном и мягким ковром, все в красном цвете. А за гостиной ряд зеркал, где я вижу… супергероя.

Черт возьми, это как увидеть гребаного Брюса Уэйна** на тренировке перед тем, как он спасет мир! Обладатель голоса тренирует бицепсы, а его шорты сидят так низко, что скоро должны свалиться.

У него такие идеальные очертания тела и такие совершенные выступы и формы, каких я не видела за пределами кинотеатра. Помню свое разочарование, когда узнала, что это все компьютерная графика. Я даже всплакнула.

Парень пыхтит, а шорты съезжают еще на сантиметр. Не могу разглядеть его лица.

Я мысленно ругаю себя за свои подростковые фантазии и кладу конверт на стол:

— Вам нужно подписать, прежде чем я уйду.

Брюс опускает гирю и изящным жестом берет полотенце. Супергеройские рефлексы идут в комплекте с этим телом. Класс. Плохо, что он преступник, ведь Малкольм не туристические буклеты за такую зарплату заставляет развозить.

Когда Брюс подходит ближе, я чуть не роняю контракт. Это тот самый парень, который приглашал меня в парк, и по которому я схожу с ума!

— Мне хочется думать, что ты сожалеешь, потому что отказала мне тогда, но, наверное, это просто совпадение, — он поднимает бровь. — Но хорошее.

На мгновение я забываю, зачем пришла. Все мои фантазии оживают. Я просто пожираю его глазами. И, судя по его улыбке, он это знает, и ему это нравится. Очевидно, Йен даже не собирается прикрывать свой торс полотенцем. Он просто опускает руки и расслабляет их. Это приглашение, и я это понимаю.

Я могу посчитать квадратики под его грудными мышцами, они выглядят как отполированный мрамор. У него есть волоски на груди и темная линия волос, разделяющая кубики и исчезающая в шортах. Я слишком долго смотрю на линию шорт и посасываю нижнюю губу.

По бокам его живота выпирают те самые штуки, названия которых не знает ни одна девушка, но они делают ее глупой и возбужденной. Полагаю, они применяются как поручни во время позы «наездница» или минета. Или их нужно облизывать. Все, что я знаю, — это то, что они возбуждают меня и заставляют усомниться в их реальности. Интересно, как бы он отреагировал, если бы я его «оседлала»?!

Йен погружен в пристальное изучение, но я выгляжу так же, как в нашу первую встречу. Мои светло-русые волосы туго собраны в конский хвост, хотя множество прядей выбилось из-под шлема. На мне лайкровые укороченные штаны и футболка с длинными рукавами. Я выгляжу дерьмово, но его взгляд говорит мне, что картинка его полностью устраивает.

Он проводит полотенцем по темным волосам, по лицу, груди и прессу. Я слежу за каждым движением. Тело Йена словно создано на компьютере. Оно мощное, сильное и так близко, что я чувствую мускусный запах, заставляющий меня дрожать. Не все мужчины выглядят так круто без костюмов. Он либо спортсмен, либо пожарный.

— У тебя явно нет времени гулять по парку. Ты даже в субботу работаешь. Ты вообще делаешь что-то, кроме доставки посылок? — Йен двигается с места и разрушает фантазию, в которой я измеряю ширину его груди своим языком.

— В ближайшее время — нет, — признаю я. Упоминание о работе возвращает меня с небес на землю.

— Поставьте свою подпись здесь, и я уйду.

— Не помню, чтобы заказывал что-то через «Neil's», — он смотрит на эмблему на моей груди и игнорирует бумаги.

— Это не из «Neil's», — говорю я и осознаю, что работаю на Малкольма, а Йен мое «специальное задание»…

Разочарование оставляет горький привкус во рту. Зато исчезает и любое желание.

— Я не могу сейчас ничего подписать. Повредил запястье на тренировке, — он вращает вполне здоровым запястьем правой руки.

Качаю головой и протягиваю документы, но Йен не проявляет интереса. Он кладет их на стол и идет к холодильнику, открывает дверцу и интересуется, хочу ли я чего-нибудь. Я снова качаю головой, но иду за ним. Не могу с собой ничего поделать.

— Твое запястье выглядело нормальным, когда я вошла.

— Наблюдала за мной? — он поднимает бровь. — Я в хорошей форме?

Я не хочу флиртовать с ним. Точнее хочу, но мне не следует. Не только из-за его подозрительной деятельности. Пока мама не поправится, есть только я и она.

— Да, ты в хорошей форме. Но таких пруд пруди.

— Да ладно?! — он смеется, но и в немалой степени раздражен.

Уверенность сочится из каждой поры. Йен знает, как на него реагируют женщины, и думает, что я такая же, как все. Я пытаюсь доказать обратное.

— Город наводнен мужчинами с накаченными телами. Сейчас это в моде как никогда. Я вообще слышала репортаж по новостям, как парни впадают в депрессию из-за того, что их кубики не идеальны. Так что ты оказываешь плохое влияние.

Он находит этот ответ еще более забавным, и на его лице расцветает широкая улыбка. Появляются те самые морщинки, и я ненавижу себя за подгибающиеся коленки. Мне нужно срочно поговорить пять минут со сводным братишкой, чтобы снова презирать мужчин.

— Просто на будущее: курьеры должны быть невидимыми, — подмигивает он, и я понимаю, что это безобидная шутка.

— Извини, я сегодня забыла свой плащ-невидимку, Брюс Уэйн.

— Бэтмен! Ничего себе! — Йен подходит так близко, что его дыхание колышет мои волосы, и шепчет над моим лбом. — Тебе не стоит бросать вызов такому парню как я. Я люблю выигрывать. Всегда, — он отходит, а я дрожу и не могу собрать мысли в кучку.

— Почему? — я даже не знаю, зачем спрашиваю это. Это как тыкать плеткой в тигра.

— Был один грустный момент в моей жизни. Когда мне было одиннадцать, я пригласил соседку на школьные танцы. Ей было семнадцать.

— И она пошла?

— К сожалению, она мне отказала, но я не сдавался. Я был целеустремленнее всех, — это звучит как угроза и обещание одновременно.

— И ты ее заполучил в конечном итоге? — обычно на этом все эти истории и заканчиваются.

— Когда Кэсс начала отвечать взаимностью, я собирался переезжать и не был готов к отношениям на расстоянии. Наша подростковая любовная история так и осталась незаконченной.

— Ты, я смотрю, до сих пор страдаешь.

Йен подмигивает:

— Если да, то ты поможешь вылечить мое раненое сердце?

— Если лечение можно получить курьерской доставкой, то да.

— Я уверен, что нашел бы тебе занятие надолго, — мурлычет он.

Йен выпивает стакан воды и подходит к документам на столе. Я встаю рядом.

— Ты так и не сказала, как тебя зовут.

— Виктория Корриелли.

— Виктория, — он пробует мое имя на вкус, будто это вино. Боже, он так сексуален. Господи.

— Что ты мне принесла?

— Я точно не знаю. Контракт, — отвечаю я.

— Давай узнаем, — Йен распаковывает конверт и вынимает бумаги.

Меньше чем за секунду из его глаз исчезают смешинки и тепло. Он осматривает меня как вещь, с холодом и расчетливостью во взгляде.

Это нечестно, что Йен меня так разглядывает из-за того, что я доставила посылку Малкольма. Вообще-то я для него доставила всю эту нелегальную шушеру. Хотя острой нехватки денег у парня нет.

— Не знал, что у Малкольма такой хороший вкус. Думал, у него заниженная планка. Ты тогда развозила парики или что-то другое? — у него ровный голос, но я чувствую, что Йен зол на меня. Он смотрит так, будто я его предала.

— Это не твое дело, но да, это были парики, — говорю это очень спокойно, но внутри нервничаю.

Он швыряет конверт на стол:

— Почему, Виктория? Что у тебя за проблемы, раз ты вынуждена работать у Малкольма? Доставки уже недостаточно? Ты пьешь, куришь, играешь в азартные игры? Что?

Я аж рот приоткрыла:

— Ты что несешь, черт возьми? Кто дал тебе право задавать такие вопросы? Это ты работаешь с Малкольмом! Я развожу вещи!

Йен начинает ходить вокруг меня, его руки упираются в бедра:

— Вещи? Типа себя? Потому что сегодня ты и есть посылка, дорогуша, и доставила себя прямо к моей двери. Ты такая застенчивая и свеженькая, и совсем не такая, как остальные «посылки». И сколько стоит?

— Сколько стоит что? — я вообще ничего не понимаю. Машу перед его лицом контрактом: — Подписывай, и я сваливаю.

У него ходят желваки, зеленые глаза темнеют. Я хочу рассказать ему всю свою историю, объяснить все причины, но приказываю себе заткнуться. Не хватало еще оправдываться перед богатым придурком!

— С чего ты взяла, что в нужной форме? — Йен прислоняется бедром к столу и скрещивает руки на груди. Его мощные руки так сексуальны. Я опять хочу его. Чертово тело.

— Не поздновато ли обсуждать мою «форму»? Я думала, вы с Малкольмом все уже обговорили.

— Последние три «посылки» меня не устроили. И хотя ты, несомненно, шаг на пути к совершенству, я не уверен, что он все правильно понял.

То, что он говорит обо мне как о вещи, бесит меня. Боже, что за мерзавец! Хорошо, что я выяснила до того, как прыгнула к нему в койку. Ублюдков у нас в городе полным-полно. Хоть выйди на улицу и свистни.

— Малкольм предложил мне поучаствовать в специальном проекте. Заставил подписать это, — я кивнула на документы. — И я подписала. У него не может быть ничего легального, и я не знаю, что вы там с ним готовите, но я в это ввязываться не буду! Я. Развожу. Посылки, — раздельно произношу, чтобы до него дошел смысл. — Если тебе нужно что-то доставить, то я твоя, если что-то другое сделать — ищи кого-то сам.

Его руки расслабляются и опускаются. Йен долго стоит и изучает меня. Что он ищет и что видит, совершенно непонятно для меня. Мужчина качает головой, берет ручку и черкает что-то на одном из листов.

— Ты читала контракт?

— Я не могу читать, козел! — Йен потрясенно смотрит на меня:

— Ты неграмотная? Не училась в школе?

— Дислексия. — Я наблюдаю, как на его лице интерес сменяется жалостью, но он просто задумчиво кивает.

— В контракте сказано, что я тебя нанимаю, и ты не имеешь права никому рассказать об этой работе. Ты согласна на это?

— Вполне. Что нужно доставить? Я курьер. Дай задание. — Йен проглатывает смешок, засовывает бумаги в конверт и протягивает его мне:

— Спасибо, но нет. Передай Малкольму, что ты милая, но я не смогу работать с кем-то вроде тебя.

Я беру конверт, но не хочу. Малкольм мне не поможет, если я не сделаю «это», что бы это ни было.

— Малкольм сказал мне без твоей подписи не возвращаться.

— Я не подпишу. Извини, — я слышу сожаление в его голосе, но если вернусь к Малкольму с пустыми руками, то мне придется «обслуживать вагон мужчин». Я, конечно, люблю маму, но тут выбор очевиден.

— Что ты хочешь, чтобы я делала? Я не боюсь запачкать руки, — я пытаюсь скрыть отчаяние в голосе.

— И сейчас?

— Ну, я же работаю на Малкольма!

— Трогательно, — он приглаживает ладонью мои волосы, взъерошенные из-за шлема.

Хочется ерзать из-за его пристального внимания, но я заставляю себя стоять прямо.

— У тебя хорошая память?

Я киваю. Да у меня охренительная память! Как бы я еще стала курьером? Мне говорят адрес, и я его запоминаю. Книгу я, может, и не прочту, но номер дома разберу, да и помню: кто, когда и что мне говорит. Я расслабляюсь. Это я смогу.

— Ты можешь притвориться кем-то другим?

— Да, — это я тоже смогу. Его рука скользит от моего затылка до шеи. Я уверена, что он чувствует мое напряжение. Не знаю, почему я злюсь на него и бросаю вызов. Он прав. Курьеры как дети: на виду, но не на слуху. Я собираюсь извиниться, но Йен подносит мои пальцы к конверту и говорит:

— Извини, Виктория.

— Хорошо, — я не могу здесь больше находиться. Мне нужно сохранить остатки достоинства, если таковые имеются.

Я стараюсь идти размеренно, хотя мне хочется бежать отсюда. Медленно иду по лестнице и чувствую его взгляд на спине, заднице, везде. Теперь его сожаление давит на меня, когда я еду обратно в Квинс.

Ветер с Ист-Ривер дует прямо в лицо, когда я еду по Квинсборо. Но это хорошо, я все еще чувствую запах Брюса Уэйна в носу. Я знаю, это нелогично, ведь это не запах, а всего лишь воспоминание о нем, но он все еще здесь, и я погрязла в нем. Поэтому задерживаю дыхание, будто бы в надежде, что смогу проглотить его и сделать частью себя.

Потом до меня доходит, что этот парень, извиняясь, оскорбляет меня, а также, что он связан делишками с моим мерзким братцем. Малкольм контролирует всё в Ист-Ривер.

Но, черт возьми, у меня нет права осуждать кого-либо за это, потому что я в том же дерьме, в которое вовлечен и он. Желая заглушить свои мысли, я врубаю песню «Awolnation» и позволяю переборам гитары отвлекать меня на протяжении всей поездки длиною в пятнадцать миль.

Нажимаю на звонок у двери Малкольма, и он впускает меня. Четырнадцатиэтажное здание слегка перекошено, соседи так себе, но Малкольм говорит, что нужно жить среди своих. Я столько раз отвозила вещи в центр, что он мог бы вполне туда переехать. Но я ничего не решаю. Я девочка из доставки.

— Не выйдет, — я толкаю посылку в грудь Малкольма, когда он открывает дверь.

Быстрый взгляд в его комнату показывает, что его друзья-подхалимы уже ушли. Я собираюсь уходить, но он берет меня за рубашку и втягивает внутрь.

— Не так быстро! Что значит «не выйдет»?

— Он сказал, что не сможет работать со мной, но написал что-то на бумагах.

Малкольм, все еще держа меня, кладет документы на стол и смотрит надпись.

— Иди на хер.

— Эй, — протестую я, вырываясь. — Я доставила это! Это и есть моя работа! Это ты заключал сделки!

Он поднес контракт к моим глазам:

— Видишь это? Ты тоже можешь это прочесть. Я знаю.

Как я сказала Брюсу Уэйну, у меня дислексия, но я не неграмотная. И могу читать, но делаю это долго, поэтому стараюсь избегать.

— Так он написал «Иди на хер». Полагаю, это для тебя, а не для меня, — внутри я просто умираю.

Малкольм теперь мне не поможет. Надеюсь, он хотя бы разрешит мне хоть что-то развозить для него.

Он прижимает листок к моему лицу слишком сильно для того, чтобы это было шуткой:

— Святое дерьмо! Я дал тебе одну гребаную работу, а ты умудрилась облажаться! Удивляюсь, как тебе доверяли даже посылки развозить, дура ты тупая!

Когда я говорю, что не стыжусь дислексии, это не значит, что у меня иммунитет к издевательствам. Слова Малкольма ранят меня, но я прячу боль, притворяясь, что он больно ударил меня по носу. Бумаги отлетают и падают на пол.

Я не пользуюсь Гуглом, потому что на экране читать сложнее, чем на бумаге. Буквы не только плавают по странице, но и становятся трехмерными. Такая нервотрепка в этом разобраться. С тех пор, как я получила работу, то перестала учиться читать. Единственная причина, по которой у меня есть смартфон, это потому что диспетчер устно передает мне по нему инструкции.

У меня отличная память, я хорошо запоминаю дорожные знаки и знаю расположение большинства компаний. Я смотрю телевизор, от комедий до документалок, но не читатель и никогда им не буду. Я отказываюсь стыдиться этого, но я не тупица, как думают люди о страдающих от дислексии.

— Я не могла заставить его подписать, — говорю я.

— Святое дерьмо! — он идет в одну из спален, чертыхаясь, и орет на меня. — Не вздумай уходить! У меня для тебя есть еще посылка!

— Господи. Ладно.

Так как я привыкла к тому, что взрывной темперамент Малкольма проявляется в выломанных дверях и криках, но без настоящей жестокости, я пользуюсь моментом и заглядываю в холодильник, на удивление неплохо заполненный. Тут есть пицца, китайская еда и заготовки для сэндвичей.

— Я возьму упаковку жареного риса с креветками?

Малкольм мямлит что-то, что можно принять за подтверждение. Подогреваю коробку в микроволновке, разгибаю края картонки и оставляю в виде тарелки на столе. Мы с Малкольмом оценили прелесть китайской еды будучи подростками, и всегда едим только в таком виде.

Видимо, он слышит звон микроволновки, потому что выходит из спальни-офиса, берет вилку, плюхается на стул напротив и начинает есть.

Чувство, как будто нам снова двенадцать и четырнадцать, и у Малкольма еще не случилось всплеска тестостерона, превратившего его в ублюдка.

До этого он играл в «Скайлендера» (прим. видеоигра) и любил покемонов. Где-то на переходе от пятнадцати к шестнадцати он покончил с этим, став женоненавистником и моральным уродом. За двенадцать лет Малкольм усовершенствовался в этом, и теперь он преступник, женоненавистник и моральный урод. Мне интересно, в какой момент он решил стать социопатом.

— Как Софи?

— Она… — я хочу сказать «в порядке», но это не так, и я не вижу смысла притворяться перед ним. — Она вешается там.

— Я могу достать Софи немного травки. У меня есть возможности, — предлагает Малкольм.

Видя мои приподнятые брови, он продолжает:

— Я не ненавижу ее. Думаю, больше нет.

Отец Малкольма оставил его мать и ушел к моей. Если смотреть объективно, я могу понять его антипатию к нам. Но, черт возьми, кто рационален, когда дело касается любви?! Я нет, Малкольм тоже. Никто из нас больше не вспоминает о Митче Хеддере. Он ушел от моей мамы, когда мне было шестнадцать, а Малкольму восемнадцать. Старичок занимался дерьмовой работой, направленной на втирание к женщинам в доверие и разрушение потом их жизней.

Я думаю, Малкольм считает, что отношения для неудачников. Может быть, он прав. Мне никогда не удавалось удержать мужчин.

— Я нашла хорошее место, но мне нужна еще и твоя подпись на договоре. Моего официального заработка не хватает, чтобы убедить арендатора в том, что я смогу платить за квартиру.

— Надо было думать об этом до того, как ты ушла от Керра, Тайни.

Я чувствую себя неловко. Не хочу возвращаться к Йену и даже не из-за поручений Малкольма. Он опасен для меня. Единственное, что я могу сделать — это держаться подальше. В нашем огромном городе с жутким социальным расслоением это будет несложно, особенно если мамино здоровье не будет зависеть от него.

— Софи очень больна, — говорю я Малкольму. — Она хочет отказаться от химиотерапии и просто…

Я не могу говорить. Это ужасные четыре недели.

— Мне нужны эти деньги, Малкольм. Если у нее будет лифт, и мама сможет выходить на улицу, это будет очень много для нее значить.

— Тогда заставь Керра подписать бумаги.

— Он сказал, что ты уже посылал троих, и он им отказал.

— Да ладно?! — Малкольм запихивает еду в рот.

Я ничего не понимаю:

— В чем там вообще проблема?

— Я не знаю, — говорит он с набитым ртом. — Но я выяснил, что если заполучу его подпись, то смогу ему угрожать в будущем.

— Господи, Малкольм! — я втягиваю воздух. — Что за фигня? Ищешь быстрый способ быть сброшенным в Ист-Ривер, я смотрю.

— Посмотри на себя, сестричка. Ты чертова лицемерка. Постоянно воротишь свой нос, словно моя работа недостойна тебя, но при этом денежки ты тоже любишь.

Он толкает мне запечатанный конверт и пачку денег, перетянутых резинкой.

— Это все для моей мамы! — возражаю я.

— Пожалуйста, прибереги свою мораль для кого-нибудь другого. У нас всех есть проблемы с мамами, — горько усмехается Малкольм. — Принеси мне подпись Керра, и я подпишу тебе что угодно.

Мне больше нечего сказать. Я глотаю еду, хотя уже не голодна. Возвращение к Йену после его «Иди на хер» — пропащий случай.

Остальные товары Малкольма нужно доставить на Верхний Ист-Сайд, что займет много времени. Но я ценю, что адрес последней посылки близко к моему дому. Думаю, Малкольм не всегда плох.

Я доставляю посылку в миллионный таунхаус в двух кварталах от Пятой Авеню около Гаггенхейма. У хозяина товара волосы в муссе, а воротник в помаде. Я не думала, что такое бывает в реальности. Думала, это из сказок старых жен, созданных для того, чтобы отвадить мужчин от измен. Хотя, судя по виду этого парня, они довольно неэффективны.

Он открывает коробку прямо при мне, вытряхивая противозачаточные и пачку презервативов. Экстази. Я качаю головой.

— Передай Малкольму спасибо.

— Передам.

Парень протягивает мне десятидолларовую купюру и подмигивает:

— Если тебе станет скучно, приходи и опробуй все это со мной. Я не против новеньких.

Я закусываю губу, потому что это один из клиентов Малкольма, и мне платят за такие разговоры, всегда идущие вдобавок к нелегальным товарам.

— Спасибо, но я занята, — вру я. — Мой парень такой неандерталец!

Я оглядываюсь, словно за мной следят:

— Да он бесится, когда я просто с другим парнем говорю!

Клиент осматривается, медлит несколько секунд и уходит, хлопая дверью.

Я иду домой. Движения становятся все более автоматическими. Я не горю желанием попасть домой. Не хочу видеть ее боль, но каждый день есть вероятность, что тот поцелуй с утра был последним.

В квартире ни звука, только посапывание мамы. Я вздыхаю от облегчения и оставляю велосипед в коридоре.

Чувствую себя виноватой. Я должна хотеть, чтобы она проснулась, и мы поговорили обо всем, о ее самочувствии, о том, что будем делать в субботу. Химиотерапия в понедельник, поэтому в субботу мы можем сходить куда-нибудь.

Мы должны сходить в зоопарк и поесть мороженого.

Захожу в спальню. Мама быстро засыпает, на груди у нее лежит раскрытая книга. Я подкрадываюсь на цыпочках и осторожно убираю книгу. Кладу закладку и выключаю светильник. Наклоняюсь, чтобы поцеловать.

Реальность больно бьет. Мне двадцать пять, а я укладываю маму спать и целую на ночь. Я думаю о том, что будет, когда эта кровать опустеет. Я останусь одна в этом мире.

Но пока это не так. Мама со мной.

Я думаю о новой квартире, но мысли ускользают от меня.

В обеденный перерыв я оказываюсь в Сохо. Хотя собиралась поехать прямо в «Гансеворт» к Йену, но проезжая по Ленгсингтон-авеню, я останавливаюсь перед рядом своих любимых магазинов. В одном из них — «Bondoir» — продают кружевное белье ручной работы, подобного которому у меня никогда не будет. Рядом с ним находится «UrbanAdventures», где торгуют голландскими шоссейными велосипедами, ради одного из которых я бы продала свою левую руку, хотя не уверена, что моей руки хватит на покупку даже переднего колеса.

Я должна быть не здесь, а у Йена на один квартал выше, вместо того, чтобы крутить задницей перед вещами, которых мне никогда не видать. Каждый день, что мама проводит в этой проклятой квартире, она все больше закрывается в себе. Сегодня утром она отказалась вставать с постели. А я не могу придумать причину, по которой он должен взять меня на работу, ведь даже не знаю, что это за идиотский проект, где требуется хорошая память, и надо притворяться кем-то другим.

Возможно, я должна нарядиться в костюм клоуна? Доставить поющую телеграмму? Я сделаю, что угодно. Сегодняшним утром я и так себя плохо веду. Вдобавок, я играю в игру «как увернуться от машин». Моя мама убила бы меня, если узнала, сколько перекрестков я пересекаю за пятнадцать минут. Может, расскажу ей, когда вернусь домой, посмотрим, смогу ли ее рассердить.

«Привет, мам, я чуть не врезалась в двери трех автомобилей и практически была раздавлена между «мерседесом» и «бентли», а еще три такси лишились своих зеркал. Моя жизнь пролетела перед глазами и…»

Боже, что за дурацкая идея. Рассказать маме, больной раком, что я намеренно ехала, словно ненормальная по Манхэттену? Если она не попытается ударить меня, я буду разочарована.

Потирая руками глаза, я пытаюсь успокоиться. Одежда в окне выглядит великолепно — все эти кружева и шелк. Одна из «Реальных Домохозяек Нью-Йорка» неплохо отоварилась здесь, и теперь, каждый раз приезжая сюда, я смотрю на эти вещи через витражное стекло. Не знаю, зачем я мучаю себя: я ведь даже не могу позволить купить себе стринги в этом месте. Мне нечем оплатить накопленные медицинские счета, размером со снежный сугроб, но мне нравится смотреть. Нет ничего плохого в том, чтобы смотреть.

Покачивая шлем за ремешок, я настолько увлечена увиденным, что не замечаю, как рядом кто-то появляется, пока его тень не нависает надо мной.

— У тебя хороший вкус.

— О, Боже.

Я прижимаю руку к быстро бьющемуся сердцу. Это Йен. Я бы узнала этот запах и голос где угодно. Сегодня на его теле супергероя светло-серая футболка и джинсы, на ногах коричневые ботинки и большие часы на запястье. Каштановые волосы взъерошены, словно он только что вылез из постели. Приходится крепко сжать зубы, не поддаваясь желанию придвинуться и вдохнуть его запах.

— Что ты здесь делаешь, сталкер? — резко спрашиваю я.

Ему весело. Опять. Чёрт побери. Может, это его выражение лица на самом деле означает гнев? Или, возможно, у него всего-навсего одно выражение? Просто понятия не имею. Я, в конце концов, не эксперт по языку тела. А велосипедный курьер, и я отказываюсь называть себя наркокурьером.

— Я здесь, чтобы купить подарок. Не хочешь помочь мне выбрать? Обычно я даю чаевые консультанту, но эти деньги могут быть твоими.

Его рука уже лежит на двери, и я соглашаюсь, поддавшись влиянию.

— Сколько?

Проглатываю желчь при мысли о женщине в его жизни, для которой он выбирает бельё. Но прямо сейчас он предлагает мне две желанные вещи: время с ним и деньги. Интересно, это подарок для рыжеволосой владелицы магазина париков? Ревность страшна на вкус.

Он на мгновение заглядывает внутрь, а затем бросает взгляд на меня.

— Двадцать процентов от стоимости.

Офигеть! Двадцатью процентами от одной такой вещи я смогла бы оплачивать ужины в течение всей недели, если буду экономить. Я забываю о ревности и хватаюсь за возможность, показывая жестом, чтобы он открыл дверь.

— После тебя.

Продавец-консультант подходит к нам, прежде чем закрывается дверь. Она, вероятно, наблюдала за нами через витражное окно.

— Могу я вам помочь?

Она переводит взгляд с него на меня, затем снова на него, не зная, кого должна обслужить.

— Нет, спасибо, — обращается он к ней, посылая милую улыбку, от чего девушка делает шаг назад. Очевидно, это его главное оружие. Какой проницательный, и это мне больше всего в нем не нравится. Умный, высокомерный, к тому же участвует в преступной деятельности — все плохие качества на лицо.

— Выбери все, что ей может понравиться, — заявляет он, широко разводя руками.

Бюстгальтеры и бюстье различных оттенков висят повсюду, и все они сделаны из кружева. Замечаю пандус, ведущий в очередную секцию, и направляюсь подальше от консультантов.

— И что она любит?

— Хммм?

Его голос звучит отстраненно, и я понимаю это, потому что он пялится на мой зад. Прочищаю горло. Значит, он умный, высокомерный и вдобавок неверный. Он без тени раскаяния улыбается мне, и я мысленно отправляю его в колонку придурков наряду с Малкольмом. Неудивительно, что они вместе строят бизнес.

— Второй размер, — слегка прищуривая глаза, говорит он.

— Я спросила, что она любит, а не её размер.

— Разве тебе не нужно знать её размер?

Его бровь взлетает, отчего, и это я ненавижу, начинаю чувствовать себя глупой.

— Тебе нужна моя помощь, или хочется просто поспорить? — огрызаюсь я.

Его улыбка становится шире, если это вообще возможно, а в глазах появляется огонек. Или это может быть просто отблеск солнца, потому, что глаза не могут так мерцать и танцевать. Я прохожу дальше по магазину, тем самым уходя от солнечного света, который настолько яркий, что я начинаю все видеть иначе. Он следует за мной, очень близко, будто является моим верным лабрадором.

Если бы.

— И то и другое, — слышу его шепот позади меня.

Развернувшись к нему, вижу, как он хватает целую кучу вещей

— Я хочу красочные вещи, сексуальные вещи, а еще несколько удобных. Целый гардероб. Я собираюсь узнать ее, поэтому надеюсь, что ее зацепит что-то из купленного мной.

«Счастливая сучка».

— Каков мой лимит?

— Нет никакого лимита.

Конечно, нет. В отместку я набираю тонну белья. Просто прохожу мимо вешалок и выбираю все подряд. Ну, не все, но большую часть.

Он следует за мной и перебирает несколько комплектов. Его сильные, загорелые пальцы выглядят до смешного сексуально на хрупких атласных бантиках. Представляя эти трусики на себе, а его пальцы, скользящие по ним, я сжимаю бедра.

«Вот предатель!» — обращаюсь я к своему телу. — «Перестань заводиться от этого придурка-изменника!».

— Ты не могла бы примерить несколько вещей?

Он снова приподнимает бровь. Интересно, он эти взгляды перед зеркалом тренирует? Ведь каждый из них настолько идеален, что девушки готовы сбросить свои шортики прямо здесь и сейчас.

— Ты — мудак, ты ведь знаешь это, да?

— С чего бы?

— Потому что флиртуешь со мной, покупая нижнее бельё для другой женщины. Это определение слова «мудак». По правде говоря, если ты поищешь его в словаре, твое лицо, скорей всего, будет там.

— Я мог бы покупать белье для своей мамы, — мягко отвечает он.

«Господи, этого парня ничто не берет?»

— Тогда у вас с мамой странные отношения.

— Наверное, я сегодня Эдип вместо Бэтмена?

Тупо смотрю на него, ведь я без понятия, кто этот чертов Эдип. Никогда не слышала про этого парня. Полагаю, так лучше. Безопаснее.

Консультантка лучезарно улыбается нам.

— Вы все это берете?

В ее руках маленькие сложенные пакеты.

— Все, — отвечает незамедлительно Йен.

Как только она начинает пробивать товар, меня накрывает ужасное чувство. Цены слишком высоки, и да, я помнила об этом, когда все набирала, но теперь моя злость сходит на нет.

— Погоди. Не думаю, что ей все это понадобится, — говорю я, пытаясь убрать половину награбленного.

На мою руку ложится его, и я замираю.

— Нет. Здесь нужное количество.

Обе продавщицы и я бросаем на него изумленные взгляды. Теперь я полностью растеряна. Часть меня просто сходит с ума от того, что какая-то цыпочка получит все это, в то время как я буду чувствовать себя виноватой за свою мелочность и жалкой, потому что у меня нет никого, кто бы покупал мне нижнее белье.

— Упакуйте это, — дает он распоряжение девушке за прилавком.

Она складывает каждую часть отдельно. Другая же сотрудница приносит большую белую коробку. Каждый комплект убирается в золотистую упаковку, и вот уже они втроем обвязывают коробку лентой и засовывают в пакет.

— Что-нибудь еще? — она протягивает ему карточку и пишет на ней свое имя. — Просто позвоните мне. Все равно, зачем…

— Спасибо, но я не приму её. Хочу, чтобы это доставили.

Йен пишет адрес. Консультант начинает было проговаривать его вслух, но он протягивает руку и прикрывает ей губы. Ее рот был приоткрыт, и мне кажется, будто я увидела, как ее язык высунулся, чтобы облизать его палец, но Йен убирает ладонь прежде, чем она успевает к ней прикоснуться. Я не виню ее. Я тоже хотела бы облизать его палец. Ведь он опасен, его стоит запереть.

Он протягивает карточку, на которой только что писал, и произносит:

— Это все, что вы должны знать.

Затем он берет меня за локоть, выводит наружу и не отпускает, пока мы не оказываемся перед ночным клубом, двери которого разрисованы граффити. Он достает бумажник и протягивает мне три стодолларовые купюры, которые я возвращаю обратно.

— Я не могу принять их, — говорю с печалью в голосе. — Я купила слишком много вещей, только чтобы наказать тебя.

Он складывает стодолларовые купюры пополам, потом еще раз. Гляжу на них с тоской, после чего заставляю себя посмотреть в его поразительные зеленые глаза. Я вроде ненавижу то, что он очень хорошо выглядит. Так хочется, чтобы кто-нибудь отвечал за внешность людей согласно их внутреннему миру. Вокруг столько привлекательных молодых людей, которые на самом деле являются монстрами. Мой сводный брат — образец А, а этот парень — экспонат Б. Или наоборот. В любом случае, они оба примеры того, как карма никогда не работает. Все плохое, что ты сделал другим, никогда к тебе не вернется. Следующего человека, кто скажет мне «такова карма!», я собственноручно задушу.

— Какой яростный взгляд. Надеюсь, он направлен не на меня.

Он по-прежнему держит сложенные купюры.

— Что ты вообще здесь делал?

— У меня в этом районе несколько предприятий, которые я проверял.

— Это теперь так называется?

— Знаешь другое слово, обозначающее «бизнес» и зафиксированное в Оксфордском словаре? Думаю, что единственные новые слова, которые там появились — это «wassup» (Как дела?) и «хэштэг». Но ни одно из них не является эвфемизмом бизнеса.

Я начинаю смеяться. Слова, выходящие из этого элегантного рта, кажутся непривычно богохульными. Он улыбается, а затем кладет палец мне на лоб. Ощущение, словно он нажимает кнопку отключения, потому что мой смех исчезает, а во рту появляется слюна. Он проводит пальцем между глазами, спускаясь к носу. Время останавливается, и я не двигаюсь.

— Если я предложу тебе перекусить со мной, ты скажешь «нет»?

Я киваю головой.

— Ты дашь мне работу?

— Она тебе не нужна.

Он убирает руку.

— Нужна, — я делаю паузу, при этом уточняю, — по крайней мере, мне нужны деньги.

— Деньги легко.

— Только потому, что они у тебя есть.

Я возвращаюсь к своему велосипеду и залезаю на него. Йен идет позади меня. Он кладет руку на велосипедную раму, не позволяя мне уехать

— Но не всегда были, — признается он. — Таковы твои предпочтения? Тебе нравится определенный тип мужчин?

Я даю ему закончить. Сегодня он больше похож на синего воротничка, городского работника, чем на одного из белых воротничков, но в нем есть еще что-то, источающее богатство. Его волосы настолько точно подстрижены, а гладкая хлопчатобумажная футболка идеально на нем сидит, как если бы она была специально сшита для него.

— Я могу найти немало людей, которые пригласили бы меня на ужин, — на самом деле это не так, меня уже месяц никто никуда не приглашает. — Но мне отчаянно нужна работа.

— Тебе?

— Работала бы я тогда на Малкольма?

— Хороший вопрос.

Его палец скользит по раме и внутренней стороной ладони он почти касается моего бедра. Я чуть не падаю, поэтому опираюсь на него. Он же подхватывает меня за плечо, поддерживая. Жар его ладони прожигает через легкую ткань за наносекунды. Когда приду домой, там вероятно останется отпечаток.

«Да, принимай желаемое за действительное».

С усердием возвращаюсь к нашей теме.

— Но все же, какое у тебя оправдание? Почему ты работаешь с Малкольмом?

— У Малкольма есть определенные связи, которые могут быть полезны.

— Но это не работает.

— Не так хорошо, как мне бы хотелось.

— Уверена, что я не могу помочь?

Вдруг его пальцы сжимают раму, и он наклоняет меня к себе. Мне ничего не остается, как вытянуть руку, чтобы отодвинуться от его массивной груди. Он отпускает мое плечо, лишь только чтобы обхватить меня, будто кандалами.

— Позволь мне быть откровенным с тобой, Виктория. Есть много чего, что я хочу от тебя. Одно связано с тем, как ты стоишь на коленях, другое — как ты нагибаешься над столом, но в каждом из этих вариантов я оказываюсь между твоих ног. Хотя за это я платить не стану.

— Нет, я не думаю, что станешь, — отвечаю я тихо.

Никто и никогда не говорил со мной в такой красочной и откровенной манере, и я не знаю, как реагировать, по крайней мере, не в устной форме. Мое тело реагирует на это, становясь горячим и натянутым как струна.

Он кивает, понимая, что я его слышу.

— Я не завожу отношений с теми, с кем работаю. Ничего хорошего из этого не выйдет. Так что позволь спросить тебя снова. Ты уверена, что хочешь пойти со мной на ужин, а затем домой, где я доведу тебя до такого состояния, что ты даже не вспомнишь своего имени, не говоря уже о финансовых проблемах?

Мне становится трудно дышать, потому что я не могу вспомнить, почему сопротивляюсь ему с таким усердием. Его рука перемещается с талии на мое бедро, затем его пальцы проходятся по моей заднице, притягивая меня как можно ближе, несмотря на стоящий между нами велосипед. Я даже могу почувствовать его эрекцию на бедре.

— Денежные проблемы никуда не денутся, независимо от моей памяти, — удается выдавить мне.

Он прищуривается, так как ему не по душе мои отказы.

— Ты должна знать, что когда маленькая жертва убегает, это только разжигает аппетит хищника. Когда-нибудь, Виктория Корриелли, я заставлю тебя сказать «да».

Он возвращает велосипед в исходное положение, и мое тело неохотно отодвигается.

— Я буду на связи, — говорит он, после чего поворачивается и уходит.

Я, как полная дура, смотрю ему вслед, по меньшей мере, минут пять.

Как только добираюсь вечером домой, я узнаю, что у домовладельца меня ждет посылка. Коробка оказалась слишком большой для почтового ящика для писем, что висит на первом этаже вестибюля.

— Если можешь себе позволить это, то я думаю, что ты в силах заплатить за аренду. Это твой десятый день просрочки, — говорит арендодатель, указывая на коробку позади себя.

Она большая и белая, сверху на крышке золотом написана буква «B». Выглядит дорого и очень похожа на ту, которую Йен попросил доставить.

Я смотрю на коробку, словно в ней содержатся смертельно опасные материалы. Если я ее открою, она может уничтожить меня, поэтому медленно отступаю.

— Да, простите за позднюю плату.

Я вытаскиваю небольшую пачку денег, которую на днях мне дал Малкольм, и передаю арендодателю.

— Там за два месяца.

Он ворчит и медленно считает деньги, стоя у порога и не двигаясь.

Коробка зовет меня, манит или, по крайней мере, удерживает на месте, словно Йен находится здесь и прижимает свои пальцы к моему лбу.

— Может быть, у вас найдется другая квартира в аренду? Рядом с лифтом? Или на первом этаже?

— Думаешь, я жил бы в этой дыре, если бы у меня было другое место? — отступая, задает мне вопрос домовладелец.

Посчитав деньги и удостоверившись, что я ему правильно заплатила, он отдает мне посылку. Прежде чем успеваю задать новый вопрос, дверь передо мной захлопывается. Мне ничего не остается, как взять с собой коробку.

Оставшаяся часть денег Малкольма лежит в сумке. Вдруг мысли возвращаются к сложенным стодолларовым купюрам, от которых я отказалась. И когда это моя гордость стала важнее денег? Мне следовало схватить их и убежать.

— Ты принесла свою коробку? — слышу голос мамы из спальни. Квартира наполнена запахом вкусной выпечки, и мой желудок одобрительно урчит в ответ. — Домовладелец звонил.

— Да. Это от Малкольма, — лгу я. — Посылка, которую нужно доставить.

Произношу вторую ложь за раз, чтобы мама не захотела ее открывать. Я кидаю коробку на другую сторону раскладного дивана, который последние три года, что мы здесь живем, называю «кроватью».

Мама появляется в гостиной; она слишком худенькая в тех велюровых штанах, что я купила ей с денег, которые дал мне Малкольм.

— Сегодня я приготовила ужин.

— Отлично выглядишь, мам. Здорово, что ты встала.

— А еще сегодня я ходила в церковь. Луиза подняла меня.

— Я рада слышать это, — обнимаю ее, стараясь не прижимать слишком крепко. На кухне вижу ее домашний пирог. — Ты, должно быть, чувствуешь себя лучше. Я рекомендую тебе ходить в церковь каждый день.

— Да, хорошо было выйти. — Но следующие слова звучат как непреднамеренный удар ножом. — Дорогая, я тут подумала, наверное, я не пойду завтра на терапию.

Я чуть не роняю тарелку с пирогом, которую собираюсь поставить в микроволновку.

— Что ты говоришь? — притворяюсь я, будто не понимая, о чем идет речь.

Она убирает мои зависшие руки в сторону и включает кнопку подогрева. Свет от лампочки освещает маленькую комнату, и я замечаю, насколько тонкая у нее кожа.

— Я устала от этого, — выдыхает мама, уставившись через окно на кирпичную стену. — Я устала быть все время больной.

— У меня есть немного травки, — пытаюсь предложить ей, но она перебивает.

— Ты думаешь, я не знаю, что ты делаешь?

Опять этот провокационный вопрос! Один из тех хитрых трюков мамы, позволяющие ей выяснить, что я натворила, как когда мне было пятнадцать, и я отдала свою девственность Джимми Хостеддеру после школьного выпускного вечера. Тем вечером я выпила ликера, покурила травку и занималась сексом — все было в первый раз. На следующее утро, когда я пришла домой, мама уже ждала меня, и тогда она задала мне тот же самый вопрос. И я выложила ей все — о сексе, алкоголе и травке, а как только я покончила с признаниями, она просто ответила:

— Вообще-то я спрашивала, почему ты не позвонила мне прошлой ночью, как и обещала, но теперь, раз я выяснила, чем ты занималась, думаю, самое время, чтобы начать принимать таблетки.

Самое забавное, после этого случая я задумалась о нежелательной беременности и решила в течение года больше не заниматься сексом ни с Джимми, ни с кем-либо еще. Я чувствовала себя виноватой перед мамой, которая переживала всю ночь.

— Усердно работаю? — будто бы случайно задаю вопрос, пытаясь почувствовать ее состояние, чтобы иметь возможность признаться ей в том, о чем она знает, вместо того, о чем лишь подозревает.

— Я знаю, ты сводишь концы с концами, из-за чего работаешь на Малкольма, а я не хочу этого. Ты можешь пострадать.

— Малкольм не навредит мне, — возражаю я.

Да, он с характером, но мой брат никогда не поднимал на меня руку. Бросить вилку, ударить по носу стопкой бумаг? Да. Но по-настоящему навредить, ни за что.

— Я беспокоюсь не о Малкольме.

Пищит микроволновка, и мама разворачивается, чтобы достать еду. Взяв салфетку и вилку, она направляется к маленькому столику рядом с диваном, я же, держа в руках большой стакан молока, следую за ней.

— Ешь, — приказывает она. — И просто послушай. Это же настоящая глупость — впустую пользоваться медицинской страховкой, но даже если бы я этого не делала, Виктория, я в любом случае не желаю, чтобы все и дальше так продолжалось. Препараты, которые они вводят в меня, предназначены для уничтожения раковых клеток, но они также убивают и здоровые. Пять из семи дней я слаба и больна. Это не жизнь, и я не собираюсь снова через все это проходить.

Я хочу закрыть уши и сделать вид, что не слышу ее.

— Ты переживешь, мама, ты сможешь. Этап химиотерапии. Пересадку стволовых клеток. Это все сработает.

Пирог, который я обожаю, на вкус как пыль: грязная, отвратительная пыль, что оседает внутри моего рта. Делаю большой глоток молока, но, похоже, и оно сейчас выльется.

— Шанс один из пяти, что я проживу более трех лет, но они уменьшатся, если все возобновится.

— Доктор Чен не стал бы предлагать это лечение, не будь хоть малейшего шанса. Ты победила рак в первый раз и без сомнений сделаешь это снова, — с улыбкой отвечаю я.

Мама же смотрит на меня с грустью.

— Хорошо, дорогая. Больше мы об этом говорить не станем.

Я не знаю, что сказать, поэтому просто сжимаю её руку, испугавшись, что если хоть что-то произнесу, то начну плакать.

— Просто подожди и увидишь. Ты выживешь на радость всем остальным.

«Должна, потому что ты все, что у меня осталось».

Я быстро целую её в щеку и забираю свою почти полную тарелку. Выбрасываю содержимое пирога в мусорку и делаю вид, что разговора не было. Мама возвращается в свою комнату, а я создаю новый плейлист для завтрашней поездки.

У меня на завтра куча заказов от своего реального работодателя, а под конец дня, скорее всего, поработаю на Малкольма. После того, как заканчиваю с песнями и проверяю, на зарядке ли телефон, я раскладываю диван и начинаю готовиться ко сну. Отбрасываю в сторону коробку и замечаю, что картонка прогнулась, теперь она выглядит помятой и немного жалкой. Примерно так, как я чувствую себя в данный момент. И да, я не собираюсь открывать эту коробку.

Мешковатый матрас и металлические прутья никогда не дают хорошо выспаться, не считая успокаивающего и нежного храпа моей матери — колыбельной, которую никто не сможет повторить. Завтра я поговорю с врачом и постараюсь выяснить, можно ли для мамы получить дополнительные препараты, чтобы остановить тошноту или облегчить боль. Если не смогу получить их от врача, тогда Малкольм поможет мне. Шанс один из пяти, не так ли? Моей маме нужно лишь поверить. И, закутавшись в одеяло, я, наконец, засыпаю.

Утром я встаю очень рано и проверяю маму. Она еще не проснулась, да и химиотерапия начинается только в десять. Забирая огромную коробку с собой, я на цыпочках выбираюсь из квартиры. Она достаточно большая, чтобы прикрепить ее к багажнику велосипеда, и мне это удается. Эластичные шнуры плотно обвивают коробку, которая чем-то напоминает причудливый лук.

Я даже стучать не стану, а просто оставлю коробку возле задней двери, потому что в ней чересчур много соблазна, а я эмоционально нестабильна, чтобы противостоять такому человеку, как Йен. В нем слишком… слишком много всего. Слишком высокий. Слишком красивый. Слишком уверенный. И, похоже, слишком богатый.

Небольшой механический звук привлекает мое внимание, и я замечаю камеру, торчащую из двери. Она выглядит почти живой и немного пугает меня, на что я показываю свой язык.

Незамедлительно следует ответ.

— Это практически «да», Виктория. Лучше беги, пока можешь.

На этот раз я так и делаю. Сажусь на велосипед и кручу педали на пределе человеческих возможностей. Теперь я напугана, потому что до безумия хочу вернуться назад.

Как мы с мамой и ожидаем, химиотерапия оказывается страшной вещью. Внутривенные переливания длятся очень долго. Хоть в комнате стоят два телевизора, а у мамы есть старенький ноутбук, ей не нужно ни то, ни другое, потому что химиотерапия вызывает у нее тошноту, и она хочет отдохнуть. Я присаживаюсь рядом, разглядывая квартиры, которые выбираю. Они находятся в том же районе, где мы сейчас живем, и недалеко от больницы. Я смогу выплачивать арендную плату, пока буду заниматься доставкой левых посылок, но так как для рассмотрения заявки уровень моей официальной зарплаты не подойдет, мне по-прежнему понадобится помощь Малкольма.

Доктор Чен приходит проверить нас где-то на середине процедуры, через четыре часа из положенных восьми.

— Кажется, все в порядке, Софи, — хлопает он маму по плечу. Мама едва открывает глаза, она сонная и почти не реагирует. Доктор Чен хмурится, жестом показывая мне выйти. — Нашли новую квартиру?

— Еще нет.

Он качает головой.

— Не забывай о её душевном благополучии. Она не может оставаться взаперти в этой вашей квартире.

Да, эта мысль вообще не покидает мою голову.

Следующие четыре часа я провожу в тишине, раскладывая «солитер» и листая журналы, чтобы посмотреть на красивую одежду и обувь, которую никогда не смогу себе позволить. В конце дня я несу маму на пятый этаж и укладываю в одинокую кровать. Она сразу поворачивается лицом к стене. Я не знаю, что сказать ей в знак утешения. В любом случае мне пора идти на работу в «Neil’s», чтобы заступить в вечернюю смену.

Я уже почти заканчиваю с заказами, когда звонит мой телефон, и звуки «Killing in the Name» группы Rage Against the Machine оповещают меня, что это Малкольм. У каждого в моем телефоне свой рингтон: у Нейла — «Price Tag» от Jessie J, у мамы стоит Кристина Агилера со своей песней «Beautiful». Своей старой школьной подруге я поставила Pink и ее «So What», но за последние полгода я не созванивалась с Сарой. Да, это моя вина, она столько раз звала погулять с ней, а я всегда отвечала «нет». Просто не могла позволить себе вылазки, где пришлось бы платить по десять долларов за каждый напиток и двадцать пять — за вход.

— Тащи свою задницу ко мне в квартиру. Встречаемся в девять, — орет Малкольм в трубку.

— Ладно, хорошо. У меня осталось… — я начинаю просматривать список своих поставок, но Малкольм меня прерывает.

— Мне плевать, что там у тебя осталось. Просто будь здесь в девять, или отдам твою работу кому-нибудь другому. Тому, кто сможет справиться с этой хренью, — выкрикивает он в телефон так, что приходится держать сотовый подальше от себя. Несмотря на это, я его слышу. Но, если честно, я просто боюсь приблизить трубку, так как создается ощущение, что его слюни могут намочить мне ухо.

— Поняла. Буду ровно в девять, — вешаю трубку прежде, чем он продолжит осыпать меня ругательствами.

В восемь пятьдесят пять, потная и уставшая, я подъезжаю к дому Малкольма. На несколько кварталов повыше стоит большая, серая и очень дорогая машина. Замечаю ее лишь потому, что выглядит она не к месту. Кто знает, может это поставщик Малкольма? Мне, наверное, должно быть интересно, но у меня нет никакого желания злить брата больше, чем уже есть.

— Люси, я пришла, — кричу в домофон, и спустя минуту замок открывается. Я поднимаюсь на лифте, стучу в дверь. Малкольм открывает прежде, чем я успеваю убрать руку, и когда дверь распахивается шире, я вижу его.

Он сидит там, а его рука покоится на помятой и побитой коробке белого цвета. Йен не принадлежит этому месту. И это не связано с тем, что он в костюме или еще что-то, хотя его дизайнерские обтягивающие джинсы стоят как велосипед, а большие кожаные ботинки — на этот раз черные — могут быть приняты в качестве месячной аренды. Дело в том, как Йен ведет себя, словно хозяин здесь он. Малкольм отходит в сторону с руками, засунутыми в карманы джинсов, переминаясь с ноги на ногу, как будто мой брат — посетитель, а не наоборот.

— Тайни, — протягивает Йен. Видимо у них с Малкольмом состоялся долгий разговор, раз он не называет моего имени, а произносит ласковое прозвище. То, как он говорит это, очень отличается от того, как это делает мама или Малкольм. Мама говорит это любя, от Малкольма звучит как оскорбление, а из уст Йена слышится ласка. — Спасибо, что присоединилась к нам.

Я понимаю, что лучше всего разрешить эту ситуацию полюбовно. Бросив шлем на диван в гостиной, сажусь напротив Йена.

— Клевая тачка.

— Спасибо, — он улыбается. — Быстро разобралась.

— Ну, это не сложно. Богатенький мальчик. Дорогая машина. В этом районе такие не водятся.

Он незаметно переводит глаза на Малкольма.

— Вот только не все замечают.

Я умолкаю, так как мне не нужны проблемы с Малкольмом, ведь он все еще моя семья, и у меня нет желания выслушивать оскорбления в его адрес. Если это делаю не я.

Йен наклоняет голову, и мы сидим в полной тишине, ввязываясь в непонятную битву за контроль. «Я могу просидеть так всю ночь» — говорит мой пристальный взгляд. Но под столом я прижимаю ноги друг к другу, и моя киска сжимается, словно ожидает чего-то большего, чем мои пальцы, входящие в нее.

Его самодовольная улыбка кричит: «Я достаточно долго практикую подобные игры», а его глаза пронзают меня насквозь. Если я посмотрю под стол, то подозреваю, что увижу выпуклость на его штанах. Мне требуются сверхчеловеческие усилия, чтобы не нагнуться.

Малкольм разряжает обстановку.

— У Йена к тебе предложение, — выпаливает он.

Держу пари, так и есть. Даже на невозмутимом лице Йена мелькает крошечная ухмылка из-за того, как двусмысленно звучат слова моего брата. Мы продолжаем смотреть друг на друга, и я все больше завожусь. Черт.

Наконец, Йен решает сдаться первым.

— Да. Мне нужен тот, кто поработает на меня два-три месяца.

— И каковы условия?

— Объясню позже, если согласишься. — Он щелкает пальцами, и Малкольм сразу же достает две страницы, очень похожие на контракт, который я приносила, только с меньшим количеством слов. — Это соглашение о неразглашении. Все просто. Я открою тебе кое-какую информацию, в обмен ты еженедельно будешь получать определенную сумму денег наряду с другими вещами, которые тебе понадобятся для требуемой работы. Кстати, после окончания вещи можешь оставить себе. Единственное условие — ты никогда не раскроешь того, что я тебе скажу. Как видишь, все очень просто.

Касаюсь документов, но ближе их не придвигаю.

— Сколько?

— Десять тысяч в неделю.

— Что? — я отталкиваюсь от стола. — Какой сумасшедший будет платить такие деньги?

— Предполагаю, ты не знаешь, кто я? — спрашивает он, на что я качаю головой. — В прошлом году я зарабатывал по двадцать пять миллионов долларов в день. В этом году я приближаюсь к отметке в тридцать семь миллионов. В день, — произносит он, особо выделяя последнее слово. — Эта сумма настолько мизерна, что моему бухгалтеру вряд ли придется списывать ее.

Упоминание о бухгалтере слегка ослабляет мой страх, ведь если он у него есть, значит, то, чем он занимается, не может быть незаконным? Я скольжу в кресло, так как от произносимых им сумм у меня подкашиваются коленки. Неудивительно, что Малкольм подпрыгивает, едва Йен щелкает пальцами.

— Похоже, ты собираешься платить мне слишком мало, — выговариваю я медленно, пытаясь решить, хочу ли работать на человека, к которому меня безумно влечет, и который предупредил, пусть и один раз, что намеревается преследовать меня… Понятия не имею, что он со мной сделает, когда поймает, но у меня также нет времени на проигрывание сценариев, потому что если я сделаю это, в итоге превращусь в растекшееся на полу желе.

Стоявший позади меня Малкольм, кажется, задыхается, но, судя по блеску в глазах Йена, могу сказать, что он совсем не обижается.

— Если справишься с работой, получишь бонус.

Он называет сумму, Малкольм начинает кашлять, у меня же кружится голова. Бонус в полмиллиона долларов? Я могла бы купить квартиру, когда перестану на него работать.

— Что я должна делать? — спрашиваю я, но не знаю, заботит ли это меня сейчас.

До тех пор, пока мне не нужно кого-то убить, пытать или раздвигать ноги, я точно буду в деле, и, возможно, даже сделаю что-то из выше перечисленного.

— Подпиши соглашение, — он пододвигает ко мне бумаги.

— Должна ли я спать с кем-нибудь?

— Нет.

— Даже с тобой? — я всматриваюсь в него сквозь ресницы, не обращая внимания на стоящего позади Малкольма. По лицу Йена пробегает улыбка. Он наклоняется ближе таким образом, что только я могу его услышать.

— Конечно, если захочешь, — делает он паузу, после чего добавляет, — а ты захочешь.

Фыркаю от отвращения лишь для того, чтобы скрыть тепло, охватившее мое тело от его провокационных слов, я с презрением смотрю на бумаги.

— И чем мне это грозит?

— Если проболтаешься, заберу все деньги назад. Малкольм уволит тебя, а я разрушу твою жизнь. Позабочусь, чтобы ты никогда не смогла найти другую работу, — произносит он спокойно, словно читает список покупок. На этот раз по спине скользит страх. — Но, я не думаю, что ты станешь разглашать информацию.

— Откуда знаешь?

Но он прав. Я не проговорюсь, даже если сделка не состоится. Я не стукачка.

— Потому что ты преданная. Очень преданная. Ты не желаешь слышать плохого о своем брате и ведешь дела с сомнительными людьми только потому, чтобы обеспечить лучшую жизнь для кого-то из своих близких.

Интересно, что ему рассказал Малкольм.

— Но ты мне не семья.

Он наклоняется ближе, я чувствую аромат его лосьона и теплый мужской запах. Счастье — не теплый щенок[1]. Это глубокий мужской запах кого-то, кто обнимет своими большими руками так, что ты станешь купаться в нем. А прямо сейчас я умираю от желания просто перелезть через стол и сесть к нему на колени — настолько он восхитительно пахнет.

— Но ради денег ты ведь сможешь притворяться? — спрашивает Йен.

Когда он отодвигается, в его глазах мелькает удовлетворение и чистое мужское желание. И как же мне удастся поработать на него три месяца и не оказаться в его постели?

— Я даже не знаю, о чем идет речь. Это что-то незаконное? — задаю я вопрос.

Он стучит по бумаге своим ухоженным пальцем.

— Пока не подпишешь, нет.

Я могу отказаться. Могу попросить помощи у Малкольма, но воспоминания о том, как моя мама отворачивалась от меня, как доктор Чен спрашивал меня «Когда?», как все эти медицинские счета копились в углу… Я, конечно, годами могу заниматься посылками Малкольма и даже при этом никогда не вылезти из долгов.

Если честно, мне и секунды не нужно, чтобы поразмыслить об этом. Я ставлю свою неразборчивую подпись на черных линиях рядом с пальцем Йена.

— Отличная ручка к отличной тачке, — комментирую я, передавая ему тяжелую шариковую ручку.

— Все, что у меня есть, отличное, — заявляет он, заставляя меня почувствовать, будто мой язык на два размера больше.

— Как твоя мама, Малкольм? — спрашивает Йен, не отрывая глаз от моих.

— Она в порядке, — натянуто отвечает Малкольм. Всем становится ясно, что на самом деле это не так.

— Все еще в Атлантик-Сити?

Он резко кивает, и мне становится неловко. У мамы Малкольма проблемы с азартными играми, в этом и кроется некая причина того, почему мой брат в этом дерьме.

— Ты должен увезти её оттуда. Атлантик-Сити убивает людей, — беззаботные слова Йена звучат жестко. Похоже, у него есть еще одно выражение, и это выглядит пугающим. Мне больше нравятся его ухмылки. Складывая контракт втрое, он встает. С делами покончено.

— Я с нетерпением жду начала работы с тобой… — он делает паузу, и в его глазах появляется дьявольский блеск, — зайчонок.

— Ты действительно дьявол, — с трудом выдыхаю я, поскольку понимаю, что он говорит о нашей недавней стычке, когда он заявил мне, что я маленькая жертва.

— Ах, удар по моему эго в самую точку. Мое второе любимое имя.

На этот раз он мне подмигивает.

— И какое же первое? — спрашиваю я, прикинувшись дурочкой.

— Бог, — шепчет он мне на ушко и уходит.

— Что он сказал?

— Брюс Уэйн, — я лгу своему брату. Коробка все еще лежит на месте, и мне ничего не остается, как забрать ее домой.

Мама спит, тихо похрапывая, её дыхание кажется совершенно здоровым. Положив коробку на стол и расстелив себе постель, я иду в ванную, чтобы провести свой ночной ритуал со скрабом для лица и увлажняющим кремом. С щеткой в зубах возвращаюсь в гостиную и смотрю на раздавленную упаковку.

В конце концов я забираюсь на матрас и кладу коробку между ног. Если открою, это будет что-то значить. Если же верну обратно, думаю, он отстанет. Выключаю свет, убираю ее на пол и заползаю под одеяло. И вот я лежу. И мне интересно. А теперь становится еще интереснее.

С проклятиями быстро встаю и снова включаю свет. Затем срываю ленту, открываю крышку и внутри обнаруживаю золотую ткань. Я отодвигаю ее, и пред глазами предстает много великолепного и аппетитного кружева всех тропических оттенков в коробке с морским пастельным рисунком: от голубого до кораллового и песочного. Но, бережно вытащив вещи, я замечаю, что тут только трусики. Здесь все, что мы купили, исключая верх.

В коробке также лежит конверт и в нем три стодолларовые купюры, все еще идеально сложенные, и маленький МР3-плеер. Я хватаю свои наушники и слушаю. Его мягкий голос льется, словно бархатный шоколад — такой греховный и непреодолимо влекущий.

— Я не мог решить, оставить себе лифчики или трусики. Представлять как шелк или сатин касается твоей груди или же греховной секретной части? Я выбрал последнее. Ты знаешь, где остальная часть. Приди и забери их.

Я звоню по номеру, который он оставляет мне в конце сообщения, несмотря на то, что уже очень поздно. Йен отвечает после первого гудка.

— Я думала, ты не занимаешься сексом с людьми, которым платишь. Это как испортить чернила.

Он смеется, и этот низкий звук отдается вибрацией в моем теле.

— Я решил, что достаточно искусно смогу отделить приятное от полезного, поэтому собираюсь сделать исключение.

— И я должна знать причину?

— Наверное, нет. Ты еще не готова к этому. Но это может быть связано с тем фактом, что мне не интересно самоограничение.

— Тебе точно следует подумать об этом. Я слышала, ограничения воспитывают характер. В любом случае, спасибо за столь неуместный интимный подарок.

— Пожалуйста. Хотя я предпочитаю называть его щедрым, нежели неуместным. И, кстати, мой характер был сформирован в пятнадцать, и теперь он неизменный.

— В пятнадцать лет?

Похоже, здесь сокрыта история.

— Да, — он не собирается говорить об этом, а я и не настаиваю.

— Ты всегда такой самоуверенный и проницательный? Если честно, это отталкивает.

— Тогда, думаю, у тебя не будет проблем с тем, чтобы сопротивляться мне.

Показываю ему язык, ведь он не может видеть моих ребячеств.

— Я не буду с тобой спать.

— Кто сказал, что мы будем спать? Вообще-то, я предвкушаю много бурной деятельности с последующей потерей сознания.

— И это значит не спать?

— Нет, это значит трахаться до полусмерти.

— Звучит отвратительно.

Это звучит восхитительно. Со мной еще никто столь дерзко не разговаривал. В фильмах, например, так не говорят, там все легко и с широко открытыми ртами, хотя от подобного я бы тоже не отказалась.

— Расскажи мне о себе, — предлагает он, и на заднем фоне я слышу шорох простыней, будто он устраивается поудобней. У меня нет ни грамма сомнений, что он обнажен. Интересно, как он выглядит в постели, его золотистая кожа контрастирует на белых простынях? Прикасается ли он к себе? Малкольм всегда держит свои руки в штанах. Когда однажды я спросила его об этом, он сказал, что у него чешутся яйца. Я поняла, что это было признаком некого венерического заболевания, поэтому больше никогда не заводила разговор на эту тему.

— Что ты хочешь узнать?

— Все, чем ты захочешь со мной поделиться. Я смотрю, ты не фанатка социальных сетей. Твой профиль на Фейсбуке года три не обновлялся, с тех пор, как у твоей мамы обнаружили рак.

— Я просто не зациклена на этом, — не уверена, почему говорю с ним. Через несколько часов мне вставать на работу, но я не в силах повесить трубку. Не когда он готов выслушать меня. — Я дочь Софи Корриелли, велосипедный курьер. — «Мне скучно». — А кто ты, богатенький мальчик?

Он игнорирует мой вопрос и задает свой:

— Только ты и твоя мама, Тайни?

Бросаю взгляд на стену, отделяющую гостиную и мамину комнату.

— Да, только мы вдвоем. Мой отец умер, когда я была еще ребенком. Он тоже работал в доставке. Грузовые перевозки, крупногабаритные предметы, зарабатывал больше денег.

— Мой отец умер от сердечного приступа, когда мне было тринадцать.

«Мой характер был сформирован в пятнадцать».

— Тогда ты понимаешь.

— Да, — его слова как бальзам, как нежная ткань поверх моего больного сердца.

— Я не то, чтобы хочу работать на Малкольма, — «или отказывать тебе», — но мои обстоятельства… У меня просто нет другого выбора.

— Ты нужна своей маме. Тебе, наверное, тяжело? Малкольм, кажется, так и думает.

Мой первый инстинкт — начать отрицать и притворяться, что у нас все хорошо, как я это делаю на протяжении последних четырех недель. Но он все понимает, у него такой заботливый голос, что я рассказываю ему о вещах, о которых никому не сказала бы.

— В течение года, что мама боролась с раком, у меня не было времени на друзей или подруг, и когда мы, в конце концов, победили его, я поняла, что многие мои друзья исчезли. К тому же, я просто хотела проводить больше времени с мамой. Она стала моим лучшим другом. Теперь мы все делаем вместе: ходим в музеи и парки, обожаем бывать в зоопарке. Я уже не могу представить свою жизнь без нее, — на мгновение я замолкаю, мое горло туго сдавливают эмоции. — Да, это тяжело. Это самое подходящее слово.

— И ты останешься одна? Если она умрет?

Я киваю, словно он может увидеть меня, но он, похоже, чувствует ответ.

— Мне известны эти чувства, и я хочу помочь тебе. Именно поэтому, вопреки собственному здравому смыслу, я согласился поработать с тобой. Я мог бы тебе предложить тысячи других мест, но мне кажется, ты бы отказалась, так как была бы задета твоя честь. Где-то в глубине души ты думаешь, что заслужила все то, что тебе приходится делать для Малкольма.

— Так и есть, — мой голос почти не слышен. — Ведь я никого не обижаю, никого не обманываю, а просто искупаю свой долг. Хотя, если ты захочешь дать мне миллион, я совсем не буду против.

— Персональный джек-пот? Согласен. Пришлю чек утром, — говорит он на полном серьезе.

— Как бы я хотела его принять.

— Но ты не станешь, так как считаешь, что справишься с этой работой. Что, если я скажу, что ты могла бы заниматься доставками для меня и заработать те же деньги?

— Я бы решила, что обчистила тебя.

— И после этого ты бы никогда со мной не переспала, не так ли?

— Ты прав. Ведь было бы ощущение, что ты заплатил мне за секс, — быстро проговариваю и добавляю, — не то, чтобы я собиралась заниматься с тобой этим.

— Ну, конечно, — его голос звучит с ноткой веселья. — Спокойной ночи, Тайни. Я буду думать о тебе в трусиках персикового цвета в цветочек. У тебя очень хороший вкус.

После того, как он отключается, я притягиваю коробку к себе на колени. Понимаю, что не должна, но больше нет сил сопротивляться. Внутри нахожу коралловую пару трусиков. Кружево переходит в маленькие розочки с переплетающейся лозой и листьями, а поясок сделан из какого-то мягкого эластичного материала. Я удивлена, что кружево не раздражает кожу, а скорее соответствует изгибам моего тела, будто белье было изготовлено на заказ. Я не знаю, во что верить. Неужели он купил все лишь ради того, чтобы затащить меня в постель? Если бы он только знал. Я более сговорчива. Может, так поступают богатеи: подарки — это часть ритуала ухаживания. Если же он ждет ответной услуги, боюсь, он будет сильно разочарован.

Этой ночью я сплю в запретных трусиках, и мне снится, как в Центральном парке меня преследует огромный лев. Я прячусь под скамейкой, и лев превращается в Йена, только он одет в костюм Бэтмена, и шелест его плаща говорит мне о ветреной погоде. Я отскакиваю назад и пригибаюсь, дабы меня не заметили. Его черный плащ развивается на ветру, и вот он наклоняется вперед, чтобы помахать мне морковкой.

Я выползаю и хватаю лапками морковь, грызу ее, когда вдруг на меня падает сеть. Я просыпаюсь, мое маленькое сердце зайчонка отбивает пять тысяч ударов в минуту. Я глубоко вдыхаю, пытаясь сориентироваться. Йен пугает и привлекает одновременно, и по ускоренному темпу моего сердцебиения ко мне приходит понимание: самое лучшее, что я могу сделать — это держаться как можно дальше, или, хотя бы на той дистанции, на которой я нахожусь сейчас, будучи связанная с ним трудовым контрактом.

Несмотря на то, что трусики идеально сидят на мне, я чувствую себя скованной, будто он усиливает свою хватку через мои сны. Я не могу от него сбежать, но хуже всего — я не хочу.

На следующее утро я просыпаюсь под мелодию своего телефона и, прежде чем посмотреть, уже знаю, что это Йен.

— Зайчонок, — произносит он довольным голосом.

— Мне не очень нравится имя Зайчонок. Прошлой ночью мне приснился плохой сон про зайчонка.

— И что я делал?

— А почему ты думаешь, что был в моем сне? Я сказала, что у меня был кошмар, где я была зайкой.

— Я впечатался в твою голову. Поэтому ты и знала, что звонил именно я, еще до того, как услышала мой голос.

— Хмм…

Понятия не имею, откуда ему это известно, поэтому продолжаю молчать.

— Так что я делал?

— Ты был одет в костюм Бэтмена и держал морковку.

Увиливать я не умею.

— А ты вышла забрать морковку?

Последнее слово он произносит медленно, открывая мне умелого игрока. Даже название овоща звучит в его устах столь сексуально. Я прижимаю ладонь ко лбу, словно девушка викторианской эпохи. Нет, я не падаю в обморок, лишь пытаюсь контролировать свои эмоции.

— Думаю, ты собирался убить меня, но я проснулась прежде, чем случилось это ужасное событие.

— Если бы ты пострадала от моих рук, то это произошло бы в моей постели, но ты бы продолжала дышать даже после пережитого.

От его предположения, что он довел бы меня до оргазма, я начинаю кашлять.

— А мне причитаются какие-либо подарки за оказание дополнительных услуг?

Я подслушала это вчера вечером.

— Нет, — отвечает он кратко, — то, что мы делаем наедине, остается между нами, и никак не связано с работой.

Даже не знаю, что думать об этом. Как можно такое отделять друг от друга? Возможно, это очередной заскок богачей.

— Думаю, ты играешь не на моей территории.

— Виктория, мы все равны, когда дело доходит до личного.

Полагаю, он хочет сказать, что нам всем бывает больно из-за разбитого сердца, независимо от толщины нашего кошелька.

— Значит, если я разобью твое сердце, то ты съешь упаковку мороженого, чтобы прийти в себя?

— Возможно. Какой вкус выберешь?

У меня неохотно вырывается смех.

— Обожаю со вкусом печенья, а ты? — моя рука падает вниз, и я проскальзываю под одеяло.

— Мне нравится ванильное. Без добавок. Его продают на пересечении Второй и Двадцать Третьей, там делают домашнее мороженое. Свожу тебя как-нибудь.

Все, что он говорит, звучит как утверждение. Это не просьба. Он только приказывает и направляет. Наверное, только так и можно зарабатывать по двадцать семь миллионов долларов каждый чёртов день.

— Ты реально выручаешь по двадцать семь миллионов в день? Как такое вообще возможно?

— Оценка акций холдинговых компаний увеличивается по экспоненте, тем самым делая тебя богаче к концу года, нежели ты был в начале. Биржевая игра на увеличение курса акций ежедневно дает свои результаты, что заставляет финансовых журналистов становится влажными между ног. В целом, это бессмысленно, пока ты не начинаешь зарабатывать на продажах.

— Из всего этого предложения я поняла каждое слово лишь по отдельности.

Я сворачиваюсь калачиком под одеялом с прижатым к уху телефоном. Жаль, что на мне нет наушников. Есть в этом нечто ужасно интимное — во всех этих разговорах по телефону в постели. Это, конечно, не совсем то же самое, если бы он был тут и шептал мне на ушко, но близко по ощущениям.

— Если у тебя так много денег, то зачем тебе нужна я?

— Нужна для чего? Для работы или похода за мороженым?

— И то, и другое.

— Относительно работы объясню попозже. А что касается второго, то здесь все очевидно. Но раз уж ты прикидываешься глупой, так и быть, расскажу. Ты не приняла моих денег, вернула мне коробку с подарками, спорила со мной в моем собственном доме, отвергла все мои попытки. Не уверен, что еще может быть более привлекательным.

— То есть тебе нравится охота, — мрачно делаю выводы. Это все потому, что я ему отказала. — Как-то я встречалась с одним таким парнем. Он хотел меня лишь до той поры, пока не поймал, после чего через три недели кинул. Он заявил мне, что я была слишком напористой.

Это прозвучало жалостливо? Надеюсь, что нет.

Молчание затягивается, и я начинаю волноваться.

«Я уже отшила его», — с расстройством думаю я, — «а теперь отчитываю себя за то, что меня это вообще беспокоит».

Кое-что, сказанное обо мне Йеном, правда. У меня действительно сердце трусливого зайчонка.

— Охота, — произносит он медленно, словно пытаясь подобрать правильные слова, дабы убедиться, что я не брошу трубку, — только разжигает аппетит. И если то, что ты поймаешь, бессодержательно, тогда, конечно, преследование — единственная стоящая часть всей этой игры.

Чувствую в желудке тяжесть.

— По крайней мере, ты честен, — выговариваю я с ноткой притворного веселья в голосе, чтобы он не услышал мое разочарование. Но расстраиваться не стоит. Как-то Колин назвал меня «приставалой в кубе», так как мне не понравилось то, что он спал с другими. Сначала я сердилась, ведь он изменял мне, но потом пришло сознание — возможно отношения связаны не только с верностью, но и с самым обычным наслаждением. Хотя я не считаю, что сама смогла бы так поступить. Я влюбляюсь слишком быстро, слишком сильно и слишком легко.

Услышав мои слова, он вздыхает.

— Когда у вас с мамой намечается очередная прогулка?

— Через несколько дней. У нее химиотерапия в понедельник, поэтому перед этим на выходных обязательно погуляем на свежем воздухе.

Мысль провести время с моей дорогой мамой вне стен дома, пока она себя чувствует здоровой, сразу же поднимает настроение. Кого волнует, что мой новый работодатель думает обо мне? У меня нет времени на любителей поохотиться.

— А точнее? — спрашивает он.

— В субботу, наверное.

Интересно, он расскажет мне, наконец, что это за секретный проект.

— Ясно. Отлично провести день, — хмыкает он, после чего кладет трубку.

Отбрасывая в сторону телефон, я борюсь с чувством разочарования от резко оконченного разговора. Я перечисляю вслух все положительные моменты в своей жизни: я здорова, у меня есть немного денег, моя мама все еще жива, мы собираемся в парк. И это все замечательно, поэтому у меня нет ни желания, ни времени на незрелые отношения с кем-то, кто, несомненно, просто хочет поиграть со мной и бросить.

С новыми силами я встаю и убираю кровать.

— Десять доставок в центр, а затем возвращайся, — слышу распоряжения от Сандры, после чего понимающе киваю и ухожу.

В основном в центр города нужно доставлять бумаги для юридических фирм. Иногда это бывают тубы с архитекторскими планами или дизайнерскими проектами, но чаще всего лишь бумаги. Ведь все эти фирмы и их технологии никак не могут заменить живую подпись в нижней строке документа.

Для меня это не имеет никакого значения, но пока есть то, что нужно доставлять, у меня будет работа. Это единственное, на что я способна. Данная мысль заставляет сердце сжаться, и на протяжении всего утра, когда я обычно просто наслаждаюсь тем, что нахожусь на улице и наблюдаю за потоком движения машин, понимание о моем бесполезном будущем начинает усердно угнетать меня.

Ближе к обеду я чуть не сталкиваюсь с четырьмя такси и одним автобусом. И теперь стараюсь ехать позади, так как уже успела въехать на бордюр и проколоть шину, чтобы избежать столкновения с автобусом. Когда чиню шину, мысленно читаю себе лекцию. Если последние несколько лет борьбы с раком моей матери и научили меня чему-нибудь, так это тому, что за целый день обязательно случится какое-нибудь дерьмо. В противном случае тебя охватывает страх завтрашнего дня.

В последнее время от Йена ничего не слышно, так что все его разговоры об оказании помощи были не более чем обычной болтовней с жалкой девчонкой. Поэтому лучшее, что я могу сделать, это выбросить его из головы.

Поручения от Малкольма продолжают идти в нагрузку к моей обычной работе. Я уже доставила наркотики трем знаменитостям: двум актерам и звезде Бродвея. С известными людьми работать неудобно. Я всегда стараюсь смотреть в пол и делать вид, что не узнаю их. Остальные поставки — обычное дело. Богатые домохозяйки, несколько бизнесменов в костюмах и с портфелями наперевес, когда открывают двери. Некоторые пытаются дать мне чаевые, надеясь, что дополнительные деньги помогут мне держать рот на замке. Разве они не понимают, что мы все в одной лодке? Я не собираюсь никому рассказывать, что доставляю наркотики этим людям, потому что не хочу попасть в тюрьму. Я просто говорю им, что осторожность является частью услуги. Они кивают, и я прощаюсь, при этом чувствуя дискомфорт.

Большинство доставок по разным адресам, хотя есть парочка, куда я доставляю пакет каждую неделю. Я стараюсь не думать о том, что наркотики делают с этими людьми. Может быть, все они болеют раком, и в пакетах просто травка. Мне нравится думать, что это так, но я не уверена в этом.

Когда настает суббота, я мысленно начинаю напевать, чтобы оставаться в хорошем настроении. Нет никакого желания разрушить этот день.

— Хорошо прошла неделя, дорогая? — спрашивает мама, пока я, собираясь, слоняюсь по нашей маленькой квартире.

Сегодня я хочу выйти с мамой погулять, раскошелиться на вкусную еду деньгами, которые заработала.

— Она была не плоха, но разве я могу быть несчастной в такой-то день? Солнце светит, а я собираюсь провести целый день со своим лучшим другом. Еще мы собираемся пойти посмотреть на милых животных, — оставляю на ее щеке нежный поцелуй, на что мама улыбается в ответ.

По дороге в парк мы держимся за руки, и мама размахивает моей также, как в детстве. В этот момент я понимаю — что бы я не сделала для Малкольма или Йена, это определенно стоит улыбки, расползающейся по лицу моей мамы. Мы доходим до зоопарка и присоединяемся к остальным людям. Есть ли на свете более радостное место, чем зоопарк? Думаю, нет. Взглянув на маму, одариваю её широкой улыбкой и не позволяю волнениям испортить нам день. Склонившись над ней, я целую её в лоб.

— Люблю тебя, мама.

— Я тебя тоже, милая.

— Теперь понятно, в кого ты такая красивая.

Моя голова дергается вверх. Это Йен. Чертов Йен Керр, развалившись, сидит возле металлической стойки слева от ворот зоопарка и ведет себя, будто он хозяин этого места. Черт, учитывая, что он говорил мне в прошлый раз, возможно, так и есть. На нем стандартный набор одежды: ботинки, джинсы, большие часы. Вместо футболки — вязаная кофта с закатанными рукавами и расстегнутая сверху на три пуговицы, чтобы можно было продемонстрировать свои мускулистые предплечья с россыпью темных волос поверх виднеющихся вен.

— У нас с кем-то встреча? — моя мама поворачивается ко мне с огоньком в глазах. — Ты должна была сказать мне про сюрприз. Неудивительно, что ты сегодня в хорошем настроении.

Вот дерьмо. Она думает, что Йен — мой парень, и я привела его познакомиться с ней.

— Мама, — начинаю протестовать, — я была в хорошем настроении, потому что мы собирались пойти в зоопарк.

— Миссис Корриелли, я — Йен Керр, друг вашей дочери.

Он берет ее за руку, которую она протягивает, и целует её, ну или просто прижимается лицом. Как это все старо, хотя у мамы и вызывает трепет, будто она подросток, попавший на концерт «OneDirection».

— Проходите, я купил билеты.

Йен машет билетами перед моим лицом, и мама прямиком направляется к контроллеру.

— Малкольм? — бормочу себе под нос, когда прохожу мимо него. Одна сторона его губ приподнимается, но он ничего нее говорит. — Надеюсь, ты отдал бешеные деньги за информацию.

— Если и так, это стоит каждого пенни, — отвечает он.

Не дожидаясь ответа, он догоняет мою маму, которая, похоже, пытается оставить меня наедине с моим новым парнем. Он берет ее под локоть, и они идут к секции с морским львом, я же с хмурым лицом следую за ними. Моя мама расспрашивает Йена о его любимых животных. Он отвечает так тихо, что мне сложно уловить, но, похоже, он говорит «зайчата».

Йен сопровождает маму по территории зоопарка в течение двух часов, а я плетусь за ними, отчасти потому что совершенно не против пялиться на отличную задницу Йена, хотя в большей степени пытаюсь собраться с мыслями и понять, чего он добивается.

На обед Йен ведет нас в «Boathouse», ресторан в центре парка. Я не хочу идти, так как там слишком дорого, но он настаивает, а у мамы приподнятое настроение. Как только мы садимся за столик, он не по-детски начинает флиртовать с мамой.

— Медицинский фонотипист[1]? Вы, наверное, храните самые лучшие истории, — заявляет он.

— Скорее, ужасные, — нежно выговаривает мама, — но, к сожалению, нет ни одной, которой я могла бы поделиться. Конфиденциальность, знаете ли.

— Должно быть ваша дочь переняла все ваши лучшие черты. Яркая, веселая, роскошная, — он наклоняется к ней и расправляет ей салфетку на коленях. — Она ходила в школу здесь, в городе?

— По большей части, хотя несколько лет мы жили в Куинсе, — годы Малкольма и Митча Хеддеров. — Но Тайни родилась и выросла на Манхэттене. Не думаю, что она согласится перебраться на другую сторону реки, даже за все деньги в Джерси.

— Тайни — интересное имя для Виктории, — он намазывает для нее хлеб, затем ближе к ее руке придвигает стакан воды. Каждое его действие направлено на то, чтобы у нас обеих было все необходимое.

— Тайни разве не рассказывала, как получила это прозвище? — мама качает головой, будто я сделала нечто возмутительное. — Да, она может быть молчаливой относительно себя.

— Расскажите мне об этом, — умоляет Йен. — Иначе у меня создается ощущение, что в наших с ней беседах говорю только я. В ней загадок больше, чем у Сфинкса.

Он бесит настолько, насколько и мил, я впечатлена. Наблюдать за потоком слов туда-обратно было бы чрезвычайно интересно, если бы речь шла не обо мне.

— Ну, она была самым крошечным ребенком на свете. Родилась на тридцать третьей неделе недоношенной и была такой маленькой, что с самого начала я называла её Тайни. И оно прижилось даже больше, чем Виктория.

— Виктория… красивое имя, — Йен гладит её руку, и мама краснеет под его пристальным взглядом.

Невероятно. Я качаю головой, когда он украдкой мне подмигивает.

Весь обед проходит в том же духе: Йен выуживает у моей матери все, что хочет, посылая мне озорные ухмылки, когда мама рассказывает что-то обо мне, что он находит особенно интересным, и очаровывая до изнеможения мою маму, обслуживающий персонал и любого в радиусе трех метров от нас.

— Как будете добираться домой, дамы? — задает он вопрос по окончанию десерта.

— На автобусе, — отвечаю я.

— Так и думал, — после чего встает и отодвигает стул моей матери. Протянув ей руку, он направляется к двери, останавливаясь лишь для того, чтобы подписать какую-то бумажку, осторожно поданную ему, после чего выходит на улицу.

— Ты заплатил?

— Да, — Йен придерживает дверь и ждет, пока мы выйдем. — Пообедать и убежать не слишком приветствуется в обществе.

Мама хихикает над его словами.

— Моя дочь хотела сказать большое спасибо.

— Ага, — выговариваю я, ругаясь про себя. — Обед был очень приятным. Была рада увидеть тебя снова, Йен, но мы должны идти.

Мама устала. Я понимаю это по ее медленной походке и нахмуренному лицу. Решаюсь вызвать такси, учитывая, что у меня остались лишние деньги, так как не пришлось тратиться на обед.

— Прошу, позвольте подвезти вас домой, — Йен прячет руку матери в изгибе своей правой, затем левой берет мою окостеневшую руку. — Какой прекрасный день! Я рядом с двумя великолепными женщинами. Самая лучшая суббота в моей жизни.

Пытаюсь сказать что-то умное, но не знаю что. Клетки головного мозга замыкают, так как сквозь тонкую футболку я чувствую его теплую руку, сжимающую мою талию. Несмотря на прохладу под тенью деревьев, у меня ощущение, будто нахожусь на стадии перегрева. Плюс моя правая рука неуклюже болтается между моим и его телами. Было бы намного проще, если бы я завела свою руку ему за спину и вцепилась в его рубашку.

Сколько себя помню, еще ни разу в свои двадцать пять лет я не прогуливалась по парку под руку с мамой и своим парнем. Это то, о чем я раньше и не мечтала, так как не могла себе представить, что мне будет настолько хорошо, но есть во всем этом какая-то правильность. Я чувствовала свою принадлежность. Не только забота по отношению к себе, но и нежное внимание Йена, которое он проявлял к моей матери все утро и в течение обеда, заставляют меня почувствовать, что она ему также небезразлична.

К тому времени, когда мы добираемся до пересечения Пятой авеню и Восточной семьдесят второй улицы, я замечаю, что моя рука лежит на спине Йена. Она покоится выше пояса его джинсов, и надетая им кофта — единственная преграда между моей ищущей ладонью и его кожей.

Я быстро убираю свою руку, при этом задевая его задницу. Йен наклоняется ко мне и поверх моих волос шепчет:

— Можешь касаться меня, где только захочешь, зайчонок.

Я не успеваю возразить относительно того, что не являюсь маленьким садовым животным, когда серого цвета дорогой автомобиль Йена подъезжает к обочине.

— Я бы не простил себе, если бы вы воспользовались общественным транспортом. В конце концов, это я пригласил себя на вашу утреннюю прогулку, а затем напросился и на обед. Это меньшее, что я могу сделать.

— Что за прекрасные манеры, — выдыхает моя мама, погладив его по лицу и забираясь на заднее сидение машины. Он машет мне, приглашая внутрь, что в итоге я оказываюсь посередине между ним и мамой. — Здесь очень уютно, Йен. Как долго вы владеете машиной?

— Несколько лет. У меня есть еще один седан, но Тайни нравится этот, не так ли?

Он произносит мое имя, как будто мы старые друзья.

— Ох уж эта показушность, — говорю я, при этом понятия не имея, о каком другом седане идет речь. Я видела его только в этом огромном блестящем сером монстре.

— Уверена, она имела в виду, что он прекрасен, — вставляет мама. — Сколько их у вас?

Она старается быть непринужденной, но все это неспроста. Теперь очередь моей мамы задавать вопросы, а Йену пора побыть на месте допрашиваемого. Но он не оказывает ей никакого сопротивления и бегло рассказывает о своем автопарке и собственности, которой владеет, включая недавно купленный на Вест-Сайде дом, наряду с недвижимостью в Лондоне, Гонконге и Токио. Не могу сказать, хвастается ли он или пытается заставить мою маму поверить, что он хороший добытчик, хотя мне интересно, почему его это вообще беспокоит. Неужели это часть плана охоты на меня?

После нескольких вопросов наподобие того, какую церковь посещал (он был агностиком), и откуда родом его семья (родился здесь, мадам), мама успокаивается и, в конечном счете, засыпает у меня на плече. Без потока слов, отвлекающих меня, я начинаю более остро чувствовать огромное тело Йена. Его рука покоится на спинке сиденья, а мамин вес еще больше прижимает меня к нему. Его бедра рядом с моими тверды как гранит, а от него самого исходит приятный аромат. Я слишком взволнована его присутствием, чтобы заговорить, и он каким-то образом, почувствовав это, на этот раз оставляет меня в покое.

Когда мы подъезжаем к моему дому, он касается моего подбородка и приподнимает его вверх. Впервые я замечаю, что у него очень длинные ресницы, как у девчонок, поэтому они придают его темно-зеленым глазам соблазнительный оттенок.

— Оставайся здесь, — инструктирует он водителя, после чего, разворачиваясь, выходит из машины, затем обходит ее, чтобы открыть дверь с пассажирской стороны. Несмотря на сложность маневра, Йен наклоняется и с легкостью вытаскивает мою маму, будто она ребенок. Он нежно прижимает её к груди, от чего мое холодное сердце оттаивает и превращается в лужицу. В глазах появляются слезы, и я рада, что мне нужно пройти вперед него, дабы открыть входную дверь.

Держу её открытой, пока он поворачивается боком, чтобы не задеть голову мамы о дверной косяк. Ужаснейшие условия моего места проживания очень даже очевидны: линолеум пожелтел, в углах повсюду трещины и щели, в холле запах гнили от надолго оставленного мусора.

Размахивая ключами вокруг пальца, я смотрю вверх по лестнице, после чего слегка вздыхаю. Неужели он понесет маму по пяти лестничным пролетам? Склонившись над ней, я отодвигаю волосы с её лица, оставляя нежный поцелуй на лбу, вновь ошеломленная сменой наших ролей. Словно мы с Йеном родители, которые везут своего ребенка домой после долгого дня в зоопарке. Эта мысль слишком крепко сжимает мое сердце.

— Спасибо, что был милым с моей мамой, но отсюда я сама ее понесу, — говорю я.

Он с некой долей скептицизма смотрит на меня, после чего делает минутную передышку, чтобы поднять маму на руках повыше.

— Твоя мама довольно легкая, но даже перья после длительного периода становятся тяжелыми. Не возражаешь, если мы поговорим по дороге наверх? Можешь поблагодарить меня, когда уложим твою маму в постель.

Не дожидаясь ответа, он начинает подниматься по лестнице.

— Пятый этаж, верно?

Мой рот раскрывается, и я пялюсь на его быстро исчезающую задницу. Затем беру себя в руки и мчусь за ним.

— Откуда ты знаешь?

— Твой номер квартиры 525. Не так уж сложно.

— Снова Малкольм?

— Малкольм, — признается он.

Пять лестничных пролетов пролетают быстро, когда нет необходимости нести мою маму или мой велосипед. Продвигаюсь вперед, чтобы открыть дверь, впускаю его и показываю, где находится комната моей мамы. Он ее аккуратно укладывает и выходит из комнаты. Я снимаю ее обувь, слаксы и свитер, оставляя на ней только светлое вязанное платье, которое она носит. Она выглядит измученной, мое сердце бьется быстрее. В понедельник некоторое время она проведет под капельницей, ей вводят ядовитые химикаты в кровь, которые пытаются уничтожить рак. Ее жалобный крик о том, что она не собирается этого делать, преследует меня.

— Люблю тебя, мам, — шепчу я.

Чувствую себя так, словно балансирую на краю эмоционального взрыва. Я не готова припираться с Йеном, поэтому трачу уйму времени, поправляя одеяло и помогая с вещами. Закончив, прислоняюсь к двери, чтобы услышать, ушел ли он, но кроме тишины там ничего не слышно.

Наконец-то, сдавшись, я направляюсь через небольшую гостиную на кухню. Йен сидит на диване, одна нога небрежно переброшена через другую, во всем, что его окружает, он выглядит властно. Это небольшое и жалкое место. У нас не так много всего. Пара книжных шкафов, забитых DVD дисками для меня и книгами для мамы. Есть ноутбук, которому приблизительно восемь лет, мама использует его для работы, но в последнее месяцы он больше служит подносом, чем по прямому назначению. Я не использую его вообще, учитывая, что писать еще сложнее, чем читать.

У нас есть деревянный столик и два милых стула. Мебель не плоха, потому что мама купила все это перед тем, как заболела, но наше обедневшее положение безошибочно.

Я слишком устала, чтобы быть смущенной по этому поводу. Мы делаем все, что можем, но, если я смогла бы заставить Йена позволить мне выполнить это «задание», то наше положение улучшилось бы. Это болезненно, тем не менее, он смотрит на меня, оценивая.

— Твоя мама очаровательная, — произносит он.

Его слова звучат так неожиданно, что из меня вырывается смех.

— Что? — спрашивает он, вопросительно приподнимая одну бровь.

— Я не знаю.

Я тру лоб. Йен поднимается и притягивает меня на диван рядом с ним. Я устала, поэтому не сопротивляюсь ему.

— Где отец Малкольма?

Неожиданный вопрос.

— Кто знает? Далеко от нас. Мы не видели его годами, и это хорошая новость.

Я избегаю взгляда Йена. Он слишком проницательный.

— Я бы предложила тебе что-то выпить, но думаю, у нас есть только молоко и апельсиновый сок. Мы питаемся здоровой пищей.

— Я заказал еду для нас. Подумал, что твоя мама будет голодной, когда проснется.

Он не заинтересован в напитках.

— Йен, — я начинаю протестовать, но он поднимает руку в протесте.

У меня нет большого количества энергии, чтобы бороться с ним. Так хорошо сидеть, положив голову на спинку дивана.

— Нет. Я не хочу слышать никаких возражений. Уже все сделано.

Его окончательные слова заставляют меня замолчать. У меня нет энергии бороться из-за еды.

— Хорошо. Почему ты не скажешь мне, что хочешь от Малкольма, и как лучше всего я могу доставить это?

Он делает тяжелый вздох, его спасает стук в дверь. Никто никогда не стучит в нашу дверь, если только это не безумный сосед. Я никогда не говорю со своими соседями. Поэтому встаю, чтобы ответить, но Йен обгоняет меня. Как будто он живет здесь. Снаружи большой белокурый парень, он выглядит так, словно находился бы сейчас лучше где-нибудь на пляже, чем стоял в моем дверном проеме с едой с азиатскими символами на ней. Это не обычная китайская еда на вынос, я предполагаю.

— Тайни, познакомься со Стивом. Он отвечает за меня.

Йен берет еду, но не отступает, а отходит на два дюйма от меня, чтобы я смогла нырнуть под его руку, которая держит дверь открытой, я наклоняюсь и пожимаю гигантскую руку Стива. Это оживленное рукопожатие, но лицо Стива такое же безразличное, точь-в-точь, как головы президентов Горы Рашмор. Я не могу сказать, ненавидит он меня или нет, или просто раздражен, что был вынужден доставить еду, но в нем нет ни намека на «рад встретиться с вами».

— Хм, спасибо за еду, — произношу я неубедительно.

Он одаривает меня кивком, прежде чем они с Йеном обмениваются многозначительным взглядом. Ничего нельзя понять. Возможно, если бы я встала на носочки и поднялась повыше, то была бы в состоянии уловить слово или два. Но так, как я на восемь дюймов короче, чем они оба, то полагаю, что позволю им иметь свои частную жизнь, даже при том, что это моя квартира.

Неуверенная в том, будить ли маму, чтобы она покушала, или позволить ей дальше поспать, я останавливаюсь и смотрю в ее комнату. Ее выражение лица настолько мирное, что я решаю, что сон намного лучше, чем что-то другое. Позади себя слышу, как закрывается дверь и щелкает замок. Тело Йена проносится мимо меня в гостиную. Аромат восхитительного перца, имбиря и чеснока тянется за ним, я следую за ним как щенок.

— Ты хочешь апельсиновый сок, молоко или воду? Твой выбор не изменился волшебным образом, даже когда прибыла еда, — говорю я, направляясь на кухню, чтобы захватить тарелки, столовые приборы и салфетки.

— Принеси тарелки, — указывает он.

Йен вытаскивает всю еду из пакета на стол. Рядом с ним бутылка вина. Я не видела, как ее доставили.

— Так Стив отвечает за тебя? Почему я не верю этому?

— Он отвечает за то, куда я могу пойти. И становится очень раздраженным, когда я нахожусь в новых местах, после этого я должен успокоить его дорогой бутылкой скотча и поездкой для его семьи, чтобы они смогли навестить его из Австралии. Это становится дорого. Я пытаюсь делать так, чтобы он оставался счастливым, — говорит Йен.

Вся еда распакована, мой желудок урчит, выдавая голод, что заставляет Йена засмеяться.

Смех Йена такой же сексуальный, как и он сам, и влияет на меня странным образом, чего я бы не хотела.

Есть много вопросов, все еще оставшихся без ответа, как, например, почему он был в парке и что хочет от Малкольма, но я решаю, что займусь этим после еды.

— Я не был уверен, что тебе нравятся, так что взял несколько блюд на выбор.

Он показывает рукой на еду, расположенную на столе, которую могли съесть человек шесть, вместо двух.

Мысли о тайской еде преследуют меня в течение многих дней, и я в ликующем ожидании потираю руки.

Я ставлю тарелки и бегу на кухню за бокалами. У мамы есть прекрасные бокалы из Уотерфордского хрусталя, которые она получила, когда вышла замуж за папу, я их вытаскиваю.

— Часть меня хочет пожаловаться на твою чрезмерную властность, но еда слишком хороша, — говорю ему, при этом накладывая креветки и овощную смесь в свою тарелку.

Это так вкусно пахнет, и я могла бы поклясться, что у меня текут слюнки.

— Жалуйся и ешь одновременно. Мне все равно, — легко произносит он.

— Ты кажешься очень непринужденным и спокойным, но я не думаю, что ты таким можешь быть.

— Почему так?

— Потому что… — я делаю паузу, вытирая рот и выпивая глоток белого вина, которое он наливает мне.

Так хорошо. Я стараюсь не глотать залпом.

— Ты очень успешный, и я не думаю, что ты имел бы столько собственности по всему миру, будучи таким спокойным и добродушным, как пытаешься казаться в глазах окружающих. Это — обман.

На мгновение он пристально смотрит на меня, его взгляд довольно жесток. Какое-то незнакомое выражение лица скрывается за его взглядом, но оно проходит прежде, чем я успеваю его распознать, и он снова нормальный, а веселое выражение «жизнь — моя персональная игра» занимает свое место.

— Мне нравится твоя сообразительность.

— Это не ответ. Хорошо, не хочешь общаться как нормальные люди, тогда я поем.

Я снова принимаюсь за еду.

— Мне не нравится, что ты живешь здесь, — говорит он, накручивая лапшу в тарелке.

Он владеет прибором твердо и уверенно, когда выполняет остальные действия.

— Спасибо, но это — все, что мы можем себе позволить, — язвительно отвечаю я.

Критика моих финансовых решений, когда я прилагаю все усилия, делают меня раздражительной.

— Что насчет Малкольма?

— У нас сложные отношения.

Его пристальный взгляд заостряется.

— Расскажи мне об этом.

Ох. Что за черт. Это не выглядит словно большой, страшный секрет. Я беру еще один кусочек еды.

— Его мама ненавидит нас, потому что у ее мужа, папы Малкольма, был роман с моей мамой. Но она не знала, что он был женат! — я защищаю свою маму. — Таким образом, папа Малкольма переехал к моей маме, и они прожили вместе четыре года, половину из которых, видимо, Мич Хеддер потратил на поиски новой женщины.

— Звучит так, словно он настоящий победитель.

— Моя мама была одинока, — оборонительно говорю я.

— Я не осуждаю, — говорит он, поднимая свои руки. — Как я уже сказал ранее, твоя мама очаровательная. Почему мы не едим? Я не заказывал эту еду, чтобы разрушить аппетит вопросами, — его улыбка немного кривая. — Мне очень любопытно узнать о тебе.

Сказанное смущает меня, так что я направляю свой взгляд на еду. Несмотря на наш ланч, я так голодна, что хочу съесть все это, чтобы на завтра ничего не оставлять, но вынуждена себя остановить. Это мой сигнал о том, что я должна прекратить есть. Я немного сожалею, когда мы заворачиваем остатки и складываем в холодильник. Поскольку всю еду мы убрали, остаются только бокалы вина. Мой почти опустошен, пока Йен не протягивает руку и не подливает остатки из бутылки.

Я едва могу поверить, что помогаю ему допить целую бутылку. Проявляется усталость, и я спотыкаюсь, когда встаю из-за стола. Йен рядом и сразу возвращает меня обратно на диван. Он садится в углу и устраивает меня прямо рядом с собой. И, возможно, потому что сыта, я чувствую себя сонной из-за долгого дня и вина, поэтому прислоняюсь к нему, размещая свои ноги на подушках дивана.

— Знаешь, а мы очень похожи, — говорит он.

Одна рука обернута вокруг меня, другой он проводит по моим волосам. Это расслабляет и пробуждает одновременно, что кажется невозможным, но это Йен, таким образом, я предполагаю, что все возможно. Он может найти силу притяжения в пространстве.

— Чем?

— Болезнь твоей мамы превратила тебя в сиделку.

Я издаю звук протеста, но он успокаивает меня.

— Я не имею ввиду, что она любит тебя меньше, или что не замечательная мама. Это значит, что на тебя ложится ответственность раньше, чем ты того ожидаешь.

Он делает большой глоток вина, я загипнотизирована тем, как свет падает на серебряные запонки на манжетах, прилегающие к его сильному запястью и мышцам предплечья, которые сгибаются, поскольку он поднимает и опускает свой бокал.

— Я думаю, что ты намного храбрее меня, если бы я был в твоей ситуации. Моя мама была больна, и я не осознавал этого. Если бы я лучше заботился о ней… — его речь затихает, но затем он продолжает. — Она умерла, поэтому я понимаю твое горе.

Я кладу руку на его сердце, а голова удобно размещается в гнездышке его плеча. Его сердце бьется громко и быстро. Так сильно, как я чувствую себя в его руках, словно ничего мне не может навредить.

— Прости… — говорю я. — Когда она умерла?

— Много лет назад, — говорит он, его речь пропитана смирением, но не горем, о котором он говорил ранее. — Я твердо уверен, что то, что не убивает, делает тебя сильнее.

— Надеюсь, что это так.

Мысли о маме не избавят ее от рака, и это пугающее одиночество, которое я вижу в своем будущем, если она не выкарабкается, совсем печально. Я немного дрожу от холодного воздуха. Эмоции дня сокрушают меня, и слезы начинают бежать по моему носу. Я наклоняю голову, потому что не одна из тех девчонок, которые выглядят печальными и хрупкими, рыдая.

Я не хочу, чтобы Йен видел меня такой, поэтому прячу свое лицо у него на груди. Хлопок его рубашки пахнет как солнце и тепло. Напротив своего бедра я чувствую давление, которое меня удивляет, но заставляет почувствовать себя желанной. Я хотела бы остаться в этой позиции, свернуться и скрываться от всего этого, но он поднимает мою голову и вытирает слезы.

— Хочу, чтобы ты знала, я тверд не потому, что ты плачешь, а потому, что у любого нормального человека была бы такая реакция, если бы ты сидела на его коленях дольше, чем секунду.

Это заставляет меня прыснуть со смеху, чего, я предполагаю, он и добивается. Он встает, проверяя, как я держусь на ногах, и предлагает провести его к двери. В дверном проеме он наклоняется, и его губы слегка касаются моих, оставляя меня желать большего.

— Я хочу тебя, зайчонок, и я поимею тебя. Это была последняя ночь, когда ты плачешь в одиночестве.

С этими словами дверь позади него закрывается. Он прав в одной вещи: я плачу в свою подушку в течение долгого времени. Не уверена в точной причине этих слез. Возможно, из-за моей мамы, но есть что-то больше, чем это. Эмоции, почти… ушли.

Той ночью я снова мечтаю о Йене. Он в своем костюме Бетмена залетает в мою спальню, плащ развевается позади него. На этот раз я не зайчонок. Это я, но все еще дрожу. Из-за страха? Ожидания? Не знаю. Его руки в перчатках лежат на поясе супермена. «Я хочу тебя», — говорит он, и я открываю свои ноги для него, совсем как распутница.

Пояс и плащ волшебным образом снимаются, и вот он уже поверх меня. Его руки гладят мою грудь, рот оставляет горячий, влажный след вниз от моей шеи.

Если это страх, я хочу бояться его всю свою жизнь.

Я обворачиваю свои ноги вокруг его бедер, чтобы почувствовать его твердость напротив себя, но он неподвижен. Все, что я чувствую — это легкая нежность от его рук, языка, выступов. Потребность в сильном давлении и в жестком толчке его члена в меня растет до тех пор, пока я не просыпаюсь со сбитым дыханием облегчения. Но Йена нигде нет. Это только я, простыни и холодный утренний воздух. Я переворачиваюсь на живот и закрываю глаза в надежде вернуть свою фантазию, но она уже проходит. Я просовываю руку между бедер и легко довожу себя до разрядки.

В воскресенье мы с мамой бесцельно проводим время дома. Она не поднимает вопрос о Йене, и я начинаю глупо болтать о том, какие милые морские львы. В понедельник мы спокойно готовимся к химиотерапии. Мы должны выйти к автобусу, который приедет через двадцать минут. Блендером измельчаю бананы, клубнику и протеиновую смесь, делая маме завтрак. Мы узнали методом проб и ошибок, что это единственное, что она может съесть перед капельницей. Слишком много еды — и она тяжелобольная. Слишком мало — и она слабая и больная. Всегда больная, но доктор Чен согласился, что протеиновая смесь и фрукты в питьевой форме являются нашим наилучшим вариантом.

— Я сожалею, что ты проводишь утро, сидя со мной, — говорит мама, когда я вручаю ей пластмассовый контейнер с завтраком.

— Я заработаю сегодня больше, чем в какой-то другой день недели, — говорю я, мой голос приглушенный, поскольку я просовываю голову через рубашку с длинным рукавом.

— Потому что ты разъезжаешь по ночам, а это очень опасно.

— Даже если бы ты не проходила лечение, я все равно бы следовала этому маршруту.

Нежно целую ее в щеку, игнорируя дальнейшее заявление о том, чтобы я прекратила доставлять заказы. Я буду работать вечером, когда уже холодно, поэтому удостоверяюсь, чтобы на мне были длинные штаны и ветровка.

— Все из-за денег, — говорит она с неким отвращением.

Лечение, болезнь, наши обстоятельства и вся ситуация в целом разрушает терпение. Я прикусываю язык, чтобы предотвратить высказывание того, о чем я буду сожалеть.

— Готова? — спрашиваю я.

Прежде чем она успевает сказать хоть слово, раздается стук в дверь. Мы обмениваемся озадаченными взглядами, но я иду, чтобы узнать кто это. Это Стив.

Я открываю дверь, но не полностью из-за цепочки. И спрашиваю с подозрением.

— Как вы здесь оказались?

— Коммерческая тайна.

Я не могу сказать, шутка ли это, потому что выражение лица Стива не отличается от того, что было у него вчера, но эти два слова что-то говорят о нем, то, что я не знала прежде: у него есть диакритический знак. Тогда я вспомнила Йена, который говорил, что было дорого перевезти семью Стива из Австралии.

— Так вы здесь, чтобы забрать остатки еды? — я грустно думаю об остатках тайской еды, которой планировала объесться сегодня вечером после езды на велосипеде по всему городу в течение долгих часов.

На этот раз он показывает настоящую эмоцию — растерянность.

— Остатки? Нет. Госпиталь.

Йен. Вздыхаю, отцепляю цепочку и открываю дверь, таким образом, позволяя Стиву войти.

— Мы почти готовы.

Нет смысла бороться с этим — все, что я могу сказать. Стив бы забрал мою маму и понес бы ее к машине.

— Эй, мам, посмотри, кто здесь.

Она смотрит на меня озадаченным взглядом, затем я понимаю, что она спала, когда Стив привез еду.

— Мама, это — Стив… хм, я не знаю вашу фамилию.

Он выглядит так, как будто это болезненней, чем удалять корень зуба. Он стоит посреди нашей гостиной, ноги немного расставлены, руки по бокам, так, словно он солдат, ожидающий приказа. Ох, святое дерьмо. Йен сказал, что Стиву не нравится, когда он не может следить за Йеном. Меня удивляет, что Стив должен быть телохранителем Йена.

Интересно, почему Йену нужен телохранитель. Я посылаю Стиву хмурый взгляд, он отвечает тем же.

— Томас.

Он даже не сдвинулся с места, чтобы пожать руку моей маме, она выглядит совершенно растерянной.

Я беру свой пакет, сумочку мамы и направляюсь к двери.

— Сопляк.

Бормочу я шепотом, но они оба слышат это. Мама посылает мне взгляд порицания, но не возражает. Стив ворчит как неандерталец. Почему меня не удивляет, что Йен окружает себя парнями как Стив? Существует, вероятно, целый набор ворчащих киборгов, поддерживающих Брюса Уэйна, мерзавцев, готовых занять место Стива, если он произнесет больше чем три слова, или, не дай Бог, выдавит из себя кривую улыбку.

Машина, на которой приехал Стив, не бронзово-серая, как та, что стояла снаружи дома Малкольма, а черная, удивительно роскошная внутри, еще больше, чем предыдущая машина Йена. Салон из коричневой кожи. Сзади два ковшеобразных сиденья, разделенные полированной деревянной консолью, где стоят стеклянные стаканы. Каждый наполнен апельсиновым соком. После того, как мама поднимается, Стив наклоняется и щелкает переключателем, ее место откидывается назад, а под ногами высовывается подножка для ног. Мама выпускает вздох от комфорта, в то время, как приспосабливается к мягкой, гладкой коже.

Снова меня переполняет забота Йена. Это затрагивает, но и тревожит одновременно. Он хочет что-то, и это должно быть больше, чем занятие сексом. Конечно, он не нуждается в этом… быть добрым, чтобы потрахаться.

Я уверена, что модели, которые крутятся в его окружении, задрали бы юбку и просили бы его взять их на дороге, облицованной кирпичом, если бы он был в этом заинтересован. Опираясь только на его тело и взгляд, некоторые, вероятно, готовы были бы заплатить за это. Добавьте еще его деньги, только нет никакого способа, которым он бы не имел женщину, да и некоторых мужчин, ломящихся в его двери. Ничего из этого не имеет значения для меня.

Мама потирает рукой вдоль кремовой кожи.

— В машине глубокое кресло. Ты когда-нибудь видела такое, Тайни? — спрашивает она удивленно.

— Нет, никогда.

— Стив, — говорит мама, обращаясь вперед.

Она должна немного повысить свой голос, потому что расстояние между задними местами и сиденьем водителя достаточно большое.

— Что это за машина?

— Майбах, мэм, — отвечает он.

— Ваш человек, он очень хороший, — мама берет апельсиновый сок и потягивает его. — Ммм… Свежевыжатый.

Конечно свежевыжатый. Апельсины, наверное, привозят из специального апельсинового сада с какого-нибудь отдаленного острова, который полон грязи, чтобы производить лучший сок в мире. Я даже не могу сердиться, потому что глаза мамы больше не выглядят тусклыми и незаинтересованными. Она играет с различными кнопками, одна из которых то повышает, то понижает ее скамеечку для ног, другая открывает панель и предлагает телефон.

— Посмотри на это, Тайни? — воркует она.

Так удивительно, что мы отказываемся выходить из машины.

— Может быть, вы могли бы поездить по городу несколько часов, — шучу я, когда мы подъезжаем к больнице.

Стив игнорирует меня, поднимается с сиденья водителя, чтобы открыть нам дверь. Майбах незаметно ускользает на переднем плане, когда он тихо провожает нас в приемную.

Внутри мы направляемся к регистратуре, чтобы записаться. Химиотерапия мамы проходит в комнате с другими людьми, больными раком. Там довольно холодно, поэтому я всегда прошу одеяло.

— Мисс Корриелли, — вызывает медсестра. — У меня есть хорошие новости для вас сегодня.

Сотрудники Нью-Йоркского пресвитерианского госпиталя всегда были понимающими к нам, даже при том, что мы немного задерживаем наши платежи.

Возможно, они закрепили поврежденную скамеечку для ног на глубоком кресле, в котором она обычно находится, но мы не останавливаемся в основном процедурном кабинете. Вместо этого медсестра ведет нас вниз зала, до самого конца. Внутри больничная койка, удобный стул и телевизор с большим экраном. Это достаточно большая комната для четверых пациентов.

— Что это? — мама смотрит искоса на комнату.

Она кричит «дорогое», и это не то, что мы можем позволить себе прямо сейчас. Или вообще когда-либо.

— Ваша новая комната! — обводит руками медсестра, словно она ведущая телепрограммы, которая демонстрирует главный приз.

— Хм, не могу поверить, что программа «Медикейд» оплатила отдельную комнату сейчас. Мы находимся на государственной обеспечении, и я знаю, что это не так.

Медсестра машет руками, на мгновение выглядя взволнованной. Идя к кровати, она поднимает карту больного.

— София Корриелли?

Кивок мамы.

— Нет никакой ошибки, — она похлопывает по кровати. — Почему бы вам не прилечь, и мы начнем.

— Давайте, — говорю я. — Я все сделаю.

Это будет утомительный день, так что, согласившись, мама кивает и забирается на кровать. С помощью медсестры мы приподнимаем голову и ноги на кровати, чтобы ей было удобней. Как только капельница включается, я выхожу за медсестрой из комнаты.

— Сколько все это будет стоить?

— Простите, — она улыбается и гладит мою руку. — Я ухаживаю за больными. Вы должны будете сами проверить тарификацию.

Молодая девушка машет рукой и входит в комнату. Я слышу эхо от ее слов еще в коридоре.

— Мисс Корриелли?

— Да?

— Я Халли Ситтон, волонтер. Не хотели бы почитать сегодня? У меня есть «Эмма»?

— Это было бы прекрасно, милая.

В то время, пока мама занята, я проверяю тарификацию по номеру, который мне оставила медсестра.

— Здравствуйте, хм… это Виктория Корриелли, моя мама пациентка Нью-Йоркского пресвитерианского госпиталя. Она сегодня была переведена в отдельную палату, которую мы никогда не просили или не давали своего согласия. Не могли бы вы объяснить мне это?

— Конечно, подождите минутку, — фраза произнесена скучающим тоном.

Спустя несколько минут голос возвращается.

— Счета оплачены вашим новым работодателем, «Керр Индастриз», в соответствии с их семейным планом. Перевод был осуществлен сегодня.

— Ох, хорошо, — бормочу я.

— Что-нибудь еще?

— Нет, спасибо.

Я заканчиваю вызов и иду в комнату.

— Эмма Вудхаус — красивая, умная, богатая, с прекрасным домом и в счастливом настроении, казалось, объединила некоторые лучшие блага жизни; очень мало жила, почти двадцать один год в мире, чтобы обеспокоить или досадить ей.

Голос Халли удивительно успокаивающий, я хотела бы запрыгнуть на один из стульев и предаться истории богатой, испорченной, красивой девочки, которая пытается расположить все в ее жизни, чтобы подойти ей, у меня есть своя собственная Эмма, чтобы иметь с ней дело.

Я начинаю чувствовать, что мне уже выплачено миллион долларов, но за что? Я ничего не сделала. Я схожу с ума, головокружение вызывает у меня отвращение.

— Я должна сделать один телефонный звонок, — говорю маме.

Когда она отвечает мне улыбкой, маленькое зернышко надежды поселяется в ее очевидном счастье. Я не могу читать для нее. Не могу действительно поддерживать ее. Я чувствую себя настолько чертовски бесполезной. Выходя из комнаты, я нажимаю «Вызов» на кнопке своего телефона, который я не знаю наизусть.

Йен отвечает после первого гудка, и я высказываю все, что хочу.

— Я не знаю, о чем ты думал, присылая Стива, платя за отдельную комнату и при этом говоря, что я твой чертов сотрудник!

— Зайчонок, я тоже по тебе скучал.

Я слышу скрип, как будто он откидывается назад на своем стуле и кладет свои ноги на стол.

— Я не шучу, — я злюсь.

— Халли — дочь друга, и ей нужна волонтерская работа, таким образом она выглядит компетентной на практике от колледжа.

— Серьезно?

Забывая свой гнев на мгновение, я смотрю в комнату и вижу, что мама в восторге.

Халли жестикулирует руками и использует различные голоса, чтобы воссоздать более реалистичную историю.

— Она ребенок из театральной специальности?

— Не то, чтобы я знаю. Но полагаю, что она хочет быть доктором.

— Разве Халли не может читать маме в комнате отдыха?

— Слишком разрушительно, — мягко говорит он.

— Как я собираюсь заплатить за это? — наконец говорю я, потому что не могу забрать у мамы это удовольствие, по крайней мере, не сегодня. Так или иначе, я придумаю, где достать деньги за один день, проведенный в отдельной комнате.

— Я отправлю тебе полный отчет, когда будет все сделано.

— Когда я начинаю?

Время пришло. Я собираюсь выполнить его секретное задание.

— Я могу отправить за тобой машину сразу, и мы можем отправиться ко мне домой, где я объясню, что мне от тебя нужно.

Его дом. Думаю, он попросит меня о сексе, но я в этом не полностью уверена. У меня нет ничего, чтобы проиграть, просто спроси напрямую. Я знаю, что сделала бы много вещей для своей мамы, но не могу заняться сексом с Йеном за деньги. Я бы не смогла смотреть на себя утром.

— Я думала, ты не платишь за секс.

Я могу почти чувствовать порыв воздуха в телефон, когда он вздыхает. С легким раздражением он говорит:

— Я пытаюсь сделать хороший поступок, а ты разрушаешь его, чтобы выставить это чем-то низким. Разве ты не можешь принять подарок? Просто подарок, ничего больше.

— Давай просто скажем, что сейчас ты позволяешь сопротивляться тебе.

— Снова проблемы. Выглядит так, будто ты хочешь, чтобы я за тобой гонялся, зайчонок.

Я замираю, прежде чем слова проклятий вырываются из меня. Уверена, что он смеется где-нибудь на Манхэттене.

Когда мы выходим из госпиталя, я даже не удивляюсь, когда вижу Стива на аварийной полосе. Он сразу выпрыгивает из машины и торопится помочь маме залезть в салон. Когда номер перекрестных улиц добирается ниже восемьдесят шестого, я наклоняюсь вперед.

— Вы едете неправильной дорогой.

Он встречается с моими глазами в зеркале заднего вида, и они говорят мне, что я не могу быть настолько глупой. Поэтому сажусь назад на свое место. Йен владеет моей жизнью. Мы останавливаемся возле нового высокоэтажного жилого комплекса в центре города, который построен в прошлом году. Я помню об этом, потому что это была одна из новых разработок с видом на Центральный Парк. Стив вытягивает маму из машины и помогает ей добраться до лифта. Теперь нет никакого смысла возражать. Я позволяю маме поспать, прежде чем отведу ее домой.

Лифт останавливается на пятнадцатом этаже, и мы идем до конца коридора. На этом этаже есть только шесть дверей. Дверь в конце коридора открывается, прежде чем мы туда доходим, Йен стоит у входа. Он не одет в свою обычную одежду, ботинки и джинсы. Сегодня на нем другой отличный английский костюм. Сдержанный темно-голубой, совместимый с красно-белой рубашкой и в сине-белый горошек галстук. Его радостная улыбка исчезает, поскольку мы приходим торжественным маршем чередой угрюмых, недовольных солдат.

Ну, Стив и я неприветливы и недовольны. Мама вне этого.

— Туда? — кивает Стив.

Даже Йену достается только несколько слов. Стив направляется вниз через зал к последней двери. Внутри я нахожу замечательную комнату с огромной кроватью и окном, выходящим на Центральный Парк. Увиденное невероятно, но я слишком сердита, чтобы оценить это. Я помогаю уложить маму в кровать. Она выглядит изумленной.

— Где мы, Тайни?

Ее слабая рука обхватывает мою руку, и я бросаю на Йена разъяренный взгляд. Теперь он использует выражение лица Стива. Безразличный, непреклонный.

Я думаю, что это его виноватый взгляд, тот, где он знает, что заходит слишком далеко, но не может или не будет подтверждать этого.

— Шшш, отдыхай мам. Мы скоро вернемся домой.

Я укрываю ее одеялом, с черными и желтыми вышитыми диакритическими знаками.

Вся комната выглядит новой и привлекательной, но света из окна слишком много. Чувствую себя не очень комфортно, направляясь к окну, чтобы закрыть шторы, но не могу найти шнур. Я щупаю вдоль кроев, потому что вижу тень балдахина под занавесками. Трещащий звук поражает меня, и я отпрыгиваю назад. Свет начинает пропадать, и я поворачиваюсь, чтобы найти Йена, нажимающего на пульт дистанционного управления, который он тихо кладет на тумбочку.

— Конечно, — я злюсь. — Конечно, здесь есть чертовы автоматические жалюзи. У всех они есть.

— Язык, Тайни, — говорит мама сердитым тоном.

Я выхожу из комнаты, Стив и Йен отходят от меня. Стив хлопает Йена по плечу и говорит.

— Удачи, приятель, — и уходит.

Теперь нас осталось двое. Я стою в другой стороне современной гостиной в белых и черных цветах с всплесками желтых оттенков. Длинный, низкий секционный диван расположен перед окнами. Большой телевизор справа, в углу небольшой стул, который похож на гигантское, выбитое яйцо. При ближайшем рассмотрении окна оказываются французскими дверями, которые ведут на небольшой балкон. Квартира лучших размеров для города, но мне холодно и безразлично. Я не беспокоюсь о том, на что это похоже, или как это чувствуется, потому что прямо сейчас сильно злюсь, и Йен знает это.

— Я не знаю, кем ты себя возомнил, но ты не доберешься до моей жизни, чтобы диктовать мне, что мне есть, где жить и как проводить свое время.

У меня практически получается повторить мамин палец, которым я машу ему. Сжимаю руки в кулаки и фантазирую о том, как ударить его по руке. Он протягивает свои руки, как будто может остановить шквал моего недовольства.

— Я пытаюсь сделать вещи проще для тебя. Это место, где ты теперь живешь, Господи…

Он потирает заднюю часть шеи, другую руку держит на бедре, отодвигая свой пиджак назад и выставляя рубашку, обтягивающую плоский живот.

— Ты кретин, Йен Керр. Самонадеянный, Я-Получаю-То-Что-Хочу-Не-Важно-Как кретин.

Иду через зал за своим пакетом. Я должна переодеться и быть готовой уйти. Он стоит позади меня. Отлично. Он хочет увидеть, как я буду переодеваться, тогда черт с ним. Я бросаю свой пакет на пол и становлюсь на колени, вытаскивая свою обувь, спортивные носки и леггинсы. Снимаю свои джинсы, зная, что Йен и на дюйм не переместил свой взгляд и продолжает на меня смотреть.

Ну, он может смотреть на все, что захочет, но никогда не залезет в мои штаны. И я ему говорю это.

— Можешь как следует все осмотреть, потому что ты никогда не увидишь меня голой.

Прислонившись одним плечом к стене, он вздыхает так, словно я надоедливый ребенок.

— Зайчонок, что я говорил тебе по поводу споров со мной?

— Ты можешь засунуть свои метафоры охотника себе в упругую задницу, Керр, — я в припрыжку двигаюсь вокруг него, чтобы натянуть свои штаны.

— Рад, что ты заметила. Я уже подумал, что не произвожу впечатления. Мое огромное эго сокрушено. Между прочим, мне нравятся розовые трусики, что на тебе, — комментирует он. — Особенно нравится маленький прогиб прямо под ямочками на твоей спине.

Это что, ухмылка в его голосе? Он посылает мне чертову ухмылку, потому что я ношу часть нижнего белья, которое он купил? Прекрасно. Мне не нужно это глупое нижнее белье.

— Думаешь, что очень милый, но что будет, когда ты закончишь со мной? Когда я больше не буду интересной добычей? Когда твой маленький проект закончится? Ты, должно быть, думаешь, что моя киска сделана из чертового золота, если я стою, как квартира за миллион долларов, выходящая на Центральный Парк.

Я шиплю на него, оттягивая две стороны трусиков, в надежде сорвать их с себя. Господи, кружево, должно быть, сделано из титана.

Люди постоянно срывают свое нижнее белье в фильмах.

— Что ты делаешь? — требует он и отодвигает мои руки в стороны.

Я борюсь с ним, желая, чтобы он позволил мне уйти, но Йен усиливает хватку напротив стены и еще больше толкает, прижимаясь своим бедром ко мне и двигаясь так, чтобы спандекс моих велосипедных штанов опустился вокруг моих лодыжек. Чувствую себя заложницей, даже хуже… я сражена. Его твердая как сталь мышца нажимает справа от моего клитора, а руки прижимают меня сзади так, что я зажата между его грудью и стеной.

— Что заставляет тебя думать, что я покончу с тобой? — он говорит, поскольку двигает мои руки вверх, пока они не встречаются над моей головой, и захватывает мои запястья в один большой кулак. Свободной левой рукой он опускается вниз по моей руке, оставляя гусиный след на коже после своего прикосновения. Его рот находится на моем подбородке, моей челюсти, затем на шее. Он дегустирует меня, прижимая свой язык напротив моего ускоренного пульса.

— Возможно, я никогда не покончу с тобой и твоей упругой золотой киской.

На последнем слове он проводит языком по месту, где бьется пульс, и сильно посасывает. Единственная вещь, которая меня удерживает, это его руки вокруг моих запястий. Он покачивает бедром напротив меня, ненамеренный стон вырывается из моего рта.

— Мне плевать, — удается выдавить с трудом. — Я не игрушка. У тебя не получится поместить меня в дорогой город, дом Барби и играть со мной, пока я тебе не надоем. Я чертов живой человек, и моя мама живой человек. И прямо сейчас нам не нужно это дерьмо. Я решаю, с кем мне спать и в чей кровати мне находиться сейчас, и к тебе это никак не относится.

— Еще как относится.

Он еще больше посасывает место, где изгиб шеи переходит в плечо, его рука находится под моей задницей, перемещая меня назад и вперед вдоль его бедра. Другой рукой он пробирается под мою рубашку, поглаживая грудь большим пальцем и потирая мой сосок.

Я осознаю, что мои руки свободны, но по-прежнему держу их над головой в то время, как он трется об мое тело. Когда я сбрасываю руки на его плечи, то понимаю, что не хочу его отталкивать. Вместо этого использую его плечи как опору, чтобы прижаться к его бедру.

Нервные окончания моей киски становятся гиперчувствительными, клянусь, что могу чувствовать каждую ниточку его высококачественных шерстяных штанов. Его нога перемещается, крошечная помеха, но это прерывает ритм и останавливает давление.

— Если ты остановишься… — угрожаю я ему, все тело, пронизано от гнева до хриплого желания.

— Шшш, зайчонок, я понял тебя.

Он полностью поднимает меня и разворачивает. У меня нет выбора, кроме как обернуть свои ноги вокруг него. Несколько быстрых шагов, и мы заходим в другую спальню с гигантской кроватью, ничего особенного. Он бросает нас на кровать и опускается на меня сверху. В моем поле зрения нет ничего, кроме его твёрдого тела и внезапного покраснения на его скулах, вызванного приливом страсти.

Он выглядит жестоким и голодным.

Прежде чем у меня появляется другая мысль, его рот находит мой, а рукой он отодвигает кружево моих трусиков. Я стону от чувства его толстого языка в моем рту, давления его пальцев: сначала одного, затем двух, толкающихся в меня. Посасывая его язык, я приподнимаю бедра, чтобы прижаться к его руке.

Его свободная рука погружается в мои волосы, отодвигая мою голову назад, как будто он не может просунуть свой язык достаточно глубоко в меня. На вкус он как мята и приземленное, истинное желание.

Мое тело оживает, и оно напрягается под ним в кульминации. Я обхватываю его своими ногами, прижимаясь сильнее.

Покончив с его ртом, я задыхаюсь.

— Быстрее. Трахни меня своими пальцами.

Он проталкивает третий палец, и я вскрикиваю от удивления, потому что он неумолимо начинает ими двигать.

— Ох, я собираюсь жестко тебя трахнуть. Засунуть свой толстый член в тебя, и ты будешь чувствовать его еще несколько дней после этого. Это то, что ты хочешь?

— Боже, да, — хнычу я.

— Твоей жадной киске нужен я, не так ли? — требует он.

— Да.

Это единственный ответ, который я могу ему дать.

— В следующий раз это будут не мои пальцы. В следующий раз ты оседлаешь мой член, сжимая свою киску вокруг него и притягивая меня к себе так, словно никогда до этого не кончала.

Инстинктивно я знаю, что этот человек при всех его недостатках может подвести меня к более высокой точке, на которой я когда-либо была.

Я хочу отправиться туда. Прямо сейчас. Поэтому захватываю его запястье, сжимая бедра вокруг его руки настолько сильно, что могу чувствовать его кость между своими ногами.

— Заставь меня кончить, Йен, — приказываю я.

Он не единственный, кто может требовать. Он издает хриплый, злой смех и наклоняется, чтобы укусить меня за сосок, прямо через футболку и хлопок моего лифчика, и это очевидно все, в чем я нуждаюсь, потому что первая дрожь проходит по моему телу. Клянусь, он посасывает еще упорней, и такое ощущение, что половина моей груди находится у него во рту. Левая грудь сжимается от мучений, в то время как он другой рукой продолжает неустанно трахать мою киску. Он не останавливает резкие, жесткие перемещения руки даже после того, как мои бедра открываются, и я замираю, дрожа на покрывале. Нет. Он продолжает мучить меня. Накрывает меня своим телом, его рот снова на моем.

— Ты можешь еще! — ворчит он напротив моих губ.

— Нет, — говорю я слабо, отодвигаясь от него. — Я закончила.

Он неподвижен.

— Ты закончишь тогда, когда я скажу. Твоя киска все еще хочет меня.

Его длинные пальцы все еще поглаживают мои ноющие нервные окончания, немного мягче, но все еще интенсивно. Подушечкой пальца он нежно ласкает мой клитор, и я дрожу с каждым движением.

— Ты такая влажная и горячая, чертовски красивая сейчас, и я хочу, чтобы ты кончила. Сейчас.

Так или иначе, он прав. Я кончаю снова, когда он приказывает. Сильное напряжение приходит вместе со вторым оргазмом, который настигает меня, и я выгибаюсь напротив матраса.

У меня поджимаются пальцы на ногах, освобождая сексуальное напряжение со всей моей внутренней энергией, извиваясь и затем взрываясь.

Он вытаскивает пальцы из меня, но прижимает их напротив моего клитора, чтобы успокоить боль, оставленную там. Шепчет мне на ухо, какой красивой и сладкой я смотрелась и звучала, как он не может дождаться, чтобы испробовать меня. Оставшееся время я пытаюсь прийти в себя.

— Я все еще сержусь на тебя, — бормочу я, потому что лежу, как выброшенная на берег морская звезда.

Он смеется и склоняется, чтобы снять мои трусики и леггинсы, которые все еще наполовину на мне.

— Что ты делаешь?

— Очищаю тебя, зайчонок. Оставайся тут.

— Я остаюсь только потому, что хочу, — кричу ему вслед. — Не потому, что ты говоришь мне.

— Это работает.

Я слышу звук включающегося крана. Несколько минут спустя он возвращается с мочалкой в одной руке и полотенцем в другой. Он игнорирует свою эрекцию, которая украшает его шерстяные штаны, сначала нежно протирая меня мочалкой, а затем полотенцем.

— Ты смущаешь меня, — шепчу я, когда он протирает меня, но не могу отрицать, как хорошо это чувствуется, когда кто-то заботится о тебе таким образом.

— Все довольно просто.

Он отбрасывает полотенце, а затем начинает одевать мои велосипедные леггинсы.

— Да, правильно, и Эйфелева башня была создана за день. Эй, что насчет моего нижнего белья?

Я протестую, наконец-то садясь прямо, и принимаю главенство над ним.

— Они влажные. Ты уверена, что хочешь их?

Он поднимает их на одном пальце, но когда я перемещаюсь, чтобы захватить их, он сжимает кулак вокруг розового кружева и засовывает себе в карман.

— Прекрасно, — говорю я раздраженно. — Будь извращенцем. Сохрани их.

Надеваю штаны и замечаю время на его наручных часах.

— Черт, я опаздываю.

Выбегаю через дверь, вытаскиваю обувь и носки. Я должна поймать такси, проехать через город, чтобы добраться домой и забрать свой велосипед.

— Стоп, твой велосипед тут.

Йен берет меня за плечи и указывает на велосипед, стоящий прямо за дверью. Я пропустила это, когда входила. Его присутствие и мой велосипед дают начало такому количеству вопросов, что я не знаю, что сказать.

Бегу и поднимаю его, проверяя воздух в шинах, рада видеть, что они хорошо накачанные. Вытаскиваю наушники из пакета и надеваю шлем на голову.

Я растеряна и, вероятно, пахну сексом, но город проветрит меня.

— Ты не игрушка для меня, — говорит Йен.

Защелкиваю шлем и надеваю перчатки, еще раз кидая на него оценивающий взгляд. Его костюм испорчен. Он даже не снял жакет, когда трахал меня своими пальцами, я предполагаю, что хрупкая шерсть не предназначена для интенсивных любовных и физических столкновений. Есть складки на руках и плечах, где я его сжимала, и это что… след на его бедре? Я наклоняю голову, чтобы скрыть свое изумление.

— Ты должен мне многое объяснить.

— Я буду здесь, когда ты закончишь. Возвращайся, и мы поговорим.

Я даю ему ответный кивок, но это недостаточный ответ для него. Он подходит и откидывает мою голову назад.

— У меня есть этот броне-костюм, знаешь.

Мои щеки нагреваются, потому что я знаю, что он говорит к метке на его штанах от моего возбуждения. Он наклоняется и страстно целует меня.

— Возвращайся сюда сегодня вечером.

Это требование, а не вопрос.

Вздыхая, я сдаюсь.

— Только потому, что моя мама здесь.

Он шагает к двери и открывает ее, поскольку я вывожу велосипед в зал.

— Если это упростит для тебя возвращение, то да, любой ценой используй это оправдание.

Я все еще опаздываю, поскольку определенно не должна была уступать Йену, и моего супервайзера это тоже не радует.

— Две доставки на Вест-Сайд, — распоряжается Сандра.

Я беру свою рацию[1] и засовываю телефон в рюкзак.

— Между прочим, Нил проходит через какой-то гормональный кризис. Если ты опоздаешь снова или пропустишь какой-то день, он тебя уволит.

Мое сердце бешено колотится, но я киваю в знак согласия.

— Спасибо.

Этой ночью я работаю особенно усердно, чтобы убедиться, что мои доставки проходят без каких-либо помех.

Интересно, где находится компания Йена. Я не помню, чтобы что-то доставляла в офис Керра.

В основном мой телефон молчит, что обычно происходит редко, так как обычно за все время я получаю хотя бы один телефонный звонок от мамы во время моих вечерних доставок. Ей это не нравится, потому что она убеждена, что кто-то может меня обидеть. Но я отвечаю ей, что в полдень движение на Манхеттене активнее, и поэтому большая вероятность того, что я могу повредить шину или попасть под автобус, или такси в освещенные солнцем часы, чем ночью. Все-таки она моя мама, и часть ее обязанностей — беспокоиться за меня. По крайней мере, я знаю, что кто-то там думает обо мне.

Поскольку моя смена заканчивается, я везу набор документов в одну юридическую фирму на Тайм-Сквер, звук, стоящий на вызове Малкольма, ударяет мне в уши. Она играет до тех пор, пока я не выбираюсь из достаточно оживленного движения и отвечаю ему.

— Йоу, большой Брат, — кричу в телефон.

— Спасибо за повреждение барабанной перепонки, привет, Тайни.

— Без проблем. Есть работка для меня?

— Три пакета на утреннюю доставку.

— Уже еду.

— Где ты сейчас?

— В центре города. Через пол часа буду у тебя.

Я нажимаю на кнопку отключения на своих наушниках и направляюсь туда. К тому времени, когда добираюсь до Малкольма, я уже потная и грязная. Единственная хорошая вещь, что у него есть — это лифт, и у меня нет необходимости нести свой велосипед одиннадцать лестничных пролетов.

Из его квартиры гремит музыка, и мне интересно, что думают соседи о его буйстве в десять часов вечера. Мне приходится стучать в дверь три раза, прежде чем ее открывают. Клубы дыма вырываются из квартиры, пахнет так, словно там делают бонг[2] всю ночь напролет. Сам Малкольм воздерживается от всех спиртных напитков или наркотиков. Ранее он сказал мне, что это единственный способ остаться живым в игре — никогда не пробовать свой собственный товар.

Ему же лучше, я так думаю.

— Господи, как же здесь воняет.

Но я беру себя в руки и нахожу свободное место для своего велосипеда в этом центре развлечения.

— Утренняя доставка, да? Люди что, принимают Молли* по утрам? (*метамфетамин MDMA) Похоже на название утреннего шоу.

Малкольм берет меня за руку и затягивает внутрь, как раз когда я указываю на двух девушек и парня, которые похожи на увеличенные хот-доги на гриле, опухшие и зажаренные по краям.

— Если хоть кто-нибудь тронет мои колеса, я потом пройдусь по вам ломом.

Малкольм впивается в меня взглядом.

— Не пытайся быть забавной. Тебе это не идет.

— На днях один чувак открыл пакет прямо передо мной. Я пыталась не смотреть, что там! — протестую я, следуя за ним в спальню, превращенную в офис с большим деревянным столом, который он, вероятно, притащил с улицы, и двумя кожаными стульями. Я думаю, что в другой жизни Малкольму бы понравилась быть… ну, как Йен. Хорошо обеспеченный парень, у которого есть большой офис, выходящий на Гудзонский залив [3] и большой штат прислуги. Малкольм бы полностью обалдел, если бы Стив возил его по городу.

Я опускаюсь на один из кожаных стульев, когда Малкольм берет три пакета и бросает их мне на колени.

— Первым делом, — говорит он.

Обычно, я бы подпрыгнула и уехала, но на этот раз я задерживаюсь, водя пальцем по краю одного из конвертов. Мне нужны ответы, Малкольм должен быть тем человеком, который может мне их дать.

— Откуда ты знаешь Йена Керра? — наконец-то спрашиваю я.

Вопрос застает его врасплох, он оглядывается через плечо, словно ожидает, что кто-то на него нападет и вырубит.

— Зачем тебе?

— Он держит в заложниках мою маму.

— О чем ты говоришь?

Его голос полон недоверия, как будто я — глупый ребенок, придумавший нелепую историю.

— Я столкнулась с ним на днях во время доставки и …

Малкольм перебивает меня.

— Подожди. — Он закрывает дверь и присаживается на кожаный стул рядом со мной. — Хорошо, продолжай.

— Он появился, когда мы с мамой вчера ехали в зоопарк. Очевидно, что кто-то даже сказал ему номер нашей квартиры.

Малкольма это даже не смущает, он делает мне знак продолжать дальше.

— Этим утром он прислал автомобиль, чтобы привезти нас к Нью-Йоркскому пресвитерианскому госпиталю. Когда химиотерапия мамы закончилась, машина ждала нас. Только на этот раз он не отвез нас домой. Вместо этого он привез нас к тому новому зданию нового века на восьмой и…

— Мидтаунские[4] мини-особняки, да, я знаю, — перебивает он.

Я закатываю глаза. Малкольм все знает. Всегда.

— Ты хочешь, чтобы я закончила историю?

— Без разницы.

Он показывает мне продолжать.

— Мама чувствовала себя нехорошо, это означало, что я не могла забрать и позаботиться о ней, поэтому уложила ее спать, и затем…

— Как это выглядит?

— Что именно?

— Вид? Квартира?

— Малкольм! — я щелкаю пальцами перед его лицом. — Ты вообще слушаешь меня? У него моя мама. Теперь скажи мне, что ему нужно от меня.

Он зажимает пальцем ухо.

— Я рядом с тобой. Обязательно кричать?

— Да! — я немного повышаю голос и ударяю его по ноге. — Потому что ты не слушаешь меня.

Малкольм толкает меня назад, я чувствую, что мы как подростки, снова живущие в крошечной двухкомнатной квартире в Куинсе, не слишком далеко от его текущего места, спорящие о том, кто следующий будет первым играть в Sonic. Малкольм являлся именно таким, потому что он всегда был больше, сильнее и противнее меня.

— Разве он не сказал тебе?

— Нет, если бы он это сделал, была бы я здесь, разговаривая с тобой?

Он пожимает плечами.

— Я не знаю. Он связывался со мной, спрашивал, знаю ли я кого-то, кто мог бы справиться с деликатной ситуацией. Я отправил ему несколько человек, они не подошли ни для чего, что он там себе напридумывал и хотел. Ты была последней попыткой.

— Сколько он тебе заплатил?

Он посмотрел вниз на свою обувь, но я успеваю увидеть проблеск жадности в его глазах.

— Сколько? — спрашиваю я снова.

— Сто, — бормочет он.

— Он заплатил тебе сто тысяч долларов, чтобы ты нашел кого-то, кто смог бы выполнить его маленькое дельце? Здесь должно быть что-то большее, — складываю руки пред собой, буравя его взглядом. — Малкольм Джеймс Хеддер, ты скажешь мне правду.

Он опускается вниз по креслу, пока его голова не касается спинки. Выпуская большой вздох, он говорит остальное.

— Я должен быть уверен, что ты не проболтаешься.

— Мы оба знаем, что нет.

Это все еще не имеет смысла. Почему Малкольм? Его работа — небольшие пакеты, насколько я знаю. Не люди.

— У твоей мамы большие проблемы?

Малкольм вздыхает и качает головой.

— А когда у нее их нет? Ты не думала, что нам бы было гораздо лучше без наших мам?

— Прикуси язык, — кричу я. — Я люблю свою маму.

— Таким образом, это — да.

— Это нет, — для меня она не бремя. — Кроме того, она поправится.

— Я не знаю, хорошо это для тебя или нет — продолжать врать самой себе.

Разъяренная тем, куда заходит этот разговор, я вскакиваю со своего стула, но Малкольм появляется раньше, чем я успеваю вырваться через дверь.

Его рука нажимает на дверь, чтобы она снова закрылась, и он бормочет мне в волосы.

— Мне жаль, Тайни. Мне нужны деньги. Я знал, что ты будешь подходящим человеком для задания, потому что тебе они тоже нужны.

— Тогда, мы у него на крючке? — я опираюсь головой о дверь, чувствуя себя немного расстроенной. — Тебе нужны деньги, чтобы оплатить игровой долг, который насобирала твоя мама, а мне, чтобы перебраться в квартиру с лифтом.

— Да, расскажи мне остальную часть всего этого.

Малкольм опирается о дверь, понятно, что я не выберусь отсюда, пока не расскажу ему все подробности. Поэтому я рассказываю ему все. Про зоопарк. Ланч в Эллинге. Про отдельную палату в клинике. Все, кроме того, что Йен смог трахнуть меня дважды своими пальцами. Эту часть я пропускаю…

— Я не очень много знаю о нем, — признает Малкольм. — Раньше, я никогда не делал для него работу. Он обратился ко мне за парой вещей, и какие бы у него не были пристрастия, у меня нет товара, чтобы удовлетворить его потребности.

— До сегодняшнего дня.

— Точно.

На этот раз на его лице показывается что-то более темное, чем жадность. По правде говоря, мне не хочется знать, что именно. Играя со мной, Йен сбивает меня с толку, потому что он не может просто хотеть меня. Ему что-то нужно от меня, но мне предлагают выполнить его задание. Возможно, он не доверяет мне. Сегодня вечером я попытаюсь убедить его, что независимо от того, что он хочет сделать, я никогда не проболтаюсь.

Когда мы выходим, троица в комнате занята, усердно лаская друг друга. Взгляд Малкольма затуманивается. Пора уходить.

Он помогает застегнуть мой шлем и затем сжимает подбородок.

— Будь так осторожна, как только сможешь.

Я направляюсь вдоль реки в центр города, каждый оборот педалей становится все тяжелее и тяжелее, поскольку я становлюсь все ближе к центральным башням. Вина обрушивается, и то же самое происходит с желанием. Интересно, настолько ли ужасно остаться в той квартире? Пока моя мама не поправится. Не то, чтобы я полна морали. В конце концов, я не больше, чем дилер наркотиков на своей второй работе. Разве я не могу подавить свою гордость, чтобы позволить маме спать на кровати с видом на Центральный парк и каждый день ездить на лифте?

Но за какую цену? Что Йен от меня хочет? Неясная информация, которую предоставляет мне Малкольм, не особо меня успокаивает. А сам мужчина? Он раздражающе сдержан.

На улице уже темно, когда я добираюсь до апартаментов. Мне становится интересно, не ушел ли он, но дверь в конце коридора открывается раньше, чем разъезжаются двери лифта. Йен стоит на пороге, руки сложены крест-накрест, а на сжатой челюсти поддергиваются мускулы. Его гнев меня смущает.

— Чего такой встревоженный? — бросаю я, проходя мимо.

Он следует за мной и резко хлопает дверью.

— Твоя мама сказала, что ты приходишь домой в десять, а на часах уже полпервого ночи.

Он хватает мой велосипед, и каждый из нас начинает его дергать в свою сторону. До меня очень быстро доходит, что лучше отпустить, иначе я просто окажусь на полу. Сдаваясь, выпускаю металлическую раму из рук и наблюдаю, как Йен вешает его на стену.

— А тебе какое дело? Ты, может, и похитил мою маму, но ты мне не указ… — осознавая, что весь его вид говорит об обратном, я делаю паузу, после чего более сдержанным тоном спрашиваю:

— Кстати, как она?

— Она уже спит, хотя и беспокоилась. Ей не нравится, что ты работаешь на Малкольма, — голос Йена звучит страдальчески, будто для него говорить нормальным тоном — непосильная задача. Я же из-за этого ощущаю толику удовольствия. — Мы звонили.

— В районе десяти зарядка на телефоне села. А вы, похоже, неплохо поладили.

Направляюсь на кухню и сразу же в поисках еды начинаю рыться в холодильнике, где полным-полно фруктов и овощей, но нет и намека на вчерашнюю великолепную тайскую кухню.

— А где остатки?

— Остатки? — не понимая, спрашивает он.

Мой желудок недовольно урчит, напоминая, что у меня уже давно не было крошки во рту.

— Ну, остатки тайской еды, которую ты заказывал?

Вопрос определенно сбивает Йена с толку.

— Зачем тебе старая тайская еда? В этом здании отличный сервис, тут есть шеф-повар, работающий двадцать четыре часа в сутки, — заявляет он, вытаскивая свой телефон. — Итак, что желаете на ужин?

Я, наконец, замечаю, что он избавился от своего мятого костюма и теперь стоит босой, одетый в джинсы и голубую футболку, настолько изношенную, что она больше напоминает белую.

«Еда, Тайни».

Желудок снова урчит.

— Сэндвич с запеченным сыром и томатный суп.

С приподнятыми от удивления бровями он все же делает заказ.

«Что за удивительное место?!»

Я подхожу к окну и смотрю на темный парк. Без солнечного света плотная листва выглядит довольно жутко.

— Как ты все это объяснил? — спрашиваю я, кивая головой в сторону гостиной. Мама, скорей всего, задала кучу вопросов об отдельной палате, девушке-волонтере и этой великолепной квартире с видом на Центральный парк.

— Сказал, что ты оказала мне услугу, — отвечает он, присоединяясь ко мне возле окна, — что это место уже несколько месяцев пустовало, а я придерживаю его лишь в качестве одолжения, пока не заселится хотя бы половина здания.

— Так продай ее.

— Продам. Вообще, риэлтор сегодня заходил, и он даже с твоей мамой познакомился. Она пообещала ему содержать квартиру в чистоте, и что, как только понадобится, вы освободите ее. Софи поняла, что апартаменты будет легче продать, если покупатели увидят, что в ней живут люди, нежели пытаться толкнуть абсолютно пустое и стерильное место, которое нельзя сбыть по каким-либо непонятным причинам.

— Ясно! — вполне разумные объяснения. — Полагаю, мне не стоит привыкать. И на сколько мы можем задержаться? — интересуюсь я, стараясь звучать не слишком разочарованной. То есть я провела весь день, пытаясь найти оправдание, дабы принять столь щедрое предложение, лишь только для того, чтобы узнать, что нас скоро отсюда вышвырнут.

Я отворачиваюсь от окна и задерживаюсь взглядом на мраморной столешнице и сверкающей белой стеклянной посуде. Здесь все настолько элегантное, что даже нержавеющая сталь была бы не к месту.

— Пока не найдешь свой собственный угол. С теми деньгами, что заплачу я, и теми, что будешь получать от Малкольма, тебе, скорей всего, удастся подобрать что-то нормальное и безопасное в отличие от той комнаты, где вы живете сейчас.

В это время в дверь звонят, и Йен уходит за моей едой. Не проходит и пятнадцати минут.

«Вот это сервис!»

— И зачем тебе эта подстраховка? — спрашиваю я, откусывая огромный кусок вкуснейшего сэндвича, после чего в мгновение ока съедаю половину.

— Боже, Тайни! Но почему ты во всем ищешь подвох? — он проводит рукой по волосам, которые выглядят, словно совсем недавно проиграли битву подушке.

— Боже, Йен! А с чего все должно быть по-твоему?

— Потому что так лучше.

Он наклоняется вперед и откусывает вторую половину сэндвича. Я бью его по руке, после чего Йен отступает, слизывая сыр с большого пальца. От этого вида у меня теплеет внизу живота.

— Какие мы самонадеянные!

Он лишь улыбается в ответ и указывает мне на тарелку; я доедаю в тишине. Откинувшись в кресле, я потягиваюсь и глажу свой живот, после чего рассеянно проговариваю:

— Я собираюсь выспаться сегодня.

Йен издает звук, что-то среднее между хрипом и кашлем:

— Очень на это надеюсь.

— Одна, — выдаю я, с укором глядя на него. — Но я хочу, чтобы ты объяснил мне, почему я вдруг стала сотрудником «Керр Индастриз». Ты, что, серьезно? Я думала, та работа не касается дел компании.

Вместо ответа на свой вопрос слышу другой:

— Как много у тебя было парней?

Столь нелогичное продолжение нашего разговора выбивает меня из колеи, поэтому мой ответ вырывается прежде, чем я могу остановить его:

— Всего несколько.

— А бывало ли у тебя такое чувство интуитивного притяжения, что ты не могла не думать о них? Настолько сильное, что они отвлекали бы тебя от важных встреч и деловых сделок, свиданий с другими людьми?

Мысль о наличии «других людей» обжигает мне горло будто кислотой, но у меня нет права ревновать Йена к другой женщине.

— То есть, ты хочешь сказать, что мой вид в шортах из спандекса постоянно отвлекает тебя?

— Возможно. А может это постоянное притяжение возникает потому что, чем больше я узнаю тебя, тем больше ты меня интригуешь.

Положив локти на стол и скрестив пальцы, Йен наклоняется ко мне.

— Тем самым бросая тебе вызов? — спрашиваю я, закатывая глаза и пытаясь сдержать смех, так как серьезный Йен является наибольшей угрозой для моего самоконтроля. Намного легче злиться на него, перечисляя все его диктаторские замашки в попытке контролировать меня. — Это же самая заезженная фраза пикаперов.

— Ты хоть знаешь, сколько человек на данный момент говорит мне «нет»? Пять. И никто из них со мной не спит. Не стану рассказывать печальных историй о том, как сложно встретить женщину, потому что вся соль не в этом. Вызов — это значит найти ту единственную, которая больше заинтересована в других вещах, чем в тех, что я могу ей дать.

— Серьезно? Только лишь из-за того, что ты рискуешь всем, чтобы получить свой доход. Очнись! Единственная причина, почему я здесь, — обвожу взглядом квартиру, — это деньги.

— Если бы я хоть на мгновение так подумал, тебя бы здесь не было, — возражает он.

— Думаю, твой член тебя обманул. Мои принципы не столь важны, когда дело касается денег.

— Отлично, — нетерпеливо отвечает Йен. Он разгибает пальцы так, словно хочет понять, как сильно они смогут сжать мою шею. — И что ты сделаешь ради денег? Как на счет того, чтобы подойти и сделать мне минет?

— Сколько? — вдруг опрометчиво спрашиваю я.

Его зеленые глаза загораются от гнева. Или от желания? Я точно не знаю, но выяснять совсем не хочется.

— А сколько просишь? — с презрением интересуется Йен.

Похоже, мы играем в вербальные «гляделки»: ни один из нас независимо от надвигающейся боли не собирается отклоняться от глупой намеченной цели.

Мы пристально всматриваемся друг в друга, воздух вокруг нас накален настолько, что я удивлена, почему еще ничего не взорвалось. Я начинаю подниматься со стула, а он садится и откидывается назад, широко расставляя свои накаченные ноги. Мы серьезно сделаем это? Я задерживаю дыхание и опускаюсь на колени между его ног. Наши глаза неотрывно смотрят друг на друга, и, хотя по ним я не могу прочесть его мысли, он в моих, наверное, видит лишь неверие.

В момент, когда мои руки касаются его коленей и начинают медленно скользить вверх по одетым в джинсы ногам, ко мне приходит осознание: как бы я его не хотела, но этот акт лишит нас всех шансов на что-то более чувственное и значимое. Вот она — та самая грань, которую я собираюсь пересечь, ведь если он заплатит мне за секс, я никогда не буду чувствовать себя равной ему. И я даже не уверена, что мои действия хоть как-то сексуальны.

Я понимаю — это борьба за контроль, но не отступлю, а если он решит продолжить и заплатит мне как шлюхе, значит, на этом всё. Возможно, после всего случившегося мы еще пару раз переспим, но это будет не более чем перепихон, и уж точно не то великое притяжение, о котором он недавно говорил. Да, может быть, я глупа, раз считаю, что его фразы — это отрепетированные подкаты, придуманные лишь для того, чтобы заставить меня сбросить свои трусики и прыгнуть к нему в постель.

И теперь, когда я стою на коленях, а мои руки на его бедрах подбираются все ближе к молнии, мне становится интересно, почему я вообще решила принять этот вызов. Я не добьюсь победы, так же как и нежности. О приятном тоже можно забыть, ведь всем правят лишь меркантильные чувства. Но я, кажется, не могу остановиться от затеи обидеть нас. Вдруг мне в лицо бьет вода, которая стекает мне на руки и его джинсы.

С приглушенным проклятием он наклоняется и, поднимая меня, сажает к себе на колени. Зарывшись головой в изгиб моей шеи, Йен одной рукой обхватывает меня за талию и притягивает к себе, а другой проводит по волосам, ладонью накрывая мой затылок.

— Не надо, не проси, — выдыхает он. — Я отдам их просто так.

Наслаждаясь его крепким телом, я обнимаю его в ответ и тихо вытираю слезы о его футболку. Мы оба понимаем, почему он останавливается.

Думаю, он — чудовище, но хочет стать только моим чудовищем, и я точно не ошибусь, если скажу, что приручила его. И вот мы сидим здесь — я на его коленях в его крепких объятиях — кажется, довольно долго, пока он не прижимает губы к моей шее. Решая, что хватит меня ругать за столь поздний приход, он поднимает меня на руки и несет в спальню. Возможно, он чувствует, что я ослабла, и мне пора поспать.

— Я, если что, умею ходить.

— Как и я, — начинает он меня слегка покачивать, будто я пушинка, хотя это не так. — Разве не замечательно, что мы оба физически здоровы?

Он кидает меня на кровать и начинает раздеваться.

Я устала, но пока не теряю бдительности.

— Стой! — останавливая, поднимаю руку.

На мгновение он замирает, но после пожимает плечами и полностью снимает футболку. В свете лампы его широкая грудь кажется позолоченной, почти янтарной. Будто следишь, как оживает древняя каменная статуя, и мне требуется слишком много усилий, чтобы не протянуть руку и не погладить участок волос на его груди и, следуя за сокровищами вниз, не коснуться края его изношенных джинсов. Когда он начинает расстегивать брюки, я словно пробуждаюсь от своего чувственного ступора.

— Что ты делаешь?

— Готовлюсь ко сну, — отвечает он непреклонно.

— Здесь? — задаю тупой вопрос.

— Да, — заявляет Йен, продолжая снимать джинсы. Он остается в серо-синих шелковых боксерах, облегающих его мужское достоинство. Он слегка возбужден, а формы, скрытые тканью, выглядят огромными. То ли от волнения, то ли от трепета, но, скорей всего, от того и другого, чувствую, как сжимается моя вагина.

— Обычно я сплю нагишом, но учитывая, что за этот долгий день мы оба устали, останусь в трусах.

— Ты не можешь лечь со мной, — слышу собственный писк. — Я к этому не готова.

— Мы просто будем спать, зайчонок, и ничего больше, — говорит он и направляется в ванную.

— Но… — умолкаю я. — Это все из-за того, что случилось недавно?

— Нет. — Он выходит из ванной с зубной щеткой во рту и, несмотря на пену и воду, договаривает:

— Я и так планировал сегодня спать вместе с тобой, — он исчезает, и я слышу, как он сплевывает и все смывает. — Если честно, я хотел бы продолжить с того момента, где мы остановились, но сейчас слишком поздно, а нам рано вставать.

Дверь закрывается, и до меня доходят звуки смывающегося туалета и воды из крана. Похоже, он закончил все свои ночные дела, связанные с чисткой зубов и походом по-маленькому. Мужчины. Как же все несправедливо.

Откидывая одеяло, он хлопает меня по заднице.

— Не огорчайся, зайчонок. Я планирую трахнуть тебя до наступления завтрашнего рассвета.

Словно оскорбленная девственница я выскакиваю из постели и прячусь в ванной. Здесь, по крайней мере, не ощущается его присутствие, а я слишком устала и поэтому сдаюсь. На мраморной стойке расположены все мои средства личной гигиены, начиная от мыла для лица и заканчивая моим тональным и увлажняющим кремами. Мой индикатор гнева настолько перегружен, что при виде всей этой косметики я лишь вздыхаю. Начинаю заниматься своими ночными делами, и они более продолжительны, чем у Йена. Я, наконец, выбираюсь из облегающего все тело спандекса. Душ принимать уже поздно, так что я просто хватаю мочалку и мою подмышки, а затем протираю между ног. Понимая, что забыла взять пижаму — старую, огромных размеров фирменную футболку команды «Giants», которую я стащила из дома Малкольма — я оборачиваюсь в полотенце и появляюсь перед Йеном.

— Где моя одежда?

— Возле ванной комнаты есть шкаф. Скорее всего, там. — Опираясь на одну руку, он наклоняется, и одеяло сползает, открывая его идеальную грудь. — Или ты можешь надеть это.

Он кидает мне голубую футболку, в которой был. Инстинктивно ловлю ее и подношу к носу, глубоко вдыхая запах Йена Керра. Господи, он пахнет великолепно. Наши взгляды пересекаются, и в его глазах таится дикое свечение.

— Надень футболку, Тайни, — слышу командный тон, и на этот раз моя реакция полна страсти.

Я представляю, как в этой спальне он приказывает мне сделать все, что хочет, и мне это нравится. Я отступаю назад в ванную и, глубоко дыша, прислоняюсь к двери. Ощущение, что он касается меня одними лишь словами. Несмотря на внутренние протесты я натягиваю футболку.

Когда я забираюсь к нему в постель, он не говорит ни слова. Я замечаю, что он спит на правой стороне кровати, поближе к двери. Как только моя спина касается матраса, я издаю возглас облегчения.

— Как давно это было?

— Несколько месяцев назад.

— И кем он был? — ворчливо спрашивает он.

— Кем был кто?

— Парень, с которым ты спала несколько месяцев назад.

Звучит, будто он говорит сквозь сжатые зубы. Когда я смотрю на него, уже слишком темно, чтобы понять, открыты ли его глаза.

— О чем ты говоришь?

— А что ты пыталась сказать, произнося эти «несколько месяцев»?

— Что прошло именно столько с момента, как я спала на чем-то еще, не считая своего выдвижного дивана. — Качаю я головой. — А как давно это было у тебя?

— Я сплю на нормальной кровати каждую ночь, зайчонок, — говорит он с долей насмешки.

— Ха-ха! Супер! — я переворачиваюсь на другую сторону и взбиваю подушку. — Учти, я в семье — единственный ребенок, поэтому ненавижу делиться.

— Ты тоже запомни, — произносит он, — мне не нравится идея, что ты будешь спать с кем-то еще.

У меня не получается сразу же уснуть, потому что чувствовать в кровати рядом с собой мужчину, по крайней мере, странно. Я с трудом засыпала рядом с Колином, моим единственным серьезным увлечением, а те несколько случайных перепихонов после него никогда не настраивали на сон. Спать с кем-то может быть более интимным, чем трахаться.

— Вообще?

— Вообще, — заявляет он хриплым голосом, понимая, о чем идет речь.

— И под этим подразумевается долгий период или же причуды богача продолжительностью, например, в шесть месяцев?

Он тихо смеется.

— Ты сама определяешь длительность своего комфорта, зайчонок.

— Все никак не могу решить: «зайчонок» — это ласковое обращение или попытка оскорбления?

— Ласковое обращение.

— А иногда слышится как оскорбление. Мне тоже нужно придумать для тебя прозвище.

— Я полагал, что это — Брюс Уэйн.

Йен перекатывается на мою сторону и начинает гладить меня по спине. Его рука пробирается под футболку, слегка касаясь моих лопаток, затем спускается вниз по позвоночнику и вновь скользит наверх. Ощущения настолько приятны и были бы не столь сексуальны, если бы не эрекция с размером Эмпайр-Стейт-Билдинг, прижимающаяся к моей пятой точке.

— Это точно не оскорбление.

— Ты права. Мне нравится, когда меня сравнивают с супергероем.

— Но ты зовешь меня «зайчонок», в этом нет ничего крутого или суперского.

— Ты выглядела как испуганный зайчонок в день нашего знакомства, там, перед магазином париков. И хотела пойти со мной, но побоялась, а потом просто запрыгнула на свой велик и была такова, — его голос звучит слишком самоуверенно, но я, если честно, уже устала. Ощущать его руки, которые смывают всю боль после долгих поездок на велосипеде, настолько приятно, что совсем не хочется этому сопротивляться. — Мне нравится чувствовать себя Брюсом Уэйном, и я должен признаться, что всегда хотел бэтмобиль.

— И ты не можешь купить его, учитывая, сколько у тебя денег?

— К сожалению, нет. Нынешние технологии не столь продвинуты.

— То есть, если однажды у меня в руках окажется куча денег, то идеальным подарком для человека, у которого есть все, будет бэтмобиль?

— И не забудь про дворецкого. Я хочу своего Альфреда. Стив уж точно не Альфред.

— В следующий раз обязательно передам это Стиву, — я едва ли выговариваю слова, так как с каждым движением его руки все глубже проваливаюсь в сон.

— Обязательно скажи ему. А также передай мое пожелание видеть его одетым как дворецкий и говорящим мне «сэр».

— Считаешь, он изменит свое поведение?

— Да, думаю, он перестанет быть большим болваном.

— Если он тебе не нравится, то зачем нанимать его?

— Кто сказал, что он мне не нравится? — Йен поудобнее устраивается рядом со мной. Я чувствую его крепкую грудь за спиной и огромный член, который плотнее прижимается к моей заднице. Одной рукой он обхватывает меня за талию, тяжелые ноги скользят по моим — я прижата к матрасу словно бабочка. — Я чертовски обожаю Стива, но у него всего две эмоциональные установки: стоическая* и менее стоическая.

Его легкий смех касается моих волос. Засыпая, будучи укутанной в его тело, я тихо шепчу:

— Я тебя не понимаю.

— Давай я расскажу тебе небольшую сказку на ночь, зайчонок. Давным-давно я был в Японии и там обнаружил компанию по производству пластмассы. Я понял сразу же после первого обхода этой компании, что хочу заполучить ее. Они производили пластмассу, используя чистую энергию и более безопасным способом, до которого я вряд ли бы додумался. Я умолял, упрашивал и, в конце концов, на своих условиях выкупил ее. Это было одним из самых лучших решений в моей жизни, и я смог достичь желаемого за один день. — Он еще крепче прижимает меня к себе. — Вот так я устроен. Кстати, я не был с женщиной с тех пор, как увидел тебя на улице.

И тогда я полностью проваливаюсь в сон. Его слова крутятся в моей голове, пока я засыпаю, но я не могу понять их значения, хоть и знаю, что это нечто важное.

Я просыпаюсь разгоряченной и возбужденной. Ощущаю, как два пальца между моих ног выводят круги по кружеву моих трусиков, а к спине прижато обжигающе горячее мужское тело.

— Я думала, у нас не будет секса до вечера, — выговариваю я в стиле Мэрилин Монро — с сексуальным придыханием.

— Так и есть. — Но его пальцы утверждают обратное: они все кружатся и надавливают. Я отклоняюсь назад и чувствую выпуклость на своей заднице.

— Но это похоже на секс.

Хотя все это напоминает слишком тяжелую и долгую игру, и, несмотря на недавнюю ссору и отсутствие уверенности того, что же Йен на самом деле от меня хочет, довольно трудно сконцентрироваться на чем-то еще, кроме как на тех чувствах, которые вызывают его простые движения.

— Нет, вот это похоже на секс.

На последнем слове кончиками пальцев он скользит в меня, но ткань белья не дает ему пробиться дальше. Недовольно вздыхая, я раскрываю ноги в надежде на более глубокое проникновение. Он же здесь, рядом со мной, так почему бы им не воспользоваться?

Откидывая мою левую ногу на свое бедро, Йен убирает ткань в сторону и медленно погружает два пальца внутрь меня, пока я не чувствую его ладонь, накрывающую мой клитор. Его рука практически неподвижна, а ладонь лежит на моей чувствительной горошине, в то время как его пальцы хозяйничают внутри меня, пока не находят тот мягкий кусочек плоти, что заставляет меня громко выдохнуть.

— Значит, здесь?

Этот вопрос не требует ответа — по крайней мере, словесного. Мое тело само говорит ему, что он касается там, где нужно. Мои бедра тянутся к его руке, и, когда он опускает голову, чтобы дотронуться до моего уха, я притягиваю его голову ближе. Меня не волнует, удобно ли ему. Я не слишком сильно потянула его за волосы? А ногти моей правой руки, спускаясь вниз по его руке, не слишком сильно вонзились ему в кожу? Плевать.

Я тону в море наслаждения, и мне совсем не хочется из него выплывать.

— Это еще не все, — шепчет он, переворачивая меня на живот. Его пальцы выходят из меня, и из моих уст слышится возглас протеста, приглушенный подушками. Даже если бы я громче закричала, не думаю, что он бы остановился. Он снимает с меня влажные трусики и подкладывает под меня подушку. Затем его рот оказывается там, где до этого находились его пальцы. Его широкие плечи разводят мои бедра, а язык погружается в меня. Я благодарна, что есть подушка, так как я начинаю слышать свои собственные стоны.

— Да, вот так. Боже! Пожалуйста, быстрее.

Но мои просьбы игнорируются. У него свой ритм. Его язык нападает на мой клитор, в то время как два пальца проникают в меня, кружа и ища, пока не задевают то самое местечко, которое он ранее обнаружил. Найдя его, он начинает безжалостно трахать меня пальцами, при этом обсасывая, облизывая и играя своим языком. Внутри меня нарастает напряжение, заставляя пальцы на ногах поджиматься, и вынуждая меня схватиться за матрас.

Между своих ног слышу его стоны наслаждения — будто он получает от облизывания больше, чем я, хотя именно я являюсь той, кто довольствуется его искусным языком и пальцами.

Но каждый раз, когда я почти достигаю оргазма, он спускает меня с небес на землю, замедляя темп и неспешно двигая пальцами, в отличие от быстрых толчков мгновениями ранее.

— Ты меня убиваешь, — задыхаясь, выпаливаю я.

— Надеюсь, что нет, — в этих словах так много самодовольного веселья, что, если бы я не лежала на животе с головой Йена между ног, то ударила бы его. Но он знает — я слишком возбуждена, чтобы ответить ему.

— Прекрати надо мной издеваться, — умоляю я, и, решая, что ему нужно больше поощрения, четко формулирую то, что хочу:

— Я хочу почувствовать твой огромный и горячий член внутри себя. Хочу, чтобы ты быстро и жестко трахнул меня.

Его пальцы сжимаются, и он начинает стонать, но вместо того, чтобы подняться и войти в меня, Йен хлопает меня по заднице. Мне слишком тяжело оставаться безучастной, но из-за своего перевозбуждения все, на что я способна — приподнять свою пятую точку выше в стиле «Пожалуйста, сэр, можно еще раз?». Это движение заставляет его увеличить темп, и вскоре я настолько теряю голову, что уже не помню, что это не член внутри меня, а его магический язык между моих ног.

Будучи в отчаянии и испытывая желание, я разворачиваюсь на подушке и поочередно то приказываю, то умоляю:

— Не останавливайся. Пожалуйста, только не останавливайся.

А он и не собирается. Он безжалостен в своем нападении, будто ему даже воздуха не нужно. Его рот прижат к моему телу, а язык издевается над моим клитором. Я чувствую, как его мозолистые пальцы бьются по моим опухшим внутренним стенкам. С каждым скольжением туда-сюда, он трет крайнюю плоть, заставляя все тело сжиматься. А затем, ускоряясь до тех пор, пока объединенные усилия его сосущего рта и двигающихся пальцев не воспроизводят какофонию звуков и света, взрывающуюся в моей голове, что я полностью теряюсь в накрывших меня чувствах.

Он приподнимается надо мной, но его пальцы не двигаются. Он обхватывает меня, стараясь сдержать мой оргазм как можно дольше.

— Я так сильно хочу тебя трахнуть, Тайни, — его хриплый голос вызывает мурашки по всему телу. — Но мне, по крайней мере, нужно часов восемь, чтобы нас не прерывали, — мурашки превращаются в дрожь.

Йен обнимает меня, поглаживая пальцами мою спину и спускаясь по рукам к бедрам, чтобы попытаться успокоить мои расшатанные нервы. Через несколько минут умиротворения он поднимается с кровати, шлепая меня по заду.

— Жаль, что нам обоим нужно идти на работу.

Я перекатываюсь и наблюдаю, как он потягивается рядом с кроватью. Его эрекция качается прямо передо мной, становясь бордовой от притока крови.

— А что насчет тебя? — внезапно хочу почувствовать его вкус. Становясь на колени, я перегибаюсь через край кровати и беру его за руку. — Ты не уйдешь в таком состоянии, может случиться сердечный приступ, а я волнуюсь за старших.

Он смотрит на меня с интересом, после чего подставляет свою спину.

— Взбирайся, и ты сможешь позаботиться обо мне в душе.

Если короче описать ванную комнату, то она переполнена паром и декоративной плиткой. Йен большую часть времени целует меня, пока я поглаживаю его. Когда его руки касаются моего лица, он начинает ласкать меня своим ртом и языком, тем самым доказывая, что раньше меня по-настоящему никто не целовал.

Мне не достаточно просто обнимать его, особенно когда его плоть пульсирует между моих ладоней. Я хочу взять ее в рот. Я хочу узнать ее вкус и запах, обхват и длину. Я хочу узнать все.

В этот раз, когда я скольжу вниз, он меня не останавливает. Кафель достаточно теплый, а из-за горячей воды, обливающей нас, поднимается пар. Йен бросает мне тонкое полотенце, и я подкладываю его под колени. Капли воды падают на его твердый живот и остаются на волосках, окружающих его толстую и тяжелую эрекцию. Головка резко приподнимается и следует за моим языком, пока я нежно облизываю головку члена и вожу языком по ее краям.

Руки Йена опускаются вниз, чтобы убрать мои волосы, и когда я смотрю вверх сквозь ресницы, то вижу его закрытые глаза и то, как он тяжело дышит. В конце концов я беру член в рот. Он толстый, и мои губы полностью растягиваются. Его рука скользит вниз по моим волосам и гладит мою челюсть, после чего он хватает мою голову, придерживая за подбородок, и начинает неглубоко двигаться взад-вперед.

— Я у тебя во рту, — слышу над собой его голос. — Я чувствую свой член внутри тебя. Твои губы растянуты, и ты едва ли можешь полностью его заглотить, не так ли?

Я бы кивнула, если бы не его крепкие руки, схватившие мой подбородок.

— Если я тебя сейчас коснусь, то насколько мокрой ты будешь? — спрашивает он. — И будет ли это влага от душа или твоя собственная, что стекает вниз по бедрам?

Последние слова слышны вместе с рыком, и я не могу сдержать стона от того, что он выскальзывает. Его подтянутый живот сжимается из-за его частого дыхания и попыток контролировать себя. Я хватаю Йена за бедра для равновесия, и мои ногти вонзаются ему в кожу.

— Прямо сейчас ты выглядишь, как чертова богиня, — продолжает он. — Жарче, чем августовское солнце в пустыне. Я хочу проникнуть глубже. Возьмешь его полностью?

Я киваю, языком касаясь основания его члена. Он медленно толкается в мою заднюю стенку. Я давлюсь, а затем заглатываю его, чувствуя набухшую головку в своем горле.

— Откройся мне, — говорит он, поглаживая пальцами мою шею, чтобы ему было легче протолкнуться вниз по моей узкой глотке. — Боже, зайчонок, — громко выдыхает он, — это нереально круто. Так хорошо.

Он резко выходит, сжимая бедра, затем вновь скользит внутрь. В этот раз мне легче, я готова к его полноте и жажду его вкуса. В этот раз он проникает так глубоко, что жесткие волосы на его лобке щекочут мне нос. Его руки, расположенные по обеим сторонам моего лица, время от времени откидывают мои волосы назад. Я чувствую, как мое горячее возбуждение струится по ноге, оно более густое и вязкое, нежели вода. Я поглощаю Йена, поедая его сущность и вбирая его внутрь так, как никогда себе не представляла возможным.

С его руками вокруг моего лица и шеи и его твердой длиной в горле я целиком и полностью его. Его член скользит вдоль мягких тканей моей глотки. Я чувствую пупырышки своего языка и его крепкую хватку на моем подбородке. Весь мой мир — это его член и пальцы, его запах и вкус.

Я опускаю свою руку на клитор и начинаю яростно его тереть, не заботясь о равновесии. Йен удерживает меня. Он входит не так глубоко, и его движения лишены постоянного и четкого контроля.

— Я сейчас кончу, — стискивая зубы, выговаривает он. Думаю, что он попытается оттолкнуть меня, но я наклоняюсь вперед и открываю свой рот так широко, насколько это возможно. Хочу испить его до конца. Слышится крик, и Йена накрывает волна экстаза, густая и липкая струя семени наполняет мой рот. Ее так много, что она попадает мне на руки и лицо, и очень сложно определить, где заканчивается мыло и начинаются признаки оргазма. Я слизываю столько, сколько могу, прежде чем вода начинает смывать остатки спермы.

Йен поднимает меня, и, прижимая к себе, целует, совершенно не волнуясь, что пробует себя на вкус. Его ловкий язык терзает мой.

— Я хочу быть внутри тебя. Сегодня вечером, Тайни, я тебя отымею.

— Да, Йен, конечно, — постанываю я между поцелуями.

Его пальцы вновь проскальзывают в меня, подводя к тому, что охватывает мое тело, пока я ему отсасывала. Ему нужна лишь минута, чтобы довести меня до оргазма.

— Господи, зайчонок.

Его глаза темнеют, а дыхание ускоряется, и на мгновение мне кажется, что он оттрахает меня прямо здесь в душе. Но в тот короткий момент, когда я была перед ним на коленях, самоконтроль Йена управляет им более жестко, чем у гвардейцев Букингемского дворца, которые никогда не улыбаются. Вместо этого, он опускает меня на пол, нежно целуя, а затем выталкивает из душа. Пока я оборачиваюсь в полотенце, он включает холодную воду и смотрит на меня с желанием. Клянусь, что от его жаркого взгляда поднимается пар.

Я должна отвернуться, прежде чем сгорю. Он дарит мне кривую улыбку и заканчивает с душем.

— Можешь оставить свой велосипед у швейцара, они присмотрят за ним, — произносит он, одеваясь. Я стараюсь не заострять внимание на том, что его костюмы хранятся в том же шкафу, что мои джинсы и велоодежда. Я слишком туплю, дабы спросить его, что это все значит — по большей части, потому что не знаю, какой хочу услышать ответ.

— А они не подумают, что это странно?

— Им платят достаточно, чтобы они могли говорить, лишь как ты красива, и что езда на велосипеде — это хорошее увлечение, — говоря это, Йен быстро приближается ко мне. Прошлой ночью я поняла смысл рассказанной им истории. Он обожает принимать поспешные решения, полностью доверяя им, но я не какое-то там предприятие.

— Ты все еще владеешь той пластмассовой компанией? — спрашиваю его.

— Значит, ты все слышала? — его глаза отрываются от зеркала и смотрят на меня, после чего взгляд вновь возвращается к отражению. Его воротник приподнят, и он достаточно ловко и умело завязывает широкий край галстука вокруг тонкого. Я не сразу понимаю, как справиться с этим нашейным аксессуаром, поэтому эти его движения увлекают меня. За какие-то тридцать секунд его галстук завязан, а воротник опущен. — Да, я все еще владелец. Это очень прибыльное предприятие. Может, ты о нем даже слышала, — и он говорит название компании, которая, как я думала, занимается производством шампуня.

— Погоди, они разве делают пластмассу?

— Делали, когда я ее покупал. Теперь это многопрофильное предприятие. Поможешь? — в его руках я замечаю две жемчужные запонки, больше напоминающие женские. На крепкой мужской ладони они выглядят довольно необычно, хотя и идеально сочетаются с галстуком розоватого оттенка.

— Сам выбирал? — спрашиваю, тыкая указательным пальцем в галстук.

Он смотрит вниз.

— Нет, личный стилист-консультант.

— У нее отличный вкус, — недовольно отмечаю я — хотя учитывая, какие непонятные чувства я испытываю к Йену, подобная реакция на его слова меня слегка смущает. Мысль о другой женщине, одевающей его, в некотором роде волнует меня, ведь она знает о нем то, что мне неведомо, а может у нее с ним более долгие и личные отношения.

— Это он, — говорит он и касается моего носа, — но мне нравится твоя ревность. Она дарит мне надежду.

Когда он садится на край кровати, чтобы обуться, я надеваю новые трусики, шорты из спандекса, спортивный топ и футболку.

— Как бы мне не хотелось остаться здесь и провести с тобой весь день, нужно кое с кем встретиться.

— Чтобы разорить людей? — шучу я.

Он на мгновение прекращает завязывать шнурки.

— Чтобы разорить людей.

Он быстро целует меня в лоб, а быстро — потому что ему нужно уходить. Надо будет здесь наклеить стикер со словами «Место посадки Йена». И вдруг он исчезает в водовороте сделанной на заказ тончайшей шерсти и обуви ручной работы.

Когда я ухожу, мама все еще спит. Занимаюсь тремя доставками, о которых попросил Малкольм, но мои мысли все еще возвращаются к душевой кабине. Весь день я влажная, и не только потому, что потею.

Где-то в полдень звонит мама, отвлекая меня от мыслей о Йене.

— Привет, секси-мама! Что готовим? — с легкостью задаю вопрос.

— Родная, какое прекрасное место! Клянусь, я могу видеть абсолютно все, что творится в парке, — восклицает она. — Этот Йен такой милый мальчик.

Ладно, пусть мама называет его мальчиком. Вот дерьмо! Мне ведь даже неизвестно, сколько ему лет, какое у него второе имя, хотя я живу в квартире, за которую он платит, а моя одежда находится в том же шкафу, что и его. Мне интересно, что же тогда происходит в том чертовом лофте в районе Мит Пэкинг — том самом, где камеры, словно живые существа.

— Да, только не слишком привыкай, — предупреждаю я.

— Ты знала, что здесь есть консьерж? Ощущение, будто мы остановились в роскошном отеле! — продолжает она восхищаться, будто и не было никакого предупреждения. С каждым комплиментом моя уверенность забрать ее оттуда и вернуться в нашу квартирку на пятом этаже повышается. Это моя гордость пытается заставить меня от всего отказаться.

— Это неплохое место, — скупо отвечаю я.

— Поверить не могу, что он не может продать его. Интересно, может, в здании было совершено преступление? — начинает мама обдумывать все причины, почему этот дом потерял свою привлекательность. — Здесь, конечно, холодно, кроме моей комнаты, а кровать в твоей спальне слишком огромная, и она занимает много места. Ему определенно нужно пригласить дизайнера.

— Так и передам ему в следующий раз, когда увижу.

Мама вешает трубку, и я мгновение смотрю в телефон. Я ни за что не смогу сейчас съехать.

Часть меня радуется этому, но ведь есть еще моя дурацкая и глупая часть. Та самая, которая не сможет понять, когда он потеряет свой интерес ко мне. Та, что будет неделями рыдать в подушку, когда он просто исчезнет.

Я почти заканчиваю починку шины, когда начинает играть песня Тома Петти «Room at the Top».

— Алло? — отвечаю я неуверенно, вытирая масляный гудрон с пальцев. Слава Богу, что есть Bluetooth-наушники!

— Зайчонок, — низкий баритон Йена проскальзывает в мое ухо и устремляется прямиком в живот.

— Это звонок по работе или так?

— Ты всегда проводишь свое время, разъезжая на велике и погрузившись в раздумья? Пора с этим покончить и сделать что-то еще, что займет твой живой ум.

— У меня нет времени на размышления. Я слишком занята, пытаясь объехать такси, которые видят в велосипедах угрозу.

По правде говоря, я грежу наяву. Я мечтаю о здоровой маме. О том, чтобы завести семью. О том, как читаю книги своим детям. Они были бы умны и поступили бы в Гарвард или Принстон, а когда закончили бы учебу, я бы гордо улыбалась посреди толпы. Они стали бы учеными, адвокатами или писателями. Они бы не были мной и ни за что не взялись бы за работу, где не нужны навыки чтения и письма. Но Йену об этом я ничего не скажу.

— Спасибо, что успокоила, — говорит он сухо. — К сожалению, меня не будет на этой неделе, чтобы присмотреть за тобой. Мне нужно уехать в Сиэтл и получше изучить одно возможное предприятие. Производство портативной военной техники. Что думаешь?

— А Тони Старк купил бы его?

Он смеется.

— Мне теперь по этим критериям выбирать, во что вкладывать свои инвестиции?

— Думаю, да. Ты не настолько успешен, как он. Никогда не видела тебя в чем-то, кроме тех архаичных костюмов. На дворе двадцать первый век.

— Я уже давно признал, что у меня плохо со вкусом касательно выбора одежды. Поэтому и плачу работнику, делающему покупки вместо меня.

— Как, например, покупка нижнего белья?

— Это самое лучшее, на что я могу потратить деньги, — его голос хрипит, и моя слабая и уязвимая часть отвечает легким ударом сердца и пульсацией между ног.

На заднем плане слышу шуршание, и приятный голос объявляет о посадке на рейс.

— Мне пора идти, Тайни. Вернусь к пятнице. Надеюсь, ты останешься в Централ-Тауэрс до моего возращения?

— Скорей всего. Сейчас не время перевозить маму.

— Не стоит грустить. Кстати, у меня для тебя задание. В пятницу в семь вечера ты должна приехать в «Ред-Дор-Спа» на Пятой авеню. Сделаешь это?

— Конечно. Но зачем?

— В этом спа-салоне займутся тобой. Не забудь, в семь. Я заберу тебя в десять, и мы отправимся на твое задание. В «Аквариум». Это… — делает он паузу, пытаясь подобрать слово, — такое пристанище акул. И я хочу, чтобы ты была в полной боевой готовности.

— Ясно. Это ради того дела?

— Да. Собирался все рассказать сегодня вечером, но, похоже, не судьба. А по телефону об этом говорить не хочется. — Он отвечает что-то неразборчивое другому человеку, после чего вновь возвращается ко мне. — Ты сейчас куда направляешься?

— Мне нужно доставить посылки в центр, а затем отправлюсь на Ист-Сайд. Я на пересечении Десятой и Пятьдесят второй. Мне придется выехать на городскую магистраль, так как нужно завезти посылку на «Тропу дизайнеров»*. Наверное, какие-нибудь отрезы тканей.

— Ты не думала отказаться от этой работы?

— Нет, — коротко бросаю я. — Тебя это смущает?

— Скорее, беспокоит.

Эти слова как гром среди ясного неба. Только моя мама волнуется за меня, и поэтому идея, что Йена это тоже тревожит, трогает меня до глубины души. Я начинаю быстро моргать, чтобы скорее избавиться от любой физической реакции на его заботу. И почему в последнее время у меня зашкаливают гормоны?

— Я в порядке.

— Ты недавно сказала, что каждую минуту стараешься не попасть в аварию. Мне это не кажется безопасной работой. Ты хоть знаешь реальные цифры по Нью-Йорку о несчастных случаях, связанные с велосипедами? Между 1996 и 2005 в авариях погибли 225 велосипедиста.

Мне нечего сказать, так как мои мысли цепляются за идею, что он чересчур обеспокоен, раз изучает статистику по инцидентам с велосипедистами. На самом деле, я просто уверена, что начну рыдать, если заговорю, поэтому и молчу. Я даже не намекаю, что этим цифрам уж как десять лет.

Йен вздыхает, после чего говорит:

— Я заберу тебя в десять.

— До встречи, — умудряюсь я прохрипеть, но он уже отключается.

Неделя без Йена тянется медленно, и меня это начинает бесить. Он звонит чаще, чем я могу ожидать, и то удовольствие, которое я испытываю, когда слушаю его голос, говорит мне, что и его дни безрадостны. Каждый день я жду его звонков, будто наркоманка, а он — мой героин.

Когда в пятницу добираюсь до «Ред-Дор», я раскрасневшаяся и потная из-за целого дня работы, и на моем теле городская грязь толщиной, по меньшей мере, в целый дюйм. Стив стоит, облокотившись о Бентли, руки скрещены, а глаза скрыты за очками-консервами. Он больше напоминает телохранителя, нежели шофера.

— Привет, Стив, — обращаюсь я к нему, пытаясь понять, в машине ли Йен.

— Привет, красотка, — слышу в ответ. — Разберешь свои колеса? — выдыхает он, кивая на мой велосипед. — Мне нужно убрать его в багажник.

— Хорошо, — я наклоняюсь, чтобы расцепить быстроразъемный механизм и освободить переднее колесо. Стив забирает его у меня, а затем хватает раму и с легкостью убирает их в уже открытый багажник.

Он закрывает его с грохотом, а затем, помахав мне на прощание, забирается в машину и уезжает.

Внутри спа-салона играет легкая музыка, и очень худая женщина, рядом с которой и тростник покажется толстым, шатаясь, подходит ко мне на пятнадцатисантиметровых каблуках.

— Мисс Корриелли? — интересуется она. На мгновение я не понимаю, к кому она обращается, и поэтому оборачиваюсь через плечо, чтобы посмотреть, есть ли за моей спиной другая женщина. Но нет, она зовет меня. Я киваю и пожимаю ей руку, но она, нервничая, отступает. Кто жмет руки сотруднику на ресепшене? Правильно, никто. Но раньше я не бывала в таких роскошных местах. Единственное, что хоть как-то в моей жизни напоминало спа, были маникюрные салоны, которых в каждом городском квартале пруд пруди.

Она дарит мне слабую улыбку, затем мы поднимаемся по винтовой лестнице и оказываемся в довольно большой комнате. На левой стороне двери висит сумка-чехол, где незаметно написано «Barney’s», намекающий на модный бренд, а в углу стоит пакет для шопинга. Халат и шлепанцы лежат на массажном столе, слева же находится парикмахерское оборудование. Похоже, в этой комнате все и обустроено. Меня, наверное, решили не смешивать с толпой.

— Пожалуйста, снимите с себя всю одежду и украшения, и когда будете готовы, нажмите здесь, — она вручает мне iPad с огромной красной кнопкой, где написано «Вызов персонала».

В следующие два часа меня обмывают, натирают, приводят в порядок, и вот, наконец, я готова. Внутри чехла нахожу прекрасный верх, напоминающий тунику. Сама кофточка, низ которой обрамлен ажурным узором, с манжетами и, не считая передней части, выполнена из тяжелых, темно-красных кружев с красивым современным цветочным рисунком. Вырез достаточно широк, и моя кофта может сползти с плеча. Рыская в пакете, я совершенно не удивляюсь тому, что не могу найти бюстгальтер, а достаю лишь пару красных трусиков с крошечными бантиками. Я надеваю белье, после чего натягиваю шелковые шорты, которые вытаскиваю из того же пакета. Они черные с маленькими полосками, имитирующие брюки мужского костюма. Чувствую облегчение, понимая, что они не сильно облегают и полностью прикрывают все необходимые части моего тела, даже если я вдруг наклонюсь.

Туфли — черные, с кружевной отделкой по краям и посередине сверху, тонкий ремешок обхватывает лодыжку. Кроме того, в пакете лежат браслеты и серьги с красным камнем, которые я пока откладываю.

— Шикарный наряд, — восхищается мой стилист Робин, пока накручивает прядь моих волос на горячую плойку.

После массажа передо мной появилась команда людей: стилист Робин и визажист Марк. И вот сейчас эти двое вертят моей головой, хватая меня за подбородок и жалуясь друг другу о том, что моим бровям срочно нужна помощь, а волосы вопиюще бесцветны. Несмотря на вялость после часового натирания, я все же выдерживаю их ахи и охи без единого слова.

— Сначала волосы, — заявляет Робин, и Марк уходит, чтобы принести больше инструментов и привести стилиста по бровям. Ну, конечно, у них есть человек, занимающийся исключительно бровями. Услышав это, делаю вид, что не удивлена.

— Спасибо.

— Твои ноги такие накачанные. Пилатес? — интересуется Робин.

— Велосипед, — отвечаю я и сразу же добавляю, — то есть занятия на велотренажере.

У велосипедных курьеров вряд ли найдется три тысячи баксов на шмотки, купленные специально для похода в ночной клуб. Кто бы не покупал одежду для Йена, он точно забыл снять ценники.

— Куда-то собираетесь сегодня?

— В «Аквариум».

— Оххх! — трепетно выдыхает она. — Частная вечеринка?

— Не думаю.

Робин с пониманием кивает мне, хотя не знаю, с чем она соглашается.

— Они всегда их называют частными, по примеру вечеринок в ночном клубе «1 Oak», но это самая обычная встреча для своих, не так ли?

— Наверное, — ей определенно хочется узнать имя того, с кем я знакома, вот только я не из тех, кто идет на близкий контакт.

Мы еще немного говорим о лучших ночных клубах в городе, но, если честно, это Робин упоминает все эти места, о которых она слышала или побывала лично, я же лишь киваю ей в ответ.

После того, как она придает моим волосам выразительный объем, и они уже волнами спадают по моей спине, появляется Марк с командой людей. Один из них фокусируется на моих ногах, второй занимается руками. Стилист по бровям, вокруг талии которой обернут фартук и из карманов которого торчат блестящие инструменты, устремляется ко мне. Я закрываю глаза и откидываю голову назад, потому что не знаю, что могу еще сделать.

После их процедур начинаю понимать, что сама на себя не похожа. Скулы становятся выразительнее, а губы более полные и сочные. К тому же создается ощущение, что они подрагивают.

— Все дело в правильно подобранных оттенках, — заявляет Марк, еще раз пробегая по моему лицу кисточкой.

— А если я вдруг вспотею? — спрашиваю я, касаясь кончиками пальцев щеки, которая блестит даже под резким светом. Я представить себе не могу, что макияж может настолько преобразить человека.

— Не должна, — коротко отзывается он. — На этот случай в твоей сумочке есть салфетки для промокания, основа под макияж, румяна и блеск для губ. Представь, будто ты Золушка, и превратишься в тыкву, если задержишься настолько долго, что успеешь вспотеть.

— Я думала, это крысы превратились в тыкву, а не Золушка, — отвечаю я.

Мои глаза выразительны и загадочны. Мне срочно нужно сделать селфи — не думаю, что когда-нибудь еще буду выглядеть таким образом.

— Золушка успела добраться до дома, прежде чем начала потеть, иначе она стала бы тыквой — огромной, оранжевой, потной и одинокой тыквой, — парирует Марк.

Сбежав от него, спускаюсь вниз, где администратор дарит мне одобрительный кивок, что мной воспринимается практически как аплодисменты.

— Всем спасибо, — обращаюсь к ним, и команда профессионалов приветливо улыбается мне, будто я их самый лучший школьный проект, который они когда-либо вместе делали.

Стив ждет меня возле серого автомобиля. Когда я забираюсь в машину, то замечаю Йена, сидящего за водительским сидением. Свет освещает салон несколько секунд, пока Стив не закрывает дверь. Я жду, затаив дыхание, ожидая реакции Йена.

— Кажется, сегодня мы останемся здесь, — наконец, говорит он, когда свет медленно гаснет.

— Что? — спрашиваю смущенно.

— Ты слишком прекрасна, чтобы появляться на людях.

Он скользит пальцем вокруг выреза моей блузки, и мы оба смотрим, как он пальцем тянет ткань вниз, открывая мое левое плечо.

— Очевидно, мне нужно дать указания о том, что такое соответствующий наряд. Нет лифчика, Тайни?

Йен скользит пальцем по моей коже в каком-то порядке, известном только ему. Но этот маленький контакт заставляет меня пульсировать в других местах. Я двигаюсь ближе к нему, достаточно, чтобы почувствовать тонкую шерсть его брюк на своей голой ноге. Я хочу снять туфли и провести по всей длине его ноги.

— Нет, — хриплю. — Ты должен увидеть спину.

Я немного поворачиваюсь, чтобы он мог рассмотреть спину, расшитую только кружевом.

Йен поднимает мои волосы, чтобы открыть обзор на спину.

— Как твоя грудь без опоры? — спрашивает он, опуская руки на мои лопатки, а затем заводит их под мою грудь. Быстрым рывком я откидываюсь назад, прижимаясь еще ближе к его груди. Меня немного трясет от желания, чтобы на нем не было пиджака, рубашки и майки. Своим ртом Йен находит нежную кожу на изгибе моей шеи и сосет ее, доводя меня до крика.

— Боже, Йен, — я стону.

— Твоя грудь, — говорит он опять. — Скажи, какая она на ощупь.

Он опускает свои руки вниз и заводит их под мою блузку. Моя грудь льнет к нему, соски ноют от его прикосновений, но Йен не двигается и не будет, пока я не дам ему то, чего он хочет.

— Она набухшая. И ноет, — говорю я.

Он мягко прикусывает кожу:

— Хорошая девочка.

Я парю, когда Йен своими руками обхватывает мою грудь. Он проводит по ней, словно взвешивая, чтобы убедиться в том, что она достаточно набухшая.

— От чего же она ноет?

— Твои руки. — Я кладу свои руки на его, прижимая сильнее к груди. — Твои пальцы.

— Мой рот? — Йен слегка всасывает кожу на моей шее. Там будет засос, но меня это не волнует в данный момент.

— Твой рот, — соглашаюсь с придыханием. Пальцами он начинает щипать мои соски, посасывая при этом чувствительную кожу. Своим ртом он скользит ниже к моим плечам. Трусики становятся влажными, и я сжимаю бедра, чтобы увеличить трение и уменьшить боль, которая нарастает.

Я не понимаю, как он может так влиять на меня — завести так сильно, просто коснувшись моей груди или проведя своим ртом вдоль моей шеи и плеч. Я так возбуждена, что могла бы кончить, если было бы достаточно времени, ну и немного прикосновений его пальцев между ног. Я чувствую жесткую эрекцию, упирающуюся мне в задницу.

Звук закрывающейся двери и снова мерцающие огни.

— Готовы, босс?

Йен роняет голову мне на плечо, и я чуть не плачу от отчаяния.

— Готов, — отвечает он. Йен оставляет нежный поцелуй на моей шее, а затем вытаскивает руки из-под моей блузки.

— Что именно мы делаем сегодня? — я скольжу на сидение.

— Наживка на крючке.

При упоминании наживки я отодвигаюсь от него.

— Тайни, — он берет мою руку. — Чтобы ни случилось сегодня вечером, это только часть работы. То, что между нами, — это совсем другое. Все, что происходит между нами, вполне реально. Не забывай этого.

Я не понимаю, как Йен может отделить бизнес от удовольствия. В одну минуту он говорит мне, что не может ждать, и как сильно хочет оказаться внутри меня, а в другую он произносит, что я приманка для чего-то. Но это то, как я зарабатываю на жизнь. Мне просто нужно помнить об этом. Было бы намного легче, если бы Йен держал руки при себе.

Он протягивает мне «Обозреватель», местную газету, собирающую сплетни. На шестой странице фотография Ричарда Хоу, сына кандидата в мэры Эдварда Хоу, обнимающего свою жену, чье имя я не могу вспомнить.

— Наш проект Эдвард Хоу? — ахаю.

— Нет, его сын, Ричард. Ричард в свои сорок семь лет вернулся в восемнадцать. По слухам, у него серьезный кризис среднего возраста, и он тратит деньги семьи быстрее, чем казначейство их печатает.

Я провожу пальцем по краю бумаги. Эдварду Хоу за шестьдесят, и он из богатой семьи, потомственный наследник. Он из тех мужчин, чья семья соседствовала с Рокфеллерами и Асторами. Его имя не известно всему городу, в то время, как его предшественников знают все. Жители города разделились: если любили его, то потому, что он поддерживал институт, или ненавидели, потому что он был настолько богат.

В отличие от большинства политиков, казалось, он не имеет скелеты в шкафу и, несмотря на шикарный адрес на Пятой Авеню, живет просто и без излишеств. Тот факт, что Эдвард Хоу богат, означает, что он будет защищен от взяток и коррупции — или это такое мышление. У него одна единственная жена и одна компания, к которой он обещал серьёзно относиться. Сможет ли он стать следующим мэром, сказать трудно. Пока его компания идет гладко.

— Ты сказал, что мне не придется ни с кем спать, — упрекаю я. Мой голос достигает опасно высокого уровня. — Ты хочешь, чтобы я занялась с ним сексом и сфотографировала или что? Потому что я не собираюсь этого делать.

— Успокойся. Нет. Ничего подобного.

— Что тогда? Что ты хочешь, чтобы я сделала, раз это стоит тех потраченных денег?

Встряхивая газету, Йен указывает пальцем на лицо Хоу.

— Хоу не невинный. Около пятнадцати лет назад он был перспективным торговцем, но у него имелись дорогие пристрастия, и он решил, что средства компании будут использованы для финансирования его приключений. Один из моих друзей помог ему выбраться, и, в конечном итоге, тот друг был обвинен в хищении средств Хоу. Я не знаю, сколько людей Ричард Хоу сумел разрушить за прошедшие пятнадцать лет, но решил, что он — грязное пятно на этой земле и должен быть уничтожен. Империя Хоу построена на песке. И один маленький порыв сотрет все.

— Ты решил?

— Да, — голос Йена неумолим и бесстрастен, как будто он спрашивает, хочу ли я сливки и сахар в своем кофе. — Ходят слухи, что у Хоу есть пристрастия к молодым девушкам. Это не является ни удивительным, ни скандальным. Но он женат.

— Ты не можешь купить то, что тебе нужно, у одной из его пассий?

Йен награждает меня мрачной улыбкой.

— Пробовал. Три «пассии», мои люди, имели с ним контракт и были страшно запуганы. Они не говорят и не берут никаких денег. Я думаю, Ричард угрожает им их семьями. Лучший выбор — нанять кого-то, чтобы достали мне нужную информацию.

— Почему не начать встречаться с кем-то и использовать их?

Йен обдает небольшой, хмурой усмешкой.

— И ты называешь меня безжалостным.

Я хмыкаю. Плохая идея, но его идея не намного лучше. У меня нет опыта в высшем эшелоне общества Манхэттена.

— Значит, я должна заманить этого парня своими предполагаемыми прелестями, и он отдаст мне вещи, которые ты сможешь использовать, чтобы уничтожить его? Я думаю, что твой план имеет серьезные изъяны. Я не собираюсь отказываться, но я не тот тип, который заставит его сойти с ума и поставить себя в опасность.

— Ты недооцениваешь свою привлекательность, — отвечает Йен. Протягивает руку и берет мою. — Кроме того, богатый мужчина ограничен воображением. Ему нравится то, что другие находят привлекательным.

— Он из таких парней?

— Ты не представляешь, — отвечает Йен не без иронии.

Но я думаю, и думаю про себя.

— Я не знаю, — говорю я. — Это не то, чего я ожидала — что буду помогать тебе устроить скандал или сломить кого-то. Что произойдет со мной, когда все закончится? Меня будут преследовать? У меня нет никакого желания появляться на фотках рядом с ним.

— Не будешь. Ты только должна предоставить мне фотографии, которые Ричард отправляет. Никакой информации от тебя. Я попрошу кого-нибудь другого все это слить.

— Почему ты думаешь, что там будут фотографии?

— Я не знаю. Но там должно быть что-то, ну или эти запуганные девушки.

Я закрываю лицо руками, потому что не могу думать, когда Йен так пристально смотрит на меня.

— Я не могу сделать это. Поскольку не очень хорошо умею писать.

— Это к лучшему. Он поймет, что ты не можешь писать, и будет вынужден отправлять фотографии.

— Клянусь, ты знаешь ответы на все вопросы.

Я начинаю тереть свой лоб, но затем вспоминаю предостережение насчет Красной Двери, как люди трогают мое лицо.

— Есть ли у тебя какие-то моральные возражения? Ты работаешь на Малкольма.

Окей, правда, у наркокурьера нет совести, но это не то же самое. Люди, которые принимают наркотики, сами участвуют в своей гибели.

— Но что? Мы хотим, чтобы плохие вещи о нем говорили на Шестой Странице?

— На Шестой Странице и на всех страницах, — говорит Йен тихо.

— И ты ожидаешь, что пока я с этим мудаком Хоу, то буду спать с тобой?

— Не ожидаю. Надежды.

— Ты сумасшедший.

Я отталкиваю его руки, чувствуя невероятный холод.

— Я не ожидаю и не хочу, чтобы ты спала с Хоу. Я только хочу поговорить с ним, быть дружелюбным. Ему будет любопытно, потому что я заинтересован. От мысли о том, что он может увести кого-то у меня, ему будет слишком сложно отказаться. Несколько фотографий, и мы закончили. Не думаю, что это займет дольше нескольких встреч.

— Почему ты просто не разрушишь его финансовое состояние? Ты не можешь сделать это?

Я цепляюсь за колени, желая оказаться где угодно, только не тут.

— Я могу, — отвечает Йен. Его голова повернута, и профиль выглядит менее суровым и более вдумчивым. — Хотя, пока нет.

Йен поворачивается ко мне, и в его глазах я вижу боль и решимость.

Мой характер формируется с пятнадцати лет.

Не осознавая, что делаю, я протягиваю руку и сжимаю его. Его хватка твердая, но беспощадная. Йен был одинок долгое время, и, хотя я не совсем согласна и не знаю его планов, понимаю, что сделала бы все для него. Это нехорошее предчувствие.

Стив оставляет нас в переулке «Hell’s Kitchen», и массивные двери четырехэтажного кирпичного дома открываются прежде, чем мы добираемся до них. Света почти нет, и, как только я оказываюсь внутри, то понимаю почему. За дверью находятся темные коридоры с проходами в разных направлениях.

— Мистер Керр, я Прия Кулкарни. Помощник мистера Каги. Он попросил меня показать вам приватную комнату.

Она протягивает руку в сторону второго этажа.

— Показывайте дорогу, — заявляет Йен, толкая меня вперед, чтобы я шла перед ним. Когда Прия начинает идти, ступени лестницы подсвечиваются. Я оборачиваюсь назад и снова вижу мрак.

— Эта подсветка такая крутая, — комментирую я, пытаясь отвлечься от мыслей о Хоу.

— Мистер Кага верит в сохранение наших природных ресурсов. Сам клуб работает на запасаемой солнечной энергии, — поясняет она.

Я слышу, как позади меня фыркает Йен.

— Мистер Кага — дешевый, меркантильный ублюдок.

— Я слышал, — мужской голос пронзает как стрела. Кто бы ни был этот мистер Кага, но голос его подходит для сцены. Громкий, но прекрасно поставлен. Когда мы добираемся до верха, я вижу, что он легко мог бы стать звездой сцены. Его черные волосы и острые скулы были бы видны с последнего ряда верхнего балкона театра Шуберта. Даже в приглушенном свете я могу рассмотреть все его великолепие. Я задаюсь вопросом, все ли знакомые Йена такие привлекательные. Стив-то ведь тоже ничего.

Прия отрывисто кивает ему и исчезает в коридоре, который освещает ей путь.

— Тед Кага к вашим услугам.

Он поднимает мою руку и тянет меня вперед, прижимая свои теплые губы к моей руке. Я почти падаю в обморок. Поскольку никогда и никому не позволяла целовать руку. Что с этими ребятами и их манерами целовать руки? Это должно быть запрещено! Когда я отступаю назад, то одни руки пытаются меня вернуть, а другие руки тянут меня вперед. Тед отпускает меня с ухмылкой, и я натыкаюсь на жесткую грудь Йена.

— Не твое, Кага.

Йен обвивает свои руки вокруг моей талии и поднимает меня, и тонкое трикотажное кружево собирается на груди, пока он несет меня на лестничную площадку, а ухмылка Теда расширяется до полного оскала.

— Я думал, что только у меня из нашей маленькой группы проблемы с совместным пользованием, — Тед делает несколько шагов по коридору.

Я благодарна, что темнота скрывает мои щеки, которые становятся цвета моей рубашки — и не из-за избытка макияжа. Если бы мы с Йеном были одни, я бы поделилась с ним мыслями о его проявлении собственничества. Он не заслуживает метить территорию, не после того, что просит меня сделать.

Йен тянет меня обратно, и я могу почувствовать его твердую спину. Это относится ко всему его телу. От груди до бедер он просто мраморный. Он шепчет мне в ухо:

— То, что я не вогнал в тебя свой член, не означает, что я не думаю о тебе каждую минуту и не хочу тебя больше, чем миру нужен кислород.

Свои руки, которые сжимают мои запястья, Йен опускает к моим шортам, и на мгновение я задерживаю дыхание, кажется, он собирается меня развернуть и целовать, пока я не вырублюсь.

Кашель прерывает нас, и мои глаза поднимаются на того, кто смотрит чуть выше моей головы, и его лицо серьезное. Общение проходит между ним и Йеном. Тед кивает, а затем подмигивает мне. Молчаливые сообщения явно замаскированы тестостероном, но, возможно, это была претензия Йена по поводу меня. К сожалению, точка протеста дошла и до меня. Я уже проявляла слабость, когда дело касается Йена.

— Виктория Корриелли, познакомься с Тадашубу Кага, отпрыском империи Кага, — Йен знакомит нас. — Тед — старый друг.

Впервые я замечаю, что нигде нет дверей. Полы сделаны из какого-то темного, полосатого дерева, а стены покрыты серыми квадратами с закруглёнными краями. Через каждые полтора метра расположены арки от пола до потолка, я так понимаю, что некоторые из них являются дверьми. Кага жестами приказывает нам войти.

Внутри это просторная комната с видом на двухуровневый ночной клуб. Более длинная комната напоминает стадион, куда я когда-то доставляла черную икру во время игры Гигантов. Компании, принимавшей российских олигархов. Сандра рассказала мне позже, что икра стоила почти двадцать штук. Я доставила только пять маленьких контейнеров для них. Тед и Йен, думаю, были бы не удивлены, что банка черной икры стоит четыре тысячи. Жизнь некоторых людей просто нереальна.

Передняя часть гостиной полностью стеклянная от пола до потолка, тяжелые синие бархатные шторы свисают с обеих сторон. Возле передней стеклянной панели установлены две платформы с подушками размером с небольшую кровать. На подиуме стоят кресла и столики. Там, где находимся мы, есть пара барных стульев и большого размера тележка с бокалами и бутылками алкоголя. Внутри помещения не играет музыка, но вибрацию клубной музыки можно ощутить под ногами.

— Что я могу предложить выпить? — Тед спрашивает, останавливаясь возле тележки. Йен поворачивается ко мне с приподнятой бровью.

— Сингапурский слинг? — не уверена, должна ли я просить Теда смешать напиток, но поскольку он спрашивает, я не буду стесняться. Думаю, мне нужно выпить, прежде чем закончится эта ночь.

Тед нажимает на кнопку рядом с тележкой и говорит:

— Сингапурский слинг и еще один про запас.

— Сейчас, мистер Кага, — голос на другой стороне отвечает с готовностью.

— Откупоришь новую бочку? — Йен спрашивает с искренним рвением в голосе.

— Восемнадцать лет, немного специй и вишни с ванилином. Думаю, тебе понравится.

— Семья Кага является крупнейшей компанией по производству напитков в мире, они делают одни из лучших односолодовых виски на рынке, — объясняет Йен, устраиваясь в одном из кресел. Он тянет меня на колени и оборачивает руки вокруг меня, оставляя одну на верхней части моего левого бедра. Я немного ежусь, мне не совсем удобно в этой интимной позе перед незнакомцами, но своей рукой Йен пресекает все мои движения.

— Мы — всего лишь точка на карте, по сравнению с предприятием Керр, — Тед говорит сухо.

— Не позволяй ему чувствовать себя маленькой, Тайни, — Йен протягивает ноги. Стук в дверь, приносят наши напитки, которые Тед подносит к столику. Он садится на стул рядом с Йеном и раздает напитки.

— Его деньги старше, чем Соединённые Штаты Америки, и их, вероятно, достаточно, чтобы купить несколько территорий.

Сингапурский слинг с освежающим вкусом и оттенком сладости — идеальное сочетание.

— Обычно ребята хвастаются тем, у кого больше, но вы спорите о том, у кого банковский счет пожирнее. Это самая странная разновидность члено-позирования, которую я когда-либо видела.

Я качаю головой и делаю еще один глоток. Тед с Йеном молчат, потом начинают смеяться.

— Где он тебя нашел? — спрашивает Тед, вытирая с глаз слезы и держась за живот.

Я смотрю на Йена и говорю:

— Общий знакомый.

— Нет секретов от Теда, — говорит Йен. — Тайни — сводная сестра Малкольма Хеддера.

Это откровение заставляет Теда смотреть на меня с подозрением.

— Так вы не вместе? Это все для шоу?

Он наклоняется, чтобы схватить мою руку, но Йен блокирует его.

— Да, для шоу, — говорю я.

— Не для шоу. Мы вместе, — Йен отвечает вместе со мной. — Мы вместе, — повторяет он, обдавая меня тяжелым взглядом и сильнее обхватывая рукой мое бедро.

Я не спорю в общественных местах, так что крепко сжимаю губы, хотя умираю, как хочу сказать Йену пару ласковых.

Останавливаюсь на:

— Все сложно.

Из лаунжа владельца виден весь танцпол. Кага нажимает кнопку, и стекло превращается в экран, показывая восемь разных каналов безопасности. Он выбирает один канал, перекрывая все. Камера направлена на ухоженного мужчину лет сорока. Я узнаю его мгновенно, Ричард Хоу, моя цель. Я отталкиваю Йена, и после небольшой борьбы он отпускает меня.

— Это источник вашего осложнения? — спрашивает Кага.

Я киваю, но мой взгляд прикован к Хоу. Он стоит на балконе над вторым этажом, держа маленький стакан в руке. Очень близко к нему стоит красивая брюнетка. Он перекидывает ее волосы через плечо в кокетливом движении. Они продолжают говорить, и через мгновение мы видим, как они обмениваются телефонами.

Хоу фотографирует женщину, а затем они вместе позируют для его камеры.

— Что он скажет жене? — спрашиваю я, мне действительно любопытно.

— Некоторые говорят, что она знает, и ей все равно. Другие считают, что она ничего не знает. Это довольно разные люди, с которыми могла бы общаться Сесилия Монтгомери Хоу.

— Слишком старые?

— Слишком бедные, — отвечает сухо Кага. Когда я наблюдаю за Хоу, Йен молчит, полагаю, привыкший иметь на все свое мнение. Как он это делает? Если бы я видела, как он флиртует с другой женщиной, даже зная, что это фарс, я бы ревновала и злилась. Как он может все так разделять?

— Ты хочешь, чтобы я пошла туда сегодня вечером и узнала номер его телефона? — спрашиваю я Йена.

Долгое время он не реагирует, а потом таким тоном, что я едва слышу, отвечает:

— Нет. Я не хочу этого.

Одним быстрым движением он поднимается и швыряет стакан с виски в боковую стену.

— Извини, — бормочет он, а затем уходит.

Я замираю от такого проявления агрессии и нахожусь в смущении. Кага ловит мою руку, когда я поворачиваюсь, чтобы последовать за ним.

— Дай ему минуту.

Кивнув, я разрешаю Каге провести меня к стулу.

— Ричард Хоу — очаровательный, симпатичный человек, — говорит Кага. — И он использует эти качества как оружие. Люди делают что-то для него, что не будут делать для других. А за спиной он оставляет след из загубленных жизней, разбитых сердец, и… осиротевших мальчиков.

Осиротевших мальчиков.

Мой характер сформировался в пятнадцать лет.

Я смотрю в сторону задней комнаты, куда вышел Йен. С Хоу он связан чем-то личным. Это не просто для кого-то. Кто-то близкий Йену получил травму от Хоу. И теперь он борется со своими чувствами ко мне и желанием отомстить.

— Некоторые говорят, что кандидатура старшего Хоу держится на том, что Ричард сохраняет нос чистым три месяца, пока не будет закрыт первый тур голосования. Его избиратели хотят видеть безупречную семью, потому что это часть компании Хоу. На всеобщих выборах это не будет иметь большого значения.

— Я не вижу, какое значение будет иметь этот обманный скандал.

— Возможно не для многих, но для отца Ричарда Хоу это важно. Йен хочет отделить Ричарда от всех остальных.

Я хмурюсь.

— Я должна привлечь Хоу? Я слишком стара.

— Что ты имеешь в виду?

Кага скрещивает руки и смотрит на экран.

— Рич сильно завидует Йену. Считает, что Йен занял его место под солнцем. Чтобы не имел Йен, Рич это хочет, — объясняет Кага. — Йен должен проявить немного внимания, и Рич будет возле тебя, чтобы заполучить.

— Я не понимаю, как Рич может кого-то переманить у Йена, — бормочу я.

Кага смеется и опускает руки.

— Верно. Мне нравится это. Или я впал в заблуждение, — отрезвляясь, отвечает он. — Йен не всегда хорошо подходил, и Рич родом из старой голландской семьи, чьи корни можно проследить в Кникербокере. Для некоторых это стоит больше, чем все деньги мира.

— Но Йен не может просто разрушить его финансовое состояние? Он сказал, что Хоу тратит деньги быстрее, чем казначейство может напечатать их.

— Если Йен разрушит Ричарда финансово, все Хоу пострадают. Отец Хоу верит, что должность мера спасет тонущий корабль. Они вложили миллионы в эту компанию и убедили всех обеспеченных друзей внести свой вклад. Если отец Хоу не выиграет, им придется покинуть город. Они будут опозорены, и Йену будет легко опрокинуть этот корабль и потопить его как «Титаник».

— Но?

Есть что-то еще, что-то, чем Йен не хочет делиться, но Кага чувствует себя обязанным рассказать.

Он улыбается в знак одобрения.

— Но когда корабль начнет тонуть, много невинных людей пострадает, а Йен хочет, чтобы страдал только Хоу. Публикация его неосмотрительности унизит Сесилию, и она разведется с ним. Однажды Хоу изолируются, Йен сможет собрать все влияние, чтобы раздавить Хоу. Но не до тех пор, пока остальные люди не будут застрахованы. В обществе Нью-Йорка можно существовать, если у тебя есть статус или деньги. Если потеряешь одно, то ты все еще сможешь существовать. Если Хоу будет разрушен в финансовом плане, это затронет всю его семью. Они балансируют на грани финансовой несостоятельности. Но, если Ричард Хоу станет обузой, его семья разорвет с ним связь, и он останется без статуса и денег.

«Пока нет», — сказал тогда Йен в машине. Он не готов затрагивать посторонних. Я могу уважать этот странный способ.

— Почему я? Почему не другие женщины, которых посылал Малкольм?

— Они были слишком жесткими. Йен никогда не встречался с такими. У него всегда были более спокойные вкусы. Ричард сразу бы понял, что что-то не так. Но ты? — Кага смотрит на меня. — Ты именно то, что всегда хотел Йен.

Я покрываюсь румянцем.

— Йен нуждается в тебе, и могу сказать, что просить тебя о помощи было для него очень непросто.

Он нуждается во мне.

Эта вещь с Хоу не работа, а дар. Он купил мне одежду, обновил мою квартиру и предоставил ее для моей мамы. Не из-за какой-то работы, а потому что действительно заботился. И я могу сделать это для него, даже если он этого не захочет.

Выпрямляя плечи, я поворачиваюсь к Каге.

— Так что мне делать?

С восхищением в глазах Кага отвечает:

— Сходи в ВИП-зал и выпей. Рич обязательно подойдет, как только Йен отойдет. Затем действуй по обстоятельствам.

— Как действовать?

— Будь собой.

Йен стоит у задней двери клуба, где мы впервые вошли.

— Он тебя уговорил на это?

Я киваю.

— Не смотри на меня так, — предупреждает он.

— Как так?

Отворачиваясь, он проклинает.

— Я пытался удержать вас обоих в своей голове. Сначала я отказал тебе, потому что хотел спать с тобой. Затем убедил себя, что смогу спать с тобой, и ты заманишь Хоу. Разложи все по полочкам, сказал я себе, — Йен проводит судорожно по волосам. — Теперь, Тайни, коробки разложены в каждом углу моей головы. Я постоянно думаю о тебе. Когда я встаю по утрам, думаю о том, понравится ли тебе мыло, которым я пользовался. Во время обеда я думаю, достаточно ли ты съела. К середине дня я так скучаю по твоему телу, что мне нужно пойти в ванную и гладить себя, пока не кончу, только чтобы понять, что через тридцать минут я буду думать о твоей розовой киске, содрогающейся под моим языком. Но я хотел отсрочить занятие с тобой любовью, пока не был бы уверен, что ты полностью со мной — умом, телом, душой, потому что да, Тайни, ты моя. И это не для шоу.

Он отталкивается от двери и поднимается по лестнице. Я не двигаюсь. Не могу. Его слова делают меня неподвижной. С каждым шагом он приближается ко мне, пока не встает совсем близко, и я чувствую, что могу сосчитать белые точки на его синем галстуке. Его глаза ищут мои, и в них я вижу не только страсть, но и нежность.

Йен своим ртом обрушивается на мой, я запоминаю его слова и запечатываю их внутри себя. Он знает, что заставляет мое сердце петь? Что нежный взгляд в его глазах сражает меня? Правой рукой он зарывается в мои волосы, а левую использует, чтобы подтянуть меня к себе. Его жесткую эрекцию невозможно не заметить. Я хотела бы увидеть его в душе, как он поглаживает себя. Это было бы так удивительно.

Его язык медленно трется о мой, приглашая меня поиграть. Поцелуй Йена хищный, как будто он пытается меня съесть. Я хочу его. Поэтому раскрываю свой рот настолько широко, насколько вообще возможно, чтобы получить всю сладость и страсть, которые он дает.

Под моими руками его тело ощущается как стальное. Я хочу сорвать с него одежду и сесть на него прямо здесь, на лестничной площадке. С последними крупицами здравого смысла я отстраняюсь от него и опускаю голову к его шее. Слышу его грубое дыхание, под моей щекой грудь Йена вздымается вверх и вниз, когда он пытается восстановить свое собственное самообладание. Я позволяю ему успокаивать свое трясущееся тело большими руками, когда понимаю, что ласки не менее важны для него.

— Иисус, Тайни, — он стонет, опуская свой лоб. Через минуту он прочищает свое горло и поднимает мой подбородок так, чтобы я могла видеть его. Его глаза блестят в темноте, светятся изнутри. — Я найду кого-то другого для этой работы. Есть только ты и я.

Кого-то другого? Ему придется изображать интерес к ней, ходить с ней по клубам и разным событиям. Мысль о том, что кто-то другой делает это… план с Йеном делает меня ужасно ревнивой. Я бы ударила ее, если бы увидела с ним.

— Нет, — говорю я решительно. — Ты нанял меня, — я выпрямляюсь и отталкиваю его. — Я твоя девочка.

Я нахожусь на полпути вниз на лестнице, когда понимаю, что сказала.

— Пришло время понять.

Я прикусываю губу, чтобы сдержать смех, не хочу, чтобы он знал, что еще раз получил последнее слово.

«Аквариум» называется так, потому что полон воды, голубых стен и синего цвета. На стенах везде только стекла и зеркала и даже на полу второго этажа, поэтому кажется, что вы находитесь в аквариуме. Все помещение декорировано в голубых оттенках, полы — в цвете глубокая полночь и градиент на стенах. Даже фонари освещают голубым, словно космическое пространство. На первом этаже расположен круговой бар, а вокруг него настоящий аквариум с… акулами?

Как только я вижу второй этаж, понимаю, почему Йен выбрал для меня шорты. Над нами пол выполнен из чередующихся плиток стекла, прозрачных и синих, и, глядя наверх, можно увидеть, что под юбками у посетителей женского пола.

По периметру зала на втором этаже люди сидят в застекленных бассейнах, освещенных снизу, как в квадратных мини-гидромассажных ваннах. Большинство бассейнов заполнено уже раздетыми до трусиков женщинами, хотя там же есть и несколько мужчин тоже. Попки и сиськи прижаты к стеклу, и есть даже одна пара, имитирующая половой акт. По крайней мере, я думаю, это симуляция. Я чуть не сломала себе шею, глядя на них. Это мечта эксгибициониста. И я очень рада, что сегодня в шортах, когда поднимаюсь по лестнице мимо грозного вышибалы, одетого в темно-синюю футболку с надписью «Аквариум», написанную белым на всей его массивной груди.

ВИП-зона представляет собой небольшой балкон на втором этаже с видом на танцпол первого этажа и гидромассажные ванные. Насколько я понимаю, доступ на второй этаж только по приглашениям, Йен же просто поднимает подбородок на вышибалу, который уже отходит в сторону, открывая нам проход.

Здесь я вижу места рядом с бассейнами и людей, развалившихся в халатах и полотенцах. Есть несколько известных актеров и спортсменов, которых я узнаю. Другие красивые люди, должно быть, богатые или знаменитые.

— Это самое странное место, — говорю я Йену.

— Жителям Нью-Йорка быстро становится скучно, — отвечает Йен. — Постоянно нужно придумывать что-то новое, инновационное, и сейчас, чем более раскованно, тем лучше. Это одобряется, потому что можно носить купальник.

— Поэтому я надела консервативный наряд завсегдатая клуба? — спрашиваю я с сарказмом.

— Учитывая, что твои ноги достаточно горячие, чтобы обратиться в FDNY Ladder 21*, и, кстати, я не считаю этот наряд консервативным, — Йен опускает ладонь с моей спины, и я чувствую его кисть на заднице, он протягивает руку, чтобы погладить бедро, но его действия прерываются Ричардом, когда тот возникает перед нами. Йен убирает свою руку.

Рич выглядит как банкир Лиги Плюща. Его волосы коротко подстрижены и зачесаны налево. Строгий полосатый галстук и синий блейзер с золотой эмблемой на кармане. Сегодня он одет в хорошо скроенный костюм, хотя плечи выглядят слишком большими, и костюм блестит, будто пережил много поездок в химчистку.

— Йен Керр, старый пес. Сбрасываешь звонки моего отца. Так не хочешь жертвовать?

Трудно сказать, серьезно он это говорит или прикалывается. Ни Кага, ни Йен не дают мне никакой подсказки о том, поддерживает ли Рич своего отца или бунтует, но в его возрасте — около сорока или чуть старше — он должен быть слишком стар для этого дерьма.

— Я махнул рукой на политику. Рисунок имеет больше значения, чтобы сжечь его в камине.

Слова, которыми они обмениваются, остры, но они улыбаются и хлопают друг друга по спине, будто лучшие друзья.

— Кто эта восхитительно одетая юная леди?

Внимание Ричарда направлено на меня, и я удивлена, что его взгляд теплый и дружелюбный, а не хищный. Я думаю, что ожидала чего-то иного. Но Кага предупредил меня, что Рич — обаятельный.

— Виктория Корриелли, познакомься — Рич Хоу. Его семья одна из первых четырехсот.

Я протягиваю руку, но Рич не пожимает ее. Вместо этого он тянет мою руку к своим губам, как это сделал Кага. Но прежде, чем Рич успевает это сделать, Йен накрывает своей большой ладонью мои пальцы.

— Вот как? — говорит Рич, поднимая одну бровь.

— Поцелуи для меня слишком вычурно, — произношу я, не хочу, чтобы Йен встревал в перебранки, когда я должна заманить Рича в ловушку. — Приятно познакомиться, Рич.

— Зови меня Ричард. Йен знает меня очень давно и до сих пор не может перестать называть Ричем, но я хочу, чтобы вы представляли меня не как маленького мальчика в кепочке и коротких шортиках, так что я — Ричард.

Он протягивает руку, и я пожимаю ее. Его рука твердая, Ричард слишком сильно сжимает мою, и из-за его длинных пальцев мне некомфортно.

Под освещением в баре его волосы выглядят блестящими.

— Поплаваем? — предлагаю я.

Улыбка Ричарда становится ехидной.

— Да, бассейны неотразимы. Я слышал, что руководство в «1 Oak» расстроилось, так как несколько постоянных клиентов ушло.

— Я никогда не была там, — признаюсь я, но мне любопытно. Эти бары и клубы, о которых я слышала мимолетом, но никогда не имела возможности в них побывать, в первую очередь потому, что они очень дорогие, и я сомневаюсь, что меня бы пропустили.

— Это старое учреждение. Все еще развлекательное, — Йен наклоняется ближе и тихо говорит. — Я дам тебе немного времени.

Взглядом Йен мечет стрелы в Рича. Он очень не любит этого парня и не предпринимает никаких попыток, чтобы скрыть это. Осторожно я шагаю назад, не сильно наступая на его ногу, чтобы привлечь внимание.

Йен качает головой, как будто очнулся от транса.

— Кажется, ты хочешь выпить, Тайни, — говорит он и уходит, прежде чем я могла бы ответить.

Мы оба смотрим, как Йен уходит.

— Вы и Керр? — спрашивает Рич, поднимая бровь.

Я пожимаю плечами, надеюсь, выглядит застенчиво.

— Мы друзья.

— Он кажется немного заторможенным. У вас был плохой ужин?

— Нет, я думаю, Йен устал. Он вернулся из командировки.

— Ох, что там?

— Не знаю. Я не уделяю этому внимания.

Я знаю, что Йен не хотел бы, чтобы я делилась какой-то личной информацией с Ричем, если только не чем-то незначительным.

— Как ты сюда попал, или не стоит спрашивать? Все, что должен был сделать Йен, — только кивнуть вышибале.

— Текучесть кадров в таких местах частая, в основном из-за постоянного общения сотрудников. Персонал появляется и уходит. Походите по разным клубам, и вы узнаете людей, которые работают на входе. Как только вы наладите контакты, вам не составит труда пройти, — Ричард наклоняет голову и фыркает. — Сейчас я практически признался, что завсегдатай клубов.

— Нет, вовсе нет. Просто общительный, — успокаиваю я его. Его самоуничижение, может быть, и поступок, но он хорош. — Ты много знаешь о хозяине?

Мне любопытно, знает ли он, что Йен и Кага общаются.

Он качает головой.

— Я думаю, что это принадлежит какой-то японской корпорации. Они захватили город и, ты знаешь, скупают все достопримечательности.

Не желая слышать, как Ричард склоняется к расистской напыщенности, я пытаюсь сменить тему разговора.

— Чем ты занимаешься?

Мужчины любят говорить о себе.

— Инвестиции. Как и твой друг Керр. — Он дарит мне странную ухмылку. — Только не так хорошо, как мой старик. Что насчет тебя? Ты работаешь с отцом?

— Нет, я… — я медлю, подбирая правильные слова. — Я не очень хороша в учебе.

— Не работай с родственниками, — советует Ричард. — Ты никогда не сможешь сделать их счастливыми. Взять меня, например. Давно у меня не было поступлений инвестиций, — он звучит задумчиво, а не расстроено, и его желание угодить отцу играет на моих чувствах. — Моя мама — лучший друг, и самое страшное, что она когда-либо мне говорила: «Я разочарована».

— Я уверена, твой отец гордится тобой. Иногда им трудно это выразить, — я утешаю его.

— Когда мне было шесть или семь, моя няня отвела меня в Центральный парк напротив нашего дома. Мы жили прямо на Пятой авеню, в квартале от посольства. — Он хвастается, но это впечатляющий адрес. — Каждый раз, когда мы ходили, а это было три раза в неделю, там было два брата. Один был моего возраста, а другой — старше. Тот, который был взрослее, делал все. Он ловил мяч с первой попытки. Мог бегать без остановки, перепрыгнуть через забор. Настоящий мини-супермен. Их мама или няня, возможно, всегда говорили младшему, что он должен быть похож на старшего. Критика слышалась со всех сторон.

— Бедный ребенок, — лепечу я.

— Сравнение не мотивирует людей, — говорит Ричард, и на этот раз горечь перекрывает всю задумчивость. — Мой папа еще не понял этого. Йен Керр, когда-то изгнанный из городского общества, теперь является примером для каждого наследника. Он покинул город бедным и менее чем через двадцать лет вернулся со своей обложкой «Фортуна 500», а его карманы полны денег настолько, что он едва может ходить.

Мы оба смотрим на Йена, который общается в баре с полузащитником Гигантов и делает это с такой легкостью.

— Мне жаль, — говорю я вяло, не знаю точно, каков правильный ответ. Ричард прав, хотя сравнение х*ровое. И если все, что он получает дома, — это вопросы, почему он не справляется, то горечь — это нормальная эмоция.

— Не твоя вина, — Ричард широко улыбается своей белозубой улыбкой. — Обычно я не открываю свой рот. С вами невероятно легко говорить.

Я трясу головой.

— Спасибо.

— Я хочу покурить, — он проводит рукой по густым волосам. — Пойдем со мной?

Я бросаю короткий взгляд на Йена. Он не смотрит в нашу сторону, но я чувствую, что он в курсе, что я делаю.

— Конечно, почему нет?

Я шатаюсь на лестнице на этих невидимых пятнах. Легче ходить на шпильках, чем спускаться по этой лестнице. Ричард ведет меня через массу тел к боковой двери, охраняемую другим вышибалой.

— Нужно покурить, мужик. — Ричард поднимает пачку сигарет, и вышибала отходит в сторону, открывая дверь. Маленькое кирпичное помещение с высокими пепельницами.

— Нет, спасибо, — говорю я, когда мужчина предлагает сигарету.

— Мы колония прокаженных, — Ричард закуривает и глубоко затягивается. Легко заметить, как молодые женщины могли быть им очарованы и флиртовать с ним, несмотря на его семейное положение. Опять же, на его левой руке нет кольца, поэтому, возможно, что он ищет женщин, которые не знают, что он женат. Многие жители Нью-Йорка не владеют информацией о всех кандидатах в мэры, не говоря уже об их сыновьях. — Я должен взять электронные сигареты, но нахожу оскорбительным то, что сейчас все цифровое — даже наши дурные привычки. От порно до сигарет. — Он качает головой и глубоко затягивается. — Социальных сетей много?

— На самом деле, нет.

— Я не должен, но и не могу это бросить. — Зажжённая сигарета создает тонкий кружевной узор, когда Ричард машет рукой передо мной. — Но из всех людей, кто может фотографировать себя и публиковать свои фото, это должна быть ты.

— Я не фанат этого. Слишком занята.

— Итак, если ты не работаешь на своего отца, то чем ты занимаешься?

Будь собой.

— Я велосипедный курьер. Работаю в службе доставки Нила.

Ричард кашляет и несколько раз ударяет кулаком по груди. То, что он начинает задыхаться, явно от удивления, а не от дыма. Он не может поверить, что Йен с такой, как я. Я вижу это в глазах Рича. Хотя не уверена, это из-за того, что я работаю на черной работе, или потому что недостаточно умна.

— Как ты попала туда?

— Бывший парень. Сохранила эту работу. Потеряла парня.

— И ты что-то доставляла Йену? — предполагает он.

— Верно. Одна вещь привела к другой, и вот я здесь.

— Я сожалею, — говорит он, когда восстанавливает свое дыхание.

— Почему это?

— Потому что он использует тебя.

Я замираю и задаюсь вопросом, догадывается ли Ричард, чего хочет Йен.

— Для секса? — отвечаю я бойко. — Мы друзья.

— Йен Керр не заводит друзей — девушек-курьеров, — у Ричарда выражение жалости на лице, подлинная жалость. — Я надеюсь, что ошибаюсь, но думаю, он разобьет твое сердце.

Ричард берет мою руку и подносит к свету, рассматривая мозоли от велосипеда.

— Ты такой трудолюбивый человек, — говорит он, потирая затвердевшую кожу. Я отдёргиваю руку и прячу в карман шорт. Это комплимент, но он скорее звучит так, будто Ричард хочет перечислить все мои недостатки. — Он оскорбляет тебя, не так ли? Заставляет чувствовать себя крошечной, потому что у тебя нет денег? Я уверен, что он не комментирует то, что ты не знаешь разницу между выкупами заемных средств и хеджированием ценных бумаг.

— Нет, — отвечаю я. Денежное неравенство всегда было огромным между нами, но я не думала о наших интеллектуальных различиях. Я не… не могу читать финансовые страницы. И не знаю, как вести дела. Когда Йен летает в другое государство, чтобы посмотреть на «носимые электронные средства», я делаю комикс-шутку. Ричард вызывает сомнения, я даже не понимала, что мне следует беспокоиться. Мне вдруг становится зябко.

— Не расстраивайся. Я сам не слишком силен в этом. Именно поэтому Йен смотрит на меня сверху вниз. Любой, кто не так успешен, как он, не заслуживает большего. Печально, что с женщинами он еще хуже. Никто недостаточно хорош для него. Ни светские львицы, ни менеджеры хедж-фондов. У них у всех есть какой-то изъян. — Рич делает еще одну затяжку, пепел почти на его пальцах. — Я видел слишком много слез после того, как он бросал этих бедных девочек. Парень опасен. И должен держать свои штаны застегнутыми.

Каждое слово Ричарда как удар по солнечному сплетению, потому что его высказывания несомненно действуют на мою неуверенность. Я беспокоюсь, что недостаточно хороша для Йена. Что он слишком богат для меня. Слишком умен для меня. Да все. Услышав все из уст Ричарда, я становлюсь уязвимой.

Разве Йен не говорил, что преследовал меня, потому что я была проблемной? Это все, чем я была. Удобный трах и большой повод для развлечений.

— Мы друзья, — глупо повторяю я.

— Я не говорю тебе эти вещи, чтобы обидеть. Я с тобой в этом нежелательном бассейне. Мы должны держаться вместе. — Ричард бросает окурок на пол и тушит ногой. — Какой у тебя номер телефона?

Я диктую свой номер ему без колебаний, и Рич вводит его в свой телефон и посылает текст, который я не могу прочитать. Ричард склоняется ко мне, тяжело дыша табачным запахом.

— Виктория. Я много практиковался в лечении разбитых сердец.

— Я все еще цела, — говорю я и задаюсь вопросом, смогу ли остаться такой.

— Не дай ему испортить это, погубить тебя, — шепчет он. Его рот находится всего в нескольких сантиметрах от моего уха. — Потанцуй со мной.

Я не хочу. Ричард уже не так очарователен. Его слова изнуряют меня, и я хотела бы пойти в ванную, чтобы зализать свои раны. Но отсутствие Йена означает, что я должна использовать Рича.

— Хорошо, — я кладу руку ему на спину.

— Я ужасный танцор, — признается Рич, когда ведет меня обратно. — Я всегда должен стоять с кем-то, чтобы не выглядеть глупо.

Я иду с ним, потому что нет никого, кто бы мог остановить меня. Он берет меня за руку и ведет на танцпол. Пресс толпы нас сближает, и Ричард кладет руки на мою талию.

— Я не хочу потерять тебя здесь.

Я кладу руки ему на плечи так, чтобы не выглядеть как кукольный манекен. Ричард конечно же лжет. Он отличный танцор. Он легко двигает в такт своими бедрами и опускает руки, чтобы достичь более интимных частей моего тела. Я отступаю, но на переполненном танцполе мало места.

Под моими ладонями его тело чувствуется чуждым, и я не хочу прикасаться к нему, но в таком маленьком пространстве ничего не могу поделать. Когда он скользит бедром между моих ног, интимность просто зашкаливает, и я чувствую приступ клаустрофобии. Это не то, чего я хочу. Я не хочу прикасаться к нему, танцевать с ним или целовать его. Боже, я должна целовать его?

Прежде чем я могу вырваться, за моей спиной слышится шум, а затем знакомая рука обхватывает меня за талию и крепко прижимает к твердому телу.

— Прости, Рич, но Виктории нужно уйти.

Йен не ждет ответа от меня или от Ричарда. Вместо этого он буквально поднимает меня и уносит к краю танцпола, толпа с легкостью расступается перед нами. Примерно в пяти шагах от танцпола Йен ставит меня на ноги, и на мгновение я дезориентирована. Он все еще прижимает свою руку ко мне.

— Не думаешь ли ты, что Виктория сама решит, когда ей уходить? — Рич следует за нами, но Йен даже не поворачивается посмотреть на него. Он зарывается носом в мои волосы, и я чувствую поцелуй в голову.

— У нее есть срочная работа, о которой нужно позаботиться, — говорит он.

— В полночь? — голос Ричарда наполнен скептицизмом.

— Да, в полночь.

Рука на пояснице двигает меня вперед, Йен осторожно подталкивает меня к задней части клуба, мимо центрального бара и огромного круглого аквариума.

— Я тебя не понимаю, — бормочу я, слегка дрожа.

— Что не понимаешь? Мне не нравится, когда другие люди прикасаются к тебе, — отсекает Йен.

Когда мы выходим на улицу, серая машина ожидает нас. Он открывает дверь и почти запихивает меня внутрь. Я слышу, как он говорит что-то типа: «Длинный путь вокруг парка».

Когда Йен садится рядом со мной, то нажимает на кнопку, и шторка закрывает нас. Я смотрю на него, Стива совершенно не видно. В этом шикарном автомобиле нет музыки, даже не слышно уличного шума.

— Ты действительно так смешиваешь личное с работой?

Смена обстановки вызывает головокружение. Йен тянется ко мне.

— И ты слишком далеко.

— Ты сказал, что хочешь меня, а затем бросил, когда появился Ричард. Я не могу справиться с этим.

— Ты ошибаешься.

Йен поднимает свою руку до основания моего горла, пальцами надавливая на пульс. Он может быстро почувствовать это.

— Прекрати, — я отталкиваю его руку. — Что ты делаешь? Ты игнорируешь меня в течение двадцати минут, а затем стаскиваешь меня с танцпола, чтобы облапать в машине?

Он громко фыркает, а потом поворачивается и смотрит в окно. Свет улицы и магазинов вспыхивает, когда Стив проезжает северную сторону парка. Грубым, низким тоном, как будто он не хочет говорить, Йен признается:

— Я всегда хочу тебя. Смотреть на тебя с Хоу больно, я не хочу повторять. Я и не думал, что так будет.

— Я запуталась, — бормочу.

Затем Йен одним быстром рывком поднимает меня и сажает на свое тело, прекращая мой вскрик поцелуем. Он проникает своим языком в мой рот, я чувствую его эрекцию. Йен действует своим языком еще смелее. Это не мягкий романтический поцелуй, а заявление. Мужчина рычит, и одну руку он запускает в мои волосы. Другой рукой сжимает мои ягодицы через шелк.

Я не могу не целовать его в ответ. У меня не осталось кислорода, но мне он не нужен. Йен дышит за меня. Его язык повсюду, и все это время Йен крепко обнимает меня.

Он отрывается так же резко, как и начинает наш поцелуй.

— Я хочу тебя, Тайни Корриелли. Я хотел тебя с той минуты, как увидел, и эта потребность превратилась в необходимость. Я пытался игнорировать эти чувства, отталкивать их в сторону, но они возвращались. Я больше не буду бороться с этим.

Он нападает на меня, не давая ответить. Его руки на мне, его язык буквально занимается сексом с моим ртом, я не могу вспомнить, почему злюсь и должна протестовать. Он такой чертовски сексуальный.

Я хочу оттолкнуть его, так бы поступила разумная женщина. Но нет, каждое действие заводит меня, с Йеном мне не нужно думать, я и не хочу. Я понимаю, что могу позволить ему позаботиться обо мне. Что он будет охотно принимать все решения за меня — что надеть, что съесть, куда пойти.

И еще… если я сделаю… если я позволю ему так сильно меня контролировать, что будет со мной, когда с Йеном все закончится? Возвращение в крошечную комнату к лапше и к одежде из синтетики.

— Ты слишком много думаешь, — говорит Йен, поглаживая меня по рукам, а затем оставляет мокрую дорожку своими поцелуями на моих плечах. Его язык находит нежную кожу моего локтя, запястья, что заставляет меня хныкать.

— Я должна, — я задыхаюсь. — Никто больше не сделает этого за меня.

— Позволь мне позаботиться о тебе.

Я пропадаю, это идея так заманчива. Не нужно думать, разрешить ли Йену взять надо мной контроль? Будет действительно так больно, если позволить ему это на одну ночь или несколько дней?

— Я почти слышу, как в твоей голове крутятся винтики, — бормочет Йен. Губами он касается обнаженной кожи моей шеи. Гораздо труднее думать, когда его губы двигаются вниз и вверх по моей шее. Йен крепко сжимает мои руки своими. Я хотела бы все скинуть на алкоголь, но сегодня вечером выпила только один коктейль.

— Я не хочу, чтобы ты думал, что если я позволю тебе решать за меня, то сдамся навсегда.

Я поднимаю руки на его плечи и запускаю пальцы в волосы.

— Эта мысль даже не приходила мне в голову, зайчонок. Тебе хочется бороться со мной, и мне нравится этот вызов. — Йен лижет за ухом, заставляя меня вздрагивать. — Как это? — он повторяет свои действия, и я двигаюсь ближе к нему.

Уронив голову ему на плечо, я шепчу:

— Не делай мне больно, Йен.

Он сжимает меня руками, и я ощущаю тепло его тела через тонкий шелк моих шорт.

— Это я должен бояться.

Он обрушивается на мой рот, и я даже не замечаю, что он не дает мне ответ. Или, может быть, он это делает, но я не хочу его принимать.

Своим языком Йен облизывает мою ключицу, мое горло. Он слегка сдвигает меня, чтобы расстегнуть кнопку на моих шортах. Затем опускает руку на мои шорты и прижимает ее к местечку. Он толкается своей эрекцией в мое бедро и держится распущенно. И я точно знаю, чего он хочет.

— А как насчет моих сомнений? — спрашиваю я, внутренне взволнованная тем, что он готов. Йен пожирает меня своими губами, оставляя с небольшим сомнением относительно его намерений.

Его губы влажные от поцелуев, а пальцы плотно прижаты ко мне.

— Я собираюсь вытрахать эти сомнения из тебя.

— Ты можешь сделать это?

— Абсолютно, — наглое заявление Йена подтверждается проникновением его пальцев. Он толкает два длинных пальца в меня, вызывая мой стон.

— О, черт, Йен. Это чувствуется так хорошо.

Я могу видеть самодовольную улыбку этого мужчины из-за отсутствия сопротивления моего тела на его прикосновения.

— Твои трусики промокли. Долго ты была влажной? — спрашивает он.

Это риторический вопрос, потому что он больше заинтересован в снятии моей рубашки, чтобы обнажить мой живот, а потом грудь. Мои соски набухли и болят. Прикосновение ткани только усиливает мое возбуждение.

— Йен, я хочу…

Я затихаю, когда его рот обрушивается на мою левую грудь.

— Что, зайчонок, скажи мне, — приказывает он. Пальцами Йен поглаживает меня, кружит ими по моему лобку. И повторяет это движение медленно. Он сжигает меня. Мои бедра крепко обхватывают его, и я натягиваю голубой в белую крапинку галстук так, чтобы его рот оказался возле моего. И набрасываюсь на его пальцы, требуя освобождения от того напряжения, которое они создают.

— Я хочу, чтобы ты был внутри меня, — говорю я Йену. Я хочу, чтобы его рот был на мне, а член — внутри меня. Хочу, чтобы он меня окружал, чтобы я могла видеть, слышать и чувствовать только его — Йена Керра. Он поворачивает голову так, чтобы мог поцеловать меня глубже. Его язык снова повсюду внутри моего рта.

Твердая эрекция в штанах свидетельствует о том, как сильно я воздействую на него, и мне нравится эта сила. Мысли о нашем неравенстве находятся сейчас где-то на полу, там же, где мне бы хотелось, чтобы была наша одежда. Думаю, мы все равны в этом.

— Где ты хочешь мой член? — рычит Йен.

— Везде, — говорю я, мои губы изгибаются в слабую удовлетворённую улыбку.

Его зубы вспыхивают белой вспышкой в темной машине, и он непристойно качает своими бедрами между моих ног.

— Наслаждаешься тем, что заводишь меня?

— Да, — признаюсь я, и моя улыбка становится намного больше. Я запускаю руки под пиджак и наслаждаюсь мышцами его спины. Он чувствуется мощной машиной под моими ладонями, и я могу увеличить скорость. Черт, да, я получаю удовольствие.

— Меня заводит, как ты дышишь, — каждое слово прерывается толчком его рук. Моя улыбка пропадает, когда он начинает трахать меня более жестко своими пальцами. Его ладонь хлопает о мой клитор с каждым толчком. — Давай посмотрим, что еще тебе нравится.

Я фиксирую свои бедра и цепляюсь за Йена руками и ногами, притягивая ближе к себе. Мой главный инстинкт — прижаться. Кровь стучит в ушах. Йен — дирижер или музыкант, а я — беспомощный инструмент в оркестре.

— Скажи мне, — приказывает он, но я теряю нить разговора.

— Заставь меня кончить, — я наполовину умоляю, наполовину требую его толчка.

— Конкретней, — пальцами он посылает сигнал, что действительно хочет это услышать.

— Я хочу, чтобы ты был внутри меня. Я хочу, чтобы ты трахнул меня жестко и быстро. Я хочу, чтобы ты выгнал все мысли из моей головы. Меня. Нас.

Тело Йена напрягается подо мной, его дыхание становится рваным. Мои слова заводят его так сильно, что он почти задыхается, и это дает мне поддержку, что нужно продолжить.

— Я хочу, чтобы твой твердый член наполнял меня и заставлял кончать бесконечно.

Я задыхаюсь на последних словах, потому что Йен вводит в меня свои пальцы еще сильнее и быстрее. Он неумолим, и я почти без ума от удовольствия, которое он создает внутри меня.

— Сегодня я собираюсь трахнуть тебя так сильно, что останется только одна мысль. Одно понятие: ты принадлежишь мне.

— А ты? Ты… ааах, — я кричу, когда он кусает мое плечо. Ощущения накатывают на меня, и я начинаю кончать. Волны освобождения начинаются тихо, но потом я оказываюсь под океаном экстаза. Через свои полузакрытые глаза я вижу яростное желание на лице Йена, которое можно определить по его румяным щекам, прикрытым глазам и его влажным губам.

— Я принадлежу тебе, — отвечает он на мой вопрос. — Я твой.

Он вытаскивает свои пальцы из меня и кладет себе в рот, сосет их, а затем лижет ладонь. Я снова почти кончаю.

— О, Боже, Йен, — я тяну его одежду, не желая между нами никакого барьера, но, прежде чем мне удается сорвать его пиджак, машина останавливается.

Голос Стива звучит через динамики:

— Мы на месте.

Йен тяжело вздыхает и садится. С печальной улыбкой он застегивает молнию на моих шортах. Я все еще потеряна в посторгазмическом состоянии и не хочу ничего, кроме как опрокинуть Йена на спину.

— Скажи ему, чтобы он еще поездил, — говорю я, целуя его в губы, нос и глаза. Я сажусь на Йена и трусь своей пульсирующей киской о его толстый член. — Мне нужно позаботиться о тебе.

Отталкиваясь, я начинаю сползать по его ногам с намерением вытащить его горячий и тяжелый член из брюк и заглотить его как можно глубже.

Йен останавливает меня и открывает дверь.

— Внутри, — его команда горловая.

Он помогает мне выйти на тротуар, и я вижу, что мы не у Центральных Башен, а около четырехэтажного переделанного склада в районе Мит Пэкинг, где я подписывала контракт. Костюм его помят, понятно почему, но Стив ничего не говорит, так как Йен грубо желает ему спокойной ночи. Я дрожу, когда он ставит меня перед собой. Одним быстрым движением я оказываюсь в объятиях Йена, и он идет к двери.

Мы в два шага оказываемся около двери, и Йен толкает меня к стене, мы нападаем друг на друга. Мой топ и шорты слетают, и я остаюсь только в промокших трусиках и шпильках. Я стягиваю пиджак Йена, не обращая внимания на то, что он стоит пять штук баксов. Йену также все равно, он трясет руками, стряхивая его на пол. Пока пиджак слетает с него, Йен уже проталкивает свой язык в мой рот. Где-то по пути он сбрасывает обувь и носки, но ни на миг не отпускает меня.

Я жадно впиваюсь в его губы, чувствуя, как желание снова разгорается в моем теле. Йен опускает руки на пояс моих трусиков, стягивает их, пока я борюсь с пуговицами.

— Ты носишь слишком много чертовой одежды, — стону я ему в рот. В отчаянии я разрываю ее, несколько пуговиц отлетают. С помощью рук Йена мы расстегиваем все остальное.

Когда на нас не остается ничего, я взбираюсь по телу Йена и обхватываю его талию ногами, как танцор на шесте. Он поворачивается, и прохладная каменная стена ощущается под моей спиной. Я впиваюсь ногтями в кожу на его плечах, чтобы получить поддержку. Жесткая эрекция трётся об мою обнаженную киску, и это снова меня заводит.

Йен захватывает мой рот своим, и я раскрываю губы еще шире, чтобы получить каждый его сантиметр. Мы целуем друг друга, языки ласкают каждый уголок. Он оставляет мокрую дорожку на моей челюсти, вдоль шеи.

За ухом Йен находит местечко, из-за прикосновения к которому я начинаю хныкать. Он попеременно сосет и кусает там, пока я не начинаю бездумно умолять его. И хватаю Йена за голову.

— Сейчас, я хочу тебя сейчас, — кричу я. Но вместо того, чтобы согласиться со мной, Йен сжимает мою задницу и снимает меня с члена.

— Не снова! — я ударяю его по спине, находясь в ярости, что он снова оставляет меня ни с чем.

Грубо он прижимается к моему плечу.

— Проклятье, я не собираюсь в первый раз взять тебя возле двери. Я могу подождать минутку, — он поднимается по лестнице. — И ты тоже.

Мне не хочется ждать. Я хочу его слишком сильно, так что опускаю свою руки между нами на его эрекцию.

— Тебе не хочется ждать.

— Ты меня убиваешь, — Йен направляет свою голову к моей, и я принимаю его приглашение и снова целую. Я голодна, и это единственное, что меня удовлетворит.

Обхватив руками его голову, а ноги заведя за его спину, я продолжаю целовать Йена, пока он поднимается по лестнице. Его член трётся об меня при каждом шаге.

Йен идет по коридору с видом на первый этаж, и мы заходим во вторую дверь. Он не включает свет, вместо этого бросает меня на большую кровать. Я мельком вижу темно-синее покрывало под собой, пока Йен не отвлекает мое внимание.

Мой рот наполняется слюной, когда я вижу его обнаженное тело, освещенное ночным небом. Мансардные окна, вернее, два из них, украшают потолок.

— Ты такой красивый, — говорю я с благоговением, когда Йен стоит полностью обнаженный, его великолепный член направлен прямо наверх.

— Это моя реплика, — мужчина сжимает свою длину и начинает гладить ее. Мой рот полон слюны, и я встаю на колени, чтобы быть ближе к нему. У Йена есть другие идеи. Он толкает меня назад, и я лежу поперек кровати. Он стреляет взглядом в меня, когда стоит как завоеватель, готовый воспользоваться мной. Но он не падает на меня быстро. О, нет. Он решает не спешить.

Одной рукой Йен обхватывает мою лодыжку и осторожно расстегивает туфлю, прежде чем бросить ее в сторону. Положение моей ноги полностью раскрывает мой центр, и Йен смотрит минуту с нескрываемой похотью.

— Да, ты красивая, — говорит он и протягивает руку, проводя по внешней стороне киски.

Я дергаюсь к нему, желая более глубокого, более твердого и более сильного прикосновения, но он отступает. Йен закидывает мою босую ногу на плечо и целует лодыжку. Его хваленый самоконтроль. У меня его нет. Я и не хочу его иметь. Зачем мне здесь самоконтроль?

Ловкими пальцами Йен расстёгивает другую туфлю. Он поднимает мою ногу и пробегает своим языком, сосет, затем нежно переходит на ахиллово сухожилие. Я вскрикиваю, оказывается, у меня даже здесь есть эрогенная зона. Он хихикает и повторяет свое действие на другой ноге. Можно ли кончить из-за того, что тебе сосут лодыжку?

Он тянет меня за лодыжки к краю кровати и становится на колени между бедер. Мои ноги у него на плечах, и Йен кладет обе руки под мою задницу, приподнимая меня к его губам. Он начинает опять издеваться надо мной. Снова и снова он прикасается своим языком к моей киске, двигая взад и вперед. Я пытаюсь заставить его проникнуть в меня языком или пальцами, или чем-нибудь еще. Он мне нужен внутри меня.

— Пожалуйста, Йен, не мучай меня. Это так долго.

Я дергаю за его шелковистые волосы, и он поднимает голову, его лицо мокрое от моего возбуждения. В этот момент у меня останавливается сердце, я думаю, что он откажется от меня.

— Я мог бы наслаждаться тобой всю ночь и быть счастливым человеком.

Йен сжимает рукой внутреннюю часть моего бедра, потом подходит к тумбочке и достает презерватив. В одной руке его член, другой он держит мое левое бедро и трет толстой головкой об мой центр. Он входит так медленно, давая мне привыкнуть к его длине.

Йен стонет и толкается сильнее, чтобы я приняла его.

— Я мечтал быть внутри тебя. Фантазировал на эту тему. Дрочил. Но это не ощущалось так чертовски хорошо, как в реальности.

Когда он полностью входит в меня, я чувствую себя переполненной и не могу вздохнуть от удовольствия. Я двигаюсь по направлению к нему, потому что моя потребность слишком сильна, чтобы оставаться на месте. Я хочу, чтобы он трахал меня жестко, пока мы не станем мокрыми и наполненными блаженством.

— Перестань, — ворчит Йен. — Перестать двигаться, или это закончится слишком быстро. — Он тянется между нами, и я чувствую костяшки его пальцев, когда он сжимает основание члена. Я стараюсь не двигаться, но это так трудно.

Йен отступает, отталкиваясь назад, и почти покидает меня, но затем крепко прижимает меня к кровати.

— О, Боже, да, трахни меня, — вскрикиваю я.

Я закатываю глаза, когда его яйца ударяются об меня, и Йен погружается глубже. Моя спина почти лежит на кровати, когда он дергает меня за руки. Его ноги широко расставлены, и сила его толчков привела бы меня на другую сторону кровати, если бы не его руки, крепко прижатые к моим бедрам. Я подталкиваю пятки ног к его спине, пытаясь оказаться ближе. Йен поднимает колено на кровать и опирается на локоть, все еще прижимаясь бедрами ко мне в неустанном ритме. Моя кровь кипит в ушах, и я ничего не слышу, только наше резкое дыхание и хлопки наших тел.

Я никогда не чувствовала себя такой целой.

Необходимость. Желание. Страсть.

Все это.

Плоть к плоти.

Йен с железной решимостью намерен доставить только одно — удовольствие.

Восхитительное чувство оргазма накрывает меня, и, когда содрогаюсь, я чувствую, как Йен кончает за мной. Наше взаимное удовольствие сотрясает кровать и всю мою жизнь. Я прикусываю язык, чтобы слова преданности и любви не выскочили из меня.

Йен падает на меня, его грудь вздымается от напряжения, и его слова отпечатываются в моем сердце:

— Мне никогда не будет достаточно тебя.

Йен целует меня нежно и, укачивая своими шаловливыми руками, дарит мне комфорт. Одну руку он медленно спускает по спине, располагая ее на моей заднице, но не соблазнительно. Это ласковое движение, и оно вызывает во мне такие же эмоции, как и в постели.

Когда моя дрожь проходит, а мозг начинает снова работать, все мои вопросы всплывают вновь. Я не могу продолжать, не зная больше обо всем. Уворачиваясь от его соблазнительного рта, я провожу пальцем по темным бровям Йена, рассматриваю его лицо, касаюсь челюсти. Я избегаю взгляда Йена, хотя чувствую его вес и то, как он наблюдает за моими движениями.

— Что творится в твоей голове? — его голос тише, чем обычно, и грубее, что заставляет меня поджать ноги. В ответ Йен сжимает мой зад.

— Я пытаюсь во всем разобраться, — неясно, но честно отвечаю я. Йен наклоняется вперед, целуя меня в нос, прежде чем встать с кровати.

— Придержи свою мысль, — говорит Йен. Мышцы на его заднице играют, когда он идет к ванной комнате, я откидываю голову и могу вдоволь насладиться этим шоу. Йен возвращается через несколько минут, заползает на кровать и притягивает меня в свои объятия.

— В чем тебе нужно разобраться? В нас? В проекте?

— Все это, — говорю я. Свою руку он располагает на моей шее, и я прислоняю голову на его грудь. Он тянет меня ближе к себе, так что я прижимаюсь к его боку, но мои руки не падают, а наваливаются на Йена.

— Все довольно просто. — Я чувствую, как он слегка пожимает плечами подо мной. — Ты стала очень важна для меня. Может, даже жизненно важна.

Мне никогда не говорили таких слов. Мой школьный парень однажды сказал, что любит меня, но никто, кроме моей мамы, не считал меня важной, или, может, я никогда не была таким человеком. Я прекрасно себя чувствую, но меня смущает, что богатый, привлекательный мужчина хочет меня — одну из десятков тысяч умных, красивых женщин, которые есть в городе. Я не собираюсь озвучивать эти проблемы даже потому, что до Йена я и не знала, что они существовали.

Пока Йен не появился, я встречалась. У меня был секс. Но слова этого мужчины заставляют меня понять, что я что-то упускаю. Важное и жизненно необходимое. Это заставляет хотеть меня плакать.

— Что не так с моделью? Или знаменитостью, или какой-нибудь светской львицей?

— Вместо тебя?

Мне нужно держать язык за зубами, чтобы лучше скрывать свое безумие. Я прячу лицо на его груди, чтобы он не увидел мое смущение, но я умираю, как хочу услышать ответ на этот вопрос.

— Ты очень красивая, Тайни. И это не внешность. Любой может купить ее. Они могут купить накаченное тело и маленький нос. Сделать себе губы или большую грудь. Но твоя душа — это то, что отличает тебя. Твоя преданность матери. Твоя готовность к самопожертвованию ради другого. Твой ум и… — он останавливается и скользит рукой между моих бедер, слегка дразня мою киску. — Я чертовски сильно люблю твое тело.

Легкое прикосновение вызывает во мне оцепенение, прежде чем у меня появляется возможность снова заговорить.

— Но ты, кажется, наслаждаешься жизнью холостяка, да? Я имею в виду — посмотри на это место, — я машу рукой. — Ты богат и красив, и каждую ночь можешь наслаждаться новой девушкой.

— Зайчонок, — говорит Йен. — Я бы хотел немного уважения. Меня не интересует и никогда не интересовал бессмысленный секс. И у многих богатых людей есть жены.

Жены? Это слово заставляет мое сердце биться.

— Значит ли это то, что ты моногамный?

— Ты думаешь, что я не могу взять на себя обязательства?

— Это то, что ты не хочешь делать, верно? Ты можешь наслаждаться всеми прекрасными фруктами с дерева, и, когда устанешь от этого, у тебя всегда будет много фруктовых садов, чтобы попробовать.

Йен смеется над моей глупой аналогией.

— Почему я? Почему ты заинтересовалась мной, а не каким-то милым молодым человеком, который не имеет никаких вендетт и не заставляет тебя заниматься всякими уловками? Я знаю, что дело не в деньгах. Должен ли я ожидать осуждающего взгляда? Я на несколько лет старше тебя.

— Серьезно?

— Не гуглила меня?

Это бесцеремонное замечание, и я знаю, что он не имел в виду ничего такого, но случайный вопрос задевает мою неуверенность в себе. Я не гуглю, потому что мне неудобно читать. Я не очень умная. Или, по крайней мере, не умна в области книг и никогда не буду. Для такого, как Йен, торгующего миллионами долларов в день, он должен быть мега-умным. В конце концов, это то, что не укладывается в моей голове. Зачем кому-то вроде Йена быть с такой, как я?

— Я почти не пользуюсь компьютером, — говорю я тихо.

Йен резко садится и тянет меня на колени, мои ноги оказываются вокруг его бедер. Его член между нами, готовый снова к делу, но Йен игнорирует это. Обхватывая мое лицо руками, мужчина смотрит прямо мне в глаза.

— Ты яркая женщина. Я восхищаюсь тем, насколько быстро работает твой мозг. Для меня не имеет никакого значения, что у тебя есть какие-то проблемы с чтением и письмом. Это не показатель того, кто ты есть. Ты можешь представить, как я счастлив, что нашел тебя? У тебя есть настоящий недостаток, но не позволяй ему сломить тебя.

Я крепко сжимаю губы, потому что в любую минуту готова заплакать. Мои глаза на мокром месте, и Йен пальцами вытирает их.

— Я вижу свое будущее в твоих глазах, Тайни.

Он опускает ладони на мою задницу и притягивает вплотную к себе и его растущей эрекции.

— И я хочу быть в тебе, по крайней мере, пятьдесят процентов времени.

— Уже?

— Мы были в долгом ожидании тебя. Неделями. И я собираюсь трахать тебя двадцать четыре часа, пока мой член не успокоится. — Йен криво ухмыляется.

— Раз ты так настаиваешь… — я дразню его, находясь на седьмом небе от его слов. Поднимаю свои бедра так, чтобы хорошенько об него потереться, в то время, как мои соски скользят по его волосам на груди.

— Подожди секунду, ты ничего не хочешь мне сказать? — он поднимает бровь.

Я напеваю несколько строк из песни 1970-х годов, ставшей популярной благодаря Дэвиду Кэссиди, моя мама любила ее петь: «Я думаю, что люблю тебя». Йен смотрит на меня, а потом, когда слова доходят до него, он запрокидывает голову и начинает смеяться.

— В один из будущих дней ты будешь чувствовать себя комфортно, чтобы сказать это вслух, но я обязательно завтра сменю рингтон звонка.

На этих словах Йен падает на кровать и приступает к работе надо мной… тщательно. Его рот горячий и требовательный.

— Ложись, — приказываю я на этот раз. Я хочу быть главной.

Йен побуждает меня и кладет руки за голову как ленивый бог. Его обнаженное тело прекрасно. И не только его твердый живот или очевидные мышцы на груди и руках. Именно эти контрасты выделяют его.

Этот мужчина обладает физической силой, но его прикосновения нежные. Темно-коричневый цвет его волос оттеняется загорелой кожей. Его шея сильная и изящная. Бедра выглядят мощными, но они действуют на меня успокаивающе. И его член? Его член является самым большим контрастом из всего.

Настолько мягкий и гладкий, но в то же время твердый, его форма с выступами и венами. Наклонившись, я облизываю его языком от основания до кончика.

Йен выпускает сдавленный смех.

— Я не очень утомил тебя?

— Я только начала, — ухмыляюсь я. Повторяю движение, глотаю его большую головку, работая языком. Прямо под головкой — это нежное местечко, очень чувствительное, и я дразню его, пока член не вздрагивает.

Есть что-то удивительное в том, как ощущается член Йена, как он пахнет и как набухает у меня во рту. Йен не так легко держится, о чем свидетельствует то, как он пальцами сжимает простыни, а его бедра дрожат.

Йен хочет оторвать меня от себя и погрузиться в меня, но ждет… пока. Присев на колени возле его ног, я беру его яйца одной рукой, а другой хватаю основание члена. Своим ртом быстро заглатываю и сосу, сжимая его длину.

— Бл*дь, — пыхтит Йен. — Бл*дь, да.

Он громко дышит. Подо мной его тело напрягается, и я готова принять его. Я хочу попробовать его вкус и почувствовать его освобождение, когда Йен кончит.

Но прежде, чем Йен достигает кульминации, он быстро хватает меня за плечи и отбрасывает на живот. Я приземляюсь рядом с ним, а он ложится на меня. Своей рукой он находит мой клитор и начинает перекатывать между пальцами мою чувствительную плоть. Дыхание обжигает мою шею, и Йен произносит:

— Я буду кончать в твою горячую киску. Всю ночь.

Я содрогаюсь от его грубых слов. Йен поднимает мои бедра и присасывается ртом. Его щетина трет мою нежную кожу, когда он использует свое лицо, чтобы заняться любовью со мной. Я вдавливаюсь в него, желая большего. Он заставляет меня метаться.

Йен вставляет свои пальцы и дразнит сильнее. Я толкаюсь на него, но мужчина останавливает меня, сжимая бедра. Теперь я в его руках. Он сильнее работает своим языком, вверх и вниз по моему клитору.

— Возьми меня там, — задыхаюсь я. — Прямо сейчас. Трахни меня жестко.

Йен рычит, и я чувствую покалывание в клиторе, это заставляет меня содрогнуться. Я на волоске. Шелест упаковки от презерватива наполняет комнату, в которой слышно только наше дыхание.

Одним плавным движением Йен входит в меня. Обе его руки расположены на моих бедрах, когда он входит и выходит из меня. Я закидываю руки за изголовье кровати, но сила ударов толкает меня вперед.

— Я достаточно глубоко? — бормочет мужчина мне в ухо. — Ты чувствуешь меня в своем теле?

Я киваю головой, слишком возбужденная, чтобы ответить. Чувствительная плоть набухла и покалывает от прошлых оргазмов. С каждым движением его члена чувства усиливаются.

— Ты сейчас такая тугая, — шепчет Йен, опуская голову, чтобы начать покусывать мою шею и плечо. Дрожь охватывает меня, и я чувствую, что близка.

Ощущая скорую развязку, Йен тянет меня так, что мы стоим на коленях. Он обхватывает рукой на мою шею, а другую кладет на грудь.

Теряя равновесие, я тянусь к нему и обхватываю его шею.

— Вот так, — стонет он. — Чувствуй нас, Тайни.

Йен опускает свободную руку к моему клитору. Он обхватывает своей большой рукой мою и прижимает наши ладони к моему центру, но его пальцы длиннее, и я ощущаю его ритмичные движения.

— Чувствуешь, как это прекрасно. Как чертовски горячо это. Я думаю об этом постоянно. Мой член внутри тебя весь в твоих соках. Мокрый от возбуждения. Я мечтаю о твоей тугой, горячей киске, сжимающей меня до тех пор, пока я не могу дышать.

— Я хочу, чтобы ты кончил со мной. — Йен увеличивает давление на мой клитор. Повернув голову, я вижу вздутые вены на его шее. Его глаза затуманены и направлены на меня, губы приоткрыты. От его вида захватывает дух. Нужда, желание и удовольствие написаны огромными буквами на его лице.

Этот взгляд подталкивает меня. Мое тело замирает, когда оргазм накрывает меня. Я чувствую, как дрожь проходит через пальцы. Как в тумане, я слышу стон Йена. Рукой он обхватывает мою грудь и двигается во мне с такой силой, какой я не чувствовала раньше. Его бедра толкаются в меня, и Йен втягивает воздух, когда кончает.

— Боже мой, Тайни, — говорит он, наваливаясь на меня. — Я становлюсь зависимым от тебя.

— Хорошо, потому что не знаю, смогу ли я жить без тебя, — признаюсь я, дрожа от спазмов после оргазма.

— Тебе не придется.

Для меня утро наступает слишком быстро. Не думаю, что Йен позволил отдохнуть мне больше часа прошлой ночью, из-за этого у меня болит все тело. Но каждый приступ боли вызывает улыбку на моем лице. Я чувствую себя желанной и одержимой.

— Я надеюсь, что с твоей мамой будет все хорошо, когда она узнает, как я трахал тебя прошлой ночью словно сумасшедший.

Йен ставит тарелку с яйцом пашот, гренками и стейком. Это похоже на ужин, но я нагуляла аппетит, поэтому налетаю на мясо словно зверь. Йен на самом деле сделал все это, даже стейк, что меня удивляет. Я предполагаю, что он из тех, кто все заказывает.

— Почему это? — спрашиваю я, рассматривая его тело. Йен без рубашки, на нем только боксеры, подчеркивающие его размер. Думаю, что это мое. Все мое.

— Потому что у тебя очень самодовольный и горячий взгляд в глазах. Я думаю, кто-нибудь поймет, что это значит.

Его голос притих, и теперь я знаю, что Йен думает о грязных вещах со мной и во мне. Мое тело реагирует на него, сжимаясь и увлажняясь. Такими темпами я никогда не выберусь отсюда. Опустив взгляд в тарелку, я прочищаю горло и перевожу тему.

— Как ты познакомился с Малкольмом? — спрашиваю я.

— Ты знаешь, чем занимается твой брат?

— Он торговец наркотиками. Я имею в виду, что я не уверена, но доставляю ему много маленьких пакетов, не думаю, что это документы.

— Это не единственное, что он делает. Я пошел к нему, потому что у него есть определенная репутация. Он работает с множеством привлекательных женщин, которые делают что угодно за деньги и много не болтают.

— Ты говоришь, что он… сутенер? — мой рот распахивается.

Йен сжимает губы на мгновение.

— Можно сказать и так.

Эта новость потрясает меня, и я роняю вилку на тарелку.

— Так тебе нужна была проститутка? Ты думал, что я проститутка? — мой голос становится неестественно громким.

— Нет. Я сразу понял, что ты не проститутка, — Йен перемещает стул ближе ко мне. — Женщины в этом бизнесе имеют определенный взгляд, которого у тебя не было. К тому же ты изо всех сил старалась меня разозлить, ни одна работающая проституткой девушка не обслуживает так плохо клиентов, — он качает головой и хихикает.

— Ты думал, что я наивная, и мог бы воспользоваться мной?

Йен снова качает головой.

— Почему ты всегда думаешь только самое худшее о нас?

Хороший аргумент. Я опускаю глаза в тарелку.

— Просто предположение.

Он заводит руки за голову и откидывается на спинку стула.

— Сначала я хотел тебя трахнуть, потому что ты была очаровательной. У нас было притяжение на улице, — он делает паузу. — Это ненормально, Тайни.

Йен играет с прядями моих волос и говорит:

— Я не хотел, чтобы ты участвовала в проекте Хоу, но твоя потребность в деньгах была очевидна. И когда я узнал о ситуации с твоей матерью, то сдался. Я знал, что ты не примешь сразу от меня деньги, и, честно говоря, ты была бы идеальной приманкой для Хоу.

Сделав глоток кофе, Йен замирает на минуту и затем продолжает мрачнее:

— Я просто не понимал, что хотел убить его за то, что он дышал с тобой одним воздухом.

Размешивая яичные желтки вилкой, я вспоминаю встречу, когда Малкольм дал мне контракт для Йена.

— Малкольм однажды сказал, что мне нужно обслужить партию парней, чтобы расплатиться с долгом, — я отгораживаюсь из воспоминаний. — Думаю, он не шутил.

Йен рядом со мной застывает.

— Какой долг? И я убью его, если он думает о том, чтобы продать тебя.

Неприятная боль пульсирует в виске.

— Мне пришлось взять у него денег взаймы, когда моя мама заболела в первый раз. Она думала, что сможет продолжить работать даже во время химиотерапии, но у нее не получилось. В итоге нас выселили. Чтобы жить в квартире, в которой мы сейчас находимся, мне нужно было оплатить первый и последний месяц аренды. Но платить было нечем, потому что все деньги я потратила на квартиру, из которой нас выгнали. Мне нужно было больше денег, так как мама слаба, чтобы подниматься на пятый этаж. Малкольм расплатился с моей арендной платой, предоставил мне деньги на первый и последний месяц и пообещал сделать то же самое, когда я нашла новое место, пока работала.

Йен бурчит.

— Он будет мочиться под себя, когда я разберусь с ним.

— Нет, — я кладу руку ему на плечо. — Это жизнь Малкольма.

Я снова поднимаю вилку. Малкольм имеет свои собственные проблемы. Большие.

Йен по-прежнему злится, и могу сказать, что он еле сдерживает себя. Я задаю ему еще один вопрос.

— Итак, что за игра с Ричардом? Это не похоже на план.

Смена темы отвлекает Йена от мысли о кровавом убийстве Малкольма.

— Я не думал, что буду таким сердитым и ревнивым, когда увижу, что другой мужчина трогает тебя. Но когда он опустил руки на твою задницу и засунул ногу между твоих ног, я хотел оторвать ему голову и махать ей по всему залу как предупреждающим знаком, — Йен проводит рукой по лицу. — Кага всегда был гребаным собственником. Он не любит делиться чем-либо. Ни комнатой, ни такси, ничем. Он испытывает это к младшей сестре своего друга. Мы все это видим, кроме его друга. И он не любит, когда какой-либо мужчина оказывается в метре от нее, но в то же время сам не собирается признаваться в своих чувствах. Я все время изводил его. А теперь посмотри на меня… — Йен разводит руками.

— Теперь что?

— Просто слушать, как ты произносишь его имя, и мне сразу хочется закончить его время здесь, на земле, — он смотрит на меня. — Ешь свой завтрак. Надо работать над проектом Рича, мы уже опаздываем.

Вскоре нам приходится расстаться, так как я должна отправиться на работу. Йен объясняет, что у него есть домашний офис, в котором ему сегодня нужно поработать, и я оставляю его с отчетами финансовых аналитиков, или что там делают венчурные капиталисты.

Около полудня звонит мой телефон. Это текстовое сообщение с неизвестного номера. Я нажимаю на распознавание текста и телефон выдает искаженное сообщение.

«Виктория, было так приятно встретиться с тобой прошлой ночью. Жаль, что нам не удалось закончить. Наш отец хотел взять тебя в высший свет Бруклина на следующих выходных. Перезвони мне.»

Переведенное сообщение звучит хреново. Я думаю, он говорит, что ему жаль, что мы не закончили наш танец. Жду сообщение от Йена.

Когда заканчиваю с этой задачей, снова звонит телефон. На этот раз это моя мать.

— Виктория, — она кричит.

Ох, нет, мое полное имя. Я в беде. Поэтому настраиваюсь.

— Да?

— Ты не пришла прошлой ночью домой, и, если бы мне не позвонил Йен, я бы очень беспокоилась.

Ударяю себя по лбу. Йен опередил мои мысли.

— Извини. Я не знаю, о чем думала.

— Полагаю, я знаю, о чем ты думала, — лепечет мама, смех ощущается в ее голосе.

— Мама!

— Не драматизируй, дорогая. Как думаешь, откуда ты появилась?

Я мямлю что-то вроде «непорочного зачатия», что вызывает громкий смех.

— Я надеюсь, что вы за безопасный секс.

— Господи, мама, да.

— Хорошо, — ее голос смягчается. — Я так рада, Тайни, что ты нашла кого-то. У тебя так давно никого нет.

— У меня есть ты, — отвечаю я.

— Тебе нужно больше думать о своей жизни. Я люблю тебя, — заканчивает она. — Береги себя.

— Я тоже люблю тебя, мама.

Звучит звуковой сигнал, и на экране я вижу Йена.

— Это Йен, — говорю ей. — Я могу тебе перезвонить?

— Нет необходимости. Увидимся вечером.

Я переключаю линию на Йена. Никогда еще я не была такой популярной девушкой.

— Ты ответила на сообщение Хоу? — спрашивает он резко.

— Эм, нет. Я не переписываюсь. К тому же, я не знаю, что ответить.

— Он позвал тебя в ночной клуб в Бруклине. «Виктория, было так приятно встретиться с тобой прошлой ночью. Жаль, что мы не закончили наш танец. Я хотел бы пригласить тебя в «Hightop» в Бруклине в следующие выходные. Позвони мне».

Я слышу треск.

— Я надеюсь, ты ничего ценного не разбиваешь.

Он тяжело дышит.

— Я редко просчитываюсь, но сейчас действительно облажался. Не отвечай ему.

— Не буду.

— Зайчонок, — он делает паузу. — Мне жаль, что я втянул тебя в этот бардак. Не хочу, чтобы ты была с ним.

— Но я хочу помочь тебе, — я протестую. — И, если я не помогу тебе, то не смогу остаться в квартире или еще что-нибудь. Это будет неправильно.

— Иисус, после прошлой ночи ты все еще не можешь принять чертов подарок? — он рычит.

— Особенно после прошлой ночи, — отвечаю я твердо. — Мне нужно идти.

Желчь поднимается в моем животе. Если Йен не позволяет мне выполнить эту работу, тогда все это неправильно. Я не могу принять их, но, черт возьми, он держит меня за яичники, ненавижу мысли о переезде мамы из квартиры. Она была в таком отличном настроении в последнее время и ни разу не прерывала лечение.

Новое место, новая свобода, собственный автомобиль — совершенно другое дело. Когда дохожу до Централ Тауэр около шести вечера, я голодна и расстроена из-за размышлений над своим положением.

— Мисс Виктория, — швейцар приветствует меня кивком головы и фуражкой. — Могу взять ваш велосипед? Мы можем хранить его внизу.

Я благодарна Йену, что он меня проинформировал об этом, иначе я бы отреагировала странно. Имя швейцара — Иеремия, и он обещает позаботиться о моем транспорте. Я неохотно отпускаю велосипед. Он — почти часть меня.

Когда я выхожу из лифта на пятнадцатый этаж, вижу, как женщина везет по коридору стойку с одеждой. Ее волосы черные и прямые, за такие платят пару сотен в высококлассных салонах. Если бы не металлическая вешалка за ее спиной, я подумала бы, что она здесь живет. Высокие каблуки и черное платье, которое подчеркивает ее стройное, модельное тело, она выглядит как жительница одной из квартир.

— Хорошие вещи, — говорю я дружелюбно, вдруг она действительно моя соседка.

— Та, кто живет в 1525, везучая сучка. Ты тоже что-то доставляешь?

Это нормальное предположение, я в велоформе, шлеме и с рюкзаком.

Неловко переминаясь, я киваю. Мои условия жизни слишком сложны, чтобы объяснять их незнакомцу.

— Парень потратил около пятидесяти тысяч на одежду, словно купил большой стакан кофе в Старбаксе. Не меняя выражения лица. Даже когда я сказала ему, что одно платье стоит около пяти штук. Он просто посмотрел на женщину слева от него и спросил: «Ей это понравится?». Она кивнула, и он все оплатил.

1525? Мои глаза округляются. Я поражена этой болтливой женщиной и ее рассказами о продаже одежды. Она снимает свои босоножки на высоченных каблуках с красной подошвой и болтает ремешками на одном пальце. Наклонившись, потирает ноги.

— Должно быть хороший день для вас? — спрашиваю я.

— Да, отличный день, но, блядь, я хочу быть владельцем всего этого, — она машет в сторону двери квартиры. — Вместо того, чтобы получать проценты.

— Понимаю.

Внутри меня все переворачивается, поскольку подозреваю, что получатель «всего этого» — я. Если бы я еще работала над заданием, то одежда была бы частью представления. Но сейчас? Даже не знаю, что с этим делать, кроме того, что я теряю аппетит.

Лифт издает сигнал, и она заходит, подгибая пальцы на ногах и совершенно не заботясь о том, что ее ноги испачкаются. Она замечает, что я бесцеремонно разглядываю ее голые ступни, и подмигивает мне.

— Я помою ноги, когда вернусь домой. Убедись, что получишь хорошие чаевые. Он может себе это позволить.

Я нахожу маму и Йена, сидящими в гостиной за бокалом вина.

— Тайни, — моя мама плачет, когда я вхожу в комнату. Я кладу свой шлем на кухонный островок и осматриваюсь. Йен сидит на диване, закинув ногу на ногу. Он переворачивает страницы альбома, которые подозрительно напоминают те, что мама сделала пока была здорова. Она на кресле перед диваном, бокал — на столике рядом с ней. Одежда развешена по всей мебели в гостиной, видны оранжевые и красные цвета, несколько кусочков черного. На обеденном столе около восьми коробок обуви, а также несколько упакованных в чехлы сумок.

И вся эта щедрость, на самом деле, злит меня. О, возможно, я должна быть в восторге, и мне хотелось бы пойти в гостиную и сесть рядом с Йеном, пить вино с ними. Но есть кое-что, что беспокоит меня. Когда эти двое так уютно устроились и составляют планы? И моя мама. Я чувствую себя преданной.

Зная, что веду себя нелепо, я стараюсь скрыть свое раздражение, пряча голову в холодильник. Вижу тарелку с макаронами и ставлю ее в микроволновку, нажимая на кнопку «Попкорн», потому что разбираться с этой техникой слишком сложно. Я пыталась научиться использовать все кнопки, но не думаю, что мне это необходимо.

Полагаю, поэтому я злюсь. Йен ведет себя так, словно намеревается стать с нами лучшими друзьями, и моя мама верит в это. Такое чувство, будто за меня уже все решили. Кроме того, я даже не могу возразить, не выглядя при этом полной идиоткой.

Я вытаскиваю тарелку, ругаясь что она горячая, и несу в столовую. Отодвигаю коробки и ставлю ее на стол. Наверное, мое мрачное настроение очевидно, потому что смех и болтовня в гостиной стихают. Я добавляю «убийца настроения» в свой список недостатков.

Мама суетится рядом со мной, прилагая чуть больше усилий, чем я видела от нее в последние недели, и слегка обнимает мня.

— Рада видеть тебя дома, дорогая. Пожалуй, я пойду в спальню и немного почитаю перед сном.

— Хорошо, — бормочу угрюмо. Она колеблется, а затем снова прижимает меня, прежде чем исчезнуть в коридоре.

— Я думаю, ты обидела свою маму, — замечает Йен, опускаясь на стул напротив меня. Это тот же стул, на котором он просил сосать его член. И хотя о деньгах не было речи, сумма, которую он потратил на одежду для меня, похожа на оплату натурой. Когда я не отвечаю, он тяжело вздыхает и вытягивает свои длинные ноги.

Поскольку я не знаю, что сказать, то продолжаю есть свою пасту, пока не исчезает вся лапша и овощи. Режим попкорна хорош для подогрева пищи, но только если не передерживать больше двух минут. Может, мне не придется учиться пользоваться микроволновкой.

Я ополаскиваю грязную тарелку, загружаю ее в посудомоечную машину и выпиваю воду из бутылки. Выбрасываю пустую емкость в мусорный бак, который замечаю под раковиной.

— Не разговариваешь со мной? — Йен следует за мной на кухню и прислоняется к столешнице.

— Не знаю, что сказать, — говорю ему спокойно. Хватая еще одну бутылку воды, прохожу по коридору и иду в комнату, которая временно является моим домом. Кровать заправлена, и синяя футболка Йена, в которой я спала, аккуратно сложена. По всей видимости, здесь каждый день бывает горничная.

— Сколько стоит это место на самом деле? — спрашиваю Йена, который входит за мной и прислоняется к стене. Он закрывает за собой дверь, но не подходит ко мне ближе.

— Пять миллионов, плюс-минус несколько сотен тысяч.

Хорошо, что я лежу, меньше шансов упасть.

— Тебя беспокоят деньги, Тайни? Потому что мне показалось, что ты говорила, что все дело в деньгах.

Он насмехается надо мной, но мягко и без злости.

— Я не знаю, что происходит, — медленно говорю я, уставившись в белый потолок. Здесь он выглядит обычным, гораздо лучше, чем в моей старой квартире. — Я чувствую, словно играю с тобой в догонялки. Я сказала, что выполню для тебя проект Хоу, а теперь, кажется, ты увольняешь меня. Ты тратишь на меня деньги… — я борюсь с желанием озвучить слова той женщины, — как будто покупаешь латте в Старбаксе, и это заставляет меня чувствовать, что мы никогда не будем равными.

— Для тебя важно равенство между мужчиной и женщиной? — он отходит от стены и присаживается на край кровати. Я двигаюсь, не уверена, ближе к нему или от него.

— Разве для тебя это не так? — возражаю я.

— Мне важно только то, что важно для тебя.

Он осторожно садится рядом, стараясь не задеть меня.

— Это так быстро, Йен, и я не компания по производству пластика. А девушка, которая переезжает в эту квартиру, получает всю эту одежду. И когда ты говоришь, что заинтересован во мне серьезно, в то время, как мы даже не знаем друг друга, это смущает. — Я считаю, что нет смысла уклоняться от правды. — Я не знаю, насколько этот контракт реален.

Он двигает меня ближе, и сильной рукой разворачивает мою голову так, что мы смотрим друг другу в глаза.

— Что я хочу? Это не игра, — говорит он резко.

Я не могу скрыть свое отчаяние.

— Это все для меня слишком сложно. Я не знаю правил и боюсь, что в процессе ты сделаешь мне больно.

Йен отпускает мою шею и притрагивается к щеке.

— Позволь мне сказать, что ты должна знать обо мне. Я верный и щедрый, но мне нравится делать все по-своему.

— Последнее не совсем плюс, — бормочу я.

— Кто сказал, что я перечислял достоинства? Я тот, кто я есть. Я хочу тебя, Тайни. В своей постели и в своей жизни. Ты не уволена. Мы пересматриваем нашу ситуацию. Давай наслаждаться друг другом здесь и сейчас.

— Как долго?

— Так долго, насколько это возможно. Скажи мне, чего ты хочешь, Тайни.

Знаю ли я себя, как Йен? Он смог очень точно описать себя.

— Ты должен знать, что я слишком верная, — говорю я медленно. — Я забочусь о своей семье и хочу, чтобы у меня однажды появилась собственная.

Волна тоски захлестывает меня, когда я понимаю, что озвучиваю то, что необходимо мне больше всего в жизни. Болезнь моей матери и моя изоляция от внешнего мира — главная причина того, почему внимание Йена приводит меня в замешательство. Я хочу все то, что он предлагает. Но понимаю, что это слишком много, хотя и желаю, чтобы наши отношения длились вечно. Йен пристально смотрит на меня, как будто все, что я говорю, имеет жизненно важное значение. Жаль, что я не могу читать его мысли.

— Не буду отрицать, что ты меня привлекла с первой минуты, как я увидел тебя на улице. Мне нравится, что ты бросаешь мне вызов, но, проводя с тобой каждую минуту, я убеждаюсь в том, о чем подозревал. Ты, Виктория Корриелли, создана для меня. Я не собираюсь извиняться за то, что знаю и чего хочу, — утверждает он. — Почему ты не можешь принять нас? Позволь мне помочь тебе?

— Потому что я боюсь.

— Бояться — это нормально. А моя задача убедить тебя, что страх — это лишнее.

Он произносит эти слова с полной уверенностью, убеждая меня отбросить все беспокойство. Кровать пружинит, когда он поднимается и идет в ванную.

— Ну и дела, спасибо.

Я слушаю, как бежит вода в ванной. Могу ли я плыть по течению? Каковы будут последствия? Такие, что мое сердце разобьется? Смогу ли я восстановиться после? У меня были тяжелые расставания.

Когда он выходит, на нем повседневная одежда, брюки и тонкая белая футболка, которая обтягивает его мускулы.

— Я собираюсь немного поработать.

Он поднимает сумку, которую раньше я не замечала. Она так изношена, что кажется, словно она дважды облетела мир. Складки имеют заломы. Замечая мой взгляд, он гладит бок рукой.

— Эта малышка со мной больше десяти лет. Мой первый босс дал ее мне. Сказал, что каждому человеку, который стремится к процветанию, должна принадлежать одна хорошая кожаная сумка. Я не мог позволить себе такую дорогую вещь. Однажды вечером я работал допоздна и заснул за столом. А когда проснулся, сумка лежала возле меня. Я никогда не использовал другие. Никогда и не буду.

Слова льются как дождь на мое скупое сердце. Он говорит, что его привязанность не так легко разрушить. Я слабо улыбаюсь и поднимаюсь, чтобы поцеловать его в щеку. Он поворачивается, и наши губы встречаются, он целует меня медленно и нежно, от чего мои пальцы поджимаются. Отступая, он берет мое лицо в руки и большим пальцем проводит по влажным губам.

— Поспи, зайчонок.

После того, как Йен уходит, я на цыпочках крадусь по коридору в спальню мамы. Она спит, лежа на огромной кровати с очками для чтения и книгой. Я снимаю с нее очки и убираю книгу на тумбочку.

— Люблю тебя, мамочка, — шепчу ей.

— Я тоже люблю тебя, малышка, — бормочет она, когда я ухожу.

Я долго не могу уснуть, но Йен все это время в гостиной занимается тем, что называет работой. Даже во сне я скучаю по его большому, теплому телу. Позже я чувствую, как он ложится рядом со мной. Теплая рука скользит по моей талии, его большие руки успокаивают меня, и я проваливаюсь в глубокий сон.

Ночью он будит меня и нежно занимается со мной любовью, обнимая мое тело и ласково целуя все чувствительные места. Он осторожно наваливается на меня, наши тела двигаются вместе, не спеша, и когда мой оргазм наступает, это нежная волна, а не ураган наших прошлых встреч.

Он выдыхает мое имя в длинном приливе воздуха в мое ухо и кончает в презерватив.

Я засыпаю, и его теплое тело снова прижимается ко мне.

Йена уже нет, когда я просыпаюсь. Одежду, которая лежала в гостиной, повесили в шкаф. Некоторые из вещей слишком узкие для меня, думаю, ни один нормальный человек не будет это носить, и я не могу их представить на своем теле. А другие, как тонкое платье с косыми рыжими полосами, так прекрасны, что мое сердце замирает.

Обувные коробки сложены в углу вместе с маленькими сумочками. Моя груда футболок, теннисных туфель и шорт смотрится нелепо и дешево рядом с купленными нарядами. Простое сравнение моей одежды с той, что купил Йен, подчеркивает различие между нашими мирами. Мы не выглядим так, будто принадлежим друг другу.

Я рассматриваю наряды и понимаю, что многое из того, что он купил, выглядит комфортно, не смотря на дорогую ткань. Есть несколько брюк и длинных юбок. Топы свободного кроя и выполненные из трикотажа или кружева. Даже платья не выглядят слишком обтягивающими и супероткровенными, а скорее, будут скрывать мои недостатки. В конце концов, я смогу это принять.

Йен возвращается ближе к обеду с сумкой, которую распаковывает в шкафу вместе с моей новой и старой одеждой. Я молча смотрю на него и сохраняю спокойствие, даже после того, как он вызывающе приподнимает бровь. Я все еще пытаюсь понять нас обоих. Когда он рядом, нет никаких проблем.

За день до нового курса маминой химиотерапии Йен просит Стива отвезти нас в зоопарк в Бронксе. В этот раз, кажется, процедура проходит легче. Халли приезжает, чтобы прочитать еще одну главу, и я беру дневной маршрут вместо позднего вечера. На следующий день, несмотря на усталость, мама, выпрямившись, сидит в кресле на маленьком балконе. Громкий городской шум и прохладный ветерок с Центрального парка почти освежает.

Мама любит Йена, и он невероятно нежен и заботлив с ней. Мое сердце расширяется больше, чем может вместить грудная клетка, когда я вижу их вместе, но это сладкая боль. Дни проходят быстро, и я с нетерпением жду возвращения домой и встречи с Йеном и веселой мамой. Ночи — длинные и страстные. Я никогда не была счастливее.

После недели отсутствия Йена по утрам, потому что он встает до рассвета, чтобы уйти на работу, я вытаскиваю себя из постели еще раньше. Одетая в борцовку и трусики, которые он купил, иду в ванную комнату. Йен кистью наносит на лицо мыло для бритья, взбивая круговыми движениями пену. Без рубашки, но в брюках он прислоняется к столешнице перед зеркалом, проводит щеткой по коже и вытягивает губы в форме «О».

Его действия завораживают, и я захожу в ванную, чтобы посмотреть поближе. Йен опускает свою щетку в раковину и поворачивается, а затем плавно поднимает меня на столешницу.

— Нравится то, что видишь?

— Похоже у тебя на лице взбитые сливки.

Я провожу пальцем по намыленной щеке, наблюдая, как под пеной появляется кожа.

— Не облизывай палец. Это не так вкусно, как кажется.

Он одаривает меня быстрой усмешкой, и его зубы сверкают белизной, а губы выглядят полнее и краснее по сравнению с пеной для бритья.

— Могу я? — спрашиваю, взяв кисть в руки. Он сжимает челюсть. Затем кивает и двигается между моих ног. Деревянная мыльница наполовину полна. Я нюхаю кисть и ощущаю легкий аромат лимона. Медленно вращаю ее в мыле.

— Щетинки мягкие? — спрашиваю, стараясь повторить его круговые движения.

Руки Йена лежат по обе стороны от моих бедер, и он наклоняется ко мне так близко, что я замечаю биение артерии на его шее. Вокруг нас сгущается воздух и во рту пересыхает. Я облизываю губы и открываю рот, чтобы облегчить боль в груди, которая душит меня. Тем не менее, я продолжаю намазывать его лицо.

Маленькие ворсинки ложатся на его щеку и челюсть. Я вращаю щетку маленькими кругами, наблюдая, как вспенивается мыло. Мои чувства к Йену настолько сильные и всепоглощающие. Я хочу делить с ним все, даже это маленькое интимное действие. Интересно, сколько людей видело его таким? Сколько из них провели щеткой по его подбородку и проследили впадину на щеке?

— Это только ты, — тихо говорит он.

Я заглядываю в его глаза, и все, что вижу — только себя. Себя и искренность. И поскольку я устала быть одна, устала сражаться в одиночку, устала бороться, я сдаюсь. Рукой скольжу по его шее и сжимаю затылок, притягивая ближе к себе. С такого расстояния я чувствую запах лимона и ментола. Вижу мягкую кожу под глазами, прямую линию носа. Его веки полуприкрыты, а руки беспокойно двигаются вдоль моих бедер.

— Тайни, — стонет он, а затем сильно прижимает меня к своей эрекции. Его глаза сверкают. — Ты убиваешь меня.

Не обращая внимания на пену, он целует меня. Пена пачкает мои щеки, попадает в рот, но мне все равно. На вкус это как Йен.

Его губы отрываются от моих и спускаются от челюсти к шее. Он повторяет мое имя, как молитву. Тайни, Тайни, Тайни. Я обхватываю своими ногами его талию, наслаждаясь горячим, твердым телом, потирающим мои нежные и влажные части.

Он задирает мою майку вверх над головой, одну грудь сжимает рукой, а другую берет в рот. Слава Богу, позади стена, которая удерживает меня от падения. Он так жестко всасывает мой сосок, что я чувствую, как сжимается моя киска. Я сама трусь об него, желая, чтобы на нем не было брюк. Мечтая о том, чтобы мы оба были голыми.

— Мне так сильно нужно оказаться в твоей киске, — произносит он, прижимаясь к моей груди.

— Да.

С рычанием Йен атакует мой второй сосок. Пена размазалась и почти вся впиталась в мою кожу, но, видимо, он не против этого вкуса.

Мои руки нащупывают его пояс, я успеваю расстегнуть брюки. Проникая в его трусы, я испускаю восторженный стон от его твердого члена в моих руках. Боже, прошло всего лишь несколько часов после того, как я последний раз прикасалась к нему? Кажется, месяцы. Когда Йен отпускает мою грудь, я хватаюсь обеими руками за его член. Влага на головке показывает его желание. Я хочу больше. Я хочу его всего.

Его губы снова на моей шее, он сильно сосет. Эти действия пускают дрожь по моему телу. Йен поднимает меня и входит в спальню. Быстрым движением скидывает брюки. Я не могу перестать трогать его.

— Мне нужно попробовать тебя, — он хрипит, толкает меня, срывая мои трусики. Без всяких предисловий его рот оказывается на мне, его язык во мне. В моей голове звучат колокольчики, а за ними гитара. Подождите, гитара? Мне удается повернуть голову в сторону тумбочки, где звенит мой телефон.

— Не отвечай, — приказывает Йен.

Теперь он на коленях, наваливается на меня. Его рот скользкий от моей влажности, и он сменил свой язык на два пальца. Я отворачиваюсь от телефона. Малкольм может подождать. Опуская руки между нами, я нахожу член Йена. Слюна наполняет мой рот. Мне нужна его длина внутри, в горле. Я хочу, чтобы его яйца были в моих руках. Отталкивая его, я осторожно спускаюсь вниз, неохотно он позволяет мне. Могу сказать, что он разрывается между желанием быть в моем рту и желанием пощупать меня, но теперь моя очередь.

Телефон звонит снова. И снова. А потом стук в мою дверь.

— Тайни, — я слышу голос мамы. — Малкольм звонит и говорит, что это срочно.

Я отрываю руки от тела Йена, и он стонет.

— Иисус. Я ненавижу твоего брата.

— Я тоже, — вздыхаю. Если бы не мама, я бы проигнорировала этот звонок и закончила снимать одежду с Йена. Подняв телефон, нажимаю на кнопку вызова. Малкольм сразу же начинает кричать.

— Почему ты не берешь трубку? У меня четыре разгневанных клиента, которые нуждаются в поставках. Ты собираешься поднять задницу и сделать свою работу, или мне поручить ее кому-то другому?

— Пусть кто-то другой, — Йен рявкает, так как Малкольм говорит настолько громко, что люди из соседних квартир могут услышать его.

— Это чертов Керр? Ты трахаешься с ним?

Малкольм злится.

— Не твое дело, Малкольм, — я огрызаюсь, встаю и иду к шкафу. Йен ругается и сам встает. Его член качается в воздухе, пока он возится со своими боксерами и брюками.

— Прости, — говорю я Йену, и он напряженно улыбается. Его брюки помяты, он берет себя в руки и направляется в ванну.

— Я буду через тридцать минут, — говорю я, пока Малкольм не начинает ругаться еще больше.

— Мне не нравится, что ты делаешь поставки для Хеддера, — Йен выглядывает, когда снова бреется. Я намерено не смотрю на него, потому что он злой и выглядит так чертовски сексуально при бритье. Меня сильно возмущает, что нужно уходить.

Йен проходит, выбирает галстук и завязывает его. Надевает те же самые перламутровые запонки, которые носил на днях, что странно, у него столько денег, что он может купить десятки таких.

— Мне нужны деньги.

— Ты работаешь на меня.

Я игнорирую его и одеваюсь. Выхожу из спальни, везде тихо.

— Я могу предложить тебе другую работу. Постоянную. Тебе не нужно будет ездить на велосипеде по безумному нью-йоркскому движению, где любой таксист может сбить тебя.

— Еще одна выдумка? — я смеюсь, потому что нет в финансовой сфере никакой работы для такой, как я. — Скажи мне, что за компания? Что бы я делала?

Он пожимает плечами, я знаю, что это фальшивая работа.

— Я не уверен. Позволь мне разобраться.

— Я не знаю, — не хочу отказываться от доходов, которые дает Малкольм. — Я подумаю об этом.

Хватаю пакет и смотрю, чтобы там были наушники.

— Ты это сделаешь, — он целует меня, а затем хлопает по заднице.

Мне остается десять минут от обещанных тридцати, когда я добираюсь до Квинса и взбешенного Малкольма. Он бросает пакеты, когда я переступаю порог.

— Ты такая тупая, Тайни.

Он идет в гостиную, расстегивает сумку и запихивает туда пять конвертов. Малкольм читает мне адреса, и я благодарна, что они сгруппированы. На мой взгляд, он похож на мамаш из Парк-Слоуп, которые терпеть не могут своих детей.

— Я тупая, потому что проспала? — спрашиваю. Я ненавижу, когда меня называют тупой, и Малкольм знает это.

— Если ты позволяешь Керру залезть тебе в трусы, то это самая идиотская вещь, которую ты когда-либо делала, а ты делала много глупого дерьма в своей жизни.

Обвинение жалит, потому что я редко совершаю необдуманные поступки. Я жила спокойной жизнью с мамой, пока она не заболела. Я не совершала глупостей, пока не стала работать с Малкольмом и то, потому что у меня не осталось другого выбора.

— Пошел ты, Малкольм. Какая разница, с кем я сплю?

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но Малкольм хватает меня за руку.

— Ему нравится трахаться. Я читал о нем. Ему тридцать два года, и у него не было ни одних серьезных отношений. Он тип, у которого всегда есть новая модель в постели. Парни вроде Керра считают, что женщины хороши только для одного. И ты для него одноразовая. Как бумажная салфетка. Однажды он поимеет тебя и выбросит.

Я натянуто улыбаюсь, стараясь не показать, как легко он может сделать мне больно.

— Это все ты вычитал в интернете?

— На шестой странице есть на него досье. Если бы ты умела читать, то знала бы.

Я задыхаюсь от его подлого удара.

— Ты ничего не знаешь о нас.

Это вызывает смех у Малкольма.

— Если ты думаешь, что существует «мы», ты уже готова. Хочешь быть игрушкой богатого мужика? Отлично. Наслаждайся, но знай, что ты одна из тысячи пластиковых Барби, в которых он вставлял свой член.

— Ревнуешь? — парирую. Взяв пакет, я выкатываю велосипед. На этот раз Малкольм меня не останавливает. Когда я возвращаюсь, его выражение нечитаемо. На мгновение мне кажется, что я вижу боль, беспокойство, но его насмешка и следующие слова стирают эту мысль.

— Надеюсь он платит тебе хорошо. Может получишь вдвойне за время на спине.

Он хлопает дверью перед моим лицом.

Не понимаю, почему Малкольм полон ненависти. Это ревность? Я хочу сказать ему, что это не очень хорошо. Тревожно то, что Малкольм и Рич утверждают, что Йен плохой человек, но это не соответствует тому, что я вижу, и что мне сообщают.

У Йена нет причин говорить, что он хочет меня и заботится обо мне, только чтобы уложить в постель, потому что он уже уложил меня туда. Я уверена. Но все же эти мысли продолжают возвращаться. Я могу либо копить негатив, который говорят Малкольм и Рич, либо просто доверять Йену.

Может быть это глупо, но я буду верить Йену.

Из Квинса в Бруклин нет велосипедных дорожек. Поэтому мне нужно поехать по Атлантик Авеню, которая в это время стоит.

Малкольм прав, что злится на меня. Сейчас гораздо опаснее кататься, чем днем, но первые три поставки проходят хорошо.

Четвертая поставка находится в Бруклин-Хайтс. Адрес, который мне продиктовал Малкольм, приводит меня к пятиэтажному особняку греческого стиля. Кирпичная стена с обеих сторон обрамлена кустами, которые начинают цвести. Нижние окна с решетками, а верхние — большие. Покачав головой, я задаюсь вопросом, почему каждый, кто живет в таком доме, нуждается в том, что продает Малкольм. Опираясь на велосипед, спускаюсь вниз к лестнице, в подвал. Поставки в такие дома проходят не в парадные двери.

Стучу и звоню в дверь, но никто не отвечает. Я не могу оставить этот конверт в почтовом ящике, поэтому иду к главному входу. Дверь большая, черного цвета. Боковые стекла затемнены, поэтому не могу сказать, есть ли кто дома. Я звоню в колокольчик и наклоняюсь, чтобы посмотреть, есть ли внутри движение. Я жду, кажется, очень долго. Возможно, у меня неправильный адрес. Я вытаскиваю телефон и собираюсь позвонить Малкольму, когда дверь открывается, освещая огромного мужчину в боксерах и распахнутом халате.

— Какого хрена ты делаешь? — рычит он. Я лезу в пакет, когда он хватает меня за запястье. — Ты фотографируешь?

— Нет, — отвечаю, пытаясь вырвать руку из захвата. — Я звонила мистеру Хеддеру, чтобы уточнить адрес.

— Ты не можешь распространять чертовы фотографии, — раздраженно произносит он и сжимает мое запястье.

— Сэр, вы делаете мне больно. Я клянусь, что не делала никаких снимков.

Но мои слова не доходят.

Он повторяет свои обвинения, только в этот раз брызжа слюной. Хватает другую мою руку, снова орет и сильно трясет меня.

— Ты не должна фотографировать мой гребаный дом.

Мое сердце колотится, но я стараюсь сохранить спокойствие.

— Я не делала этого, сэр. Правда. Позвольте мне достать вашу посылку.

Я должна была заметить дикие, расширенные зрачки. Возможно, покрасневшая кожа или его растрепанный вид должны были стать предупреждением. Но ничего из этого я не замечаю. Поэтому, когда пощечина прилетает мне в лицо, я только отвечаю ошарашенным взглядом.

За первым ударом следует другой, а затем еще. Я пытаюсь вырваться из его хватки, пока он держит мои запястья в одной руке. Мои ноги подкашиваются, но его это не трогает. В ушах звенит, лицо горит. Я пытаюсь выставить руки, чтобы прикрыться от ударов, но он беспощаден. Внезапно мужчина отпускает меня, и я падаю вниз по лестнице. Пытаюсь удержаться, но голова кружится. Земля уходит из-под ног.

Он продолжает бить меня кулаками по лицу, телу. Боль пронзительно пульсирует, я не могу дышать. Поэтому сворачиваюсь калачиком и стараюсь избегать ударов по мягким органам, а он отступает. Я слышу крик и драку. Стук. Он далеко от меня, поэтому я пытаюсь ползти в противоположную сторону. Добраться бы до велосипеда. Мои руки скребут по бетону, я чувствую, как сдираю кожу. Мне нужно добраться до велосипеда.

Мое зрение размытое, но мне кажется, что я вижу шину, возможно, в трех метрах. Поднимаюсь на четвереньки и двигаюсь вперед, пока большая рука не опускается на спину. Я сворачиваюсь калачиком, прикрывая голову руками.

— Не надо больше, пожалуйста. Я не собираюсь фотографировать, — плачу я.

— Виктория, — я слышу глубокий мужской голос. — Это Стив. Ты в порядке, Шейла. Йен уже в пути.

Голос Стива не американский и так успокаивает.

— Что за Шейла? Как девочка-кенгуру? — спрашиваю, восстанавливая дыхание. Мои пальцы пробегают по шлему, и я съеживаюсь от длинной трещины на пластике. Мой шлем помог смягчить падение, но он, очевидно, не остался невредимым. Мне придется купить новый, прежде чем я окажусь на работе. Вставая на ноги, я справляюсь с головокружением. Где-то в глубине души присутствие Стива раздражает меня, но я не могу об этом думать. Все мое внимание сосредоточено на том, чтобы не выблевать свои внутренности. Я стараюсь дышать через нос.

— Не, это совсем не похоже на парня, — Стив отвечает. — Может, тебе стоит присесть…

Мои рвотные позывы прерывают его совет, и я блюю в те кусты, которыми восхищалась.

Кряхтя, наклоняюсь вперед и упираюсь руками в бедра. Лежать на асфальте кажется хорошей идеей. Мои ноги подкашиваются, и Стив ловит меня, прежде чем я падаю в кусты. Он прижимает белую ткань ко лбу.

— Ты сильно ударилась головой, когда упала с лестницы, тебе не нужно засыпать, девочка.

Он щелкает пальцами передо мной. Мне больше не нравится Стив и его гнусный акцент. Дергая головой, что оказывается ошибкой, я закрываю глаза, надеясь, что темнота заставит стук уйти. Хочу, чтобы меня отпустили.

Нормально спать на тротуаре в Бруклин-Хайтс? Наверное, политика домовладельцев против таких ситуаций, и мне нужно добраться до Нила. Я не могу опоздать.

Вздыхая, я пытаюсь встать, опираясь на водителя Йена.

— Что ты делаешь в Бруклин-Хайтс? — спрашиваю я, пытаясь понять, почему его два. — И перестань двигаться, — приказываю я. Он так сильно раскачивается.

Визг шин и сильный хлопок двери привлекает мое внимание, но, когда я поворачиваюсь к звуку, тошнота поднимается снова, и я наклоняюсь, чтобы избежать очередного приступа рвоты.

Тяжелые шаги ударяют по асфальту, как будто кто-то бежит, а затем Стив отходит в сторону, и рядом со мной появляется знакомое тело.

— Йен.

Забавно, как рядом с ним становится легче. Он гладит мою спину успокаивающими движениями.

Поднимает белую ткань, прилипшую ко лбу, и шипит.

— Ох, зайчонок, что у тебя там?

Нежная забота в его голосе грозит сломить плотину, которая сдерживает мои эмоции.

— Я думала, что Бэтмен и Робин путешествуют вместе, — шучу, посмеиваясь. — Почему ты не со Стивом?

Это не имеет смысла для меня, не сейчас. Я делаю еще несколько глубоких вдохов и выпрямляюсь, чтобы сесть на велосипед и уехать. Только даже малейшее движение заставляет меня споткнуться, и мои колени сгибаются. Йен поднимает меня на руки.

— Отпусти меня, — говорю я. — Мне нужно идти. Сколько сейчас времени?

Хочу, чтобы последняя поставка закончилась вовремя, и тогда я смогу успеть на работу. Слишком много опозданий и пропусков из-за болезни мамы. Руки Йена напрягаются вокруг меня, когда я борюсь, но голова начинает кружиться, и поэтому я сдаюсь. Лучше прижать голову к широкой груди Йена и закрыть глаза.

Он тихо ругается.

— Что случилось?

— Парень напал на нее. Она упала с лестницы, и он ударил ее еще несколько раз, прежде чем я успел добраться, — Стив замолкает. — Извини, мужик. Я припарковался слишком далеко. Ее вырвало, когда я пытался поднять ее. Возможно, есть небольшое сотрясение.

— Где он? — рычит Йен как зверь. Резкость в его голосе противоположна нежности ко мне. — Я убью его.

— Дружище, нам нужно ее увезти.

Он замолкает на мгновение.

— Достань на него информацию. Я вернусь обратно, как только уложу Тайни.

— Не спи, Тайни, — Стив снова щелкает пальцами.

Йен притягивает меня в свои объятия.

— Где машина?

Стив похоже машет, так как я не слышу слов.

— Какая машина сегодня? — я спрашиваю, не отрывая лицо от его плеча. Прикасаясь носом к нужному месту, я чувствую запах лимонного крема для бритья. Этот аромат заставляет задуматься о том, как здорово начиналось утро с Йеном, пока я не приехала в этот тихий район и из меня не выбили все дерьмо.

— Все пошло к черту этим утром, — шепчу ему в ключицу.

— Я не должен был тебя оставлять, — отвечает он осторожно. Когда мы около машины, Йен прижимает меня к боку, чтобы открыть дверь.

— Мы должны взять минивен, — говорю я. — В рекламных роликах двери открываются и закрываются нажатием кнопки.

— Не думаю, что в городе кто-то пользуется минивеном, — смеется он.

— Он понадобится нашим детям.

Он втягивает воздух, крепко обнимает меня и сажает на заднее сидение Бентли. Я растягиваюсь на кожаном сидении и погружаюсь в темноту. Сквозь сон я слышу Стива, а также как открывается и закрывается дверь.

— Мы должны отвезти ее в больницу?

Йен отвечает:

— Мы не можем. Они должны будут сообщить о нападении, а у Тайни были пакеты. Поехали на склад.

Как только мы начинаем движение, Йен достает свободной рукой из кармана телефон, другой прижимает меня к своей груди.

— Роджер, это Йен Керр… Здорово. Я рад, что инвестиции работают на тебя. Эй, у меня есть друг, которого немного избили. Нужно осмотреть ее… Да, мой дом на Гудзоне. Увидимся через тридцать минут.

Я проваливаюсь в сон и пробуждаюсь, когда мы едем в лофт Йена.

— О чем ты думал в тот день? — спрашиваю я.

— В какой день, зайчонок?

Он держит меня на коленях одной рукой, а другой касается моего бедра. Это приятно.

— Когда твоя камера смотрела на меня. Это испугало меня.

— Я думал, что ты выглядишь расстроенной, оставляя коробку, и я бы с удовольствием привез ее тебе.

— Ты всегда так уверен в себе, — шепчу я.

— Да, но ты тоже, Тайни, или мы бы не были в таких отношениях.

— Да, — я киваю, а затем замираю, поскольку это больно. — Ты хочешь решать за меня. Звучит как отличный план.

— Давай подождем и обсудим это, когда твоя голова не будет болеть, потому что ты можешь пожалеть о тех словах, что сейчас говоришь.

— Никаких сожалений.

— Это важно.

Не помню, как поднималась по лестнице в лофт, но яркий свет будит меня.

— А-у.

Свет направлен прямо в мои глаза.

— Тайни, — говорит Йен. — Здесь врач. Он осматривает тебя.

— Неужели он должен меня слепить? Я думала, они дают клятву не навредить.

Он не сопротивляется, когда я опускаю руки и пытаюсь ударить доктора. Даже когда он нажимает на ребра, вызывая боль.

— Ладно, это больно, — говорю я доктору, чье лицо похоже на большую черную точку. — Вам не нужно так сильно нажимать.

Он продолжает ощупывать все ушибленные места, я чувствую себя, как один сплошной ушиб. Спасибо за помощь, док.

— Я не думаю, что у нее есть сломанные ребра. Опухоль пройдет через день, если нет, вы должны позаботиться о ней. Шлем защитил, но может быть сотрясение мозга, рвота и тошнота. Время — это ваше лучшее лекарство. Я рекомендую постельный режим один день, а затем отдых в течение следующей недели.

— Неделя? — я кричу. — Ни в коем случае.

Я с трудом выпрямляюсь, борясь с головокружением и тошнотой.

— Следите за усилением головной боли, сонливостью, рвотой.

— Нужно ли мне будить ее каждые два часа? — спрашивает Йен, игнорируя меня.

— Нет. Контролируйте симптомы. Если будут ухудшения, нужно будет отвезти ее на осмотр.

— Спасибо, Роджер, — Йен показывает ему в сторону двери.

Я впадаю в беспокойный сон, и, когда просыпаюсь, то вижу, как Стив прислоняется к длинному, низкому консольному столику, прижатому к стене.

— У вас есть телефон? — спрашиваю его. Позади него висит гигантский телевизор. Время в нижней части экрана показывает, что я спала три часа. Он смотрит на меня как на сумасшедшую, но я не вижу телефона. Здесь должен быть какой-то стационарный телефон.

Пошатываясь, я двигаюсь к двери, где исчез Йен и доктор. Снаружи — длинный коридор со стеклянными перилами, выходящими на главный этаж, где я впервые увидела Йена Керра. Стив идет позади меня, не останавливая, но и не выпуская из вида. На этом этаже, похоже, есть и другие комнаты, поэтому я брожу по коридору. Следующая дверь открыта, и там есть телефон. Бинго!

Я быстро вхожу в комнату, не замечая шкафов от пола до потолка с одной стороны, а с другой — несколько мониторов, которые показывают новости со всего мира. Набираю номер. В трубке слышатся два гудка, и мой начальник отвечает:

— Служба доставки Нила, своевременные и тактичные курьеры для всех ваших нужд в городе, чем могу помочь?

— Г-м, привет, Нил, — говорю я, съеживаясь и предугадывая, что будет. — Это Тайни Корри…

Я даже не закончила произносить свою фамилию, когда он начал кричать.

— Где тебя черти носят? Мне пришлось перенести сегодня утром пять доставок!

— У меня была небольшая неприятность, но я буду через пятнадцать минут.

Если я буду ехать на велосипеде быстро, то смогу добраться до офиса в центре города за пятнадцать минут. И тогда я понимаю, что мне понадобится шлем, так как мой треснул. Нил не разрешает работать без шлема из-за страховки. — Я буду через пятнадцать минут.

— Угадай, что? Ты можешь взять шестьдесят минут, чтобы добраться сюда, потому что я тебя уволил.

Он бросает трубку. Я с тревогой смотрю на телефон в руке, не совсем понимая, что там происходит. Я звоню повторно.

— Послушай, Нил, — я пытаюсь объяснить, прежде чем он ответит. — Я упала с велосипеда и ударилась головой, но обещаю, что буду прямо сейчас. Я должна получить новый шлем. Клянусь, не больше пяти, может быть десяти дополнительных минут.

— Привет, Тайни, это Сандра. Нил ушел.

Это к лучшему, Сандра может назначить мне доставки, я их выполню, и Нил остынет.

— Извини, что завалила сегодня работой. Упала с велосипеда, — объясняюсь я. — Буду через тридцать минут. Ты можешь назначить меня на вечер, и я возьму утреннюю смену.

— Не могу, — ответила Сандра. — Нил этим утром удалил твое имя из системы. Я не хочу тебе это говорить, но он жаждал этого с тех пор, как твоя мама заболела. Он не мог, потому что каждый подумал бы, что он осел. И ты знаешь, мы все думаем, что он идиот, но так как ты пропустила день на прошлой неделе и сегодня не появилась утром, он чувствует власть. Сожалею. — Я слышу звонок телефона на заднем плане. — Я должна бежать. Держись.

Гудки прерываются звуковым сигналом, когда я понимаю, что на линии больше никого нет. Йен тянется, нажимает на кнопку отключения на базе и забирает у меня трубку.

— Классный телефон, — комментирую я.

— Спасибо, но я его не выбирал, — Йен вытаскивает меня из офиса обратно в спальню. Стив не смотрит мне в глаза, видимо, наблюдать за тем, как кого-то увольняют по телефону, не так приятно.

— Не выбираешь свою одежду или свои телефоны, да?

Нет смысла ругаться с ним, когда он подталкивает меня к кровати. Я спокойно сажусь, наклоняюсь и снимаю кеды, затем носки.

— Нет. Мне нравятся хорошие вещи, но я не хочу тратить свое время на их приобретение, поэтому и нанимаю людей, чтобы они это делали за меня.

Как я.

— Но не все, — цежу я, вырываясь из его рук, когда он пытается снять мою рубашку. Движения заставляют меня вздрогнуть.

— Позволь мне помочь, Тайни, — говорит он.

— Твой доктор это уже сделал.

Я скольжу под одеяло и притягиваю его к подбородку. Йен садится на край кровати, и я впервые вижу, что он в темно-синем костюме еще с утра. Тот, кто одевает Йена, прекрасно знает свое дело. Пиджак отлично сидит на его плечах. Под ним белоснежная рубашка с пятнами крови на ней. Моя кровь? Я прикасаюсь к виску и нащупываю там повязку. Наверное, меня перевязали, когда я… отдыхала ранее.

Йен отдергивает одеяло, а затем вздыхает.

— Ты не в состоянии сейчас спорить, поэтому поспи, но мы не закончили этот разговор.

Позже я уйду, но не говорю об этом Йену. Я закрою глаза, немного отдохну, а потом, когда он уйдет, уйду и я. Может быть на следующей неделе я удвою количество поставок Малкольма. О, дерьмо, моя последняя поставка. У меня было пять, а я сделала только четыре.

Я подрываюсь.

— Где мой пакет? — поднимаю одеяло, соскальзывая с кровати, и бегу к лестнице, когда Йен ловит меня.

— Он внизу. Стив уже снял с доставки твой последний пакет. Я позвонил и оставил сообщение Малкольму. Но я еще не разговаривал с твоей мамой, — говорит он спокойно, пытаясь отвести меня от лестницы. — Подумал, что ты захочешь поговорить с ней сама.

— Хорошо, — бормочу нелюбезно я.

Чем раньше я лягу, тем быстрее уйду. Возле двери в спальню я останавливаюсь и отталкиваю его от себя.

— Мне нужен отдых и покой, — повторяю приказы доктора насмешливым тоном. Он качает головой, но отходит. В ванной снимаю с себя рубашку, затем шорты. На правой стороне ребер большой синяк и царапина на левом плече. Слева травма от падения с лестницы, но с правой стороны? Это результат наркотиков.

— Я убью его.

Вздрогнув, я прикрываю свою голую грудь, что глупо, так как Йен видел меня обнаженной, но его присутствие неожиданно.

— Я сказала тебе держаться подальше.

Он подходит к двери и открывает бельевой шкаф, доставая что-то похожее на аптечку и кидает ее на столешницу.

— Ты сказала, что тебе нужно отдохнуть и успокоиться, а не мне держаться подальше.

— Об этом говорит закрытая дверь.

Я натягиваю сброшенную рубашку, морщась, когда ткань трется о царапины и синяки.

— Надень это, — приказывает он, кидая мне белую майку. Она выглядит комфортнее, чем моя байковая рубашка. Отвернувшись, я скидываю рубашку и натягиваю майку. Она с v-образным вырезом, а учитывая ее большой размер и мою тонкую шею, вырез глубокий.

Йену должно быть нравится, так как он довольно хмыкает.

— Серьезно? — я стреляю в него взглядом.

В ответ он пожимает плечами.

— Я чрезвычайно увлечен тобой. Даже несмотря на то, что ты избита, ранена и зла на меня, все равно выглядишь сексуально в моей одежде. Теперь вытяни шею, чтобы я мог обработать твои ссадины.

Я делаю так, как он говорит только потому, что не выйду из ванны, пока он не намажет царапины. Его пальцы касаются моей раны, нежно поглаживая кожу. Подушечки пальцев двигаются возле ссадины, спускаясь ниже. Он хватает мою руку и кладет себе на грудь. Под хлопковой рубашкой я чувствую, как бьется его сердце.

— Тайни, — его взгляд захватывает мой. — Позволь мне позаботиться о тебе. Только один раз.

Тяжелая, раздражающая тишина наполняет ванную. Зеленый цвет его глаз — интенсивный и сверкающий. Я знаю, что он ждет отступления, но я не могу ему этого дать.

— Это то, что тебе нужно, Йен? Чтобы я полностью отдалась тебе? Я не могу этого сделать.

Я шепчу, но не опускаю руку и подхожу ближе. Его свободная рука сокращает расстояние между нами, зажав руку на груди.

— Я не хочу владеть тобой. — Его глаза ищут мои, как будто он может заставить меня понять его истинные намерения. — Я хочу заботиться о тебе. Разреши.

И под натиском его взгляда, тепла его тела и утренней травмы мое сопротивление тает.

— Хорошо, — я закрываю глаза. — Но только ненадолго.

Без единого слова он поднимает меня на руки и несет к кровати. Укладывая меня под одеяло, Йен быстро снимает свою одежду. Берет телефон, который бросил на тумбочку.

— Стив, позвони в офис и скажи, что меня не будет… Нет, отмени их все.

— Ты теряешь деньги, когда не работаешь? — спрашиваю, когда он устраивается рядом с моим телом.

— Нет, и даже если бы я терял, мне было бы все равно.

Он осторожно перекатывается на бок, чтобы не задеть мое израненное тело. Убирает волосы со лба, и я снова закрываю глаза. Его нежные пальцы скользят по моим скулам, подбородку и шее. Легкие движения эротичны, и я чувствую покалывание в теле, беспокойно сдвигая ноги под одеялом.

— Тебе что-то нужно, зайчонок? — голос Йена возбужденный и только заводит меня еще больше. Его рука опускается ниже, пока он не скользит под трусики, которые уже намокли от желания. Он выпускает стон удовлетворения, а я хнычу, когда он скользит в меня пальцами.

— Да, — хрипло шепчу я.

— Тогда отдайся мне. Я собираюсь позаботиться обо всем.

Его пальцы вонзаются в меня медленными толчками. Опуская руку, сама тру клитор круговыми движениями. Он поворачивает мое лицо к себе, и я открываю глаза. Радужки его глаз темнеют до цвета насыщенного зеленого леса, потребность в них очевидна. Он захватывает мои губы нежно, но с собственническим намерением.

Я дергаю его за руку и пытаюсь зацепиться ногой за его бедра, чтобы он накрыл меня собой.

Отрываясь от моего рта, он рычит:

— Не когда тебе больно.

Но его пальцы не останавливают неумолимые удары между ног.

— Ты мне нужен, Йен, — хнычу я. — Ты сказал, что обо всем позаботишься.

При этом он делает паузу, а затем с кривой улыбкой соглашается.

— Я сказал.

Он убирает руку, от чего я вскрикиваю. Он крепче целует меня в губы.

— Презерватив, — говорит он. И уходит ненадолго.

Опустившись на колени между моих ног, он трет головкой по моему входу.

— Это то, чего ты хочешь, зайчонок? Хороший трах?

Я киваю. Возбуждение меняет Йена. Он больше не ленивый бизнесмен. Человек между моих ног выглядит как свирепый воин, который пришел на землю, чтобы завоевать ее. В каждом его движении сила, руки прижимают мои бедра для медленного толчка. Его рот дразнит мой, но это не долгий поцелуй. Вместо этого он гладит мои губы, все мое лицо, целует меня в лоб, челюсть, щеки и глаза. И с каждым поцелуем его член все глубже и глубже во мне, пока, наконец, он полностью не входит в меня, от чего я выпускаю крик.

— Ш-ш-ш, — шепчет он, пока я стону. — Я собираюсь дать тебе все, что нужно.

Йен абсолютно точно знает, что делает, и двигается уверено. Он использует свое тело бесчисленным количеством приятных способов, но я не предполагала, что он может быть таким нежным и ласковым.

— Ты сводишь меня с ума, — говорит он. Давление его бедер неумолимо, поэтому я заинтересована в том, что он может заставить меня чувствовать. Когда он опускается на меня, трение его волос на груди электризует мои соски. — Я не должен делать это. Не сейчас, но я слишком сильно тебя хочу.

— Я тоже этого хочу, — вздыхаю я.

Я тянусь, пытаясь быть ближе к нему, но он удерживает меня на расстоянии. Одна его рука лежит выше моего плеча, поэтому он легко скользит в меня. Кладет правую руку на мое плечо, опускаясь по бицепсу. Рот следует тем же путем, и я обнаруживаю, что внутренняя часть локтя — чувствительная. Язык перемещается ниже, целуя внутреннюю часть запястья, ладони и каждый палец.

Своими прикосновениями он словно превращает мое тело в одну сплошную эрогенную зону. Наслаждение, которое он мне доставляет, неописуемо. Даже мои щеки покалывает от его глубоких толчков.

Везде, где мои руки касаются, я ощущаю силу его тела — гибкие плечи и напряженные бицепсы, которые находятся возле моей щеки. Его задница сжимается с каждым толчком. В движениях нет никакой спешки. Словно он может трахать меня вечно. Как будто в этом мире нет ничего больше, что бы он хотел сделать. Только входить своим членом в меня.

Все это время его темно-зеленые глаза смотрят на меня. Весь мой мир — это его тяжелое, мускулистое тело, вытянутое и напряженное над моим. Его умопомрачительные глаза — это все, что я вижу. И его запах — это единственное, что у меня в голове.

— Твое тело такое красивое, — шепчет он. — В моей жизни никогда не будет достаточно времени, чтобы насладиться им. Я не закончу, пока не зацелую каждый его сантиметр. Пока не коснусь каждой впадины и возвышенности. Все доступные места и сокровенные уголки. А затем я хочу делать это снова и снова.

Его слова такие же эротичные, как и прикосновения.

Он долго не позволяет мне его трогать, поднимает мои запястья над головой, удерживая их в одной руке.

— Позволь мне позаботиться о тебе, — шепчет он, затем накрывает мой рот своим. Его губы двигаются по моим, язык врывается в мой рот, я закрываю глаза и делаю то, что он просит. Я отпускаю.

Разрешаю потоку ощущений поглотить меня. И это чувствуется так хорошо.

Он хватает мое бедро, подтягивая ближе, ускоряя ритм наших движений, от чего спазм оргазма накрывает меня. Пальцы на моих ногах поджимаются, мысли пусты, кроме тех, которые Йен помещает в мое сознание. Освобождение, которое приходит ко мне, приводит океан ощущений. Я даже не знаю, кончил ли он, потому что настолько увлечена тем, что испытываю сама.

Его глаза теряют этот яростный, голодный взгляд, румянец на щеках исчезает.

— Это было хорошо для тебя? — я подшучиваю, потому что для меня это было невероятно. Я хочу плакать, если секс для него такой с каждой женщиной. Солги мне. Позволь мне поверить.

— Лучше, чем я мог себе представить.

Не могу сказать, ложь ли это. Его глаза полны теплоты и привязанности. Осторожными движениями он накрывает меня одеялом и шагает в ванную, но быстро появляется с теплой губкой и бутылкой антисептика. Скользя под белье, кладет теплую ткань между моих ног, успокаивая чувствительную плоть. После того, как он заканчивает, еще раз намазывает бальзамом мои царапины.

— Чувствую себя намного лучше, — признаю я. Словно меня накачали наркотиками, потому что я не чувствую никакой боли, только счастье после эйфории от произошедшего.

— Я констатирую, что секс хорош для тебя. — Он улыбается и проводит пальцем по моему лицу. — Я где-то читал, что эндорфины, полученные во время оргазма, способствуют выздоровлению. — Йен разворачивается, чтобы поставить лосьон на тумбочку и вытереть пальцы. — Это то, как я оправдываю свои невероятно эгоистичные действия.

— Если ты эгоистичен, то боюсь, что я умру, если ты станешь альтруистом в постели. — Немного растягиваюсь, двигая ногами по его волосатым голеням. Грубые волоски напоминают, как хорошо, когда его грудь прикасается к моим соскам. От чего они сразу реагируют. Одеяло сползает ниже и обнажает мое тело, от этого Йен рычит. Его рука тянется надо мной, а затем натягивает покрывало.

— Проверю это через несколько дней, — говорит он, прижимая меня к плечу.

— Несколько дней? — стону я. Это не то, что мое тело хочет услышать. — Я думала, ты сказал, что секс исцелит меня быстрее.

Он смеется и звук вибрирует в моем теле, как будто мы связаны.

— Я сказал, что эндорфины помогут чувствовать себя лучше, а не сократят срок выздоровления. Знаю, что ты должна немного отдохнуть, так что спать.

— Хорошо, — мои слова затихают от накатившей усталости. — Но я не буду ждать несколько дней, чтобы почувствовать это снова.

— Отказать.

Его твердое тело дрожит от подавляемого смеха. Это самое успокаивающее чувство. Я засыпаю с широкой улыбкой на лице.

— У меня назначена встреча сегодня утром, но я попрошу Стива, и мы сможем поехать после обеда к Таннеру.

Голос Йена заглушает одеяло, расположенное у меня над головой. Мое тело болит, и крошечный человечек колотит молотком в моей черепушке. После того, как вчера Стив отвез маму домой, мы с Йеном немного повздорили из-за того, что он упорно сопротивлялся заняться со мной сексом.

— Раньше у тебя не было проблем, — отмечаю я.

— И я уже чувствую себя каблуком. Роджер сжал бы мой член в тиски, если бы узнал, что я не даю тебе отдохнуть.

Йен проводит рукой по волосам, выглядя раздраженным. Это эгоистично, но я чувствую, как будто виновата. Он уходит в ванную, чтобы приготовиться ко сну. Мне не становится лучше, я переворачиваюсь на бок и мгновенно засыпаю, даже не почувствовав, как Йен присоединяется ко мне.

Утром он слегка встряхивает мое плечо, но даже это маленькое движение вызывает боль.

— Возьми две.

Он открывает крышку пузырька с обезболивающим, я разлепляю один глаз. Я не вижу двойника, только безупречно одетый мужчина в бледно-синей рубашке из хлопка под светло-серым пиджаком. Его полосатый галстук на шее не завязан, воротник поднят, что говорит о том, что он почти собрался.

— Ты побрился без меня? — спрашиваю, протягивая руку, чтобы пройтись по его щеке. Он гладкий, как масло. Йен прикасается к моему лицу, а затем наклоняется, чтобы поднять мою шею. Кладет две таблетки мне в рот. Поднимая, держит и поит меня водой. Я делаю большой глоток, запивая лекарство. Как только он видит, что я его проглотила, опускает мою голову на подушку и укутывает одеялом до подбородка

— Да, но не уверен, что хорошо справился с намыливанием. — Он наклоняется достаточно близко, и я чувствую запах его лосьона после бритья. — Ты можешь сделать это завтра.

Я открываю глаза и вижу, как он поднимает свою бровь с многообещающим похотливым намеком.

— У меня есть планы на этот станок. Я думаю, что хочу посмотреть, как более чувствительные части реагируют на него, — говорю ему и радуюсь, когда вижу, как его глаза темнеют, а челюсть сжимается.

— Довольно, иначе я опоздаю, и мне придется снова бриться, чтобы воспользоваться тобой.

Он прижимает губы к моему виску, а затем прокладывает путь через ухо к челюсти.

— Пожалуйста, — стону я, наполовину от боли и возбуждения. — Воспользуйся мной.

— Мы посмотрим на тебя после обеда, — это его окончательный ответ. Решаю, что встреча переносится, поэтому укутываюсь в одеяло.

Звонок телефона будит меня несколько часов спустя, и я вижу на дисплее, что уже почти полдень. Я не могу вернуть время, чтобы ответить на звонок, но вижу, что это Йен. А через тридцать секунд приходит голосовое сообщение.

«Отправь мне смайлик, если мы все еще собираемся на встречу с Таннером. В ванной для тебя есть наряд.»

Отправить Йену смайлик не слишком сложно для меня. В ответ он отправляет мне еще один смайл и бутерброд. Думаю, он хочет, чтобы я поела. Идея Йена общаться со мной таким образом вызывает улыбку на лице, и тепло расплывается в животе. То, как он легко приспосабливается к моим проблемам с чтением и письмом, чертовски невероятно. Я всегда старалась не рассказывать правду парням, с которыми встречалась. Когда они мне писали, я всегда перезванивала. Легче поговорить, чем писать.

Текстовое сообщение напоминает мне о том, что прислал Рич. Я открываю его контакт и вижу несколько уведомлений, одно из них — фотография, где он развалился в патио на крыше и рукой показывает, чтобы я позвонила. Я посылаю ему смайлик и решаю позже поговорить об этом с Йеном.

В ванной комнате нахожу широкие темно-синие брюки с белым льняным топом. Рядом с одеждой — трусики-шортики и кружевной бюстгальтер без бретелек. Я поражаюсь внимательности Йена. Мое левое плечо все еще болит, и с лифчиком без лямок мне будет намного проще. Обувь бежевая и с низким каблуком, что очень хорошо. Йен даже подбирает мне небольшой клатч. Или его персональный ассистент. В любом случае, это приятно. Не уверена, подходящий ли это наряд, ведь я никогда не была на собеседовании с консультантом по безопасности.

На тумбе также лежит вся необходимая косметика. Все новое. Я не так хороша в макияже, как моя мама, но прилагаю все усилия, чтобы скрыть синяки под глазами. В холодильнике нахожу сэндвич с овощами-гриль и грибами «Портобело».

Когда Стив приезжает, я запиваю еду стаканом воды.

— Готова? — его тон намного нежнее сегодня, но не сильно.

— У тебя есть девушка, Стив? — спрашиваю я, поднимая клатч и телефон, и иду за ним вниз по лестнице.

— Да.

Он выглядит настороженным, как будто я пытаюсь обмануть его.

— Ты когда-нибудь говорил ей больше двух слов?

Открываю переднюю дверь и сажусь в салон, прежде чем Стив может ответить. Кроме того, он занят замком и сигнализацией.

Он окидывает меня суровым взглядом, когда видит, где я сижу.

— Пассажиры ездят на заднем сидении, — ворчит он, но я игнорирую его, потому что знаю, что он не заставит меня пересесть.

— Я не этот пассажир, — отвечаю. Сегодня мы в Бентли. — Почему Йен купил эту машину?

— Не могу сказать, — говорит Стив.

Я прибавляю громкость, чтобы свести его с ума, сейчас я не готова к бою и позволяю ему спокойно справиться с манхэттенским движением.

— Где офис Таннера?

— Западная сторона.

Опять односложные ответы.

— А что за бизнес у Таннера?

— Охрана.

Я сдаюсь. Оставшийся путь мы едем в тишине. Стив даже не выключает музыку.

Офис Джейка Таннера находится на нижнем этаже таунхауса, в трех кварталах от реки Гудзон на западной стороне рядом с Музеем естественной истории. Стив паркуется перед пожарным гидрантом и говорит мне сидеть в машине. Мне нравится доставать Стива, но сейчас я решаю его послушаться. Возможно, Йен наблюдает, и я не хочу, чтобы у парня были проблемы. Когда он помогает мне выйти из автомобиля, я благодарю его, но он одаривает меня незаинтересованным взглядом. Я задумываюсь, кто его девушка, и улыбается ли он ей когда-нибудь. Бедная девочка.

Перед нами небольшие кованые ворота, которые Стив открывает, и я следую за ним вниз по лестнице. Читаю табличку «Охрана Таннера». Йен открывает дверь, когда мы подходим. Стив пожимает его руку, но вместо того, чтобы пройти внутрь, Йен отводит меня за угол.

— Как ты себя чувствуешь?

Он наклоняет голову и осматривает мое лицо, оценивая макияж и внешний вид.

— Неплохо, — признаю я. — Спасибо за сэндвич. И одежду. И у моей мамы отличный вкус.

Он улыбается.

— Это так.

Затем Йен наклоняется и захватывает мои губы. Я удивлена этому, но публичные ласки такие милые.

— М-м-м, — говорит он, поднимая голову. — Закончим позже.

Заботливый, щедрый, но ох, какой властный.

— Это действительно нормальное поведение перед собеседованием? — спрашиваю я, открывая дверь и входя в здание. Если останусь снаружи, то снова попаду в его объятия.

— Мне наплевать, — отвечает он. Взяв мою руку, он ведет меня мимо основного офиса по узкому коридору. Несмотря на длину, тут только несколько дверей и нет окон. Не удивлюсь, если они держат пленных в этих закрытых комнатах, или что-то вроде того. За дверью слева в конце коридора я слышу шепот Стива и другого человека. Предполагаю, это Джейк Таннер.

Йен стучит в дверь, когда глубокий голос отвечает:

— Она открыта.

Джейк Таннер такой же большой, как и Стив, с темно-каштановыми волосами и глубоко посаженными карими глазами, с легкой щетиной на лице. Его плечи широкие и, не сомневаюсь, что люди чувствуют себя в безопасности рядом с ним.

— Джейк Таннер, это Виктория Корриелли.

Джейк делает шаг вперед и протягивает свою правую руку, которую я крепко пожимаю. Он сдавливает слишком сильно, не контролируя хватку, но, может быть, это из-за протеза.

— Приятно познакомиться, — говорит он.

— Мне тоже, — усмехаюсь и отпускаю его руку. Сажусь в кресло напротив его стола. Йен садится рядом со мной, а Джейк крутится на своем месте за столом. Стив прислоняется к стене, скрестив руки на груди. Не уверена, кого он охраняет в этой ситуации.

— Ты всегда проводишь собеседования с Бетменом и Робином?

Джейк выглядит так, словно пытается сдержать смех, но все-таки отвечает:

— Неужели это делает меня суперменом?

— Я не знаю. Ты можешь летать?

— Ну, у меня есть бионическая рука и нога, — говорит он и демонстрирует это, оттягивая штанину и обнажая протез.

— Тогда я думаю, что ты человек на шесть миллионов долларов, — отвечаю я.

Джейк начинает смеяться, Йен сжимает мою руку. Когда я поворачиваюсь к нему, вижу огромную улыбку на его лице. Даже Стив выглядит не так мрачно.

Успокоившись, Джейк наклоняется над столом. Его пальцы сплетаются, что похоже на Робокопа или на какую-то футуристическую задницу.

— Йен объяснил о твоих ограниченных возможностях, и с этим все в порядке.

Он поднимает металлические пальцы и указывает на меня.

— Все, что мне нужно, это человек, который будет использовать свои методы и системы. Главное следить за моими ребятами и за проектами, с которыми они работают, а также убедиться в достоверности заказов. Йен говорит, что ты быстрая и у тебя отличная память.

— Это верно, — я киваю. — На стойке регистрации есть черный телефон с подставкой для плеча. К нему подключены два модуля с цифровыми экранами. Я с трудом их прочитала. Перед столом два стула, один — фиолетовый, другой — синий. Должно быть их купили, думая, что они одинакового цвета. Я позвоню, и их заменят на подходящую пару. За столом есть три арт-принта с изображением подводной лодки, разделенной на три части…

Он поднимает руку, останавливая мою речь.

— Хорошо, этого достаточно для меня. Йен ручается за тебя. Говорит, что ты делала в прошлом некоторые вещи, которые могут помешать тебе, но в остальном ты чиста. Верно?

— Да, — я киваю. Я должна позже спросить Йена, о чем он рассказал Джейку, но сейчас не время.

— Тогда я готов тебя нанять. Однако учитывая твое лицо, приступишь, когда полностью восстановишься, или клиенты подумают, что у меня хреновое охранное агентство.

Собеседование окончено, Джейк встает, и Стив отталкивается от стены и уходит.

— Спасибо, что приняли меня, мистер Таннер, — говорю я, еще раз пожимая его руку.

— Джейк, пожалуйста, — и он улыбается мне, обнажая белые идеальные зубы.

Йен хватает мой локоть и ведет обратно по коридору. Стива нигде не видно.

— Хороший выбор, — Джейк говорит, добираясь до входной двери.

— Я знаю, — Йен отвечает, а затем оборачивает руку вокруг моей талии и тянет подальше от Джейка. — И я не намерен упускать ее.

— Не виню тебя.

Смущенная разговором, я мямлю:

— Было приятно познакомиться.

А затем поспешно выхожу. Смешанный мужской смех провожает меня. Снаружи я вижу, что Стив уже сидит в машине.

Прикосновение к локтю заставляет меня повернуться, и Йен улыбается мне.

— Я думаю, вы идеально подходите друг другу.

В его голосе чувствуется самодовольство, полагаю, он имеет такое право.

— Потому что у нас отклонения? — спрашиваю я.

— Потому что вы оба понимаете, что другие накладывают на вас ограничения, которых не существует.

Он ведет меня к автомобилю и открывает заднюю дверь. Я сажусь, и Йен следует за мной.

— Хотела бы, чтобы я сказал тебе это раньше?

Качаю головой:

— Нет, почему это имеет значение?

— Действительно, почему, — он наклоняется вперед. — Централ Тауэрс.

— Не вернешься в трахальню? — я слегка шучу, но боюсь, что он не намерен остаться со мной.

— Нет, я думаю, ты хотела побыть с мамой. Кроме того, раз уж ты кричишь в подушку, с нами все хорошо.

Его небрежные слова возбуждают меня, и я скрещиваю ноги, чтобы унять пульсацию. Когда вижу темный взгляд Йена, прикованный к моей груди, думаю, эти слова не были опрометчивыми. Но я рада тому, что его мысли о том, как нам снова удастся заняться сексом, достойным крика. Я хочу этого. Ох, как я этого хочу.

— Рич написал мне, — говорю я этим же вечером. — Я хотела сообщить тебе, но попала в аварию.

— Кто-то избил тебя не случайно, — лицо Йена мрачное. — Несчастный случай — это когда колесо велосипеда попадает в яму, и ты падаешь. Побои — это нанесение телесных повреждений.

— Хо-о-о-рошо. — Я вижу, что он никогда не отпустит эту тему. — В любом случае, я не могу прочитать все сообщения, но он послал свою фотографию. Его ни в чем не уличить. Просто фото, где он пьет. У него точно есть жена? Он не упоминал о ней.

Йен недоверчиво смотрит на меня.

— Если бы ты хотела подцепить новую девушку, то сказала бы, кто у тебя дома?

— Я не знаю. У меня никогда не было двух парней. Кажется, затруднительно.

Я протягиваю ему телефон. Он читает текст вслух.

«Извини, что избегал разговора о твоем друге Йене.»

«Без сомнения, он хороший парень, но, если тебе когда-нибудь понадобится поговорить, дай мне знать.»

О, Боже. Хмурое лицо Йена становится еще мрачнее, если это возможно.

— Что он сказал? Он отвечает на твои сомнения?

Я глажу его руку своей, чтобы успокоить. Он перехватывает мою кисть и подносит ее ко рту. Но не целует нежно. А открывает рот и кусает мою ладонь, посылая удары прямо в сердце. Я задыхаюсь, а потом стону, когда он лижет место укуса.

— Он — яд. Не забывай об этом.

Мне ничего не остается, как кивнуть. Йен дарит еще один поцелуй, а затем возвращается к чтению сообщений.

«Думал о тебе сегодня, когда посылал маме цветы. Понял, как удобен курьер на велосипеде. Держу пари, твои ноги очень сильные.»

«Зацени бар на крыше в Кимберли. Свяжись со мной, если тебе интересно.»

После того, как я отправила смайлик, он присылает другой ответ.

«Только смайлик? Ты можешь сделать что-то лучше, чем это.»

Йен отбрасывает телефон в сторону и выглядит взволнованным. Он кладет руки на бедра.

— Мне это не нравится, Тайни.

— Что ты имеешь в виду?

— Мне не нравится, что он тебе пишет, флиртует с тобой. Что он знает твое имя.

— Разве не поздно для этого?

Он качает головой.

— Мне нужно придумать что-нибудь другое.

— Почему это так важно для тебя?

Я никогда не давила на него раньше. Это не было важным, но, если мы собираемся построить что-то вместе… секретов быть не может. Не такого масштаба.

Он потирает затылок и отводит взгляд. По крайней мере он не собирается лгать мне в лицо.

— Это то, что я делаю для кое-кого. Не для себя. Я не хочу больше говорить.

Под его нервозностью я замечаю мрачные эмоции. Гнев, покрытый страхом. Последнее заставляет меня смягчиться и сдаться.

— Не сегодня, — говорю я.

Он кладет руку на мое плечо.

— Не сегодня.

Это не совсем обещание, что он расскажет все свои секреты в один день, но и не закрытая дверь. Он смеется.

— Это то, чем я давно ни с кем не делился, поэтому не знаю, как рассказать эту историю. Или, что ты все еще будешь хотеть меня, когда услышишь ее.

Повернув голову, я прижимаюсь лицом к его руке, чувствуя костяшки пальцев мягкой кожей моей щеки.

— Ты можешь доверять мне.

— Я доверяю.

Мы позволяем тишине впитать слова, которые слишком боимся говорить друг другу — я люблю тебя, ты нужна мне, я не могу жить без тебя — но мы их чувствуем. Притяжение между нами реально, и мы связаны, даже если не хотим этого. Это начинается в тот день на улице, так давно. Крючок в моем сердце прикреплен к веревке, которая с каждой минутой обматывается сильнее. Если я захочу, то не смогу вырваться.

Эти моменты общей уязвимости заставляют меня поверить, что мы равны. То, что Йен сказал раннее, верно, под деньгами, славой, социальными различиями — у всех нас кровь одного цвета. Мы все болеем одинаково. Мы все можем ненавидеть, любить, плакать, хотеть.

Он сжимает мое плечо с грустной улыбкой на лице.

— Пойдем, поужинаем. Я хочу посмотреть ресторан. Хозяин планирует открыть еще один и ищет инвестора. Пойдешь и оценишь это место со мной?

Мои синяки еще видны, но мне нравится, что он не хочет, чтобы я пряталась в его лофте или в Централ Тауэрс. Я стучу в мамину спальню, узнать, хочет ли она с нами, но она против. Несмотря на ее недавний всплеск энергии, она чувствует себя очень вялой, поэтому предпочитает оставаться дома и смотреть телевизор. Йен помогает ей добраться до гостиной, усаживает на диван, приносит плед и чашку чая.

Я дарю ей воздушный поцелуй и, к моему удивлению, он тоже. Мама держит его за руку, чтобы он не поднялся.

— Береги мою девочку.

— Всегда.

Их привязанность и общение сдавливает мне горло, поэтому я ухожу переодеваться, чтобы не расплакаться от счастья.

После быстрого душа я затягиваю волосы в конский хвост и наношу макияж. Рисую стрелки карандашом, мазок туши и губную помаду.

Из шкафа достаю широкие шелковые брюки с кружевной вышивкой по боковому шву. Сочетаю с топом с открытой спиной, который завязывается на шее. Еще один день без бюстгальтера. Йен будет в восторге, либо мучительно заведен. Я надеюсь на оба варианта.

Проскальзываю в пару черных туфель с красной подошвой, в которые была обута консультант. Узкий нос сжимает пальцы, но они выглядят так фантастически, что, думаю, немного дискомфорта не убьет меня. Кроме того, если мои ноги будут реально болеть, есть вероятность, что Йен будет нести меня домой.

Когда захожу в гостиную, глаза моей матери загораются.

— Ты выглядишь великолепно, да, Йен?

Я закатываю глаза на мамину попытку напроситься на комплименты. Йен выглядит как сексуальный зверь, шагающий ко мне с обложки мужского журнала, в тонких облегающих брюках, в кремовом пиджаке и черной рубашке, с расстёгнутыми пуговицами настолько, что я могу видеть его волосы на груди.

— Прекрасно.

В два шага он оказывается возле меня.

— Сочно, — шепчет он мне на ухо.

Его рука оказывается на моей обнаженной коже, охватывая почти все пространство. Поворачивая меня так, чтобы спина находилась не в поле маминого зрения, Йен скользит пальцами под топ и прижимает кончики пальцев к груди.

— Охуительно.

Я напрягаю ноги, чтобы не рухнуть.

— Спокойной ночи, мам, — кричу я и иду к двери, подальше от пальцев Йена.

— Спокойной ночи, мама, — повторяет Йен.

Она смеется, и именно с этого радостного смеха мы начинаем наш вечер.

Когда мы добираемся до фойе, серый автомобиль стоит у тротуара.

— Привет, Стив, — приветствую я, пока забираюсь внутрь.

Он хмыкает, видимо весь запас слов исчерпан, когда он спасал меня от сумасшедшего наркомана-клиента. Мы едем смотреть ресторан недалеко от лофта Йена. Расположен он на втором этаже трехэтажного кирпичного здания. Понять, что это ресторан, можно только из-за швейцара. Вход такой неприметный, скрывающийся за тайной дверью. Лифт доставляет нас на второй этаж. Все столики заняты. Я едва могу видеть бар из-за количества народа, в этот момент я безумно благодарна высоким каблукам.

Йен оборачивает руку вокруг моей талии, пока мы ждем метрдотеля. Его рука защищает меня от других людей, но разжигает медленный огонь внутри. Ему тоже тяжело. Я чувствую напряжение в его теле и то, как его пальцы лежат на краю моего топа.

— Разве я забыл отдать тебе бюстгальтеры, которые мы вместе купили? — он прижимается к моему уху.

— Нет, ты забыл купить топы с тканью на спине. Видимо, твоих денег недостаточно, чтобы приобрести полноценную вещь.

Он посмеивается, и его губы так близко ко мне, что я чувствую воздух в волосах, и это также тепло, как ласка.

— Нам нужен новый консультант, который купит тебе рубашки с закрытой спиной, потому что эти отрицательно влияют на мою способность быть с тобой на людях.

Он подходит ближе, и я чувствую его эрекцию. Испытываю искушение опустить руку и схватить его через брюки, но подходит метрдотель.

— Керр, на двоих, — говорит Йен.

Волосы сотрудника ресторана — сплошная масса кудряшек, и я не могу перестать пялиться на них, когда он наклоняется, чтобы проверить книгу брони.

— Нужно подождать тридцать минут.

Он показывает на толпу в баре. Йен не двигается и смотрит на подобие Гарри Стайлса с поднятой бровью.

— Мы не будем ждать тридцать минут.

И это волнует принимающую сторону. Он поднимает руки, но прежде, чем скажет слово, громкий голос раздается справа от Йена.

— Йен Керр, рад, что ты сегодня присоединился к нам.

Голос принадлежит стройному лысому мужчине, чьи брюки так обтягивают ноги, что удивлюсь, если он сможет сесть. Его лоферы ярко-синие и с острым носом.

— Трэвис, что у нас есть?

Он смотрит на экран и говорит:

— Частная комната?

Йен качает головой.

— Нет, я хочу видеть, как это место работает.

Только что прибывший кивает головой, как попрыгун.

— Конечно, сюда.

Он ведет нас к достаточно большой угловой кабинке. Я проскальзываю, останавливаясь в центре, Йен устраивается рядом со мной. Его рука тянется через спину

— Я — Донателло, помощник менеджера. Мы были так взволнованы, когда получили от вас бронирование. Шеф-повар подготовил специальную дегустацию, и в нашем подвале есть огромный ассортимент вин. Наш сомелье скоро будет здесь, чтобы описать незабываемое путешествие, в которые мы вас поведем…

Йен поднимает руку, и Донателло тут же замолкает.

— Дегустация — это прекрасно, но, пожалуйста, ничего больше запланированного сегодня. Как я уже сказал, хочу увидеть, как это место функционирует.

Донателло сжимает руки, и его бодрость кажется немного вынужденной.

— Конечно. Конечно.

Я хочу наклониться вперед и успокоить Донателло, что Йен всегда такой бесцеремонный, но все что я могу — поблагодарить менеджера и улыбнуться.

— Он боится. Будь любезен, — предупреждаю, когда мужчина уходит.

Йен выглядит ошеломленным.

— Я подумал, что тебе не нужна тридцатиминутная диссертация о букетах вин и их взаимодействии с блюдами.

Он поднимает руку, чтобы вернуть Донателло, но я опускаю ее.

— Нет, просто будь добрее. Он пытается произвести на тебя впечатление.

Йен вздыхает, но в следующий раз, когда подходит менеджер, он улыбается и говорит, что тот делает хорошую работу. Донателло тает.

— Не так сложно, да? — дразнюсь я.

Йен тянет мой хвост и проводит рукой вниз по позвоночнику.

— Я уже впечатлен. Пойдем домой.

— Нет, я нанесла макияж. К тому же это великолепное место.

Я живу в городе всю свою жизнь и видела каждую улицу и аллею, но сегодня вечером передо мной модный Нью-Йорк. И я не могу перестать смотреть. Все выглядит потрясающе. Возможно, это тусклое освещение или отражение медного покрытия на стене, но люди выглядят невероятно в костюмах и очень зауженных брюках, и это только мужчины. Худая, высокая брюнетка с длинными волосами одета в длинную юбку и топ. За столом позади мужчина одет в кожаный жилет с воротником.

— Я хотел бы, чтобы ты увидела себя прямо сейчас. У тебя такие большие глаза, — шепчет Йен мне на ухо, и звук доходит до низа моего живота. — Тайни, — говорит он, и я чувствую, что он хочет, чтобы я посмотрела на него. Он протягивает руку и гладит мою челюсть, а затем поворачивается ко мне лицом таким образом, что мы смотрим друг на друга. Мы так близко, что я могу наклониться и поцеловать его. Эта мысль заставляет облизнуть губы, и взгляд Йена опускается на них. Когда он смотрит, его зрачки наполняются похотью и нежностью. Если бы не официант, который кашляет, чтобы привлечь наше внимание, я бы схватила голову Йена и потащила бы под стол.

Недоумевая, я пытаюсь восстановить между нами расстояние и собраться.

Официант в белом фартуке и серых брюках ставит две фарфоровые пиалы с гаспачо из тунца с грибами и картофелем.

— Я даже не знаю твое среднее имя, — выпаливаю я.

— Йен Кинсейд Керр.

Рука оборачивается вокруг моей шеи, а другая подносит ложку ко рту. Я глотаю и пытаюсь сдержать стон восторга.

— Это вкусно, да? — он съедает свое и подмигивает мне.

— Звучит действительно по-шотландски, — говорю я слабым голосом.

Приносят другое блюдо, и Йен кормит меня им.

— Ах, не знаю, о чем ты, моя маленькая девочка. Смеешься над моим акцентом?

Я хихикаю.

— Это ужасно.

— Ну, теперь ты знаешь, что я плохо пародирую акценты. Как насчет тебя?

— Это было неприятно, — говорю я, когда мы возвращаемся в Центральные башни. Как и ожидалось, мама спит. Чаще всего она не может продержаться до восьми вечера. — Я не понимаю, как он может заигрывать со мной в одну ночь, а в другую появляться со своей женой.

— Он проверяет тебя. Хочет узнать, не станет ли наличие жены проблемой. Держу пари, через пару дней ты получишь еще больше сообщений. — Он барабанит пальцами по боковине дивана, выпивая бокал вина, чтобы расслабиться. Это было мое предложение. Он взволнован, и я боюсь, что сегодня он не сможет заснуть.

— По крайней мере, это просто сообщения.

— Пока что, — кисло говорит он, его рука крепко сжимает ножку бокала. У меня в голове проносится видение того, как он швыряет бокал о стену в «Аквариуме». Он ловит мой взгляд на стакане и выпивает содержимое одним глотком. Встав, он поднимает меня на ноги.

— Давай пока оставим это. Я слишком давно не пробовал тебя на вкус. — Он занимается со мной любовью так, словно на него вселился дьявол. Его руки грубы и властны. Он находится в тисках какого-то безумия, но потребность в его глазах очевидна и безошибочна. Что бы ему не было нужно, я хочу дать ему это.

— Я хочу тебя, — рычит он.

— Я у тебя есть, — отвечаю я, — в любом виде, в котором ты нуждаешься.

После шторма, с брошенными на пол простынями и подушкой, мокрой от подавления моих криков о завершении, мы лежим, прижавшись друг к другу. Напряжение, которое начинает нарастать с момента появления Хоу, не покидает его даже после секса.

— Ты мне не скажешь? — спрашиваю я, поглаживая мокрую от пота кожу его спины. — Я хочу понять. Если это, — я делаю жест между нами, — действительно что-то важное для тебя, то ты не можешь оставить меня в неведении.

Он молчит так долго, что мне кажется, он заснул. Но его сексуально огрубевший голос прерывает тишину.

— Четыре семьи со старыми деньгами отправили своих сыновей в Гарвард. Мой отец был одним из них. Отец Ричарда, Эдвард Хоу, был вторым. Двое других не важны для этой истории. Они друзья, деловые партнеры. Когда Ричарду понадобилась работа, его отец попросил моего отца об одолжении. Но дорогой образ жизни Ричарда — не знаю, были ли это наркотики, азартные игры, дерьмовые инвестиционные решения, проститутки или что еще — приводит его к растрате денег. Мой отец скрывает это, но потом рынок рушится, и он влипает в дерьмо. Растрата обнаруживается, и вину возлагают на отца. Хоу не хочет признаваться. У отца случается сердечный приступ, и он умирает, в результате чего мы теряем все свое имущество из-за лишения права выкупа и банкротства. Моя мама не может держать голову высоко поднятой, а если бы и могла, то у нее нет денег на игру. Она увозит нас в Нью-Джерси, где знакомится с азартным игроком. Он пристрастил ее к игре, и вскоре… — его голос прерывается.

— Как мать Малкольма, — мягко говорю я.

— Значит, ты знаешь?

Я киваю.

— Да, на какое-то время. Я имею в виду, именно поэтому он занимается наркотиками, и, наверное, поэтому он ввязался в другие дела. Он всегда выручает ее, но зависимость слишком сильна.

— Моя мать никогда не должна была содержать себя сама. Наркомания быстро выматывает. Она занималась… всякой ерундой… чтобы получить деньги. Что угодно. — Его голос напряжен. — Мне было стыдно за нее. Я притворялся, что не знаю ее. Потом возненавидел ее. И, наконец… я почувствовал облегчение, и это было самое мучительное чувство вины из всех. — Обхватив его своим телом, я глажу каждый сантиметр его тела, до которого могу дотянуться, как будто защищая его от воспоминаний.

Он утыкается лбом в мою шею. Его голос приглушен, но слова звучат отчетливо.

— Ее арестовали за приставание, когда мне было пятнадцать. К тому времени я уже работал, подрабатывал на набережной, а потом брал каждый цент и играл в покер в казино. Мне легко было дать двадцать один год из-за моих габаритов и задиристости. Я зарабатывал деньги не так быстро, как хотелось бы, и не в таких больших количествах, как хотелось бы, но мне приходилось лежать на дне, не привлекая к себе внимания. Я копил деньги, откладывал их, думал, что куплю нам хороший дом на пляже, отправлю маму в дорогую клинику, и все будет хорошо. Но было уже слишком поздно. Она продержалась не больше ночи. Попросила меня принести ей кое-что — шарф Hermès, который мой отец подарил ей на пятнадцатую годовщину свадьбы. Я, как тупой говнюк, принес его. Она поцеловала меня, и я ушел. Позже я узнал, что она подкупила охранника сексом, чтобы он позволил ей пронести шарф в камеру. — Ему не нужно заканчивать.

— Мне очень, очень жаль. — Я подавляю слезы, зная, что он их не примет.

— Да, мне тоже, — тяжело вздыхает он, а затем, к моему удивлению, поворачивается в моих объятиях и позволяет мне утешить его.

Видя меня снова с Йеном, Ричард только усиливает преследование. Он присылает мне текстовые сообщения, которые я расшифровываю голосом, или мне читает Йен. После этого у него всегда щелкает мышца на челюсти. И неизменно он чувствует потребность прикоснуться ко мне, обычно в очень интимном месте.

Но, если не считать этой смс-игры, в которую я играю с Ричардом, и которая не выходит за рамки легкого флирта, ничего по-настоящему скандального не происходит, моя жизнь довольно хороша.

Мама очень хорошо себя чувствует последние пару недель, но ее врач советует не выходить на улицу слишком часто. Ее иммунная система очень слаба, и он говорит, что даже простуда может быть опасна. Сегодня вечером Йен заказывает ужин в «Le Cirque», чтобы его доставили в Центральные башни вместо того, чтобы идти куда-то.

— Тайни сказала, что твои родители умерли.

— Да. Мой отец умер от сердечного приступа, когда мне было тринадцать, а мать скончалась, когда мне было пятнадцать.

— Мне очень жаль. Тебе слишком рано пришлось взять на себя ответственность.

— Это то, что сделало меня мной, — отвечает Йен, пожимая плечами, как будто провести последнюю часть подросткового возраста в одиночестве — это нормально и легко.

— Надеюсь, ты не поймешь меня неправильно, но я хотела бы дать тебе небольшой совет. Не о Тайни, конечно. Я бы не осмелилась туда лезть. Но совет по жизни.

— Конечно, — он сжимает мою руку, давая понять, что инквизиция и советы его не беспокоят.

— Жизнь быстротечна, почти эфемерна. Не тратьте ни минуты, ни даже секунды на то, что не важно. А если у вас есть что-то важное, сделайте все, чтобы удержать это. Не думайте, что завтрашний день принесет вам что-то лучшее. Цените то, что есть сейчас.

— Обязательно, Софи. Спасибо за заботу, и что поделилась ею со мной.

Она краснеет от удовольствия, слыша комплимент, а я внутренне радуюсь его пониманию того, что она любит меня и начинает заботиться о нем, поэтому мама достаточно смела, чтобы высказать свои опасения.

В воскресенье, накануне дня химиотерапии, я веду ее в музей Фрика. Она говорит, что хочет провести время со мной. Это наш любимый музей, и не потому, что по воскресеньям там действует политика «Плати, сколько хочешь». Сегодня я опускаю полтинник, чтобы покрыть все другие посещения, когда мы ничего не платили. Фрик — это сундук с сокровищами, всего два этажа, на которых представлено все: от Фрагонара — любимца моей матери, до Уистлера. Мы гуляем по музею, держась за руки, и заканчиваем экскурсию в атриуме.

Фонтан работает, вода тихо журчит по каменным чашам и стекает в бассейн внизу. Листва помогает смягчить каменные стены и высокие колонны. Атмосфера и стеклянный потолок настолько успокаивают, что каменные скамейки, несмотря на их твердую поверхность, кажутся удобными.

— Трудно поверить, что в этом месте кто-то жил. Можешь представить, что в вашей гостиной есть отражающий бассейн?

— Я не могу представить, как за ним нужно ухаживать.

Затем мы улыбаемся друг другу, потому что этот разговор происходит в конце каждого визита.

— Я так рада, что у тебя есть Йен, — говорит она.

— Не уверена, что он у меня есть, так как меня тащат за одной из его шикарных машин, пока он мчится к какому-то, известному только ему месту назначения.

— За последние три года я поняла одну вещь: нужно использовать возможности для счастья, когда они появляются. Не закрывай эту возможность. Дай ему шанс. — Она сжимает мои руки и смотрит в окно на верхушки деревьев Центрального парка. — Я не хочу, чтобы ты осталась одна.

— Не хочу. — Я наклоняюсь и целую ее в щеку, не обращая внимания на ощущение тонкости ее кожи, ставшей словно бумага. — У меня есть ты.

Когда мы отъезжаем, Стив прогуливается по Пятой авеню.

— Не нужно ждать такси или автобуса, хотя это, конечно, стоит дополнительных усилий. — Мама подмигивает мне. Стив выходит из машины и помогает маме сесть в нее, осторожно устраивая ее ноги на подставке. Авантюра истощает все ее силы, и она засыпает еще до того, как мы въезжаем в Мидтаун. Должно быть, Стив звонит заранее, потому что Йен встречает нас у обочины.

— Спасибо, Стив. Увидимся утром. — Мы вдвоем помогаем маме подняться в квартиру. Он бросает на меня обеспокоенный взгляд, поддерживая ее хрупкий вес, но я отказываюсь признавать беспокойство в его глазах.

— Она в порядке, — говорю я ему.

— Ложись со мной, Тайни, — говорит она, когда мы заходим в ее спальню. Я игнорирую беспокойство Йена и помогаю маме лечь в кровать.

С помощью пульта я закрываю шторы и переворачиваюсь на бок, чтобы пообниматься с мамой, как мы делали в детстве. Поскольку нас было двое, мы часто спали вместе, даже когда я подросла. Но сейчас, лежа здесь с ней, я чувствую себя так, будто я — защитник, а она — мой ребенок.

— Я люблю тебя, мамочка, — шепчу я, кладя руку ей на грудь.

— Я тоже тебя люблю, дорогая. Больше, чем все звезды на небе. — Ее прохладная рука накрывает мою, слегка сжимая, пока она погружается в сон. Ее ровное дыхание успокаивает, и я позволяю своим заботам улетучиться, укутавшись в дорогой плед в этой роскошной квартире и держа маму за руку, пока мой любимый ждет меня.

Это все, на что я могу надеяться.

Но пока я сплю, меня обдает холодом, и я просыпаюсь. Рука мамы ледяная, а из носа течет кровь, капая на наволочку. По бокам ее лица темная, уродливая лужа.

— Йен! — кричу я, тряся маму, но она не реагирует. — Йеннннн!

Он стоит в дверях, а затем оказывается рядом со мной.

— Я уже позвонил в 911. — В его руке телефон.

Он засовывает палец ей в рот, а затем откидывает голову назад, чтобы прочистить дыхательные пути. Затем дует ей в рот. Один раз. Дважды. Он качает ее грудь, сложив одну руку поверх другой. Дует и качает снова и снова, а я прижимаю руки ко рту, чтобы сдержать крики внутри себя.

Я не замечаю ни подъехавшей машины скорой помощи, ни срочности медиков, которые готовят мою маму к поездке в больницу. Я замечаю только звуки. Пронзительный свист сирены, когда мы мчимся по направлению к больнице. Цифровые сигналы аппарата. Стук реанимационной машины. Это симфония, играющая похоронный марш. Но барабанный бой, который я хочу услышать, так и не наступает.

Я знаю, что ее больше нет, еще до того, как кто-то приходит в приемную. Наверное, я поняла это, когда мы находились во Фрике, и она прощалась со мной. Я не хотела признавать, что это прощание, поэтому молчу. Я не была готова слушать ее разговоры о смерти, хотя именно это ей и было нужно — для того, чтобы подготовить себя или меня, я не совсем уверена.

Она была готова уйти, как только узнала, что ее ремиссия закончилась. И сказала мне об этом на лестнице после первого приема у доктора Чена.

«Я не смогу пройти это снова.»

И, возможно, если бы не появился Йен, она бы дольше держалась за меня, но мама была готова и восприняла его появление в нашей жизни как знак того, что я не останусь одна.

Я не могу ее в этом упрекнуть. Не тогда, когда ее страданиям пришел конец. Моя боль — это эгоизм. Теперь я это понимаю.

Но в моем сердце пусто. Солнце погасло, и внутри меня остаются лишь пустые коридоры и комнаты, по которым ветер бесконечно носится из одного бесплодного угла в другой. Мороз крепчает, вихрь чувств стирается. И в пустоте мне холодно, но пронзительной боли больше нет. И на данный момент этого достаточно.

Я остаюсь в оцепенении во время парада медсестер и врачей, которые приходят извиниться. За что? За то, что не спасли ее? Я с интересом наблюдаю за тем, как Малкольм и Йен притворяются, что ладят друг с другом, организуя похороны моей матери. Я успеваю сказать Йену, что мой отец похоронен на кладбище Флашинг. На третий день он перестает беспокоить меня по поводу деталей. Я одеваюсь на похороны в черное платье длиной до колена, которое Йен, должно быть, купил для меня. На улице солнечно, и это меня странно обижает — как будто облака должны плакать, а не улыбаться. Но я не плачу. Не могу. Боюсь, что если начну, то никогда не остановлюсь.

— Мне очень жаль, Виктория. — Приехала мать Малкольма. Она выглядит изможденной и старой — намного старше своих пятидесяти с лишним лет. Кожа под глазами темная и морщинистая. На ее лице много морщин, и от нее пахнет, как от табачной фабрики. Я не чувствую к ней ничего, кроме жалости.

— Спасибо, — говорю я. Это первая из тысячи благодарностей, которые я произношу в этот день в ответ на тысячу извинений в мой адрес. И все это время Йен стоит рядом со мной. Сегодня он — мой позвоночник. Без него я бы не смогла стоять на ногах.

Я хотела бы иметь что-то внутри себя, чтобы отдать ему. В конце службы и после похорон я обнаруживаю, что даже когда Йен рядом со мной, я не могу стоять. Он ловит меня, прежде чем я падаю на землю. Он берет меня на руки и несет к Бентли. Я рада. Поскольку думаю о Майбахе с его маленькими откидными подставками для ног как о автомобиле моей матери, и я не смогла бы прокатиться в нем сегодня, а, возможно, никогда.

— Я больше не могу помогать тебе с Ричардом.

— Забудь об этом. Это неважно.

Это не так, но в данный момент я не могу заставить себя заботиться об этом. Я хочу перестать заботиться обо всем прямо сейчас.

Этой ночью Йен заключает меня в свои объятия, но не делает никаких попыток заняться со мной сексом. Интересно, как скоро он уедет? Если бы я представляла себе своего будущего парня, он был бы водителем грузовика, как мой отец. Или, может быть, он был бы строителем. Какой-нибудь «синий воротничок», который не зарабатывал бы много денег и проводил время, наблюдая за «Метс» и проклиная «Джетс». Кто-то вроде Малкольма, только без наркоторговли и сутенерства. Обычный. И если бы меня спросили, с какой женщиной в итоге будет встречаться Йен, я бы ответила: с богатой, красивой, умной. Адвокатом или банкиром. Или дочерью какого-нибудь суперумного инвестора. А не полуграмотной, необучаемой велокурьершей.

Это не та реальность, с которой я готова смириться, поэтому очень долго сплю, находясь в ожидании безболезненной пустоты.

После того, как мы похоронили маму, я не хочу вставать с постели. Не хочу есть, видеть сны, работать. Особенно я не хочу заниматься любовью с Йеном. Мне кажется, что я не хочу быть счастливой. Знаю, что не хочу, потому что чувствую, как надо мной издеваются весенние дни конца апреля и мая с их безостановочным солнечным светом.

Май. Вокруг меня реклама Дня матери. Лучше мне не выходить из квартиры. В воскресенье утром Йен хочет погулять со мной, но я отказываюсь. Вместо этого я запираюсь в спальне и смотрю на стену. Внутри у меня пустота. Мне нечего ему дать, больше нечего.

Когда я слышу, как открывается входная дверь в квартиру, а затем закрывается, и Йен уходит, то встаю. Натягиваю пару теннисных туфель, шорты и потрепанную футболку. Внизу консьерж выдает мне велосипед, я сажусь и еду. Я еду по Пятой авеню, виляя по дороге, как будто машины — это дорожные конусы, а я сдаю экзамен. Я показываю полицейскому палец, когда он сигналит мне, но успеваю ускориться, прежде чем он успевает меня догнать. Его полицейская машина застряла в пробке в День матери, а мой велосипед слишком проворный для него. Я еду на север по Гарлем-ривер-драйв и по Saw Mill River Parkway, пока город не исчезает, и нет ничего, кроме длинных полос асфальта и леса. Я пересекаю ее и еду на восток, в сторону Норт-стрит, а затем на юг.

Я продолжаю ехать до тех пор, пока мои ноги не становятся похожими на желе, а пот не пропитывает рубашку и шорты. Жжение в теле ослабляет боль в груди, и я продолжаю ехать, пока даже не перестаю осознавать, что делает мое тело. Пока не перестаю видеть из-за пелены тумана или воды, стекающей по лицу и заслоняющей зрение. Пока не падаю с велосипеда, врезаясь в тротуар. Я падаю, а потом меня рвет тем, что осталось внутри.

Я теряю счет времени, пока лежу. Может быть, проходит всего несколько секунд, прежде чем я чувствую прохладное прикосновение его руки. Еще мгновение, и он проводит тряпкой по моему лицу, вытирая рот.

Он тянет меня к себе на колени и подносит горлышко бутылки к моим губам. Я делаю глоток, или он заставляет меня пить. Теперь это одно и то же. Я позволяю ему прижимать меня к себе, как ребенка, потому что я слишком истощена физически и эмоционально, чтобы двигаться.

Мы сидим на краю дороги, за нашими спинами — высокий забор из цепей, а напротив — приземистые кирпичные многоэтажки. Наше дыхание — мое тяжелое и затрудненное, а его ровное, но напряженное — нарушается лишь редким звуком шин, скрипящих по асфальту. Здесь, вдали от центра города, в это раннее воскресное утро движение не такое интенсивное.

— Сегодня День матери, — говорю я, наконец.

— Я знаю.

— Как ты меня нашел?

— Я следил за тобой.

Я поворачиваю голову в сторону и вижу блестящий спортивный автомобиль, припаркованный на обочине.

— Сегодня без Стива?

— Нет, только я.

Не готовая к решению серьезных вопросов, я продолжаю вести светскую беседу.

— Я не знала, что ты умеешь водить. Я не умею.

— Ты могла бы научиться.

— Может быть. — Вождение звучит интересно. Каково это — управлять четырьмя колесами, а не двумя? Затем мне приходит в голову другая мысль, и мой короткий всплеск энтузиазма сходит на нет. — Я не смогу сдать письменный экзамен.

— Возможно, у них есть устные версии, — мягко говорит он. Мы сидим так еще несколько минут, пока я не решаю, что наши позиции слишком нелепы для слов. Я не ребенок, но когда отталкиваю его, то обнаруживаю, что у меня мало сил.

Вздохнув, я спрашиваю:

— Не поможешь мне сесть?

Он помогает, и я понимаю, где нахожусь. Кладбище Флашинг. Без лишних слов Йен помогает мне подняться на ноги. Вход находится прямо за углом. Он обнимает меня за талию, и мы медленно идем на кладбище. Мы с Йеном здесь не одни. Есть и другие, оставляющие цветы своим матерям, и даже это как-то помогает мне почувствовать себя немного менее одинокой. Проходит несколько минут, и мы идем к задней части кладбища, где я нахожу могилу. На черном гранитном надгробии указаны даты рождения и смерти обоих моих родителей. По моему позвоночнику пробегает дрожь. Есть ли между ними место для меня? Мне хочется лечь, натянуть дерн, как одеяло, и уснуть навеки.

Но твердая, как сталь, рука, обхватившая мою талию, удерживает меня. Я сопротивляюсь, совсем немного, но рука не двигается.

— Ты не одна. — Его грубые слова проносятся по поверхности и затем зависают там. Отвергну ли я их или впущу в себя?

— Позволишь ли ты мне утешить тебя, Тайни?

— Мне так грустно. — Это не ответ, но единственная правда, которая у меня сейчас есть.

— Это нормально — грустить.

— Я просто боюсь, что больше не смогу дать тебе достаточно.

Он прижимается мягким поцелуем к моему виску.

— Я приму от тебя все, что угодно, хоть что-то.

Мы долго стоим так. Я ищу на могиле следы мамы, но не слышу ее голоса. Провожу рукой по груди, но и там ее не чувствую.

— Она все еще там, даже если ты не чувствуешь ее сегодня, — говорит он мне. — Однажды ты поймешь, как много ее ты все еще носишь с собой.

Он говорит опытным голосом, и я хочу довериться ему, поверить во все, что он говорит, потому что какова альтернатива? Вечно чувствовать пустоту?

Я прижимаюсь головой к его груди.

— Когда я закончу горевать?

— Сколько бы времени это ни заняло, я буду с тобой.

Через две недели после Дня матери Йен объявляет, что мы уезжаем из города.

— Сегодня мы собираемся на экскурсию, — говорит он.

— Хорошо, — отвечаю я. В городе много людей, которые так и не научились водить машину. Это кажется экзотической задачей, и Йен в ней мастер. Я получаю глупое удовольствие, наблюдая, как он управляет этой большой машиной. — Ты хорошо выглядишь за рулем.

Он улыбается и переключает передачу на другую, когда двигатель начинает набирать обороты. Его большая рука лежит на механизме ручного переключения передач, свет отражается на волосах на тыльной стороне его руки. Возбуждение колеблется между моими ногами, и я извиваюсь, сжимая бедра вместе. Это движение заставляет Йена пристально посмотреть на меня, настолько полный голода и желания, что я задыхаюсь.

Пустота внутри меня начинает таять под этим яростным взглядом. Его рука соскальзывает с рычага переключения передач на мое бедро. Слегка сжимая меня, он говорит:

— Вождение — это еще одна вещь, которой я могу тебя научить.

Тепло его ладони просачивается сквозь мои джинсы и распространяется вниз по ноге и вверх по бедру. Мои пальцы начинают покалывать при мысли о ласке его предплечья и крепких бицепсов. Бессознательно я начинаю тереть это предплечье, и его пальцы поднимаются выше по моему бедру, пока почти не упираются в центральный шов между моими ногами.

Я забыла, какой он теплый, какие у него большие руки, как сильно я его хочу.

— Ты был очень терпелив со мной, — говорю я тихо.

— Я буду ждать тебя вечно, Тайни, — отвечает он. — Если ты не поверишь сейчас, то поймешь через пятьдесят лет, когда все еще будешь со мной.

У меня перехватывает дыхание от смысла этого заявления. Между нами больше ничего не сказано, пока мы не приедем в Коннектикут. Он двигается в сторону пролива Лонг-Айленд и останавливается на длинной подъездной дорожке, заблокированной короткими воротами — больше для красоты, чем для безопасности. Щелчок кнопки, и ворота начинают медленно открываться.

В конце аллеи деревьев появляется двухэтажное белое строение, похожее на замок, с синей крышей.

— Пятнадцать тысяч квадратных футов дома. Одиннадцать соток земли. Имеется свой собственный пляж. Однако причала для лодок нет. Здесь слишком мелко. — Йен начинает перечислять особенности объекта недвижимости.

— Хочу ли я знать, сколько у тебя недвижимости в городе?

— Это не в городе.

С этими словами он вылезает из машины и подходит, чтобы открыть мне дверь. Я выхожу и оказываюсь в его объятиях.

— Ты не единственная, кто одинок в этом мире. Не единственная, кому снятся сны, включающие падение ночью в постель с кем-то рядом. Я тоже хочу семью, но хочу ее с тобой. Я не могу вернуть тебе твою мать, но могу любить тебя так же страстно. Тайни, я люблю тебя. Будь моей женой. Давай создадим свою семью.

Он не ждет ответа.

— Это место, — машет он рукой. — Я купил это, потому что хотел остепениться и создать семью. Я увидел и понял, что мне это нужно. Когда я увидел тебя на улице в тот день, мне был конец. Удар в живот. Какую бы метафору я ни использовал. Я увидел тебя, и всё. Мне было нужно заполучить тебя.

— Этот дом огромен. Для холостяка это чересчур, — говорю я с удивлением. Пытаюсь все осознать, но чувствую себя запыхавшейся… и почти радостной.

— Знаешь, почему я был в магазине париков в день нашей первой встречи?

— Нет.

Он фыркает.

— Ее сестра — риелтор. Была моим риелтором в течение многих лет. Она пришла ко мне и попросила одолжить владельцу сумму денег. Я подчинился, все получилось. Но в тот день, когда мы встретились, я встречался с Маргарет, чтобы сделать предложение по этой недвижимости. Когда я увидел тебя, то сразу понял, что ты принадлежишь этому месту и должна принадлежать мне. Я хотел привести тебя сюда уже несколько недель назад, но решил, что это будет слишком рано, и ты испугаешься. Будешь как испуганный зайчонок. Но тебя больше нет. Ты боишься?

— Немного. — Я прижимаю руку к сердцу. — Как ты пережил это в пятнадцать лет? В полном одиночестве?

— Потому что я верил, что когда-нибудь встречу тебя, влюблюсь и понадоблюсь тебе.

Он притягивает меня к себе и целует. Или я его целую. Мы стоим там, наши тела сливаются воедино, а наши рты выражают все слова, которые слишком страшны и интимны, чтобы произнести их вслух.

Вырываясь, он говорит:

— Печаль тяготила тебя.

— Но ты облегчаешь ситуацию.

— Это наш дом. Мы наполним его счастьем.

— А как насчет Ричарда Хоу?

— Отпусти, — отвечает он.

— Так просто? Ты планировал это почти два десятилетия.

— Потому что у меня больше ничего не было, Тайни. — Он убирает часть волос с моего лица, проводит пальцами вниз к моей челюсти и поднимает мое лицо вверх, желая, чтобы я поняла.

Одинокий, без родителей, без друзей. Месть и ненависть помогли Йену превратиться из бедняка в миллиардера, но в какой-то момент он смог отпустить их.

— Это была ты, Тайни. Увидев тебя с Ричардом, я понял, что есть вещи, которые я могу ненавидеть больше, чем Хоу. Видеть на тебе руки другого мужчины. Видеть, как ты флиртуешь, разговариваешь, общаешься с другим мужчиной. У меня не может быть будущего, если я всегда оглядываюсь назад. Давай смотреть вперед вместе.

— Тогда отвези меня домой.

Мы проводим пару часов, прогуливаясь по дому. Внутренняя обстановка представляет собой странную смесь старого мира и ультрасовременности.

— Все может пройти, — говорит Йен, когда я корчу рожу перед черным кожаным диваном, расположенным посреди небесно-голубого читального зала.

Снаружи территория прекрасно ухожена, на ней есть бассейн и теннисный корт. Лужайка такая большая, что нам понадобилось двадцать минут, чтобы добраться до пляжа. Волны мягко плещутся о крупный песок.

— Маме бы здесь понравилось, — вздыхаю я.

Он обнимает меня.

— Я знаю.

По дороге домой мне особо нечего сказать. Я все это перевариваю. Дом. Признание Йена в любви. Его беззвучное предложение.

Перед сном Йен тянет меня в ванную.

— Давай примем душ с паром, — предлагает он. — Мы можем сделать его с запахом. Здесь внизу есть такая штука, куда ты что-то наливаешь, а потом под воздействием тепла это становится ароматным.

— Ароматерапия.

— Верно. — Он роется в поисках чего-то в туалетном столике. И торжественно держит маленькую коричневую бутылку, которой на вид около пяти лет. Буквы на этикетке начали стираться. — Эвкалипт.

Он наливает несколько капель на крошечную металлическую тарелку, находящуюся на высоте примерно двух футов от пола, а затем стучит по ЖК-экрану в душе. Начинается низкий гудящий звук, и в душевую льется пар. Вскоре вся ванная благоухает эвкалиптом. Он усаживает меня на туалетный столик и наклоняется между моими ногами, пока мы ждем, чтобы душ наполнился паром.

— Что думаешь?

— Не могу поверить, что эта бутылка все еще у тебя. Похоже, ее продавали еще в каменном веке.

— Я большой коллекционер вещей.

— Я тоже вещь?

— Нет, ты мое сердце.

Прямо там, в наполненной паром ванной, мы занимаемся любовью. Я целую, глажу и облизываю каждую доступную часть его тела. В его объятиях я стараюсь каждым прикосновением показать правду о своей любви, и о том, что он держит мое сердце, хотя оно и изранено. Слова, которые я пока не могу произнести, но пытаюсь выразить через прикосновение. Эти слова наполнены слишком большой скорбью.

Когда он несет меня, мокрую и измученную, к кровати, я шепчу:

— Да, я выйду за тебя замуж и стану твоей женой.

— О, Тайни. — Он снова меня целует. — Ты никогда не пожалеешь об этом.

Когда я встаю, кровать пуста. Слышу музыку внизу, женщина поет по-итальянски. Опера. Беру с изножья кровати синий шелковый халат и выхожу. Я нахожу Йена, прислонившегося к незажженному камину с напитком в руке. Его взгляд прикован к кожаной шкатулке с большой серебряной застежкой, стоящей на столе.

Я усаживаюсь на диван, поджимая под себя ноги, и смотрю на коробку.

— Там лежат вещи моей матери. Ее обручальные кольца и несколько украшений, которые она не продала. Одежду и другие вещи, от которых я ушел, но собрал все это и больше никогда на это не смотрел.

— Хочешь, чтобы я открыла ее?

— Не могли бы ты? Или это слишком больно?

— Нет. — Даже если это будет больно, я бы сделала это ради него. После всего, что он сделал для меня.

Коробка обтянута красивым белым шелком с классическим узором цепочек. Есть несколько открыток, юбилейных сувениров и конверт с надписью «Йен».

— Это для тебя. — Конверт пожелтел, чернила выцвели, но все еще видны. Буквы имеют не идеальную форму, как будто рука, которая их писала, была нетвердой.

— Я не могу это прочитать. — Он качает головой и отталкивается от камина. В конверте только один лист тетрадной бумаги; он мягкий в моей руке. Поскольку он не готов, я читаю это про себя. Мне нужно время, чтобы расшифровать все буквы. Возможно, это самое большое количество букв, которые я читала со времен средней школы.